Алексей Владимирович Вдовин

Загадка народа-сфинкса. Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права

Интеллектуальная история

Алексей Вдовин

Загадка народа-сфинкса

Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК 342.542:821.161.1(091)«177/186»

ББК 83.3(2=411.2)5-3

В25

Редакторы серии «Интеллектуальная история»

Т. Атнашев и М. Велижев

Рецензенты:

М. С. Макеев, д-р филол. наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова

Ю. И. Красносельская, канд. филол. наук, доцент МГУ им. М. В. Ломоносова

Алексей Вдовин

Загадка народа-сфинкса. Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права / Алексей Владимирович Вдовин. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Интеллектуальная история»).

Жанр «рассказов из крестьянского быта», дань которому отдали в том числе и многие классики (Н. М. Карамзин, Н. В. Гоголь, Д. В. Григорович, И. С. Тургенев, Марко Вовчок, Л. Н. Толстой, М. Е. Салтыков-Щедрин), зародился в 1770‐е годы и, пройдя полувековой путь, достиг апогея в середине XIX века. Принято считать, что этот жанр гуманизировал изображение крестьян как полноценных личностей с особым внутренним миром, эмоционально равноценным дворянскому. Но так ли это? Как показывает книга Алексея Вдовина, процесс гуманизации и субъективизации крестьян в прозе был весьма противоречивым и привел скорее к признанию их инаковости. В своей работе автор прослеживает эволюцию жанра от идиллии и сентиментальной пасторали 1790‐х годов к историям о помещичьем и государственном насилии над крестьянами, помещая его в широкий социокультурный и политический контекст. Внимание исследователя сфокусировано на социальных функциях прозы о крестьянах, под влиянием которой образованная элита империи конструировала свои представления об «идеальном Другом» и русской нации как таковой. Алексей Вдовин – историк литературы, доцент Школы филологических наук НИУ ВШЭ.

В оформлении обложки использована фотография группы крестьян за столом. Российская империя. 1875. Фото Ж.-Б. Аванцо. Библиотека Конгресса США

ISBN 978-5-4448-2382-8

© А. В. Вдовин, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

Введение

Замысел книги возник в 2011 г., когда я фронтально пролистывал толстые журналы 1850‐х гг. и обнаружил на их страницах напряженную критическую полемику о том, возможно ли адекватно изобразить быт и мышление крестьян привычными литературными средствами. Если критики ведут столь жаркую дискуссию, значит, ищи проблему. Тогда-то у меня и родилась идея выяснить, а когда, собственно, в русской литературе и критике сформировалось некое консенсусное представление о «русском мужике», когда он стал протагонистом, а не слугой. С самого начала мне хотелось соединить подходы «нового историзма» с более традиционными методами историко-литературной реконструкции и достижениями нарратологии. Однако все оказалось не так просто.

Канон и архив

На протяжении десяти лет работы план и основной фокус книги неоднократно менялись. Главным препятствием было разнообразие и обилие материала, позволяющего ставить множество различных исследовательских вопросов и выдвигать на первый план разные проблемы. В самом деле, все десять лет я кропотливо собирал библиографию и корпус текстов, созданных о крестьянах на русском языке на территории Российской империи с 1770‐х по 1861 г. В приложении читатель увидит список из 230 произведений, однако на самом деле к ним следует присовокупить романы и драматические тексты. Если же прибавить еще и повести, романы и драмы, где крестьяне фигурируют в качестве второстепенных, эпизодических персонажей, рискну предположить, что общее число увеличилось бы до 500. Одному человеку вряд ли под силу охватить такой объем, да и, собственно, для репрезентативного исследования хватило бы и ключевых текстов. Несмотря на это, я принял решение сразу же разграничить две пересекающиеся, но не идентичные темы – «крестьяне в русской литературе до 1861 г.» и «крестьяне как протагонисты в литературе до 1861 г.». Сужение круга произведений, возможно, раздосадует некоторых читателей: да, здесь вы не найдете разбора функции Савельича, Захара, Петрушки или няни Татьяны Лариной[1]. Это было бы слишком интуитивно. Проблема и соответствующие ей задачи моего исследования все-таки иные, но их ценность и вклад в науку, надеюсь, не меньше.

Рис. 1. Количество новых рассказов о крестьянах по годам (1772–1861)

Ограничив материал лишь такими произведениями, где крестьяне выступают протагонистами, я сосредоточился на прозе, причем короткой (физиологических очерках, рассказах и повестях). Драматический род и поэзию я оставил в стороне (хотя в разделе «Вместо заключения» представлен анализ некрасовской поэмы «Коробейники» и народной драмы А. Ф. Писемского «Горькая судьбина») по нескольким причинам. Прежде всего, быстро стало ясно, что поэтический язык и драматическая репрезентация с точки зрения нарратологии функционируют совершенно по иным законам и требуют иного теоретического аппарата. Во-вторых, поиск во всех журналах, газетах и альманахах стихотворений, чьи герои – крестьяне, по моим представлениям, длился бы несколько десятилетий, что вынудило меня отказаться от этой затеи. Строить же исследование лишь на канонических стихотворениях Н. А. Некрасова, А. В. Кольцова и И. С. Никитина было бы заманчиво, но крайне рискованно[2].

Что касается жанра романа, то до 1861 г. по-настоящему крестьянских романов в России вышло всего четыре – «Рыбаки» и «Переселенцы» Д. В. Григоровича, «Крестьянка» А. А. Потехина и «Беглянка» С. Т. Славутинского. В мои планы входит посвятить изучению этого поджанра отдельное исследование, однако в последней части («Вместо заключения») я все же кратко проанализировал «Рыбаков» в свете ключевых проблем этой книги.

Итак, короткая проза о крестьянах. Я называю ее здесь «рассказами из крестьянского быта», что является собирательным жанровым подзаглавием дюжины ярких и забытых образцов этого вида журнальной и книжной продукции 1840–1850‐х гг. Зародившись в 1770‐е гг. в виде сентиментальной пасторали и идиллии, жанр прошел полувековой путь, видоизменяясь, и достиг апогея, в том числе количественного, в середине XIX в. (как видно на рис. 1), когда в год могло появляться от 12 до 18 новых произведений, протагонистами которых выступали крестьяне.

Учитывая, что пик моды на жанр пришелся на канун освобождения крестьян, я планировал выстроить книгу вокруг исследования базовых сюжетных моделей этих произведений по классификации элементарных сюжетов Т. А. Китаниной[3]. Модели определяются на основании исходной ситуации, которая в фабуле произведения приводит в действие ключевой конфликт между антагонистами. Таким «триггером», по наблюдениям Китаниной, чаще всего становились ситуации разлуки возлюбленных (модель «Разлука»), соперничество мужчин за руку героини (модель «Соперники»), запрет на брак молодых людей со стороны отца девушки («Запрет на брак»), «Испытание» и др. Собранный мной обширный корпус произведений о крестьянах позволил идентифицировать еще несколько моделей – например, «Искушение» и «Насилие», о которых пойдет речь в отдельных главах и которые составили особую большую группу сюжетов социальной этической проблематики (в противовес любовно-семейной, к которой относятся такие модели, как «Запрет на брак» или «Разлука»). Результаты многолетней работы представлены в приложении, где в библиографию встроены индексы элементарных сюжетов, которые могут быть использованы в исследованиях различного типа (от интертекстуальных до социологических).

Однако я очень быстро убедился, что классификация и систематизация – лишь отправной пункт исследования, потому что сама по себе сюжетная типология не объясняет широкой популярности текстов с небольшим репертуаром одних и тех же моделей. Напрашивался следующий интерпретационный шаг. Резонно было предположить, что за каждым типом «элементарного сюжета» стоит соотнесенное с ним представление о функционировании локального крестьянского сообщества в его взаимодействии с обществом, о связях между его членами, между крестьянами и помещиками и крестьянами на горизонтальном уровне и, наконец, определенное представление о субъекте поступков, его нравственности и ценностях. Соответственно, если какие-то элементарные сюжеты будут преобладать количественно, это может однозначно указывать на то, что авторы текстов транслируют или даже навязывают читателям (неважно, сознательно или нет) определенные представления о социальных связях.

Здесь на моем пути возникла развилка. У меня появилась идея превратить 230 текстов в электронный размеченный корпус, на базе которого можно ставить и решать различные исследовательские задачи, включая изучение «социального воображаемого» (понятие заимствовано литературоведами из социологии и философии – у К. Касториадиса и Ч. Тэйлора)[4]. Создание такого корпуса, с одной стороны, позволило бы сравнивать рассказы о крестьянах с текстами других жанров (светской повестью, психологическим романом, физиологическим очерком, причем на разных языках, и пр.). С другой стороны, можно было бы поставить неожиданные вопросы с целью выяснить, что именно в стиле или нарративной структуре рассказов из крестьянского быта обеспечивало их успех и выживаемость в русской культурной памяти и при этом не было связано (или было неочевидно связано) с политическим контекстом крестьянской реформы в 1840‐е гг. (реформы графа Киселева), а с 1856 г. – обсуждения ее непосредственной подготовки. Как и в других жанрах, лишь около 10–15% – около 20–30 текстов 1790–1850‐х гг. из 230 – обладает более-менее каноническим статусом в русской культуре, т. е. были переизданы в XX в. (возьмем простейший критерий). Это «Бедная Лиза» Н. М. Карамзина, «Мешок с золотом» Н. А. Полевого, пара рассказов М. П. Погодина и Ф. В. Булгарина, повести Н. В. Гоголя, «Именины» Н. Ф. Павлова, «Сорока-воровка» А. И. Герцена, рассказы и повести Д. В. Григоровича, «Записки охотника», «Постоялый двор» и «Муму» И. С. Тургенева, «Утро помещика» Л. Н. Толстого, два-три рассказа М. Е. Салтыкова-Щедрина (вошедшие в «Губернские очерки»), три рассказа А. Ф. Писемского, одна-две повести М. Л. Михайлова, несколько рассказов Н. В. Успенского и А. И. Левитова, а также несколько произведений двуязычных авторов, входящих сегодня в канон украинской литературы, – Г. Ф. Квитки-Основьяненко, Е. П. Гребенки и Марко Вовчок. Это нормальная выживаемость – не меньше и не больше, чем в других жанрах. Из 71 автора (не считая пары анонимов) в моей библиографии, таким образом, лишь 18 авторов (т. е. 25%) опознаваемы в истории литературы, в том числе и как создатели рассказов о крестьянах.

Полноценный корпус создать пока не удалось – это дело будущего; как напоминает Ф. Моретти, логичным продолжением исследования было бы переключение внимания на объекты большие или меньшие, чем стандартная антропологическая шкала восприятия, т. е. на формальные паттерны (приемы), жанры, корреляции[5]. Так установился окончательный объект изучения в этой книге – проверка гипотезы, можно ли считать рассказ из крестьянского быта более-менее автономным жанром в корреляции с другими жанровыми модусами, и если да, то каковы его социокультурные функции. Для этого требовалось доказать, что в подавляющем большинстве образцов есть приемы, которые окажутся жанровыми маркерами крестьянской темы в литературе. Как я показываю на страницах книги, жанровыми детерминантами рассказа из крестьянского быта до 1861 г. были четыре формальных приема: 1) непременное наличие протагониста/протагонистки из крестьян, 2) этнографизм текста, 3) имитация крестьянской речи или голоса, 4) воспроизведение крестьянского мышления (сознания) в аукториальном типе повествования. Они лучше всего видны, конечно же, в наиболее каноничных образцах жанра – у Григоровича, Тургенева и Писемского. Как хорошо известно из историографии крестьянской темы, именно им принадлежит заслуга качественного прорыва в изображении крестьян. В науке считается, что его суть заключается прежде всего в гуманизации изображения крестьян как полноценных личностей, с присущим им особым внутренним миром, эмоционально равноценным дворянскому, хотя и немного уступающим интеллектуально.

Мое исследование, однако, показало, что такое представление – часть богатой культурной мифологии Великих реформ, в эпоху которых эти представления и сложились в тогдашней критике. На самом деле, как я демонстрирую далее, процесс гуманизации и субъективизации крестьян в прозе шел сложнее и привел к их экзотизации (othering), т. е. признанию инаковости, в отличие от всех Других, и почти полной непрозрачности их мышления и сознания, т. е. невозможности нарратора свободно передать внутренний мир таких персонажей в тексте. Это и было той формальной инновацией, которая определила колоссальную популярность рассказов о крестьянах и в одночасье сделала Григоровича, Тургенева и Писемского знаменитыми. Непрозрачность стала не только необходимым формальным приемом, но и эпистемологической матрицей, помогавшей осмыслять то, для чего катастрофически не хватало эмпирических данных.

Литература Российской империи одновременно с другими видами искусства создала публичные и массовые образы субъектов-крестьян (если говорить о реалистическом модусе – раньше живописи)[6]. Огромная роль словесности в освоении ранее не осмысленной области вынуждает объяснить, почему жанр рассказа из крестьянского быта стал одним из самых популярных прозаических жанров середины XIX столетия и почти все без исключения крупные русские писатели, кроме Ф. М. Достоевского[7] и И. А. Гончарова, отдали ему щедрую дань.

Историография, методы и подходы

Мое исследование не было бы возможно без опоры на несколько больших международных направлений, связанных с изучением крестьянства и его репрезентации в литературе и культуре.

Как уже упоминалось, первыми диагностировали проблему в изображении крестьян критики П. В. Анненков, С. С. Дудышкин, А. В. Дружинин, П. Н. Ткачев, А. М. Скабичевский и др. В их статьях можно найти истоки бесконечных современных дискуссий вокруг мифологемы «русского народа», его «особого пути» (Sonderweg), противостояния просвещенного либерального меньшинства и манипулируемого государственной пропагандой молчаливого большинства. Вторая половина XIX в., таким образом, является колыбелью ключевых понятий, конструктов и мифов, которые до сих пор оказывают серьезное влияние на идеологический ландшафт современной России. Тем не менее противоречие между интеллигенцией и простонародьем, страх перед народом и одновременно опора на него (т. е. народничество) – глобальное явление, актуальное и для европейских культур, как показал Т. Шанин, а вслед за ним и другие[8]. Неудивительно, что литература, в особенности русская, сыграла ключевую роль в формировании многочисленных мифов о странных и запутанных отношениях простого народа с культурной и политической элитой. Это тем более верно для России XIX в., где литература, как известно, выполняла функцию подавленных политических дискурсов и представительства.

Всестороннее изучение репрезентации крестьян в русской литературе началось в конце 1960‐х – начале 1970‐х гг. со статей и книг И. З. Сермана, Роуз Гликман, Дональда Фэнгера, Андрея Донскова и О. Я. Самочатовой, которые впервые четко поставили два вопроса: как складывался образ крестьянина в русской литературе и какие функции он выполнял?[9] На первый они в целом ответили, а ответы на второй были даны лишь в первом приближении. Хотя в науке советского периода был существенно расширен диапазон текстов и охват материала, в методологическом плане эти исследования в подавляющем большинстве отражали доминирующую тогда установку на выявление «прогрессивного», демократического характера авторов, изображавших крестьян (Григорович, Тургенев, И. Т. Кокорев, Писемский, Н. В. Успенский, Марко Вовчок, Ф. М. Решетников и др.), и игнорирование писателей, которые до 1861 г. создавали идиллические или консервативные образы русских и украинских крестьян (В. И. Панаев, Квитка-Основьяненко, Н. В. Кукольник, Потехин и др.).

К 1970‐м гг. почти в каждом исследовании констатировалось, что в том или ином крестьянском персонаже проявляется идеальный образ простого человека, наделенный лучшими свойствами русского характера. Потребовалось еще двадцать лет, чтобы в 1990‐х гг. исследования репрезентации вышли на новый уровень благодаря более продвинутой конструктивистской методологии, вобравшей в себя идеи Мишеля Фуко, Хейдена Уайта, Клиффорда Гирца, Гаятри Спивак, Эдварда Саида, Фредрика Джеймисона, Хоми Баба и др. Литературная критика также обогатилась идеями историко-культурологических исследований[10]. Однако изучение общественной и бытовой жизни русских крестьян не может заменить изучения их репрезентации в литературе и искусстве. Благодаря этим культурно-историческим исследованиям возникла новая парадигма «крестьяноведения», и на первый план вышел вопрос о репрезентации, в частности о ее дискурсивном характере, требующий от исследователей выявить несовпадение или даже разрыв между социальной реальностью крестьянских общин и их образами в различных текстовых и визуальных источниках.

Своего рода итогом применения такого подхода в духе «нового историзма» стала фундаментальная монография «Крестьянские иконы» Кэти Фрайерсон (1993)[11] – одно из лучших конструктивистских исследований дискурсивно-идеологического репертуара представлений о крестьянах российской интеллигенции 1860–1890‐х гг. Это исследование социального воображаемого в литературных и публицистических текстах популярных авторов второй половины XIX в. (Л. Н. Толстого, Достоевского, Г. И. Успенского, Н. Н. Златовратского, А. Н. Энгельгардта и др.) позволило увидеть противоречивые и конфликтующие модели крестьянина в идеологии народников, марксистов, монархистов, либералов и пр. Фрайерсон утверждает, что выведенные в литературе различные типы крестьян отражают в конечном счете то, как образованные элиты представляли себе прошлое, настоящее и будущее России. Иными словами, опираясь на парадигму М. Фуко и Х. Уайта, Фрайерсон впервые показала, что крестьянские сюжеты и персонажи всегда являются отражением других проблем, т. е. разнородным дискурсивным феноменом, погруженным во всевозможные смежные контексты.

Подробно описывая репертуар крестьянских образов и типов, Фрайерсон, однако, почти не касается прозы до 1861 г., которая дала русской культуре весьма влиятельные крестьянские образы. Можно утверждать поэтому, что культурная история литературного образа крестьянина и его функций с конца XVIII до середины XX в. до сих пор отсутствует. Попытку ее создать предприняла А. Ю. Большакова в монографии 2004 г., где синтезировала западный культурологический подход с более пристальным изучением сквозных мотивов и архетипов деревни и крестьянских типов, идущих от середины XVIII в. вплоть до писателей-деревенщиков[12]. Следует, однако, признать, что ввиду широкого охвата материала Большакова касается лишь короткого ряда канонических произведений, а в методологическом отношении книга значительно уступает софистицированной и более новаторской книге Фрайерсон, тяготея к эссеистическому типу письма.

Двадцатилетие с конца 1980‐х и до конца 2000‐х гг. выдалось наиболее продуктивным для литературного крестьяноведения. Здесь нет возможности перечислить все значимые статьи об образах крестьян у конкретных авторов (они рано или поздно непременно появятся в постраничных сносках), поэтому остановлюсь лишь на наиболее значимых с точки зрения метода. В замечательной серии статей на материале прозы Григоровича, Тургенева, Писемского, Потехина и А. В. Дружинина Дж. Вудхауз стремилась выявить основные мотивы и модели изображения крестьян в предреформенной литературе и показала различие этих авторов как в повествовательной технике, так и в конструируемых представлениях о крестьянах[13]. Новаторская статья А. И. Журавлевой наметила контуры нового подхода к изучению литературных образов русских крестьян не только как проекции конфликтующих идеологий в плоскость литературы, но и как повествовательную проблему, связанную с тем, как в литературе могли конструироваться образы крестьян и какие сюжеты они могли порождать[14]. Монография В. Ф. Соколовой поместила рассказы из крестьянского быта в важнейший и без сомнения весьма релевантный контекст народознания, актуализированный в русском обществе и науке в 1840–1850‐е гг.[15]

Из работ конца 2000‐х – 2010‐х гг., когда в целом выходило уже не столь много исследований о крестьянах (сказалась, очевидно, некоторая усталость научного сообщества от этой темы), следует выделить серию статей Александра Огдена, применившего постколониальную оптику для анализа изображения крестьян у Некрасова и в русской литературе вообще[16]. Исследуя увлечение писателей народной и, в частности, крестьянской культурой и опираясь на теории Спивак и Баба, Огден приходит к выводу, что российский тип мимикрии и стилизации под голос простого человека существенно отличается от колониальных, описанных в классической постколониальной теории. Российская образованная элита подражала непросвещенным людям, наделяя свою речь частичной силой господствующего дискурса[17]. Также следует отметить глубокое компаративно и социологически фундированное исследование Артема Шели о феномене «русской песни» и литературной нише «крестьянского поэта» в русской литературе 1820–1830‐х гг.[18], а также недавние докторские диссертации и статьи Дж. Флаэрти[19] и Х. Стур-Роммерэйм[20].

Наконец, нельзя не отметить совсем недавнюю и методологически новаторскую монографию Г. Сафран, исследующую различные стратегии слушания и фиксации простонародных голосов и речи в текстах и бытовых практиках российских писателей и этнографов XIX столетия. Обогащенная современными media и sound studies, книга Сафран предлагает более нюансированный взгляд на сложную коммуникацию между элитой и менее образованными сословиями, перенося внимание с традиционного клише о ее провале на ее новые средства и технологии[21].

Выходя за пределы российскоцентричной перспективы в широкую область компаративистики, мы увидим блистательное исследование – книгу Жозефины Донован «Европейская литература с местным колоритом» (2010), в которой объяснена социокультурная функция рассказов о крестьянах в британской, французской, немецкой и американской литературах[22]. Под ярлыком «литература с местным колоритом» Донован понимает литературное течение, впервые возникшее в Ирландии около 1800 г. и ориентированное на особенности той или иной территории, группы, класса, общины и т. д. Автор намеренно избегает использования эпитетов «региональная» или «провинциальная» в качестве общего понятия, чтобы избежать оценок и расширить повестку. Под зонтичным определением Донован объединяет широкий спектр литературных и культурных явлений, известных в разных национальных традициях под своими именами: «национальные сказки» в Ирландии, Dorfgeschichten – «деревенские сказки» в Германии, romans champêtres – «сельские повести» во Франции и, добавлю, рассказы из крестьянского быта в России. Все эти жанры, по Донован, утверждают ценности локального «подчиненного знания» (она опирается и на М. Фуко). Это была реакция на давление современности, навязывавшей всему населению страны единый столичный образ жизни (урбанизацию) и мышления. Многие писатели сопротивлялись культурной колонизации, стремясь сохранить специфические местные традиции и диалекты, оказавшиеся под угрозой исчезновения из‐за экспансии столичной культуры и внедрения – через институты церкви, образования и армии – универсальных стандартов. Подход Донован актуален и для российской имперской культуры и политики: начиная с 1830‐х гг. империя, как известно, начала использовать националистический дискурс («народность») для контроля над гетерогенным и мультиэтничным населением.

В соответствии с той же конструктивистской парадигмой Андреа Цинк в своей книге «Как крестьяне становились русскими. Конструирование народа в литературе русского реализма, 1860–1880» (2009) исследует процесс, противоположный описанному Донован[23]. Цинк отвечает на вопрос, как русская литература гомогенизировала пеструю крестьянскую массу, составлявшую 80% населения, и дискурсивно преобразовала ее в единую нацию, «русский народ». Опираясь на известную книгу Юджина Вебера «Из крестьян во французов» (1977)[24], Цинк исследует, как сюжеты романов и рассказов 1860–1880‐х гг. помогли представить и смоделировать объединяющие образы типичных русских блюд и напитков, закона и справедливости, любви, страсти и ненависти.

Примечательно, что аргументы Донован и отчасти Цинк предвосхищают популярный термин Александра Эткинда «внутренняя колонизация»[25]. Вдохновленный известным историком В. Ключевским и созданный в русле постколониальной теории, термин получил широкое распространение в славистике, обобщив целый ряд процедур текстуального и дискурсивного анализа. С этой точки зрения принципиально важно, что в Российской империи и СССР выстраивание социальных и культурных различий между колонизаторами и колонизуемыми зачастую происходило не по расовому признаку, а через «определение этносов по аналогии с сословиями или путем приписывания к сословиям черты субэтносов»[26]. Одним из наиболее показательных культурных феноменов русской имперской истории было стремление культурной элиты искупить свою вину перед крестьянами (часто любой национальности) и слиться с ними, впитав их «голос».

Как это часто бывает, исследовательское вдохновение веет там, где хочет, и заимствует отовсюду. Поэтому решающее влияние на оформление окончательной концепции моей книги оказали труды Фредрика Джеймисона о политическом бессознательном и Маргарет Коэн о французском сентиментальном романе. Книга Джеймисона подсказала мне наиболее широкую методологическую рамку исследования и базовое представление о том, как можно работать с политическим и социальным воображаемым (крестьяне), упакованным в исторически конкретный жанр/жанры. Как напоминает Джеймисон, жанр – это социально-символическая форма, заключающая в себе формально-эстетическое решение конкретного социального противоречия в конкретной исторической ситуации[27]. Задача исследователя-диалектика – историзировать и жанр, и противоречие, и категории, используемые для описания жанра, чтобы в трех горизонтах (символического акта, идеологемы и исторического нарратива/концепции истории) объяснить логику появления текста и интерпретировать его поэтику.

Книга Коэн, в свою очередь, стала поучительным образцом композиции и архитектуры[28]. Автор столкнулась с похожей проблемой: как описать и объяснить в короткой книге историю целого жанра, представленного сотнями текстов на протяжении 30–40 лет. В итоге Коэн собрала осколки полузабытой жанровой формы, объяснив причины и обстоятельства ее возникновения, расцвета и упадка. В такой перспективе столь большой массив текстов о крестьянах следует воспринимать как реакцию литературы и культуры на то, что мы, современные читатели, больше не осознаем как проблему. На первый взгляд, это не так: в школьном преподавании литературы и культурном каноне зафиксирована проблема крепостного права и ее отражения в литературе. Однако недавние исследования подтвердили, что память о сложностях отмены крепостного права и его последствиях в русской культуре XX–XXI вв. почти не осмыслена и не проработана[29]. Поэтому не будет преувеличением сказать, что формально проблема крепостного права вшита в память культуры в советской («освободительной») огласовке, но де-факто, на уровне травм и символических форм ответы на поставленные крепостнической эпохой вопросы утеряны и более не опознаются как таковые не только читателями, но и исследователями.

Лучшее тому подтверждение – история интерпретации канонической (входящей в школьную программу) повести Тургенева «Муму», сюжетные и концептуальные странности и нестыковки которой лишь в 2000–2010‐е гг. получили аргументированное и убедительное научное истолкование[30]. Решение Герасима утопить Муму, как это ни удивительно, оказалось камнем преткновения для читателей и интерпретаторов потому, что оно «вшито» в сложную сетку взаимосвязанных проблем, волновавших Тургенева и его современников. Рабство является лишь одной из них, наряду с национализмом, эстетическим спором о репрезентации крестьян, дебатами о происхождении общины в Российской империи и др.

«Муму», однако, всего лишь вершина айсберга, размер и масштабы подводной части которого до сих пор точно неизвестны. Чтобы восстановить исчезнувшую эстетику, связанную с жанром рассказов о крестьянах, нужно описать причины возникновения и поэтику жанра, его место в литературном поле, культурную функцию, литературных соперников и последователей. Понять тот или иной жанр (особенно вновь возникающий) можно только через выявление тех социальных и ментальных сдвигов, какие он делает видимыми и нарративизирует[31]. Именно поэтому необходимо было задаться следующими вопросами:

1. Являются ли «рассказы о крестьянах» самостоятельным литературным жанром? И если да, то каковы его конститутивные признаки?

2. Какие символические формы репрезентации крестьян, их мышления, отношений между собой и другими сословиями конкурировали и сосуществовали и почему?

3. Какие жанры и с какой идеологией рассказ о крестьянах пытался вытеснить и насколько успешно?

4. Какие социокультурные сдвиги и процессы нарративизировал и символически оформлял этот жанр в 1850‐е гг.?

5. Какие социокультурные функции выполняли рассказы из крестьянского быта?

В четырех частях книги представлены ответы на эти вопросы. Первая – теоретическая – часть вводит читателя в круг методологических проблем и обосновывает избранный мной многосоставный и, на первый взгляд, немного эклектичный методологический аппарат, сочетающий несколько разных подходов. Во второй части я рассматриваю наиболее каноничные рассказы о крестьянах Григоровича, Тургенева и Писемского, чтобы показать, какие разные нарративные, сюжетные и идеологические модели репрезентации предлагали эти писатели. Третья часть книги целиком посвящена обоснованию возможности рассматривать рассказ из крестьянского быта как жанр с характерными для него конститутивными параметрами и признаками. Наконец, в четвертой части я исследую социальные, культурные и политические функции рассказов о крестьянах в широком контексте 1840–1850‐х гг.

Убить идиллию

Понятие жанра принципиально для этой книги. Опираясь на современные труды теоретиков и историков различных жанров, я следую за их когнитивным и историзированным пониманием жанра как трансисторичной категории и пластичной символической формы. Оставляя подробное описание моего подхода до главы 1, проговорю здесь самое главное. Поиски очертаний более или менее фиксированного жанра рассказа о крестьянах в огромном массиве текстов велись не для гипостазирования этого жанра наподобие сонета, баллады, святочного рассказа или светской повести. Конечная цель работы – использовать жанровую оптику как окно в богатую динамику литературы, неразрывно связанную с социальной и культурной историей. По моему глубокому убеждению, аргументированному в этой книге, мы не поймем, почему тексты о крестьянах были столь популярны в Российской империи как минимум до 1861 г., пока не увидим за пасторалью и идиллией (именно эти категории традиционно применяются для описания материала) новой символической жанровой формы, антитетичной им и предлагавшей новый способ нарративизации назревших социальных и культурных противоречий.

Новый тип повествований о крестьянах возник на волне подъема органицистской националистической идеологии 1830‐х гг. Согласно ей, «народ» и, в частности, крестьяне образуют основное тело великорусской нации как наиболее автохтонная ее часть. В этом плане рассказы из крестьянского быта тематизировали типы и модели русскости, поставляя их для образованной элиты в виде историй о крестьянах. С точки зрения научной эпистемологии своего времени рассказы о крестьянах коррелировали с этнографизмом, а точнее, с этнографическим бумом конца 1840‐х – первой половины 1850‐х гг., когда под эгидой учрежденного в 1845 г. Русского географического общества в России формируется особый протонаучный дискурс. Поддерживаемые друг другом, эти феномены и процессы готовили почву для кристаллизации нового, модерного типа национализма – он начал формироваться параллельно с освобождением крестьян, чьи свободные личности в воображении элиты должны были составлять «тело нации»[32].

На глубинном уровне жанр рассказа из крестьянского быта скрывал в себе фундаментальный социальный антагонизм: во-первых, постоянное напряжение между двумя сословиями (дворянами и крестьянами), а во-вторых, контраст между попранием достоинства человеческой личности у крестьян и гуманистическими идеалами наиболее просвещенной части российского дворянства. Если в конце XVIII – начале XIX в. критическая масса противоречий еще не накопилась и в литературе господствовали пастораль и идиллия, то начиная с 1820–1830‐х гг. под воздействием множества различных факторов (экстра- и внутрилитературных) постепенно возникает и становится популярной новая жанровая форма, полемически эксплуатирующая потенциал пасторали и идиллии, но идеологически и формально представляющая новое жанровое образование, которое я назвал «рассказом из крестьянского быта». Отныне он нарративизировал не только трагическое положение рабов, но и инаковость крестьянского быта и мышления, невозможность их «нормализации», т. е. беспроблемного слияния с образованным меньшинством (разумеется, с точки зрения этого меньшинства). Забегая далеко вперед, можно сказать, что относительная нормализация произойдет лишь к концу XIX в., когда закончатся выкупные сделки и сменится несколько поколений крестьян и дворян. Не случайно после 1861 г. все реже можно встретить подзаголовок «рассказ из крестьянского быта». Психологическая универсальность, отсутствие шокирующих этнографических маркеров, бытовая нормализованность – вот свойства прозы о крестьянах нового постреформенного типа, когда репертуар крестьянских типажей настолько расширился, что однозначная идеализация их фигур стала невозможна[33]. Такими крестьяне предстают в прозе А. П. Чехова («В овраге», «Мужики»), преодолевшего традицию экзотизации крестьянского быта и мышления и, в сущности, убившего (точнее, добившего) жанр рассказа о крестьянах[34]. Судьбе жанра после 1861 г. посвящены несколько страниц главы 12, где идет речь о мутациях элементарного сюжета «Искушение (извозчика)» в рассказах Успенского, Чехова, Максима Горького и др. авторов рубежа XIX–XX вв.

Таким образом, как только мы дополняем эволюцию пасторали и идиллии в Российской империи первой половины XIX в. особым жанром рассказа из крестьянского быта, становится понятно, что он отнюдь не сублимировал социальное неравенство и рабство, лелея лишь одну дворянскую ностальгию по прошлому. Как я покажу, наряду с идеализацией уходящего в небытие помещичьего быта, в 1830‐е гг. возникли и быстро снискали огромную популярность антиидиллические тексты Григоровича, Тургенева, Михайлова и Марко Вовчок, в которых с помощью нового понимания крестьянской субъектности и субъективности и новаторских нарративных техник прорабатывалась острейшая социальная проблематика. До 1855 г. из‐за крайне строгих цензурных запретов делать это было сложно, однако с 1856 по 1861 г. коридор допустимого существенно расширился, чем авторы и воспользовались.

Рабы и идеальные Другие

Как писал Ф. Моретти, «наиболее глубоко социальный аспект литературы – ее форма»[35]. На протяжении всего периода работы над книгой я задавался вопросом, как представленная в прозе о крестьянах картина соотносится с социальной историей и динамикой реальных общинных и частных хозяйств у разных типов крестьян (помещичьих, государственных, дворцовых). Очень быстро стало ясно, что так сформулированная проблема не тождественна поставленной выше и нуждается в отдельном исследовании с применением других методов анализа; в нескольких главах книги я продемонстрировал возможности такого подхода. Так, в главе 12 я объясняю, почему на протяжении всего XIX в. чрезвычайной популярностью пользовался сюжет об искушении деньгами извозчика (для чего пришлось погрузиться в историю трудовой миграции первой половины столетия). Результаты, представленные в этой главе, высветили важнейший механизм, по-видимому, любой литературной репрезентации – ее избирательность. Репрезентация крестьянства в литературе первой половины XIX в. лишь частично отражает реальный быт различных типов крестьян из разных регионов. Иными словами: по художественным текстам ни в коем случае нельзя достоверно судить о жизни крестьян и общин той эпохи. Из этого тезиса вытекают три принципиальных положения. Во-первых, широко распространенный прием некоторых историков апеллировать к художественным произведениям – методологически сомнительная операция. Во-вторых, избирательность репрезентации вдвойне, а то и втройне усиливается действием канона как механизма отбора текстов. Несколько канонических текстов о крестьянах до сих пор формируют представление любого школьника и взрослого читателя о том, как жили крепостные крестьяне. В-третьих, предлежащая книга – ни в коем случае не история русского крестьянства, отраженная в литературе. Исследование посвящено тому, как в литературе, а точнее, внутри одного жанра репрезентировалась крестьянская жизнь в том ракурсе, как она виделась образованной элите в очень специфический исторический момент – на закате крепостной эры. Именно в этот период, когда необходимость отмены рабства осознавалась и многими помещиками, и самой властью, возникают ключевые мифологемы, так называемый «крестьянский миф», ядром которого стал знаменитый миф о крестьянской общине, патриархальном менталитете крестьян, врожденном коллективизме, руссоистской естественности и т. п.[36]

При изучении сложных культурных мифов важно правильно расставить акценты. Я придерживаюсь убеждения, что исследование мифологем и коллективных представлений не должно подчиняться бинарной логике «истина vs ложь». Задача состоит не столько в том, чтобы развенчать какой-либо миф о крестьянах в литературе, показав разительное несоответствие художественной картинки и социальной реальности, сколько в объяснении логики и причин порождения и востребованности тех или иных архетипических образов, мифов и мифологем. Как показывает история России, особенно последних лет, социальные мифы и архаичные, давно развенчанные наукой представления могут быть очень стойкими и детерминировать поведение людей.

Даже если сопоставить в первом приближении социальную стратификацию крестьянства первой половины XIX в. и его литературную репрезентацию, в последней обнаружатся многочисленные лакуны. Так, например, до прозы Решетникова 1860‐х гг. в литературе не было протагонистов из заводских крестьян, хотя сама эта категория рабочих была многочисленна во многих регионах империи. Другой пример: среди различных этнических групп крестьян в моем корпусе «видны» только украинцы («малороссы», как их тогда именовали), тогда как представители других народностей империи (включая так называемых «инородцев») были почти невидимы до 1861 г.[37] И таких примеров много – больше, чем мы, воспитанные на интеллигентском каноне, интуитивно припоминаем.

Хотя крестьяне не были наделены правами и обладали подчас очень запутанным юридическим статусом, начиная с 1830‐х гг. управленческие и культурные элиты все больше наделяли их субъектностью с помощью различных реформ и дискурсивных практик. В глазах чиновников и интеллектуалов крестьянин должен был стать видимым, полноценным гражданином страны, пусть и на бумаге, в проектах и художественном вымысле. Это был компенсаторный механизм, в более позднюю пореформенную эпоху известный как «искупление вины перед народом»[38]. Как отчасти показывает мое исследование, литература сыграла в этом процессе едва ли не ведущую роль. Она позволяла примирить наиболее жуткое социальное противоречие страны за счет приписывания крестьянам лучших национальных качеств и черт характера. С этой точки зрения рассказы о крестьянах выполняли в русской литературе важнейшую функцию – создавали устойчивые образы, топосы и сюжетные ситуации, символически воплощавшие наиболее важные ценности и смыслы и тем самым кодирующие базовые представления культурных элит о русском или украинском национальном характере. Его идеальной моделью выступал именно крестьянин, как внутренний Другой.

К 1850‐м гг. образы крестьян в литературе, на сцене, в периодике и живописи становятся предметом интенсивного культурного потребления российских элит в доселе невиданных объемах[39]. В четвертой части книги я описываю пик этого потребления, выпавший на наиболее драматичные годы десятилетия – поражение в Крымской войне и подготовку будущей реформы. Особенность этого исторического момента заключается в том, что крестьянский Другой, вобравший в себя представления культурной элиты о лучших свойствах русского человека, до самого конца 1850‐х гг. в подавляющем большинстве рассказов представал идеализированным. Идеализация крестьянина неизбежно вела к его мифологизации и подготовила благодатную почву для последующей литературной традиции, которая после 1861 г. будет полемизировать с дореформенным наследием. По сути, до освобождения критическое и разностороннее изображение крестьянина за пределами категории «возвышенного» было почти не разработано. Несколько исключений – рассказы В. А. Ушакова, Михайлова и Н. В. Успенского – показательны и лишь подчеркивают общую тенденцию (см. главу 15). Тем не менее им выпала миссия заложить мощную традицию сниженного и демистифицирующего представления «русского мужика», которая длится как минимум до знаменитой статьи Максима Горького «О крестьянстве» (1922)[40].

Коль скоро почти все варианты интерпретации психологии и поведения крестьян исходили от образованной элиты (за редкими исключениями вроде разночинца Кокорева или Успенского), напрашивается их истолкование в духе политического бессознательного (Ф. Джеймисон) – как проекции желаний и фобий образованного класса. Не углубляясь в лабиринты этого метода, достаточно сказать, что идеализированные и нейтральные образы крестьян порождались механизмом искупления вины за рабство и, очевидно, потому и доминировали в литературе до освобождения. Темная и дикая крестьянская «масса» у Даля и Успенского, напротив, подразумевала противоположный механизм культурной психологии, в рамках которого вина полностью перекладывалась (за счет вытеснения) на плечи самих крестьян. Так крестьяне превращались в вечных, но жутковатых спутников, которые все время находятся в тени сознания «сытых» и не дают им спокойно уснуть. На эту универсальную особенность образов бедняков и, в частности, знаменитого мужика из снов Анны Карениной и Вронского недавно обратил внимание Брюс Роббинс. Он, правда, расширяет границы понятия до бедных/бедняков вообще, чтобы подчеркнуть глобальную особенность жанра романа в новое время: романы пишутся и потребляются средним классом, не бедняками, но обязательно содержат на периферии наррации, как бы в ее тени, образы Других – маргинализированных нищих, рабочих, крестьян. Причину зацикленности на фигуре нижестоящего Другого Роббинс усматривает в психологическом механизме самоутверждения за счет исключения:

Принцип самоутверждения за счет исключения или принижения всем знаком, и его примеры нетрудно найти там, где <…> художественная литература также позволяет преуспевающему протагонисту осознать себя в момент отрицания, или даже благодаря ему, самой возможности освобождения или самопреобразования в образ обездоленного «другого»[41].

Проецируя это наблюдение Роббинса обратно на русскую прозу о крестьянах, можно еще точнее объяснить причину ее буквальной завороженности низким сословием. Хотя его судьба искренне интересовала многих писателей, подобные произведения писались исключительно для своего класса и в значительной степени муссировали проблемы образованных сословий (дворян, духовенства, разночинцев). В условиях неотмененного рабства им нужно было оправдать свое существование и конституировать себя как рефлектирующую социальную группу, мучительно ищущую обоснования своей роли в судьбе страны. Самый большой подарок и одновременно самое большое зло, причиненное образованными элитами первой половины XIX в. крестьянам и своим потомкам, крылись, как это ни парадоксально, именно в этом переносе проекции с «мы» на «они». Медвежья услуга была порождением ужасной социальной несправедливости.

Анализ сюжетов подавляющего большинства рассказов и повестей моего корпуса показывает, что в прозе 1840–1850‐х гг. доминировал позитивный и апологетический взгляд на русского крестьянина, которому приписывались в основном положительные личные и социальные качества – долготерпение, религиозность, трудолюбие, покорность. Парадоксальным образом такой набор хорошо коррелировал с комплексом черт великорусского характера, каким он рисовался в этнографических, фольклористических и историософских текстах 1830–1850‐х гг. Скажем, в труде О. М. Бодянского «Характер великоруссов по песням» (1837) русский характер обнаруживает «глубокую унылость и покорность своей судьбе», умеренность, благоразумие, незаносчивость, здравый смысл, умение довольствоваться малым, верность властям предержащим, незлобие и др.[42]

Подтверждение подобным мнениям историков и этнографов легко найти в десятках рассказов моего корпуса. Даже если крестьяне и крестьянки представали как жертвы – либо патриархального семейного уклада, либо рекрутчины, либо произвола помещика, – они сохраняли лучшие общечеловеческие и личностные качества, соответствующие широко распространенным в публичной сфере 1840–1850‐х гг. стереотипам о великорусском и малороссийском характерах. Таковы тексты Григоровича, Тургенева, В. И. Даля, Марко Вовчок, Потехина, Л. Толстого. Я намеренно ставлю в один ряд авторов с разными политическими взглядами, чтобы подчеркнуть, что с точки зрения распространенных тогда дефиниций этничности крестьяне западника Григоровича ничем не отличаются от крестьян русофила Потехина. Идеологическое наполнение образов у Тургенева («Постоялый двор», некоторые из рассказов «Записок охотника») и у Потехина, Толстого или Писемского манифестирует ту же религиозность и терпеливость. Отличие проявляется лишь на нарративном уровне – в модусе репрезентации, акцентирования авторской/нарраториальной перспективы, соотнесения разных сословий между собой в рамках одного текста.

Этот историко-литературный факт позволяет говорить о корпусе текстов о крестьянах в дореформенный период как о большой и единой парадигме, которую условно можно назвать апологетической, или парадигмой позитивной дискриминации (по аналогии с современным понятием affirmative action, «позитивное действие»). Она объединяла столь разных авторов в желании переоткрыть, возвысить, выставить в лучшем свете целое сословие, составлявшее до 80% населения Российской империи, и тем самым «искупить вину» перед ним[43].

На таком скорее гомогенном фоне гораздо больший интерес для исследователя представляют маргинальные и единичные тексты и трактовки, изображающие крестьян не как лучших Других, но, с одной стороны, как загадочных, таинственных незнакомцев, а на другом полюсе спектра – как полную противоположность позитивному образу, т. е. как дегуманизированных существ. Оба образа, как известно из истории русской литературы, имели колоссальный потенциал и сполна реализовались в пореформенную эпоху 1860–1890‐х гг., а затем и в модернизме, в прозе и драме – у Н. В. Успенского и Решетникова, в «Отцах и детях» Тургенева, «Анне Карениной» и «Власти тьмы» Толстого, в прозе Чехова, И. А. Бунина, Горького и Андрея Белого[44].

Компаративный контекст

В силу ограниченного объема моя книга очень фрагментарно касается такой важной проблемы, как крестьянская тема в широком компаративном и даже глобальном контексте. Как было сказано, еще Ж. Донован показала, что за первые 30–40 лет XIX столетия в британской (М. Митфорд), французской (Жорж Санд), немецкой (Б. Ауэрбах), чешской, русской, американской (изображение рабства), а позже и других европейских литературах сложилось целое направление «местного колорита», одной из важнейших тематических ниш которого как раз и стали рассказы из жизни крестьян (и, шире, сельского простонародья). Симптоматично, что происходило это и в государствах, где к тому времени уже не было рабского труда (Великобритания, Франция, германские земли). Правомерно поэтому ставить вопрос о том, что именно в российской репрезентации крестьян является общим с глобальным трендом, а что уникальным. Логично, что исследователи обращаются в первую очередь к сопоставлению русского и американского материала, поскольку в обоих случаях рабство реально существовало[45]. Даже предварительное сравнение с европейскими литературами приводит к выводу, что русская и украинская репрезентации крестьян отличались большей сфокусированностью именно на классе крестьян (а не мещан, рабочих или фермеров) и, соответственно, гораздо более высокой концентрацией сюжетов, связанных с насилием (семейным, помещичьим, государственным). Крестьяне в русской и украинской культурах сыграли, скорее всего, гораздо более важную, чем в западноевропейских странах, роль в процессах нациестроительства. При этом важно отметить, что украинская литература (и особенно народническая публицистика 1870–1880‐х гг.) до начала XX в. отличалась более устойчивым и доминирующим, чем российская, статусом апологетических, позитивных образов крестьян. Это объясняется тем, что украинский национальный проект был целиком и полностью построен на культе простого народа[46].

Для английской литературы, как показал Реймонд Уильямс, на протяжении многих столетий, вплоть до двадцатого, был характерен жанр и модус пасторали, с помощью которого осмыслялся контрастный городу топос деревни, однако классовый антагонизм никогда не играл такой роли, как в Российской империи. Более того, если верить Уильямсу, в британской романной прозе XIX в. (Диккенс и др.) городские «познаваемые сообщества» (knowable communities) изображаются как непроницаемые (opaque), а сельские, напротив, как полностью прозрачные для внешнего наблюдателя[47]. Русская литература того же периода отличается, как я доказываю, обратной тенденцией.

В качестве гипотезы выскажу идею о большей популярности жанров идиллии и пасторали во французской (у Жорж Санд), швейцарской (у И. Готхельфа) и британской (у М. Митфорд) традициях, нежели в российской. Однако дальнейшее компаративное изучение жанра – дело будущего. Пока же я касаюсь некоторых сравнительных сюжетов в той мере, в какой они релевантны для раскрытия заявленной мной проблематики. Французский контекст, богато представленный творчеством Жорж Санд и ее «сельскими повестями», возникает в главах 1, 6 и 8. Немецкая философия, повлиявшая на концептуализацию крестьянской темы у П. В. Анненкова и Тургенева, обсуждается в главах 4 и 6. Сравнительный анализ социального воображаемого в украинских и русских простонародных рассказах Марко Вовчок (и отчасти Г. Ф. Квитки) проведен в главе 16.

Литература о крестьянах vs крестьянская литература

В книге «Пролетарские ночи» (1981) Жак Рансьер исследовал многочисленные тексты, написанные французскими рабочими в 1830–1850‐х гг.: это не только обширная переписка, дневники – издавались газеты и журналы, в которых публиковались трактаты, стихи и проза. Аналогичного по богатству материала в русской крестьянской среде до 1861 г. просто не существовало. Русская культура первой половины XIX в. знает лишь поэтов-самоучек из крестьян – Ф. Н. Слепушкина, Е. И. Алипанова и др.; у них всегда был образованный покровитель, позиционировавший их как «русских Бернсов»[48]. Сохранились воспоминания нескольких образованных крестьян, которые выбились в люди и предали бумаге богатый опыт собственной жизни[49]. Что же касается заметных прозаиков, то их можно пересчитать по пальцам. Федот Кузьмичев (1799–1868?), получивший вольную дворовый, стал плодовитым лубочным автором, однако о социальных низах не писал. Хронологически первым автором крестьянского происхождения, создавшим тексты о представителях своего сословия, был, очевидно, Михаил Петрович Погодин. Он родился в семье крепостного, получившего вольную в 1806 г., когда будущему историку и прозаику было 6 лет. В 1820–1830‐е гг. Погодин написал несколько знаковых рассказов, вошедших в мой корпус.

В середине 1830‐х гг. вышла нашумевшая повесть Николая Филипповича Павлова (1803–1864) «Именины» – о судьбе крепостного музыканта. Павлов был сыном дворового (по неподтвержденным данным – незаконным сыном генерал-аншефа В. В. Грушецкого), также получил вольную и вошел в интеллектуальные круги Москвы. Несмотря на большой талант и успех в литературе, Павлова многие за глаза именовали «холоповым сыном», а сам писатель, судя по косвенным данным, на протяжении всей жизни болезненно переживал и рефлектировал по этому поводу в своем творчестве[50].

В конце 1840‐х гг. в большую литературу вошел еще один крестьянский сын – Иван Тимофеевич Кокорев (1823–1853), происходивший из вольноотпущенных крестьян; он ярко дебютировал, но очень рано ушел из жизни, не успев сполна раскрыть свой талант.

Первые массовые опыты крестьянских текстов, по моим данным, можно найти лишь в 1859–1861 гг. в журнале «Народное чтение», на страницах которого печатались стихотворения и короткие рассказы якобы никому не известных крестьян, начинающих авторов.

В целом же ниша рассказов о крестьянах до 1861 г. предсказуемо на 90% была занята писателями дворянского происхождения. Лишь после 1855 г. в литературу приходит целое поколение разночинцев, разбавивших круг привилегированных авторов. Бесспорными лидерами по количеству текстов здесь были сын священника Н. В. Успенский и сын уездного почтмейстера С. В. Максимов. Приход разночинского поколения авторов привел к радикальным изменениям в эстетике и социологии жанра. Это было сигналом начала новой эпохи, о чем речь пойдет в главе 15.

Резюмируя этот краткий социологический экскурс, можно свести в таблицу все возможные комбинации авторства и адресации текстов, созданных дворянами и крестьянами (см. табл. 1).

Таблица 1. Варианты авторства и адресации рассказов о крестьянах

Моя книга сосредоточена на изучении позиций 3 и 4 (о «литературе для народа» см. главу 13). В силу такой специфики предмета невозможно говорить о полноценном крестьянском субъекте авторства. Поэтому в первой теоретической части, отталкиваясь от теории французского философа Жака Рансьера, я разрабатываю специальный аналитический аппарат, позволяющий не отбрасывать дворянскую литературу о крестьянах до 1861 г. как нерелевантный архив, фальсифицирующий подлинные голоса крестьян. Напротив, я предлагаю читать ее под определенным углом зрения, используя категорию «крестьянской субъективности», которая конструируется в прозе многочисленными нарративными приемами; центральный прием – техника прозрачного или непрозрачного мышления – описывается в главе 3.

От интернализма к экстернализму

Если буквально следовать завету Джеймисона, необходимо историзировать и контекстуализировать и сам факт появления этой книги. В самом деле, изучение репрезентации крестьянства в художественной литературе, как мы убедились, не назовешь новой проблемой, в литературоведческой повестке есть множество других, возможно более актуальных. И все же предлежащая книга не случайно выходит в свет в начале 2020‐х гг. Если объяснять ее появление сугубо интерналистски, исходя из состояния литературоведческого поля, то очевидно, что я попытаюсь подвести итоги большого периода в изучении обозначенной проблемы, синтезировав все, что было накоплено наукой, и одновременно, где требуется, подойду к материалу с новым методологическим аппаратом. В результате перечень популярных жанров русской литературы XIX в. пополнится еще одним – «рассказом из крестьянского быта». Хотя он и упоминается в работах, но всегда обзорно[51], и исследователи продолжают оперировать малым корпусом из примерно 20 наиболее каноничных текстов, крайне редко обращаясь к подводной части айсберга. Поскольку число рассказов из крестьянского быта до 1861 г. составляет более 200, оно сопоставимо с такими популярными и уже описанными жанрами русской словесности, как «святочный рассказ» (ср. классические исследования Е. В. Душечкиной[52]) или «фантастическая повесть».

Как только мы выйдем за границы исторической поэтики, радиус потенциальной отдачи исследования сразу же возрастет. Социологическая поэтика и, в частности, популярный подход к изучению «социального воображаемого» в литературе, использованные в этой книге, позволили проанализировать, какими характеристиками русские и украинские крестьяне наделялись в литературе до отмены крепостного права, каким представал «русский национальный характер», средоточием которого элите в ту эпоху представлялись именно крестьяне. Оказалось, что и до этапного 1861 г. в литературе в целом не существовало единой и монолитной концепции национального мужицкого характера. Скорее можно говорить о двух конкурирующих моделях – апологетической и критической (негативной); до 1856 г. доминировала первая, затем вторая вышла на паритетные позиции. Таким образом, уже для той эпохи невозможно говорить о каком-либо цельном и однозначном понимании «народа» и «народного характера» (или «народной психологии»). Как мне представляется, это открытие имеет принципиальное значение для всей последующей российской культуры и истории, вплоть до настоящего момента.

Дело в том, что сложившиеся в первой половине XIX в. топосы в восприятии крестьян и их художественные образы оказались во многом архетипическими и далее не только воспроизводились, например в деревенской прозе второй половины XX в.[53], но и, судя по всему, дожили до 2010–2020‐х гг. В современных дискуссиях о так называемом «глубинном народе», «молчаливом большинстве» и других популярных в публичном поле понятиях и выражениях при желании можно услышать отзвуки все тех же давних споров о природе и сущности «русского мужика». Эта поразительная (по крайней мере, на первый взгляд) преемственность указывает на устойчивость дискурсивных конструкций и мифологем, связанных с обобщенной трактовкой «простого народа» в российской культуре последних 200 лет, и заставляет задуматься о механизмах и институтах их воспроизводства. Они имеют самое прямое отношение как к сферам культуры, так и к политическим процессам в российском обществе. Смею надеяться, что мое исследование поможет изучению истоков и механизмов этих феноменов.

Структура книги

Поскольку введение слегка затянулось и многие ключевые тезисы я уже артикулировал, мне остается лишь чуть более развернуто пояснить, какова композиция книги. Первая часть, состоящая из трех глав, носит теоретический характер и содержит развернутое описание методологии моего исследования. Следует сразу предупредить читателя, что это не голая теория, а попытка спроецировать существующие жанровые, культурологические и нарратологические теории на мой материал, с тем чтобы операционализировать их, дополнив необходимыми связками, аналитическими процедурами и понятиями. Все три главы, на первый взгляд эклектичные, тем не менее предлагают последовательную синтетическую теорию крестьянской субъективности в текстах, написанных не крестьянами. Моя концепция заключается в том, что жанр рассказа из крестьянского быта позволил авторам сконструировать крестьянских субъектов через особые нарративные техники (этнографизм, стилизация речи, прозрачное/непрозрачное мышление). Благодаря им символическая форма этого жанра перераспределила в публичной и литературной сфере 1840–1850‐х гг. то, что Жак Рансьер называет «чувственным», – в нашем случае коллективные представления о крестьянской субъективности, т. е. буквально о том, как думают и чувствуют крестьяне (с точки зрения дворян).

Вторая часть посвящена ключевой эстетической проблеме 1840–1850‐х гг.: как этнографически достоверно и при этом эстетически продуманно изобразить крестьянина в его быту и привычках. Четыре главы поступательно раскрывают тему сначала на материале самой глубокой критической статьи Павла Анненкова 1854 г., впервые остро поставившего этот вопрос, а затем на примере наиболее канонических и при этом экспериментальных рассказов Григоровича, Тургенева и Писемского. Этих авторов современная им критика считала родоначальниками жанра рассказа из крестьянского быта, однако, как я покажу, их подход и идеология к проблеме разнились. Особый акцент в этих главах сделан на нарративных техниках передачи крестьянской субъективности и на широком литературном контексте, в который помещены тексты пионеров жанра.

Третья часть переносит фокус внимания на жанровые параметры рассказа о крестьянах – протагонистичность, этнографизм, стилизацию речи, режим репрезентации мышления. Каждая из глав здесь, в отличие от предыдущей части, предлагает панорамный взгляд на черты жанра и опирается на десятки текстов и многочисленные цитатные примеры. Важны также и подсчеты, которые в минимальном объеме позволяет проводить моя база данных (подсчеты географических локаций, этничности персонажей, типов наррации и сюжета). Особое место в этой части занимает анализ эволюции репертуара элементарных сюжетных моделей, которые я выделил, применив методику Т. А. Китаниной на своем материале.

Самая объемная четвертая часть нацелена на раскрытие основных социокультурных функций жанра в максимально широком историческом и культурном контексте 1840–1850‐х гг. Главы этой части охватывают несколько на первый взгляд разнородных проблем, которые, однако, органично объединяются единой рамкой социального воображаемого и политического бессознательного жанра. Иными словами, меня интересует, каким образом рассказы о крестьянах откликались на острые политические и социальные проблемы эпохи и какой образ социальных связей между крестьянами, другими сословиями и государством они манифестировали. Поскольку мы имеем дело в основном с текстами, созданными дворянской элитой, в первых главах части рассматривается так называемая «навязанная субъектность» – на примере искушаемых деньгами извозчиков или в дидактических текстах для народного чтения. Затем я рассматриваю переломный с точки зрения конструирования русскости и переживания элитой своей завороженности крестьянами период Крымской войны, когда спрос на психологизированные образы крестьян в литературе (и театре) достиг высокого градуса и напряжения. Идеализированные образы русских крестьян и крестьянок уравновешиваются в следующей главе исследованием теневой, жуткой стороны медали – возникновением негативных литературных типов; важной вехой здесь стал сборник рассказов Н. В. Успенского 1861 г., обозначивший рубеж и совпавший с долгожданным освобождением. Наконец завершается часть обширной главой о репрезентации украинских крестьян в творчестве Квитки-Основьяненко и Марко Вовчок, тексты которых снискали широчайшую популярность в русофонной литературе империи в 1840‐е и конце 1850‐х гг. соответственно. На их примере я объясняю, что означала мода на «малороссийских простолюдинов» и как воображаемые украинские крестьяне соотносились с русскими.

Заключение книги не совсем обычно и вместо обобщений и выхода во вторую половину XIX в. (что читатель найдет и во введении, и в некоторых главах) предлагает «тестовый доступ» в три других жанра, не попавших в объектив монографии, – поэмы («Коробейники» Некрасова), народной драмы («Горькая судьбина» Писемского) и романа («Рыбаки» Григоровича). За счет трех экскурсов я надеюсь удовлетворить любопытство тех читателей, кто жаждет идеальной, но редко достижимой полноты.

В приложении к книге помещена Библиография прозаических произведений из крестьянского быта (1772–1861), в которой указаны типы элементарных сюжетов.

***

Многие главы книги были опубликованы ранее в виде статей, однако для настоящего издания эти тексты были иногда существенно дополнены, а подчас и серьезно переработаны. Приношу благодарность издательствам «Эльзевир» (Elsevier), «Уили» (Wiley) и Американской ассоциации преподавателей славянских и восточноевропейских языков (AATSEEL) за разрешение включить ранее опубликованные в их журналах статьи в эту книгу.

Небольшой фрагмент введения (с обзором литературы) появился ранее в: Vdovin A., Zubkov K. New Approaches to Representations of Peasants in Russian Literature // Russian Literature. 2021. Vol. 119. P. 7–14.

Главы 4 и 6 составили две статьи: Вдовин А. «Неведомый мир»: русская и европейская эстетика и проблема репрезентации крестьян в литературе середины XIX века // Новое литературное обозрение. 2016. Т. 146. № 5. С. 287–315; и Вдовин А. Крестьянский пантеизм на экспорт: «Муни-Робэн» Жорж Санд, «Касьян с Красивой Мечи» И. С. Тургенева и идеология прозы о крестьянах 1840‐х гг. // Идеологические контексты русской культуры XIX–XX веков и поэтика перевода / Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 93. 2017. S. 89–97.

Глава 5 – русская версия статьи: Vdovin A. Opaque Mind, Muteness, and Melodrama: Dmitry Grigorovich’s Invention of Peasant Subjectivity in The Village (1846) // Slavic and East European Journal. 2022. Vol. 66. № 3. P. 373–391.

Глава 7 написана на основе ранней статьи: Вдовин А. Русский народный характер как «литературный обман» (рассказ А. Ф. Писемского «Леший») // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XII: Мифология культурного пространства: К 80-летию Сергея Геннадиевича Исакова. Tartu, 2011. С. 301–317.

Глава 10 – Вдовин А. В. Крестьянские речь и голоса в «Записках охотника» И. С. Тургенева и в прозе о крестьянах до отмены крепостного права // Slovene. 2022. Т. 11. № 2. С. 168–186.

Глава 12 – Вдовин А. В. Дьявольское искушение извозчика: генеалогия и социология популярного литературного сюжета // Новое литературное обозрение. 2023. № 4 (182). С. 109–122.

Глава 13 – Вдовин А. В. Конструирование крестьянских субъектов в прозе для народа 1839–1861 гг. // Детские чтения. 2023. № 1. С. 269–298.

Глава 14 – Vdovin A. The Nationalization of Patriotism in Russian Literature During the Crimean War: Institutions, Everyday Nationalism, and Images of Peasants // Russian Review. 2024. Vol. 83. № 1. P. 108–125.

Раздел 1 «Вместо заключения» – Вдовин А. В. Сюжет для народа: «Коробейники» Н. А. Некрасова в контексте прозы о крестьянах 1840–1850‐х гг. // Вестник Московского университета. Серия 9: Филология. 2016. № 3. С. 190–206.

Раздел 2 – Вдовин А. В. Бремя модернизации: патриархальные ритуалы, эмансипационная этика и исторические аллюзии в драме А. Ф. Писемского «Горькая судьбина» // Russian Literature. 2021. Vol. 119. P. 43–69.

Авторский курсив в цитатах передается полужирным курсивом. Во всех остальных случаях курсив и подчеркивания принадлежат автору монографии.

Благодарности

Эта книга не могла бы увидеть свет, если бы последние десять лет широкий круг друзей, коллег и родных не обсуждал со мной наиболее волнующие меня идеи.

Первые вспышки того, что позже оформилось в замысел большого исследования, случились в Тарту в 2011–2012 гг., когда я постоянно обсуждал свои исследования с моими учителями и наставниками – Любовью Николаевной Киселевой, Романом Григорьевичем Лейбовым, Леа Лембитовной Пильд и Татьяной Николаевной Степанищевой. Всем им я благодарен за пять замечательных лет и, без преувеличения, интеллектуальное становление.

По мере того как исследование ширилось, а проблематика усложнялась, я постоянно имел счастливую возможность обсуждать его на конференциях, семинарах и воркшопах в России, США, Германии, а с 2020 г. в zoom с моими коллегами – Ириной Ароновной Паперно, Александром Львовичем Осповатом, Андреем Семеновичем Немзером (трагически рано ушедшим от нас в декабре 2023 г.), Ильей Клигером, Кириллом Осповатом, Ольгой Евгеньевной Майоровой, Екатериной Эдуардовной Ляминой, Энн Лонсбери, Михаилом Ямпольским, Габриэлой Сафран, Валентином Вадимовичем Головиным, Татьяной Ивановной Печерской, Михаилом Сергеевичем Макеевым, Раффаэллой Вассеной, Валерией Соболь, Александром Огденом, Андреем Федотовым, Павлом Успенским, Кириллом Зубковым, Артемом Шелей, Сюзанной Франк, Хелен Стур-Роммерэйм, Дженнифер Флаэрти, Константином Ключкиным, Маргаритой Вайсман, Сарой Дикинсон, Алиной Бодровой, Майей Кучерской, Михаилом Долбиловым. Их критика, соображения, подсказки и постоянное поощрение очень помогли мне двигаться вперед, расширяя круг источников и используя самую современную и продвинутую методологию.

Несколько друзей на последней стадии работы были замучены моими просьбами отложить свои дела и прочесть введение и избранные главы книги. Прибегая к фигуре паралипсиса, которая описывается в 3‐й главе, должен констатировать, что мне не удастся выразить и сотой доли той признательности, которую они на самом деле заслужили, на протяжении многих лет оказывая мне всяческую поддержку. Это Михаил Велижев, Илья Клигер, Юлия Красносельская, Кирилл Осповат, Хелен Стур-Роммерэйм, Павел Успенский и Андрей Федотов.

Отдельно должен поблагодарить двух моих коллег – Богдана Цимбала и Валерию Соболь, без знаний и библиографической помощи которых в самые тяжелые годы проекта (2022–2023) глава 16 книги была бы гораздо слабее.

Свою роль в подготовке книги сыграли не только люди, но и институции. В 2015 и 2016 гг. еще существовавшая тогда программа Aurora (Erasmus) поддержала мой проект о европейских источниках и параллелях крестьянской темы в русской литературе. Я провел два чрезвычайно насыщенных месяца на отделении славистики Университета Гумбольдта в Берлине. Без помощи и гостеприимства профессора Сюзанны Франк эта стажировка вряд ли бы состоялась и я бы не смог получить важный фидбэк от серии докладов, какую мне посчастливилось там сделать. Равно как и моя работа с богатейшими коллекциями Государственной библиотеки (Берлин), Библиотеки отделения славистики и Grimm Zentrum.

В 2015 г. благодаря приглашению Института российских и восточнославянских исследований (REEI) Университета Индианы в Блумингтоне в лице его директора Марка Троттера и финансовой поддержке НИУ ВШЭ я провел месяц в этом потрясающем городке и университете. Здесь мне удалось представить часть первых результатов моего исследования в виде развернутого доклада, а также прочувствовать роскошь общения с замечательными коллегами и специалистами Марком и Вероникой Троттер, Беном Эклофом, Татьяной Сабуровой, Вадимом Ляпуновым, Ниной Перлиной (к сожалению, уже ушедшей от нас) и Расселом Валентино. Одна из лучших славистических коллекций в США – Библиотека Германа Уэллса – была к моим услугам. Здесь я обнаружил богатейшие россыпи книг о Жорж Санд, творчество которой не только было широко почитаемо в Российской империи до отмены крепостного права, но и, как это ни странно, существенно повлияло на замысел моего исследования.

В том же году мой проект пользовался финансовой поддержкой Центра фундаментальных исследований НИУ ВШЭ.

Два года спустя, в 2017‐м, я оказался в Джордан-центре Университета Нью-Йорка при поддержке Ильи Клигера и Энн Лонсбери, с которыми мне посчастливилось провести много часов, обсуждая крестьянскую проблематику и особенно методологию современных литературоведческих штудий. Замечательные фонды Библиотеки Бобста пополнили мою коллекцию научной литературы по самым разным вопросам.

Наконец, наверное, самая важная институциональная и личная поддержка пришла ко мне в наиболее трудный год работы над книгой (осень 2022 – весна 2023) из Кембриджского университета. Книга была закончена здесь летом 2023 г. благодаря стипендии от Тринити-колледжа, которая оказалась возможной усилиями самоотверженных Катрионы Келли и Эммы Уиддис. Они создали все условия, чтобы я смог завершить книгу. Месяцы работы в Кембридже были бы не столь запоминающимися, если бы не общение с замечательными коллегами – Саймоном Франклином, Анной Берман, Сьюзен Ларсен, Александром Локтионовым, Екатериной Задирко и Павлом Степановым.

Невозможно не упомянуть и о рецензентах книги. М. С. Макеев и Ю. И. Красносельская поделились своими сомнениями и ценными советами. Как принято в таких случаях говорить, все оставшиеся ошибки – на совести автора.

Список благодарностей был бы не полон без поклона моим студентам и научным ассистентам и ассистенткам. Полина Варфоломеева и Сергей Халтурин, ныне аспиранты двух замечательных университетов, помогали мне с оформлением библиографии и поиском источников, а Дарья Челнокова отрисовала красивые графики и диаграммы.

Книга вряд ли бы материализовалась, если бы не приглашение редакторов серии «Интеллектуальная история» Михаила Велижева и Тимура Атнашева издать монографию в «Новом литературном обозрении». Искренне признателен коллегам за оказанное мне доверие.

Чаще всех вынуждены были слушать рассказы о крестьянах, конечно же, члены моей семьи – жена Настя и родители Людмила Юрьевна и Владимир Федорович. Им я ее и посвящаю.

Москва, август 2023 года

ЧАСТЬ 1

Жанр, субъектность, когнитивная нарратология: теоретические пролегомены

Глава 1

Жанровая критика и соблазны модерности

Пастораль, идиллия, антиидиллия

Открывая теоретическую часть книги главой о жанровой критике, я сильно рискую. В самом деле, кажется, что расцвет жанровой критики далеко в прошлом, подобно самому жанру патриархальной идиллии, перманентная смерть и возрождение которого находятся в центре нашего внимания. Тем не менее я осмелился предложить такой ракурс и метод изучения, потому что, во-первых, богатый и разнообразный массив 230 текстов о крестьянах и их быте, уверен, невозможно понять и объяснить без жанровой концептуализации. Во-вторых, количественные и цифровые методы исследования за последние 20 лет вернули жанру его законное место среди прочих объектов всегда актуальных литературоведческих штудий[54]. Открывающую книгу главу я бы хотел начать с пояснения, зачем мне понадобилась жанровая критика, как я ее понимаю и что она может дать для объяснения природы и социальных функций рассказов из крестьянского быта.

Что такое жанр?

Вслед за П. Бруксом, Ф. Моретти и Ж.‐М. Шеффером я понимаю жанр как рецептивно опознаваемую, но исторически изменчивую символическую форму, как модель чтения, восприятия и толкования. При таком подходе жанр определяется через взаимоналожение формальных параметров и герменевтических процедур, а не из априорной классификации ради таксономии[55]. Называние и описание какого-либо жанра не самоцель, а лишь способ найти ключ к толкованию литературного феномена и социокультурных причин его возникновения. Если концепция Шеффера объясняет, почему продуктивно рассматривать жанр исторически и рецептивно, то англоязычное литературоведение (Ф. Джеймисон, Ф. Моретти и П. Брукс, в частности) выводит на первый план другие его аспекты.

Как продемонстрировали П. Брукс в книге о мелодраматическом воображении и Ф. Джеймисон в книге о политическом бессознательном, любой жанр – это социально-символическая форма, заключающая в себе формально-эстетическое решение конкретного социального противоречия в определенной исторической ситуации[56]. Со временем историческая привязка (так сказать, «пуповина») жанра может исчезнуть, а сам он начинает мутировать и эволюционировать, отрываясь от породивших его обстоятельств. Одни жанры выживают и развиваются успешнее других. Насущная задача исследователя – историзировать и жанр, и противоречие, и категории, используемые для их описания. В результате жанр может быть осмыслен в более широких культурологических рамках – как возникающий на пересечении трех семантических горизонтов интерпретации (по Ф. Джеймисону[57]):

1) жанровая форма понимается как символический акт;

2) социальное противоречие осмысляется как идеологема;

3) исторический нарратив/концепция истории конструируется с помощью эстетических понятий и литературоведческих категорий.

Только такая рефлексивная работа с жанром прошлого, по моему убеждению, может оказаться продуктивной и привести к значимому результату – объяснению, как возник, развивался и мутировал конкретный жанр, какие социальные функции он выполнял, в каких эстетических категориях и понятиях его осмысляли современники. Принцип рефлексивности может помочь и в том случае, когда тот или иной жанр исторически существует в двух ипостасях – и как собственно жанр, и как жанровый модус (mode)[58]. Последний понимается как некогда «твердый» жанр, утративший четкие формальные границы/признаки и превратившийся в комбинацию дискурсивных сигналов, намекающих читателю на рудиментарные признаки классического жанра[59].

Руководствуясь обозначенным принципом, необходимо вначале выяснить, можно ли считать реально существовавшим жанром (таким, как «роман воспитания» или «мелодрама») рассказ из крестьянского (вариант – простонародного) быта. Не является ли он всего лишь тематической разновидностью рассказа/повести, наподобие светской, фантастической, восточной или философской, распространенных в 1820–1850‐е гг. и позже в русской литературе? Советские исследователи русской повести в целом, как можно предполагать, придерживались именно такого мнения. В коллективном труде ИРЛИ РАН «Русская повесть» (1973) утверждается, что в 1820‐е гг. в лоне романтической повести зародился ее подвид – «простонародная повесть»[60], представленный в творчестве М. П. Погодина и Н. А. Полевого. Когда говорится о развитии жанра в 1850‐е гг., в повестях этого периода, в зависимости от доминирующей в повествовании темы, выделяют «три типа», первый из которых – повесть «о простонародье и его отношениях с другими сословиями»[61].

По аналогии с пролетарским, якобинским, сенсационным и другими весьма многочисленными разновидностями романов[62] можно было бы говорить и о крестьянском рассказе/повести, однако это будет преувеличением и двусмысленностью, поскольку прилагательное из‐за омонимии может отсылать к текстам, написанным крестьянами, а таких в нашем корпусе нет. Осторожнее было бы сказать, что автономным, так сказать, «чистым» жанром рассказ о крестьянах не является и может быть классифицирован как тематическая разновидность рассказа/повести, имевших в малой прозе того времени множество разновидностей. Как показал анализ обширного корпуса текстов и критической рецепции, название «рассказ из крестьянского или простонародного быта» могло маскировать более древние жанры – идиллию и сентиментальную пастораль, однако в зависимости от модуса (идиллического и антиидиллического) тексты содержали разные наборы сигналов. По метажанровым подзаголовкам нескольких сентиментальных повестей о крестьянах 1790–1810‐х гг. хорошо видно, что их авторы держали в уме классический античный жанр пасторали. Так, П. Ю. Львов именует «Розу и Любима» (1790) «сельской повестью», а анонимный автор «Несчастных любовников» (1809) маркирует свое сочинение как «пастушескую повесть», явно отсылая к пасторали. Довольно быстро подобные подзаглавия сошли на нет и к 1840–1850‐м гг. стали эндемичными, символизируя упадок пасторали и/или идиллии как некогда доминирующих жанровых форм для описания крестьянской жизни. Как мы увидим далее, в течение 50 лет с 1800‐х к 1850‐м доминирующий модус (более общее, генерализованное определение) сменился с идиллического/пасторального на антиидиллический/антипасторальный. Отсюда следует, что понятия «идиллия» и «пастораль» непригодны для обозначения исследуемого жанра, поскольку не покрывают всего многообразия существовавших в литературе форм. Остается, по сути, одна опция – прибегнуть к модифицированной экзогенной категории[63], впервые возникшей в русской прозе в 1848 г. в названии рассказа В. В. Львова – «Рассказ из народного быта». Позднее, в 1850‐е гг., вместо «народного» могли фигурировать прилагательные «простонародный» и «крестьянский». В итоге я остановился на жанровой дефиниции «рассказ из крестьянского быта», потому что она точнее и полнее остальных отражает и охватывает специфику литературного материала. Выбор в пользу эпитета «простонародный» привел бы к резкому расширению материала, включив в исследование другие сословия – мещан, купцов, однодворцев, горожан, инородцев, которые время от времени попадали в писательский объектив, но не составляли, по моим подсчетам, мейнстрима: преобладали все-таки крестьяне (включение других сословий увеличило бы корпус на 5–15%, не более). Наконец, был еще один вариант – использовать название какого-либо метажанра (типа травелог, металитература и т. п.), не характерного для описываемой эпохи, но удобного с аналитической точки зрения. Тем не менее ничего кроме «сельской прозы» или «сельского романа» (rural novel в британской и французской традиции конца XIX – начала XX в.) найти не удалось, но и эта категория на поверку выходит еще более всеохватной и уводящей в сторону от российского контекста[64].

Таблица 2. Корреляции типа подзаголовка и жанрового модуса

Таким образом, для обозначения сложной внутренней борьбы новых жанровых форм с классическими я решил прибегнуть к экзогенному определению «рассказ из крестьянского быта». Пусть оно и не идеальное, зато очень точно отражает объект исследования в этой книге – литературное изображение различных типов крестьян и их сообществ во взаимодействии с другими сословиями и государственными институтами в Российской империи до отмены крепостного права. В итоге в табл. 2 представлена, насколько это возможно, выявленная корреляция между разными типами жанровых подзаголовков и жанровых модусов, эволюционировавших на протяжении более чем 70 лет вплоть до 1861 г. Примечательно, что выдвинувшийся в центр литературной системы антиидиллический модус привел к почти полному отказу от фольклорных маркеров и к минус-приему – полному отсутствию жанрового подзаголовка как такового. В самых известных антиидиллических текстах типа «Деревни» Григоровича или «Постоялого двора» Тургенева подзаголовки отсутствуют, а в других ярких образцах этого тренда – рассказах Марко Вовчок или Н. В. Успенского – жанровое указание вынесено в название сборника («рассказы» или «очерки»).

Анализ 230 текстов нашего корпуса показал, что для подавляющего большинства характерны четыре структурных жанровых признака:

1) протагонистичность (главные герои – крестьяне; ср. англ. термин «protagonicity»);

2) этнографизм;

3) репрезентация крестьянской речи;

4) репрезентация крестьянского мышления и сознания (в 3‐м лице).

Все остальные признаки оказываются факультативными. Например, можно было бы предполагать наличие сельского/деревенского хронотопа, однако это условие не выполняется в большом числе рассказов о трудовой миграции крестьянина (отходника и оброчника) в город на заработки. Без этой большой и весьма колоритной группы текстов и сюжетов, как я покажу в главе 12, характеристика жанра была бы ущербной.

2000 лет идиллии и пасторали

Несмотря на то что в 1850‐е гг. критики самых разных идеологических позиций порицали идиллии и пасторали за их устарелость, многие авторы, отказавшись от прямого использования жанра, продолжали апеллировать к наджанровому модусу[65]. Для того чтобы понять причины, следует совершить небольшой экскурс в историю идиллического жанра.

Трансисторическая судьба пасторали и идиллии как родственных поэтических жанров Античности (а в более поздние эпохи – жанровых модусов) получила широкую и разнообразную трактовку – от жанрового имманентного анализа до социологической интерпретации культурной роли в рамках того или иного социально-исторического континуума.

В этой книге пастораль и идиллия ни в коем случае не синонимы, но родственные жанры/модусы. Идиллия, восходящая к древнегреческим образцам Феокрита, понимается как более широкий и всеобъемлющий модус, не привязанный к пастухам и пастушкам (как это было у основателя жанра), а в Новое время приобретающий способность репрезентировать жизнь самых разных сословий и классов (ср. «Старосветские помещики» Гоголя). Пастораль после Вергилия и в особенности в XVIII–XIX вв., напротив, оставалась тесно связана с изображением сначала крестьян-пастухов, а затем любых простолюдинов, помещенных в естественный для них сельский ландшафт.

Пол Альперс, один из самых цитируемых историков пасторали, подчеркивает, что ее культурная история должна писаться с учетом не только преемственности, но и разрывов. В своей книге «Что есть пастораль?» он приходит к выводу, что пастораль уже в Античности бытовала одновременно и как модус (у Феокрита), и как жанр (он сложился в творчестве Вергилия). Точно так же и в Новое время легко можно найти довольно точное следование жанру, соседствующее с использованием одних лишь жанровых сигналов широкого модуса письма[66]. Альперс выявил константные и вариативные (приобретенные) структурные параметры, которые позволили пасторали выжить в культурной памяти и адаптироваться к новым контекстам вплоть до нашего времени. К «ядерным» чертам пасторали, облегчающим дефиницию, Альперс относит наличие двух уровней репрезентации – буквального и синекдохического: на буквальном уровне это повествование о жизни и состязании пастухов, а на метонимическом – рассказ о стоящих за ними фигурах поэтов и их специфическом воображении/миросозерцании[67]. Такое определение позволяет уйти от размытого понимания пасторали как текста о природе и пейзаже, хотя, разумеется, они, как правило, фигурируют в качестве фона и места действия, связывая воедино ландшафт и персонажа.

В основе пасторальности как таковой в античной литературе лежала встреча пастухов (одно из значений лат. convention) для обмена ламентациями, которая уже у Вергилия принимает формы состязания певцов[68]. Из ламентации возникает ситуация оплакивания одного из пастухов и любого человека вообще, т. е. пасторальная элегия (уже у Вергилия в Эклоге 5)[69].

Второй план, указывающий у Вергилия на фигуры поэтов, имплицитно содержал свернутый социальный контекст: идиллический пейзаж репрезентировал свободную сферу фантазии, разбивающуюся о римскую политическую реальность с ее гражданской войной, а простота и природная естественность пастухов косвенно указывали на дефицит силы и защищенности в жестоком мире[70]. Трансформация феокритовской идиллии, проделанная Вергилием, привела к появлению двух типов пасторали – идиллической (с главенствующим мотивом расставания) и сельской (мотив земледельческого труда)[71]. Начиная с Ренессанса первый тип благодаря подпитке греческого пасторального романа Лонга «Дафнис и Хлоя»[72] развивается в особую и крайне популярную любовно-эротическую ветвь о разлучаемых любовниках (пастухах и пастушках), а второй тип с XVII–XVIII вв. мог заменять пастухов на любых иных крестьян (простолюдинов) – косцов, пахарей и т. п., которые тем не менее, согласно памяти жанра, соотносились с исходными пастухами-певцами[73]. В последнем случае в поэзии XVII–XVIII вв. любой идиллический сельский пейзаж оказывался по определению пасторальным[74]. В XVII в. у Э. Спенсера и У. Шекспира возникает феномен «пасторального спикера» – нарратора, больше не изображающего себя пастухом, однако в силу памяти жанра сохраняющего потенциальную ассоциацию с ним[75].

В XVII в. внутри ренессансной драмы происходит еще одна важная трансформация модуса, обновившая интерес к пасторали в придворных кругах Европы. Особую популярность приобретает ситуация переодевания аристократов в пастухов, функция которого, по Альперсу, была двойной: на сюжетном уровне персонажи благодаря обмену классовыми ролями стараются избежать катастрофы в государстве (в сфере политической репрезентации); на рецептивном уровне зрители должны были переживать пасторальную альтернативу для самих себя, однако герои больше не изображались в виде реальных пастухов[76].

Говоря о пасторальных повествованиях (pastoral narration), Альперс возводит их генеалогию к «Дафнису и Хлое» – единственному античному пасторальному роману, главное формальное свойство которого заключается не в действии, а в описании нарратором-охотником любовно-эротических переживаний героев на лоне природы[77]. Расцветшие во времена Ренессанса, пасторальные повествования постепенно, смешиваясь с другими разновидностями романа в XVIII в., привели к появлению так называемых «пасторальных романов», к наиболее ярким образцам которых в XIX в. относятся «Сайлес Марнер» Дж. Элиот и «Земля островерхих елей» С. Джуитт[78]. Главными особенностями пасторальных повествований Альперс считает пасторальные эпизоды встречи в сельской округе и приостановку (саспенс) развития действия, в результате чего акцент смещается с событийности на переживание героями сильных чувств. Следует добавить, что несколько микросюжетов «Дафниса и Хлои» («Запрет на брак», «Разлука возлюбленных», «Соперничество») в эпоху Ренессанса и далее легли в основу многочисленных традиционных сюжетов прозы о крестьянах.

Говоря об изменчивости и адаптивности пасторали, Альперс указывал на аллегорический потенциал жанра[79], ссылаясь и на известную трактовку британского филолога У. Эмпсона, считавшего важнейшим свойством пасторали ее способность объемно представлять жизнь простых людей, чтобы на самом деле говорить о сложнейших проблемах людей образованных классов, с одной стороны, а с другой – проецировать фигуру пастуха на поэта (или даже интеллектуала), рефлексирующего о своем времени[80].

Идея Эмпсона была развита А. Паттерсон в ее книге «Пастораль и идеология», прослеживающей бытование вергилиевской пасторали и эклоги на протяжении двухтысячелетней истории литературы вплоть до середины XX в. Паттерсон подчеркивает, что при изучении рецепции на первый план выходит не нормативное определение жанра, а метапоэтическая способность оригинального жанра у Вергилия иносказательно указывать на социальный контекст и фигуру поэта-автора, благодаря чему актуализируется идеологическая функция, культурная роль, приписываемая пасторали в определенную эпоху:

Среди соперничающих идеологий, ожидаемо изображаемых в эклогах, встречаются римский республиканизм (классическое обсуждение требований большинства для равного рассмотрения); противоположное требование со стороны привилегированного меньшинства особого отношения к ним в силу их особой одаренности; гегемонистская нужда властей предержащих в культурной аутентификации; ответственность интеллектуала за обеспечение такой аутентификации в интересах стабильности; ценность политической или социальной стабильности для развития искусств; ответственность интеллектуала за то, чтобы говорить всю правду в интересах социальной справедливости; притязания интеллектуала на личную автономию[81].

Иными словами, вергилиевская пастораль в известной степени может считаться метапоэтическим жанром, открывающим широкие возможности для рефлексии над самим жанром и над ситуацией его производства и потребления. Судя по всему, эти структурные особенности жанра не только позволили ему выжить, но и привели к его превращению в один из универсальных жанровых модусов Нового времени.

Соблазнение модерностью

Конец XVIII столетия стал для идиллии и пасторали очередной вехой, явившей их удивительную пластичность. Оказалось, что эти жанровые модусы могут быть продуктивно адаптированы для передачи смыслов и значений, связанных с социально-политическими катаклизмами рубежа веков в Великобритании, Франции и немецкоязычных землях. Центральным процессом здесь было интенсивное формирование идеологии политического национализма и, шире, националистического воображения (если говорить о раздробленных германских государствах, где пастораль была одним из самых популярных жанров и помогала конструировать национальную идентичность[82]). Последнее (т. е. воображение) предполагало, с одной стороны, острое и отчасти болезненное переживание разрыва с уходящим патриархальным прошлым ради создания современной общности людей (нации), а с другой – восприятие населения как гомогенизированного и объединенного языком, преданиями прошлого, общей историей и культурой. Обе тенденции ярко отразились в этапном и влиятельном трактате Ф. Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии» (1795)[83].

В первую очередь Шиллер соединял пасторальный жанр с важнейшим мифом Нового времени об утраченном рае, который может быть заново обретен на лоне природы в мирной сельской жизни, противостоящей развращенному быту растущих городов. Согласно Шиллеру, развитие цивилизации и культуры к концу XVIII в. похоронило наивный тип чувствования и поэзии, поэтому современность с ее городской жизнью выработала новый тип восприятия – сентиментальный вкус, который в тоске по «золотому веку» ностальгирует при виде «детей, простых сельских нравов, первобытной жизни»[84]. Наблюдающий их поэт и, следовательно, любой читатель переживает разрыв эпох – мощное чувство историзма, ощущение поступи Истории, а сверх того, созерцая «более наивных», он получает шанс испытать особый тип наслаждения – «высочайшее наслаждение человечностью». С точки зрения формы оно воплощается в жанрах идиллии и пасторали.

Рассуждая о специфике жанра и его способности передавать пульс времени, Шиллер расщепил жанр на два типа – пастушескую идиллию, которая целиком локализована в прошлом и потому непригодна для обсуждения современных проблем[85], и современную, или «сентиментальную», идиллию, функция которой заключается в разрешении как личностных, так и социальных противоречий:

Пусть будет его [поэта] задачей такая идиллия (здесь и далее изменения шрифта мои. – А. В.), которая сохраняет пастушескую невинность также в носителях культуры, в условиях самой воинственной и пламенной жизни, самого развитого мышления, самого рафинированного искусства, высшей светской утонченности, – одним словом, идиллия, ведущая в Элизиум человека, для которого нет уже возврата в Аркадию.

Понятие этой идиллии есть понятие полностью завершившейся борьбы внутри отдельного человека и всего общества, свободного союза между склонностями и законом, природы, очищенной до высшего нравственного достоинства <…> Характер ее состоит, следовательно, в том, что все противоречие между действительностью и идеалом, которое давало материал для сатирической и элегической поэзии, полностью преодолено, и тем самым полностью прекращена борьба различных восприятий. Итак, покой должен был бы стать господствующим впечатлением этой поэзии, но покой завершенности, а не лени, – покой, проистекающий из равновесия, но не из бездеятельности сил, из полноты, а не опустошенности, и сопровождаемый ощущением безграничной мощи возможностей[86].

Исследователи толкуют набросок теории новой идиллии как проект конструирования нового типа постреволюционной литературы с современным субъектом в центре, прошедшим через «эстетическое воспитание» внутри формирующейся нации («полнота сил» в обществе)[87]. Сам Шиллер задумал в эти годы, но не осуществил замысел идиллии о Геркулесе, а Гете, напротив, создал «Германа и Доротею» (1797) – современную идиллию, которую Гегель в «Лекциях по эстетике» приведет в пример образцового жанра нового типа. Считая современные идиллии (в первую очередь Соломона Гесснера) «скучными» (в них происходит «исчезновение всех истинных интересов»[88]), Гегель видит потенциал в произведении Гете, так как тот показал простую, наполненную бытом жизнь бюргеров на фоне далекого гула Французской революции, что оказалось инновацией, поскольку внезапно раздвинуло замкнутый и закрытый идиллический хронотоп до государственных масштабов и прорубило окно в мир истории, обозначив новую темпоральность[89].

«Герман и Доротея» и в сознании Гете, и в социокультурном контексте манифестировали идею национального эпоса нового типа (с проекцией на исход евреев из Египта)[90]. Под пером Гете идиллия превратилась в эпическое повествование со счастливым финалом; по сюжету деревенской жизни угрожают не только катастрофические события мирового масштаба, но и внутренние противоречия – частная собственность и влияние глобального рынка[91].

Естественно, идиллические поэмы типа гетевской, как и предсказал Шиллер, расширительно трактовали идиллическое как простонародное, абстрагируясь от «узкой» пасторальности. Она, однако, полностью не исчезла из европейских литератур, а давно нашла себе новую нишу – в чрезвычайно популярном сюжете о соблазненной поселянке (крестьянке). Он мог воплощаться как в драматических жанрах (в комической опере или пасторали), так и в прозе.

Комические оперы, популярные в конце XVIII в., а затем «сентиментальные драмы» выводили на сцену протагонистов-крестьян[92], задавая жесткие сюжетные ситуации и амплуа: соблазнение добродетельной крестьянки молодым дворянином, поруганная честь, попытка перехода из одного сословия в другое. Как замечают современные исследователи, комедии такого рода широко читались и смотрелись образованной элитой и выражали идею о сохранении статус-кво – сословных границ и социальных ролей[93]. Возможно, консервативная подкладка пасторали в популярных пьесах того времени прекрасно опознавалась Шиллером как патриархальная и непригодная для развития литературы, консолидирующей разные сословия и социальные страты.

Тем не менее в России сюжет о соблазненной пастушке и разрушенной идиллии оказался поразительно востребованным. Почти одновременно с трактатом Шиллера в русской литературе появился первый прозаический текст, в котором протагонисткой стала крестьянка, хотя и свободная, не крепостная. «Бедная Лиза» Н. М. Карамзина (1792) задала в русской прозе влиятельную жанровую и сюжетную модель «Соблазнение» (см. главу 8), которую исследователи именуют «сентиментально-пасторальной повестью», но чаще все же идиллией[94]. Если придерживаться полезной классификации Альперса, то есть все основания отнести «Бедную Лизу» к жанру сентиментальной пасторали, поскольку протагонистка в буквальном смысле крестьянка, которая, хотя и не пасет скот, занимается торговлей цветами, собранными на деревенских лугах. Кроме того, в повести много классических пасторальных сигналов (пастухи, пастбища, locus amoenus – идеализированное «приятное место»). Однако поэтика «Бедной Лизы» в целом напоминает читателю о том, что перед ним если и пастораль, то модерная: пасторальный антураж помещен в конкретно-бытовые и социальные обстоятельства, а психика героев подается через интроспекции. Выбранный Карамзиным финал «Бедной Лизы» работает на воспроизводство патриархальной социальной модели того времени: поруганная дворянином честь обманутой крестьянки не восстанавливается, а лежащий на ее душе грех (Лиза чувствует себя преступницей) искупается лишь самоубийством[95]. Все, что остается повествователю и читателям, – проливать слезы и упиваться гладко написанной историей. Сословные границы между дворянами и крестьянами остаются незыблемы, как бы Эраст ни уверял возлюбленную в обратном[96].

Итак, на рубеже XVIII–XIX вв. в европейском литературном пространстве, к которому принадлежала и Российская империя, реактуализируются две классические жанровые формы – идиллия нового типа и сентиментальная пастораль. Они мутируют под пером практиков, а в теоретических трактатах подвергаются переосмыслению, позволяющему вписать их в бурное течение современности. Обращение к жанрам и жанровым модусам, героями которых были простолюдины и крестьяне, в эпоху революционных перемен создавало структуры восприятия, способствовавшие смягчению острых социальных конфликтов и балансировке радикальных разрывов с патриархальными традициями. Микширование становилось возможным за счет амбивалентности переживания имплицитного читателя. С одной стороны, потенциальный, естественно, образованный читатель должен был ощущать свое приятное пребывание в прогрессивной современности и разрыв с прошлым благодаря потреблению сюжета о наивной естественной жизни поселян, еще не утративших своей невинности и выступающих умозрительным резерватом истинной человечности. Находясь в такой позиции, потребитель той эпохи, судя по всему, мог эстетически наслаждаться мерным ходом прогресса и в то же самое время ностальгировать по утраченному «золотому веку человечества», т. е. той самой пасторали. Именно она выступала средством эстетической приостановки прогресса (перефразируя знаменитое выражение С. Кольриджа), создавая для читательской психики более комфортные условия в ситуации сохраняющегося крепостного права и правового неравенства.

С другой стороны, более частные сюжеты о соблазненных дворянами крестьянках вызывали эстетические эффекты иного рода. Они намекали на возможность разрушения сословных границ и социальных барьеров за счет всепобеждающей силы любви. Однако достижение нового порядка оказывалось, как правило, иллюзорным. Развязки подобных историй раз за разом констатировали сохранение статус-кво, что само по себе, очевидно, выполняло парадоксальную функцию, одновременно внушая дразнящее предвкушение возможных перемен и уверенность в их гарантированной приостановке как потенциально опасных. Двойственное сочетание воображаемой трансгрессии и комфортной безопасности для привилегированных читателей (а таких тогда было подавляющее большинство). В этом смысле сюжеты о соблазненной пастушке/крестьянке, конечно же, правомерно рассматривать как метонимию магистрального для России Нового времени метасюжета о соблазнении модерностью и модернизацией, которые манят, но, как правило, не сбываются, обманывая ожидания соблазненных[97].

Пастораль, идиллия и рассказ из крестьянского быта в России до 1861 г

Поначалу в России доминировала сентиментальная пастораль, которая могла воплощаться в сюжетах о соперниках, разлуке, соблазнении, внезапной смерти возлюбленной и запрете на брак. С 1772 по 1814 г. из печати вышло как минимум 13 текстов; большинство варьировало типично пасторальные сюжеты, преломленные через призму сентименталистской эстетики и идеологии, где пастушеское преобладало над каким-либо национальным колоритом, характерным для модуса идиллии. Патриотический подъем войны 1812 г. изменил этот чувствительный ландшафт.

Россия быстро перенимала от Европы достижения националистической идеологии, воплощенные в том числе в жанре трансформированной под нужды национального возрождения идиллии. Как известно, немецкий извод национализма оказал на русскую культуру особо заметное воздействие[98]. Полемики 1810–1820‐х гг. о создании жанра русской идиллии могут быть поэтому органично и естественно вписаны в этот панъевропейский контекст. Во время и после войны 1812 г. на волне национального подъема и эскалации патриотизма, повлекших за собой полноценные визуальные и дискурсивные артикуляции русскости[99], словесность искала формы, жанры и язык для формулирования новой национально ориентированной повестки. Неудивительно, что такие жанры, как поэма, эпос, баллада и, конечно же, идиллия, рассматривались и авторами, и критиками в первую очередь с точки зрения их потенциала транслировать национальную проблематику[100]. В 1810‐е гг. сельский деревенский быт еще редко выступал ресурсом и материалом для такой национализации, поскольку целиком был территорией экспансии карамзинистов и их сентиментальной эстетики. Дискуссии середины 1810‐х гг. и отдельные опыты В. А. Жуковского (перевод из И. П. Гебеля «Овсяный кисель»), П. А. Катенина («Наташа», «Убийца», «Леший» и др.) и Ф. Н. Глинки оказались этапными в этом отношении.

В 1818 г. Ф. Н. Глинка создает одну из первых сельских идиллий с более национализированным колоритом – «народную повесть» «для сельских чтецов» «Лука да Марья»[101]. Фабульный конфликт сведен у Глинки к пьянству крепостного крестьянина Луки, которое разрушает мирную идиллию удачно заключенного брака между ним и горничной Машей. Характерно, что причины пьянства у Глинки этнически и социально конкретизированы: споил Луку не кто иной, как «некрещеный жид Янкель», переселившийся в имение князя из Польши и открывший здесь кабак. Лука исцеляется от недуга так же внезапно, как и впадает в него: в одно прекрасное утро, после очередной попойки и пьяного угара, он просыпается в сарае, кается и клянется Марье и детям, что больше никогда не будет пить. Сельская идиллия восстанавливается, а счастливый финал повести укрепляет читателя в мысли, что никаких внутренних и неразрешимых конфликтов и противоречий в барских поместьях у крестьян нет, а русский мужик хотя и склонен к запоям, тем не менее внутренне благороден и богобоязнен. В главах 12 и 13 мы подробно рассмотрим этот тип сюжета, названный нами «Искушение». В жанровом отношении он не имеет ничего общего с идиллическим модусом, однако, в отличие от более поздних версий этого сюжета об искушении крестьянина (бесом, вином, страстью), в повести Глинки еще можно различить черты патриархальной идиллии, как и откровенно дидактического текста, которые в 1840‐е гг. будут писаться для «народного чтения».

Второй образец «народной повести» этого периода – «Иван Костин» В. И. Панаева (1823) – представляет собой гораздо более удачную и влиятельную попытку воплощения русского крестьянского характера в прозе, поскольку, как можно предполагать, сознательно писался автором в соотнесении с жанром идиллии. Прагматика повести будет лучше понятна в свете взглядов Панаева на природу и задачи избранного им жанра.

В предисловии к сборнику «Идиллии» (1820), наследуя ренессансной традиции, Панаев констатировал, что «не одни пастухи могут быть действующими лицами» сочинений такого рода: «ими равно бывают рыбаки, земледельцы, садовники и т. п.»[102]. Отсюда и возникает расширительное именование поэзии «сельской». Выйдя на такой метаописательный уровень, Панаев не может не упомянуть «сельские драмы и романы» («Верный пастух» Дж. Гварини и «Дафнис и Хлоя» Лонга), которые он называет «незаконными детьми воображения», поскольку они утомительны из‐за своей длины, а самое главное – «обезображены еще соединением сцен городской и деревенской жизни»[103]. Дальнейшие рассуждения Панаева целиком посвящены жанру сельской идиллии (эклоги и поэмы он оставляет в стороне), являясь, как установил В. Э. Вацуро, парафразом мыслей С. Гесснера из предисловия к сборнику его идиллий и, добавлю уже от себя, отбрасывая Панаева в дошиллеровские времена[104]. Невозможность «переселить идиллию в наши времена», по Панаеву, вызвана тем, что рабство сделало нынешних «пастухов и земледельцев грубыми и лукавыми», отчего идиллия утратила бы свое правдоподобие. Представления о нем у Панаева отличны от более позднего и привычного нам реалистического типа правдоподобия, основанного на миметическом сближении изображаемого предмета с физической реальностью: так, выгода отнесения действия во времена Аркадии, по Панаеву, «делает повествование и свойства лиц правдоподобными» и увеличивает возможности «мифологического вымысла»[105]. Такая логика может показаться странной, поскольку предполагает, что эффект правдоподобия возникает ровно и только в тот момент, когда жанровые конвенции в репрезентации персонажей идеально совпадают с тем социокультурным контекстом, в котором когда-то возникли. Невинность, чистота нравов и нежные благородные чувствования (обязательно любовные: «язык пастухов есть язык сердца»[106]) – вот жанровые константы идиллии, которые входят в противоречие с современностью и, главное, характерами современных крестьян, хотя Панаев вслед за Гесснером все-таки не отрицает теоретической возможности для умного и наблюдательного писателя обнаружить у современных «поселян новый источник красоты». Впрочем, эти возможности остаются для Панаева сугубо умозрительными, в том числе потому, что современный человек удалился от природы в светскую или бюрократическую жизнь.

Вацуро считал «Ивана Костина» «теоретическим введением в народную идиллию», т. е. органически связанным с жанровыми экспериментами Панаева в стихотворной речи[107], хотя справедливее видеть в повести скорее послесловие к ним. Вацуро, впрочем, проницательно уловил сложную связь между опрокинутой в золотой век эстетической программой «Идиллий» и бытописательной остросюжетной новеллой-анекдотом – двумя жанрами, в которых Панаев больше всего писал в конце 1810‐х – 1820‐е гг.[108] «Иван Костин» соединяет обе линии панаевского творчества в экспериментальный текст со сложными психологическими мотивировками и конфликтом, принадлежащим изображаемому быту[109]. Элементарный сюжет «Запрет на брак», положенный в основу конфликта, обставлен многочисленными осложняющими обстоятельствами. Каменотес Иван, заработавший в Питере 2000 рублей ассигнациями, возвращается в родную деревню и влюбляется в Дуню, дочь богатого и корыстного старосты. Сватаясь к ней (она отвечает взаимностью), Иван наталкивается на сопротивление старосты, который прочил дочь в жены волостному писарю, но, узнав, что у Ивана есть капитал, соглашается на брак. Костин возвращается в Питер завершить дела, но внезапный рекрутский набор, под который попадает муж его сестры, рушит эти планы. Иван на все сбережения покупает рекрутскую квитанцию и освобождает зятя. Оставшись в Питере, чтобы возместить утрату накоплений, он так же внезапно, через генерала, у которого работает, получает благодарность от самого государя, который награждает его теми же двумя тысячами за благородный поступок. Костин на радостях возвращается в деревню, но староста уже выдал дочь за писаря. Напившись в кабаке, Иван уходит скитаться, пытаясь забыться в работе.

Панаев сделал следующий после Карамзина шаг в направлении дальнейшей спецификации бытового материала и прорисовки этнографического контекста. В отличие от «Бедной Лизы», крестьянский быт которой больше напоминает пасторальные декорации и лишен каких бы то ни было маркеров деревенскости, отделенной от Москвы, Панаев позаботился об этнографических деталях, которые рассыпаны и в тексте, и в сносках, поясняющих образованному читателю смысл таких простонародных феноменов, как «посиделки» или «божница». Впоследствии многие авторы рассказов из крестьянского быта, включая Тургенева и Григоровича, будут часто прибегать к этому простому, но функциональному приему.

Точность географических (в Н-ской губернии без труда угадывается Новгородская) и социальных реалий (рекрутский набор, выкупные квитанции) тем не менее обесценивается двумя свойствами повести, которые жестко привязывают ее к идиллическому модусу письма. Прежде всего это полное игнорирование крепостного права (вспомним, что идиллия, по Панаеву, невозможна при современном рабстве): Иван и другие крестьяне как будто ничего не знают о рабстве, они свободны, ограничены же в своих действиях только рекрутским набором по указу государя, верой (все они набожны и ходят в церковь) и патриархальной этикой (Дуня смиренно подчиняется воле отца, хотя он много раз назван корыстным). Единственными источниками насилия в повести оказываются государство и патриархальные обычаи отцов выдавать дочерей замуж не по их воле.

Вторая особенность «Ивана Костина» – чудесное вторжение в сюжет повести, как deus ex machina, монаршего благоволения в виде 2000 рублей, которые одновременно и решают проблему Костина, и усугубляют ее (он прибывает в деревню всего лишь две недели спустя после свадьбы Дуни, тогда как, проживи он дольше в Питере и вернись позже, отчаяние могло быть не таким сильным). Как можно предполагать, не очень правдоподобные повороты сюжета продиктованы, с одной стороны, пристрастием Панаева к резким контрастам, высвечивающим психологически сложные ситуации, а с другой – страстным желанием во что бы то ни стало подчеркнуть благородство русского мужика, русской крестьянки и – государя. Иван и Дуня – характеры почти идеальные, лишенные внутренних противоречий (один поход в кабак не в счет). Иван – прекрасный работник, заработавший трудом гигантскую сумму и выучившийся в Питере грамоте, мечтающий записаться после свадьбы в мещане. Дуня «богомольна, рукодельна, приветлива, добросердечна»[110]. Единственный противоречивый персонаж повести – корыстный староста Борис, отец Дуни, да состоящий с ним в сговоре завистливый и пронырливый писарь. Никаких иных проявлений социального зла мы не встречаем.

Сказанное позволяет прочитывать «Ивана Костина» как разрушенную идиллию: благоприятное течение событий, ведущее к свадьбе, внезапно прекращается, но потом благодаря вмешательству государевой милости восстанавливается, чтобы разрушиться в финале снова. Любовная идиллия Ивана и Дуни навсегда утрачена. Как говорит Дуня, они встретятся «по втором пришествии». Финал повести открыт: Иван скитается, и нарратору остается лишь надеяться на его возвращение к прежней благодетельной трудовой и нравственной жизни.

Другие жанровые эксперименты 1820‐х гг., связанные с поиском форм, адекватных новой национализирующей эстетике, были связаны со сменой «предмета» при сохранении внешней жанровой «рамы», как писал Н. И. Гнедич в предисловии к своим знаменитым «Рыбакам» (1822). Как известно, принципы изображения русского народного быта в его идиллиях оказались увязаны с гомеровским эпосом. Аналогичным путем шел А. А. Дельвиг в «русской идиллии» «Отставной солдат» (1829), где встреча возвращающегося с Отечественной войны в Курскую губернию солдата подается как вергилиевский разговор с пастухами у костра и одновременно, за счет ретроспективы, приобретает национальный масштаб, так как повествует об окончании войны и взятии Парижа русской армией (буквально по теории Альперса). Таким образом, разработка новой формы шла в целом в том же русле, что и синтезирование идиллии и эпоса в творчестве Гете 1790‐х гг., хотя произведений, сопоставимых с «Германом и Доротеей», в эти годы в России не появилось.

Окно возможностей для национальной идиллии стремительно закрывалось. Уже в самом конце 1820‐х гг. в рамках новой романтической эстетики появляются тексты, созданные литераторами недворянского происхождения и дискредитирующие или по крайней мере подрывающие незыблемую ценность идиллического модуса. По-видимому, первым таким новаторским текстом стала «народная быль» выходца из купцов Н. А. Полевого «Мешок с золотом» (1829, переработано в 1834), которая является антиидиллическим поворотом в русской прозе о крестьянах, хотя и заканчивается хеппи-эндом в виде счастливой свадьбы. Тем не менее новый повествовательный голос бойкого журналиста, ориентированный на устную интонацию, позволил Полевому остранить сентименталистски гладкий стиль и проблематизировать жанр идиллии, только-только утвердившийся в литературе 1820‐х гг.:

Признайтесь, что читателю идиллий розового романиста русская деревня кажется недостойною красок и лиры, а розовое описание – просто враньем?

Крестьянки русские – не пастушки аркадские, но как часто вы увидите на щеках их розы, в сердце найдете сильные страсти, услышите от них речь умную и смысленную. Подите в деревню вечером, в праздник, когда хороводы их, издалека видимые, пестреют на зелени луга: до сердца русского долетят звуки их родной унылой песни; они напомнят ему безвестную красавицу, погибшую от любви к милому другу, доброго молодца, который не пережил красной девицы… Нет, друзья мои, я знаю русских крестьян, я живал, говаривал с ними, просиживал вечера в их беседах, в их хороводах, слыхал многое, что западало мне в душу и оставалось в памяти. У них свой мир, свои поверья, свой ум, свои недостатки и добродетели. Дай мне перо Ирвинг, Цшокке, я рассказал бы вам много, много такого, что стоило бы рассказа о наших городских красавицах, швейцарских пастухах и шотландских горцах. И как мне жаль, что я не могу изобразить вам настоящего быта русских крестьян, их жизни, нравов и обычаев! И в деревнях так же горят страсти, так же любят, так же бывают счастливы и тоскуют, как в белокаменной Москве и в позолоченном Петербурге. Там есть свои богачи, свои бедняки…[111]

В этом металитературном введении к повести Полевой затрагивает все ключевые проблемы рассказов о крестьянах, выходя далеко за рамки лишь упоминаемых здесь пасторали и идиллии. Во-первых, он откровенно заявляет, что «мы не знаем русских деревень», что в контексте 1820–1830‐х гг. было аналогично позиции ультраромантиков Марлинского или Белинского, заявлявших, например, о том, что у нас нет критики или «нет литературы». Во-вторых, позиция говорливого Полевого колеблется между утверждением о самобытности и инаковости крестьян («у них свой мир, свои поверья, свой ум, свои недостатки и добродетели») и – через несколько предложений – обратным утверждением, что страсти, радости и горести жителей Петербурга и отдаленной деревни идентичны.

В сюжетном отношении «Мешок с золотом» на первый взгляд повторяет многие перипетии «Ивана Костина» (вплоть до упоминаемых сумм: две тысячи вознаграждения получает Иван от государя, а Ванюша – от купца за обнаружение пропавшего мешка). В обоих текстах любовь и будущий брак молодых оказываются под угрозой из‐за внезапного обеднения (хотя и по разным причинам). Оба героя отправляются на заработки в Питер (один – каменотесом, другой – извозчиком) и там же почти чудесным образом обретают искомое богатство, чтобы вернуться в родную деревню и сочетаться браком с возлюбленной. Исходные ситуации все же различны: если в «Иване Костине» герой сватается и в итоге получает запрет на брак, то у Полевого до сватовства дело не доходит. Интригу запускает богатый соперник – Москвич, как он назван в повести, который соблазняет Груню и уговаривает ее отца выдать девушку за него. Поэтому элементарный сюжет «Мешка с золотом» правильнее будет описать как «Соперники».

Полевой существенно дальше Карамзина и Панаева продвинулся в развитии темы социального и культурного антагонизма между городом и деревней. Помимо того что соперником Ванюши становится не кто иной, как Москвич, вобравший в себя все негативные стороны городского образа жизни, повествователь разражается своего рода проклятием большому городу – Москве, который не вызывает в мигрантах из провинции ничего кроме меланхолии и глубокой фрустрации:

Какое-то унылое чувство ощущает человек, вырванный из мирного уголка и брошенный в море большого города, особливо пестрой Москвы. Не зная еще ее, он составляет себе понятие по-своему, видит ее, перемешивает свое понятие с видимым; обширность давит его воображение; сближение крайностей – обыкновенная участь больших городов – изумляет его взоры, и первое чувство после того – унылость, отчуждение от нового местопребывания, воспоминание о старом, знакомом уголке, где каждая травка как будто родная, каждый человек знаком с детства, и солнце светит веселее, и хлеб слаще! Тут жестоко страдает и самолюбие человеческое, когда пришелец видит себя для всех чуждым. Нет ему ни слова, ни привета: он один, один и чувствует это одиночество: не для него все живет и движется вокруг, всякий занят своим, спешит, идет мимо пришельца, его никто не знает, когда прежде утром встречало его ласковое слово родного и на каждом шагу привет знакомого[112].

Нагнетание зловещей атмосферы вокруг Москвы и вообще большого города подготавливает у Полевого второй микросюжет, который вплетен в повествование и составляет своего рода вторую кульминацию. Речь идет об элементарном сюжете «Искушение», чрезвычайно популярном в литературе о крестьянах (см. об этом в главах 8 и 12).

Вхождение жанра идиллии в кризисный период отразилось и на толковании соответствующего понятия в пособиях по теории словесности и поэтике. Современная исследовательница судьбы жанра в русской литературе так резюмирует эволюцию семантики понятия в руководствах 1820–1870‐х гг.:

Таким образом, основными понятиями в риториках 1820–1870‐х гг. являются пастушеская поэзия, идиллия и эклога, семантически рассматриваемые как синонимы. Большинство авторов риторик относят эклогу к драматическому и эпическому родам, идиллию – к лирическому. Разноголосица в терминологии, а также отнесенность идиллии к тому или иному роду, в сущности, свидетельствуют о том, что авторы риторик отказывают идиллии в четких стабильных формах, фиксируют общность жанровой содержательности смежных с нею понятий, как бы опосредованно удостоверяя факт ее жанрового угасания. Жанровая размытость идиллии создает предпосылки ее перехода в эстетическую категорию, на что обращает внимание Давыдов, вводя понятие идиллического настроения как зажанровой проекции[113].

Это еще одно – из сферы тогдашней теории – подтверждение тезиса о постепенном превращении идиллии из жанра в жанровый модус. В критике 1840‐х гг. мы также находим случаи переосмысления понятия. Так, В. Н. Майков в статье для «Карманного словаря иностранных слов» (1845) фиксирует определение и понимание идиллии, характерное для позитивистского и отчасти социалистического узуса (Майков был близок к кругу М. В. Петрашевского):

Поэтическое произведение, имеющее предметом своим изображение быта людей, не вышедших еще из естественной простоты, из оков природы. В прошедшем столетии и в начале нынешнего в идиллиях обыкновенно выводились мечтательные лица, пастушки и пастушки так называемого золотого века. Однако ж эти лица разговаривали и действовали как маркизы блестящего двора Людовиков. Само собою разумеется, что такого рода произведения отжили свою эпоху: мечта о золотом веке разрушена, – мы знаем уже, что первобытное состояние человека есть состояние грубости и жестокости. Поэзия нашего времени, держась истории и действительности, не пускается более в мир ложно истолкованных басен. Но так как и всегда можно найти людей, находящихся еще под владычеством природы, то самый предмет идиллии не может исчезнуть: мы называем этим именем всякую сцену из жизни людей, не освободившихся из оков первобытного неразвития[114].

Майков, таким образом, следуя, в сущности, шиллеровской традиции, расширяет предметную сферу идиллии до изображения любых людей, уклад жизни которых отстает от темпов развития цивилизации. Примечательно, что Бутурлинский комитет, учрежденный 2 апреля 1848 г., нашел предосудительной и вредной даже эту статью[115], очевидно, потому, что содержащееся в ней описание первобытного состояния читалось цензорами как прозрачное указание на крепостное право.

По сути, словарная статья Майкова фиксировала новый всплеск интереса к идиллии в России 1840‐х гг., но уже в совершенно новом контексте – французского утопического социализма[116]. Трансфер утопического и филантропического дискурса из Франции в Россию привел к появлению, а затем и к популярности в публицистике и прозе особого стиля и типа репрезентации, получившего благодаря А. А. Григорьеву название «сентиментальный натурализм»[117]. Утопическое воображение оперирует четким идеалом свободы, равенства и братства, перемещая его из прошедшего «золотого века» в неопределенное будущее, даже если идеал этот и недостижим. Обостренный интерес русской литературы середины 1840‐х гг. к утопическому социализму воплотился в повышенном внимании к наиболее бедным и обездоленным из крестьян – крепостным (барщинным), а не только к государственным или оброчным. Реактуализация некоторых маркеров сентиментального режима репрезентации вызвала к жизни старые жанры – идиллию, пастораль, роман в письмах.

Жанровым и дискурсивным образцом для русских писателей в этом отношении стал цикл сельских повестей Жорж Санд «Чертово болото» (1846), «Франсуа-найденыш» (1848), «Маленькая Фадетта» (1849), а также чуть более ранний роман «Жанна» (1844)[118], где утопические программы поведения были упакованы в идиллический сельский хронотоп и пасторальный антураж[119]. Сельские романы Санд оказали мгновенное и ощутимое воздействие на сюжеты, пейзажный стиль и идеологию русской прозы конца 1840‐х – начала 1850‐х гг., причем не только о крестьянах[120]. Критика же очень быстро, еще до цензурного «железного занавеса» 1848 г., успела осмыслить социалистический и филантропический потенциал сельских идиллий Санд для «перезагрузки» жанра. Так, переводчик и критик А. И. Кронеберг писал:

«La Mare au diable», «Чертово болото», – идиллия.

Идиллия! Когда-то при этом слове перед вами вдруг обрисовывалась готовая, чуть не стереотипная сцена: пастушок в белой батистовой рубашке, голубых панталонах с розовыми бантиками и со свирелью в руке; возле него пастушка в соломенной шляпке, с невинным барашком на атласной ленте. <…>

Уж и то шаг вперед, что самый бесстыдный писака не осмелится теперь изобразить крестьянина в атласном кафтане. Это значило бы или смеяться над тем, что достойно уважения, а не насмешки, или выказать едва ли возможное в наше время невежество.

А ведь была же пора, когда сахарными идиллиями восхищались как истинною поэзией, не подозревая, что истинная поэзия и поэтическая истина одно и то же. Да и кому была охота добираться до истины? Раздушенные маркизы и богачи едва ли подозревали существование простого бедняка. Его быт, его образ мыслей, чувства, привычки, нужды, все это было для них совершенная terra incognita. Простой человек был для салона миф, а услужливые поэты вывели его на сцену в своих произведениях как миф из золотого века Аркадии. <…>

Прежде государственная жизнь сидела взаперти, в кабинете, а литература в другом; народ был в поле, – но и он был взаперти. Теперь все перемешалось: политика перешла на площадь, в кабинете министра и литератора невидимо присутствует народ и кабинетные люди очень ясно сознают это присутствие.

То, что прежде считалось несообразностью, эстетическим цинизмом, оскорблением тонкого вкуса, – воспроизведение действительности так, как она есть, теперь сделалось необходимостью, неизбежным фоном всякой картины[121].

Критика старой идиллии у Кронеберга целиком воспроизводит мнение Белинского: «Тогда непременно хотели, чтобы идиллия воспевала жизнь пастухов в дообщественный период человечества, когда люди (будто бы) были невинны, как барашки, добры, как овечки, нежны, как голубки. Приторная, сладенькая сентиментальность, растленное, гнилое чувство любви, лишенное всякой энергии, составляли отличительный характер этой пастушеской поэзии»[122]. Однако дальше критик высказывается вполне оригинально.

Говоря о существенном расширении зоны реальности, которая теперь в любом виде, без изъятий, может стать эстетическим объектом, Кронеберг прежде всего имел в виду повсеместную в европейских литературах демократизацию стиля и наблюдаемого материала, а проще говоря – интенсивное развитие реалистического типа письма. Далее, он постулирует резкое возрастание роли «народа» в истории и социальной жизни, констатируя его возросшую агентность. Наконец, критик диагностирует существенный сдвиг в репрезентации простонародья, которое теперь, под пером Санд, якобы освобождается от господствовавшей на протяжении столетий мифологизации и предстает «как есть», в подлинном свете: поэтическая истина и истинная поэзия оказываются одним и тем же[123].

Из-за ужесточения цензуры во время «мрачного семилетия» вплоть до конца 1850‐х – начала 1860‐х гг. намеченная Кронебергом трактовка обновленных социальных функций идиллии была надолго похоронена. Вместо нее в критике 1850‐х гг. возникла другая.

Экспоненциальный рост в начале 1850‐х гг. числа ежегодно публикуемых новых рассказов из крестьянского быта не мог не привести к всплеску внимания критики не только к самому феномену, но и к его жанровому измерению, которое продолжало ассоциироваться с идиллией. Так, например, автор «Обозрения русской литературы за 1850 г.» в «Современнике» В. П. Гаевский считал, что рассказ Григоровича «Четыре времени года» (1849) – «прелестная идиллия в прозе, едва ли не более удачная, чем все стихотворные попытки прежних времен»[124]. Такого же мнения об этом рассказе Григоровича придерживались и критики молодой редакции «Москвитянина» Е. Н. Эдельсон и А. А. Григорьев, считавшие, что «идиллическая форма так идет к воспроизведению нашего простонародного быта»[125]. К слову, подобный взгляд на творчество Григоровича продержался долго – вплоть до начала 1860‐х гг. и отразился, например, в рецензии М. Ф. Де-Пуле на собрание его сочинений[126].

Лишь в 1854 г. совершился переворот: в статье «По поводу романов и рассказов из простонародного быта» П. В. Анненков решительно дискредитировал жанровый термин «идиллия», противопоставив его более современному понятию «идеализация», лишенному жанровой памяти (см. об этом в главе 4). По сути, Анненков спустя полвека после Шиллера совершил ту же операцию по семантической адаптации старого жанра к новым эстетическим и социальным реалиям за счет расщепления старого понятия на два – устаревшее и актуальное. Однако, в отличие от Шиллера, Анненков позаботился о наименовании второго, ассоциировав идеализацию с реализмом:

Со всем тем, идиллия не есть изображение всякого предмета с его поэтической стороны, а наоборот – есть усилие достичь поэзии без действительного предмета в основании. <…> Ближайшее знакомство с делом и развитие творческих сил вытесняют мало-помалу идиллию, замещая ее бесплодную фантазию, летающую в пространстве без возможности спуститься вниз и остановиться на чем-либо, той поэтической идеализацией, которая не выдумывает предметов, а только обнаруживает их настоящий смысл, их настоящее значение. Идеализация, правильно понятая и художественно выполненная, совпадает таким образом с реализмом… <…> Идиллия, однако же, не исчезает даже и с появлением художественной идеализации. Всякий раз, как встречаются у автора пробел, сомнение, темный вопрос, показывается идиллия и вступает опять во все права свои. Она служит готовым балластом для наполнения тех пустых мест, которые остаются от недостаточности положительных сведений, от невозможности отыскать истинную причину события и истинные последствия его, а наконец – от стремления к поэтическому освещению предмета, когда не найдено ему внешнего освещения под рукой[127].

По Анненкову, идиллия как жанр целиком принадлежит прошлому, поскольку представляет собой пустую структуру, балласт, который автоматизировался и используется для рутинного описания сельской жизни, когда автору недосуг серьезно вникать в тему и проблематизировать ее. При этом идиллия никуда не исчезнет и всегда будет возникать у тех авторов, кто плохо ориентируется в народном быте или не желает работать в реалистическом ключе[128].

Таким образом, к середине 1850‐х гг. в русской критике наконец происходит принципиальное отмежевание от классического жанрового понятия «идиллия» в пользу более современных метажанровых категорий типа «идеализация» или экзогенного определения «рассказ из крестьянского быта»[129]. В отличие от классической пасторали, в чистом виде исчезающей к 1820‐м гг., идиллия как жанровая категория оказалась в России гораздо более живучей и превратилась в жанровый модус к 1850‐м гг., хотя само понятие не было предано забвению и продолжало использоваться, приобретя коннотации архаического и устаревшего жанра.

Вымирание классической, ориентированной на античные декорации идиллии как «твердого» жанра с присущими ему формально-содержательными параметрами происходит в 1830‐е гг., когда утверждается протореалистический эстетический режим, в котором корреляция между жанром, стилем и материалом больше не играет структурообразующей роли. В социологической перспективе идиллия постепенно утрачивает свой потенциал формально-эстетически разрешать противоречие между культурной элитой и простонародьем, которое было осмыслено в категориях Шиллера и оставалось функциональным в первой трети XIX в. В 1840‐е и особенно 1850‐е гг., как мы увидели, эта эстетическая конвенция окончательно потеряла валидность и была переосмыслена в новых жанровых категориях «рассказа из крестьянского быта», обладавшего сильным антиидиллическим зарядом. Во второй части книги я подробно рассмотрю, как происходило формирование нового жанра и как именно он взаимодействовал с идиллическим модусом.

Итак, в русской культуре и литературе пастораль и идиллия с конца XVIII в. выполняли важную социокультурную функцию – сублимации социального напряжения и неравенства, вызванных крепостным правом. По точной формулировке К. Или:

Ложно идентифицируя себя с сельским простолюдином, привилегированный эстет помогал отвести от себя ассоциации с виной, вызванные кричащими контрастами в социальной реальности. <…> Пасторальная фантазия оказывалась полезной как бальзам для встревоженного «политического бессознательного» русского помещика[130].

С точки зрения социального воображаемого и складывания национального сельского пейзажа, который является объектом изучения Или, объяснение выглядит вполне убедительным, однако стоит обратиться к литературной истории и жанру рассказа из крестьянского быта, как концепция теряет универсальную толковательную силу. В самом деле, если социальное напряжение между вестернизированным дворянством и сохранявшимся крепостным правом лишь нарастало, то, согласно описанной логике, оно должно было привести к еще большему расцвету и популярности идиллий и пасторалей среди образованной элиты. Однако этого не произошло. Тот же исследователь справедливо отмечает, что пасторальная чувствительность не столько вымерла, сколько приняла новое обличье:

Универсалистские, внеисторические и эротические аспекты традиционной и неоклассической пасторали были отброшены, но сельская местность по-прежнему была связана с представлениями о нетронутой природе, простых и искренних человеческих отношениях, невинной юности. Такая интерпретация сельской России давала элитам воображаемый опыт очищения и пробуждения их врожденной чувствительности, которая, казалось, была утрачена в городской европеизированной среде, где они проводили большую часть времени[131].

Наблюдение Или о широкой популярности трансформированных идиллических форм с конца 1840‐х до 1861 г. полностью подтверждается моими данными и отчасти объясняется разделяемым дворянской элитой переживанием «конца эпохи», утраты рая и золотого века в преддверии надвигающихся социальных катаклизмов[132]. Однако поэтизация крестьянского быта и миметическое желание элиты увидеть в зеркале другого, угнетенного сословия свое отражение, возвышенное их страданием, не могли возникнуть в середине века без принципиального эстетического сдвига внутри самого жанра идиллии. Причина заключалась не столько в том, что он превратился в жанровый модус (само по себе это еще не объясняет его востребованности), сколько в том, что внутри него произошла реструктуризация элементов и в результате возник новый жанр, генетически связанный с пасторалью и идиллией, но структурно отличный от них. Как я покажу далее, этот жанр рассказа из крестьянского быта вырос из пасторального и идиллического модусов, полемически отталкивался от них, но без них не был возможен и изобиловал скрытыми и явными отсылками к ним. В новом жанре трансисторичность идиллии и замкнутость пасторали в узком кругу сельского быта были преодолены за счет социальной конкретики и новых типов сюжета, в которых конфликт возникает на почве различных видов насилия (помещичьего, внутрисемейного, государственного), измены, антисоциального девиантного поведения (преступления), нарушения этических норм. Ничего этого традиционные формы пасторали и идиллии до 1840‐х гг. не знали.

Таким образом, как только мы дополняем эволюцию пасторали и идиллии в России второй четверти XIX в. новым жанром рассказа из крестьянского быта, с уникальной антиидиллической поэтикой и идеологией, становится понятно, что он отнюдь не сублимировал социальное неравенство и рабство, лелея дворянскую ностальгию по прошлому, а, напротив, благодаря новым сюжетам, конфликтам и нарративным техникам (см. часть 3), в текстах реформистски и оппозиционно настроенных авторов прорабатывал острейшую социальную проблематику – издержки и длительные последствия крепостного права, которое, как известно, невозможно было открыто критиковать в художественных произведениях как минимум до ослабления цензуры в 1856 г.

Глава 2

Политика и эстетика

От крестьянской субъектности к субъективности

Пол Альперс считал, что важнейшим конструктивным приемом пасторали как модуса выступает приостановка (suspension). Пастух, по определению лишенный героического ореола, испытывая дефицит силы и решительности, предстает неспособным к действию. Все, что ему отведено в рамках пасторального повествования, – это способность петь и страдать[133]. Переход от античной пасторали как жанра к пасторали как модусу в Новое время сопровождался формированием субъектности главных героев, отчего жанр, постепенно мутируя, утрачивал твердую форму. Зато его протагонисты обрели субъектность (agency).

Экскурс в истоки пастушеского бездействия – прекрасный пример возможностей литературной формы в одно и то же время изображать угнетенных и наделять их голосом. Парадоксальная и обманчивая природа литературной репрезентации, как известно, осмысленная в постколониальном ключе еще Г. Ч. Спивак[134], с тех пор неоднократно подвергалась ревизии. Я возвращаюсь к этой теоретической проблеме, все время держа в уме крестьянский материал из культурной истории Российской империи, но основная задача будет заключаться в разработке подходящего языка описания и подхода (понимаемого как набор аналитических процедур), который позволил бы литературоведу уйти от абстрактных теоретических манифестов о необходимости изучать ограниченность литературной репрезентации угнетенных групп прошлого и предложить, наконец, рабочий операциональный метод. Он необходим, чтобы обогатить жанровую и социологическую критику текста антропологической перспективой, которая возвращает литературному произведению способность моделировать человеческий опыт формальными средствами словесного искусства, и чтобы одновременно историзировать текст, признавая изменчивость его трактовки и укорененность в конкретном культурном контексте. В конечном счете образы и модели человека в его различных классовых и социальных ипостасях, как показывают новейшие работы, формируют представления современных читателей и потребителей культуры о людях прошлого и тем самым программируют восприятие в будущем.

Появление новых субъектов

Под субъектностью, или агентностью (agency), я понимаю в этой книге способность субъекта (в нашем случае – крестьянина/крестьянки) быть актором, совершать самостоятельные поступки, делать выбор и нести за него ответственность[135]. Формирование субъектности – сложный процесс, который может сопровождаться серьезным влиянием извне, когда те или иные социальные институты или инструменты принуждения оказывают на субъекта формативное воздействие (например, образовательные институции, чтение и т. п.).

Поскольку одного лишь социологического инструментария при анализе культурных и текстуальных феноменов явно недостаточно, следует ввести второе понятие – субъективации: по М. Фуко, который много писал о генеалогии современного субъекта и дисциплинарном его формировании в рамках различных институтов и дискурсов, это исторически обусловленный процесс становления субъекта речи и действия, приобретение им ключевых свойств его субъектности[136]. Наконец, наиболее важным для моего исследования является третье понятие – субъективности (subjectivity), под которым я понимаю комплекс взаимосвязанных черт и психологических характеристик воображаемого субъекта, обеспечивающих его полноценную репрезентацию в том или ином виде искусства и в литературном произведении в частности[137]. Следует подчеркнуть, что все три понятия в рамках этой книги описывают не свойства конкретного исторически существовавшего крестьянина, но фикциональный образ крестьянина/крестьянки, который, конечно же, в чем-то коррелирует с социальной реальностью той эпохи, однако степень и глубина этой корреляции могут быть очень разными (см., например, случай фабричных рабочих и извозчиков, подробно рассматриваемый в главе 12).

Вошедший в широкий обиход тезис Г. Ч. Спивак о том, что голоса угнетенных если и репрезентируются в дискурсе, то от имени более авторитетных субъектов-гегемонов, звучит сегодня слишком абстрактно. Означает ли он, что любая подобная репрезентация заведомо фальшива и скрывает от нас подлинные голоса, мысли и чувства людей прошлого? Ответ во многом зависит от того, какой социальный класс и в каком регионе мы рассматриваем. В отличие от индийского контекста, в котором появилась работа Спивак, европейская и российская ситуации первой половины XIX в. позволили исследователям услышать пусть немногочисленные, но вполне внятные голоса угнетенных – рабочих, крестьян и других маргинализованных групп. Особенно богата и теоретически развита в этом плане французская исследовательская традиция. Известный французский философ Жак Рансьер в ранней книге «Пролетарские ночи» (1981) исследовал обширную письменную культуру пролетариев 1830–1840‐х гг. (эго-документы, стихотворения, проза, журналистика) и пришел к выводу, что большой процент реальных рабочих, судя по их текстам, был одержим отнюдь не (прото)марксистскими идеями о средствах производства, но мещанскими, буржуазными, часто умозрительно утопическими (в духе сен-симонизма), представлявшими собой подчас очень пестрый и причудливый конгломерат[138]. Идентичность рабочих была до известной степени гибридной и вбирала в себя фрагменты многочисленных дискурсов более привилегированных сословий, порождавших тексты и образы, которые рабочие стремились потреблять и осваивать. С точки зрения же элит, пролетарии без принуждения воспроизводили чужой, поразивший их буржуазный дискурс и фетишизировались наиболее левой и радикальной прослойкой французских утопистов[139].

На схожую примечательную черту поэтов-рабочих – склонность имитировать меланхолию элитарных романтических поэтов – обращал внимание еще их современник, известный французский историк и публицист Жюль Мишле. В книге «Народ» (1846) он делал ставку на «народ» (крестьянство) – «источник жизни, с помощью которого образованные классы в наше время могут омолодиться»[140]. Наделяя «народ» здоровым природным инстинктом, жизненно необходимым элите, чтобы образовать единую нацию, Мишле в то же самое время буквально лишал его голоса:

Они (первобытные люди, варвары, дети, народ. – А. В.) – словно немые, страдают и угасают молча. Мы их не слышим, почти ничего не знаем о них. <…> Странное зрелище! С одной стороны – существа, в которых юная жизнь бьет ключом, но они словно заколдованы, их мысли и страдания не могут дойти до окружающих. С другой стороны – те, кто располагает всеми средствами, какие только изобрело человечество, для анализа, передачи мыслей. <…> Они нуждаются в том, чтобы эти немые, которых бог так щедро оделил жизненной силой, поделились ею с ними[141].

Странный болезненный симбиоз «здоровых немых» и «больных златоустов» как будто бы в точности описывает ситуацию и в Российской империи, когда образованная элита в подавляющем большинстве текстов буквально фетишизировала фигуру крестьянина и считала себя в долгу перед ним. Оставляя рассмотрение этого механизма до другого часа, обратим внимание, что тезис Мишле и Рансьера лишь на первый взгляд подкрепляет ключевую идею Спивак об отсутствии собственного голоса у субалтернов. Исследователи не принимали в расчет социологический аспект культурного и дискурсивного производства: «голос», что бы под ним ни подразумевалось, равно как и «немота», всегда производятся в рамках конкретных социальных и культурных институтов, которые конституируют социальную жизнь субъекта и поддерживают те или иные социальные представления. Отсюда следует, что для обретения хотя бы минимальной автономности «голоса» рабочие или крестьяне должны были бы создать соответствующие культурные институции (например, собственную прессу), развитие которых обеспечивало бы и автономность их дискурса, и воспроизводство голосов. Исследование Рансьера показывает, однако, что процессы культурного производства самостоятельных голосов очень медленны и так или иначе будут находиться в постоянном контакте и обмене с голосами других социальных классов и страт (в первую очередь буржуазии, если говорить о Франции). Тем не менее французская история первой половины XIX в. знает возникновение вполне автономного пролетарского субъекта с собственной, хотя и не вполне независимой культурной агентностью.

Если обратиться к контексту Российской империи той же эпохи и к сословию крестьян, то ситуация будет принципиально иной. Наиболее депривированным сословием были крепостные (помещичьи, государственные и дворцовые) крестьяне, составлявшие в XIX столетии 80–90% всего населения страны[142]. До отмены крепостного права они не были юридически и экономически свободными субъектами, не были наделены базовыми правами, характерными для других сословий, и потому, разумеется, за редкими исключениями не могли создавать текстов и иных культурных продуктов. Лишь после 1861 г. крестьяне массово получили доступ к образованию и, соответственно, перед ними открылась более регулярная возможность стать субъектом еще и письма, т. е. приобрести авторскую функцию. Конечно, первая половина века знала примеры писателей-крестьян. Поэты-крестьяне Федор Слепушкин и Егор Алипанов в 1830‐е гг. выпустили по несколько стихотворных сборников и получили известность среди петербургских литераторов. Однако в своей литературной продукции они, подобно французским рабочим, стремились имитировать литературные образцы той социальной группы, к которой обращались и, весьма возможно, хотели бы принадлежать, – «литературной аристократии». Их подражательные стихи в жанрах элегии, оды, идиллии и пасторали были скоро забыты.

Чуть больше в глазах низовой публики (мещан, купцов, грамотных крестьян), но не элиты преуспел Федот Кузмичев, освобожденный крепостной и писатель-самоучка, автор более 50 книг сказок, плутовских и лубочных романов, анекдотов[143]. Несколько бывших крепостных (или детей крепостных, получивших вольную) стали известными в Российской империи писателями первой половины XIX в.: Михаил Погодин, Николай Павлов, Александр Никитенко и Тарас Шевченко. Именно они в 1820–1840‐е гг. открывали для литературы крестьянскую тему, сделав крестьянина/крестьянку протагонистом своих историй и насколько возможно остро поставив проблему неравенства и бесправия большей части населения[144].

В период, которому посвящено наше исследование, литературные образы крестьян на 90–95% создавались преимущественно дворянами или разночинцами (выходцами из духовного сословия). И все же это не означает, что все эти образы должны быть отброшены как неадекватные и ложные. Они могут кое-чему нас научить.

Одним из первых это понял критик-марксист Петр Никитич Ткачев. Он попытался объяснить, как крестьяне в русской прозе до отмены крепостного права постепенно приобретали субъектность, посвятив этой проблематике две крупные статьи – «Разбитые иллюзии» (1868) и «Мужик в салонах современной беллетристики» (1879). Первый последователь Маркса в русской литературной критике, Ткачев разработал оригинальный метод, как ему казалось, чисто научного, а в действительности протосоциологического анализа художественных произведений. Он касался двух уровней – воспроизводимых явлений действительности и самого «акта воспроизведения» (так называемого «творческого процесса»). Задача «реальной критики», которую Ткачев унаследовал от Н. А. Добролюбова, но существенно усовершенствовал, сводилась к тому, чтобы 1) определить и объяснить «историко-общественные факты», вызвавшие к жизни конкретное произведение, 2) описать и объяснить социальные факторы, которые повлияли на сами явления, и 3) определить значение и «степень жизненной правды» воспроизведенных явлений[145]. Из этих принципов следует, что Ткачева главным образом интересовала социология литературных типов и социальная детерминация символических форм искусства. Все проблемы классической эстетики он трактовал в социологической перспективе, отказываясь говорить о них, поскольку считал их порождением психологической субъективности вкуса, т. е. выходящими за пределы научно верифицируемой зоны[146]. В социологических штудиях Ткачев очень рано стал использовать марксистскую идеологическую рамку и иногда ссылался на автора «Капитала» в своих статьях, стараясь объяснять содержание тех или иных произведений или какие-либо тенденции в литературной системе с помощью описания сдвигов в социоэкономических условиях жизни.

Марксистская оптика и позволила Ткачеву предложить объяснение, почему и зачем русское общество и литература трактуют крестьян как «иных/других». Установку писателей расподоблять крестьян с остальными сословиями (в основном с дворянами и, шире, «культурными людьми») Ткачев назвал «идеализацией», которая может быть двух типов – негативной («иллюзия народного саморазвития») и позитивной («иллюзия народного гения»)[147]. Первый тип, характерный для западнической идеологии, подразумевает, что крестьянское население страны настолько бессознательно, невежественно и отстало, что любые попытки образованных классов образовывать его обречены на провал и бессмысленны. Второй тип, характерный для славянофильства и русофильства, напротив, воспринимает «народ» не только не отсталым, но и дающим фору образованным классам, так как он не испорчен наносными западными идеями. Проецируя два типа идеализации на историческую ось, Ткачев, скорее всего, одним из первых в России обратил внимание на парадокс идеализации крестьян в литературе до отмены крепостного права; тот парадокс, который и сейчас лежит в основе всех исследований репрезентации крестьян в литературе. Он заключается в том, что именно существование крепостного права вызвало к жизни мощную и широкую волну идеализации и фетишизации крестьян в литературе:

Идеализация народа была у нас в большем ходу при существовании крепостного права. По-видимому, это странно и даже невероятно. В то время, когда в действительности народ не имел никаких прав, кроме права быть битым, когда он был поставлен в самые тягостные и неблагоприятные для него условия жизни, в это-то время он всего бесцеремоннее идеализировался цивилизованною толпою. Грубые крестьяне, обремененные непосильным трудом и всякого рода лишениями, представлялись ей какими-то приличными пейзанами, кроткими и вежливыми, задумчивыми и сентиментальными, с благообразными лицами, опушенными прекрасною русою бородою, с чистою, открытою душою, с искренним и доверчивым сердцем. Вместо дырявых и истасканных рубищ, едва прикрывающих наготу, на них были надеты рубахи из алого кумачу, кокетливо подвязанные на животе черным поясом, и красиво сшитые поддевки из лучшего плиса и даже бархата. Вместо грубых, отрывочных ругательств, вместо неприличного жаргона из уст этих милых пейзанов выливались самые деликатные монологи, самые красноречивые тирады, блистающие неподдельным красноречием и трогательною наивностью…[148]

Ткачев объяснял парадокс обоих типов идеализации крестьян при крепостном праве довольно просто – классово-идеологической детерминацией: крепостникам была выгодна негативная идеализация, антикрепостникам – позитивная. Глубже Ткачев не продвинулся, хотя проницательно отметил появление двух новых модусов репрезентации, которые можно назвать транзитными, поскольку они появились перед реформой 1861 г. и воплощали переходные формы и способы говорения о крестьянах. Первой транзитной группой авторов Ткачев считал авторов-«скоморохов». Иван Горбунов, Николай Успенский и Александр Левитов в конце 1850‐х – начале 1860‐х, по мнению Ткачева, порвали с обоими типами идеализации и создали особое направление – «хохмаческое», которое представляло мужика в анекдотическом свете и главным образом педалировало народную глупость[149]. В логике критика такой подход к народу по результату совпадал с идеологией крепостников, а по содержанию сосредоточивался лишь на несущественных, микроскопических, причем внешних, чертах народной жизни, не затрагивая ее сущностных особенностей.

Второй транзитный модус репрезентации крестьян Ткачев назвал «психологическим» и отнес к нему творчество Марко Вовчок и того же Левитова, которые с помощью особого типа рассказчиков, знакомых с народной жизнью или, собственно, происходящих из народа, стремились исследовать внутренние побуждения и мотивы крестьян. Проникнутые антикрепостническим духом, рассказы Вовчок и Левитова часто так же идеализировали крестьян, уподобляясь «позитивному» типу идеализации и руководствуясь ложными посылками о том, как устроена психология крестьянина. По мнению Ткачева, главная ошибка «психологов» состояла в том, что «они на первый план выдвигают личность, а не те общие условия, среди которых она живет и с которыми она борется», так что «хозяйственная, экономическая сторона его жизни остается все-таки в тени»[150].

В более поздней статье «Мужик в салонах современной беллетристики» Ткачев чуть иначе расставил акценты. Прежде всего, он назвал «сентиментально-барской» всю литературу о крестьянах до 1861 г., после которого наступил второй этап – появление в литературе авторов-скоморохов. С середины 1860‐х гг. и далее в обществе возник повышенный спрос на мужика и мужицкое, на поднятие «ценности мужика на нашем общественном и литературном рынке»[151], который не прекратился и в момент написания критиком его статьи. Ткачев не случайно перешел на язык экономики, поскольку далее статья объясняла повышение спроса на мужика, независимо от партий и идеологий, которые им манипулируют. Критик объяснял зачарованность русского общества «серым мужиком» тем, что после освобождения он стал самостоятельным экономическим субъектом: «Единственной самостоятельной экономической силой оказывается, таким образом, один только третий (первые два – помещик и ростовщик, купец. – А. В.) фактор экономического производства, тот фактор, представителем которого является „серый мужик“»[152]. Марксистский анализ типа производства феодальной цивилизационной формации и начала ее распада после 1861 г. позволил Ткачеву выдвинуть тезис о постепенной субъективации (с акцентом на процессуальность) мужика.

Не пытаясь объявить метод Ткачева пригодным для современного анализа, тем не менее следует отметить удачу критика в том, как он связал специфику литературной репрезентации сначала с идеологией авторов, а затем и с социально-экономическими условиями. Однако он заметил возникновение субъектности крестьян лишь после 1861 г., в то время как формироваться она начала, судя по всему, гораздо раньше. Какую же роль в этом процессе сыграла литература?

Перераспределение «чувственного» и крестьянская субъективность

Идеи Рансьера и Ткачева подвели нас к самой сердцевине проблемы эстетической репрезентации в ее пересечении с проблемой социальной и, шире, политической субъектности. И здесь я снова обращусь к теории Рансьера и его последователей. Вслед за ними я полагаю, что изучение репрезентации крестьян и других угнетенных в искусстве должно базироваться на таком формальном анализе, который историзировал бы различные эстетические режимы изображения социальных групп и позволял бы не отказываться от разговора о даже заведомо манипулятивной и проективной репрезентации, каковой было дворянское изображение крестьянского быта в русской литературе до 1861 г.

Здесь нам в первую очередь будет полезным понятие двух разных режимов репрезентации, предложенное Рансьером. Согласно философу, на рубеже XVIII и XIX вв. в европейской культуре в первую очередь благодаря немецким и французским романтикам происходит ощутимый переход от аристотелевской репрезентационной поэтики к экспрессивной, именуемой им «эстетическим режимом». В экспрессивном режиме все базовые принципы аристотелевского мимесиса инвертируются: отныне главным литературным и эстетическим достоинством считается примат языка над вымыслом, антижанровость и антииерархичность творческого мышления, нейтральность стиля и разрушение его корреляции с темой/предметом (пресловутый «декорум»)[153]. Наиболее динамично новая экспрессивная поэтика, по мнению Рансьера, развивается в двух жанрах – романа и рассказа/эссе – наиболее свободных и гибридных, легко вбирающих в себя различные старые жанровые модели. После экспрессивной революции любой объект и предмет способны стать поэтичными и быть наделенными поэтичностью[154].

Другие примеры из литературы XIX в., разбираемые Рансьером, касаются новых возможностей прозы о пролетариате и революции романного стиля, произведенной Флобером в «Мадам Бовари». Говоря о них, Рансьер не устает подчеркивать, что эстетическая и стилистическая революция сопровождалась радикальной демократизацией письма и мышления: отныне письмо наделяет все живые существа одинаковой внешностью, поскольку ви́дение освобождается от идеи природы, которая до того им управляла. Доминирующую роль начинает играть не природная, внешняя сущность всех существ и вещей, а скрытая – та, которую нужно проницать. Именно на этой по происхождению романтической идее, как отмечает Рансьер, зиждется реалистическая эстетика во всех ее изводах[155].

Концепция Рансьера, по сути, не нова и новым аналитическим языком излагает старые добрые представления об утверждении реализма (можно вспомнить Р. Барта, а в России – концепции реализма Ю. М. Лотмана и Л. Я. Гинзбург[156]), что, надо сказать, лишь подтверждает ее объясняющий потенциал. Для проблематики этой главы наиболее эвристичными оказываются идеи Рансьера, связанные с немотой различных ранее маргинальных для искусства феноменов реальности и стоящим за ними символическим языком.

Когда Рансьер пишет, что в экспрессивной эстетике текст и его стиль больше не отсылают к иерархии референтов в реальном мире, он имеет в виду, в частности, классы и сословия, а не только отныне свободную комбинацию стиля письма и его объекта. Даже маргинальный, ничем не примечательный в старой системе координат предмет или человек в новом режиме искусства осмысляется как «немая речь». Рансьер уподобляет ее языку глухонемых, использующих лишь жесты. Жесты глухого эквивалентны поэтическим символам, а издаваемые им нечленораздельные звуки – поэтическим строчкам[157].

Метафора «немой речи» поразительно напоминает образ глухонемого Герасима из тургеневской повести «Муму». Герасим, как мы увидим позже, все же способен коммуницировать, однако окружающие вынуждены постоянно дешифровывать его сообщения, истинный смысл которых оказывается от них скрыт. Выбор Тургеневым глухонемого героя для обобщенного представления всего сословия был культурно закономерен и глубоко не случаен, отражая дрейф литературы в сторону реалистической экспрессивной поэтики письма.

В концепцию «эстетического режима» репрезентации хорошо вписывается и рассмотренная нами проблема перехода от жанра идиллии и пасторали к антиидиллическому модусу и жанру рассказа из крестьянского быта. Первые были несовместимы с новой экспрессивной поэтикой, поскольку требовали жесткой корреляции стиля и предмета (низкий в социальной иерархии объект – крестьяне – изображается возвышенно). Рассказ из крестьянского быта стал как раз таким рансьеровским «антижанром», работающим в новом эстетическом режиме и обладающим свободой нового уровня.

Писатели, пусть и представители привилегированного дворянского сословия, воспользовались этим коридором свободы, чтобы развивать то, что в начале главы я обозначил как субъективность персонажей из крестьян. Я предлагаю не отбрасывать данный полезный литературный архив из‐за его потенциальной неаутентичности, а сместить фокус с субъектности угнетенных крестьян на субъективность крестьянских персонажей. В центре внимания тогда окажутся символические формы ее текстуального воплощения. Они могут оказаться чрезвычайно полезны, поскольку, в отличие от голоса и речи, чувства и эмоции заведомо сложнее фальсифицировать: они затрагивают аффективную сферу человека и также считаются очень важной зоной именно реалистической репрезентации[158].

Для понимания того, как в литературе эпохи конструировалась крестьянская субъективность, я предлагаю использовать другое понятие Рансьера – «чувственное» (sensible) и его (пере)распределение. Под этим французский философ понимает сенсорное, буквально – чувственное восприятие власти, разделяемое всеми гражданами того или иного политического образования[159]. Как замечает комментатор Рансьера Д. Брант, «„распределение чувственного“ описывает определенную эпистемологическую связь между политикой и эстетикой, которая охватывает не только то, что представляют собой „законные“ политические требования и „собственно“ предметы искусства, но и то, как эти две области переплетаются, чтобы конституировать и реконституировать себя вместе с сообществами, которые они представляют <…>. Чувственное – это еще и общее пространство, которое является общим для членов сообщества»[160]. Чувственное имеет свой порядок и иерархию видимого и произносимого, которые могут быть перераспределены. Искусство играет важнейшую роль в этом перераспределении, являясь «вектором для формирования пейзажа видимого»[161]. Соответственно, искусство и литература могут создавать новые порядки чувственного восприятия объектов действительности и социальных групп, в частности крестьянства.

Философ Жорж Диди-Юберман, развивая идеи Рансьера в специальной статье о политической и эстетической репрезентации угнетенных и «народа», считает, что «сделать наглядным значит, тем самым, сделать доступным чувствам»[162]. И далее: «То, что делает народы „ненаходимыми“, нужно искать, следовательно, в равной мере в кризисе их изображения и их мандата». 1840–1850‐е гг. в России, несомненно, можно считать такой переходной эпохой, когда крестьяне еще не были субъектами права (т. е. были безмандатными, невидимыми для права, не имели прав), а в то же самое время стали субъектом очень интенсивной литературной репрезентации: писатели попытались изобразить в словесном искусстве психику, мышление, эмоции, труд, быт, насилие и проявления свободы этого сословия. К данному процессу вполне применим еще один тезис Диди-Юбермана: «История складывается не просто из последовательности человеческих действий, но также из целого созвездия страстей и эмоций, испытываемых народами». Так на первый план в теории репрезентации как процесса символизации выходит чувственное – особый исторически переживаемый опыт передачи и восприятия эмоций и аффектов того класса людей, аффективная сфера которых считалась недостойной изображения.

Сделать наглядным значит, тем самым, сделать доступным чувствам или даже тому, что наши чувства, как и наши мысли, не всегда воспринимают как «осмысленное»: нечто, что проявляется лишь как дефект в смысле, признак или симптом. Но, в третьем смысле, «сделать наглядным» означает также то, что мы сами перед этими дефектами или симптомами становимся внезапно «чувствительными» к чему-то в жизни народов – к чему-то из истории, что до сих пор ускользало от нас, но непосредственно нас «касается». Итак, мы стали «чувствительными», или восприимчивыми, к чему-то новому в истории народов, что мы хотим, как следствие, узнать, понять и сопроводить[163].

Для этого и для изучения исторически конкретного режима чувственного в середине XIX в. применительно к крестьянам необходимо операционализировать понятие «чувственного». Это значит дополнить его философский каркас категориями текстуального анализа, которые позволили бы уловить и зафиксировать, как конструировалась крестьянская субъективность в жанре рассказа из крестьянского быта. В различных художественных текстах о крестьянах их субъективность нарративно воплощалась главным образом через речь, мышление, сознание, аффекты и эмоции (зачастую постулируемые как отличные от дворянских).

Категория «чувственного» в таком случае требует соотнесения с понятиями субъекта и субъектности, которые часто используются в современной литературной теории вместо понятий «характер» и «персонаж». В случае с крестьянами оба понятия представляются особенно уместными, потому что, как мы увидим далее, и критики, и авторы середины XIX в., будучи людьми своего времени, задавались вопросом, обладают ли крестьяне такими же формами субъективности (мышления, сознания и чувств), как и образованные слои. Если гуманистические и эгалитарные представления все же быстро распространялись среди элиты, то представления о том, что русский крестьянин не обладает субъектностью, т. е. не способен самостоятельно принимать решения и быть распорядителем своей жизни, бытовали вплоть до столыпинских реформ и существенным образом повлияли на политику правительства в отношении этого сословия[164].

Таким образом, в качестве рабочей гипотезы можно утверждать, что пришедший на смену идиллии и пасторали рассказ из крестьянского быта был обязан своей популярностью и рыночным успехом тому, что выстраивал для читателей новую конфигурацию чувственного при описании угнетенных крестьян. Она заключалась в новаторском изображении крестьянской субъективности, а порой и аффективности. Крестьяне представали в текстах как субъекты, которые, возможно, не всегда автономно действуют и думают, но уж точно самостоятельно чувствуют, много страдают и переживают.

Резонно предположить, что переживание новых форм крестьянской субъективности, необычных для первых читателей, еще не привыкших к тому, что крестьяне могут быть представлены в вымышленном мире так же, как и остальные люди, создавало принципиально новый рецептивный пакт между имплицитным автором и читателем. Так становится понятно, что для достраивания в полной мере операционального метода изучения и объяснения механизмов конструирования субъективности в литературных текстах нам критически необходим нарратологический инструментарий.

Глава 3

Новая нарратологическая модель крестьянской субъективности

В повести Д. В. Григоровича «Деревня» (1846), высоко ценимой современниками за новаторское изображение крестьян и крепостного права, есть внешне ничем не примечательные соображения нарратора о невозможности передать все, что думала несчастная протагонистка Акулина, на которую одно за другим, каскадом обрушиваются бедствия. Ключевое слово здесь «думала». При внимательном обследовании текста оказалось, что нарратор затрудняется изобразить в первую очередь мысли, в то время как чувства и эмоции героини обильно представлены в повествовании. Перед нами крайне примечательный нарратологический феномен в истории мировой прозы, насколько мне известно, никем (по крайней мере, на русском материале) не замеченный и не осмысленный. Это не просто классическая риторическая фигура перформативного паралипсиса, когда говорящий риторически уклоняется от описания чего-либо, но при этом все равно это описывает[165]. Это нарративная стратегия и повествовательная эпистемология большого массива прозы о крестьянах первой половины XIX в., которые заключаются в более-менее четком нарративном разграничении и разном режиме репрезентации интеллектуальной и эмоциональной сфер крестьянской субъективности. Если мыслительные процессы паралипсически, в силу характерных для той эпохи представлений, передаются в этой прозе как непрозрачные или полупрозрачные, то чувственная сфера все же поддается изображению и описывается весьма подробно.

Откладывая детальное описание того, как это происходит в «Деревне», до главы 5, сосредоточусь пока на самой нарратологической и эпистемологической проблеме изображения мышления, сознания и чувств крестьян и постараюсь показать, что она принципиальна для современной когнитивной нарратологии и дает уникальную возможность подтвердить с неожиданной стороны некоторые ее ключевые постулаты.

Почему когнитивная и постклассическая?

Как подчеркивалось в предыдущей главе, я оказался перед необходимостью исследовать, с помощью какой нарративной техники в рассказах о крестьянах создается эффект доступа в их внутренний мир и сознание. И если эффект достигнут, то каким образом читатель начинает испытывать эмпатию к страдающим протагонистам? Ответ напрашивался сам собой: нужно искать внутренние монологи и несобственно-прямую речь. Вооружившись классической структуралистской нарратологией (В. Шмид, Н. Кожевникова и др.[166]), доступной на русском языке, я сел перечитывать рассказы о крестьянах с карандашом. Довольно быстро стало ясно, что многообразие материала совершенно не укладывается в жесткую лингвистическую трехчленную модель из прямой, косвенной и несобственно-прямой речи. Во-первых, в текстах встречались многочисленные пересказы мыслительных актов персонажей; во-вторых, несобственно-прямая речь очень часто de facto воспроизводила мысль (или так называемую «внутреннюю речь»); наконец, за бортом оказывались весьма частотные пассажи, в которых нарратор пытался изобразить эмоции и ощущения героев, что не вписывалось ни в какую из известных мне тогда классификаций. Было понятно, что нужно искать совершенно новый подход.

Он быстро нашелся в трудах западных нарратологов, начиная с 1950‐х гг. разрабатывавших оригинальный подход к изучению форм изображения человеческого мышления и сознания в литературе. После книг Кэте Хамбургер (1957)[167] и Доррит Кон (1978)[168] мимесис мышления (mind and consciousness) считается важнейшей способностью повествовательной литературы моделировать доступ в психику, который в реальности людям закрыт (в каком-то смысле это парадокс тотальной прозрачности изображаемого разума и сознания героев при его полной непрозрачности в физическом мире). Прозрачность достигается за счет нарративного изображения психологических процессов из строго определенной повествовательной позиции «внутреннего наблюдения» за чужим сознанием с помощью несобственно-прямой речи и мысли (discourse and thought), а также цитируемого внутреннего монолога, и наиболее ярко представлена в жанре романа[169].

В 1990‐е гг. Моника Флудерник предприняла новое теоретико-историческое исследование лингвистической структуры, прагматики и диахронического развития форм изображения речи и мышления в европейских литературах Нового времени и существенно скорректировала наблюдения Кон и Энн Банфилд, поместив их в контекст так называемой «постклассической» нарратологии, сочетающей достижения прагматического и когнитивного поворотов. Как Флудерник убедительно показала на материале английской, немецкой и французской прозы нескольких столетий, шкала-континуум из пяти различных форм изображения речи и мысли (narrated perception, speech/thought report, free indirect discourse, indirect discourse, direct discourse) играет ключевую роль в создании субъективности персонажей, поскольку, по консенсусному мнению лингвистов, более других связана с дейксисом (SELF)[170]. Многочисленные приемы репрезентации речи и мыслей человека – наиболее экспрессивные средства выражения субъективности персонажа, образующие своего рода дейктический центр повествования[171]. Когда читатель встречает такие фрагменты текста, у него, как показывают эмпирические исследования, срабатывает когнитивный паттерн (фрейм): если повествуемый персонаж уже «на сцене», то весь последующий субъективный материал (различные проявления субъективности, как, например, несобственно-прямая речь или мысль и многие другие) будет автоматически атрибутироваться ему[172].

Все эти сферы субъективности Флудерник в более поздней книге объединяет под зонтичным понятием «переживаемость» (experientiality). Нарративность прозы может быть переосмыслена не как акциональность, а как «переживаемость антропоморфного характера» (experientiality of an anthropomorphic nature). В такой перспективе вымышленные персонажи предстают как «прототипически человеческие существа, способные совершать поступки, физические движения, речевые и мыслительные акты, причем их действия непременно вращаются вокруг их сознания, их ментального центра самопознания, интеллекта, восприятия и эмоциональности»[173]. Если вслед за когнитивистом Аланом Палмером признать, что события вымышленного мира важны в первую очередь в той мере, в какой они становятся переживанием и опытом персонажа (отчего нарратор и читатели реалистической литературы XIX–XX вв. сосредоточивают внимание не столько на событиях per se, сколько на реакции на них героев[174]), то логично допустить наличие корреляции и формообразующей связи между изображением мышления персонажа, его субъективностью и его статусом протагониста. Отсюда следует, что чем больше в аукториальном повествовании XIX в. прозрачного мышления/сознания героев, тем больше вероятность, что этот текст будет восприниматься как психологически убедительное реалистическое повествование (в рамках конвенций той эпохи).

Таким образом, изображенные в фикциональном тексте речь и мышление человека далеки от той миметичности, которая им обычно приписывается. Флудерник последовательно и аргументированно отстаивает конструктивистский и когнитивистский взгляды на эти феномены: они являются не лингвистическими формами с четко выраженными функциями и значениями, но многозначными стилистическими и дискурсивными приемами, решающими разные задачи в зависимости от жанра, ближайшего словесного контекста и исторического периода[175].

Научная эпистемология, подход и модель Флудерник получили дальнейшее развитие в трудах когнитивных нарратологов 2000–2010‐х гг. – в первую очередь Д. Хермана и А. Палмера. Они полагают, что прозрачность мышления людей в художественной прозе и его непрозрачность в реальной жизни – исследовательские конструкты, верные лишь отчасти и в свете недавних открытий в нейронауках нуждающиеся в коррекции[176]. Несмотря на коррективы, аналитическая модель Флудерник сохраняет свой эвристический потенциал и, с учетом дополнений современных когнитивистов, может быть продуктивно использована для анализа эволюции и форм изображения мышления и сознания в русской прозе.

Когнитивистская модель крестьянской субъективности

Опираясь на огромный эмпирический материал и теоретическую операциональность когнитивной нарратологии, я предлагаю собственную нарративную модель крестьянской субъективности в ее идеальном типе, чтобы позднее, в главе 11, в диахронии и на конкретных примерах из рассказов из крестьянского быта увидеть ее объяснительную силу. Помимо этого, собранный эмпирический материал подтверждает некоторые тезисы когнитивной теории репрезентации мышления с совершенно неожиданной стороны, во многом предвосхищая открытия начала XXI в.

Исторические авторы и фиктивные нарраторы рассказов из крестьянского быта, как правило, далеко не всегда верили в успешность коммуникации с крестьянами в живом разговоре и пытались компенсировать ее в прозе – через нарративные стратегии репрезентации мышления и сознания, вопреки всем эпистемологическим, классовым, антропологическим и этнографическим препятствиям и предрассудкам. Вернемся к повести Григоровича «Деревня» и процитируем из нее два характерных рассуждения нарратора о внутреннем мире протагонистки:

(1) Но природа нимало не пленяла деревенской девочки; неведомо приятное чувство, под влиянием которого находилась она, было в ней совершенно безотчетно. Случайно ли избрала она себе эту точку зрения, лучшую по всей окрестности, или инстинктивно почувствовала обаятельную ее прелесть – неизвестно; дело в том, что она постоянно просиживала тут с рассвета до зари[177].

(2) Трудно сказать, о чем могла думать тогда деревенская девочка, но дело, однако, в том, что при постоянном одиночестве и самозабвении рассудок ее не мог никоим образом оставаться в совершенном бездействии…[178]

Обильно прибегая к приему паралипсиса, нарратор в обоих случаях констатирует трудность и почти невозможность объяснить поступки и мысли Акулины (маркированы курсивом) – и тут же предлагает собственное толкование (маркировано подчеркиванием), основанное на гипотезе «что она должна была бы думать/чувствовать в такой ситуации». Как напоминает Дж. Фелан, сущность паралипсиса именно как нарративного приема заключается в том, что нарратор в гомодиегетическом повествовании сообщает гораздо меньше, чем он знает на самом деле, будучи участником описываемых событий[179]. В отличие от романа «Прощай, оружие» Э. Хемингуэя, который подвергает анализу Фелан, перед нами совершенно иной тип повествования – гетеродиегетический, с всеведущим нарратором, которому ничто не мешает проникать в самые потаенные уголки души своих героев. Однако этого не происходит. По крайней мере, нарратор все время риторически оспаривает и приуменьшает свою способность выполнять эту операцию. В такой огласовке перед нами еще одна исторически значимая разновидность паралипсиса, возникшая задолго до модернистской прозы, на материале которой Женетт и Фелан построили свой разбор функций этого приема.

Следовательно, проза о крестьянах представляет собой замечательный случай в истории мировой литературы Нового времени, который изнутри самой литературы подтверждает «тезис исключительности» Хамбургер – Кон о том, что только в фикциональных повествованиях от третьего лица мы проникаем в сознание других людей, которое в реальности нам недоступно. Однако эта ситуация покажется уже не такой однозначной, если мы вспомним, что Д. Херман и А. Палмер аргументированно критиковали «тезис исключительности», заменяя его более современной посткартезианской и когнитивистской моделью репрезентации мышления[180]. В такой оптике сознание Другого воспринимается не как закрытое и недоступное извне, но как сложным образом вписанное в коммуникацию с другими сознаниями, т. е. поддающееся «чтению» с помощью различных рутинных практик, которые люди часто не замечают, хотя постоянно осуществляют в своей жизни[181]. В такой перспективе описанный нами паралипсис у Григоровича может быть истолкован как пример именно этого когнитивистского фрейма. В нем полезно разграничивать (вслед за Херманом) способ аутентификации мышления и степень его доступности для другого субъекта[182]. В самом деле, нарратор Григоровича апеллирует сразу к двум планам мышления Акулины: с точки зрения доступности оно в целом доступно для внешнего наблюдения (нарратор якобы видит ее регулярные вылазки на природу, которые поддаются соответствующей интерпретации), а с точки зрения аутентификации предстает как непрозрачное или как минимум наполовину прозрачное, поскольку нарратор не может достоверно описать, что в нем происходит.

Ситуация у Григоровича абсолютно тождественна тому, как Херман предлагает описывать режим репрезентации мышления в литературе и физической реальности, в свете посткартезианской модели сознания и последних открытий нейронаук:

1) фикциональное мышление доступно, но непрозрачно;

2) реальное мышление непрозрачно, но доступно[183].

Иными словами, особый режим репрезентации крестьянской субъективности и мышления, возникший, как я покажу, в русской прозе первой половины XIX в., оказывается гораздо более разнообразным и богатым на различные комбинации аутентичности и доступности, чем было принято считать на материале классических романов, повестей и рассказов той эпохи.

Возникает вопрос: как, с точки зрения когнитивистов, происходит толкование чужого сознания и мышления, если доступ к нему в принципе открыт? Вернемся снова к Григоровичу. В примере (2), чтобы объяснить непостоянство предмета размышлений крестьянской девочки, нарратор прибегает к некоему теоретическому представлению о том, что в состоянии одиночества рассудок любого человека будет занимать себя все новыми впечатлениями. Перед нами классический пример «народной психологии», а именно одной из ее наиболее распространенных среди людей модели «theory theory» («теория теорий»). Согласно современным исследованиям, люди постоянно апеллируют к более абстрактным и рамочным теоретическим построениям, неким универсальным законам поведения, чтобы объяснить поведение Другого[184].

Обобщая далее, мы выходим к более абстрактной модели того, как в русской прозе о крестьянах их мышление и сознание подвергались наиболее распространенным в современных повседневных практиках толкованиям в рамках «народной психологии»[185]. Представим это в табл. 3.

Как видно из таблицы, я предлагаю транспонировать выявленные в современной науке две модели «народной психологии» (ее еще называют каузальной атрибуцией) на материал моего корпуса прозы о крестьянах. В метанарративных рассуждениях нарраторов встречаются, разумеется, все четыре потенциальные объяснительные модели, но графа «В прозе о крестьянах» предлагает две обобщающие модели, которые способны покрыть все случаи репрезентации крестьянского мышления и сознания. Как мы увидим в главах 4 и 11, теория «особого, менее развитого интеллекта» и «теория барышни-крестьянки», как я предлагаю их именовать, доминировали в конструировании крестьянской субъектности, если речь идет о прозе, созданной авторами-дворянами[186]. В отличие от не требующей пока пояснения ксенофобской модели «менее развитого интеллекта», вторая модель, отсылающая к повести Пушкина[187], нуждается в кратком комментарии. Речь идет о ситуации, когда автор-дворянин как будто бы переодевается в костюм крестьянина/крестьянки и проецирует на них собственные эмоциональные матрицы и мыслительные привычки. В отличие от Григоровича, к такой модели несколько раз в своем творчестве прибегал А. Ф. Писемский (см. главу 7). Примечательно, что сторонники такой модели часто изображали крестьян старающимися мимикрировать под образ жизни и вкусы дворян или по крайней мере купцов.

Таблица 3. Модели интерпретации мышления крестьян

Полупрозрачное мышление: асимметрия мыслей и чувств

Итак, сложная картина, какую мы видим в прозе о крестьянах в плане передачи их субъективности (речи, мыслей и чувств), лучше всего, без потерь и искажений материала, поддается описанию и объяснению в рамках когнитивной нарратологии с ее развитой теорией и историей смены различных режимов репрезентации. Именно поэтому в главах этой книги, посвященных репрезентации мыслей и чувств крестьянских протагонистов, я использую подходы и классификации Флудерник, Палмера и Хермана, но не механически, а с учетом особенностей, которые открываются исследователям при внимательном прочтении большого корпуса произведений.

Когда мы анализируем репрезентацию мышления и сознания крестьян в русской прозе, на первый план немедленно выходит то, что я назвал дифференциацией и асимметрией в изображении мыслей и чувств крестьянских протагонистов. Здесь нам снова может помочь пример из «Деревни» Григоровича:

(3) Трудно сказать, о чем могла думать тогда деревенская девочка, но дело, однако, в том, что при постоянном одиночестве и самозабвении рассудок ее не мог никоим образом оставаться в совершенном бездействии…[188]

(4) Неведомо, какие мысли занимали тогда Акулину; сердце не лукошко, не прошибешь окошко, говорит русская пословица. Она недвижно сидела на своем месте, по временам вздрагивала, тяжело-тяжело покашливала да поглядывала на свою дочку – и только… Впрочем, из этого следует, что бабе было холодно, что болела у нее слабая грудь, а наконец и то, что ее беспокоило состояние собственного ребенка – чувство весьма обыкновенное, понятное каждому[189].

Сравним цитаты (3) и (4). Если в (3) отказ нарратора от передачи мыслей героини переходит, в логике паралипсиса, в попытку все же описать некий общий закон работы человеческого рассудка, то в примере (4) подчеркнутое предложение является не чем иным, как переключением с изображения мыслей на изображение ощущений и чувств Акулины (холод, боль, беспокойство). Как только дело доходит до них, нарратор с облегчением может апеллировать к универсалиям, «понятным каждому» человеческому существу, очевидно, потому, что ощущения, чувства и эмоции гораздо более универсальны и объединяют, а не разъединяют столь далекие сословия, как дворяне и крестьяне.

Как я покажу в следующих частях книги, асимметрия изображения мыслей и чувств оказалась важнейшей нарративной техникой создания крестьянской субъективности и выполняла компенсаторную функцию. С ее помощью писатели попытались восполнить якобы дефицит интеллекта и интеллигибельности у воображаемых крестьян за счет избытка прозрачных и легко воспринимаемых наблюдателем страстей, ощущений и эмоций. К этой технике первым прибегнул Карамзин в «Бедной Лизе» (с некоторыми ограничениями), затем мы находим ее у Полевого, Квитки-Основьяненко, Григоровича, Кокорева, Потехина, Тургенева и Михайлова, если называть наиболее заметные имена.

Широкое распространение асимметричности в изображении мыслей и эмоций крестьянских протагонистов – уникальный факт в развитии русской и европейской прозы первой половины XIX в., который хорошо сочетается с магистральными идеями когнитивной нарратологии, основанной на достижениях нейронаук. Точно так же как современные нарратологи настаивают на презумпции «фрейма континуального сознания» (continuing-consciousness frame), который обеспечивает интуитивную способность любого читателя достраивать характер персонажа на основании хотя бы нескольких «точек»[190], авторы рассказов о крестьянах совершенно осознанно конструировали мышление своих протагонистов как прерывистое, неконтинуальное, с большой долей вероятности невербальное. Отводя рассудку и мысли весьма скромное место в общей картине работы крестьянского сознания, авторы середины XIX в. были вынуждены опираться на изображение эмоций, чувств, невербализованных актов сознания, телесных аффектов, абстрактных символических форм (именуемых в науке «mentalese»). Все эти феномены рассматриваются сегодня как часть рутинной работы человеческого мышления, которая, к сожалению, практически не имеет эквивалентов в виде приемов и техник в классической нарратологии[191]. В этом смысле обсуждаемые в книге рассказы о крестьянах до некоторой степени предвосхищают техники более зрелой реалистической прозы 1860–1880‐х гг., в которой Достоевский, Толстой и Тургенев пытались, уже с оглядкой на достижения современной физиологии и психологии, представить мышление и сознание как текучий, обычно слабо вербализованный процесс, затрагивающий сферы того, что европейская дофрейдовская психология называла «подсознательным»[192].

Отсюда следует важный методологический урок: точно так же как и в когнитивной нарратологии, выявление и объяснение приемов и техник конструирования мышления и сознания в прозе о крестьянах требуют от исследователя разработки особого инструментария, новых понятий (таких, как введенный выше паралипсис) и принципиально новой эпистемологии в изучении этого типа репрезентации. В моей книге (особенно в части 3) далее будут обсуждаться и анализироваться следующие риторические фигуры и приемы изображения мышления крестьянских персонажей (некоторые из них разработаны мной, другие позаимствованы из исследований).

Риторические фигуры:

• паралипсис;

• топосы (в речи нарратора о предрасположенностях (диспозициях)[193] крестьянского мышления).

Традиционные нарративные приемы изображения мышления:

• свободная прямая мысль и прямая мысль;

• несобственно-прямая мысль;

• нарративный пересказ мыслительного акта (НПМА)[194];

• дифференциация и асимметрия изображаемых мыслей и чувств.

Приемы изображения мышления, описанные в когнитивной нарратологии:

• социальная заметность эмоций крестьян;

• разграничение режимов доступности и прозрачности мышления персонажей;

• невербальность мышления крестьян;

• социальное взаимодействие двух сознаний (intermental thought), выражающееся в «чтении» и трактовке одним персонажем мыслей другого.

Следует оговорить, что проза о крестьянах, конечно же, не задействует всего богатого репертуара форм передачи человеческого мышления и субъективности, какую Палмер и др. находят сейчас в романах XVIII–XX вв. У любой литературной формы есть свои ограничения. В той мере, в какой, скажем, европейский реалистический роман тяготел к полной прозрачности мышления героев, рассказы из крестьянского быта, напротив, строятся вокруг феномена частичной прозрачности, а то и вовсе непрозрачности сознания, как будто оспаривая тезис Хамбургер – Кон. На фоне развития режима прозрачности в прозе об образованных сословиях[195] проза о крестьянах представляет собой парадокс доступности, но непрозрачности (полупрозрачности).

Как я показываю в этой книге, приоритизация и повышенное внимание к конструированию крестьянской субъективности и в конечном счете утверждение крестьян как новых субъектов буквально требовали создания режима непрозрачности, чтобы расподобить их мышление и сознание других сословий. Хотя акцент в моей книге сделан именно на механизмах и феноменах экзотизации крестьянского мышления в литературе середины XIX в., не следует забывать, что в то же самое время экспериментальный поиск нового языка описания сложных ментальных процессов на примере крестьян в конечном счете вел к созданию более универсальной повествовательной техники репрезентации человеческой психики вообще. Как мне представляется, этот аспект нуждается в отдельном исследовании, поскольку требует сравнительного анализа текстов о крестьянах с текстами о других сословиях, в том числе в пределах творчества одного автора (например, Тургенева, Григоровича, Толстого, Марко Вовчок).

Таким образом, рассказы о крестьянском быте первой половины XIX в. позволяют не только результативно операционализировать аналитический аппарат когнитивной нарратологии, создав работающую нарратологическую модель изучения фигурального мышления, но и существенно уточнить доминирующее представление об эволюции техники передачи мышления в европейских литературах.

ЧАСТЬ 2

Крестьянская субъективность как нарративная и эстетическая проблема: каноничные тексты

В этой части я рассматриваю, как русская проза о крестьянах 1840‐х – начала 1850‐х гг. (Григорович, Тургенев и Писемский) взялась заново (как бы поверх Карамзина и Полевого) решать проблему изображения крестьянского мышления, но на новых эпистемологических основаниях. Вначале потребуется объяснить, на какой философской почве и из каких источников эти основания складывались в критике и эстетике. Как я постараюсь показать, эксперименты Григоровича, Тургенева и Писемского привели к значимому и ощущаемому современниками (такими критиками, как П. В. Анненков) перераспределению чувственного (sensible), т. е. конвенции восприятия крестьянской субъектности и субъективности в конце 1840‐х – 1850‐е гг.

Глава 4

«Неведомый мир»

Проблема репрезентации крестьянской жизни в критике и эстетике 1840–1850‐х гг

Как показали наши разыскания, литературная критика в России проблематизировала возможность существования жанра рассказа из крестьянского быта лишь к середине 1850‐х гг., т. е. примерно в то самое время, когда жанр сформировался в литературе второй половины 1840‐х – начале 1850‐х гг. и не рефлексировать над ним было уже невозможно. Несмотря на небольшое отставание критики от литературной практики, имеет смысл открыть эту часть именно проблемным обсуждением мучительных попыток русских критиков осмыслить, с каким жанром и с каким эстетическим режимом репрезентации им приходится иметь дело.

В предельно обобщенном виде вопросы, заданные критикой, звучали так: может ли крестьянин и простолюдин находиться в центре прозаического (в пределе – романного) художественного и при этом психологически и этнографически достоверного повествования? Не противоречит ли изображение сниженной, рутинной сферы жизни каким-либо принципам художественности (т. е. консенсусному эстетическому режиму)? Как изображать сознание и мышление крепостного, если о них мало что известно?

Первым русским критиком, всерьез задавшимся этими вопросами, был П. В. Анненков. В 1854 г. он опубликовал в «Современнике» теоретическую статью «По поводу романов и рассказов из простонародного быта»[196], в которой предложил проницательное обсуждение этой, казалось бы, сугубо повествовательной эстетической проблемы с разных точек зрения.

Несколько огрубляя, можно сказать, что известный критик выступает в этом тексте как современный историк-конструктивист – и одновременно как дискриминатор подчиненного сословия (subaltern people). Он смотрит на литературную репрезентацию и особенно на воображаемое в литературе крестьянство не как на органично существующую в реальности и потому беспроблемно отображаемую в литературе субстанцию, но как на плохо описанный и потому загадочный феномен, который нужно сначала тщательно исследовать, а потом подобрать адекватный язык и форму для его воплощения в прозе. Такой подход, опередивший свое время и вызвавший недовольство критиков и особенно авторов, пишущих о народе, дает нам ключ к обсуждению не только локальной истории одной идеи на русской и европейской почве, но и к уяснению того, как работать с социальным воображаемым (в данном случае – изображением крестьянства как сословия) в русской литературе. Конечно, сегодня невозможно использовать статью Анненкова и его язык как метаязык описания, но она служит окном в мир утраченного эстетического горизонта, позволяя вскрыть богатый европейский контекст проблемы репрезентации, который плохо изучен в европейско-американском литературоведении и истории идей.

Вопрос о генезисе идей Анненкова никогда не обсуждался, однако нам удалось установить, что тезис о невозможности адекватно воспроизвести крестьянское сознание средствами литературы образованного сословия имеет вполне конкретный исток и легко обнаруживается в идеологических построениях и прозаических опытах Жорж Санд 1840‐х гг., вдохновленных Пьером Леру. Собственно же эстетический и понятийный язык Анненкова многим обязан «Лекциям по эстетике» Гегеля. Как мы покажем в этой главе, Анненков и другие критики не только были вынуждены оперировать европейскими эстетическими языками и дискурсами для объяснения русского литературного материала, но и испытывали дополнительное давление – со стороны жанра идиллии и пасторали. Двойная сетка эстетических и жанровых конвенций создавала в восприятии литераторов и читателей середины столетия колоссальное напряжение между текстом и языком его толкования. Неуверенность в правдоподобии, тревога и эстетическая неудовлетворенность породили (в частности, у Анненкова) знаменитую фразу «литературный обман», которую можно было навешивать как ярлык на любой рассказ или повесть из крестьянского быта, по каким-либо причинам не удовлетворявшие ожиданиям.

Эстетический «агностицизм» Анненкова

Статья Анненкова оказалась не только хронологически первой, но и наиболее смелой и влиятельной попыткой русской критики 1850‐х гг. осмыслить феномен «рассказов из простонародного быта». Помимо разбираемых в статье «Рыбаков» Григоровича (1853), «Крестьянки» (1853) и «Тита Софронова» Потехина, «Лешего» и «Питерщика» Писемского, «Огненного змия» М. Авдеева, «Саввушки» Кокорева, следует напомнить, что в простонародном русле к тому времени уже были написаны «Записки охотника» Тургенева (1852), «Картины из русского быта» Даля (1848), «Деревня» и «Антон-Горемыка» Григоровича, «Кумушки» и «Святки» М. Михайлова и многие другие.

Подводя итоги десятилетним попыткам писателей представить крестьянский мир во всем его многообразии, Анненков приходит к весьма скептическому выводу: «простонародная жизнь не может быть введена в литературу во всей своей полноте без малейшего ущерба для истины»[197]. В финале статьи этот тезис несколько смягчался оговоркой, что речь идет об «установленных формах нынешнего искусства, выработанных с другой целью и при других поводах», т. е. на материале образованного общества. В итоге Анненков называл неадекватное изображение простонародного быта «идиллией», в которую впадают почти все названные им в статье авторы (особенно Кокорев, Потехин и Авдеев), а подлинно художественную репрезентацию именовал «идеализацией»[198]. Оканчивалась статья выражением надежды, что со временем писатели выработают адекватные крестьянскому миру литературные формы, которые позволят полноценно раскрыть присущую ему поэзию.

Почему же, с точки зрения Анненкова, адекватное изображение простонародного мира в литературе пока невозможно? Аргументы критика современный читатель легко распределит на четыре группы. Первая – формально-эстетические: строгие законы искусства требуют отбора материала, все случайное должно быть отфильтровано, крайности крестьянской жизни не могут механически воспроизводиться в виде ярких контрастов и борьбы противоположностей в художественном произведении (в качестве примера приводится зашкаливающий мелодраматизм и фантастика «Огненного змия» Авдеева). Вторая группа аргументов – литературная: литературная традиция и литературность мышления задают инерцию в изображении человека, которая навязывает писательскому сознанию формальные шаблоны. Выработанные на материале светского общества, они, по мнению Анненкова, механически переносятся на крестьян, отчего возникает эффект «литературного обмана» и дешево купленной уловки (как пример в статье приводится апелляция героя рассказа Писемского «Питерщик» к «господской» поговорке «любовь слепа» и отсылка к сюжету «Полтавы» Пушкина в рассказе «Леший», см. об этом в главе 7). Третья причина носит рецептивный характер: адресат такой литературы – простонародный читатель – либо не понимает тонкого проникновения писателя в его жизнь, либо считает его неверным и потому ложным. Наконец, за пределами литературы лежит четвертая, научно-этнографическая причина: народный быт, по Анненкову, почти не изучен, отчего никто не может верифицировать, адекватно или неадекватно он изображен. Примечательно в этом смысле, что риторика статьи с самого начала задает тему непреодолимой дистанции между образованной элитой и стоящим на более низкой ступени цивилизационного развития миром простонародья (ср. такие выражения, как «простее», «здоровое», «нет тонких ощущений»). Такие остроумные фразы, как «взглянуть на них как чужой на чужого», «открытие нового мира», «крестьянский мир требует драгомана»[199], отсылают к риторике колониального завоевания, ассоциация с которым, хотел того Анненков или нет, отчетливо проступает в тексте. Ближайшим научным контекстом, к которому автор здесь отсылает читателя, оказывается этнографический бум начала 1850‐х гг., когда по инициативе Русского географического общества началось научное экспедиционное описание русской и других народностей империи, результаты которого с 1853 г. публиковались в ежегодных «Этнографических сборниках» (см. главу 9)[200].

Уже первых читателей статьи Анненкова (например, обозревателя «Москвитянина» Б. Н. Алмазова) поразила смелая проекция крестьянской темы на колониальную экспансию. Более того, они недоумевали, как можно рассуждать об этом в таком скептическом ключе, если вот уже десять лет в литературе один за другим появляются яркие – типа «Записок охотника» – тексты о простонародье[201]. Ответ на вопрос, почему Анненков ни слова не говорит о тургеневском цикле, вышедшем в 1852 г. отдельной книгой, кроется, очевидно, в специфической оптике критика-теоретика: начиная с этой статьи и до конца 1850‐х Анненков будет писать скорее маленькие теоретические трактаты о том, что мешает литературе развиваться, идти вперед, а не об очевидных ее удачах, к коим он с некоторыми оговорками относил «Записки охотника»[202].

Примечательно, что позднее, в начале 1860‐х гг., когда многие рассказы из крестьянского быта уже были признаны образцовыми и стали перепечатываться даже в школьных хрестоматиях, Анненков продолжал отстаивать свою точку зрения, расширив перспективу и связав обсуждаемый вопрос с проблемой отражения в искусстве русской национальности вообще. Так, в статье «О двух национальных школах живописи в XV столетии»[203] он отмечал, что «искусству <…> нужна идея, выражаемая национальностью»[204]. Если ее нет, то можно «замешивать» «крестьянина, мещанина, дьячка, помещика, офицера и пр. в какие угодно представления, трагического или юмористического содержания», окружать «их какой угодно местностью и обстановкой – они всегда будут только неполными, односторонними типами». «Полнота типа» должна достигаться не «более или менее верным, по внешности, представлением простонародных классов в их сферах, а открытием всего общества, понятого как одно нравственное лицо, живущее и действующее по законам своей природы»[205].

Если взглянуть на статью Анненкова в ближайшем журнальном контексте, то окажется, что она была окружена двумя критическими выступлениями на ту же простонародную тему. Одним из непосредственных поводов или стимулов к заострению формулировок для Анненкова мог стать анонимный обзор «Русская литература в 1853 году» в «Санкт-Петербургских ведомостях»[206], который был целиком посвящен проблеме отображения простонародного быта на материале тех же произведений (Григоровича, Потехина, Писемского, Авдеева, с добавлением комедии «Не в свои сани не садись» А. Н. Островского), что и в статье Анненкова, причем исходным теоретическим пунктом рассуждения было разграничение «идеального» и «идиллического». Автор критиковал «Рыбаков» Григоровича и «Тита Софронова» Потехина за «идилличность» героев. Далее следовала важная оговорка, перекликающаяся с идеей Анненкова: «Но мы боимся, чтоб из наших слов не вывели, будто роман из крестьянского быта невозможен, потому что он будет непременно идиллией. На такое заключение представляет очевидное возражение роман Григоровича, появившийся в прошедшем году»[207]. В продолжении статьи обозреватель хвалил «Огненного змия» Авдеева и сопоставлял роль фантастического элемента в нем и в «Лешем» Писемского, признавая достоинства обоих текстов. Можно предполагать, что противопоставление идеала и идиллии заставило Анненкова акцентировать внимание на этой проблеме, а высокая оценка «Огненного змия» – подвергнуть его резкой критике.

Однако задолго до анонимной заметки в «Санкт-Петербургских ведомостях» об эстетических границах простонародной темы писал критик «Москвитянина» Е. Н. Эдельсон. В заметке 1851 г. он лаконично сформулировал ключевые идеи, позже развитые Анненковым: констатируя интерес писателей к изображению «русского мужика», взятого из простонародья, Эдельсон сравнивал это явление с «открытием новой земли», однако сокрушался, что «не во всех писателях <…> предшествовало ему глубокое изучение [э]того быта»[208]. Поверхностное знакомство с бытом, по мнению критика, быстро привело к «самоуправству» и «искусственности», т. е. клишированию крестьянских образов, которые то «робко и не по-своему говорили <…> как говорил кузнец Вакула с запорожцами в Питере», то «появятся в них такие мысли и чувства, что хоть бы барину»[209]. В середине 1850‐х гг. Эдельсон написал, но так и не опубликовал большую статью «Натуральное направление в русской литературе», один из разделов которой развивал высказанные в 1851 г. положения. Приведем наиболее важный, с нашей точки зрения, фрагмент:

Самое уже исключительное стремление наших писателей к простонародному быту вредит, по нашему мнению, поэтической силе их созданий. Ибо между стремлением к народности в литературе и стремлением к простонародности есть значительная разница. Истинная задача поэзии, действующей в этом направлении, есть создание народного идеала, или более, народных идеальных характеров. Изучение простонародья может повести, конечно, к этой цели, ибо едва ли не более чисто народных черт сохранилось там, нежели в образованном классе общества; но изображение простонародья, особенно понятого поверхностным образом, как это видно в большей части наших современных народных писателей, не может прямо оставить этих искомых идеалов. Народные черты, нужные художеству, заключаются не в одном простонародье. Зоркий глаз истинного поэта умеет усмотреть их повсюду, и силою таланта умеет вселить их в лице из какого угодно класса. <…> Глядя притом на простой быт поверхностно и не усматривая в нем настоящих, истинно народных черт, он скоро начинает с ним какую-то фантасмагорическую игру, в которой перестает ясно различать и сущность того быта и сущность тех начал, какие он из себя вносит в этот быт; кончается тем, что простонародный писатель ищет особых посторонних уловок для заинтересования читателей изображенным им бытом[210].

Позицию Эдельсона, который на самом деле оправдывает здесь поэтизацию и «изобретение» Островским купечества и мещанства, в целом разделяли и другие ведущие критики «молодой редакции» «Москвитянина» – А. А. Григорьев и Т. И. Филиппов, которые в 1851–1853 гг. рецензировали романы и повести из крестьянского быта, хотя развернутых теоретических рассуждений о специфике жанра они в эти годы не оставили. Рецензии на крестьянские и простонародные рассказы регулярно появлялись и в «Отечественных записках» (в отделе «Журналистика» С. С. Дудышкина), однако до статьи Анненкова они не проблематизировали изображение народного быта и представляли собой разборы достоинств и недостатков конкретных текстов.

Прежде чем перейти к генеалогии идей Анненкова, важно заметить, что они получили развитие в критике второй половины XIX в. Так, в некоторых фрагментах своего анализа крестьянской темы в русской литературе с Анненковым сближается Ткачев. Критик-марксист считал, что раз репертуар психологических мотивов у культурно неразвитых людей отличается скудостью и отсутствием многообразия, такие «люди менее всего годятся в герои романов и повестей с психологическим анализом»[211]. Более того, Ткачев, как и Анненков, полагал, что культурная элита наделяет мужика теми качествами и особенностями, которые хочет в нем видеть, исходя из своей идеологии. В частности беллетристы-западники (Тургенев, Григорович, Вовчок) начали воображать душу мужика по образцу своей собственной: «Мужик, по всей своей внешности напоминающий реального мужика, понимал, чувствовал, страдал, наслаждался, сантиментальничал, капризничал и т. п. совершенно так же, совершенно по тем же мотивам и тому же рецепту», как и господа «благородные дворяне» с их «расстроенными нервами» и с их «утонченными» вкусами; это «облагораживание», «одворянивание» было не результатом добросовестного и всестороннего изучения, а «барской фальсификацией мужика»[212]. Славянофилы же, напротив, превратили мужика в «какое-то ходячее воплощение <…> всевозможных добродетелей (т. е. добродетелей с их точки зрения)»: «смиренномудрие, кротость, терпение, всепрощающая любовь, трогательная покорность, преданность заветам и преданиям старины, беззаветная вера… и опять смиренномудрие <…> но это-то именно и придавало желаемую простоту, цельность и единство мужицкой душе, в противоположность душе „интеллигентных“ людей, – людей, попорченных ядовитым соком гнилых плодов западной цивилизации»[213].

Вслед за Анненковым Ткачев прибегал и к риторике колониального и цивилизаторского дискурса, но на сей раз для описания следующего за началом 1850‐х гг. этапа – этнографического наблюдения за народом в прозе Успенского и Левитова: «„Очерки из народного быта“ наших первых экскурсионистов в народ – это ваша памятная книжка в первый период вашего пребывания у готтентотов; это – первые впечатления путешественника, нежданно-негаданно попавшего в среду неведомого ему племени»[214].

Анненков – Жорж Санд – Руссо – Леру

Вопрос о вероятных европейских корнях идей Анненкова никогда не ставился. Между тем тезис о невозможности адекватно воспроизвести крестьянское сознание средствами литературы образованного сословия имеет вполне конкретную генеалогию и легко обнаруживается во французской литературной традиции.

Можно с уверенностью утверждать, что рассуждения Анненкова являются развитием идей Жорж Санд из программного предисловия к ее крестьянской повести «Франсуа-найденыш» («François le Champi»[215]). Оно перепечатывалось в последующих переизданиях повести, например брюссельском (1848) и парижском (1851). Русский перевод в «Сыне отечества и Северном архиве» (1849) не содержал предисловия[216], однако оно иронично пересказывалось в «Библиотеке для чтения»[217]. Скорее всего, Анненков прочел повесть вместе с предисловием по-французски[218], так как еще в первой своей крупной статье «Заметки о русской литературе прошлого года»[219], разбирая рассказ Достоевского «Честный вор», упрекнул писателя в подражании «Чертову болоту» и «Франсуа-найденышу» Санд. Произведения Достоевского, по мнению Анненкова, проигрывают французским аналогам, так как «держатся на уловке и имеют в основании авторскую изворотливость и условную манеру», которую критик называет «подделкой под народный говор», «фальшивой нотой», «повествовательным tour de force»[220]. Как видно, это зародыш тех формулировок, которые Анненков разовьет в статье 1854 г.

Предисловие Санд к «Франсуа-найденышу» играло роль своеобразного литературного манифеста, в котором писательница развивала идеи, намеченные еще в первых двух главах «пейзанского» рассказа «Чертово болото»[221] (1846). Если там Санд лишь обозначила проблему «антирефлексивности» крестьянского сознания и недоступности для него «духовных радостей»[222], то во «Франсуа-найденыше» читателю предлагается масштабное идеологическое построение, полемичное по отношению к синхронным романам о крестьянах О. де Бальзака, П. Феваля и Э. Сю[223], в основе которого лежит противопоставление «естественной жизни» народа и «искусственной жизни» образованного сословия. Уподобляя крестьянское сознание и их «бесхитростное бытие» невозмутимой и молчаливой природе, Санд констатирует, что цивилизованный разум, владеющий «языком знания», пока не нашел адекватного способа постичь оба этих мира – «естественную жизнь» природы и простонародья:

О, этот бесхитростный, неведомый мир! Сколько ни изучай его, он все равно недоступен для нашего искусства. Его не выразить даже тебе, крестьянину по натуре, если ты захочешь ввести его в область цивилизованного искусства, поставить его в духовную связь с искусственной жизнью[224].

Для передачи крестьянского сознания пока нет «подходящей для этого формы» и языка, его нужно создать, отказавшись от языка Французской академии и ориентируясь на язык самих крестьян[225]. На пути этого эксперимента писателя подстерегают огромные стилистические и эстетические трудности. Собеседник и оппонент Санд из предисловия критикует ее роман «Жанна» (1844) за то, что в нем нарушен баланс между означаемым и означающим: форма, с помощью которой автор описывает и интерпретирует мысли, чувства и поступки главной героини Жанны, резко контрастирует с ее на самом деле примитивным языком и интеллектом (что не раз подчеркивается повествователем):

Ты изображаешь крестьянскую девушку, называешь ее Жанной и вкладываешь ей в уста слова, которые она, пожалуй, и может сказать. Но сам-то ты романист, добивающийся, чтобы и твои читатели прониклись тем восхищением, с каким ты работаешь над этим образом, – сам-то ты сравниваешь ее с друидессой, с Жанной д’Арк и еще бог знает с кем. Твои чувства и речь, соседствуя с ее чувствами и речью, создают впечатление той же разноголосицы, что и столкновение кричащих тонов на картине; таким путем мне не вжиться в натуру, даже если я буду идеализировать ее[226].

Согласно логике Санд, единственным способом проникнуть в крестьянское сознание будет уподобиться ему, вернуться к состоянию «естественного человека, о котором мечтал Жан Жак»[227], отрешиться от литературной традиции, стереть «из памяти каноны и формы искусства»[228]. Эксплицированная отсылка к Руссо – фигуре чрезвычайно значимой для Санд именно в 1840–1850‐е гг.[229] – очерчивает генеалогию этой идеи, наиболее развернуто представленной в его трактате «Рассуждения о происхождении и основаниях неравенства между людьми»[230] (1754).

Санд трансформирует концепцию Руссо, совершая далекоидущий перенос понятий: по сути, во всех контекстах, где философ говорит о сознании дикаря (или естественного человека), Санд заменяет его на «крестьянина»: дикари Руссо превращаются у Санд в крестьян. По меткому замечанию М. Крамми, «вместо изображения аутентичного портрета крестьянина, они (Санд и Бальзак. – А. В.) изображают крестьянина точной копией „аутентичного человека“»[231]. На крестьян у Санд переносится весь комплекс характеристик, которыми у Руссо наделены первобытные люди: отсутствие «состояния размышления», неразвитость «утонченности какого-либо рода», неразвитость воображения, «чувства духовной любви» (они лишь удовлетворяют физическую потребность), закрытость для страстей[232]. Единственный этнографический пример Руссо о караибах, у которых почти не замечено чувства ревности[233], перекликается с тезисом Санд о неразвитости эмоциональной сферы крестьян.

В то же время реконфигурация идей Руссо у Санд оказалась бы невозможной без перенастройки понятий и четкого разграничения «чувства» (sentiment), «ощущения» (sensation) и «(по)знания» (connaissance): «Отвечу тебе на твоем же языке, что связью между знанием и ощущением служит чувство»[234]. Ср. оригинал: «Pour parler le langage que tu adoptes, je te répondrai qu’entre la connaissance et la sensation, le rapport c’est le sentiment»[235]. В оригинале эти слова выделены курсивом, что указывает на их цитатность. Нетрудно догадаться, что это трио отсылает к известной понятийной триаде Пьера Леру, введенной и обоснованной им в двухтомном трактате «О человечестве» («De l’Humanite», 1840, 2‐е изд. – 1845) и развитой в целой серии статей 1840‐х гг. Как известно, именно на середину 1840‐х гг. приходится период наибольшего влияния теорий Леру на Санд, их сотрудничество в журналах Revue indépendante и Revue sociale[236]. Отзвуки теорий тринитаризма и метемпсихоза, составивших идеологический субстрат больших социально-утопических романов Санд («Консуэло», «Графиня Рудольштадт»), можно уловить и в ее крестьянских рассказах, по крайней мере в теоретическом вступлении к «Франсуа-найденышу». Закурсивленная триада понятий означает, как и у Леру, троичность природы человека. Согласно Леру, sensation относится к материальной, физиологической природе человека (ощущения); connaissance есть сугубо духовный (спиритуальный) элемент (дух, ум, познание). Наконец, sentiment объединяет ощущения и дух, становясь, по словам философа, «мостом между чистой идеей (мной сознающим) и телом»[237]. Таким образом, усложняя бинарную руссоистскую оппозицию «жизнь естественная [primitive] (интуитивная) vs жизнь искусственная [factice] (рациональная)», Санд начинает описывать крестьянское сознание в тернарной системе Леру. Крестьяне в такой логике обладают развитым ощущением (sensation), не способны к познанию (connaissance), но способность к благородным чувствам (sentiment как синтезирующий элемент) компенсирует этот недостаток и снимает оппозицию[238].

Расщепление отдельной личности на чувство, ощущение и (по)знание на уровне социума соответствует у Леру ключевым, с его точки зрения, профессиям – поэту (художнику), предпринимателю и ученому[239]. Можно полагать, что именно в русле этой логики оппозиция «поэт» vs «пахарь» сначала заявлена у Санд, а потом также беспроблемно снимается. Крестьянин приравнивается к поэту, поскольку обладает развитой системой правильных природных инстинктов и чувств, статус которых в новой системе Санд ничуть не ниже поэтических[240].

Триада Леру, по наблюдению А. Бра-Шопар, является полемическим переосмыслением рациональной системы Гегеля: гегелевский дуализм понятий an sich («в себе») и für sich («для себя»), соответствующих у Леру sensation (или зародышу растения) и connaissance (развитому растению), снимается понятием sentiment – воплощением любви (из триады атрибутов Бога «сила, любовь, разум»)[241]. В попытке предложить новую – мистическую – философию религии Леру отвергал таким образом гегелевский приоритет разума (самосознания), приравнивал его к бытию и совершал поворот к идеям позднего Шеллинга, которого он публично поддержал в начале 1840‐х гг.[242]

Глубинная связь идей Леру с философской системой Гегеля представляется далеко не случайной и сама по себе, и особенно в аспекте проблемы репрезентации крестьян. Как показал У. Брекман, в обосновании своей теории социализма Леру опирался на разработанное романтиками понятие «символа» как видимого воплощения незримых сущностей и непредставимых феноменов («общество», «Бог», «социализм», «человечество» и др.)[243]. Работа символа лучше всего видна на примере того, как Леру переосмыслил суть общественных отношений, трансформируя традиционное представление об обществе как об организме и едином теле. Физиологическая оптика заменяется у него на мистико-символическую: общество становится «мистическим телом», а индивиды не просто его члены, но живут внутри него, с возможностью метемпсихоза[244]. Суггестивная символика и мистика Леру, непопулярные в политической теории и высмеиваемые уже современниками, тем не менее оказали огромное влияние на способы репрезентации эгалитарных социальных связей, нормативного образа будущего, утопических проектов, основанных на идеях свободы, равенства и братства, в романах и повестях Жорж Санд 1840‐х гг., а опосредованно – на многочисленные европейские и русские романы ее последователей. В отличие от гегельянской рационализирующей парадигмы, мистический символизм Леру позволил Санд не просто демократизировать взгляд на крестьян и простолюдинов, сделав их главными героями романов, но разработать новый модус репрезентации социальных связей между ними и образованным слоем. В его основе лежала богатая культурная символика, мистика и мифология (например, миф об андрогине в «Маленькой Фадетте», символика инцеста в «Франсуа-найденыше» и «Жаке» и т. д.). Таким образом, выключенная из высокой культуры «природная» крестьянская жизнь в литературной репрезентации переосмыслялась и переозначивалась, становясь сложной и многоуровневой. Эта модель, как будет сказано ниже, оказалась весьма продуктивной и быстро импортировалась другими литературами, в частности русской.

Тем не менее многие критики часто отвергали созданный Санд способ репрезентации, признавая его идиллическим и неадекватным объекту и, как правило, игнорируя символический пласт ее текстов. Такой взгляд был характерен, судя по всему, и для Анненкова, который сходился с Санд в самой постановке проблемы крестьянского сознания, но не в ее решении. Возможно, полемизируя с Санд, Анненков расценивал литературные описания сильных страстей у крестьян как фальшивые, не переживаемые ими в реальности. Автор «Франсуа-найденыша», напротив, полагала, что искусство крестьян выше цивилизованного[245], поэтому ее замысел изобретения нового повествовательного стиля носил отчетливо утопический характер, не свойственный русскому критику, но популярный в русской литературе (см. об этом в следующих главах). Соглашаясь с Санд в оценке специфики крестьянского сознания и механизмов его литературной репрезентации, Анненков расходился с ней в понимании ограничений и возможностей крестьянской темы. Его эстетический скепсис и даже «агностицизм» по поводу самой возможности адекватно изобразить крестьянскую психологию, как легко теперь догадаться, были детерминированы как раз той рационалистической традицией, с которой полемизировали Леру и Санд, – спекулятивной эстетической системой Гегеля.

Крестьянин an sich: Анненков и Гегель

Уже первые читатели статьи Анненкова критиковали ее за тяжеловесный и наукообразный язык, изобилующий сложными терминами[246]. Многие критики, очевидно, сразу же распознали, что некоторые понятия заимствованы из «Лекций по эстетике» Гегеля[247], напечатанных впервые в 1835 г. под редакцией Г. Г. Гото и к концу 1840‐х несколько раз переизданных. Так, например, во фразе Анненкова «наслаждаться ими [образами], помимо даже самого существа дела („для них самих“, как сказал бы ученый теоретик)» легко угадывается намек на важнейшее понятие Гегеля für sich («для себя»), означающее рефлексивность, направленность на самое себя, в отличие от противоположного an sich[248] («в себе»). Под «ученым теоретиком» здесь, конечно же, подразумевается непопулярный среди русских критиков начала 1850‐х гг. Гегель, считавшийся устаревшим. Или, скажем, такая фраза, как «несущественная черта самой жизни», отсылает к противопоставлению «субстанционального» и «случайного» у Гегеля (возможно, через посредничество статей Белинского). По Анненкову, писатели фиксируют в основном случайные черты простонародного быта, не проникая в его суть.

Определение простонародных рассказов как «обмана», «видимости», «уловки» у Анненкова также явно восходит к гегелевской «Эстетике»: «Если видимость, посредством которой искусство осуществляет свои создания, мы определим как обман [Täuschung[249]], то этот упрек имеет смысл лишь при сравнении произведений искусства с внешним миром явлений и их непосредственной материальностью. <…> Искусство освобождает истинное содержание явлений от видимости и обмана, присущих этому дурному преходящему миру, и сообщает ему высшую, порожденную духом действительность»[250]. Здесь Анненков как раз противопоставляет неудачный искусственный литературный обман подлинно одухотворенному, пока еще никому не удававшемуся, поэтическому изображению простонародья.

Утверждая невозможность адекватно изобразить простонародный быт в традиционных литературных формах, выработанных на материале образованного сословия, Анненков мотивирует это тем, что «первые, основные правила изящного здесь не находят приложения целостного, а только допускается приложение их урывками, по кускам и случайное». Логика и смысл этого обоснования восходят к важнейшему постулату эстетической теории Гегеля, согласно которому существует «требование, чтобы идея и ее формообразование как конкретная действительность были доведены до полной адекватности друг другу»[251]. Это выражается в том, чтобы в искусстве, во-первых, «содержание, которое должно сделаться предметом художественного изображения, обладало бы в самом себе способностью стать предметом этого изображения», а во-вторых, «содержание искусства не должно быть абстрактным в самом себе», т. е. должно быть чувственно-конкретным[252]. Если эти требования нарушаются, пишет Гегель, то «неудовлетворенность формой» следует искать в «неудовлетворенности содержанием», когда «образ идеи внутри себя самого [не] есть истинный в себе и для себя образ»[253]. Логика Анненкова сходна: внешне, с формальной точки зрения, рассказы из простонародного быта не удаются потому, что идея, лежащая в их основании, ложна, не истинна, не одухотворена и не освобождена от всего случайного, не возведена еще в перл создания, так как народная жизнь еще не познана. Идея познания и рефлексии в статье Анненкова артикулирована четко («в общем деле уяснения самих себя») и также восходит к Гегелю, для которого истинное искусство всегда свободно и рефлексивно, ведь искусство, как одна из форм объективации абсолютного духа, обладает «мысленным сознанием о себе самом»[254], т. е. самопознанием[255].

Гегель не ограничился лишь теоретическими рассуждениями о самопознании духа и распространил этот фундаментальный принцип своей философии даже на анализ сословной принадлежности литературных героев. В одном месте «Эстетики» он говорит об отсутствии рефлексии у людей из низших сословий, что это должно заставлять писателя иначе строить характеры[256], так как люди из «низшего сословия» в силу своей необразованности при потере цели «не могут найти опору ни для своей внутренней жизни, ни для своей деятельности»[257]. Такая же мысль возникает и у Анненкова, который утверждает, что «лицо из простого быта чаще всякого другого должно срываться с голоса и чаще переходить на другую сторону»[258]. Рассмотренный в таком контексте эстетический агностицизм Анненкова может получить более глубокое объяснение. Поскольку крестьяне не обладают развитой рефлексией и не могут познавать себя сами, это означает, что материал произведения искусства уподобляется природе, которая существует «в себе», но не «для себя»[259]. Это отсутствие «рефлексивности» самого объекта изображения если не полностью блокирует, то существенно затрудняет выработку художественного идеала. Можно предполагать, что глубинная связь феномена самосознания и проблемы рабства/господства представляет собой практическое приложение знаменитой аллегории о господине и рабе из «Феноменологии духа». У Гегеля столкновение и взаимодействие двух сознаний (своего и другого) описываются в сословных понятиях подчинения (рабства) и доминирования (господства). Как комментировал эту параболу А. Кожев, «говорить о происхождении самосознания – значит обязательно вести речь о „самостоятельности или несамостоятельности Самосознания, о Господстве и Рабстве“»[260]. Истина (истинное самосознание) возникает только в результате взаимного восприятия двух сознаний друг другом и установления симбиотических отношений между ними: «это делание второго сознания есть собственное делание первого, ибо то, что делает раб, есть, собственно, делание господина»[261].

Проблема «одухотворенности» и рефлексивности представлена у Гегеля не только в феноменологическом и социальном разрезе (на примере познающего субъекта и объекта его познания, диалектики доминирования и подчинения), но и в политической и исторической плоскости. Здесь появляется еще одно важное гегелевское понятие «идеала», трактовка которого также, по-видимому, отразилась в статье Анненкова. Важное для него противопоставление идиллии и идеализации тоже восходит к «Эстетике» Гегеля. Так, идеализация определяется (через родовое понятие «идеал») как «включение в дух, образование и формирование со стороны духа»[262], т. е. как абстрагирование от всего случайного и единичного, одухотворение, освобождение духа и проникновение в самую суть («субстанциальное») феномена, минуя несущественное. Тут мы подходим к наиболее интересному моменту в диалоге Анненкова с Гегелем. Дело в том, что Анненков называет подлинно художественную идеализацию «реализмом», одним из первых в русской критике в конце 1840‐х – начале 1850‐х гг. употребляет это понятие, но настаивает, что это «верно понятая идеализация». Гегель, разумеется, нигде не употребляет термин «реализм», но несколько раз в «Лекциях по эстетике» приводит один и тот же характерный пример, связанный с этим типом искусства.

По мысли Гегеля, великая голландская живопись XVI в. смогла отобразить идеал простонародного быта и не уподобиться «вульгарной натуре» только потому, что народ, у которого никогда не было рабства, «пробудился», избавился путем революции от испанского господства и проявил «национальную гордость», – рабы не могут стать героями произведения искусства[263]. Ход мысли Гегеля примечателен: только проявление национального духа может одухотворить вульгарную натуру и привести к созданию «национального искусства», как это случилось в Голландии XVI в.[264] Так Гегель увязывает миметизм и натурализм (или то, что нередко именуется «реализмом») в искусстве с идеей нации. В такой логике именно миметизм/натурализм служит знаком перехода к стадии национального искусства[265].

Можно предполагать, что Анненков именно вслед за Гегелем уравнивает понятия идеализации и натурализма и начинает называть их словом «реализм», всегда при этом подразумевая идеализацию. Думал ли Анненков об отсутствии национальной крестьянской гордости у российских крестьян, сказать трудно, но, скорее всего, будучи западником, он не видел в русской крепостной действительности возможности для проявления такой гордости. Нет свободы – значит, нет и рефлексии – значит, нет крестьянского искусства – значит, нет адекватной литературы о крестьянах.

На этот вывод последовательный гегельянец мог бы возразить, что, согласно логике Гегеля, при отсутствии рефлексивности объекта ее недостаток должен восполнить сам художник. Снимая это противоречие, Гегель видит в современном ему искусстве (1820‐х) разложение романтической формы: повседневная жизнь мещан и крестьян буквально переполняет искусство, тем самым возвращая его к подражанию природе, к изображению случайного и низкого. В такой ситуации гарантом художественности, по Гегелю, становится личность художника, который должен посредством вживания в материал и его одухотворения спасти произведение от пошлости с помощью юмора и повышенной субъективности[266]. Провозглашая «конец искусства», Гегель, как утверждают современные интерпретаторы этого пресловутого тезиса, имел в виду не столько конец или исчерпанность этого важнейшего института человеческой жизни, сколько существенное изменение его функции в обществе[267]. В этом смысле споры о расширении сферы изображаемого в искусстве 1830–1850‐х гг. и особенно дискуссия вокруг репрезентации простонародья могут быть сопоставлены с теоретическими дебатами, вызванными к жизни модернистскими и постмодернистскими экспериментами 1960‐х гг. и наиболее выпукло представленными в статьях и книгах А. Данто.

Логика А. Данто, вдохновленная как знаменитым тезисом Гегеля о конце искусства, так и Brillo Boxes Э. Уорхола, при всех различиях напоминает дискуссию вокруг крестьян в литературе или по крайней мере может быть сопоставлена с ней. По сути, Данто описывает положение, в котором оказались критики и теоретики 1850‐х гг. (Анненков, в частности), осознавшие, что современное им искусство и репрезентация крестьянской повседневности идут вразрез с принятыми постулатами кантовской и гегелевской эстетики. Хотя Анненков, конечно же, не решился (да и не собирался) заявить об освобождении авторов простонародных рассказов от эстетических законов, такая идея витала в воздухе 1850‐х, что резонирует с критикой А. Данто философской эстетики XVIII–XIX вв., создавшей «тюрьму для искусства» при помощи жестких догм[268].

В 1854 г. критик С. С. Дудышкин включился в обсуждение репрезентации крестьянского быта и резко осудил догматизм Анненкова. Дудышкин полагал, что «русская критика сама себя стеснила тем, чтó она называет действительностью, и не может уже позволить авторской фантазии сделать ни одного свободного шага. На чем же все это основано? На полузнании быта, на хвастливом изучении действительности, как будто прелесть поэтических созданий доказывается статистическим выводами!»[269] Дудышкин был уверен, что, пока критика вырабатывает строгий научный подход к новым литературным произведениям, изображенный в них «быт этот очень естественно уйдет дальше, как все живущее, а не мертвое». Критик проницательно указал на изменчивость самого способа описания эстетических принципов, разработанного в философии и насильственно спроецированного на живой литературный процесс:

Критика никогда не задает себе серьезно вопроса: сама-то она откуда взяла свой прочный фундамент и не настолько ли он ложен и непрочен, что заставляет невольно шататься самого критика? <…> Понятие о так называемом реализме, о соответствии идеи и формы, о том, что идея писателя должна жить художественно в лицах и их действии, перенесено в эстетику из философии, и как абстракт, грозный и неприступный, принят всеми критиками. Но рассмотрите ближе этот абстракт и вы найдете в нем много беспощадного, неестественного. Сколько мыслей, сколько чувств приносится ему в жертву; сколько писателей терпят от критики за то, что они умны и голова их хорошо работает… но не по правилам художественной эстетики…[270]

История жанра рассказов из крестьянского быта и эстетики в XIX в. в целом подтвердила правоту Дудышкина: «трансгрессия» жанра быстро утвердилась, его новые границы и способы создания «эффекта реальности» канонизировались уже к концу века.

Топосы идентичности и инаковости

Еще задолго до того, как критика 1850‐х гг. поставила проблему повествовательной репрезентации простонародного и, в частности, крестьянского сознания, проза о крестьянах 1840‐х гг. оказалась на редкость рефлексивной и даже метаописательной – содержала немало рассуждений нарратора о свойствах крестьянского мировосприятия в сравнении с людьми иных сословий. С 1839 по 1861 г. появилось без малого два десятка рассказов и повестей, в которых авторские мысли по этому поводу дают основания увидеть две частотные трактовки крестьянского сознания, упакованные в легко воспроизводимые топосы.

Первый может быть назван топосом идентичности: вослед знаменитой карамзинской максиме крестьяне и их мышление уравниваются с представлениями образованного сословия, постулируется безусловное равенство сословий не только перед Богом и императором, но и с точки зрения прав человека. Берущий начало в философии Просвещения и моральной философии сентиментализма, этот комплекс представлений был прочно связан с гуманистической и демократической мыслью. В посткарамзинской прозе он наиболее развернуто артикулирован в «Мешке с золотом» (1829) Н. А. Полевого (процитирую снова):

Крестьянки русские – не пастушки аркадские, но как часто вы увидите на щеках их розы, в сердце найдете сильные страсти, услышите от них речь умную и смысленную. <…> Нет, друзья мои, я знаю русских крестьян, я живал, говаривал с ними, просиживал вечера в их беседах, в их хороводах, слыхал многое, что западало мне в душу и оставалось в памяти. У них свой мир, свои поверья, свой ум, свои недостатки и добродетели. Дай мне перо Ирвинг, Цшокке, я рассказал бы вам много, много такого, что стоило бы рассказа о наших городских красавицах, швейцарских пастухах и шотландских горцах. И как мне жаль, что я не могу изобразить вам настоящего быта русских крестьян, их жизни, нравов и обычаев! И в деревнях так же горят страсти, так же любят, так же бывают счастливы и тоскуют, как в белокаменной Москве и в позолоченном Петербурге. Там есть свои богачи, свои бедняки…[271]

Примечательно, что повествователь Полевого, гордящийся собственным демократизмом, в одном абзаце допускает поразительное противоречие: с одной стороны, крестьянам приписываются «свои недостатки и добродетели» (инаковость), а с другой – их сильные чувства ничем не отличаются от переживаний столичных жителей. Двойственность дискурса у Полевого, вероятно, связана с переходностью момента: просвещенческая и сентименталистская уверенность в универсальном характере человеческой натуры уходит в прошлое и ее место пытается заполнить более рационализированное знание. В корпусе выявленных мной текстов топос идентичности оказался абсолютно маргинальным, сходящим на нет к середине 1840‐х гг., если и бытующим, то в специальной дидактической прозе для крестьян или в проникнутых социалистическими идеями физиологических очерках. Так, в знаменитом физиологическом очерке А. П. Башуцкого «Водовоз» нарратор восклицает:

Видали ли вы по крайней мере когда-нибудь вблизи одного из тех низших, необходимых тружеников земли, которые носят одинаковое с вами, родовое всем нам название? Которые, по милости Бога, наделены точно такою же, как мы, душою; в груди которых бьются сердца, столько же, как и наши, способные глубоко и прекрасно чувствовать; но от которых отнята способность красиво изображать свои чувства; картинностью выяснений, лоском и художественною отделкой форм – заслуживать наше внимание? <…> Низшая братия наша тоже люди. B них рукою вечного Делателя вложены чудесные звуки дивной гармонии чувств, общедоступных человеку[272].

Помимо Бащуцкого лишь поздний Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» попытался закрепить этот топос, придерживаясь гуманистической его трактовки, восходящей к Карамзину, и рассуждая о первых повестях Григоровича:

Природа – вечный образец искусства, а величайший и благороднейший предмет в природе – человек. А разве мужик – не человек? – Но что может быть интересного в грубом, необразованном человеке? – Как что? Его душа, ум, сердце, страсти, склонности, – словом, все то же, что и в образованном человеке. Положим, последний выше первого; но разве ботанист интересуется только садовыми, улучшенными искусством растениями, презирая их полевые, дикорастущие первообразы? Разве для анатомика и физиолога организм дикого австралийца не так же интересен, как и организм просвещенного европейца?[273]

Примечательно, однако, что для доказательства универсальности человеческих свойств простонародья и образованных сословий критик прибегает к аналогии из этнографии, в которой тогда господствовала идея цивилизаторской миссии (см. главу 9). Крестьяне уподобляются «диким австралийцам», т. е. аборигенам, попадающим под пристальный исследовательский взгляд ученых из Европы. Та же фигура возникает в этапной с точки зрения полемики между славянофилами и западниками книге 1840‐х гг. – повести В. А. Соллогуба «Тарантас». Ее герой Иван Васильевич замечает:

Посмотрите-ка на русского мужика: что может быть его красивее и живописнее? Но по предосудительному равнодушию у нас в высшем кругу мало о нем заботятся или смотрят на него как на дикаря Алеутских островов, а в нем-то и таится зародыш русского богатырского духа, начало нашего отечественного величия[274].

Как видно, даже у влиятельных сторонников универсализма топос не циркулировал в чистом виде: настолько большой ощущалась дистанция между двумя сословиями в первой половине XIX в.[275]

Второй топос – инаковости – напротив, вырастал из фигуры расподобления крестьян и образованных высших сословий, но не столько расистского (или колониального), сколько этнографически-«понимающего». В противовес универсализму первого второй выдвигал на передний план конкретные отличия между сословиями в мышлении, религиозных и бытовых представлениях, обычаях и ритуалах, эмоциональных реакциях, телесных жестах и пр. При таком подходе крестьяне описывались как особая страта русских людей, которых нужно попытаться понять с помощью пристального изучения их быта и нравов. Разумеется, второй топос генетически был связан со становлением этнографического знания в России 1840‐х гг. и учреждением Русского императорского географического общества, подъемом жанра физиологии и обостренным вниманием ученого сообщества к маргинальным слоям общества – пауперам и пролетариям. Если первый топос, восходящий к Радищеву и Карамзину, задал общую рамку для развития сюжетики и стиля русской прозы о простонародье, определив, скажем так, ее эпистемологию (гуманистическую и демократическую подкладку), то второй топос оказался более продуктивным для развития местного колорита, этнографически точного бытового фона, детализации – т. е. основных ресурсов бартовского эффекта реальности. По выборке текстов хорошо прослеживается, как уже к концу 1840‐х гг. риторика особого мира крестьян становится настолько частотной, что ее можно обнаружить едва ли не в каждом втором-третьем рассказе из крестьянского быта.

Первым сигналом зарождения и постепенного формирования нового топоса стало возникшее у некоторых литераторов скептическое отношение к широкому пласту актуального фольклора (песням и обрядам), который все больше привлекал внимание первых собирателей и этнографов[276]. Скепсис раннего Белинского по адресу стихотворных сказок Пушкина памятен многим, однако можно привести пример и из забытых сочинений конца 1830‐х гг., например из простонародного крестьянского романа В. П. Бурнашева «Деревенский староста Мирон Иванов» (1839), в котором рассказчик, в остальном защищающий крестьян от несправедливых упреков дворян, называет свадебные песни «бестолковыми» и «вздорными»[277].

Основы топоса инаковости заложил, по моим наблюдениям, В. И. Даль в 1843 г. в повести «Вакх Сидор Чайкин», заглавный герой которой, из мещан, случайно оказывается приписан к крестьянам и рассказывает о своих приключениях. В частности, он приводит размышления Негурова, управляющего имением богатого вельможи, об отличиях крестьянского мышления:

Надобно также уметь совладать с мужиком нашим, надобно для этого научиться не только грамматике и риторике его, то есть языку, но и логике; да у него логика своя: он готов поверить всякую минуту самому бессмысленному вздору, если вы подкрепите болтовню свою его логикой, и, наоборот, не поверит очевидной истине, если не сумеете его убедить. У нас это большое горе, что не умеют говорить с чернью; говорят с нею или свысока, так что она не может ничего понять, или как с животными, со скотом. Мужик не верит предохранительной оспе, не верит пользе от картофеля и других овощей, не верит никакому новому и лучшему порядку в управлении, а готов верить, что предохранительную оспу пустил на свет антихрист, что картофель – порождение сатаны и от него не будет урожая на хлеб…[278]

Персонаж Даля фиксирует здесь сразу две черты крестьян, которые станут формообразующими для жанра рассказов из крестьянского быта (см. главы 10–11). Во-первых, речь идет об их особой речи, отличной как от литературной нормы, так (в пределе) и от членораздельного языка вообще[279]. Оставляя до отдельной главы рассмотрение языка и речи крестьян, укажем лишь на один, но характерный пример. В «Поездке в деревню» Е. Новикова приезжающий в полученное по наследству имение в Тамбовской губернии помещик Кольский боится встречи с крестьянами. В его воображении развертываются образы диких людей, говорящих каким-то другим, не русским языком: «у них, я чай, разговор-то нечеловеческий»[280]. Во-вторых, инаковость может проявляться в специфической логике, управляющей поведением крестьянина. В основе его иррационализма лежит религиозная картина мира, как можно предполагать, помноженная на более древние суеверия. «Странный народ <…> непостижимый народ», – рассуждает про себя Иван Васильевич в «Тарантасе» Соллогуба[281].

Помимо речи и мышления в литературе 1840–1850‐х гг. неотъемлемой составляющей обсуждаемого топоса становится и инаковость чувств. Предполагалось, что если крестьяне стоят на низшей ступени цивилизации, то их чувства и эмоции не достигли еще столь рафинированного состояния, как у дворян. Вот, к примеру, как рассуждает образованный нарратор в повести Н. В. Кукольника «Староста Меланья»:

Я вздрогнул. Как, подумал я, неужели в этих полузверях страсть любви может иметь такое байроновское развитие; на краю могилы он тяжко любит женщину, которую полюбил не он, а юноша свежий, полный сил, способный и в дикости своей к нежным ощущениям только по возрасту[282].

О предрассудках, не позволяющих распознать глубокие и искренние чувства крестьян, рассуждала и К. А. Авдеева (сестра Н. А. Полевого) в очерке «Солдатка»:

Мы не всегда с настоящей точки зрения смотрим на простой народ, полагая, что в нем нет чувств. Странно было бы искать в простом народе вежливости и приятного обращения; но под глубокой корою в нем есть много хорошего[283].

Любопытно отметить, что топос инаковости чувств мог расширяться до целой нации, эмоциональный опыт которой противопоставлялся европейскому. Об этом, в сущности, говорит славянин в споре с европейцами в рамочном разговоре «Сороки-воровки» А. И. Герцена: «Я думаю, у нас оттого нет актрис, что их заставляют представлять такие страсти, которых они никогда не подозревали, а вовсе не от недостатка способностей»[284]. К подобной риторике в отношении крестьян прибегали не только авторы-западники, но и славянофилы. В «Рассказе из народного быта» князя В. В. Львова, опубликованном в «Москвитянине» (1848), образованный нарратор, возвеличивая разные стороны крестьянской жизни и их характера, несколько снижает пафос, когда речь заходит о чувствах:

Мне сдается, что нелегкое дело предпринял я. Возбудить интерес читателей рассказом о внутренней жизни крестьян наших, в которых все хорошее и дурное так прикрыто наружною пестротой, а иногда даже, пожалуй, неотесанностью, что едва ли не половина на половину из нас сумела подметить настоящий характер их[285].

И в другом месте:

Если бы у крестьян все чувства были так же развиты как у нас, ежели бы они были так же внимательны как мы, особенно тогда, когда хотим непременно подметить что-нибудь, то верно те, с которыми говорил пастух (Панфил. – А. В.), уловили бы на нем такую улыбку… улыбку не улыбку, что-то похожее на улыбку, такую сардоническую гримасу, которая и Мефистофелю была бы к лицу[286].

Резонно предположить, что преодоление топоса инаковости проще всего должно было происходить при обсуждении именно чувств, с чего, собственно, и началась полноценная репрезентация крестьян в русской прозе у Карамзина. Наиболее открыто и рефлексивно вопрос этот обсуждал Григорович в своих художественных произведениях. Так, в рассказе «В ожидании парома» (1857) собравшиеся дворяне спорят, отличаются ли страсти, переживаемые простолюдинами и людьми из других сословий:

– Я имею основание думать, что страсти вообще, т. е. как благородные, так и неблагородные, одинаково свойственны всему человеческому роду без различия состояний… – сказал собеседник в коричневом пальто: – на мои глаза (думаю я, на ваши точно так же), не существует между людьми другой разницы, как та, которую дают большая или меньшая степень развития и образования; но в деле страстей, мне по крайней мере так кажется, образование и развитие не имеют большого значения; они помогают только страсти иначе выразиться, смягчают форму; действие страсти, сущность нравственного процесса остается все та же…[287]

Если на уровне рефлексии подобные идеи оказались артикулированы довольно поздно, в конце 1850‐х гг., на уровне художественной репрезентации Григорович интуитивно касался их уже в первой повести «Деревня». Наряду с Тургеневым и Писемским ему суждено было стать одним из реформаторов прозы о крестьянах, существенно расширивших ее повествовательные возможности и, по сути, создавших жанр «рассказа из крестьянского быта».

Глава 5

Непрозрачное мышление и молчание крестьянки в «Деревне» Д. В. Григоровича (1846)

В культурной памяти XIX в. слава подлинного первооткрывателя русского крестьянина и его горестей прочно закрепилась за Дмитрием Григоровичем и его повестью «Деревня» (1846). Так, например, известный сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин вспоминал: «Я помню „Деревню“, помню „Антона Горемыку“, помню ее так же хорошо, как если бы это случилось вчера. Это был первый благодатный весенний дождь, первые добрые человеческие слезы, и от беглой руки Григоровича крепко укоренилась мысль о том, что крестьяне – люди, как в русской литературе, так и в русском обществе»[288]. Как часто бывает с любым литературным «первенством», на поверку оно оказывается хотя бы отчасти недостоверным. Хорошо известно, что лавры первооткрывателя крестьянской темы принадлежат Карамзину с его «Бедной Лизой» (1792). По крайней мере, он заложил влиятельную традицию в идиллическом модусе изображать любовь крестьянки и барина (элементарный сюжет «Соблазнение»), сосредоточившись на описании чувствительного сердца своей героини и тем самым открыв внутренний мир крестьян для репрезентации. В отличие от «Бедной Лизы», сюжет которой построен на ситуации соблазнения и его печальных последствий, в «Деревне» Григорович демонстративно отказался от какой бы то ни было любовной интриги: протагонистка Акулина – сирота, ее с детства окружает насилие, ее насильно выдают замуж, муж бьет ее, и очень быстро она заболевает и умирает.

Так в чем же заключались заслуга и новация Григоровича? Как я попытаюсь показать в этой главе, в «Деревне» писатель изобрел не только новое содержание, целиком сфокусированное на насилии, но и форму – инновативную технику представления внутреннего мира и сознания крестьянки[289]. Я описываю новации Григоровича в категориях конструирования субъективности, обращаясь к уже рассмотренной выше концепции Ж. Рансьера. Операционализируя и проецируя ее на уровень текстуального анализа, я объясняю, как в «Деревне» конструируется внутренний мир протагонистки Акулины. В отличие от Карамзина, Григорович развил другую эпистемологическую и нарративную модель соотношений разума и эмоций. Вместо того чтобы выступать в связке с сознанием и быть инструментом его смягчения и улучшения в век сентиментальной культуры, эмоции в «Деревне» не являются проекцией чувствительности повествователя. Напротив, они порождаются новым типом крестьянской протагонистичности и новой авторской позицией внутреннего наблюдения за чувствами и мыслями героини, которые изображаются двумя разными способами. Как мы увидим, если эмоции оказываются полностью «читаемыми» для нарратора, то мысли – в лучшем случае полупрозрачными, а в основном – темными и непроницаемыми. Тем не менее нарратор создает внутренний мир Акулины за счет описания страдания, аффектов и боли. В довершение всего Акулина предстает в повести почти бессловесной: крепостное и семейное насилие ожесточают ее, и она отказывается говорить. «Немота» героини, на которую обрушиваются удар за ударом (смерть матери, несчастный брак, смертельная болезнь), заставляет увидеть в тексте мелодраматический режим репрезентации, который Григорович эффектно использует, играя на чувствах читателей. Все это вместе объясняет, как писателю удалось создать новый тип повествования о крестьянах, поразивший современников, и почему можно говорить о новом типе крестьянской субъективности, заявляющем о себе в «Деревне».

В 1840‐е гг., как только крестьяне и крестьянки приобрели протагонистичность, многие критики немедленно диагностировали кричащее и парадоксальное противоречие между низким статусом крестьян и их изображаемой переживаемостью (Флудерник). Некоторые (вспомним П. В. Анненкова) заявили, что перенесение на крестьян форм литературности, выработанных для благородных сословий, невозможно и нарушает базовые законы художественности. В результате с конца 1840‐х гг., как мы убедились выше, в литературе начала складываться экзотизирующая крестьян модель репрезентации, в которой субъективность протагонистов конструировалась как частично отличная от субъективности «благородных» сословий. Неудивительно, что время от времени возникали сомнения в том, что герои из крестьян обладают развитым мышлением и интеллектом. Воображаемый в прозе дефицит умственных способностей закономерно приводил к наделению крестьян эмоциями, страстями и даже аффектами – в качестве компенсации.

Григорович до некоторой степени стоял у истоков этой эпистемологической модели. Отказавшись от карамзинской полной прозрачности эмоций и мыслей, автор «Деревни» значительно обогатил повествовательные способы изображения эмоционального мира героини и в то же время затемнил сферу разума, сделав ее полупрозрачной. Балансируя между требованием полноценно передавать внутренний мир любого протагониста и ограничениями, налагаемыми на возможности крестьянского разума, каким он представлялся элите, Григорович оказался в эпицентре творческих поисков зарождающегося реализма. Недавнее исследование Виктории Сомофф показало, как повествовательная позиция всеведения (включая репрезентацию мышления и сознания) постепенно заявляет о себе в русской протореалистической прозе с 1820‐х по 1850‐е гг., накануне подъема романа[290]. Хотя подход Сомофф не касается вопроса о репрезентации различных сословий и их мышления, глава о рассказах Тургенева, особенно о «Муму» (1854), выводит на первый план простых людей и крестьян. Сомофф убедительно показывает, как повествователь в «Муму» постепенно занимает позицию внутреннего наблюдения за сознанием дворника Герасима, близкую к всеведению, но признающую свою ограниченность из‐за глухоты протагониста[291].

Таким образом, появление крестьянина как полноценного героя в русской реалистической литературе к середине XIX в. стало исторически возможным только через утверждение непрозрачности или полупрозрачности его сознания. Эта эпистемологическая модель, одним из основателей которой был Григорович, утвердилась в общественном дискурсе и литературе и доминировала вплоть до 1861 г.

Прозрачные чувства, непрозрачные мысли

Публикация «Деревни» в «Отечественных записках» вызвала резонанс и полемику, благодаря которой мы можем поставить несколько исследовательских вопросов[292]. Наибольший интерес для нас здесь представляет мнение Белинского, который счел неудачей Григоровича попытку «заглянуть во внутренний мир героини его повести, и вообще из его Акулины вышло лицо довольно бесцветное и неопределенное, именно потому, что он старался сделать из нее особенно интересное лицо»[293]. Как ясно из той же статьи, критик связывал провал психологизации героини с тем, что автор не «попал» в жанр повести и остался внутри «физиологического очерка». В любом случае представления Белинского о правдоподобной репрезентации внутреннего мира крестьянки не нашли подтверждения в тексте. Парадоксально, но идеологический оппонент западника Белинского славянофил Ю. Ф. Самарин также отказал характеру протагонистки в правдоподобии[294]. Самарин писал:

Он ввел в свой рассказ лицо вовсе неправдоподобное, просто невозможное. Героиня его, крестьянская девушка – трудно поверить – чувствует наносимые ей оскорбления. Запуганная и загнанная, она сосредоточивает в своей душе свое горе и упивается им в уединении; раз только, перед ее смертью, оно вырывается из груди ее раздирающим воплем и мольбою о сыне[295] у ног единственной женщины, взглянувшей на нее с участием. Не знаем, оттого ли автор нарушил до такой степени естественность, чтобы дать своему рассказу форму повести, или это непростительная поблажка людям карамзинского периода, или, может быть, он уступил искушению спасти хоть в чем-нибудь человеческое достоинство в своей «Деревне», но дело в том, что критик не пощадил его…[296]

Логика Самарина может показаться современному читателю непонятной и даже странной. Почему Акулина не могла чувствовать и переживать наносимые ей оскорбления? Намекал ли Самарин на неспособность крестьянки переживать вообще? Или критик, напротив, имел в виду, что неестественным в рассказе выглядит ее запирательство, отказ бороться за себя и дочь, нездоровое желание упиваться своим горем и молчать до последнего? Скорее всего, Самарину показался эстетически и жизненно неубедительным контраст между тяжестью положения Акулины и интенсивностью ее внутренних переживаний. Не случайно поэтому он увидел в повести возврат к сентиментальному режиму Карамзина.

Совпадение таких разных критиков, как Белинский и Самарин, в трактовке психологических законов, которым должен подчиняться крестьянский характер, указывает на условность репрезентации крестьянской психики и субъективности. Текст Григоровича явно одинаково нарушал горизонт ожиданий критиков и читателей разных идеологических направлений. Западник Белинский и славянофил Самарин критиковали Григоровича за то, что он не воспользовался традиционными приемами репрезентации мышления и эмоций человека, заместив их лейтмотивом пассивного страдания и молчания главной героини. Этот случай недвусмысленно обнажает конфликт между объектом изображения (сознание, душа) и нарративной формой его репрезентации (интроспекция) применительно к крестьянским субъектам в русской литературе того времени. Конфликтующие взгляды порождали разные и подчас экспериментальные формы нарративности. Григорович не избрал ни сентименталистский тип наррации, ни позицию внешнего наблюдения, характерную для жанра светской повести[297]. Вместо них он предпочел положиться на аукториальный тип с внутренним наблюдением в технике прозрачного мышления, однако с весьма ограниченным доступом к нему[298].

Главная особенность репрезентации внутреннего мира Акулины заключается в том, что Григорович расщепляет его на эмоциональную сферу чувств и интеллектуальную сферу мыслей, которые изображаются в различных режимах. Чтобы выявить тонкое различие между ними, я идентифицировал в тексте повести 11 фрагментов, в которых нарратор очевидным образом описывает чувства и мысли главной героини (с помощью прямой мысли, косвенной мысли и НПМА), и классифицировал их в зависимости от трех режимов репрезентации (прозрачности, полупрозрачности или непрозрачности). Режим прозрачности означает, что нарратор свободно проникает в чувства/мысли героини и излагает их; режим полупрозрачности формально выражается в наличии неопределенности (через прилагательные и местоимения «какой-то», «некий» или гадательность в описании чувств/мыслей); непрозрачность возникает в тексте тогда, когда нарратор заявляет о невозможности решить, что думала или чувствовала героиня («трудно», «неведомо»), в сущности, прибегая к паралипсису. Наложение двух категорий анализа – объекта и режима его репрезентации – позволяет увидеть очевидную закономерность в том, каким именно образом внутренний мир протагонистки изображается в повести. Во-первых, оказалось, что Григорович отдает предпочтение репрезентации чувств перед мыслями (слово «чувство» и его дериваты встречается в тексте 22 раза, а слово «мысль» и его дериваты – 12). Во-вторых, анализ режима репрезентации в 11 фрагментах детализированного описания чувств и мыслей Акулины показал, что в плане частотности они представлены паритетно – по 6 раз (в одном фрагменте описания мыслей и чувств смешаны), однако режим их репрезентации ощутимо разнится, хотя и не так существенно. Если чувства изображаются равномерно во всех трех режимах (я обнаружил по 2 примера на каждый), то мысли героини нарратор предпочитает передавать в полупрозрачном (3) или непрозрачном режиме (2).

Единственный случай прозрачного показа мысли – это кульминационный эпизод, когда Акулина принимает внутреннее решение молчать и не реагировать на домашнее насилие:

Мало того: она дала себе клятвенное обещание хранить молчание со всеми домашними и никогда, ни в каком случае, хотя бы такая решимость могла стоить ей жизни, не произносить перед ними ни единого слова[299].

Я трактую этот фрагмент как мысль героини, однако возможно и альтернативное прочтение – тогда в повести не останется ни одного эпизода, где бы нарратор открыто погружался в мысли Акулины и передавал их читателю.

Анализ распределения чувств и мыслей героини по разным режимам репрезентации показывает, что субъективность крестьянки конструируется в первую очередь через разного типа интроспекции в эмоциональную сферу, поскольку чувства дают доступ в «душу» и в то же время воспринимаются как нечто инстинктивное, биологическое, универсальное, характерное для человека вообще, безотносительно к его происхождению и культурному уровню.

Григорович, однако, лишь частично открывает ментальные процессы героини для интроспекции. Автор «Деревни» строит субъективность Акулины на описании эмоционально-аффективной стороны (эмоции, страхи, боль), редуцируя интеллектуально-мыслительную, доступ к которой у нарратора и читателя остается весьма ограниченным. В результате личность и субъективность героини предстают в тексте как лишенные рефлексии и мыслительного процесса, хотя ее тело и душа все время испытывают сильные эмоции и аффекты. В довершение героиня за всю повесть произносит всего несколько односложных фраз, не раскрываясь через речь, что усиливает впечатление антиинтеллектуальности (к этому аспекту мы обратимся ниже). Превалирование прозрачных чувств над непрозрачными мыслями, таким образом, – главная модель создания женской крестьянской субъективности у Григоровича.

Рассмотрим теперь, как она реализуется в конкретных эпизодах и фрагментах «Деревни». С точки зрения развития субъективности героини повесть может быть прочитана как своего рода «антироман воспитания» сироты и как антипастораль. Григорович вспоминал, что он вдохновлялся романами Диккенса, однако, в отличие от английского автора, насилие и смерть полновластно царят в крестьянском мире повести[300]. Взросление, которое в романе воспитания обычно сопровождается созреванием личности и становлением субъекта, в крестьянском мире представляет собой неуклонное возрастание уровня домашнего насилия, приводящего к молчанию и депривации, а не к обретению голоса и развитию. Тем не менее некоторые описания внутреннего мира героини подчиняются логике возрастной психологии: детство и подростковый период описаны преимущественно с использованием интроспекций в эмоциональную сферу, и только по мере вынужденно быстрого взросления сознание Акулины начинает изображаться с элементами мыслительного процесса.

Детские годы героини-сироты изображены как борьба человеческой природы с нечеловеческими условиями жизни. Задатки и способности детского восприятия противостоят ужасным обстоятельствам, в результате чего в душе Акулины различные страхи постоянно борются с позитивными эмоциями. Как видно из следующих цитат, такие эмоциональные интроспекции даны во всех трех режимах – прозрачном, полупрозрачном и непрозрачном, а единственная попытка передать мысли – в непрозрачном:

Но природа нимало не пленяла деревенской девочки; неведомо приятное чувство, под влиянием которого находилась она, было в ней совершенно безотчетно. Случайно ли избрала она себе эту точку зрения, лучшую по всей окрестности, или инстинктивно почувствовала обаятельную ее прелесть – неизвестно; дело в том, что она постоянно просиживала тут с рассвета до зари[301].

Но прошел год, другой, и свыклась Акулька со своей тяжкою долею. Какое-то даже радостное чувство наполняло грудь девочки, когда, встав вместе с зарею, раным-рано, вооружась хворостиною, выгоняла она за околицу свое стадо. Теперь, уже не ожидая намека, спешила она убраться со своими гусями и утками в поле, лишь бы только скорее вырваться из избы.

…слушая все эти чудеса, Акуля едва от страха переводила дух; то замирало в ней сердце, то билось сильно, и не раз в вечер личико ее покрывалось холодным потом.

Трудно сказать, о чем могла думать тогда деревенская девочка, но дело, однако, в том, что при постоянном одиночестве и самозабвении рассудок ее не мог никоим образом оставаться в совершенном бездействии…

Трудно выразить отчаяние горемычной сиротки…[302]

Развитие эмоциональной сферы ребенка в повести сопровождается описанием аффективных состояний – страха, «холодного пота», «летаргии», дрожи, рыданий. Сочетание интроспекций и телесных реакций в описании Акулины достигает кульминации в конце 4‐й главы, которая посвящена первому психологическому перевороту в героине, произошедшему с ней на могиле матери. Речь в этом эпизоде идет о пробуждении сознания, об осознании своей горькой судьбы и, следовательно, о становлении взрослой личности. Неудивительно, что именно в этот момент нарратор впервые апеллирует к мыслям Акулины, причем делает это в полупрозрачном режиме (так как о причинах говорится гипотетически):

Акулина вспомнила, что давно, много лет назад, на Фоминой неделе, во время поминок, кто-то сказал ей, что тут погребена ее мать.

Была ли она задолго еще перед тем под влиянием грустного чувства, тяготило ли ее, более чем когда-нибудь, одиночество или была другая какая причина, но только вся жизнь, все горести, вся судьба ее прояснились, пробудились и разом отозвались в ее сердце; в эту минуту с мыслью о матери как бы впервые сознала она всю горечь тяжкой своей доли[303].

Нарратор прибегает здесь к косвенной мысли («вспомнила, что…»), чтобы дать читателю доступ в сознание героини. Иначе невозможно было описывать происходящий в героине нравственный переворот, возвышенный до уровня человеческой универсалии: «Бывают случаи в жизни человека – к какому бы ни принадлежал он классу общества, – которые хотя и кажутся с первого взгляда ничтожными, не стоящими внимания, но со всем тем они часто решают судьбу его или же производят в нем сильные перевороты нравственные»[304]. В финале 4‐й главы повествователь снова возвращается к мыслям и сознанию героини, подводя итоги целого периода в становлении ее личности:

Действия и движения ее стали обозначать более сознания и обдуманности, нежели случайности; она как бы разом обрела и силу воли, и твердость характера. Преимущества, которыми пользовались перед нею остальные жители избы и которые прежде, можно сказать, были единственным источником ее огорчений, перестали возмущать ее. Она, казалось, поняла настоящее свое положение[305].

Предположительная модальность («казалось») указывает здесь на полупрозрачный режим, в котором описан этот сдвиг в сознании героини, а также подготавливает дальнейшее – трагическое – сюжетное развитие.

В следующей, 5‐й главе происходит небывалое в жизни Акулины событие: она впервые показана нам разговаривающей, причем сразу с самим барином, который выпытывает у нее ответы. Это первое описание речи героини (за ним последует еще два), но оно окажется последним нормальным ее состоянием, поскольку именно во время встречи барина с Акулиной ему в голову приходит безответственная филантропическая идея выдать ее за кого-нибудь замуж. Дальше события разворачиваются стремительно, так что уже через несколько страниц повествователь описывает сговор по приказу барина и подготовку к свадьбе, что приводит Акулину в отчаяние, непонятное никому из деревенских и интерпретируемое нарратором как бессознательное (т. е. в полупрозрачном режиме):

Необходимо здесь заметить, что чувство это (отчаяние. – А. В.) было в ней совершенно бессознательно, ибо Иван Гаврилович был, как уже известно, человек добрый, благонамеренный и отнюдь не давал своим подчиненным повода трепетать в его присутствии. Приписать опять чувство это врожденной робости Акулины, тому, что она была загнана, забита и запугана, или «идее», которую составляют себе о власти вообще все люди, редко находящиеся с нею в соприкосновении и по тому самому присваивающие ей какое-то чересчур страшное значение, – было бы здесь неуместно, ибо отчаяние бедной девки могло не только победить в ней пустые эти страхи, но легко даже могло вызвать ее на дело несравненно более смелое и отважное[306].

В кульминационный момент повести читатель понимает, что эпиграфы из русских песен и стихотворений Алексея Кольцова к каждой главе являются фольклорными «окнами» во внутренний мир крестьянки[307]. Например, главу 7 предваряют песенные строки «Ах, раскройся, мать сыра земля, / Поглоти меня несчастную», выполняющие функцию внутреннего голоса Акулины. Так фольклорные тексты у Григоровича становятся языком, призванным передать образованному читателю то, что могло происходить в сознании героини. С момента свадьбы (во время которой она не проронила ни слова) Акулина перестает говорить, уходя в себя, вызывая раздражение мужа и родни. Единственным каналом связи с окружающим миром оказывается для героини дочь Дуня, ненадолго продлевая ей жизнь и выводя из оцепенения, – но лишь для того, чтобы Акулина дала обет молчания («она дала себе клятвенное обещание хранить молчание»). Еще раз повторим, что это уникальное место в тексте, где нарратор получает доступ к самой сокровенной мысли героини, однако его «прозрачность» для окружающих может быть легко объяснена последствиями: Акулина «как бы вдруг онемела» и перестала разговаривать с родственниками. Мотив молчания и бессловесности реализуется здесь уже не как давление извне, а как осознанное решение самой героини. Так она окончательно утрачивает человеческое слово, однако этот выбор создает ее агентность и хотя бы отчасти превращает из пассивного объекта насилия в субъекта протестного действия.

Эволюция героини, таким образом, может быть прочитана в жанровых терминах как превращение из пасторального крестьянского ребенка в более сознательного взрослого, который изображен как имеющий способность прозревать свое место в этом ужасном мире. Поскольку нарратор отмечает такие прозрения, когда Акулина связывает свою жизнь с судьбой матери, а затем и дочери, эти эпизоды напоминают моменты размышлений протагонистов романа воспитания. Однако, в отличие от него, подлинные мысли Акулины полностью закрываются для повествователя, который открыто прибегает к пословице и апеллирует к человеческому опыту, чтобы реконструировать происходящее внутри:

Неведомо, какие мысли занимали тогда Акулину; сердце не лукошко, не прошибешь окошко, говорит русская пословица. Она недвижно сидела на своем месте, по временам вздрагивала, тяжело-тяжело покашливала да поглядывала на свою дочку – и только… Впрочем, из этого следует, что бабе было холодно, что болела у нее слабая грудь, а наконец и то, что ее беспокоило состояние собственного ребенка – чувство весьма обыкновенное, понятное каждому[308].

Нарратор говорит об этом сразу же после решения Акулины молчать. Этот выбор, как и ее предыдущее обращение к помещику, можно рассматривать как невнятный признак ее внутреннего негодования и даже готовности к возмездию. С одной стороны, они не выражены напрямую, что символизирует порабощенный статус женщины в патриархальных крестьянских семьях того времени. С другой стороны, из‐за цензуры прозрачные эмоции и поступки героини могли быть однозначно истолкованы читателями как сознательное неповиновение, а ее непрозрачные мысли отсылали не только к «темному» крестьянскому мышлению, но и к социально-политическому значению «Деревни» как антикрепостнической повести. Напомним, что Ю. Ф. Самарин видел в ней аллегорию всей крепостной России.

«Горемычная моя героиня»: страдание, немота и мелодрама

Кульминационным в сюжетном плане моментом «Деревни», как уже было сказано, является обет молчания, данный Акулиной. Он стал ее реакцией на домашнее насилие, которому она подвергалась с самого момента свадьбы. Григорович, как мы убедились, проявляет повышенный интерес к мотивам немоты и молчания, наряду с репрезентацией мыслей и чувств играющим важную роль в формировании субъективности героини. Это происходит за счет мелодраматического модуса, который позволил автору связать фигуру жертвы насилия, мотив ее бессловесности и ситуацию непрозрачности сознания.

Хотя и до Григоровича насилие над крестьянами в тех или иных формах изображалось в русской литературе, статус родоначальницы этой темы в жанре рассказа из крестьянского быта приобрела именно «Деревня», поскольку ее сюжет и интрига впервые были целиком построены на насилии, причем на двойном – сначала со стороны барина (выдача замуж Акулины против ее воли), а затем со стороны нелюбимого мужа и его семьи (см. главу 8). Это обстоятельство объясняет, почему «Деревня» Григоровича сыграла важную роль в развитии жанра и закрепилась в культурной памяти как рубежный текст.

Превышение привычного для литературы того времени порога насилия было, как я указал выше, замечено критиками и большинством из них кодировано в категориях «сентиментального». Так «Деревня» рассматривалась и в исследованиях XX в.[309], однако я предлагаю сместить фокус и проанализировать «Деревню» с точки зрения мелодраматического модуса репрезентации[310], подробно разобранного в классической книге Питера Брукса «Мелодраматическое воображение» (1976). Спроецированные на крестьянский материал и воспринятые под новым углом зрения, ее идеи могут дать хорошие результаты.

Как показал Брукс, мелодрама – плод социальной турбулентности постреволюционной Франции конца XVIII в., в которой рухнул «старый порядок» с его сакральными авторитетами церкви и монархии, поэтому «мелодрама становится основным модусом для раскрытия, демонстрации и приведения в действие необходимого морального универсума постсакральной эры»[311]. Посткатастрофическое сознание стремилось компенсировать утраты, в результате чего мелодрама представляла собой «не только моралистическую драму, но и драму моральности: она стремилась найти, артикулировать, продемонстрировать, доказать существование моральной вселенной, которая, хотя и поставленная под вопрос, скрытая завесой злодеяний и извращений правосудия, тем не менее все-таки существует»[312]. Мелодрама пыталась вернуть на их законное место истинные добродетели с помощью сюжетов об угнетаемой добродетели и оклеветанной невинности. Отсюда, как подчеркивает Брукс, страсть мелодрамы к крайностям, преувеличениям, эксцессам («поэтика чрезмерности»). В первую очередь это относится к знакам и проявлениям добродетели, которые оказываются акцентированы и словесно артикулированы. Мелодраматический момент изумления и потрясения есть момент этической достоверности и признания[313]. Брукс специально не останавливается на изображении насилия в мелодраме, но о нем постоянно идет речь, поскольку мелодраматическое театральное воображение управляется манихейской борьбой добра и зла как реальных сил, дирижирующих судьбой человека[314]. Представители сил зла, классические негодяи в мелодраме часто выступают как тираны и угнетатели, насильники и соблазнители: «Мелодрама сходна с трагедией в испытании нашей способности выносить крайности боли и мучений. Она отличается от нее постоянным пересечением черты („это уже слишком!“) и пассивным принятием мук»[315]. Слабые и добродетельные персонажи становятся объектами насилия и жертвами чрезвычайных обстоятельств, доведенных до предела и часто кажущихся настолько неправдоподобно жестокими или невероятными, насколько быстро и полно в финале происходит избавление от них и восстановление и превознесение поруганной невинности и честности протагонистов.

Ричард Стайтс в статье о мелодрамах эпохи крепостного права в России развивает идеи Брукса и утверждает, что «дополнительный пафос возникал из зла, причиненного тем, кто и без того страждет, – нищим, женщинам, слабым, детям, сиротам, слепым, глухим, рабам, заключенным»[316]. Иными словами, мелодраматический модус сам по себе располагает к тому, чтобы делать страдающим протагонистом крепостных женщин, детей или даже вовсе комбинировать типы лишений, соединяя рабство и какой-нибудь физический недостаток (слепоту, глухоту, немоту, инвалидность и т. п.). Таким образом, эстетика мелодрамы находила в крестьянском материале чрезвычайно благодатную почву для развертывания своих риторических средств и структур. Григорович был первым писателем в Российской империи, кто решился полностью выстроить сюжет о крестьянах в прозаическом жанре в логике мелодраматического воображения.

Как заметил еще Р. Стронг, «главная тема „Деревни“ – судьба слабого, нелюбимого и беззащитного создания, загубленного грубым обществом»[317]. С самого рождения Акулина уже депривирована тем, что родилась сиротой (мать умирает при родах) и «сделалась на скотном дворе с первого же дня своего существования предметом всеобщего нерасположения»[318]. Воспитывающая девочку скотница Домна постоянно бьет ее, поэтому домашнее насилие с детства сопровождает ее жизнь. «Всеобщее отчуждение», в котором выросла Акулина, превратило ее в замкнутую, впечатлительную и эмоционально неуравновешенную девушку. Это обстоятельство выгодно автору, поскольку взросление и формирование ее субъективности далее описываются в рассказе через маятниковое колебание между телесными и душевными аффектами: от физических телесных страданий (побои) до осознания собственной обездоленности и одиночества. Прозрение происходит с героиней, как уже отмечалось, на могиле матери (готическая эстетика кладбища), но теперь мы можем разглядеть в этом эпизоде мелодраматические клише 1830–1840‐х гг.: Акулина изображается через телесные аффекты – обильный пот, худобу, дрожь, рыдания, судороги.

Пот градом катился по исхудавшим щекам сиротки, а между тем она все шла да шла вперед, влекомая каким-то странным чувством. <…> Акулина миновала поле и почти незаметно очутилась близ церкви, на погосте. Вырытая свежая яма, на которую она случайно набрела, вывела ее из раздумья. Дрожь пробежала по всем членам сиротки; ей стало страшно; безотчетное чувство, которого, впрочем, никак никогда не могла она победить в себе, обдало ее холодом. Акулина бросилась бежать. Она уже была на самом почти конце кладбища и вдруг как вкопанная остановилась перед одною заросшею могилкою, едва выглядывавшею из‐за плетня, ограждавшего церковь. Акулина вспомнила, что давно, много лет назад, на Фоминой неделе, во время поминок, кто-то сказал ей, что тут погребена ее мать.

<…>

Она долго стояла в каком-то оцепенении; слезы ручьями текли по бледным щекам ее и капали на руки, на грудь, на рубашку… Наконец горе Акулины разразилось и как бы сломило ее… болезненное рыдание вырвалось из груди; она грохнулась грудью на тощую могилку и, судорожно обхватив ее руками, осталась на ней без движения…[319]

Испытания героини умножаются, как водится в мелодраме, из‐за нелепой случайности – прихоти барина, который встречает Акулину на дворе и, узнав о ее сиротстве, придумывает план выдать ее замуж. Так же случайно он вспоминает об этом, когда семья кузнеца Силантия просит его позволения просватать сына Григория за девку из соседнего села, вопреки всем крестьянским обычаям. Нарушение воли как героини, так и Григория приводит к эскалации насилия после свадьбы: пьяница муж бьет ненавистную жену. К тому же Григорович, как назло, делает его «негодяем» – развращенным фабричным крестьянином, ленивым и неуравновешенным, легко впадающим в бешенство. Побои и насилие в разы увеличиваются с появлением в семье дочери Дуни. Жизнь Акулины становится невыносимой.

В финальной, 9‐й главе, действие которой происходит спустя 4 года, Акулина предстает уже смертельно больной туберкулезом; физиологизм усугубляется отталкивающим описанием ее болезненной внешности, в духе мелодраматической поэтики контрастов напоминающей о живом мертвеце:

Иной вряд ли даже мог бы узнать ее. Она казалась состарившеюся целыми десятью годами. Оставалась только сухая, отцветшая кожа да страшно выглядывавшие кости. Бледное лицо, изнуренное тяжкою жизнью и безвременьем, покрылось морщинами; скулы сильно выступили под мутными, впалыми глазами, и вообще по всей физиономии проскальзывала какая-то ноющая, неотразимая грусть, виднелось что-то столь печальное и унылое, что нельзя почти было отыскать в ней и тени былого[320].

Семья только и ждет смерти Акулины и выгоняет больную на барщину, что ускоряет ее смерть. Дочка Дуня остается сиротой, и ее ждет, судя по символике финала, такая же судьба. Удел Акулины вбирает в себя все возможные мытарства, какие только могут выпасть на долю крестьянки, и все возможные фабульные звенья, какие только встречаются в сюжетах о насилии. В полном соответствии с каноном мелодрамы лавина горестей обрушивается на совершенно невинное существо. Григорович сделал ее добродетельной, наделив лишь достоинствами и полностью избавив от недостатков. В результате читатель не находит оправдания ни одной из обрушившихся на Акулину бед, которые начинают уподобляться трагедийному фатуму (року). На этом месте, однако, следует поставить вопрос о границах мелодраматического режима в тексте Григоровича и, шире, в жанре рассказа из крестьянского быта.

Финал «Деревни», конечно же, сильно отклоняется от мелодраматического канона: искупление страданий Акулины, восстановление и превознесение попранной добродетели не происходят, зло в лице легкомысленного барина и негодяя Григория никоим образом не посрамлено. Жанровый сдвиг, сознательно допущенный автором, очевидно, должен был усилить катарсическое переживание у читателя, поскольку облегчение от восстановленной в развязке справедливости и добродетели в «Деревне» не наступает, а требующие выхода сильные эмоции негодования не канализированы. В результате повесть оставляет у читателя особенно мрачное и тягостное ощущение.

В «Деревне» можно обнаружить еще один характерный мелодраматический элемент – почти буквальную немоту протагонистки, не имеющей сил сопротивляться насилию. Как выяснил П. Брукс, в ранних французских мелодрамах были весьма популярны немые роли, которые усиливали экспрессивность за счет контраста между безмолвием и понятным, как считалось в актерской театральной эстетике конца XVIII в., языком жестикуляции и пантомимы. «Немые соответствуют прежде всего повторяющейся ситуации экстремальных физических условий, которые влекут за собой крайние моральные и эмоциональные тяготы: наряду с немыми, есть также слепые, паралитики, инвалиды разных видов», однако в галерее лишений именно немые занимают особое место[321]. Брукс даже предположил, что в различных поджанрах драмы доминируют и символически нагружены отдельные физические недостатки: в трагедии – слепота, в комедии – глухота, а в мелодраме – немота. Вот почему в мелодрамах начала XIX в. часто фигурировали немые или глухонемые персонажи, на которых обрушивались всевозможные злоключения. Немота в мелодраме становится символом беззащитной невинности и демонстративно игнорируемой невиновности[322].

Акулина Григоровича, конечно же, не является глухонемой и не тождественна, например, Герасиму из тургеневской повести «Муму» (см. о нем в главе 11), однако частично рассмотренный выше лейтмотив немоты героини может быть истолкован как мелодраматический сигнал. В «Деревне» есть два эпизода, повышающие градус напряжения за счет эффектного контраста немоты и речи. После того как давление окружающих на Акулину и ее новорожденную значительно повышается, «немое отчаяние» героини превращается в нечто более серьезное: она поклялась себе впредь никогда не разговаривать с родственниками. Характерно мелодраматическая и произнесенная вслух клятва превращается здесь в бессловесную – сказанное «про себя» обещание. Наложенная героиней на себя немота реализует метафору, превращая немногословную женщину в немую, без языка. Обет молчания Акулина нарушает только однажды – в сцене, когда добросердечная жена управляющего, увидев кашляющую героиню, жалеет ее, пытаясь выспросить, что с ней происходит. В ответ «Акулина молчала», и никакие вопросы доброй женщины не могли прервать молчания, пока наконец та не погладила по голове ребенка Акулины. Внезапная и редкая ласка настолько поразила несчастную, что она отреагировала крайне аффективно: «Рыдание, раздирающее, ужасное, вырвалось тогда из груди Акулины; слезы градом брызнули из погасавших очей ее, и она упала в ноги доброй барыни…» Контраст между молчанием героини и приступом стенаний, долго копившихся и лишь ожидавших повода, чтобы прорваться наружу, создают мелодраматическую ситуацию, подготавливающую трагическую развязку – смерть Акулины. Она остается практически безгласной, почти буквально манифестируя описанную Г. Ч. Спивак невозможность угнетенных говорить и представлять себя[323].

В следующей повести из крестьянского быта, «Антон-Горемыка» (1847), Григорович следовал нащупанной в «Деревне» манере, однако в слегка редуцированном виде. В первой половине повести нарратор хотя бы отчасти владеет доступом в сознание Антона, в состоянии описывать мотивировки героев, хотя и констатирует непрозрачность сознания протагониста: «Бог весть о чем он думал: чужая голова – темный лес»[324]. Очень быстро, однако, в главе «Ярмарка», режим доступа нарратора меняется: он больше не делает интроспекций, а динамично описывает каскад злоключений, обрушившихся на героя. Григорович использует множество ситуаций внешнего наблюдения, дает описания горемычности Антона, но из позиции внешнего наблюдения, когда нарратор акцентирует, как протагонист впадает в оцепенение, «немое отчаяние»[325], становится как будто бездушным автоматом, который машинально двигается и отправляется по этапу. Как представляется, утрата доступа к мышлению и сознанию героя создает эффект утраты субъективности, а как следствие – субъектности. Это придает повести дополнительный драматизм.

На примере «Деревни» и «Антона-Горемыки» хорошо видно, как молчание и бессловесность крестьянина в литературе, по сути, оказывались многозначными. С одной стороны, немой слуга, простолюдин или крестьянин с конца XVIII в. были характерными персонажами мелодрам и к середине XIX в. воспринимались публикой уже как клише. С другой – Григорович и Тургенев, изобретавшие в 1840–1850‐е гг. новый язык описания крестьянских мышления и речи, закрепляли за ними такие признаки, как отрывочность, фрагментарность, бессловесность и непрозрачность. Молчание превращалось в немоту, которая позже начала трактоваться как символ угнетенности и бесправия всего крестьянского класса[326]. В плане репрезентации мышления и речи крестьян «Деревня» оказывается прямой предшественницей «Муму» Тургенева, что разрушает традиционные представления о Григоровиче и Тургеневе как о конкурентах и создателях двух противоположных моделей изображения крестьян[327].

Как показывает анализ репрезентации чувств, мыслей, сознания и речи крестьянки в «Деревне», Григорович попытался выйти за пределы жанра физиологии 1840‐х гг. и идиллии/пасторали, чтобы открыть новый этап – психологической прозы о крестьянах, в которой главную роль играло бы изображение субъективности. Однако дебютный текст писателя столкнулся с неизбежной проблемой: горизонт ожиданий некоторой части публики (в том числе выдающихся критиков) еще не включал представлений о том, что крестьянские чувства и мысли могут быть репрезентированы с помощью точно тех же приемов и форм, что и у благородных сословий. В этом смысле тексты Григоровича буквально на ходу создавали новый режим чувственного (sensible) и новую аудиторию вокруг него, которая к середине 1850‐х гг., к началу крестьянской реформы, уже была готова к новым эстетическим конвенциям. Более того, сразу после Григоровича в литературе появились его не менее талантливые конкуренты – Тургенев, Кокорев, Писемский и Потехин, которые предлагали сходные и радикально иные способы репрезентации крестьянской субъективности. В результате серьезной конкуренции ранние тексты Григоровича отошли в культурной памяти на второй план, однако они открыли путь для аукториального повествования о крестьянах не только в крестьянских романах Григоровича «Рыбаки» (1853) и «Переселенцы» (1855–1856), но и в более канонизированной прозе Тургенева («Муму», «Постоялый двор») и Льва Толстого («Утро помещика», «Поликушка»).

Глава 6

Немецкий философский язык и французский пантеизм в «Записках охотника» И. С. Тургенева (1847–1851)

Одновременно с Григоровичем на экспериментальный путь изображения крестьян вступил Тургенев, однако его первые очерки появились в печати чуть позже. В этой главе на примере знаменитого очерка И. С. Тургенева «Хорь и Калиныч» и рассказа «Касьян с Красивой Мечи» я прослежу, как писатель, с одной стороны, переносил на описание личностей крестьян прочно усвоенный им немецкий философский дискурс, а с другой – подобно Анненкову, обращался к творчеству Жорж Санд для рационального обоснования инаковости некоторых крестьянских сообществ и их мировоззрения.

Прокомментированная выше статья Анненкова была целиком посвящена разбору неудачных с художественной точки зрения попыток изобразить крестьян. Удачных случаев Анненков не коснулся, упомянув только об «образцовых вещах» Тургенева, Писемского, Кокорева и намекая в первую очередь на «Записки охотника», вышедшие отдельной книгой в 1852 г. Напомним, однако, что в более ранней статье «Заметки о русской литературе 1848 года» Анненков высоко оценил рассказы Тургенева, поставив на недосягаемое первое место наиболее ранний из них:

Истинно-художественных рассказов в «Записках», может быть, два-три («Хорь и Калиныч», первый из них по появлению остается первым и по достоинству); все остальные держатся на силе наблюдения, на литературной и житейской опытности автора[328].

Несмотря на эту похвалу, в мемуарах Анненков вспоминал, что потом критика указала Тургеневу на неуместность сравнения Хоря с Гете, а Калиныча с Шиллером[329]. Особое положение рассказа («первый по появлению и по достоинству») делает его удобным для разбора с интересующей нас точки зрения. Мы попробуем рассмотреть соотношение объекта и языка его описания в «Хоре и Калиныче», чтобы понять, чем техника Тургенева отличалась от всей предшествующей традиции и почему Анненков на самом деле мог бы предъявить к рассказу своего друга те же претензии и упреки в «литературном обмане», что и к произведениям Потехина, Авдеева и Григоровича.

Хорошо известно, что миниатюра «Хорь и Калиныч» многим обязана жанру физиологического очерка[330], однако гораздо меньше внимания до сих пор обращалось на то, как по мере повествования физиологизм очень быстро редуцируется и уступает место совершенно неожиданной для крестьянской темы нарративной технике, предполагающей перенос приемов прозы о кружковой интеллектуальной жизни на прозу о крестьянской жизни. Благодаря дневнику П. А. Васильчикова известно, что Тургенев весьма серьезно относился к феномену крестьянского быта, особенно к раскольникам (что проявится в «Касьяне с Красивой Мечи»), и не был склонен к упрощениям при его истолковании:

Много было говорено тоже о русском крестьянине, и между прочим Тургенев замечал, до какой степени, несмотря на его необразованность, до какой степени его трудно разобрать, до какой степени он многосложен; до какой степени все систематическое мало может служить к пониманию или к пользе русского человека. Говорили и о том, как сильна в нем религиозная сторона; а от этого, разумеется, разговор перешел к раскольникам, к их характеру, к их большему количеству и распространению, которому иногда способствует и само государство: так в Ярославле попытка основать единоверческую церковь для уменьшения раскола повела только к большему его распространению… [запись 10 декабря 1853][331].

Принцип усложнения лежал и в основе подачи крестьянского материала в «Хоре и Калиныче». В нем, говоря языком формалистов, нет фабулы, но есть сюжет – знакомство дворянина-рассказчика с двумя разнохарактерными русскими мужиками и постепенное приравнивание их сознания и мышления к выдающимся личностям[332]. Этот прием уместно назвать трансгрессией – резким расширением сферы возможного в прозе о простонародье. Если посмотреть на то, как характер и психологию крестьян описывали до «Хоря и Калиныча», мы не найдем в прозе 1830–1840‐х гг. ничего похожего на манеру Тургенева. В отличие от рассмотренной выше «Деревни» Григоровича, автор «Хоря и Калиныча» избрал противоположную нарративную стратегию – отказ от аукториального типа повествования и от мелодраматического режима. Теряя в оппозиционности, рассказ Тургенева, однако, приобретал кое-что иное, чего совершенно не было в прозе Григоровича.

По нашему мнению, новация кроется в дискурсивной организации рассказа. Дело в том, что «Хорь и Калиныч» – это, без преувеличения, хронологически первый русский рассказ о крестьянах, где их сознание, склад ума и привычки описываются на языке философской (в первую очередь гегелевской) мысли, выработанном в философских кружках 1830–1840‐х гг.[333] Это достигается с помощью использования тех способов прорисовки и развития характера, что были опробованы в интимной переписке и психологической повести натуральной школы (ср. раннюю повесть самого Тургенева «Андрей Колосов», рассказы П. Н. Кудрявцева, А. Д. Галахова, И. И. Панаева середины 1840‐х гг.). Этот язык, а точнее дискурс, складывание и взаимодействие которого с литературой были детально описаны Л. Я. Гинзбург[334], предполагает не просто репрезентацию внутренних переживаний героев, их рефлексии, но особый тип коллизии, заданный новыми для того времени моделями осмысления реальности, заимствованными из сочинений Шеллинга и Гегеля. Речь идет о новом понимании соотношения личности и истории (ср. «Былое и думы» Герцена), личности и общества (так называемый «диалогический конфликт» в прозе Герцена и Гончарова 1840‐х гг.), личности и институтов государства, права и брака (повести Кудрявцева, Галахова, Герцена, Салтыкова и других)[335]. Какое, казалось бы, отношение все эти новые типы коллизий имеют к идиллическому, по выражению В. П. Боткина, рассказу «Хорь и Калиныч»?

На первый взгляд, раз никакого внятного конфликта (коллизии) в очерке Тургенева нет, нельзя говорить и о положенной в его основу идеологической модели. Тем не менее в «Хоре и Калиныче» все же просматриваются фрагменты нового, восходящего к немецкой философии языка описания реальности и личности. Рассмотрим их по порядку.

Первый абзац очерка задает хорошо знакомую читателям конца 1840‐х гг. оптику физиологического очерка в чистом виде. Употребляя маркированные слова «порода людей», отсылающие к научным классификациям, автор как будто бы программирует совершенно определенный модус повествования, в котором орловские и калужские крестьяне уравниваются с любыми иными объектами животного мира и подлежат каталогизации и систематизации. Здесь смыкается и риторика описания («порода»), и оптика (процедура сравнения), и идеология научности (отметим и этнографическую сноску, сообщающую читателю о диалектном значении слова «площадя»).

Далее повествование развивается так, что от признаков физиологического очерка остается лишь процедура сравнения двух феноменов – контрастных типов личности Хоря и Калиныча, восходящая к гоголевской прозе, как отмечал Д. Петерсон[336]. Идеология же и риторика этой процедуры отсылают к другой традиции – философской. Прежде всего, оба крестьянина изображены с разных точек зрения, противопоставленных друг другу и взаимодополняющих. Так, впервые сталкиваясь с детьми Хоря и Калинычем, рассказчик, еще не имея своего мнения о них, выслушивает аттестацию от их хозяина – помещика Полутыкина. Несмотря на то что рассказчик уже дал помещику ироническую характеристику, его слова о крепостных заслуживают внимания: о Хоре Полутыкин говорит, что он «мужик умный», а о Калиныче – «добрый», «усердный и услужливый»[337]. Рассказчик также симпатизирует сначала Калинычу («я долго любовался его лицом, кротким и ясным, как вечернее небо»), а потом Хорю («я с любопытством посмотрел на этого Хоря»), и в этот момент в развертывании повествования происходит смысловой сдвиг: оба крестьянина из породы людей и крепостных Полутыкина начинают переосмысляться и превращаться в полноценных граждан, наделенных многочисленными достоинствами, сопоставимыми с достоинствами великих людей. Согласно знаменитому сравнению рассказчика, внешний вид Хоря напомнил ему облик Сократа. Характерно при этом, что у Хоря нет имени: Полутыкин сообщает, что только после того, как крестьянин перешел на оброк и переселился на болото, его прозвали Хорем. Иными словами, у него было обычное имя, сменившееся потом прозвищем. Можно предположить, что как бы в качестве компенсации за утраченное имя рассказчик и сопоставляет типаж Хоря с философом Сократом (от которого в веках осталось только имя), тем самым легитимируя и очеловечивая прозвище, выводя его из низкой крестьянской сферы в область высокой культуры.

Далее в тексте следует эпизод, выполняющий функцию кульминации в бесфабульном повествовании. Характеры Хоря и Калиныча концептуализируются, обобщаются, доводятся до уровня типов и наконец (в журнальной редакции рассказа) приравниваются к фигурам Гете и Шиллера (а Хорь дополнительно – Сократа и косвенно Петра I)[338].

Финал статьи Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии», которую привлекает к сравнению Г. А. Тиме, посвящен типологии реалиста и идеалиста как фундаментального противоречия современности. Реалист, по Шиллеру, укоренен в природе и реальности, идеалист руководствуется разумом. Многие характеристики буквально сходятся с чертами Хоря и Калиныча, другие расходятся, но Тургенев явно встраивал рассуждения о двух типах натур в этот ряд.

Универсализация образов двух крестьян и особенно Хоря, по проницательному наблюдению И. Масинг-Делич, предвосхищает идею Достоевского о всемирной отзывчивости русских, манифестируя парадоксальность определения русскости через западническую восприимчивость, т. е. свое – через заимствование чужого[339].

Следует, однако, более внимательно присмотреться, с помощью каких понятий Тургенев совершает все эти риторические маневры. Автор проецирует на Хоря и Калиныча два понятия, получившие широкое хождение в прозе и критике 1840‐х гг.: Хорь назван «рационалистом», Калиныч – «идеалистом». Далее рассказчик нанизывает цепь синонимов и смежных определений: Хорь предстает как «человек положительный, практический, административная голова», скептик, понимающий «действительность» и возвышающийся «до иронической точки зрения на жизнь», а Калиныч – как «романтик», человек «восторженный и мечтательный». «Калиныча более трогали описания природы, гор, водопадов, необыкновенных зданий, больших городов; Хоря занимали вопросы административные и государственные». Венчается противопоставление отождествлением Хоря с Гете, Калиныча с Шиллером, а русского мужика в целом с Петром Великим (так в очерк входит историософская проблематика).

Лексикон этого контрастного сравнения (добавим в него слово «общество») отсылает не только к статьям и письмам Белинского 1840‐х гг., но и в целом к типу мышления, присущего гегельянски настроенной молодежи, прилагающей к окружающей реальности философские категории «действительности», «разумности», «рациональности» и «рефлексии»[340]. В. А. Ковалев еще в 1930–1940‐е гг. вписал «Хоря и Калиныча» в контекст дебатов о крестьянстве и реформировании его быта, показав, что лексикон и идеология очерка Тургенева находятся в генетической связи с ключевой для западничества статьей К. Д. Кавелина «Взгляд на юридический быт древней России» (1847), в которой гегелевское понятие сознающей себя личности стало осевой интерпретационной категорией для описания русской истории[341]. Программный взгляд на ключевые категории современной ему культуры и особенно на «рефлексию» Тургенев, как известно, изложил в рецензии на перевод «Фауста» в 1845 г., примерно за год до создания охотничьего цикла. Чуть позже в зачине рассказа «Лес и степь» будет обыграно знаменитое гегелевское понятие: «Охота с ружьем и собакой прекрасна сама по себе, für sich, как говаривали в старину» (еще более заметно обращение к этой проблематике в «Гамлете Щигровского уезда»). Представляется, что на беседы охотника-рассказчика с крестьянами нужно смотреть именно как на столкновение познающего сознания рассказчика и пробуждающегося самосознания простолюдина – в духе уже упомянутой выше гегелевской «притчи» о рабе и господине как о двух вступающих в коммуникацию сознаниях.

Хорь и Калиныч не только описаны неким познающим Другого сознанием рассказчика, владеющего новым философским языком постижения реальности, но и изображены в живой коммуникации с ним. Ситуация диалога рассказчика из высшего сословия с героем из низшего оказывается одной из самых продуктивных повествовательных стратегий в русской прозе благодаря Тургеневу[342]. Обстановка ненавязчивой беседы позволяла изображать крестьянское сознание, как бы не вторгаясь в него извне, не задействуя фигуры всеведущего рассказчика, как это регулярно делал Григорович в «Деревне» и в больших романах «Рыбаки» и «Переселенцы», вызывая тем самым постоянные упреки многих критиков (самые принципиальные – А. А. Григорьева) в фальсификации простонародного сознания и языка. Модель, найденная Тургеневым, напротив, предлагала читателю пограничную ситуацию встречи двух сознаний в моменте рассказывания истории. Важно помнить при этом, что крестьянское сознание выступает у Тургенева не как самостоятельное, автономное, но как постоянно модерируемое образованным рассказчиком. Он вступает в диалог с неким крестьянским Сократом, отсылая читателей к платоновским диалогам. Выбор Тургеневым именно этого философа, разумеется, более чем красноречив и маркирует рождение истины в живой беседе. При этом «внешний» язык описания крестьянскому сознанию, конечно же, исподволь навязывался, но не так очевидно, как в случае с Григоровичем.

Исследователь крестьянской темы в русской литературе и культуре А. Огден предлагает описывать эту ситуацию в категориях постколониальной теории как «колониальную мимикрию» – имитацию образованной элитой голоса молчащих угнетенных крестьян (subaltern peasants)[343]. Следуя этой логике, о рассказе Тургенева можно сказать, что автор, удовлетворяющий огромный запрос на голоса крестьян в русской культуре того времени, создает в «Хоре и Калиныче» воображаемый диалог и тем самым искусно мимикрирует под крестьян, представляя их такими, какими их хочет видеть элита.

Теперь обратимся ко второму типу крестьян, особенно интересовавших Тургенева, по свидетельству князя Васильчикова, – раскольникам, яркий представитель которых фигурирует в «Касьяне с Красивой Мечи» (1851). На его примере хорошо виден другой способ работы Тургенева с крестьянским бытом и мировоззрением, на этот раз вдохновленный Жорж Санд и ее концепцией крестьянского пантеизма.

В 1897 г. профессор Н. Ф. Сумцов впервые установил, что портрет, род занятий и некоторые черты поведения Касьяна с Красивой Мечи, героя одноименного рассказа И. С. Тургенева (далее – «Касьян»), были созданы по образцу мудрого крестьянина Пасьянса из романа Жорж Санд «Мопра» (1837)[344]. С тех пор сопоставление было детализировано и экстраполировано на другие рассказы «Записок охотника» (например, сопоставление Хоря с Сократом также восходит к уподоблению Пасьянса греческому философу)[345]. Описывая это «заимствование», исследователи трактовали его как свидетельство влияния на Тургенева манеры Санд изображать интеллектуализированных крестьян. При этом, однако, возникло противоречие: оказалось, что Тургенева в первую очередь интересовали сюжетика и идеология романов «Мопра» и «Жанна», а в «Сельских повестях» («Чертово болото», «Франсуа-найденыш» и «Маленькая Фадетта») с «Записками охотника» перекликается лишь пантеистическое изображение природы[346]. Их социально-утопическая идеология, напротив, вызывала у Тургенева скепсис и отторжение[347].

Чтобы объяснить и снять это противоречие, я предлагаю рассмотреть другой текст Санд, никогда не обсуждавшийся тургеневедами[348], – рассказ «Муни-Робэн», опубликованный в Revue des deux mondes (1841), который был первым произведением Санд о крестьянах и по нарративной технике существенно отличался от более поздних «сельских повестей». Я продемонстрирую, что сопоставление сюжетов и идеологии «Муни-Робэн» и «Касьяна» позволяет иначе описать механизм восприятия Тургеневым крестьянской прозы Санд и поэтику этого жанра в целом. Сюжет, модус повествования и проблематика «Муни-Робэн» в большей степени, чем сельская трилогия, предвосхищают манеру «Записок охотника». При этом повествовательная манера «Касьяна» с ее намеренной недосказанностью, инфантильность и феминизированность образа главного героя не выводятся из образа Пасьянса, хотя важнейшая сцена Касьяна – осуждение убийства рассказчиком птицы – явно восходит к роману Санд. Знакомство Тургенева с «Муни-Робэн» более чем вероятно, поскольку рассказ был не только напечатан в ведущем французском журнале, но и дважды переведен на русский – в «Литературной газете»[349] и «Репертуаре и пантеоне»[350].

Рассказчик «Муни-Робэн» – образованный, музыкально и литературно одаренный светский молодой человек, сидя на представлении «Вольного стрелка» К. М. фон Вебера, вступает в полемику с приятелем-космополитом о национальных эквивалентах народной фантастики. Космополит утверждает уникальность и неконвертируемость фантастического в каждой нации[351], рассказчик, напротив, оказывается истинным космополитом и предлагает универсалистскую концепцию фантастического, которое разнится только на уровне высокой литературы (индивидуальная манера писателей), а «этажом ниже», внутри народной культуры, французские поверья идентичны шотландским или немецким. Далее в качестве примера французского эквивалента легенды о вольном стрелке рассказчик повествует о своем знакомстве с мельником Муни Робэном и их совместной охоте. Фабула «Муни-Робэн», вопреки заявлению рассказчика, не идентична сюжету веберовской оперы. В отличие от «Вольного стрелка», здесь все неоднозначно, рассказчик постоянно колеблется в интерпретации странных событий. По твердому убеждению крестьян, Муни – колдун, продавший душу злому духу Жоржону, эквиваленту Самиэля в «Стрелке». Муни обладает поразительными и кажущимися рассказчику дьявольскими способностями предсказывать исход охоты и поражать дичь наповал как бы заговоренными пулями (ср. заговоренную Самиэлем седьмую пулю, которая из ружья Макса должна поразить его возлюбленную Агату). На протяжении нескольких месяцев охоты рассказчик и его более рациональный и скептически настроенный брат, охотясь с Муни, пытаются разгадать его тайну, но выясняют только одно: время от времени с ним случаются странные пятиминутные припадки (не эпилепсия), после которых он верно предсказывает исход охоты. Через несколько лет рассказчик узнает о загадочной смерти Муни: он странным образом падает под колесо мельницы, хотя физически это едва ли возможно, и после долгих мучений умирает. Соседи-крестьяне и жена мельника Жанна объясняют случившееся местью Жоржона, который толкнул Муни под колеса: это и была расплата Муни за то, что он продал душу дьяволу. Эта «народная» версия событий как раз совпадает с развязкой «Вольного стрелка», где пуля Макса поражает не Агату, а Каспара, душа которого отправляется в ад.

Однако рассказ Санд этим не заканчивается. Читателю предлагаются еще три альтернативных объяснения смерти Муни. Вторая версия возникает и отвергается в тексте и связана с возможным убийством Муни его женой и ее любовником: сам Муни прекрасно знал, что Жанна предпочитает ему брутального мельничного работника («черноволосого, хриплого и косматого»[352]), но никогда не ревновал ее, так что жизнь в этом треугольнике протекала спокойно и мирно и у Жанны не было никакого повода устранять мужа. Как бы то ни было, эта версия обыгрывает треугольник «Вольного стрелка» и представляет его как бы с точки зрения мужа/жениха (Муни/Макс).

Третью версию проговаривает сам рассказчик, который склоняется (и склоняет читателя) к рациональному объяснению: Муни был лунатиком – ночь была лунная, как специально подчеркнуто в тексте, – либо каталептиком и его припадок случайно привел к несчастному случаю. Наконец, возможна и четвертая интерпретация, намек на которую также вскользь сделан рассказчиком (ср. замечание о том, что только самоубийца мог так ловко попасть под лопасти колеса) и развернут Дж. Глазгоу: самоубийство Муни[353]. Это, однако, не объясняет, почему Муни вдруг решился покончить с собой, но можно предположить, что причина могла быть в его изменившемся отношении к адюльтеру жены. Следует заметить, что такая версия наименее правдоподобна и поддержана текстом (хотя и тематизирована Санд в романе «Жак»), так как Муни декларирует, что самая большая его любовь – охота, которая несовместима с состоянием влюбленности и должна утаиваться от женщин, как отражено в приметах и многовековых охотничьих практиках. Вряд ли эти представления охотника могли неожиданно поменяться.

Как видно, повествовательная конструкция «Муни-Робэн» чрезвычайно искусна и заключает в себе сразу несколько металитературных и философских проблем. Санд еще далека от радикальной трансформации способа писать о крестьянах через упрощение языка и отказ от литературности (это случится в 1845 г. в «Чертовом болоте»), и пока она остается в рамках богатой и успешной нарративной традиции балансирования между реальным и мистическим (для этого в тексте осуждается магнетизм и сомнамбулизм[354]) и эксплуатации музыкальной фантастики[355]. Тем не менее обсуждение транснациональных эквивалентов фольклорной фантастики во французской, английской и немецкой литературе проблематизирует модную тогда идею национальной автономии и изолированных литературных канонов. Подрывая этот нарратив, Санд нащупывает в «Муни-Робэн» новый способ письма о крестьянах, основанный на двух принципах. Во-первых, сюжет и повествовательная рамка рассказа манифестируют подчеркнутую универсализацию локального колорита, вовлеченность его в мировую литературу и культуру. Во-вторых, Санд предлагает оригинальную концепцию простонародного сознания, которое воспринимает сверхъестественное иначе, нежели образованные люди. Муни неоднократно утверждает, что не верит в Жоржона, и объясняет все странные события существованием «примет» («на свете нет ни колдунов, ни колдуний; а у нее <встреченной девушки> был худой глаз»[356]), верит в сглаз и потому делает «заклинания против примет»[357]. Когда жена пеняет умирающему Муни на его контакт с Жоржоном, он вообще не понимает, о ком идет речь. Муни не верит в дьявола или злых духов, а «верит в судьбу»: «Он отнюдь не был суеверен, а действовал вследствие ложной или истинной физической теории», поэтому рассказчик называет такой тип сознания «наукой инстинкта или наблюдения»[358] и сопоставляет ее с новейшими научными практиками – открытием магнетизма, который дал рациональное объяснение фактам, до того считавшимся сверхъестественными. Суть научного прогресса, по словам рассказчика, как раз и заключается в том, чтобы постепенно выводить такие необычные явления, как сомнамбулизм, колдовство, второе зрение, из сферы непостижимого в светлую зону природных законов.

В более поздних «крестьянских» текстах – романе «Жанна» (1844) и очерке «Ночные видения в деревнях» (1851) – Санд разовьет эту концепцию, настаивая на специфичности крестьянского восприятия мистического. Только образованное сознание, рефлектирующее над религиозностью и мистикой, кодирует необычные и паранормальные природные явления как фантастические и мистические. Крестьяне же, живущие внутри природы, кодируют их совершенно иначе – как «нормальные»[359]. Санд изображает крестьянское мышление в виде сложного переплетения языческих и христианских практик, своеобразного пантеизма. Именно в такой парадигме и воспринимает мир Муни, а чувствительный рассказчик и его скептический брат повествуют о странной истории Муни в логике бинарного противопоставления «рациональное vs мистическое», не свойственной крестьянам и потому как бы бессильной открыть истину.

Итак, необходимо обратиться к рассказу «Касьян» в свете всего сказанного о сюжете «Муни-Робэн» и концепции Санд. В сюжете и повествовательной технике обоих рассказов много сходного. Вместо «оперной» рамки в «Касьяне» располагается экспозиция – встреча похоронного поезда, который расценивается кучером Ерофеем, носителем простонародного суеверного сознания, как «дурная примета»[360]. Она, по его мнению, и вызвала поломку тележной оси, а та, в свою очередь, сделала возможной встречу со странным Касьяном, который пытался лечить покойника. Такая экспозиция задает не только тему memento mori, но и проблему суеверий и особого квазирелигиозного восприятия мира, которая далее развивается в изумляющих охотника суждениях Касьяна. Его внешний вид и сложение описаны с помощью той же, что и у Санд, фигуры – контраста между маскулинностью и инфантильной нежностью:

«Муни-Робэн»

Когда я с ним познакомился, он был еще молод, – мужчина довольно высокого роста, худощавый, с нежной (в оригинале délicate. – А. В.) наружностью, хотя владел необыкновенной силой[361].

Не встречал я крестьянина с таким, как у него, нежным сложением[362].

Наружностью, языком и манерами он резко отличался от всех прочих поселян, хотя весь век жил в таком же состоянии невежества и нравственного усыпления[363].

«Касьян»

Странный старичок говорил очень протяжно. Звук его голоса также изумил меня. В нем не только не слышалось ничего дряхлого, – он был удивительно сладок, молод и почти женски нежен[364].

Его речь звучала не мужичьей речью: так не говорят простолюдины, и краснобаи так не говорят. Этот язык, обдуманно-торжественный и странный… Я не слыхал ничего подобного[365].

Со спины Касьян показался рассказчику мальчиком, и в описании его внешности, при всех различиях с Муни, все же важно отметить повторение эпитета «нежный», связанного и с инфантильностью. В облике и поведении Муни исследователи также отмечают акцентированную женскость (Муни нежен, не пьет, не посещает кабаков, игнорирует женщин), из чего Н. Мозе заключает, что Санд проблематизирует пол героя: непонятно, колдун он или колдунья. Припадки Муни Мозе трактует как истерию, которую в XIX в. считали прерогативой женщин, и не дает ей адекватной интерпретации[366]. Мне же представляется, что Муни – мужской вариант образа андрогина, ключевого для зрелой прозы Санд, начиная с середины 1830‐х гг.[367] Маскулинность Муни размывается и осложняется женскими чертами, чтобы подорвать авторитетный дискурс, предписывающий мужчинам и женщинам строго определенные социальные роли и тип поведения, неравенство мужской и женской любви (рассказчик подчеркивает, что Муни не ревновал жену и был «чужд диких предрассудков насчет супружеской чести», т. е. отрицал предписанное в ситуации адюльтера поведение). Примечательно, что этот важный мотив Санд появляется и в тексте о крестьянах.

У женской нежности тургеневского Касьяна, конечно же, нет этого подтекста, и объясняется она иначе: инфантильность и феминность Касьяна подчеркивают его обособленность от всех остальных крестьян, которые работают в поле. Ослабленная маскулинность выводит Касьяна из ряда типичных мужиков и вводит в разряд странных, «юродивых». Отметим здесь и то, что в славянском фольклоре образ святого Касьяна наделяется демоническими коннотациями[368].

Развитие охотничьего сюжета в обоих рассказах также имеет важную точку пересечения. Повадки Касьяна, который странно ведет себя в лесу, передразнивает птиц, но не разговаривает с рассказчиком, напоминают о способности Муни входить в контакт с животным миром и управлять им (смысл этого контакта у Санд и Тургенева разнится). После того как охотник у Тургенева возвращается в деревню с одним коростелем, Касьян серьезно объясняет ему, что отвел от него всю дичь, «заговорил» ее, чему рассказчик не верит. Далее в рассказе эта мотивировка никак не поддерживается и смысловая неопределенность по этому поводу не нагнетается. Вся недосказанность переключается на девочку Аннушку, о родстве которой с Касьяном читатель узнает сначала со слов Касьяна, потом рассказчика и наконец Ерофея. Хотя прямо ничего не названо, вероятность трактовать Аннушку как дочь Касьяна крайне высока, и у читателя не остается почти никаких сомнений в этом, поэтому о классической неопределенности тут говорить не приходится[369]. Рассказ Санд также оканчивается семейной проблемой – возможным любовным треугольником.

Таким образом, рассказ о Касьяне строится из тех же сюжетных блоков, что и у Санд: сначала экспозиция, задающая тему фантастического и суеверий, затем оба рассказчика знакомятся с главными героями через ситуации помощи, оказанной им обоими крестьянами; далее следуют эпизоды на охоте, в которых раскрывается характер персонажа и его сверхъестественные способности; наконец, в финале оба текста проблематизируют матримониальное положение Муни и Касьяна, загадывая последнюю загадку.

Н. Л. Бродский, впервые описавший сектантский подтекст рассказа, считал, что возводить его отдельные элементы к текстам Санд уже не имеет смысла[370]. Однако в комментариях Бродского к рассказу не нашлось места «сектантскому» объяснению веры Касьяна в его способность «заговаривать» птиц и зверей, его пантеистического отношения к природе. Очевидно, что в мировоззрении бегунов этот элемент отсутствует[371]. Тем с большей вероятностью можно говорить о том, что мотив может восходить к «Муни-Робэн»[372]. Намекая на сектантство, Тургенев использует те же, что и Санд, неопределенные мотивировки для представления странных событий, и это не может объясняться только цензурным запретом говорить о сектантах (ср. слова Тургенева в письме к Феоктистову о том, что в тексте много недосказанного «поневоле»[373]) и связано с поэтической логикой таинственного[374]. Если у Санд сюжет движется благодаря поиску рациональных объяснений для загадочных событий, то у Тургенева ту же роль играют намеки на принадлежность Касьяна к секте, из которых вырастает сюжет при отсутствии внятной фабулы. Сектантство Касьяна выполняет такую же функцию поэтизации крестьянского мышления, что и сверхъестественные способности Муни. За общностью приема, однако, просвечивает местный колорит: если у Санд он отсылает к концепции особого пантеистического и анимистического сознания крестьян, то у Тургенева эта референция скрывает целый пласт религиозно-политических коннотаций, связанных с протестным движением русских сектантов.

Даже если предположить, что Тургенев не был знаком с рассказом Санд во время создания «Касьяна», в обоих случаях можно говорить об одной и той же модели репрезентации крестьян, которая предполагает утверждение особого типа крестьянской «трансцендентной религиозности»[375] и проблематизации рациональности образованных людей. Наиболее последовательно и убедительно Санд продемонстрировала такой способ репрезентации в романе «Жанна», который Тургенев с восхищением перечитал весной 1850 г., перед созданием «Касьяна»[376]. Тургенева, очевидно, привлекла попытка Санд более глубоко, по сравнению с «Муни», истолковать суть крестьянского мировоззрения – connaissance, тип знания жизни (мудрости), складывающийся из амальгамы языческих верований («предрассудков») и религиозной веры – двух концептов, которые неразделимы и нерефлектируемы в сознании героини[377]. Санд называет Жанну «языческой радикалисткой», имея в виду ее фанатизм в следовании древним друидским обычаям, ригоризм и неукоснительное соблюдение обетов, идущих вразрез с церковными догмами. Санд показывает причудливый с точки зрения образованного человека сплав язычества и христианства в сознании Жанны как непротиворечивый феномен, создающий цельную естественную личность, особый народно-поэтический тип натуры, который «нужно угадать» и к которому должно стремиться все образованное общество[378].

Этот тип народного (заметим, французского) мировоззрения и его сюжетное развертывание были адаптированы Тургеневым к русскому контексту в «Касьяне» и других рассказах «Записок охотника». Юродивый сектант Касьян – русский вариант загадочного Муни и одновременно мудрого Пасьянса из романа «Мопра», а Лукерья из «Живых мощей» – переселенная в православную среду «языческая радикалистка» Жанна. Все идеализированные крестьяне разных национальных литератур похожи друг на друга.

В маленьких очерках и рассказах о крестьянах конца 1840‐х – начала 1850‐х гг. Тургенев совершил то, чего не знала русская проза о простонародье до него: он начал описывать крестьян в терминах и понятиях, которые с точки зрения самой гегелевской системы, как мы выяснили выше, к ним применить было едва ли возможно. Если бы Анненков подвергнул скептическому разбору «Хоря и Калиныча», то он наверняка мог бы констатировать, что «литературная выдумка» доминирует в этом тексте (Сократ, Гете и Шиллер, «нежности» Калиныча, несущего пучок земляники, высмеянные критиком «Отечественных записок»[379]), эстетические пропорции нарушены, а крестьянское сознание описано не адекватным ему языком. Более того, следуя логике Анненкова, в характере Хоря можно обнаружить контрасты, обнажающие прием и запрещенные в гегелевской эстетике. Так, после сопоставления Хоря с Сократом выясняется, что наряду со многими «положительными» чертами характера этому крестьянину присущи черты крайне архаические: рассказчик иронично описывает легкое презрение, питаемое Хорем к женскому полу и его умственным способностям, или его воинственную нечистоплотность, контрастирующую с чистотой Калиныча[380].

Таким образом, небольшой рассказ Тургенева, разрушающий конвенции физиологического очерка, открыл русской прозе о простонародье новые возможности, существенно расширив границы изображаемого мира, но, в отличие от Григоровича, не за счет расширения самой предметной сферы или нарративного вторжения в крестьянское сознание, а за счет обновления языка описания, проекции новой сетки понятий на старый материал и усовершенствования старой модели диалога между рассказчиком и героем. В результате крестьянская тема получила мощный импульс развития, ослабить который не смогли даже скептические статьи в духе Анненкова, и к концу 1860‐х гг. «Записки охотника» превратились в «классику жанра» и вошли в школьные хрестоматии. Можно предположить, что рассказам из крестьянского быта на раннем этапе своего развития для легитимации требовались именно такие гипертрофированные литературность, философичность и антропоцентричность, какие предложил Тургенев в «Хоре и Калиныче» и других рассказах знаменитого цикла. Не последнюю роль в этом эксперименте сыграли деревенские повести и романы Жорж Санд, проделавшей тот же опыт, только на французских крестьянах. В ее текстах 1840‐х гг. пастушка Жанна спроецирована на Жанну Д’Арк (роман «Жанна», 1844), мудрый крестьянин Пасьянс – на Сократа (роман «Мопра», 1837), сюжет «Франсуа-найденыша» воспроизводит в крестьянской среде коллизию «Федры» Расина[381]. Тургеневеды, как правило, рассуждали о связи Тургенева с Санд в категориях «влияния» или типологии, но, как теперь представляется, помимо очень конкретного влияния идеологии романов «Мопра» и «Жанна» на воображение Тургенева (особенно в 1850–1852 гг.) мы имеем дело с универсалией: как продемонстрировала Ж. Донован, в 1800–1840‐е гг. все крупные европейские литературы (во главе с британской, в которой возникло это направление), начинающие мыслить о себе в парадигме романтического национализма, тематизируют «локальное знание», одним из ключевых проявлений которого становится репрезентация крестьян, «благородных дикарей», носителей идеализируемой местной культуры, на уровне идеологии сопротивляющейся стремительной модернизации, но на уровне литературной формы часто воспроизводящей классические сюжеты и мотивы[382]. Общность модели развития и единство аграрного мифа о «благородных пейзанах» предопределили единообразие репертуара, типажей и фабул о крестьянах разной национальности. В этом смысле французский крестьянин Пасьянс по набору качеств может ничем не отличаться или отличаться в незначительных деталях от русского крестьянина Хоря: универсальный типаж «деревенского Сократа» покрывает обоих[383]. Точно так же другой универсальный для европейских литератур тип странного крестьянина, обладающего как будто бы сверхъестественными способностями чувствовать жизнь зверей и природы («крестьянский пантеизм»), находит свою реализацию в мельнике Муни у Санд и в Касьяне у Тургенева. С помощью этой идеологии, восходящей к трактатам Руссо, Санд, а вслед за ней и Тургенев апологетизировали дорациональную систему верований и представлений простолюдинов, повышая их ценность и человечность в глазах читающей публики.

Глава 7

Крестьянский характер как «литературный обман»

«Леший» А. Ф. Писемского (1853)

В завершение этой части нам остается рассмотреть третьего автора рассказов из крестьянского быта, который еще при жизни снискал славу знатока народной жизни. Писемский с 1853 г. выпускал в свет рассказы о крестьянах, которые в 1856‐м составили сборник «Очерки из крестьянского быта» («Леший», «Питерщик», «Плотничья артель»). Отказавшись от аукториального типа повествования, характерного для Григоровича[384], Писемский примкнул к тургеневскому способу репрезентации крестьян, однако не копировал его, а попытался дальше расширить спектр возможного и допустимого в рамках жанра. В рассказе «Леший», который и окажется в центре нашего внимания, Писемский заимствовал тургеневский нарративный каркас – двойную повествовательную рамку, где основной рассказчик разными способами дает возможность героям рассказать о своей версии произошедших событий. Однако вместо дворянина охотника, да еще и литератора[385], первичным рассказчиком в «Лешем» выступает следователь[386] с размытой идентичностью и сословным статусом, быстро уступая слово вторичному рассказчику – исправнику Ивану Семенычу, «великому мастеру представлять, как мужики и бабы говорят»[387]. По сути, весь дальнейший текст представляет собой рассказ исправника, производящего расследование загадочного случая кликушества[388] на отдаленных выселках одного из имений Костромской губернии, с многочисленными вставками прямой речи различных крестьян.

Хотя Писемского часто противопоставляют Тургеневу, в своей лиричной манере изображающему крестьян более субъективно[389], в одном их подход оказался поразительно схожим. Как и Тургенев, Писемский попытался разглядеть в крестьянской жизни не только исключительные личности или курьезы, но и вечные образы мировой литературы. В этом отношении «Леший» представляет огромный интерес как экспериментальный рассказ, в котором игра с точками зрения непохожих друг на друга рассказчиков позволила Писемскому контрабандой протащить в произведение проекцию на трагедию Шекспира и поэму Пушкина.

Сюжет «Лешего» – настоящий «деревенский детектив». Рассказчик-следователь узнает от коллеги исправника о таинственной истории на выселках, где леший якобы утаскивал в лес девушку Марфу, после чего она вернулась немой и стала кликушей. Опытный исправник Иван Семеныч выясняет, что леший – это не кто иной, как женатый сорокалетний бурмистр Егор Парменыч, бывший камердинер барина, совративший невинную девушку, которая сбежала к нему по своей воле, а потом он удерживал ее силой. В конце концов бурмистру пришлось отпустить Марфу, но с одним условием: она должна все списать на происки лешего и молчать. В финале рассказа исправник добивается у помещика снятия Егора Парменыча с должности.

На первый взгляд, сюжет, в центре которого стоит фигура властного и влиятельного бурмистра, задает у читателя ожидания, что события станут развиваться в русле противостояния управляющего и крестьян – как у Тургенева или же в более позднем рассказе Потехина «Бурмистр» (1858)[390]. Однако Писемского интересует другой феномен: развращающее влияние дворянской культуры на простолюдинов, подражающих худшим ее моделям. Поэтому в центр повествования выдвигается любовный сюжет[391], а с ним – отсылка к другому рассказу тургеневского цикла – «Свидание». Проблема нравственной гнилости барского «избалованного камердинера» Виктора Александрыча, бросающего влюбившуюся в него крестьянку, непосредственно отразилась в образе «бывшего камердинера господина» Егора Парменыча, который всеми силами стремится жить по-барски, с помещичьим размахом «водя шашни» с девушками из подвластных ему деревень[392].

Используя ситуацию «Свидания», Писемский, однако, «состарил» камердинера, сделал его женатым и внешне крайне отталкивающим, а любовь героини Марфы усилил до страсти, что заставило недоумевать исправника Ивана Семеныча. В самый напряженный момент ее допроса он, спрашивая, чем же «скверная рожа» бурмистра соблазнила ее, с удивлением узнает, что «ничем» – девушка будто бы чувствовала к нему сильную «пристрастку»[393]. Далее в журнальной редакции рассказа следовал такой комментарий исправника:

Я только, знаете, пожал плечами, впрочем, тут же вспомнил сочинение Пушкина… вероятно, и вы знаете… «Полтава» – прекрасное сочинение: там тоже молодая девушка влюбилась в старика Мазепу. Когда я еще читал это, так думал: «Правда ли это, не фантазия ли одна, и бывает ли на белом свете?» – А тут и сам на практике вижу. Овладело мной большое любопытство[394].

При переиздании рассказа в 1856 г. Писемский удалил эту реплику, поскольку Анненков в статье «Романы и рассказы из простонародного быта в 1853 году» категорически возражал против такой, с его точки зрения, неправомерной аналогии:

Мазепа имел за себя величие сана, таинственность своих замыслов, волнение суровых мыслей, отражавшееся на внешнем его существе, что все и объяснено сочинением Пушкина, а здесь действует прижимистый и не совсем симпатичный общине приказчик. «Полтавой» никак нельзя объяснить Марфушу[395].

Анненков полагал, что страсть девушки к старику, не встречающаяся в фольклоре, нарушает правдоподобие и заимствована Писемским из дворянских романов. Более того, финал рассказа, в котором Марфа уходила в пустынь отмаливать свой грех, в глазах Анненкова также был эффектным «романическим приспособлением»[396]. По мнению критика, девушке, не обремененной рефлексией и сильным нравственным и религиозным чувством, более пристало оставаться на хуторе и воспитывать сына, плод своей преступной страсти. Писемский внял и этому совету Анненкова: во второй редакции 1856 г. рассказ заканчивается именно так.

Однако согласие Писемского было неоднозначным. Сохранилось его письмо А. Н. Майкову, полное возмущения статьей Анненкова:

<…> статья Анненкова <…> очень остроумная <…> но разве она критическая? Вместо того чтобы вдуматься в то, что разбирает, он приступил с наперед заданной себе мыслию, что простонародный быт не может быть возведен в перл создания, по выражению Гоголя <…>. На его разбор моего «Питерщика» я бы мог его зарезать, потому что он совершенно не понял того, что писал я[397].

Нет никаких оснований трактовать это заявление как прямую угрозу жизни Анненкова, поскольку из контекста письма следует, что Писемский имел в виду какой-то веский аргумент, который бы мог «зарезать» противника в споре. Упрек Анненкова в том, что народный характер Марфы есть «литературный обман», монтаж эффектных ходов романтической прозы, вплотную подводит нас к проблеме литературности рассказов о крестьянах и их повествовательной организации. В этой сфере, как кажется, и следует искать возможный контраргумент Писемского. Каким бы чутким критиком ни был Анненков, в данном случае он не обратил внимания на сложную структуру рассказчиков в «Лешем».

Рассказ состоит из четырех главок. В первой в повествовании рассказчика-следователя, автобиографически соотнесенного с автором, но не равного ему, дается описание исправника Ивана Семеныча и бурмистра Парменыча. Однако в отличие от охотника у Тургенева, рассказчик позволяет себе лишь оценку их внешности[398]. От косвенной же передачи речи и образа мыслей героев он уклоняется, предоставляя слово им самим. При этом диалог лишь изредка перебивается безоценочными ремарками рассказчика («ответил», «повернулся», «заговорил» и т. п.). В результате такой «драматизации» формулирование центральной проблемы «Лешего» (нравственное состояние крестьян и бурмистров) вложено в уста Ивана Семеныча.

Вторая главка представляет собой его рассказ, в котором излагается вся история с лешим и Марфой, произошедшая некоторое время назад. В своем монологе исправник старается как можно точнее передать речь персонажей (Парменыча, Марфы, ее матери). Специально для этого рассказчик-следователь подчеркивает, что исправник – «большой говорун и великий мастер представлять, как мужики и бабы говорят»[399]. Так, описание самых загадочных событий, связанных с исчезновением Марфы и с лешим, не случайно дано в речи ее матери, уверенной в сверхъестественной природе событий. Рассказ старухи, воспроизведенный Иваном Семенычем, и служит кульминацией, после которой начинается распутывание загадки.

Развязка наступает в третьей главке. На сходке крестьян бурмистр лишается своей должности; эту сцену рассказчик-следователь снова видит своими глазами и даже позволяет себе прямую, отчасти сентиментальную оценку происходящего[400], которая настолько противоречила отстраненному тону повествования, что в поздней редакции была автором снята.

В эпилоге рассказа (четвертая главка) действие происходит спустя год. Она могла бы начинаться по-тургеневски – словами о том, что автор опять по службе посетил ту же деревню. Однако Писемский и тут вкладывает рассказ о дальнейшей судьбе Марфы и Парменыча в уста мужичка, да еще и пьяного.

Трехступенчатое опосредование повествования создает почти драматический эффект народного многоголосия. Фигура потенциально сентиментального рассказчика – носителя литературной нормы – отходит на периферию, его точка зрения, в отличие от «Записок охотника» Тургенева, перестает определять оценку персонажей, сознание, мысли и чувства которых для него совершенно непрозрачны. Гораздо более компетентным в деле «познания» народа в «Лешем» оказывается близкий к крестьянам Иван Семеныч, выступающий посредником между дворянской культурой (в лице рассказчика-следователя), миром простонародья и читателем. При этом точка зрения исправника, конечно же, не совпадает ни с позицией первичного рассказчика, ни с позицией автора[401].

Именно поэтому Писемский мог бы парировать упреки Анненкова указанием на то, что проекция судьбы Марфы на сюжет «Полтавы» принадлежит сознанию Ивана Семеновича – хотя и дворянина[402], но близкого к народу (что постоянно подчеркивается) и не искушенного высокой культурой. Наличие аналогии с «Полтавой» в сознании исправника, впрочем, не исключает ее присутствия в литературном сознании Писемского. Более того, такое предположение позволяет пойти еще дальше в интерпретации рассказа.

Проекция коллизии «Лешего» на поэму Пушкина возникает не только при описании страсти Марфы к пожилому мужчине. Сходны некоторые черты в судьбе обеих героинь. Состояние безумной Марии может быть сопоставлено с кликушеством Марфы, ее изоляцией от людей: «Такая дикая теперь девка стала, слова с народом не промолвит», – говорит о ней народ[403]. Обе несчастные описаны в финале как грешницы: «Желание теперь ее – ходить по монастырям – я ей не поперечу: грехи ее большие»[404]. Ср. у Пушкина:

Лишь порою

Слепой украинский певец,

Когда в селе перед народом

Он песни гетмана бренчит,

О грешной деве мимоходом

Казачкам юным говорит[405].

Соположение двух грешниц в сознании Ивана Семеныча – прямолинейное, в сознании Писемского – гораздо более сложное. Во-первых, оно наверняка подкреплялось в его памяти известным ответом Пушкина критикам «Полтавы», опубликованным в 1831‐м и приведенным в собрании сочинений 1841 г.:

Любовь есть самая своенравная страсть. Не говорю уже о безобразии и глупости, ежедневно предпочитаемых молодости, уму и красоте. Вспомните предания мифологические, превращения Овидиевы, Леду, Филлиру, Пазифаю, Пигмалиона – и признайтесь, что все сии вымыслы не чужды поэзии. А Отелло, старый негр, пленивший Дездемону рассказами о своих странствиях и битвах?[406]

Во-вторых, сама возможность спроецировать известный сюжет на новый материал из крестьянского быта была принципиальна для Писемского. Важно было не только показать, что «и крестьянки любить умеют», но и ввести героев из русской жизни в сферу высокого искусства, сделать их равноправными с классическими типами, подобно тому, как Гамлеты и Дон Кихоты могут встретиться среди мелких дворян и в русских уездах. Писемский вслед за Тургеневым также пытался разглядеть в крестьянской жизни не просто исключительные личности[407], но и характеры, типы высокой литературы. В результате писатель выводит в «Очерках…» не обычного крестьянина, а, как заметил Дружинин, «простолюдина, щедро одаренного природою, развитого значительно, хорошо говорящего и знающего про то»[408]. Марфа из «Лешего», однако, не попадает в их число, отчего проекция на Марию из «Полтавы» и вызвала нарекания Анненкова отсутствием мотивировки. В других же рассказах «Очерков…» герои из крестьян действительно необычны и тонкость их чувств объяснена.

В «Питерщике» и «Плотничьей артели» протагонисты самостоятельно рассказывают о своей жизни: это сознание не только себя описывающее, но и анализирующее. В «Питерщике» разбогатевший маляр Клементий анализирует причины, почему его, ушедшего на заработки в Питер, «охмурила» содержанка и вытянула все деньги. В «Артели» плотник Петр, своеобразный философ-скептик, страдающий от смертельной болезни и говорящий правду в глаза собеседникам, размышляет над превратностями судьбы и предсказывает себе убийство, которое и совершает в финале при фатальном стечении обстоятельств (см. подробнее в главе 14).

Таким образом, у раннего Писемского наиболее адекватным способом изображения крестьянского характера – неважно, положительного или отрицательного – становится речь героя о себе самом и одновременно его оценка соплеменниками (членами семьи, общины или исправниками). Отсюда – важность стилизации под индивидуализированную народную речь и требование исключительности героя из народа, душе которого «доступны нежные и почти тонкие ощущения»[409], как характеризует рассказчик Клементия в «Питерщике». Это становится необходимым условием правдоподобия и предпосылкой для аналогий с известными литературными сюжетами. Коллизии в прозе Писемского 1850‐х гг. не однолинейны: «Леший» проецируется на «Полтаву», а через нее – на «Отелло» Шекспира. В сюжете о роковой страсти молодой мачехи к пасынку («Плотничья артель)» явно угадывается интрига «Федры» Расина, на что обратил внимание Н. Г. Чернышевский[410]. В романе «Тысяча душ» в русской губернии разворачивается сюжет пушкинской поэмы «Анджело» и, соответственно, трагикомедии Шекспира[411].

«Сгущенная» литературность текстов, их укорененность в отечественной и европейской традиции контрастируют у Писемского с «бытовизмом», даже натурализмом и приземленным взглядом на мир, казалось бы никак не связанным с литературой. На самом же деле такой эффект создается за счет устранения прямой оценки первичного рассказчика, что ведет к объективизации повествования. Нарративная техника подобного типа должна была сигнализировать о невозможности проникнуть в крестьянскую душу или как-либо однозначно истолковать ее с точки зрения образованного сословия. В «Лешем» этот скепсис доведен до предела в силу намеренного «обнажения» приема. И рассказчик-следователь, и исправник Иван Семеныч отказываются от психологических мотивировок страсти, вспыхнувшей у Марфы[412], замещая их литературной проекцией на сюжет «Полтавы», как если бы поэма могла исчерпывающе объяснить логику поведения забитой крестьянки. Характерно и то, что в «Питерщике» и «Плотничьей артели» Писемский озаботился более тонкой прорисовкой психологических перипетий сюжета.

В итоге в рассказах Писемского о крестьянах 1850‐х гг., особенно в «Лешем», возникает парадоксальный эффект. С одной стороны, автор сознательно пытается устранить из текста свой авторской голос и отказывается от любых попыток проникновения в сознание и мышление крестьян. С другой – этот дефицит референциальности к крестьянским опыту и переживаемости компенсируется за счет проекций сюжетных ситуаций на известные произведения русской и мировой литературы. В результате, вопреки первоначальной интенции Писемского, в сознании внимательного читателя все равно происходит работа по интерпретации эмоций, мыслей и мотивации крестьянских протагонистов. Конечно, она оказывается гораздо более сложной и трудоемкой, чем при чтении прозы Григоровича или Тургенева.

Случай Писемского, знаменуя окончание первой волны формальных экспериментов в жанре рассказа из крестьянского быта, показал, что, как бы критики ни призывали отрешиться от литературности и создать дистиллированную и очищенную от нее форму, адекватную простонародному быту, такая программа была утопичной и практически едва ли выполнимой. Все это свидетельствует о том, что «литературный обман» вовсе не исключал правдоподобия и этнографической точности, которых так требовала критика. Несколько обобщая, можно утверждать, что система литературных отсылок и проекций у Тургенева и Писемского как раз и выполняла функцию, как это ни странно, правдоподобия. Только оно было особого рода: это была референциальность, которая вела не к малоизвестному читателю объекту в реальном физическом мире, но к хорошо известному литературному архетипу из мира искусства, столь близко знакомому образованной российской аудитории.

Вопреки установкам критиков, в литературе о народе конца 1840‐х – начала 1850‐х гг. складывалась собственная система литературности, свой жанровый канон рассказа из крестьянского быта[413]. Этот процесс можно назвать «олитературиванием» и даже «окультуриванием» простонародья.

ЧАСТЬ 3

Рассказ из крестьянского быта как жанр: сюжетика, поэтика, контекст

В каждой из глав третьей части раскрываются жанровые черты, параметры и контекст «рассказа из крестьянского быта». Важно подчеркнуть, что описываемые здесь свойства необязательно полностью и исчерпывающе проявляются в каждом из 230 текстов моего корпуса. У жанра всегда есть ядро и периферия. С большей полнотой они воплощаются в текстах 1830–1850‐х гг. – в рассказах и повестях Полевого, Квитки-Основьяненко, Григоровича, Гребенки, Тургенева, Писемского, Михайлова, Вовчок.

Глава 8

Протагонисты и сюжетные модели

От любви к насилию

Во всех текстах моего корпуса протагонистами выступают крестьяне или крестьянки. 44% (в 101 тексте из 230) из них – крепостные (в том числе дворовые), причем если добавить к ним государственных крестьян, то процент составит 47%. Свободные крестьяне (или по крайней мере персонажи, которые выглядят как обладающие свободой перемещения) присутствуют всего лишь в 19% текстов (44), причем больше половины из них (24 текста, или 55%) локализованы в Малороссии или Правобережной Украине, где до конца XVIII в. не было крепостного права и протагонистами могли выступать казаки или их потомки (об этом см. главу 16). В оставшихся 21,7% (50 текстах) тип и статус крестьянина/крестьянки не указан, что заставляет предполагать три варианта – крепостные, государственные/дворцовые или получившие вольную.

Протагонистичность означает, что центральные персонажи способны совершать активные действия или подвергаться воздействию других персонажей, вступать в различные конфликты, занимая большую часть повествовательного пространства (термин А. Волока)[414]. Соответственно, легко предположить, что с протагонистичностью каким-то сложным образом связан тип элементарного сюжета. Эта глава будет посвящена типам элементарных сюжетов в короткой прозе о крестьянах. Знание об этом можно использовать для изучения широкого круга проблем, однако здесь меня будет интересовать, почему распределение сюжетов в прозе о крестьянах было именно таким и на что оно символически указывает. Столь тонкая метонимическая связь, как представляется, все же поддается анализу, в том числе на сравнительном фоне литературы о других сословиях (дворянах и купцах) первой половины XIX в. В качестве контрастивного фона послужила база данных «Русская повесть 1825–1850», подготовленная в рамках проекта НИУ ВШЭ в 2016 г. и включающая типологию элементарных сюжетов для 876 повестей[415].

Повествование в подавляющем большинстве рассказов моего корпуса сосредоточено на описании крестьянского семейного или общинного быта, часто в контакте или конфликте с дворянско-помещичьим. Все сюжеты я распределил на пять крупных тематических групп[416], внутри которых возможны следующие элементарные сюжеты[417]:

1. Любовь и брак (всего 104 индексации – 41%)

1.1. Запрет на брак/Брак с препятствиями (33 текста)

1.2. Соблазнение (18)

1.3. Соперники/соперницы (16)

1.4. Супружеская измена (14)

1.5. Разлука возлюбленных (10)

1.6. Сирота (5)

1.7. Влюбленный бес (2)

1.8. Внезапная смерть влюбленных (2)

1.9. Испытание жениха/невесты (1)

1.10. Женитьба (1)

1.11. Влюбленный уродец (1)

1.12. Инцест (1)

2. Закон, этика и мораль (всего 92 индексации – 37%)

2.1. Искушение, в том числе дьявольское (24)

2.2. Насилие (22)

2.3. Преступление и наказание (8)

2.4. Обман (6)

2.5. Добродетельный крестьянин (5)

2.6. Месть (5)

2.7. Вознагражденная добродетель (4)

2.8. Предательство (3)

2.9. Мертвое тело (3)

2.10. Разоблачение магии (3)

2.11. Ложная благотворительность (2)

2.12. Поиск убийцы (1)

2.13. Случайное убийство (1)

2.14. Чудесное обогащение на Пасху (1)

2.15. Попадание в рабство (1)

2.16. Потеря богатства (1)

2.17. Курьез (2)

3. Социальная и географическая мобильность (всего 9 – 3,5%)

3.1. Мигрант в столице (4)

3.2. Возвращение из армии (4)

3.3. Случайные встречи (1)

4. Искусство и фольклор (всего 6 – 2,4%)

4.1. Мистическая быличка (4)

4.2. Состязание певцов (1)

4.3. Аллегория (1)

5. Бессюжетные (всего 47 – 18%)

Топ-10 сюжетов

1) Запрет на брак (как правило, родительский – 33 текста)

2) Дьявольское искушение (24)

3) Насилие (внутрисемейное или со стороны помещика – 22)

4) Соблазнение (18)

5) Соперники (16)

6) Супружеская измена (14)

7) Разлука (10)

8) Преступление (8)

9) Обман (6)

10) Сирота (5)

«Бессюжетность» и ее функции

Начнем с соотношения сюжетных (80%) и бессюжетных (18%) текстов. Под бессюжетностью я понимаю отсутствие сцепления сюжетных ситуаций (и в конечном счете элементарного сюжета) в повествовательном дискурсе, т. е. в речи первичного нарратора/аукториальном типе повествования. Сюжетные элементы могут возникать, но лишь в прямой речи вторичного или третичного рассказчика (как во многих рассказах Тургенева из «Записок охотника», например, возникает сюжетная ситуация «Насилие»), однако они не образуют единый элементарный сюжет в дискурсе. Еще более крайний пример в спектре бессюжетности – рассказы Н. В. Успенского, которые, строго говоря, тяготеют к жанру очерка, поскольку в них часто отсутствуют какие бы то ни было сюжетные ситуации (ср., например, его «Ночь под светлый день», «Зимний вечер»).

Что нам в целом может сказать такое соотношение сюжетного и бессюжетного типа повествований? На мой взгляд, оно в первую очередь указывает на значительный (почти четверть) субстрат очерковости в корпусе текстов. Это закономерно, поскольку в 17 текстах корпуса в авторском подзаглавии возникает слово «очерк/очерки». Хорошо известно, что в литературе 1840–1860‐х гг. граница между очерком и рассказом была крайне размытой и подвижной, а физиологический очерк сыграл решающую роль в развитии реалистического типа письма[418]. Хотя некоторые авторы особенно тяготели к очерковому стилю наррации (В. И. Даль, И. С. Тургенев, С. В. Максимов, А. И. Левитов, Н. В. Успенский и др.), популярность очерка в литературе о крестьянах все-таки невозможно объяснить индивидуальными предпочтениями. Как видно на рис. 2 (с. 234), очерки никогда не исчезали из прозы о крестьянах, причем и после 1861 г. в литературу вошло новое поколение писателей, сделавших очерк своей визитной карточкой (Ф. М. Решетников, Г. И. Успенский и др.). У дискурсивно бессюжетных очерков было два пика популярности – конец 1840‐х и конец 1850‐х гг. Все эти факты наталкивают на мысль, что жанр очерка (точнее, уже этнографического очерка о крестьянах) рассматривался авторами и воспринимался публикой как пространство для экспериментов с формой и крестьянским материалом, не сковывающее писателя обязательными сюжетными моделями и дающее свободу исследовать новые темы и аспекты малоизвестной простонародной жизни.

Близко к очерковой манере с присущей ей слабой сюжетностью стоял еще один тип повествований – рассказы с ослабленной сюжетностью. В таких текстах рамочный первичный рассказчик быстро передоверял слово герою из народа (крестьянину/крестьянке). Очень часто в рассказанной героем истории невозможно однозначно выделить тип элементарного сюжета (с исходной ситуацией, препятствиями для действующего лица, кульминацией и развязкой). Количество таких рассказов с вторичными повествователями в корпусе достигает 13,5% (31). В них первичный нарратор, обычно образованный и близкий к реальному автору, позволяет вторичному поведать основную историю, ради которой, собственно, и был написан текст и которая, как правило, передается с имитацией устной речи крестьян, солдат, с местным акцентом и лексикой (см. главу 10). Переадресация повествовательного голоса приводила к ослаблению сюжетного напряжения и подчеркивала устный характер рассказа, сам момент речи и достоверность событий.

Наконец, если обратиться к символическому и даже социологическому уровню редуцированных сюжетов, то можно, пусть и с осторожностью, утверждать, что сама бессюжетность, стремление автора рассказать историю в очерковой, а не в сюжетной манере, говорит о разрыве или, по крайней мере, неполной стыковке формы и материала. Связывая это несоответствие с топосом инаковости и скепсисом литературной критики, описанными выше, следует отметить, что бессюжетность как бы намекала на невозможность автора рассказать увлекательную и крепко сбитую историю из крестьянской жизни. Точнее, на отказ некоторых авторов делать это[419].

Наконец, если сравнить процент бессюжетных текстов в корпусе крестьянской прозы (18%) и в корпусе «общесословной» повести (6,4%), то описанные функции очеркового модуса будут выглядеть еще более убедительно.

Дифференциация сюжетов и их социальная функция

Рассмотрим теперь типологию элементарных сюжетов. По сравнению с каталогом Т. А. Китаниной, этот список сюжетов можно охарактеризовать как очень разветвленный и богатый. Здесь можно найти практически все типичные сюжетные модели, особенно в группе «Любовь и брак», где сюжеты варьируют от момента соблазнения до супружеской измены, сиротства и инцеста. Поскольку каталог Китаниной охватывает типологию сюжетов только за период 1800–1825 гг., для контрастивного изучения я дополнил его каталогом сюжетов проекта «Русская повесть 1825–1850». При сравнении сюжетов всех повестей за 1825–1850 гг. с рассказами из крестьянского быта бросается в глаза гораздо более ограниченное число каждой из тематических групп, равно как и число сюжетов внутри каждой из них. Для прозы о крестьянах характерны лишь 4 группы из 5: «Любовь и брак», «Закон и этика», «Социальная мобильность», «Искусство». И совсем не характерна тематика «призраков и привидений», поскольку она имеет другой статус – фольклора и этнографизма (ср. сюжет «Мистическая быличка»). По сути группа «Искусство» представлена единственным текстом – «Певцами» Тургенева, в которых актуализируется старый сюжет «Состязание певцов».

Таблица 4. Сравнение наиболее частотных типов сюжетов в русской повести 1825–1850 гг. и в прозе о крестьянах в группе «Любовь и брак»

Каждая из групп внутри существенно беднее на сюжеты, чем повести о других сословиях. Так, в «крестьянской» прозе группы «Любовь и брак» задействовано всего 12 типов сюжетов против 17 из общесословных. Совершенно отсутствуют такие типы сюжетов, как «Брак по расчету», «Невозможность счастья», «Тайна происхождения», «Любовь к падшей» и др. Сравним 2 топа (табл. 4).

На первый взгляд поразительно, но это один и тот же набор сюжетов, лишь перераспределенный по частотности. Причина их различной популярности, очевидно, кроется в различных социальных воображаемых для различных сословий. Поскольку одни и те же авторы из образованных сословий (дворяне, духовенство, мещане, разночинцы) создавали произведения о неподатных сословиях и одновременно о крестьянах, они, как мы уже говорили во 2‐й части, руководствовались представлениями о принципиальной разнице крестьянского и дворянского быта и мышления. Кроме того, крестьянский быт, о чем можно судить на основании доминирования сюжетной модели «Запрет на брак», представлялся образованной элите Российской империи как существенно более патриархальный: в нем гораздо большее число акторов, нежели в дворянском сословии, регулировало вступление в брак (родители, община/мир, приказчики/бурмистры, помещики)[420]. И напротив: возможность множественного выбора, репрезентированная в сюжете «Соперники», в крестьянском мире занимает гораздо более скромное место по сравнению с богатыми возможностями дворянского социума. То же касается и сюжета «Измена», который ниже на одну позицию, что не так существенно и может свидетельствовать о том, что писатели уже в 1840–1850‐е гг. начинают воспринимать адюльтер как универсальную ситуацию, характерную для семей всех сословий.

Наконец, требует объяснения и наиболее серьезное расхождение в популярности сюжета «Соблазнение» в текстах о крестьянах и других сословиях. Как подчеркивалось в главе 1, для литературы о крестьянах сюжетная ситуация соблазнения дворянином крестьянки была эволюционно принципиально важной как с точки зрения модуса разрушенной идиллии, так и в плане политического бессознательного этого жанра – неосознанной репрезентации незыблемости сословных границ в условиях крепостного права. Подавляющее большинство историй о соблазнении кончается смертью падшей, в чем с жанровой точки зрения нет ничего неожиданного: напомним, это закон самого идиллического/пасторального жанра.

А что наблюдается во 2‐й группе «Закон, этика и мораль»? Репертуар сюжетов в текстах о крестьянах здесь также беднее: 17 типов против 20 для общесословных. Однако если мы посмотрим на топ-5 сюжетов, то увидим совсем другую картину, нежели только что описанная для любовных сюжетов (табл. 5).

Таблица 5. Сравнение наиболее частотных типов сюжетов в русской повести 1825–1850 гг. и в малой прозе о крестьянах в группе «Закон, этика и мораль»

Таблица 6. Соотношение любовных и социально-этических типов сюжета в общесословных и крестьянских текстах

Четыре первые позиции полностью совпадают, причем количественный разрыв оказывается минимальным, учитывая, что корпус повестей в 3,8 раза больше корпуса «крестьянских» текстов. Это однозначно свидетельствует о двух закономерностях.

Во-первых, короткая проза о крестьянах была насыщена этическими и социальными сюжетами в гораздо большей степени, чем общесословная русская повесть того же периода. Чтобы привести еще один аргумент, я высчитал, каков был процент любовных и социально-этических сюжетов в повествованиях двух тематических групп (табл. 6).

Прекрасно видно, что доля любовных сюжетов в обеих тематических группах колеблется примерно на одном и том же уровне (40–41%), а вот доля социально-этических в рассказах о крестьянах значительно (в 2 раза!) выше – 37% против 17,8%. Вывод очевиден: рассказы из крестьянского быта были гораздо более остросоциальной прозой и выполняли, помимо прочего, функцию социальной критики крепостного права, даже если авторы не критиковали его от лица нарратора напрямую (что было запрещено цензурой). В обход цензурных ограничений целая группа элементарных сюжетов и особенно сюжет «Насилие» подспудно и подчас незаметно делали важную эмансипаторную работу для нескольких поколений читателей. Такой тип подтверждения, идущий от сюжетологии и сюжетики произведений, насколько мне известно, еще не использовался в изучении крестьянской темы, а между тем он наглядно свидетельствует, как работает литературный жанр и насколько социальной литературной формой по своей природе он является.

Во-вторых, почти полное совпадение социально-этических типов сюжета, изображающих крестьян и образованные классы, наводит на мысль, что топос универсальности обладал в русской литературе гораздо более всеобъемлющей силой, нежели того хотелось самим авторам. В самом деле, христианская этика и мораль, на первый взгляд, одинаковы для любого сословия империи. Однако если спуститься с этого обобщенного взгляда на уровень ниже, то станут очевидны существенные различия. Например, понятно, что жизнь и поведение дворян и крестьян юридически регулировались принципиально разными законами. В сфере этики и морали мы также можем увидеть существенные расхождения в том, как изображались страсти, грехи и нравственные мучения образованных и крестьян. Это хорошо видно на примере элементарного сюжета «Искушение», которому будет посвящена отдельная глава (см. главу 12); здесь ограничимся кратким указанием на сходства и различия. Если на материале жизни образованных сословий «Искушение» в основном реализуется через ситуацию сделки с дьяволом, заключенной ради обладания деньгами (игрок) и славой (писатель, художник, ср. «Портрет» Гоголя), то в простонародной среде крестьянина и, в частности, извозчика-отходника искушают лишь деньги. Причем искушение ими всегда подавалось сугубо в оптике евангельского греха, без каких бы то ни было исключений, тогда как для образованных сословий имелась возможность честного обогащения.

Нельзя не упомянуть и еще об одном отличии. Третья группа сюжетов о крестьянах трактует тему социальной и географической мобильности. Нетрудно увидеть, насколько она малозначима и ничтожна в процентном отношении. Почему? Потому что крестьянская мобильность до отмены крепостного права представлялась писателям почти не существующей. Однако в социальной реальности она не только существовала, но и играла колоссальную роль в формировании всероссийского рынка труда. Просто в литературе нашего корпуса она выражалась в виде того же самого сюжета «Искушение», который мы отнесли к группе «Закон, этика и мораль». Дело в том, что главным и единственным протагонистом этой группы сюжетов выступают извозчики – мигранты из деревни в столичные города (преимущественно Москву и Петербург). Вместо того чтобы исследовать сложные судьбы и траектории трудовых мигрантов в столице (в таком типе сюжета у нас всего 4 текста), авторы первой половины XIX в. все время искушали героя деньгами, переключая сюжет совершенно в другое русло – нравственных опасностей столицы, развращающего чистые души влияния больших городов. Тем самым, рискну предположить, сюжет «Искушение» мог неотрефлектированно выражать страх образованных элит, которые боялись, что «народ» теряет свою исконную нравственность. Разумеется, это была история не про сам «народ» и крестьян, а про подчас далекие от реальности фобии и иллюзии интеллектуальной элиты.

Взглянем теперь на общую эволюцию разных типов сюжетов внутри крестьянской прозы с 1772 по 1861 г. (рис. 2).

На диаграмме хорошо видны две наиболее важные в перспективе нашего исследования тенденции. Во-первых, постепенная дифференциация типов сюжета, ускорившаяся в 1830‐е гг. и достигшая пика в 1850‐е. С увеличением рынка рассказов из крестьянского быта расширялся их репертуар. Если на протяжении 60 лет (с 1770‐х по 1820‐е) круг сюжетов был замкнут и ограничивался бессюжетными очерками и преимущественно группой «Любовь и брак», то начиная с 1830‐х гг. число популярных типов сюжета в два раза увеличилось и стало включать «Измену»[421], «Преступление», «Искушение», «Мигранта в столице» и, наконец, в 1840‐е гг., «Насилие». Во-вторых, исследование типов сюжетов привело к обнаружению довольно редкого в истории литературы обстоятельства: мы можем точно утверждать, что элементарный сюжет «Насилие» впервые возник в прозе о крестьянах только в 1846 г. в «Деревне» Григоровича, которая уже была всесторонне рассмотрена выше. Если в сюжете «Запрет на брак» исходная ситуация обычно не связана с насилием, в «Насилии» она запускает дальнейшие события: повесть «Деревня» начинается с насильственного замужества Акулины, что и является источником всех дальнейших бед. С годами число текстов с таким сюжетом возрастает, достигая пика в 1856–1861 гг., во время государственной подготовки отмены рабства и ее широкого публичного обсуждения, и охватывая не только внутрисемейное, но и помещичье, а также государственное насилие. К 1858–1859 гг. количество текстов с сюжетом «Насилие» достигло пика, что было связано с присоединением к направлению Григоровича Марко Вовчок (псевдоним Марии Маркович), опубликовавшей несколько сборников рассказов из малороссийской (украинской) и русской крестьянской жизни, в которых изображались случаи жестокости и насилия помещиков по отношению к крестьянам, в основном женщинам (см. об этом главу 16).

Рис. 2. Соотношение 10 основных типов сюжетов в рассказах по десятилетиям

Таким образом, в 1840–1850‐е гг. появилась и очень интенсивно развивалась новая группа подчеркнуто социальных сюжетов – «Насилие», «Искушение», такой типичный для простого люда сюжет, как переезд в столицу («Мигрант в столице») и последующие приключения в ней, и более редкие: «Месть», «Мертвое тело» (широко распространенная ситуация, когда крестьянская община должна была отвечать за любые трупы на своей территории)[422], «Возвращение из армии», «Преступление» и др.

Обогащение репертуара было, скорее всего, результатом трансфера сюжетов из русской прозы об образованных людях 1830–1840‐х гг. (Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Полевой, Павлов, Панаев, Гребенка, Тургенев, Гончаров и др.), однако нельзя исключать и другой путь – напрямую из зарубежной литературы. Примечательно, что едва ли не самым смелым новатором, как уже отмечалось, выступил не столько Тургенев, сколько Писемский. К случаю рассказа «Леший» следует добавить весьма поучительную генеалогию сюжета «Плотничьей артели» (1855), тематизирующей угрозу инцеста в крестьянской семье. Это единственный случай такого сюжета в моем корпусе, и его уникальность может быть объяснена откровенно заимствованным статусом: он почерпнут из «Федры» Расина и выглядит как адаптация античных и классицистических конфликтов к русской крестьянской среде.

Экскурс в историю сюжета «Инцест»

В «Плотничьей артели» читатель сталкивается со вставной историей – биографией протагониста Петра, который оказался втянут в античный сюжет об инцесте. Будучи побочной линией сюжета и не формируя главной интриги (сюжет – «Преступление»), биографическая вставка тем не менее чрезвычайно важна для понимания характера и положения главного героя – вариации на тему одаренного, но несчастного и обреченного на смерть таланта из романтических повестей 1830‐х гг. (ср. «Именины» Павлова). Истоком и едва ли не главной причиной его болезненности, судя по глухим намекам в рассказе, стали порча и приворот, которые на него навела его мачеха Федосья, слывшая в деревне колдуньей. Влюбившись в пасынка, Федосья всеми средствами старалась влюбить его в себя, но не преуспела: Петр покинул родной дом и стал жить самостоятельно, однако травмировавшая его история продолжала, судя по его рассказу, оказывать влияние на его жизнь.

Трагическая история Петра и Федосьи, конечно же, отсылает к инцестуальному сюжету трагедии Еврипида «Федра» и одноименных пьес Сенеки и Расина, что сразу же было замечено синхронной критикой. Чернышевский писал:

Начинается история Петра. Его заела и загубила мачиха – это еще не диво, мачихе натурально быть недоброжелательной к пасынку, но любопытна причина, за которую она взъелась на пасынка – она хотела слюбиться с ним, а он не хотел обидеть отца, да и девушка была у него на примете (стр. 179). Неужели история Федры свойственна нравам наших простолюдинов?[423]

Отвечая на вопрос критика, можно уверенно утверждать, что Писемский совершенно сознательно ориентировался на классический сюжет, не заботясь о том, встречаются ли такие Федры и Ипполиты в сельской реальности или нет[424]. С одной стороны, писатель, несомненно, имел представление о шумных гастролях на столичных подмостках звезды европейской драматической сцены Рашели, особенно запомнившейся петербургской публике в заглавной роли драмы Расина[425]. С другой стороны, в памяти Писемского мог отложиться влиятельный литературный прецедент: дело в том, что задолго до Писемского инцестуальный сюжет уже был спроецирован на крестьянскую жизнь дважды, но в другой – французской – литературе в творчестве значимой для него писательницы Жорж Санд[426]. Впервые автор «Консуэло» обратилась к этому сюжету в известном романе «Орас» (1841) – в рассказе пролетария Поля Арсена о мытарствах его семьи и его самого. Арсен вырос в многодетном семействе бедного сапожника; овдовев, тот на старости лет женился на молодой женщине, которая «была ни хороша, ни добра, ни молода, ни богата, но все же подчинила его себе и пустила по ветру его деньги, а с ними и честь». Мачеха сделала невыносимой жизнь старших братьев и младших сестер Арсена.

А тут еще ему вздумалось приревновать жену к моему старшему брату. Мачеха действительно с ним заигрывала – он был красивый, славный парень; брат пригрозил, что все расскажет отцу, но она опередила его, как в трагедии «Федра», которую я с тех пор не могу слушать без слез. Она приписала моему бедному брату собственные греховные помыслы. Тогда он пошел в рекруты за другого и уехал[427].

Второй брат Арсена, не дожидаясь клеветы со стороны мачехи, уезжает на заработки в Париж. В исповеди Арсена примечательна отрефлексированная им отсылка к сюжету «Федры», которую он проецирует на жизнь своего брата и, возможно, на себя самого (плачет во время исполнения пьесы). Важно и то, что Арсен обладает талантом рисовальщика и под влиянием заехавшего в деревню художника, убедившего его попытать счастья в искусстве, уезжает учиться в Париж. Судьба Петра из рассказа Писемского складывается сходным образом: покидая отчий дом, он странствует и поступает в плотницкую артель, которая нанимается на сдельные работы.

Второй раз Санд, уже без явной отсылки, воспользовалась сюжетом Расина в известном «сельском романе» «Франсуа-найденыш» (1848), который, как показал Тимоти Рэйзер, перекодирует федровский инцест: он перестает быть инцестом в пасторальном мире произведения, где приемный сын Франсуа, повзрослев, женится на своей приемной матери, спасает ее от бывшего мужа-насильника, и повествование, как часто свойственно пасторали, оканчивается хеппи-эндом[428]. Перекодировка Санд позволяет объяснить обращение Писемского к классическому сюжету не только через очевидное, а потому банальное утверждение «и у нас в народе есть свои Гамлеты, Макбеты и Лиры». Если Санд в пасторали раскрывает политическую проблематику (борьбу с патриархальным институтом семьи, на котором держится социальный порядок государства) через освобождение Мадлены от изменника-мужа (он открыто живет с любовницей) благодаря Франсуа, то Писемский открыто говорит о политических проблемах. Мачеха-колдунья Федосья мстит отказавшему ей пасынку и наводит на него порчу, которая вызывает смертельную болезнь и тем самым косвенно приводит к совершению непреднамеренного (в драке) убийства татарина-артельщика Пузича (о политических обертонах этого события см. главу 14). И Санд, и Писемский через акцентированный инцестуальный сюжет по-разному работают с «политическим бессознательным» трагедий Еврипида и Расина, актуализируя его на уровне скрытых потенций сюжета. Обращение к трагедийным сюжетам прошлого позволяет вскрыть и объяснить, как идеология формы отвечает на социальные запросы и противоречия 1850‐х гг., когда крестьяне начинают осмысляться как субъекты сексуальной и политической жизни империи.

Рис 3. Процентное распределение частотных типов сюжетов по авторам (Подсчет был сделан только для сюжетов, которые являются основными (обозначены в Библиографии на первом месте, т. е. до знака «+»))

В заключение поставим вопрос о соотношении типа сюжета и автора. На рис. 3 визуализировано, кто из наиболее плодовитых авторов рассказов о крестьянах к каким сюжетам обращался.

Бросается в глаза одна закономерность: далеко не все широко известные авторы рассказов из крестьянского быта были склонны обращаться к новым типам сюжетов из социально-этической группы, как, в частности, Тургенев и Писемский. При этом гораздо менее популярные в XX–XXI вв. Григорович, Вовчок, Квитка-Основьяненко и Даль, напротив, не боялись экспериментировать и охотно обновляли сюжетную палитру своих крестьянских рассказов. Как объяснить этот парадокс? Полагаю, что тип сюжета как таковой, конечно же, важен для литературной эволюции, но для долгих макропроцессов, а не в творчестве отдельных авторов. Сюжеты повторяются – приемы и стиль уникальны. Как отметил Ф. Моретти, литературная эволюция происходит на уровне приема или жанра, а не текста[429]. И, очевидно, не сюжета, добавлю от себя. Сюжет может быть старым и заимствованным у Расина или Жорж Санд, но его трактовка и стилистическое воплощение должны быть новыми и свежими.

Подводя итоги этого раздела, нельзя не заметить еще один парадокс. Хотя виктимизация крестьян в литературе до 1861 г. нарастала, она требовала от писателей выдвижения на первый план неординарного, в чем-либо выдающегося крестьянского персонажа (герои Тургенева, Писемского, Михайлова, Григоровича, Марко Вовчок). Герой, выделенный из толпы или крестьянской общины, символически воплощал идею индивидуализма и субъектности в противопоставлении коллективизму, или «соборному», «общинному началу», о котором в 1840–1850‐е гг. горячо спорили русские западники и славянофилы[430]. Такой тип героя преобладал в русской художественной литературе до тех пор, пока Н. В. Успенский в конце 1850‐х гг. не представил новый тип письма о крестьянах. В его бессюжетных рассказах крестьянин изображался как коллективная и даже сборная фигура (сброд), не имеющая ничего общего с индивидуализмом, самосознанием и рефлексией. С этой точки зрения тексты Успенского предлагали кардинально иное видение пассивного, неграмотного, глупого и «грязного» крестьянина. У этой новой страницы в литературе о крестьянстве было свое будущее в творчестве Решетникова и отчасти Чехова[431]. В целом же наделение крестьян протагонистичностью в первой половине XIX в. необратимо привело к появлению широкого репертуара сюжетов «большой» и «мировой» литературы в рассказах о крестьянах. Благодаря этому в русской культуре у крестьянина/крестьянки постепенно начала возникать субъектность. Крестьяне выделились из толпы.

Таблица 7. Соотношение идиллических и антиидиллических типов сюжета

Корреляция типа сюжета и жанрового модуса

Последний вопрос этой главы звучит так: можно ли выявить какую-либо корреляцию между типом сюжета и жанровым модусом, о котором шла речь в первой части книги (идиллией/пасторалью vs антиидиллией)? Как кажется, типология сюжетов, их рецепция и семантика дают основания утверждать, что корреляция, несомненно, существует и может быть представлена в виде табл. 7.

Если наше предположение о постепенном сокращении удельного веса сугубо любовных сюжетов и возрастании этическо-социальных верно (см. рис. 2), то его следует расширить и связать с проблемой жанрового модуса. Кризис идиллических и пасторальных модусов крестьянских рассказов, который мы обсуждали в первой части, на уровне сюжета проявился в растущем спросе на противоположные типы сюжетов, размыкавшие внутрисословную замкнутость крестьянского мира и расширявшие зону его соприкосновения с другими сословиями и обстоятельствами. Для этого писатели начали все чаще обращаться к таким сюжетам, как «Искушение», «Насилие», «Преступление». Менялась сама аксиология: если для идиллического модуса в целом были характерны «идеализация» крестьянского быта и сложный культурный механизм его экзотизации (othering), то антиидиллический режим основывался на социальной критике негативных сторон и условий воспроизводства его недостатков. Можно проиллюстрировать такой переход снижением ценности и популярности сюжета «Добродетельный крестьянин» и, напротив, возрастанием спроса на сюжет «Преступление». То же самое маркировала популяризация сюжета о супружеской измене вместо идиллической «Разлуки», а фольклорно ориентированные сюжеты «Магическая быличка» начинают конкурировать с историями о разоблачении сельской магии (в лице юродивых и шарлатанов-знахарей). Как видно на рис. 2, удельный вес любовных идиллических сюжетов «Соблазнение», «Соперники», «Запрет на брак» и «Разлука» существенно снизился в 1850‐е гг., уступив место противоположно «заряженным» типам.

Таким образом, на протяжении полувековой истории жанра рассказа из крестьянского быта произошла масштабная смена тренда. Стабилизация протагонистичности крестьян в литературе вкупе с изменением социально-политического и эстетического контекстов (утверждение реализма) привели к глубокому кризису идиллии/пасторали, который сопровождался уходом на периферию традиционных для них типов сюжета («Соблазнение», «Запрет на брак» и т. д.). Вместо них в центр литературного поля приходят социально-этические и критические сюжеты, которые начинают консенсусно восприниматься как антиидиллические. Именно они и составили ядро нового жанра «рассказа из крестьянского быта». Подчеркну, что я не имею в виду полное вымирание идиллии: жанровые модусы такого типа не исчезают, а лишь мутируют и трансформируются на протяжении столетий.

Глава 9

Этнографизм жанра в контексте имперской этнографии 1840–1850‐х гг

Этнографизм литературы о крестьянах был предопределен самой тематикой: достоверно рассказать о крестьянской жизни в эпоху интенсивно формирующегося реализма было возможно, только включив в текст этнографический материал – описания повседневного быта, ритуалов, фольклора. Первая волна литературной моды на этнографизм нахлынула в конце 1820‐х – начале 1830‐х гг., когда О. М. Сомов, И. Г. Кулжинский, Н. В. Гоголь, Г. Ф. Квитка (Грицько Основьяненко), Е. П. Гребенка публикуют на русском языке в Харькове, Москве и Петербурге циклы и серии рассказов из малороссийского (украинского) быта. Во многих из них протагонистами были украинские крестьяне и казаки (в том числе из прошлого Украины). Украинский фольклорно-этнографический бум первой волны помещал в центр репрезентации преимущественно свободных хуторян и в подавляющем большинстве эксплуатировал идиллический модус, коррелирующий с любовными типами сюжетов. С точки зрения дискурсивных свойств «малороссийские» крестьяне и поселяне, по наблюдению историков культуры, удовлетворяли растущий с начала XIX в. запрос российской имперской элиты на изображение менее цивилизованных Других, которые вошли в состав империи совсем недавно (в конце XVII в.), но лишь за 50 лет до бума были юридически и административно интегрированы в состав империи, утратив автономию[432]. Как изменилась репрезентация украинских крестьян в русскоязычных текстах в 1850‐е гг., я подробно рассмотрю в главе 16.

В 1840‐е гг. параллельно и в конкуренции с литературным этнографизмом институционально оформляется собственно этнографическое знание: в 1845 г. учреждается Императорское Русское географическое общество (ИРГО), которое консолидирует различные научные секции и существовавшие ранее научные проекты по историческому, статистическому, географическому, лингвистическому и другому изучению народов империи[433]. Под эгидой общества выходят несколько профильных научных журналов, на страницах которых быстро формируется научный этнографический дискурс. Его неотъемлемой частью становится изучение и описание крестьянского быта и собирание фольклора. В развитии этнографической парадигмы знания 1850‐х гг. принимали участие самые разные акторы, часто с конфликтующими взглядами, – университетские профессора, чиновники, этнографы-любители, критики, публицисты и, конечно, писатели[434].

Исследовательский этос[435], разделяемый многочисленными членами ИРГО, к началу 1850‐х гг. начал сложным образом коррелировать с националистическими устремлениями так называемой «русской» партии общества[436]. В тот период «русская» партия в лице Н. И. Надеждина, К. Д. Кавелина, А. В. Головнина, братьев Милютиных и др. взяла верх над «немецкой» и заняла все ключевые посты. Как показал Н. Найт, это предполагало курс на «русификацию» всех этнографических исследований, хотя, разумеется, исследовательская программа К. Бэра по изучению вымирающих малых племен империи не была полностью похоронена и нашла частичное воплощение (хотя и не такое полное, как изучение «русской народности») в серии статей и специально посвященном инородцам выпуске «Этнографического сборника» (1858). В целом процент статей об инородцах во всех изданиях ИРГО был невелик по сравнению с работами о славянских народностях (великороссах, малороссах, белорусах), составлявших то, что позднее обрело название «триединой русской нации»[437].

Этнографические статьи и очерки печатались, разумеется, не только в изданиях, аффилированных с ИРГО: читатели регулярно находили их на страницах едва ли не всех толстых журналов[438], а также отдельными изданиями – например, знаменитый многотомник А. Терещенко «Быт русского народа» (1848). К началу 1850‐х гг. этнографический дискурс в Российской империи имел центр (ведомственные журналы, научные проекты и экспедиции) и периферию (толстые журналы, литературная этнография). Можно сказать, что он приобрел очертания, по М. Фуко, дискурсивной формации[439], т. е. сформировался особый порядок дискурса, который управлял порождением новых высказываний о народе, обычаях, фольклоре, традициях и значимости их фиксации для контроля над населением империи и создания резервуара культурных сведений, банка данных о ней. Характерно, что уже в конце 1840‐х гг. этот порядок дискурса спустился в низовую массовую сферу народных гуляний в Петербурге: как обнаружил А. М. Конечный, в 1848 г. в балагане на Адмиралтейской площади «крепостные люди помещика А. А. Жеребцова „представляли с некоторым успехом пьесы из народных сказок и народного быта“»[440].

К середине 1850‐х гг. ИРГО стало подобием «социальной сети», членство в которой считалось престижным и необходимым для идентификации себя с обширной группой прогрессивно настроенных офицеров, администраторов, ученых и писателей, заинтересованных в изучении русской и других народностей, а значит, и модернизации страны. К 1856 г. среди членов общества значились многие известные писатели и поэты – Тургенев, А. К. Толстой, Салтыков, Панаев, Тютчев, Погодин, Максимов[441]. Многие из этого списка представлены в моем корпусе.

Наиболее значительным событием второй половины 1850‐х гг. с точки зрения участия писателей в географическом и этнографическом изучении Российской империи стала так называемая «литературная экспедиция» Морского министерства 1855–1861 гг. Писатели А. Н. Островский, А. Ф. Писемский, М. Л. Михайлов, Г. П. Данилевский, А. А. Потехин, С. В. Максимов и др. были отправлены в казенную командировку с целью описать рыболовство и судоходство прибрежных жителей некоторых регионов, чтобы доставить сведения для реформы набора во флот. Несколько экспедиционеров были известными авторами, работавшими в том числе в жанре «рассказа из крестьянского быта»: Писемский, Михайлов, Потехин, Максимов создали в 1850‐е гг. не по одному произведению этого жанра. Как мне уже доводилось писать, этнографический дискурс, литературная продукция названных авторов и реформистские устремления «либеральных бюрократов» во главе с великим князем Константином Николаевичем, возглавлявшим Морское министерство, во второй половине 1850‐х гг. тесно переплетались[442]. Эти взаимодополняющие контексты, и в первую очередь институциональная, государственная поддержка «литературной экспедиции», позволяют объяснить то общественное внимание, какое было приковано и к обсуждению крестьянского вопроса, и к произведениям о крестьянах, воспринимавшимся публикой как часть большой модернизационной парадигмы, особенно после восшествия на престол Александра II.

Научный этнографизм имел проекцию и в дискурсе художественной прозы, в частности в рассказе из крестьянского быта. На основе корпуса из 230 текстов я выделил три наиболее распространенные формы проявления этнографизма.

1. Этнографически ориентированное описание различных типов и профессий крестьян (крепостных и вольных, в том числе предметов, реалий и хозяйственных процессов)

Короткая проза о крестьянах с 1770‐х по 1861 г. представляла читателям широчайшую палитру почти всех типов крестьянского населения империи и типов труда. Вот неполный список наиболее заметных и частотных типов крестьян с указанием текстов, где они в том или ином виде фигурируют:

• земледельцы (барщинные и оброчные): «Антон-Горемыка», «Светлое Христово Воскресение», «Пахарь», «Пахотник и бархатник» Григоровича;

• оброчные, хозяйствующие, представители разных ремесел отходники (каменщики, плотники, каменотесы, водовозы): «Хорь и Калиныч» Тургенева, «Водовоз» Башуцкого, «Плотничья артель» и «Питерщик» Писемского, «Кулачок» Максимова и др.;

• дворовые (лакеи, кормилицы, няни, дворники, повара, буфетчики, горничные, камердинеры, ключники): «Льгов» Тургенева, «Любовь дворовых» Крестовского, «Хамово отродье» Кукольника, «Развеселое житье» Салтыкова-Щедрина, «Лихой человек» Марко Вовчок, «Мои старые знакомцы. Передняя» Лазаревского, «Саввушка» Кокорева, «Кирилыч» Мея и др.;

• скотницы: «Деревня» Григоровича, «Саргина могила» Петрова;

• извозчики: «Извощик» Запольского, «Мешок с золотом» Полевого, «Корыстолюбец» и «Искушение» Погодина, «Честный извозчик» Русанова, «Извозчик-ночник» Булгарина, «Жизнь и похождения Тихона Афанасьева» Славутинского и др.;

• коробейники: «Чужая голова – темный лес» Гребенки, «Искушение» и «Памятка» Даля;

• отставные солдаты: «Горькая участь» Чулкова, «Отставной солдат» Булгарина, «Рассказ русского солдата» Полевого, «Солдатка» Авдеевой, «Отставной солдат Пименов» Салтыкова, «Богомолка» Петрова, «Дедушка Назарыч» Погосского;

• фабричные крестьяне: «Певцы» и «Бежин луг» Тургенева, «Четыре времени года» Григоровича;

• бурмистры/управляющие из крестьян: «Бурмистр» Тургенева;

• свободные выкупившиеся крестьяне: «Своя рубашка» Славутинского;

• держатели постоялых дворов из крестьян: «Постоялый двор» Тургенева, «Накануне Христова дня» Левитова;

• музыканты-капельмейстеры из крестьян: «Даровитость русского человека» Т. (анонимный автор), «Изуроченная» Петрова;

• бурлаки: «Смедовская долина» Григоровича, «Наносная беда» Петрова;

• дьячки из крестьян: «Неожиданное богатство» Кобяковой.

Из этого далеко не исчерпывающего всего многообразия крестьянских типов списка видно, что земледельческий барщинный труд отнюдь не доминирует в общей картине различных габитусов крестьянской жизни первой половины XIX столетия. Значительная доля принадлежит дворовым, которые находились в непосредственном каждодневном контакте с помещиками и управляющими и потому часто представляли гораздо более богатый материал для художественных и документальных повествований, в том числе автобиографических. Тем привлекательнее для широкой публики на ранних порах развития жанра выглядели тексты, целиком посвященные земледельцам, как правило оказавшимся в трудной, подчас критической ситуации. Фурор «Антона-Горемыки» (1847) Григоровича отчасти объясняется тем простым обстоятельством, что до него никто не строил действия вокруг судьбы барщинного земледельца, которому нечем платить оброк.

Крестьянский земледельческий труд стал постепенно входить в литературу в гораздо более полном, чем до того, объеме, и тут же у авторов появилась потребность в соответствующей лексике для описания его реалий. Писатели использовали сноски, ссылки, курсив, примечания, разъясняющие читателю значение специальных слов и понятий (например, в «Антоне-Горемыке» Григорович поясняет, что такое «коренная ярмарка», «кулига»). Однако большая часть таких пояснений должна была быть инкорпорирована в само описание жилищ, пахоты, косьбы и других естественных для крестьян процессов, чтобы не перегружать читателя обилием незнакомых слов, а страницы – сносками.

2. Этнографические экскурсы в традиции, обычаи и обряды крестьян

Практически каждый рассказ из крестьянского быта в том или ином виде содержал упоминание повседневных практик и обрядов крестьян – свадеб, похорон, посиделок, гаданий, ворожбы, знахарства, колдовства, коновальства, заговоров и т. п. Однако текстов, целиком или хотя бы по большей части посвященных этим феноменам быта, в корпусе не так много. Чемпионом в этом отношении выступает Даль, с 1848 г. регулярно и большими порциями публиковавший циклы «Картин из русского быта»: «Авсень» (1848) о святочных гаданиях; «Сухая беда» (1848) – об одном обычае в чувашской деревне и у русских; «Колдунья» (1848) – история колдуньи Авдотьи; «Чудачество» (1848) – примеры чудаков из народа в разных регионах империи – от Оренбурга до Костромы; «Кликуша» (1857) – физиологический очерк о кликушах. Вторым после Даля этнографом-очеркистом по праву считался Максимов, занявший эту литературную нишу в поле 1850‐х гг. и постепенно вытеснивший из нее Даля. В 1858 г. вышел его «Колдун», рассказ о быте и нравах деревенских колдунов, которых община приговаривает к наказанию плетьми, а в 1859‐м – «Повитуха-знахарка» – о судьбе повитухи в одной деревне.

Этнографические экскурсы могли быть инкорпорированы и в более пространные фикциональные тексты (повести и рассказы), задача которых заключалась в другом, но для создания необходимого деревенского колорита автор прибегал к описанию обычаев и обрядов. Так, например, в «Деревне» Григоровича рассказ о крестьянской свадьбе занимает несколько страниц и содержит детализированное описание процессий, действий, кушаний, ритуалов, присказок. Вдобавок Григорович заостряет этнографичность этой картины тем, что включает точку зрения барина и барыни, которые по-французски удивляются некоторым странным и экзотичным, диким для них действиям и словам жениха и невесты.

3. Фольклорные тексты (пословицы, поговорки, песни, причитания, предания, легенды и т. п.)

Подробное описание всего комплекса фольклорных элементов малой прозы о крестьянах представляется здесь избыточным, тем более что этой теме уже были посвящены капитальные исследования[443]. Не пересказывая их, акцентируем важные для нас аспекты – дискурсивную конструируемость образа фольклора в литературе и идею имперского разнообразия.

По мере того как фольклор осознавался в качестве важной части не только простонародной, но и национальной культуры и был заново открыт и даже переизобретен во многих европейских культурах начала XIX столетия, он все чаще становился конструктивным принципом или дискурсивной доминантой текстов, претендующих на максимальное соответствие критерию «народности»[444]. Хотя народные песни и обряды могли встречаться и в драматургии XVIII в. (ср. многочисленные песни в «Мельнике-колдуне» А. О. Аблесимова и других пьесах), в прозе такие фольклорные или квазифольклорные элементы адаптировались и приживались гораздо медленнее. Так, например, в дидактическом «романе» «Деревенский староста Мирон Иванов» В. П. Бурнашева (1839), предназначенном в первую очередь для чтения простолюдинам, повествователь критикует народные песни (исполняемые на свадьбе героини Параши) за их «бестолковость» и «вздорность»[445]. В отличие от текстов «для народного чтения», произведения, адресованные элите, напротив, зачастую включали фольклорные элементы, особенно в связи с модой на малороссийский колорит. Во многих подобных историях к концу 1830‐х – началу 1840‐х малороссийский антураж контаминировался с простонародной тематикой, и тогда возникали тексты, где действие той или иной легенды или предания разворачивалось в крестьянской среде. Так, например, устроен рассказ П. А. Кулиша «Огненный змей. Малороссийское предание» (1841), варьирующий широко распространенные в фольклоре разных славянских культур предания об огненном змее, который соблазняет девушек и выступает соперником их возлюбленных или мужей. Позже этот же сюжет ляжет в основу крестьянских рассказов «Огненный змий» М. В. Авдеева (1853) и – в пародийном ключе – «Змей» Н. В. Успенского (1858).

В 1840‐е гг. растет число текстов о крестьянах, где фольклорные элементы используются в качестве паратекстов (эпиграфы), подсвечивающих или осложняющих конфликт. Одним из первых таких произведений стала «Деревня» Григоровича, который сознательно и последовательно вплетал в повествование народные и литературные (А. В. Кольцова) песни, пословицы, ставя их эпиграфами к главам повести. На протяжении 1847–1851 гг. в русской прозе о крестьянах возникает настоящий бум на фольклорность в самых разных ее проявлениях – от паратекстуального до сюжетного. Несколько «Картин из русского быта» Даля пересказывают различные региональные и народные предания и легенды: «Упырь. Украинское предание» (1848), «Полунощник. Украинское предание» (1848), «Заумаркина могила» (1848, устюжская легенда XVI в.), «Богатырские могилы» (1848, о могильных курганах у чуди). Можно сказать, что Даль беллетризировал собранные им в губерниях и пограничных регионах империи материалы, превращая их в фикциональные аналоги этнографических статей в толстых и специальных профильных изданиях.

В знаменитых «Записках охотника» Тургенева сразу несколько рассказов были построены на мотивах народных суеверий, легенд и фольклорных текстов: «Бежин луг» (1851), «Касьян с Красивой Мечи» (1851) и «Певцы» (1850). Продолжал это направление и Григорович. В начале 1850‐х он создал два святочных рассказа, тогда еще малопопулярных в русской литературе: «Прохожий» (1851) и «Светлое Христово Воскресение» (1851). Последний, кстати, был перепет Далем в «Светлом празднике» (1857). Вторая большая серия его «Картин из русского быта» 1856–1857 гг. вобрала обработанные региональные предания: «Подземное село» (1856) – предание из Олонецкой губернии; «Ракита» (1856) – о дереве – свидетеле преступления (Черниговская и Орловская губернии); «Невеста на площади» (1857) – о старом обычае брать в жены преступниц прямо с казни или публичного наказания.

Растянувшаяся более чем на десять лет (1848–1861) публикация «Картин из русского быта» Даля с последующим выходом двух томов в составе сочинений писателя 1861 г. стала важной, хотя позже и забытой вехой в складывании коллективных этнографических представлений о многообразии Российской империи. Полигенетизм, полижанровость и этническая пестрота очерков Даля делали их подобием его будущего «Словаря живого великорусского языка». Хотя этнический охват очерков был гораздо более широким и инклюзивным, он так же манифестировал имперскую идеологию, о чем в последние годы все чаще напоминают исследователи[446]. В частности, еще в ранней «картине» «Говор» (1848) Даль расхваливал свою способность буквально по одному слову-шибболету определить, откуда происходит сказавший его человек. Мультиэтничность и многоукладность империи калейдоскопически представлены в его очерках. Читатель узнает об обычаях чувашских деревень («Сухая беда», 1848), о судьбе полячки, ставшей цыганкой («Цыганка», 1848), о репутации цыган и евреев и расхожих анекдотах про них («Евреи и цыгане», 1848), о коварстве цыган («Ворожейка», 1848, «Цыган», 1856), о жизни русской диаспоры в турецкой деревне («Беглянка», 1848), о могильных курганах у чуди («Богатырские могилы», 1848), о судьбе оренбурженки, попавшей в плен и ставшей наложницей бухарского эмира («Осколок льду», 1856), о простой чухонке, выбившейся в барыни и взявшей фамилию Пышнова («Крестьянка», 1857)[447].

Очерки Даля, слишком поздно собранные в некое подобие цикла, не стали значимым вкладом в литературу о крестьянах и не закрепились в национальной культурной памяти, очевидно, потому, что в период интенсивного нациестроительства в рамках империи второй половины XIX в. не способствовали центростремительной консолидации национального воображения, оставаясь фрагментами имперской мозаики. Другой цикл – «Записки охотника» (1852) – оказался гораздо более успешным. Он по праву стал ключевым этапом «этнографизации» и национализации крестьянской темы, сформировав устойчивые и разделяемые многими читателями представления о том, что такое русская сельская провинция, кто такие русские крестьяне, ее населяющие, и каков типичный русский центрально-черноземный пейзаж. «Пейзажный национализм» (термин С. Штыркова, имеющий западные прототипы[448]) «Записок охотника» был отмечен критиками еще в XIX в., но и тогда, и позже он проходил по разряду мастерства Тургенева создавать лирические и пронзительно точные описания природы. На самом деле его культурная роль была гораздо значительнее и заключалась в создании образцов национального сельского пейзажа с вписанными в него крестьянами, помещиками, флорой и фауной.

«Записки охотника» впервые в русской литературе выполнили ту культурную работу, какая была проделана англичанкой Мэри Митфорд в цикле книг «Наша деревня» (Our Village, 1824–1832), на немецком языке Бертольдом Ауэрбахом в «Шварцвальдских деревенских рассказах» (Schwarzwälder Dorfgeschichten, 1843–1854), а на французском в «Сельских повестях» Жорж Санд. Эта работа заключалась в том, чтобы географически и культурно локализовать народную, а значит, и национальную повседневную жизнь, которая отныне становилась видимой не только на географической, но и на культурной карте государств и империй (обозреваемой, как правило, из столиц: отношения центр – периферия)[449]. Тургенев с небывалой до него степенью географическо-топографической детализации прописывал многочисленные места, деревни, урочища, реки, озера, местности многих уездов черноземных губерний – Тульской, Орловской и Калужской. Населяющие их у Тургенева разные типы крестьян, однодворцы, сектанты, уездные лекари, купцы, приказчики и бурмистры, разной руки помещики, священники, разночинцы и другие персонажи оказались не только психологически и социально, но и топографически и этнографически детерминированы, что, конечно же, было признаком возникающего реалистического стиля письма. Роль этнографической и топографической детализации в создании субъективности крестьянских персонажей на этом этапе развития прозы была чрезвычайно высока и составляла едва ли не главную ее инновацию.

Таким образом, за счет трех этнографических маркеров – этнографизма социальных типов крестьян, их практик и их фольклора – слагалась важная жанровая константа рассказов из крестьянского быта.

Глава 10

Крестьянские голоса и речь

Третьим жанровым маркером рассказов о крестьянах были передача и имитация крестьянской речи и голоса[450] как в канонических литературных произведениях («Записки охотника» Тургенева), так и в малоизвестных (рассказы А. В. Никитенко, А. Ф. Мартынова, Е. П. Новикова и др.). Я постараюсь показать, что художественная проза до 1861 г., хотя и значительно расширила зону допустимого присутствия диалектной речи в устах крестьян, налагала довольно жесткие рамки, за которые мало кто из авторов решался выходить. Более того, речь выступала коррелятом мышления и сознания персонажей (см. главу 11), и именно в силу этого ее нельзя рассматривать в чисто лингвистическом аспекте, в отрыве от более широкой проблемы эстетической репрезентации и ее исторически изменчивых режимов.

Прежде всего необходимо отметить, что установка на достоверную и аутентичную передачу речи и голосов проистекала из уже описанного этнографизма. Отдельным направлением внутри этнографического тренда становятся картографирование и сбор лингвистического материала в различных губерниях, организованные Вторым отделением Академии наук. Уже в 1852 г., одновременно с выходом «Записок охотника» отдельной книгой, русская публика могла познакомиться с впечатляющим списком диалектных, или «местных», «областных», как тогда говорили, слов, собранных Академией в «Опыте областного великорусского словаря»[451]. Научный, публицистический и литературный дискурсы 1840–1850‐х гг., таким образом, поддерживали друг друга и образовывали единое сложно устроенное пространство.

Частным, но весьма заметным случаем этнографизма в литературе до 1861 г. был неуклонно возраставший интерес к крестьянским речи и голосу. Во многих рассказах образованный повествователь давал героям возможность поговорить о себе либо имитировал устную крестьянскую речь в виде сказа[452]. Если в первом случае крестьянин выступал как рассказчик и его речь подавалась от первого лица, во втором – повествователь принимал обличье реального простолюдина, речь которого, несмотря на явные отклонения от нормы, все же должна была быть понятна читателю. Как покажет анализ текстов, важно различать языковую и акустическую (голосовую) стороны изображаемой крестьянской речи. Ее передача в художественном тексте с языковой точки зрения требовала от автора тщательного наблюдения над лексикой, грамматикой, синтаксисом и артикуляцией реальных крестьян. В акустическом же аспекте, как мы увидим, на первый план выдвигались такие характеристики, как тон, тембр, темп и высота, а также связанные с ними певческие возможности. В этапных произведениях, как, например, в «Записках охотника» Тургенева, речевые и голосовые характеристики крестьян играли важнейшую роль для конструирования крестьянской субъективности, а благодаря ей в конечном счете и субъектности. Речь и голос объединял такой параметр, как устность, который, в свою очередь, выступал важнейшим маркером «крестьянскости», поскольку большинство крестьян в Российской империи тогда были неграмотны. Крестьянин в литературном произведении полнее всего субъективировался именно через стихию устной речи, позволявшей писателям создавать субъективность своих героев вне письменного слова, чтения и литературности, характерных для образованных сословий[453].

Воспроизведение речи крестьянина в русской литературе прошло долгий путь, прежде чем приблизилось к имитации реального произношения со всеми его специфическими лингвистическими и звуковыми отклонениями от условной литературной нормы. Несмотря на то что разговорная крестьянская речь, обильно уснащенная просторечием и регионализмами, проникла на русскую сцену еще в последней трети XVIII в. в комической опере А. О. Аблесимова «Мельник-колдун, обманщик и сват» (1782), в прозе скорость демократизации литературного языка была гораздо более низкой. Авторы рубежа XVIII–XIX вв. боялись нарушить конвенции и изобразить «неправильный», «неблагозвучный» и часто совсем непонятный для образованного человека крестьянский говор. Тем не менее уже в 1798 г. И. И. Запольский в очерке «Извощик», вводя прямую речь своего героя, в сноске следующим образом оправдывает аутентичность при ее передаче: «Истина не требует украшения; и потому я рассудил – извозчичьи слова изобразить самым простым крестьянским наречием»[454]. Однако в речи старика (около 60 лет) мы не найдем ни одного непонятного просторечного слова, кроме «вить» (ведь) или обращения «сударик», хотя лексически и синтаксически она организована проще и свободнее, нежели сентиментально возвышенная и риторически изощренная речь нарратора. Очевидно, что в стилистическом и семиотическом плане просторечие извозчика оказывается противопоставлено сентиментальному регистру повествователя, но никакой иной лингвистической информации оно не несет. Ни повествователь, ни сам герой не сообщают, в какой губернии или каком городе происходит действие и из какой местности происходит старик: в рамках просветительской идеологии журнала «Приятное и полезное препровождение времени» это не имело никакого значения.

В более позднем также этапном рассказе М. П. Погодина «Нищий» (1826) встреченный образованным повествователем на московской Покровке отставной солдат Егор вполне литературным языком рассказывает о своей судьбе. Причина проста: он обучался грамоте у сельского дьячка и запомнил много книг, вытверживая их наизусть. В отличие от географически и лингвистически неопределенного места у Запольского, герой Погодина происходит из крестьян Орловской губернии (недалеко от Мценска), однако это никак не передается на лингвистическом уровне. О голосе же Егора мы не узнаем ничего кроме того, что он «тихий».

Только ко второй половине 1840‐х гг., с возникновением натуральной школы и расцветом физиологического очерка, просторечие и стилизация характерной крестьянской речи возникают в прозе как целенаправленно создаваемая репрезентация реального говора, хотя степень ее отклонения от фонетической и лексической нормы остается небольшой. Поворотным моментом в истории изображения крестьянской речи и голоса в эту эпоху стали «Записки охотника» Тургенева, которые, напомним, последовательно печатались как рассказы и очерки в «Современнике» с 1847 по 1851 г. Никогда не отмечалось, что как минимум в четырех рассказах – «Хоре и Калиныче», «Бежином луге», «Касьяне с Красивой Мечи» и «Певцах» – Тургенев создал беспрецедентно индивидуализированные по меркам того времени репрезентации крестьянских и простонародных голосов и речи, которые обладали особым звуковым и интонационным разнообразием. По мнению М. Долара, произношение, акцент, диалект – «норма, отличающаяся от доминирующей нормы. <…> Интонация – это еще один способ осознания голоса, поскольку особенный тон голоса, его специфические мелодика и модуляция, ритм и изменения интонации могут повлиять на смысл»[455]. Наблюдения Долара позволяют объяснить незамеченный способ создавать субъективность героев из крестьян и на фоне предшествующей традиции 1820–1830‐х гг. отдать пальму первенства именно Тургеневу.

Уже в первом очерке будущего цикла, «Хорь и Калиныч», рассказчик-охотник акцентирует внимание на речевой составляющей индивидуальностей двух контрастных героев: «Толкуя с Хорем, я в первый раз услышал простую, умную речь русского мужика»[456]. Образцы речи внешне напоминающего Сократа Хоря даны в подтверждение этой аналогии, которая должна была казаться и казалась современникам чересчур форсированной.

В «Бежином луге» рассказчик, притворившийся спящим и, очевидно, вынужденный подслушивать с закрытыми глазами, описывает тембр голоса и особенности речи почти каждого из мальчиков. В голосе Павлуши «звучала сила»[457], голос Ильюши – «сиплый и слабый», а голосок Кости – «тонкий»[458]. Более того, все рассказы мальчиков наполнены звуками – проявлениями нечистой силы: в рассказе Ильюши домовой дает о себе знать на рольне разными звуками; Павлуша, подойдя к воде, якобы слышит голосок утопленника Васи, который зовет его за собой. Этим акустическим сигналам из потустороннего мира вторят звуки ночи – вопль цапли, всплеск крупной рыбы, лай собак, странные шорохи. Ночная атмосфера, санкционированная богатой романтической традицией, как нельзя лучше способствует усилению звуковых эффектов, передающих обстановку сидения у костра и слушания страшных историй[459].

Характеры мальчиков обретают индивидуальность во многом благодаря их речи и тембру голоса, интонации рассказа, потому что другого способа описать эти характеры у рассказчика-охотника просто нет: он не знает их прошлого и ограничен в изображении их поступков, за исключением того, как отважно Павлуша отправляется за собаками. Обращает на себя внимание и взрослость речи подростков: мальчики серьезно ведут рассказ и не по-детски эффектно слагают страшные истории, выступая едва ли не в роли «сказителей».

В другом рассказе цикла – «Касьян с Красивой Мечи» – субъективность и, в частности, странность заглавного героя конструируются не в последнюю очередь благодаря описанию его речевой манеры и тембра голоса: «Странный старичок говорил очень протяжно. Звук его голоса также изумил меня. В нем не только не слышалось ничего дряхлого, – он был удивительно сладок, молод и почти женски нежен»[460]:

– У рыбы кровь холодная, – возразил он с уверенностию, – рыба тварь немая. Она не боится, не веселится: рыба тварь бессловесная. Рыба не чувствует, в ней и кровь не живая… Кровь, – продолжал он, помолчав, – святое дело кровь! Кровь солнышка божия не видит, кровь от свету прячется… великий грех показать свету кровь, великий грех и страх… Ох, великий!

Он вздохнул и потупился. Я, признаюсь, с совершенным изумлением посмотрел на странного старика. Его речь звучала не мужичьей речью: так не говорят простолюдины, и краснобаи так не говорят. Этот язык, обдуманно-торжественный и странный… Я не слыхал ничего подобного[461].

Рассказчик-охотник подчеркивает странность речи и стилевого регистра Касьяна (торжественность), по которым исследователи распознали принадлежность героя к секте бегунов[462]. Конечно, манера героя необычно выражаться понадобилась Тургеневу в первую очередь для того, чтобы намекнуть читателю на социальную группу, к которой имеет отношение Касьян, однако не менее важным следствием такого авторского выбора становится бросающаяся в глаза индивидуализация голоса крестьянина, превращающая его в «человека неабнакавенного», «юродивого», сочиняющего и распевающего песенки[463]. Можно предполагать, что такая речь вряд ли была типичной для крестьянина конца 1840‐х гг., если сам рассказчик находит ее «не мужичьей». Для нашего исследования вопрос о референциальности не имеет значения: безотносительно к достоверности эффект голосового присутствия существенно превосходит принятую в дотургеневской прозе манеру представлять речь крестьян.

Кульминации в этом направлении Тургенев достигает в «Певцах», где сами голоса становятся предметом изображения и сюжетной интриги[464]. Как и следует ожидать от отчетливо проступающей в «Певцах» пасторальной традиции[465], обогащенной романтической мифологией состязания певцов[466], характерность героев слагается из детализированного описания акустики певческих голосов, а не речи двух соперников – жиздринского рядчика и Яшки-Турка. Заметим, что первый именуется в тексте «городским мещанином», а второй – черпальщиком бумажной фабрики, т. е. рядчик не является крестьянином, а Яшка, скорее всего, таков по происхождению, но трудится на фабрике[467].

Примечательно, что рассказчик отдает предпочтение именно пению крестьянина Яши. Голос и пение безымянного рядчика описаны рассказчиком как вычурные и претенциозные, напоминающие о европейской – итальянской или французской – оперной исполнительской традиции:

…рядчик <…> запел высочайшим фальцетом. Голос у него был довольно приятный и сладкий, хотя несколько сиплый; он играл и вилял этим голосом, как юлою, беспрестанно заливался и переливался сверху вниз и беспрестанно возвращался к верхним нотам, которые выдерживал и вытягивал с особенным стараньем, умолкал и потом вдруг подхватывал прежний напев с какой-то залихватской, заносистой удалью. Его переходы были иногда довольно смелы, иногда довольно забавны: знатоку они бы много доставили удовольствия; немец пришел бы от них в негодование. Это был русский tenore di grazia, ténor léger (лирический тенор. – А. В.)[468].

В отличие от голоса рядчика, пение Яши-Турка описано иначе: его голос изображается как нечто не принадлежащее телу героя и нисходящее на него извне («не выходил из его груди, но принесся откуда-то издалека, словно залетел случайно в комнату»). Если пение рядчика наделено механическими коннотациями (уподоблено механической юле) и не содержит никаких эмоций, то голос Якова, будучи особой сущностью, уподоблен струне, способной передавать широкий спектр состояний и чувств:

Я, признаюсь, редко слыхивал подобный голос: он был слегка разбит и звенел, как надтреснутый; он даже сначала отзывался чем-то болезненным; но в нем была и неподдельная глубокая страсть, и молодость, и сила, и сладость, и какая-то увлекательно-беспечная, грустная скорбь. Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и хватала вас за сердце, хватала прямо за его русские струны. Песнь росла, разливалась. Яковом, видимо, овладевало упоение: он уже не робел, он отдавался весь своему счастью; голос его не трепетал более – он дрожал, но той едва заметной внутренней дрожью страсти, которая стрелой вонзается в душу слушателя, и беспрестанно крепчал, твердел и расширялся.

Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную даль. У меня, я чувствовал, закипали на сердце и поднимались к глазам слезы; глухие, сдержанные рыданья внезапно поразили меня…[469]

При всей техничности пения рядчика его голос в описании рассказчика лишен внутренней силы и страсти, составляющих основу русской песни и русской души[470]. В конце концов именно к душе приравнивается голос Якова. Перед нами, таким образом, типичная для романтической эстетики оппозиция наделенного негативными коннотациями механического и органического, ассоциируемого с национальным и духовным. Так в «Певцах» едва ли не впервые в прозе о простонародье русскость оказывается заключенной в концепте «голоса» и воплощенной в пении черпальщика с бумажной фабрики, скорее всего из крестьян[471], парадоксальным образом лишь наполовину русского: он был сыном пленной турчанки и потому прозван Турком[472].

Несмотря на явное доминирование репрезентации голоса над речью, «Певцы» дают важный, хотя и почти не замеченный образец диалектного и малопонятного говора. Обалдуй, завидев в кабачке пришлого жителя Полесья, пародирует его непонятную речь:

– А, заворотень-полеха! – завопил вдруг Обалдуй и, подойдя к мужичку с дырой на плече, уставился на него пальцем, запрыгал и залился дребезжащим хохотом. – Полеха! полеха! Га, баде паняй, заворотень! Зачем пожаловал, заворотень? – кричал он сквозь смех[473].

В сносках Тургенев приводит расшифровку странных выражений, подчеркивая обособленность жителей орловского Полесья, их замкнутую субкультуру, отличавшуюся особой лексикой. В «Записках охотника» наряду с этим встречается еще несколько случаев вкрапления диалектной речи[474], однако они в целом не меняют вполне нейтрального, с минимальной примесью регионализмов, статуса крестьянского слова в цикле рассказов.

На фоне сглаженной речи тургеневских крестьян и дворовых другие голоса в некоторых близких к физиологическим очерках 1846–1849 гг. отличаются натурализмом. Так, в коротком очерке Никитенко «Похождения мужичка в Питере» (1847) образованный рассказчик подслушивает на постоялом дворе беседу мужичков, отошедших на заработки в столицу и коверкающих названия незнакомых питерских реалий:

– Да он, дядя, все в Питере. Перва на перво он был в Кромшлате; там, вишь ты, новую чудодель ладили, там он у подрядчика жил в десятниках; а топеря он в киатре ланьпы зажигает[475].

Помимо традиционно искажаемых в народе наречий «сперва» и «теперь», крестьянин Митя на свой лад переиначивает название Кронштадта, театра, ламп (а далее «лопусов» вместо «глобусов») и изобретает слово «чудодель». Тем не менее нельзя сказать, что плотность искаженных слов в речи героев очерка высока: за исключением новых для них реалий, остальные описания более традиционных явлений быта и жизни не содержат серьезных отклонений и не препятствуют пониманию. Можно утверждать, что, если предмет речи замкнут в пределах крестьянской жизни, вероятность возникновения малопонятных слов остается довольно низкой.

Апогей в имитации крестьянского диалектного слова пришелся на середину 1850‐х гг. Критики той эпохи сами указали на своего рода «антирекорд»: по мнению П. В. Анненкова, наименее понятной образованному читателю была крестьянская речь в рассказе А. Ф. Мартынова «Рыбак» (1853).

Прошло эдак с добрых неделю. Сидим мы с Наташей повечеру у котелка; поснедать собралися, прежде чем ей-ту на сон идти, а мне к удам; хороши по вечеру клевы живут. Солнышко садилося; вечер был важный такой, и рыбе надо бы ходко идти. Ну, и сидим мы-то: ложке, чай, по первой не успели во рту помарать, – глядь… отколе ни возьмись, позапрошлой. Меня индо морозом по спине дернуло (знать чуяло сердчишко); а Наташа – где петь!.. Как держала у рта ложку, так и не смигнет, словно-те бахмур какой нашел. «Хлеб-соль, – молвил, – добрые люди?». «Хлеба-соли кушать», – молвил и я в тапоры… Да кто его знал; в душу людскую не влезешь ведь!.. «Пустите, – байт, – меня с вами ухи похлебать: голод уморил, а я за все про все заплачу». «Уж и стал ли, – говорю, – вам с нами из одного корыта снедать… Буде вашей милости в угоду – мы тебе другую ушицу доспеем, уж такую, что в рот, то спасибо! Рыбки не занимать-стать – и седни Бог не обидел. Волишь: утренничка сварганю – стерлядок там, али молимое (налимов), аль иной прочей – всякой вволюшку». «Ладно, – говорит старик, – сваргань, а тебе обиды не будет». «Какая, мол, обида! обидишь меня – тебя Господь обидит…» «Но переждай, – байт, – вашей проотведать, умаялся добре!..» Силком, почитай, отнял ложку у Наташи моей, – ну, и швыркнул раз, другой… Что ему загорелося больно – Бог его ведает! аль и вправду петит пронял[476].

Анненков в 1853 г. еще не мог объяснить, что эффект неясной речи главного героя рассказа Фоки возникает благодаря характерным приметам вятского говора, поскольку действие происходит, как легко установить по раскрываемым топонимам, в слободе Кукарке Вятской губернии (ныне г. Советск Кировской области). Будучи уроженцем города и потомственным купцом, Мартынов всю жизнь занимался собиранием фольклора и этнографического материала в этом регионе и Поволжье и, очевидно, совершенно сознательно пытался передать на письме фонетику и лексику вятской звучащей речи[477]. «Переполненный излишними провинциализмами» рассказ не встретил сочувствия и у обозревателя «Отечественных записок» С. С. Дудышкина[478], который, хотя и хвалил характер протагониста, отказывал языку в правдоподобии:

В характере этом нет фальшивого геройства, но зато чрезвычайно много фальшивого в языке самого очерка. В этом, будто бы простом, рассказе видишь заученные фразы, которые обличают труд автора, подбиравшего их. Язык наших простонародных рассказов, как и великосветских повестей, несмотря на крайности сюжетов, страдает часто одним и тем же недостатком – отсутствием простоты и естественности[479].

Парадоксальным образом критики упрекали Мартынова за ту самую этнографическую точность, к которой он стремился одним из первых в прозе того времени, откликаясь на этнографический бум, описанный нами выше. Однако эстетические конвенции в репрезентации живой крестьянской речи в глазах критиков оставались настолько жесткими, что не позволяли авторам приводить необработанную разговорную речь, как бы точно она ни соответствовала реальному произношению.

Та же история повторилась в 1855 г. с двумя повестями Е. П. Новикова – дипломата, богемиста и писателя-дилетанта, опубликовавшего под псевдонимом Е. Данковский две повести из простонародного быта в «Отечественных записках». В мелодраматическом «Горбуне» речь горбатого протагониста Феклиста отличается большим числом диалектизмов и местами не до конца понятна тем, кто не знает их значений. Вот лишь один из многочисленных примеров:

– Неколи, Савелий Артемыч, неколи. Должность-то моя така хлопотливая, трудная. Иной и ночи прихватываешь. Да и нездоров-то я: кашель одолевает; так грудь и мозжит. Зачни у меня с поясники будто: все мои суставы у мене как из нея вон летят. Как человек будто пыряет по спине: так и бузнечит, и вдоль, и поперег, не дает мне проходу ни маленечко[480].

Очевидно, что по сравнению с Мартыновым Новиков (филолог по образованию и автор магистерской диссертации о «важнейших особенностях лужицких наречий»[481]) делал следующий шаг к еще более натуралистичной передаче диалектных черт крестьянской речи, что вызвало неоднозначную реакцию критиков. С одной стороны, обозреватель «Москвитянина» посчитал, что повесть написана «живым русским языком, видимо схваченным и подслушанным на месте <…> с его (мужика. – А. В.) странными оборотами, облекающими поверья или понятия, не менее странные»[482]. С другой – все тот же С. С. Дудышкин[483], придерживаясь аналогичной позиции, что и в случае с Мартыновым, заявил о произведении Данковского как о беспрецедентном в негативном смысле этого слова для русской литературы именно с точки зрения непонятности народной речи:

Г. Данковский, кроме того, позволил себе употребление такого крестьянского языка, которым никто до сих пор не писал. Он не побоялся, что некоторые места его повести останутся темными, что рассказ необходимо от этого много проиграет – и все-таки удержал этот темный, странный язык. Как тут быть? Где искать управы? У нас теперь много писателей, которые печатают повести из простонародного быта; каждый писатель, конечно, считает себя знатоком этого быта, но чей язык возьмем мы за образец, чтоб произнести окончательный приговор над простонародным языком г. Данковского? – вот вопрос[484].

Чтобы найти хотя бы какой-то ориентир, критик апеллировал к статье В. И. Даля «Недовесок к статье „Полтора слова о русском языке“» («Москвитянин», 1842), в которой автор «Толкового словаря живого великорусского языка» констатировал невозможность указать на образец простонародного языка, потому что его никто еще во всем многообразии не изучил и не усвоил. Отсылка к мнению Даля, к середине 1850‐х гг. набирающего популярность эксперта в области народной речи и этнографии, переключала дискуссию в гораздо более широкий культурный контекст. Выходя за пределы сугубо литературы, Дудышкин делал вывод, что Данковский, судя по всему, внимательно собирает русскую речь и потому не должен бояться упреков в том, что она им вымышлена и якобы недостоверна:

Дело другое, насколько подобная оригинальность языка может быть допущена в повести. Повесть назначается для чтения всех; следовательно, и разговорный язык действующих лиц должен быть понятен всем. Может быть, со временем, когда мы более освоимся с народным языком, всякая народная речь будет для нас понятна; теперь же, пока мы начинаем изучать этот язык, когда он для нас и нов, и странен кажется, писатель должен сообразоваться с этим недостатком читателей. Но во всяком случае виноват будет здесь не писатель, а мы, публика, что плохо понимаем свой собственный разговор[485].

Парадоксальность этого вывода заключалась в том, что, исходя из крайне прогрессивного утверждения об относительности любых эссенциализированных представлений о простонародном языке, Дудышкин тем не менее вменял писателям жесткую нормативность в передаче речи, подчиняя ее критерию ясности для любого читателя. Тот же самый аргумент задействовал в своем анализе языка «Записок охотника» И. С. Аксаков в письме Тургеневу от 4 октября 1852 г.:

Мне пришло в голову еще одно замечание – относительно крестьянской речи. Я вообще против употребления крестьянской речи в литературе так, как она является у Григоровича и отчасти у вас. Это не свободная крестьянская речь, а копировка, стоющая, по-видимому, больших усилий. Григорович, желая вывести на сцену русского мужика вообще, заставляет его говорить рязанским наречием, вы – орловским, Даль – винегретом из всех наречий. Мне кажется, можно вложить в уста русскому мужику русскую крестьянскую речь без этого жалкого коверканья слов, без разных ужимок, составляющих особенность местную, а иногда и личную, и не одинаковых в каждом месте. Видно, что вы копируете и к тому же частехонько не доглядываете; у вас, например, мужик беспрестанно говорит: удивительно. Вы могли, конечно, услыхать это слово от одного мужика, но вообще крестьяне этого выражения не употребляют. Думая уловить русскую речь, вы улавливаете только местное наречие. Впрочем, и то сказать, вы обозначили местность, где действуют лица ваших рассказов, и это обвинение относится к вам в меньшей степени, чем к Григоровичу[486].

На уровне логики возникал порочный круг: обреченные воспроизводить лишь понятный максимально широкой аудитории пласт лексики, писатели утверждали то самое нормативное, лишенное «локального колорита» и тяготеющее к просторечию представление о крестьянском языке, которое многие критики отвергали. Эта антиномия, но в другом контексте просматривается в классическом исследовании В. В. Виноградова по истории русского литературного языка, в котором на разных страницах утверждается, что, с одной стороны, «в положительной оценке значения „простонародного“, главным образом, крестьянского языка для литературной речи сходились решительно все слои общества»[487] (речь о 1810–1820‐х гг.), а с другой – «местные, диалектные разновидности крестьянского языка большей частью демократической интеллигенции 30–40‐х гг. в принципе отрицаются как материал для общелитературного языка»[488]. По Виноградову, компромиссным решением этой проблемы становится опора на городское просторечие и сугубо функциональное использование регионализмов в прямой речи героев, без допуска ее в авторское повествование[489]. Весьма существенно корректируя обобщающие построения Виноградова, В. М. Живов призвал разграничивать языковой стандарт, разговорную речь и литературную «имитацию оральности» в XIX в.[490] Представленные выше примеры из прозы и ее восприятия критикой до 1861 г. подтверждают, что репрезентация крестьянской речи в литературе скорее была полем конкурирующих проективных представлений о том, как она должна выглядеть, нежели реальным отражением языкового узуса. Литература не могла вместить всего речевого разнообразия империи, которое Срезневский, а затем Даль героически попытались зафиксировать в словарях[491], и отторгала то «диалектное», что выходило за пределы весьма ограниченного лимита на «темноту» крестьянского языка. Можно предполагать, что за этим отторжением скрывались не только эстетическая теория или вкус, к которым критики середины 1850‐х гг. уже далеко не так часто апеллировали. Часто интуитивный запрет на превышение и без того низкого порога разборчивости и ясности крестьянской речи в прозе этой эпохи находился в прямой зависимости от представлений образованной части общества о том, как протекает процесс крестьянского мышления. Как полагает М. Долар, «речь и голос представляют собой скрытый механизм мышления, что-то, что должно предшествовать мышлению, как абсолютно механический процесс, и то, что разум должен прятать за маской антропоморфизма»[492]. Если спроецировать это наблюдение на описанную ситуацию, можно предположить, что образованные читатели воспринимали имитацию речи крестьян как иконическое отображение их сознания и мышления. Чем более членораздельной и приближенной к литературной норме она была представлена у того или иного автора, тем более рациональными и приближенными к образованной элите должны были казаться читателям крестьянские субъекты. И наоборот, чем более заумно говорили персонажи из крестьян, тем больше они воспринимались как «другие» и даже «чужие». Таким образом, речь и голос крестьян означали в литературе до отмены крепостного права нечто более функциональное и значимое, нежели производное от этнографического или лингвистического знания.

Глава 11

Крестьянское мышление

От прозрачности к непрозрачности и обратно

С голосом/речью неразрывно связан четвертый жанровый признак рассказов из крестьянского быта – изображение крестьянского мышления (в частности, сознания). Как уже не раз подчеркивалось, его репрезентация была возможна, за редкими исключениями, в аукториальном/гетеродиегетическом типе повествования. В нашем корпусе тексты такого рода составляют 58,2% (134 из 230), т. е. почти 60%, что вполне представительно и явно не маргинально для жанра. Более того, многие канонические тексты, оказавшие сильное влияние на традицию, принадлежат к этой линии – «Бедная Лиза» Карамзина, «Мешок с золотом» Полевого, рассказы Григоровича, «Муму» и «Постоялый двор» Тургенева, рассказы Михайлова и Л. Н. Толстого. В главе 3 была представлена нарратологическая модель крестьянской субъективности, в рамках которой я предлагаю анализировать повествовательную технику репрезентации крестьян. Описав многообразные средства конструирования субъективности на материале «Деревни» Григоровича, в этой главе я сосредоточусь лишь на феномене мышления и покажу, как на протяжении 70 лет развития жанра рассказа из крестьянского быта менялся режим его изображения. Панорамная картина призвана, с одной стороны, дополнить единичные канонические тексты более обширным списком интересных с точки зрения развития этой техники, а с другой – продемонстрировать широкое распространение различных форм репрезентации мысли и эмоций в текстах о крестьянах. Этот факт должен существенно скорректировать доминирующий в современной науке взгляд на небыстрое и, как считается, робкое развитие несобственно-прямой речи/мысли в русской прозе лишь начиная с 1840‐х гг.[493] На самом деле крестьянское мышление, в котором авторы видели серьезное эстетическое препятствие на пути полного овладения внутренним миром персонажей на заре реализма, несомненно ускорило распространение техники прозрачного мышления в романной прозе[494].

Если сжато формулировать вектор эволюции в репрезентации процессов мышления в прозе о крестьянах, то его можно свести к следующему. В то время как в эпоху сентиментальных пасторалей Карамзина и его последователей сознание и мышление крестьян не представляли для писателей познавательной проблемы и в «Бедной Лизе» нарратор имеет неограниченный доступ в мысли и чувства протагонистки, складывание жанровой поэтики рассказа из крестьянского быта и смена доминирующей модальности на антиидиллическую поставили перед писателями острый вопрос: как изображать закрытое и отличное от образованной элиты мышление крестьян?

Бурное развитие этнографии и других наук о человеке в 1840‐е гг. лишь подогрело интерес и привело к возникновению модного тезиса об инаковости крестьянского образа мыслей. Одновременно реалистические повествовательные конвенции требовали от писателей все более сложной техники передачи чувств и мыслей героев, которая уже была апробирована на дворянах в прозе 1830–1840‐х гг. Оказалось, однако, что это далеко не просто, поскольку, согласно наблюдениям критиков, философов и этнографов того времени, крестьяне якобы не обладали столь же развитыми интеллектуальными способностями, как образованные классы, и почти не были способны к рефлексии. Одними из первых эту «инаковость» крестьянского сознания попытались воплотить Полевой, догадавшийся использовать паралипсис, и Григорович, расщепивший внутренний мир (или субъективность) героини на чувства и мысли. Если первые изображаются как доступные для «чтения» и пересказа нарратором, то вторые оказываются в лучшем случае полупрозрачными, а в основном – непрозрачными. Это позволяет нарратору конструировать убедительную картину внутреннего мира женщины через описание страданий, аффектов и боли. Та же асимметричная репрезентация чувств и мыслей (последние непрозрачны) характерна и для знаменитой повести Тургенева «Муму», в которой эта техника доведена, на первый взгляд, до предела: протагонистом выступает глухонемой Герасим, в мысли которого нарратор не может проникнуть, потому что герой не говорит[495]. Однако способность «чувствовать» повествователь за Герасимом все же оставляет (несколько раз встречается глагол «чувствовал») – вероятно, потому, что создать текст без хотя бы минимального экскурса в сознание героя в рамках реалистических конвенций было бы невозможно. В другой известной повести из крестьянского быта, «Постоялый двор», Тургенев, напротив, впервые в своем творчестве конструирует субъективность крестьянина Акима через проникновение в его сознание посредством передачи прямой мысли и пересказа мыслительных актов.

Как ни парадоксально, но доступность сознания крестьян при его непрозрачности и привела к успешному и быстрому развитию жанра рассказа из крестьянского быта. Непрозрачность, как я показываю, стала не только необходимым нарративным приемом, но и эпистемологической моделью, помогавшей осмыслять то, для осмысления чего катастрофически не хватало эмпирических данных. Связывая репрезентацию мышления с проблемой субъектности и субъективности, можно выразить ее намеренно заостренным парадоксом: литературное становление крестьян как протагонистов с присущей им субъективностью было возможно только через утверждение непрозрачности их мышления при сохранении режима его доступности.

От Карамзина до Потехина: конкуренция форм

Внимательное изучение форм и способов репрезентации сознания героини в «Бедной Лизе» Карамзина показывает, что нарратор свободно передает чувства и мысли героини, не прибегая к паралипсису[496]. Скажем, в тот момент, когда Эраст сообщает Лизиной матери о своем уходе на войну и она разражается мелодраматическим монологом о будущем Лизы, повествователь говорит, что читатель с легкостью поймет ее чувства.

(1) Лиза стояла подле матери и не смела взглянуть на нее. Читатель легко может вообразить себе, что она чувствовала в сию минуту.

(2) Но что же чувствовала она тогда, когда Эраст, обняв ее в последний раз, в последний раз прижав к своему сердцу, сказал: «Прости, Лиза!..» Какая трогательная картина! Утренняя заря, как алое море, разливалась по восточному небу. Эраст стоял под ветвями высокого дуба, держа в объятиях свою бледную, томную, горестную подругу, которая, прощаясь с ним, прощалась с душою своею. Вся натура пребывала в молчании. Лиза рыдала – Эраст плакал – оставил ее – она упала – стала на колени, подняла руки к небу и смотрела на Эраста, который удалялся – далее – далее – и, наконец, скрылся – воссияло солнце, и Лиза, оставленная, бедная, лишилась чувств и памяти.

(3) Она пришла в себя – и свет показался ей уныл и печален. Все приятности натуры сокрылись для нее вместе с любезным ее сердцу. «Ах! – думала она. – Для чего я осталась в этой пустыне? Что удерживает меня лететь вслед за милым Эрастом? Война не страшна для меня; страшно там, где нет моего друга. С ним жить, с ним умереть хочу или смертию своею спасти его драгоценную жизнь. Постой, постой, любезный! Я лечу к тебе!»[497]

В этом насыщенном фрагменте сосредоточено сразу несколько перечисленных в 3‐й главе приемов создания крестьянской субъективности. Отсутствие паралипсиса – или паралепсис (1), за которым следует описание телесных аффектов страдающей крестьянки, расстающейся с возлюбленным (2), – сменяется развернутым абзацем (3), в котором сначала задействован пересказ мыслительного акта, а затем – длинная прямая мысль («думала она»).

Как отмечают когнитивные нарратологи Флудерник и Палмер, пересказ мыслительных актов является гораздо более частотной и вездесущей формой, чем принято думать[498]. Соседствуя с многочисленной прямой мыслью, он несколько раз встречается в повести, что для такого короткого текста немало. Характеристики типа «чувствуя какую-то грусть в сердце своем» или «все Лизино сердце затрепетало» указывают на доступность чувств протагонистки, а прямая мысль и фразы типа «„Он, он выгнал меня? Он любит другую? Я погибла!“ – вот ее мысли, ее чувства!»[499] – демонстрируют равнозначность в изображении мыслей и ощущений героини. Никакой диспропорции здесь не наблюдается.

Все это однозначно указывает на отсутствие какой-либо проблематизации крестьянского мышления. Для идеологии Карамзина характерно утверждение единой природы человека вне ее связи с сословием или классом, отчего сознание дворянина Эраста и сознание крестьянки предстают в повести функционирующими по единым законам, поэтому эффекта «экзотизации» эмоционального или мыслительного процесса Лизы не возникает.

Карамзинская эпистемология в изображении крестьянской субъективности сохраняла свою силу довольно долго – вплоть до конца 1820‐х гг. Если изучить, как изображаются мысли и чувства протагонистов в сентиментальных повестях (со всеведущим нарратором), собранных в томе «Ландшафт моих воображений», этот тезис подтверждается: авторы прибегают и к прямым мыслям, и к пересказу мыслительных актов, и к несобственно-прямой мысли для конструирования субъективности персонажей (разных сословий). Примечательно, что только в 1819 г. П. Шаликов в повести «Темная роща» (о дворянах) едва ли не впервые использует классический паралипсис для описания состояния героя Эраста: «Кто может описать, что сделало с ним это известие? Для таких описаний язык не имеет выражений, природа красок, воображение картин! Бежать с пистолетами к отцу Нины, прострелить ему сердце и потом прострелить свое было желанием первого движения души его»[500]. Отказываясь от определений, нарратор следом все же описывает, что именно думает и переживает протагонист.

В прозе о крестьянах таких прорывов на тот момент не было. Так, в повести Панаева «Иван Костин», как и в «Бедной Лизе», повествователь не видит в изображении мышления и сознания крестьян никакой проблемы. Парадоксальным образом задача, стоящая перед автором народной повести, оказывается еще проще, потому что «чувствия еще искреннее, еще открытее в быту деревенском»[501]. Такая установка открывает нарратору широкий простор для использования приемов внешнего и внутреннего наблюдения за персонажами, причем как в плане мыслей, так и чувств. Изображая внутренний мир Ивана, нарратор неоднократно пересказывает его мысли, в некоторых случаях близкие к зачаткам несобственно-прямой речи: «То ли дело, говорил он тогда сам себе, вздыхая, то ли дело наши деревенские девушки? То ли дело сарафаны, бисерные ленты»[502]. Встречаются и упоминания слова «мысль»: «ревнивая мысль стесняла грудь его»[503], что само по себе нарушение сочетаемости слова «мысль» и глагола «стеснять». Резонно предположить, что Панаев неконтролируемо и ошибочно допустил такое выражение, поскольку язык передачи мыслей и чувств находился еще в стадии формирования.

Неоднократно Панаев прибегает и к описанию чувств с помощью слова «сердце»: «Сильно забилось у Ивана сердце»; «такое нежное свидетельство признательности растрогало Иваново сердце приятнейшим образом»; «сердце начинало ныть ужасно»[504].

Подлинный поворот в репрезентации мыслей и чувств в прозе о крестьянах совершил в конце 1820‐х гг. Н. А. Полевой. По моим наблюдениям, он был первым, кто использовал прием паралипсиса для описания мышления крестьян. В «Мешке с золотом» он встречается, правда единожды, в кульминационный момент, когда Ваня пытается спрятать мешок с золотом, такое утверждение нарратора:

Тяжесть необыкновенная!.. Что это такое? Он оглядывается во все стороны: нигде нет следа человеческого. Я не знаю, что думал тогда Ванюша[505].

Хотя в этом фрагменте повествователь признает невозможным проникнуть в сознание героя, вся повесть наполнена интервенциями в мысли и чувства как Ванюши, так и его отца Федосея. Вот еще один характерный фрагмент того, как нарратор Полевого быстро переходит от паралипсиса к репрезентации мыслей и чувств:

Спросим у него, счастлив ли он? Бог весть! Если счастие оказывается тихою радостью, спокойствием души, веселостью, надеждами на будущее, то золото не сделало Ванюши счастливым. Состояния его нельзя было назвать радостным, и едва ли спокойна душа, когда то холодный, то горячий пот выступает на лице, сердце колотится, как будто хочет выскочить, во рту сухо, горько. Ни одна мысль о счастье не светила в душе Ванюши. К стыду моего доброго героя скажу, что он ни разу не подумал о Груне, об отце, о селе своем. Все кипело, крутилось у него в голове, и ничто не представлялось ему в ясных, понятных образах[506].

Здесь после предложения «Бог весть», которое претендует на статус паралипсиса, повествователь сначала дает характеристику эмоционального состояния героя, а затем, в конце пассажа, знакомит читателя и с его мыслями. Помимо постоянного использования глагола «думать» и пересказа мыслительных актов, Полевой регулярно прибегает к несобственно-прямой речи и мысли (маркирована подчеркиванием), а также к отчетам о мыслительных и эмоциональных процессах (переданы курсивом):

Но вот беда! Вдруг девушки разлюбили Ванюшу – и по делам: он перестал им кланяться, заигрывать с ними, зашучивать. Что за спесь такая? Какая спесь! У Ванюши на сердце шевелилось что-то напущенное.

Эти слова повторял он про себя раз сотню, и они принудили его задуматься. Двадцать лет! Да это целый век!

Ясно различал он мычанье волов, лай собак, забегавших близко к нему в чащу леса, хлопанье длинного бича и чуть слышный говор малороссиян, проводников гурта. Что, если увидят его? Где его лошадь с Волочком? Что подумают? Он поглядел на небо и увидел, что уже был полдень. Время пролетело невидимо. Ванюша сам не знал, куда девалось целое его утро[507].

Таким образом, хотя Полевой сделал следующий после Карамзина решительный шаг в существенном расширении репертуара приемов фигуративного изображения мышления, у него не наблюдается асимметрии непрозрачности мыслей и прозрачности чувств.

В том же русле находятся сентиментально-мелодраматические повести Г. Ф. Квитки-Основьяненко конца 1830‐х – начала 1840‐х гг., и особенно «Маруся» и «Сердешная Оксана», которые в интересах общего замысла книги будут рассмотрены в главе 16. Квитка, скорее всего, первым из украинских писателей, писавших и на русском, и на украинском, охотно прибегает к несобственно-прямой мысли и пересказу мыслительных актов своих протагонисток, при этом сохраняя полную доступность их сознания и не задействуя режим непрозрачности.

На фоне предшествующей репрезентации нарративные эксперименты Григоровича середины 1840‐х гг. предстают как подлинно новаторские. Рассмотренный выше новый режим создания крестьянской субъективности, при котором возникает асимметрия в изображении чувств и мыслей протагонистки в комбинации с предельно акцентированным паралипсисом и апелляцией к телесным аффектам и мелодраматическому регистру, сделал «Деревню» вехой в развитии жанра. Другой автор украинского происхождения, Е. П. Гребенка, обратившись к крестьянской теме еще в 1841 г. в повести «Кулик» также апеллировал к паралипсису в рассказе «Чужая голова – темный лес» (1845), заглавие которого является буквально пословичным манифестом этого приема. Поговорка реализуется в сюжете. Герои рассказа, хотя и не крестьяне, а мещане – владельцы постоялого двора, теряют единственного сына, убитого и ограбленного корыстным коробейником (по статусу – крестьянином) из‐за денег. В финале убийца проходит мимо их двора на каторгу, и они узнают его. Для создания эффекта недосказанности и одновременно уклоняясь от реконструкции причин и мотивов поступков убийцы и мыслей осиротевших стариков, Гребенка прибегает к риторическому отказу от прозрачности:

Выпроводив последних гостей со двора, он [Иван Федорович] сел у ворот на лавочку; Аксинья Марковна села подле него, и оба задумались. Чужая голова – темный лес, говорят люди… Бог ведает, о чем думали старики; может быть, они вспомнили, что в это время потеряли сына, что на ту самую ярмарку пошел он и пошел навеки из отцовского дома, а может быть, их растрогала последняя телега, отъехавшая от их двора.

<…>

Когда ссыльные ушли, Иван Федорович крепко обнял старуху. Они опять сели у ворот, но были спокойнее, даже, можно без преувеличения сказать, стали веселее.

Отчего бы это?

Чужая голова – темный лес, скажете вы.

Может быть и так [508].

В каком-то смысле риторика здесь оказывается избыточной: читатель легко догадывается о том, по крайней мере, что могли думать старики: отец убитого Вани набожен и заставляет жену вынести ссыльным преступникам пирог, следовательно, их успокоение, скорее всего, связано с христианским всепрощением и смирением, на что указывают телесные жесты (объятие) и ссылка на эмоциональное состояние героев (маркированы в цитате подчеркиванием). Ничего таинственного и невыразимого в нем нет, отчего финал рассказа Гребенки, с несколько избыточным использованием паралипсиса, кажется немного наивным.

В начале 1850‐х гг. формы репрезентации переживаемости героев-крестьян существенно расширяются, пополняясь новыми. Важнейшим текстом в этом смысле стала повесть сына вольноотпущенного крестьянина[509] И. Т. Кокорева «Саввушка» (1852)[510], которая показалась критикам «идеализацией» и дилетантским произведением, однако с нарратологической точки зрения представляет несомненный интерес. Дворовый крестьянин по происхождению, но обученный помещиком на портного, Савва Силин[511] становится свободным мещанином-москвичом, самостоятельным субъектом, который не только распоряжается собственной судьбой, но и благодетельствует окружающим его беднякам.

В повести много раз встречаются примеры несобственно-прямой речи и мысли, с помощью которых Кокорев входит в сознание героя и передает его внутреннюю речь. Вот, например, трагический эпизод смерти соседки Саввушки, матери девочки Саши, к которой он привязался и будет помогать ей впредь. Здесь весь второй абзац, в сущности, представляет собой, как ясно из третьего, попытку передать поток мыслей Саввушки, как поначалу кажется, в формате умозрительного диалога с нарратором или с внутренним «я»:

Саша прислушивалась к ее дыханию, наклонилась к изголовью и, тихо плача, тут же уснула. Саввушка прикорнул было на лежанке, но ему и сон не шел на ум. Тяжелый выдался ему денек, а тяжелее всего были думы, что вызывались окружающими предметами.

Мудреное дело Смерти! Дума наша за горами, а она за плечами, приходит нежданная, незнанная, не разбирая, впору или нет, здоровый дуб или чахлую былинку подсечет ее коса… Зачем умирает тот, чья жизнь необходима для подпоры беспомощной дочери, и остается на белом свете старик, который тяготит всех и, наверно, был бы в тягость самому себе, если б понимал, как живется ему? Так ли, Саввушка? А ведь бог строит все к лучшему: здесь-то что же? Подумай-ка поглубже. Много ли радостей в своей жизни знала бедная женщина? Молодости она почти не видала; красота да воля сгубили ее в первом цвету под самый корешок; судьба бросила ее в омут, откуда никто не выплывает, не поплатившись несколькими годами жизни, а иногда и целым веком. Нашелся добрый человек, который не задумался назвать ее своей женой; не задумались и добрые люди колоть ей глаза прежним несчастьем, унижать прошлым позором. Слушал, слушал муж людские толки, начал и сам давать им веру. Жизнь несчастной обратилась в пытку. И дочь-то недолюбливали по матери: вся в нее, дескать, будет, яблочко от яблони недалеко падает. Стало быть, не видала умирающая почти никакой отрады на сем свете: так не лучше ли ей переселиться в иную жизнь, где «нет ни печали, ни воздыхания»; не легче ли ей будет там, нежели здесь, в борьбе с нуждою, под гнетом горя, в тревожном опасении за будущность дочери? Да, одна гробовая доска может успокоить ее; больная чувствует это и встречает смерть без страха и ропота. А сиротка, что остается после нее? Ее, горемычную, какая ждет участь? Участь наша в руках божьих, и не угадаешь ее вперед. Конечно, родная мать не два раза бывает; жизнь без нее, что цветку без солнца. Но верно то, что ни бог, ни люди не оставят сироты без призрения: ты первый, Саввушка, хотя и маленький человек, разделишь с нею последний кусок хлеба, утешишь ее горе, остережешь от беды.

Много подобного передумал Саввушка и до того углубился в мысли, что не слыхал, как раздался вдали благовест к заутрене [512].

Мысли протагониста повествовательно оформлены не в виде прямой мысли/речи, а в виде продолжения авторского нарратива, который сливается, скрещивается с внутренней речью и идиолектом самого героя («И дочь-то недолюбливали по матери: вся в нее, дескать, будет…»), хотя основной регистр остается все же авторский: нарратор вступает в диалог с Саввушкой, но в какой-то момент его вопросы становятся неотличимы от вопросов героя к самому себе. Так возникает гибридная речь, сочетающая голос нарратора с голосом персонажа[513]. Независимо от трактовки ее лингвистического статуса она, по мнению современных нарратологов, создает поразительно мощный эффект субъективности и переживаемости персонажа.

В других случаях Кокорев прибегает к более редкому приему – свободной прямой речи/мысли – графически маркированным фрагментам, которые, однако, не сопровождаются привычными глагольными связками «подумал/сказал», типичными для стандартной прямой речи/мысли. Вот как это выглядит:

«Эх, не живется людям-то на одном месте, на теплом, насиженном гнезде! Тесно, что ли, здесь или недостает чего? Так ведь здесь Москва, не другой какой город. Эх, Александр Иваныч! Кажется, не глупый человек, а вздумал журавля в небе ловить. Ну, зачем ты идешь почитай на край света? Жалованье, говорит, большое дают, прогоны вперед, чины через три года. А на что тебе большое жалованье? Сыт, слава богу, и тем, что получаешь. А на чины-то ради чего льстишься? И без чинов ты хороший человек, а благородный само по себе, никак уже три раза офицер. Ей-богу, досада и тоска берет, как подумаешь, что это сталось с народом-то, с молодежью-то. Ведь вот сколько лет, никак уж тринадцать, живу я здесь; пора привыкнуть ко всякой дощечке, не то что к человеку; а старые-то знакомые, как на смех, и разъезжаются все по разным сторонам. Ну, кто останется со мной? Один Васильич – ему где ни умереть, все равно. Нет ни Петра Евстигнеича, ни Дарьи Герасимовны, ни Кузьмича – этих бог прибрал; Саша… да что и вспоминать про нее, лишь сердце растревожишь. Пора, однако, чай, часов одиннадцать уж есть».

Эти мысли, частью вслух, частью про себя, думались Саввушке в одно летнее воскресенье, когда он собирался идти к Сухаревой башне – продавать «разные старые погудки на новый лад», то есть кое-какое старье из платья, приведенное в возможно исправный вид его иглою[514].

Присоединительная, буферная конструкция «эти мысли… думались» выступает здесь эквивалентом стандартной, но не использованной конструкции «подумал Саввушка» и оттого слегка остраняет привычное повествование. По моим наблюдениям, этот пример из повести Кокорева – хронологически первый в русской литературе о крестьянах случай использования свободной прямой мысли. Согласно моей предварительной гипотезе, свободная прямая мысль возникла в русской прозе в 1850‐е гг. у авторов-разночинцев низкого происхождения, поскольку она не встречается у Тургенева, Достоевского, Толстого, Гончарова и Герцена, зато неоднократно возникает у Кокорева, Чернышевского, Решетникова[515].

Такие случаи встречаются в пяти объемных фрагментах повести, и я позволю себе остановиться еще на одном.

И под влиянием этих грустных мыслей еще скучнее стало Саввушке, и совершенно в ином виде явилось окружавшее его шумное веселье; дикой разноголосицей показались разгульные песни, безобразными чудаками все пирующие, – и еще более сделался он расположен резонерствовать в назидание самому себе. «Вот ты рассиживаешь тут, прохлаждаешься, барствуешь; а старик, что в отцы годился бы тебе, скитается по миру. Сколько ты пропил? Сочти-ка. Четыре бутылки… выходит три гривенника, с лишком рубль. А на рубль можно бы два дня прожить, а старик пропитался бы и больше. Рубль! А он собирает по копеечкам, да за всякую два раза поклонится, да хорошо как кто подаст, а то и так отойдет. Ведь ты вот не подал… ей-богу, совестно было. А сидеть здесь не совестно? Эх, ты!.. Ступай-ка, Саввушка, домой. Ну, марш! Ах, канальство: встать не могу! Вот оно, пивцо-то, как подкузьмило… Ну! Нет, не идет, корпус-то ослаб. Эх ты, Саввушка, Саввушка, где твоя славушка? В пивной сидишь, трубочки не хочешь ли?» И Саввушка не церемонился уже высказывать мысли свои вслух, хотя большею частью они были такого рода, что им приличнее бы не выходить на свет[516].

В этом примере Кокорев обнажает ключевой прием создания субъективности протагониста – его способность к рефлексии и к разговору с самим собой, с собственной совестью («резонерство»). Такая манера могла тогда казаться и кажется сейчас неестественной, неправдоподобной и наивной, однако с эволюционной точки зрения проекция обширных внутренних монологов и психонаррации (т. е. пересказов мыслительных актов) на персонажа из крестьян была экспериментальным шагом безотносительно к эстетическому эффекту. Кроме этого, Кокорев осмелился, насколько мне известно, первым в русской литературе изобразить сон простолюдина:

С этими успокоительными рассуждениями Саввушка отправился спать. Во сне привиделись ему дивы дивные. Будто он приехал в деревню, женился на первой горничной, раскрасавице собой; особа его вытянулась в приличный рост и украсилась надлежащей полнотой; далее представилось ему, что он в Москве, хозяйствует богатой рукой, нанимает большую квартиру, с парадным входом, над которым красуется огромная вывеска, золотыми буквами возвещающая, что здесь имеет местопребывание «военный и партикулярный портной Савва Силин»; виделось ему, что завален он заказами, Карл Крестьяныч живет у него в работниках, а рыжий подмастерье просто в учениках, и Саввушка кормит его подзатыльниками… «Немца таскаю, вот штука-то!» – крикнул Саввушка во сне и проснулся. Кой прах: сон это иль явь? Сон, канальство этакое! Сам он все такой же карапузик, спал на полу, подвернув под голову кулак, одевался спиной, жена, знать, качается еще в люльке, а немец уже покрикивает в мастерской…[517]

Сон выполняет здесь наиболее простую функцию – открывает окно в мир фантазий и грез героя о лучшей жизни, переворачивая социальную иерархию (хозяин немец и русский подмастерье меняются местами), и в этом смысле механизм этого сна прямо противоположен традиционным сновидениям героев дворянского происхождения – от Петруши Гринева до Анны Карениной[518].

В итоге не будет преувеличением утверждать, что габитус и социальная траектория Кокорева, вынужденного пробивать себе дорогу в литературу, как и в случае Полевого, создавали более широкий коридор возможностей для отказа от связывающих литературных конвенций и литературных экспериментов. В том же журнале «Москвитянин» публиковался и другой автор, А. А. Потехин, в рассказе которого «Тит Софронов Козонок» (1853) можно наблюдать попытку создать полноценную крестьянскую субъективность в режиме полного доступа к мышлению и его полной прозрачности.

В 1878 г. П. Н. Ткачев отмечал, что все произведения Потехина сделаны по одному шаблону с одинаковыми «приемами воспроизведения крестьянской души»[519], душа крестьянина в них воспроизведена, но лишь в той мере, в какой она похожа на душу русского человека вообще. В «Тите…» Потехин избирает скорее «григоровичевскую» манеру повествования о крестьянах, с той разницей, что в отличие от автора «Деревни» сознание и мышление всех главных героев оказываются полностью прозрачными, а язык, в передаче нарратора, сугубо литературным, как если бы героями были образованные люди. Случаев прямой мысли в повести немного. В следующем эпизоде Потехин передает мысли Тита без кавычек, используя разделительное тире (приведу лишь начало длинного пассажа с потоком мыслей героя):

Со своей стороны и Тит был недоволен. Приказание явиться из Москвы в деревню расстроило все его планы, все его замыслы, все его мечты и надежды в будущем. – Как бы хорошо было, думал Тит, если бы остаться в Москве! Жил был я у немца, припеваючи. Через год, через два, дал бы он мне жалованья целковых двадцать, подбился бы я к нему, стал бы угождать[520].

Как у Кокорева, в повести Потехина встречаются, хотя и гораздо реже, случаи свободной прямой мысли:

Он встал с тяжестью в голове и еще с большею тяжестью в сердце.

«Что скажет дедушка, как узнает. Беда, как будет браниться: еще, пожалуй, и поколотит. Хоть бы этот подлец Тит не приходил сюда, а то и разблаговестит, как раз и дедушке доведут». С такими мыслями слезал Николай с печки[521].

В этой цитате хорошо видно стремление начинающего Потехина держаться режима полного доступа к мыслям и чувствам героя (и голова, и сердце), создавая его субъективность с помощью наименее конвенциональных по тем временам и наиболее простых форм свободной прямой мысли. Обращается Потехин и к нарративному пересказу мыслей героя:

А может быть, он надеялся этими словами побудить жену, чтобы она отпустила его великодушнее на ярмарку. Тит знал свою слабость, знал, что если жена не захочет пустить его, он не в состоянии не покориться ей и не побывать ему тогда на ярмарке, а ему сильно хотелось там повеселиться: приятели всегда найдутся, и если бы даже Титу не удалось зашибить свою копейку на гулянье, он всегда найдет на свою долю лишнюю чарку водки там, где все пьют. <…>

Он молчал, но внутренно решился завтра непременно, еще до свету, потихоньку уехать так, чтобы жена и не слыхала, а там… что будет, то будет[522].

Курсивом здесь маркированы глаголы, обозначающие передаваемые нарратором мысли и переживаемые чувства героя, а подчеркиванием – сначала явно несобственно-прямая речь жены (это ее слова о приятелях-собутыльниках), а в конце – несобственно-прямая мысль самого Тита, решившегося ехать.

Использование Потехиным пересказов мыслительных актов персонажа достигает кульминации в наиболее драматичной сцене – убийства Титом Николая на обратном пути с ярмарки. Здесь нарратору удается создать эффект переживаемости персонажем совершенного преступления (Тит с сообщниками задумывал лишь ограбить его, однако Николай оказал сопротивление, и Тит в состоянии аффекта зарубил его топором):

Но до сердца Тита не достигал этот вопль. В глазах его помутилось, в голове не было никакой мысли, сердце сжалось, дыхание захватило; он помнил только одно, что Николай догадался об его умысле, и что погубит его, если останется жив. <…> Но когда Николай упал с диким воплем и хриплым стоном, когда он после нескольких конвульсий остался нем и неподвижен, когда Тит почувствовал себя обрызганным кровью – тогда с ним произошел такой переворот, в душе его совершилось такое потрясение, которое трудно передать словами, тем более что оно произошло чрезвычайно быстро. Все бешенство, все ожесточение Тита мгновенно исчезло: ужас и страх заступил их место[523].

Наконец им овладел такой панический страх, что он вскочил и ударился бежать, куда глаза глядели. И страшно для него было бегство, и страшен был он в этом бегстве. Ему казалось, что шагом гонится за ним то окровавленный труп Николая, то погоня[524].

Маркированные курсивом глаголы, передающие аффективные состояния героя и приостановку мыслей, как водится в таких случаях, приводят нарратора почти к паралипсису – фразе «трудно передать словами», однако, по сравнению с аналогами у Григоровича, у Потехина он менее выражен, поскольку в следующем же предложении раскрывается объяснение (страх и ужас). Бросается в глаза, что для описания состояний крестьянина-убийцы Потехин прибегает к книжной лексике иностранного происхождения (конвульсии, панический страх), ассоциированной с медицинским дискурсом.

В более поздней повести «Бурмистр» (1858) Потехин следовал выбранной повествовательной манере и режиму прозрачности мышления. Сюжет повести строится вокруг попытки сдать в рекруты сына бедного Федора-кузнеца. Хотя сам он появляется лишь во второй половине повести и не является протагонистом, его состояние после пожара кузницы передается с помощью пересказа мыслительного акта:

Глубокая, безвыходная тоска и отчаяние овладели его душою, он считал и себя, и свое семейство погибшим безвозвратно. И потянулись после того длинные, печальные дни. Тоска грызла, сокрушала его, голова не в силах была связать двух простых мыслей, руки его не поднимались на работу, да они и не умели ничего делать, кроме кузнечного дела: Федор мало работал и на поле, нанимая для этого особенного работника. Наконец, однажды горе так мучило, теснило грудь Федора, что он, по русскому обычаю, решился искать успокоения у знакомого уже нам тучного господина с красивой бородкой[525].

Встречаются в повести и редкие, но яркие примеры несобственно-прямой мысли:

Старшие сыновья полезли на полати, а Андрюха, все еще скучный и расстроенный, уселся в раздумье на лавку. И как ему не думать, как не горевать! У него была невеста – девка загляденье, красавица на всю деревню, дочка уже знакомого нам из разговора Ивана-Корыто. <…> Катерина любила Андрея, и не по принуждению, а с радостью шла за него; и чего ей еще больше? Малый молодой, здоровый, румяный, рослый, работящий, – всем взял[526].

Таким образом, краткий очерк эволюции режимов и форм репрезентации крестьянского мышления с 1790‐х до начала 1850‐х гг. демонстрирует масштабный поворот к непрозрачности, начавшийся у Полевого в самом конце 1830‐х и достигающий апогея во второй половине 1840‐х гг. у Григоровича. При этом, однако, нельзя сказать, что режим непрозрачности вытесняет все другие. Конкуренция форм продолжается. Один из наиболее впечатляющих ее примеров можно наблюдать в творчестве Тургенева первой половины 1850‐х гг.

Шкала (не)прозрачности у Тургенева

После успеха «Записок охотника» Тургенев предпринял еще один эксперимент. Как и Григорович, он не следовал какой-либо одной манере в изображении мышления крестьян и создал две повести – «Муму» (написана в 1852, опубликована в 1854) и «Постоялый двор» (написана в конце 1852, опубликована в 1855), – в которых использованы два конкурировавших режима – непрозрачности и прозрачности.

В перспективе когнитивной нарратологии и новой модели субъективности крестьянского персонажа путь Тургенева от перволичных повествований «Записок охотника» к аукториальной прозе середины 1850‐х получает более глубокое объяснение. По его известным высказываниям начала 1850‐х о том, что «психолог должен исчезнуть в художнике»[527], мы можем с большой долей вероятности утверждать, что Тургенев в этот период остро осознавал эпистемологическую проблему не только объективности формы, но и границ репрезентации психологических процессов в сознании человека. Для того чтобы прийти к своему зрелому стилю так называемого «косвенного» психологизма, о котором так много написано на материале его романов и который на самом деле не исчерпывается этим определением, Тургенев, по-видимому, должен был сначала научиться полноценно изображать мышление и сознание героев, а затем уже овладеть техникой полутонов, намеков, создающих большее психологическое напряжение в восприятии читателя[528]. Я предполагаю, что набить руку в этом ему помогло изображение крестьянского мышления в «Муму» и «Постоялом дворе». Важно и то, что ближайшие советчики Тургенева направляли его внимание в сторону аукториального повествования. Так, Анненков писал ему 12 (24) октября 1852 г.: «Я решительно жду от вас романа с полной властью над всеми лицами и над событиями и без наслаждения самим собой (т. е. своим авторством), без внезапного появления оригиналов, которых вы уже чересчур любите… И такой роман вы напишете непременно…»[529] Соблазнительно предполагать, что под фразой о «полной власти над всеми лицами» критик мог подразумевать, пусть и не используя современного нам термина, то самое прозрачное мышление и интервенции нарратора в сознание персонажей.

Как известно, в «Муму» Тургенев тестирует технику аукториального повествования с богатыми возможностями для нарратора, казалось бы, на самом неподходящем для этого примере – сознании глухонемого крестьянина, которое, скорее всего, не оперирует языком (за исключением клички собаки, имя которой он придумал и выговаривает[530]). Как мы знаем, согласно представлениям той эпохи, это означало крайнюю степень непознаваемости. Тем не менее мышление Герасима, не владеющего речью, на самом деле оказалось для Тургенева идеальным пространством для осмысления проблемы закрытости человеческого сознания. У Герасима оно непрозрачно вдвойне – и потому, что он глухонемой, и потому, что он крепостной крестьянин. Нарратор играет на этих обстоятельствах, и многие загадки «Муму», в том числе мотивы поступков героев, обусловлены, как показывают последние исследования, как раз этой ситуацией[531].

При внимательном анализе оказывается, что Тургенев воспользовался изобретенным Григоровичем приемом асимметрии чувств и мыслей персонажа. В самом деле, раз возможности описывать мысли глухонемого Герасима у нарратора не было, ему оставалось либо вообще отказаться от каких бы то ни было интервенций в субъективность героя, либо все же попытаться сфокусировать внимание хотя бы на чувствах и ощущениях. В первом случае полный отказ от доступа к внутреннему миру был чреват обрушением тех немногих подпорок, которые обеспечивают в «Муму» создание эффекта переживаемости героя и цельности его ускользающей от дворни и от читателя личности.

В повести есть как минимум три ярких случая, когда нарратор без всяких эпистемологических затруднений передает чувства Герасима:

Герасим чувствовал к ним уважение.

Тяжело вздыхая и беспрестанно поворачиваясь, лежал Герасим и вдруг почувствовал, как будто его дергают за полу.

…но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу – ветер с родины – ласково ударял в его лицо[532].

Все три цитаты, если их изъять из контекста глухонемого персонажа, выглядят как будто написанные в режиме полной прозрачности его чувств. Тургенев тем самым опирается на модель крестьянской субъективности Григоровича, в которой субъективность протагониста оказывается лишь частично непрозрачной, но в целом за счет богатого репертуара чувств, ощущений и аффектов (а решение Герасима утопить Муму может трактоваться как чистый аффект) конструируется как вполне интеллигибельная для читателей, иначе их эмпатия не была бы возможна[533].

Поскольку эксперимент с мышлением глухонемого человека можно было поставить только единожды, в «Постоялом дворе» Тургенев обратился к противоположному типу крестьянского сознания в его весьма развитой и интеллектуализированной форме, свойственной состоятельному владельцу постоялого двора Акиму. Несмотря на элементы непознаваемости и обозначенный предел репрезентации, которые я рассмотрю далее, повествователь позволяет себе интроспекции в сознание главных героев Акима и Наума, глубина и частотность которых значительно превышают аналогичные интервенции в «Бретере» и «Муму». Наряду с традиционными приемами прямой мысли и пересказа мыслительного акта, использование несобственно-прямой речи и мысли главных и даже второстепенных героев происходит в «Постоялом дворе» постоянно и значительно обогащает наррацию и стиль произведения, создавая более психологизированный и, как следствие, реалистически правдоподобный тип субъективности персонажей, абсолютно уравненной по своей ценности и развитию с субъективностью героев из других сословий. Это оказывается возможным в тексте за счет высвобождения сначала внутренней речи Акима, а затем восстановления способности владеть словом. Метафизический, глубинный смысл «Постоялого двора» заключается в том, что Аким, потерпевший материальную и моральную катастрофу, в одночасье потеряв небольшой, но честно заработанный капитал и жену, переживает своего рода покаяние и прозрение. Благодаря им в финале он обретает духовное просветление и восстановление утраченного смысла жизни, превращаясь в странствующего по святым местам богомольца. Как следствие, возвращение речи к герою и внутреннее перерождение могут быть истолкованы как проявление субъективности и даже субъектности (в смысле агентности) героя, которые предвосхищают романный потенциал.

Прежде всего, следует отметить, что духовное перерождение протагониста происходит в повести на фоне плотной сетки мотивов, связанных с путем и большой дорогой. Название «Постоялый двор» намекает на романный хронотоп «большой дороги», актуализируемый в первых строках: «На большой Б…й дороге, в одинаковом почти расстоянии от двух уездных городов, чрез которые она проходит…»[534]. В прошлом протагонист Аким Семенов, крепостной крестьянин помещицы Кунце и основатель постоялого двора, успешно занимался извозом и «почти всю жизнь пространствовал по большим дорогам, ходил в Казань и Одессу, в Оренбург и в Варшаву, и за границу, в „Липецк“ <Лейпциг>»[535]. Однако «бездомовное, скитальческое житье» Акиму надоело, он обзавелся постоялым двором и взял в жены Авдотью. Расширенная топография разъездов указывает на необычность Акима, его неординарность, а эпитет «скитальческое» подготавливает его финальный уход в богомольцы, также предполагающий скитания, но уже иного типа. При первом описании Наума, второго хозяина двора, также задаются пространственно-временные координаты: до своего блестящего положения он «дошел не прямым путем». Так в повествование вплетается тема жизненного пути и его праведности, которая и станет центральной для повести. В финале хождения богомольца Акима географически столь же разнообразны, как и его извозчичьи разъезды: он ежегодно совершал паломничества в Москву, в Троице-Сергиеву лавру, к «Белым берегам», в Оптину пустынь, на Валаам и даже в Иерусалим.

Протагонист «Постоялого двора» Аким переживает драму, которая лучше всего может быть описана как утрата и последующее восстановление внутренней речи и голоса, что на символическом уровне означает возвращение себе достоинства и самосознания, т. е. субъективности. Обращаясь к мотивам голоса, речи и молчания в «Постоялом дворе», Тургенев продолжает исследовать ту же проблематику, что и в «Муму», но в другом аспекте. В отличие от Герасима протагонист и антагонист рассказа – крестьянин и «дворник» Аким Семенов и мещанин Наум Иванов – люди с ярко выраженной речевой манерой, что с самого начала маркировано в тексте. Наум в своем сорокалетнем возрасте изображается как человек, не любивший «тратить попусту слова», в то время как Аким, напротив, в зените славы своего благополучия предстает как болтун и любитель потравить байки о своих дальних поездках. Но в начале фабулы, когда Науму всего около двадцати, а Акиму слегка за пятьдесят, Наум, напротив, выступает как краснобай, прекрасный рассказчик, голос и балагурство которого очаровывают Авдотью тем, что «выражался он по-купечески, но очень свободно и с какой-то небрежной самоуверенностью»[536]. Более того, в отличие от Акима, утратившего в продолжительных поездках на открытом воздухе певческий голос, хотя ранее он «отлично певал», Наум красиво поет, и звук его голоса чарует Авдотью, потерявшую от него голову.

По мере развития страсти Авдотьи к Науму Аким изображается как человек, постепенно утрачивающий способность к красноречию. Именно с этого момента повествователь начинает все чаще вторгаться, делая его прозрачным для читателя, в мышление героя и передавать мысли и чувства, в том числе при помощи несобственно-прямой мысли и речи. Если первый эпизод, длиной всего в одно короткое предложение, находится в начале рассказа (история женитьбы Акима: «Так-то она его к себе „присушила“!»), то следующая, более развернутая несобственно-прямая речь используется, когда читатель уже знает об измене Авдотьи:

Мы сказали выше, что он не подозревал расположения своей жены к Науму, хотя добрые люди не раз ему намекали, что пора, мол, тебе за ум взяться; конечно, он сам иногда мог заметить, что хозяйка его с некоторого времени как будто норовистей стала, да ведь известно: женский пол ломлив и прихотлив[537].

В маркированном предложении явно проступает идиолект Акима, фрагменты его простонародной речи. Накануне внезапного выселения из своего же дома Аким пытается разговорить жену, но выясняется, что она никогда не ценила его «красноречия». Крестьянин впервые осознает, что молчание и дефицит разговора оказались одной из причин неверности жены: «Как начнешь разговаривать, – повторил он вполголоса… – то-то и есть, что я мало разговаривал с тобой…»[538] Характерно, что Аким повторяет последнюю сказанную женой фразу. Тургенев будет еще несколько раз использовать этот прием подхвата (повтора последних слов другого персонажа), чтобы подчеркнуть растерянность и прострацию героя, утрату им самообладания и достоинства. Так, уже в следующей сцене – появления Наума для выселения Акима – диалог строится на том же приеме фразового повтора:

– Здорово, – промолвил он и снял шапку.

– Здорово, – повторил сквозь зубы Аким. – Откуда бог принес?

– По соседству, – возразил тот и сел на лавку. – Я от барыни.

– От барыни, – проговорил Аким, все не поднимаясь с места. – По делам, что ль?[539]

Повтор чужих фраз призван подчеркнуть не только растерянность и слабость Акима, его природную доброту, но и утрату внутренней опоры, а в конечном счете собственной идентичности. Если в разговоре с Наумом он еще пытается отбиваться и защищать свое имущество, то в разговоре с Кирилловной герой и вовсе лишается дара речи: «Войдя в комнату, он тотчас же остановился и прислонился подле двери к стене, хотел бы заговорить… и не мог»[540]. В этой сцене Аким также мычит, молчит и лишь повторяет за Кирилловной ее последние фразы. Далее, в сцене встречи с Авдотьей, Аким переживает тяжелейший удар, когда узнает от нее о том, что это она передала скопленные им деньги любовнику Науму. После рокового известия Аким впадает в мрачное и долгое молчание, запойно и молча пьет у своего приятеля Ефрема. Только после беспамятного пития и тяжелого сна Аким предстает полным решимости отомстить и поджечь перешедший Науму дом.

Именно в этот момент нарратор приоткрывает читателю сознание героя, но не Акима, а Наума. Аким показан лишь протрезвевшим и полным решимости совершить нечто пока неизвестное читателю. Тем временем нарратор передает внутренний монолог Наума, который радуется прекрасному началу «дельца». Ему не спится, слышится движение за окном. Далее следует одна из самых динамичных сцен повести – схватка Наума с Акимом, в которой нет места интроспекциям. Их час наступает, лишь когда Аким произносит выстраданную речь о божеском суде, просит у Наума прощения, и они заключают мировую.

Только во время ухода Акима прочь от своего бывшего двора нарратор прибегает к непропорционально большой относительно объема всего текста интроспекции в сознание Акима, технически поданной с помощью прямой мысли (сокращенно ПМ) и пересказа мыслительного акта (сокращенно ПМА). Приведем развернутую цитату с указанием в квадратных скобках приемов:

…вся внутренность в нем дрожала, как у человека, который только что избежал явной смерти. Он словно не верил своей свободе [ПМА]. С тупым изумлением глядел он на поля, на небо, на жаворонков, трепетавших в теплом воздухе. Накануне, у Ефрема, он с самого обеда не спал, хоть и лежал неподвижно на печи; сперва он хотел вином заглушить в себе нестерпимую боль обиды, тоску досады, бешеной и бессильной… но вино не могло одолеть его до конца; сердце в нем расходилось, и он начал придумывать, как бы отплатить своему злодею… [ПМА] <…>. К вечеру жажда мести разгорелась в нем до исступления, и он, добродушный и слабый человек, с лихорадочным нетерпением дождался ночи и, как волк на добычу, с огнем в руках побежал истреблять свой бывший дом… Но вот его схватили… заперли… Настала ночь. Чего он не передумал в эту жестокую ночь! Трудно передать словами все, что происходит в человеке в подобные мгновенья, все терзанья, которые он испытывает; оно тем более трудно, что эти терзанья и в самом-то человеке бессловесны и немы… [ПМА] К утру, перед приходом Наума с Ефремом, Акиму стало как будто легко… «Все пропало! – подумал он, – все на ветер пошло!» и махнул рукой на все… [ПМ] Если б он был рожден с душой недоброй, в это мгновенье он мог бы сделаться злодеем; но зло не было свойственным Акиму. Под ударом неожиданного и незаслуженного несчастья, в чаду отчаянья решился он на преступное дело; оно потрясло его до основания и, не удавшись, оставило в нем одну глубокую усталость… Чувствуя свою вину, оторвался он сердцем от всего житейского и начал горько, но усердно молиться [ПМА]. Сперва молился шепотом, наконец он, может быть случайно, громко произнес: «Господи!» – и слезы брызнули из его глаз… Долго плакал он и утих, наконец… Мысли его, вероятно бы, изменились, если б ему пришлось поплатиться за свою вчерашнюю попытку… Но вот он вдруг получил свободу… и он шел на свидание с женою полуживой, весь разбитый, но спокойный [ПМА][541].

Ретроспекция в переживание подвального заточения Акима позволяет задействовать его память, которая, очевидно, заменяя ему рефлексию, проделывает огромную работу в его сознании. Основное изложение происходящего в душе Акима формально, лексически и синтаксически принадлежит нарратору, но с помощью прямой мысли («Все пропало! Все на ветер пошло!») он передает интонацию и голос самого героя. Обратим при этом внимание на характерный в будущем для романов Тургенева прием паралипсиса: нарратор подчеркивает, что доступ в сознание Акима остается для него ограниченным («Трудно передать словами все, что происходит в человеке в подобные мгновенья»). Однако нарратор не столько объявляет крестьянское сознание непредставимым, сколько (упреждая идеи современных когнитивистов) заявляет о бессловесности, невербальности любых сложных и сильных человеческих переживаний вообще, безотносительно к сословию, уровню интеллекта или культурного багажа.

Перерождение Акима происходит только после молитвы и покаяния, осознания своего греха, о чем он после сам говорит Авдотье: «Я пойду грехи свои отмаливать, Арефьевна, вот куда я пойду»[542]. Речь Акима в финальных сценах ясна, проста, спокойна и мудра. К нему снова возвращается былая речевая манера, но уже не краснобайство, а взвешенное слово, соответствующее его возрасту и опыту. В речи Акима появляются присказки («люби кататься, люби и саночки возить»). Последний монолог героя через окрашенность речи демонстрирует его стремительное старение, превращение в богомольного старца, заботящегося уже не о прибыли и сладострастии (в начале рассказа, напомним, подчеркивается, что Аким был крайне падок на женщин). Преображение героя и его странничество вызывают в памяти фигуры мучеников или страдальцев, так что темпоральность рассказа в финале из линейного движения по пути накопления денег и личного счастья трансформируется в цикличное (христианское) время духовного поиска и вечных истин. Именно этот катарсический эффект развязки (падение героя, его крах и воскрешение к жизни), судя по всему, побудил первых читателей «Постоялого двора» П. В. Анненкова и С. Т. Аксакова усмотреть в рассказе мощное драматическое начало[543].

Полная прозрачность

Тургеневские эксперименты 1852 г. с различными степенями прозрачности фигурального мышления протагонистов почти совпадают с дальнейшими поисками Григоровича, который в 1853 г. выпустил роман «Рыбаки». Здесь он отказался от асимметрии в изображении мыслей и чувств героев и, подчиняясь законам романной поэтики, постарался добиться полной доступности и прозрачности ради создания полноценной субъективности героев (см. раздел «Вместо заключения»).

В заключение я остановлюсь на одном коротком рассказе с беспрецедентно большой концентрацией изображения мыслей и чувств протагонистки. Речь идет о новелле «Ау» М. Л. Михайлова (1855) – компактной, но исключительно драматичной истории о супружеской измене крестьянки Марины ушедшему в Питер на заработки мужу Ефиму. Вернувшийся внезапно муж требует, чтобы жена удалила из дома прижитого от проезжего барина ребенка Ваню ради сохранения семьи. Субъективность героини конструируется за счет постоянных вкраплений несобственно-прямой мысли в речь нарратора, которые погружают читателя в ощущения Марины, оказавшейся в тяжелой ситуации:

Да Марине в этом мало проку! Собралась в город, сходила, а ничего не узнала. Жив ли, нет ли?

Она сразу узнала, что колокольчик почтовый. Кому бы, однако, быть? Становой недавно проехал <…>. Разве винный поверенный кабаки объезжает? Нет, ему еще рано: недавно был. Не исправник ли? Или просто какой проезжий? Да какому быть проезжему? И куда?[544]

К кому теперь идти ей? На кого положиться из деревенских? Да она и минуты не осталась бы спокойною: цел ли?[545]

Когда вернувшийся Ефим однозначно приказывает жене избавиться от ребенка, нарратор начинает задействовать еще и пересказ мыслительных и эмоциональных актов:

Что ей делать? Как быть? Она чувствовала, что не права перед мужем, но никак не могла оправдать и его требования. Тяжко было ей, что Ефим не хочет простить ее проступка, не хочет мириться с нею, жестоко терзали ее угрызения совести. К тому же любовь ее к сынишке, и без того сильная, разрасталась в это время все больше и больше – до громадных размеров[546].

Наконец, в кульминационный момент, когда Ефим оставляет ребенка в лесной чаще и силой уводит от него Марину, нарратор снова задействует пересказ, цель которого – передать ужасное состояние женщины, муж которой обрекает ее ребенка на смерть:

Марина не могла понять, что с нею делается. Темное ожидание чего-то страшного овладело всем ее существом, небывалая робость мертвила каждое слово, которое навертывалось ей на язык; мысли ее были так разбиты, что она машинально следовала за мужем[547].

Эффект переживаемости у героини в этом фрагменте и в рассказе в целом заключается в том, что вне контекста уже невозможно определить, к какому сословию и статусу принадлежат Марина и ее муж. Дискурсивная граница между крестьянским и некрестьянским мышлением и чувствами здесь полностью стирается именно за счет прозрачности сознания и полного отсутствия каких бы то ни было маркеров крестьянского происхождения, равно как и асимметрии в изображении мыслей и чувств (паралипсиса).

В силу различных причин рассказ Михайлова совершенно неизвестен и никогда не переиздавался[548], однако, как показывают специальные разыскания, он выделяется на фоне большого массива текстов с аукториальным типом повествования 1855–1861 гг. Хотя из этой главы могло сложиться впечатление, что все без исключения повести и рассказы о крестьянах, написанные «от третьего лица», содержат интроспекции и многообразные формы передачи мысли и чувств, на самом деле это не так. Подавляющее большинство текстов корпуса либо вовсе не содержат такой техники, либо используют ее очень ограниченно. Например, в повести Данковского (Е. Новикова) «Горбун» едва ли найдется 2–3 примера, когда повествователь пытается проникнуть в сознание героя Феклиски. В столь же акциональном (т. е. нацеленном на описание действий персонажей) ключе написан рассказ Н. А. Потехина «Бесталанный» (1859). Минимальны пересказы мыслительных актов в двух повестях С. Т. Славутинского – «Своя рубашка» и «Похождения Тихона Афанасьева» (обе 1859). Наконец, в таком общеизвестном тексте о крестьянах, как «Утро помещика» Толстого (1856), нарратор, во многом глядящий на происходящее с точки зрения князя Нехлюдова, не только не проникает в сознание крестьян, но и занимает позицию внешнего наблюдения по отношению к ним, исключающую какую бы то ни было интервенцию в мышление героев. Только финал, в эпизоде мечты Нехлюдова о слиянии с народом, когда главный герой представляет себя Илюшкой, можно прочитать как альтернативное прозрачному сознанию воплощение крестьянской фокализации. В этом проявляется излюбленная в будущем позиция Толстого «глядеть на все глазами мужика» и в конечном счете перевоплотиться в мужика, стать им[549].

Таким образом, и в конце 1850‐х гг., когда подготовка реформы шла полным ходом, а жанр рассказа из крестьянского быта был на гребне своей популярности, мы видим примеры как полной доступности и прозрачности крестьянского мышления, так и, напротив, его частичной доступности и непрозрачности. Разница была лишь в том, что к 1861 г. оба режима уже имели свои влиятельные образцы (Григоровича и Кокорева/Тургенева).

ЧАСТЬ 4

Социокультурные функции и политическое бессознательное жанра

Глава 12

Дьявольское искушение извозчика

Генеалогия и социология популярного простонародного сюжета

Извозчик – один из самых вездесущих и в то же время незаметных, фоновых персонажей русской литературы. Вытесненный в XX столетии таксистом, он запоминался седокам и читателям благодаря анекдотам, характерным словечкам («замолаживает» у В. И. Даля) или разухабистости. Извозчик лишь незримо двигал сюжет, занимая место на его козлах, в то время как в центре, на сиденье, удобно располагались представители более образованных и элитарных сословий – дворяне, купцы, духовенство. И все же в истории русской литературы есть немало произведений, в которых извозчик – протагонист. Наиболее известны: «Мешок с золотом» Н. А. Полевого (1829), «Искушение» М. П. Погодина (1832), «Извозчик» Н. А. Некрасова (1855), «Власть земли» Г. И. Успенского (1882), «Тоска» А. П. Чехова (1886), однако есть и другие. Почти во всех извозчик искушается большой суммой денег, случайно оставленной седоком. Обилие текстов, варьирующих приключения и нравственные испытания извозчика в Петербурге и Москве, заставляет задаться вопросами: почему этот сюжет был так популярен на протяжении XIX в.? На что указывает и что символизирует эта устойчивость?

В поисках ответа традиционные интертекстуальный и контекстуализирующий методы филологического исследования оказываются неэффективными. Объясняя популярность сюжета о приключениях извозчика, необходимо обратиться к той пограничной зоне между литературным и социальным полями, которую в современном литературоведении именуют «литературной социальностью»[550] или «социальным воображаемым». Вслед за Ч. Тэйлором я буду понимать под последним «способы, как люди воображают свое социальное существование, как они уживаются друг с другом, как ведутся дела между ними и членами той же группы, как обычно сбываются ожидания и более глубокие нормативные понятия и образы, определяющие эти ожидания»[551]. Для социологов и философов принципиально, продолжает Тэйлор, что субъектами или носителями социального воображаемого являются обыватели, которые, как правило, не мыслят социальными концепциями и теориями, а полагаются на «здравый смысл», традицию, легенды, популярные образы и нарративы. Массовость подобных представлений легитимизирует обычные практики поведения и ценности, которые воспроизводятся в литературе. Она, в свою очередь, тогда понимается не просто как пассивно отражающая инстанция, но как поддерживающий статус-кво и проактивный институт, который обеспечивает максимально широкое распространение определенных взглядов среди читающей публики и способствует их изменению. При таком подходе текст имманентно социологичен и является пространством, где смыкаются социокультурные условия его производства, эстетический режим (пакт между автором и читателем) и «структуры воображения, конфигурации опыта, устройства субъективности, которые подразумеваются первыми и воплощаются во втором»[552]. Коль скоро социальный опыт сословных групп и классов разнится – а в крепостной России первой половины XIX в. он разнился значительно, – литература может транслировать специфическое социальное воображаемое, формирующее строго определенный тип субъектности и навязывающее его читателю. Это верно для тех текстов, которые создавались образованной элитой специально для «народа» и протагонистом которых часто выступал извозчик.

Предметом этой главы станет неочевидная связь между морфологией сюжета о приключениях (искушениях) извозчика[553] и социокультурными обстоятельствами XIX в. – массовым отходничеством крестьян в Москву и Петербург. Отношения между двумя феноменами и есть тот дискурс и та литературная форма, которые доминировали в культуре на протяжении столетия (с 1790‐х по 1880‐е гг.). Я предполагаю, что сюжет об искушаемом большими деньгами извозчике (12 канонических и второстепенных текстов: 9 до 1861 г. и 3 после) возник в первой трети XIX в. как ответ литературы и смежных дискурсов на растущее из‐за трудовой миграции крестьян население Москвы и Петербурга и развитие транспортных коммуникаций в Российской империи. Более того, само искушение простолюдина в литературной мифологии того времени было прочно связано в первую очередь с фигурой извозчика, т. е. крестьянина, а не дворянина или купца. Как я постараюсь показать, это произошло потому, что возницы были очень массовой и, следовательно, заметной группой трудовых мигрантов и наглядно репрезентировали для столичной культурной элиты «народ», встреча с которым была неизбежна едва ли не ежедневно (в отличие, например, от крестьян, работавших на барщине в поместьях). Извозчики-ваньки циркулировали не только внутри города, но и сезонно (с поздней осени до ранней весны) между городом и деревней или между ярмарками. В отличие от других социальных групп крестьян, живущих в больших городах (таких, как дворовые, прислуга, лакеи, разносчики, мануфактурные и фабричные рабочие, каменщики, строители, огородники и др.), извозчики были более вовлечены, с одной стороны, в циркуляцию денег (часто перевозили ездоков с деньгами), а с другой – в межсословную коммуникацию. Оказывая транспортные услуги, извозчик обслуживал людей самого разного социального слоя и материального достатка, выступая в буквальном смысле слова посредником между дворянами и крестьянами, богатыми и бедными, хозяевами и работниками. Не случайно к середине XIX в. за извозчиком прочно закрепилась репутация «наблюдателя нравов» и «связного», который всегда в курсе городских новостей и элементарных сведений[554]. Объясняя, как связан социальный опыт людей этой профессии и их пассажиров с литературной репрезентацией, мы увидим логику, в соответствии с которой литературные сюжеты чаще всего представляют собою истории о дьявольском искушении извозчика или же о его тяжкой трудовой судьбе, полной лишений и обмана. В то время как историки уже отмечали особую репутацию извозчиков в городском фольклоре и их влияние на складывание специфической городской субкультуры[555], связь между социальной тканью и литературной мифологией и другими дискурсами остается практически не исследованной и нуждается в объяснении.

Наконец, неплохая изученность крестьянской миграции в города XIX в. позволит высказать гипотезы о том, какие именно социальные явления отразились в синхронных дискурсах (например, статистических), но не попали в фокус литературной репрезентации. Литературная мифология выдвинула в центр лишь один сюжет об извозчике, задвинув в тень другие потому, что все эти тексты были созданы образованной элитой о простолюдинах и манифестировали дисциплинирующие представления меньшинства о большинстве, приписывая последнему весьма специфическую субъектность. Под «дисциплинирующими представлениями» я понимаю здесь буквальное предписывание извозчикам того или иного поведения в текстах образованных авторов, многие из которых специально писались для «народного» чтения (например, рассказы Ф. Русанова, В. П. Бурнашева, В. А. Соллогуба). Таким образом, структура социального воображаемого русской литературы XIX в. в том ее сегменте, который касается многих непривилегированных сословий и групп, диспропорциональна и очень избирательно отражает их реальный социальный опыт. К счастью, такие разрывы между популярными в культуре и историографическими нарративами все чаще видны современным исследователям.

Благодаря стихотворению Н. А. Некрасова «Извозчик» (1855) интертекстуальные путешествия извозчиков в первой половине XIX в. неплохо изучены. В работах множества исследователей были прослежены источники сюжета о совершающем самоубийство извозчике в прозе 1830–1840‐х гг.[556] Исследователи рассматривали генетическую цепочку, ведущую от прозы Погодина и Булгарина к тексту Некрасова, в интертекстуальной перспективе[557]. Позже Некрасова, во вторую половину века, исследования не продлевались: видимо, считалось, что традиция прервалась, хотя извозчики продолжали фигурировать в качестве протагонистов и после 1855 г., в рассказах и очерках С. Т. Славутинского, Г. И. Успенского, А. П. Чехова, М. Горького, В. Н. Куликовой и др. Если расширить рамки и рассмотреть не только генетически связанные тексты, то бросается в глаза одна особенность всех этих рассказов: в основе конфликта лежит ситуация дьявольского искушения героя (как правило, неожиданным богатством) с последующим преступлением (где-то совершаемым, где-то нет). С конца XVIII в. и до 1895 г. не менее 26 текстов (рассказы, драмы и одно стихотворение Некрасова) целиком построены на этом элементарном сюжете[558]. В 12 из них протагонистом является извозчик.

Впервые мотив искушаемого деньгами извозчика встречается – в зародыше – в рассказе И. И. Запольского «Извощик» (1798)[559]. Здесь нет еще сюжета, есть лишь фабула – рассказ старика возницы, как барин однажды оставил ему 100 рублей «на спрят» и ушел в дом, однако совестливый извозчик вернул ему деньги от греха подальше[560]. Полноценное же освоение сюжета об искушении извозчика происходит в повестях выходцев из низших сословий – купца Полевого и крестьянина Погодина. В конце 1820‐х – начале 1830‐х гг. они превратили фабулу и городские анекдоты в художественные повести и рассказы для привилегированных сословий – уже упомянутый «Мешок с золотом» Полевого и три «психологических явления» Погодина – «Корыстолюбец», «Неистовство» и «Искушение» (все – 1832). Оба писателя делали акцент на психологических переживаниях человека из народа, столкнувшегося с большими деньгами (как правило, это несколько тысяч рублей – колоссальная по тем временам сумма). Во всех четырех текстах герой испытывает сильное искушение овладеть богатством, однако развязка разнится. В описаниях момента искушения авторы не задействуют инфернальные коннотации, хотя намеки на дьявольское наваждение могут возникать в речи нарратора, как это происходит в новелле Погодина «Искушение».

Бывают, кажется, минуты, в которые человек чувствует какое-то поползновение ко злу, как бывают равномерно и другие, когда он готовее на всякое добро. От чего зависят первые: от дьявольского ли наваждения, как мне пришлось сказать к слову в простом рассказе, или от какого-то умственного внезапного помешательства, сердечной слабости, или от всего этого вместе, или наконец от чего другого – я не знаю; но в историческое доказательство таких минут чуть ли нельзя привести и эту быль, слышанную мною на постоялом дворе, на пути в Малороссию[561].

Рудиментарные отсылки к вмешательству нечистой силы (дьявола или беса) – знак столь распространенных в романтической культуре сюжетов о контактах с потусторонним миром, однако в крестьянской версии тот же набор аллюзий может отсылать напрямую к одному из источников самой романтической инферналианы – религиозным текстам и фольклору. Адаптация инфернальных сюжетов высокой литературы под простонародных героев сопровождалась деперсонализацией нечистой силы или же, напротив, сведением ее лишь к одному существу – бесу-искусителю, в отличие от многообразия призраков в физическом мире готической и романтической прозы. Характерно также и то, что все тексты элементарного сюжета «Искушение» вертятся вокруг денег или материальных благ, которые пробуждают в герое ранее дремавшую алчность – тяжкий грех, согласно Писанию.

Все произведения с сюжетом «Искушение» распадаются на две большие группы в зависимости от исходной ситуации: герой либо терпит нужду и бедствует (9 текстов – «Мешок с золотом» Полевого, «Честный извозчик» Русанова, «Извозчик-ночник» Булгарина, «Нечистая сила» Соллогуба, «Мешок с полуимпериалами» Бурнашева, его же «Золото в руках бедной швеи», «Чужая голова – темный лес» Гребенки, «В остроге» Салтыкова-Щедрина и «Первый винокур» Погосского), либо, напротив, благополучен (6 текстов – «Корыстолюбец» и «Искушение» Погодина, «Искушение» и «Памятка» Даля, «Неожиданное богатство» Кобяковой и «Накануне Христова дня» Левитова).

В первом случае герой ищет любую возможность, чтобы поправить свое положение или даже разбогатеть, и здесь на первый план выходят его дурные мысли, испорченная натура (например, страсть к пьянству) или внезапное бесовское наваждение, питаемое соблазном большой и легкой наживы. В сюжетах такого типа кульминацией становится преступление – от мелкой кражи до кражи с убийством, иногда двойным и даже тройным. Затем героя обязательно настигает наказание (в двух вариациях – с раскаянием или без), виды которого простираются от естественной смерти из‐за болезни («Неожиданное богатство», «Накануне Христова дня») до ареста или каторги («Хмель, сон и явь» Даля, «Тит Софронов Козонок» Потехина, «Искушение» Погодина, «Нечистая сила» Соллогуба). Лишь в одном тексте – «Похождения Трифона Афанасьева» Славутинского (1859) – герой под влиянием доброго помещика раскаивается в непреднамеренном случайном убийстве.

Во втором случае герою совершенно случайно попадает в руки богатство, причем он сам иногда об этом не подозревает и узнает лишь задним числом от владельца этих денег. Такие сюжеты оканчиваются обычно благополучно – в пяти из шести случаев («Мешок с золотом», «Честный извозчик», «Извозчик-ночник», «Мешок с полуимпериалами», «Золото в руках бедной швеи») герой/героиня возвращает деньги владельцу, получает вознаграждение и обретает душевный покой (лишь у Погодина в «Корыстолюбце» извозчик с горя накладывает на себя руки).

Хорошо видно, что первый куст сюжетов, центрированный вокруг этической проблематики, подразумевал веер уголовных траекторий для крестьян и простолюдинов, охваченных алчным порывом и вовремя не раскаявшихся. Криминализированными в таких текстах, как правило, оказывались греховные и исчисленные в Библии желания (алчность, зависть), роднившие простолюдинов с трагическими персонажами мировой литературы – от шекспировских злодеев и скупцов до романтических разбойников и байронических героев.

Наконец, показательно, что зарождение и эволюция сюжета «Искушение» связаны с таким персонажем из крестьян, как извозчик: до 1861 г. извозчик выступает протагонистом в девяти текстах – почти в половине всех произведений этого сюжетного типа. После отмены крепостного права количество произведений, в которых извозчик подвергается дьявольскому искушению, падает. Всего лишь два текста – «Власть земли» Г. И. Успенского (1882) и «Извозчик Клим» В. Н. Куликовой (1886) – по-прежнему эксплуатируют мотив искушения деньгами. Постреформенный рефлекс этого сюжета обнаруживается в финале знаменитого цикла Г. И. Успенского «Власть земли». В заключение серии очерков вставлен рассказ о реальном крестьянине Гавриле Волкове, который сформировался как личность после отмены крепостного права и решил во что бы то ни стало выбиться в люди, пропитался духом алчности и накопительства. Не видя перспективы в родной деревне, Гаврила уходит в Питер извозчиком и однажды ночью обнаруживает оброненную поздними седоками муфту и в ней серебряное портмоне с 40 рублями. Присвоив деньги и вещи, Гаврила спешно сбегает в деревню, оставляет деньги жене и, вернувшись в столицу, продолжает работу. Однако начинается следствие, и Гавриле приходится дать взятку приставам, чтобы от него отстали. Большая сезонная конкуренция вынуждает его в конце концов снова вернуться в деревню, где у них с женой рождается двойня – настолько не вовремя, что родители убивают детей[562]. Документальность и репортажность очерка Успенского разрушают сюжетный шаблон первой половины XIX в.: сюжет уже не может развязаться ни самоубийством героя, ни счастливым обогащением благодаря возврату денег владельцу. Логика реальности не вписывается в клишированные рамки, оказываясь и обыденнее, и трагичнее литературы.

У Куликовой, текст которой издан Комиссией по устройству народных чтений (т. е. для чтения простолюдинам), коллизия разрешается, напротив, благополучно, воспроизводя положительный сценарий «вознагражденная добродетель», восходящий к Полевому и Булгарину[563].

Оттесняя сюжет о дьявольском искушении на периферию, рассказы об извозчиках все чаще тяготеют к обыденности и бессобытийности. В трех рассказах 1860–1880‐х гг. извозчик оказывается обманут уже вовсе не дьяволом, а другим человеком, причем благородным. Согласно логике царившего тогда реализма, возница превращается из потенциального преступника в жертву социального неравенства. У раннего Г. И. Успенского в «Извозчике» (1867) и никому не известного Д. А. Дмитриева в одноименном рассказе несчастный возница часами тщетно дожидается у парадной «барина», пообещавшего прислать сдачу с крупной ассигнации[564]. Поздний Успенский в «Извозчике с аппаратом» (1889), улавливая дух времени, и вовсе увидит риски для профессии в жестяных аппаратах, установленных для сбора платы прямо в экипажах и угрожающих существенно подорвать доход.

Наконец, апогеем бессобытийности и рутины извозчичьей работы могут служить два рассказа последней трети XIX в., в которых сюжет строится не на конфликте между извозчиком и седоком, а на отказе от их противостояния и на репрезентации тяжелых рабочих будней и семейной жизни героя. Так, в «Тоске» Чехова (1886) и в «Извозчике» А. Г. Поповой-Волховской у протагониста умирает сын, но возница вынужден без перерыва и дальше зарабатывать себе на хлеб[565]. Чехов со свойственной ему тонкой рефлексией нарушает одну из конвенций рассказов об извозчиках: протагонист хочет излить душу, рассказав седокам о смерти единственного сына, однако никто не желает его слушать, и в итоге он исповедуется своей лошади. Провал или даже невозможность коммуникации (излюбленная тема Чехова[566]) между пассажиром и извозчиком подрывают литературный и культурный миф о легкой и непринужденной беседе между седоком и возницей (см. ниже). Извозчик у Чехова лишается профессиональной роли, чтобы стать таким же человеком, как и его пассажиры.

Завершая обзор сюжетных вариаций, нельзя кратко не сказать о раннем «святочном рассказе» Максима Горького «Извозчик» (1895), который идет дальше Чехова в переосмыслении ставшего шаблонным сюжета. Роли полностью инвертируются: дьяволом-искусителем становится сам извозчик – загадочный «философ мужичонка», искушающий своего пассажира – небогатого чиновника Павла Николаевича. Наслушавшись разглагольствований возницы, рассуждающего вслух о том, что, если кто-нибудь задушит одинокую и очень богатую купчиху Заметову, люди лишь спасибо скажут, Павел Николаевич во сне реализует коварный план (разумеется, с отсылками к «Преступлению и наказанию» и «Братьям Карамазовым» Достоевского), а пробудившись, недоумевает: почему же именно извозчик? Столь радикальная перемена декораций и ролей в рассказе Горького не только отражает его личные взгляды (неприязнь к крестьянству), но и символизирует радикальное изменение в культурной мифологии конца XIX в. Идиллические крестьяне как носители лучших черт великорусского народа уходят в тень, уступая сцену «серому» мужику в самых разных, в том числе демонизированных, его ипостасях[567].

Выход за узкие рамки морфологии сюжета в более широкое пространство социального воображаемого сразу же приводит к взаимосвязанным вопросам: почему извозчиков так много в классической русской литературе и почему дьявол их искушает? Самый простой ответ, лежащий на поверхности, заключается в том, что этот сюжет нарративно воплощает и инсценирует один из наиболее устойчивых конфликтов русской культуры и идентичности имперского периода – «раскол» между образованным меньшинством (дворянской элитой) и нецивилизованным большинством (крестьянами и, шире, простолюдинами). Конфликт этот был во многом сконструирован и артикулирован дворянской интеллигенцией в первой половине – середине XIX в.[568] Чувствуя свою вину и потребность минимизировать раскол между сословиями, интеллектуальная элита искала любых возможностей изучать и просвещать народ, а потому ситуация участливой беседы или даже «интервьюирования» разговорчивого извозчика – наиболее естественная, легко переносимая на страницы очерка, рассказа, стихотворения или романа. В отличие от регулярных встреч с прислугой или дворней, происходивших в закрытом пространстве усадьбы или городской квартиры, разговор с извозчиком в течение протяженной во времени и пространстве поездки сулил новые впечатления и открывал дверь в мир городских слухов, а значит, обладал сюжетогенным потенциалом. Извозчиков, несомненно, следует добавить к тем группам земледельцев и купцов-мореплавателей, а в Новое время горожан, из которых, по мнению Вальтера Беньямина, выходили наиболее яркие рассказчики. В известном эссе «Рассказчик» Беньямин отмечал, что с развитием капитализма и медиа информация, источником которой становятся газеты, вытесняет живой устный рассказ из человеческого обихода[569]. Однако не будет преувеличением сказать, что извозчики в XIX столетии (как и таксисты сегодня) оставались не только источником «информации» и слухов, но и носителями иного по сравнению с их седоками опыта, побуждавшего о нем рассказывать другому[570].

Время поездки, когда седок часто оставался наедине с извозчиком, создавало уникальный хронотоп, в котором снимался социальный барьер между представителем образованного класса и, что важно, свободным и независимым от него простолюдином-возницей. Потенциальное исчезновение сословной дистанции устанавливало доверительные отношения, способствовавшие обмену историями. Не случайно поэтому, что начиная с очерка Запольского «Извощик» (1798) восхищение и симпатия, испытываемые седоком-литератором по отношению к разговорчивому вознице, становятся своего рода топосом в литературе об извозчиках, гарантируя саму возможность услышать и запомнить историю.

Таким образом, внутри популярного литературного сюжета находил разрешение сложный социальный конфликт – во-первых, напряжение между элитой и простонародьем, а во-вторых, антагонизм между свободными и рабами (крепостными). Отношения между ними, однако, оказываются при ближайшем рассмотрении гораздо более сложными. Дело в том, что до 1861 г. нанятый в городе извозчик, особенно с поздней осени и до конца весны, по своему статусу, как правило, был крестьянином-отходником, т. е. крепостным или государственным крестьянином, ушедшим в сезонный промысел от помещика или приказчика за фиксированный оброк. Число трудовых мигрантов-отходников неуклонно росло с конца XVIII в. на всем протяжении XIX в.[571] Более того, по данным переписи, среди извозчиков, например, Москвы в 1902 г. из 15,4 тысячи собственно «москвичей» оказалось всего 220 человек[572]. Масштаб миграции до отмены крепостного права был, конечно, меньшим, однако все равно большинство извозчиков в старой столице и Петербурге 1800–1840‐х гг. становились отходниками из своей губернии ради сезонного заработка. Именно в Москву отправляется Ванюша в «Мешке с золотом» Полевого, чтобы восстановить потерянные сбережения отца и претендовать на руку Груни. К середине века миграция между крупными городами и деревнями (особенно определенных губерний – Ярославской, Новгородской, Костромской) значительно выросла[573]. При благоприятных условиях крестьяне оставались в столицах, сколачивали небольшой капитал и даже выкупались на волю или же годами жили на вольных хлебах, высылая помещикам оброк. Такой уклад нашел яркое отражение в рассказе Писемского «Питерщик» (1852), где сметливый и пробивной ярославец Клементий делает карьеру в Петербурге. Но уже с рассказа Полевого извозчик в литературе устойчиво предстает как посредник, челнок не только между районами и локациями города, но и между деревней и городом.

Таким образом, извозчик-отходник в восприятии городского жителя представал в одно и то же время и как крепостной, т. е. представитель далекой деревни, работающий на земле, и как свободный субъект, горожанин, рассчитывающий только на себя и живущий собственным заработком здесь и сейчас в столице. Одновременная свобода и закрепощенность порождала уникальный феномен полусвободного-полураба, создавая в глазах пассажиров, да и в воображении самих возниц, иллюзию разрушения социальной иерархии в момент максимальной близости и доверительного общения между заказчиком услуги и ее исполнителем.

Поскольку подавляющее большинство литературных произведений XIX в. созданы представителями образованных и высших классов, только этим можно объяснить, что целые пласты городской реальности (с весьма значительным участием трудовых мигрантов-крестьян) оставались буквально невидимыми и неизвестными для художественной словесности того времени. К 1840‐м гг. до 80–85% всех городских наемных рабочих из крестьян трудились на фабриках[574], однако история литературы и культурная память не знает почти ни одного произведения 1840‐х – первой половины 1850‐х, где действие происходило бы на фабрике или хотя бы тематизировало такую судьбу отходника. Исключение – роман Д. В. Григоровича «Рыбаки», в котором есть эпизодическое описание ткацкой фабрики[575]. Литература и публицистика второй половины века, разумеется, разрушили это негласное табу. Тем не менее в свете нашей проблемы этот пример отчетливо демонстрирует слепые зоны в репрезентации целых классов, социальных групп и связанной с ними реальности в России того времени. Чтобы написать физиологический очерк о фабричных рабочих (мужчинах, женщинах или детях), недостаточно было просто выйти на улицу, нанять извозчика и проехаться по злачным районам, необходимо было получить доступ на завод, в цеха и на производство. В конце века, с развитием марксизма в России, это станет модным и востребованным занятием, в эпоху же до отмены крепостного права писатели и журналисты, как правило, довольствовались самым простым и естественным типом наблюдения – пешей прогулкой по улицам или поездкой в санях или дрожках извозчика. Именно он был представителем «настоящего» народа, до которого было проще всего дотянуться.

Легко заметить, что в социальном объяснении феномена извозчика все время просвечивает экономика. В самом деле, как не задаться вопросом: почему именно за этой профессиональной группой в литературе закрепляется переживание дьявольского искушения? Сразу же следует подчеркнуть, что речь идет об особом дискурсе в рамках дисциплинарной власти, созданном образованной элитой, в литературном воображении которой крестьянин/простолюдин искушался деньгами, оброненными богатым пассажиром. Само искушение оказывалось возможным, очевидно, лишь потому, что крестьянам в культуре той эпохи приписывалась сильная религиозность, покорность, богобоязненность и при этом они часто изображались как лишенные субъектности, т. е. не обладающие достаточной волей противостоять проискам нечистой силы. Особенно тяжким грехом и в фольклоре, и в литературе считалось поклонение золотому тельцу и алчность[576]. Соединение двух представлений (о религиозности крестьян и о греховности денег) породило такой извод сюжета, в котором извозчику вменялось испытывать бесовское искушение крупной суммой денег и либо поддаться ему и погибнуть, либо с честью выдержать испытание и быть вознагражденным за возврат потери. Дисциплинирование потенциального простонародного читателя подобных рассказов заключалось в том, чтобы ненавязчиво объяснить ему, что брать чужое нехорошо, т. е., говоря политэкономическим языком, что такое собственность и кому она принадлежит.

Но исчерпывается ли этим экономическая подкладка?

Прежде всего, остановки извозчиков в Петербурге и Москве, по-видимому, уже с XVIII в. именовались биржей, т. е. местом торга, где возницы конкурировали между собой за седоков[577]. Вот как описывает этот рынок Полевой в «Мешке с золотом»:

В самом деле, если нельзя назвать республикою, то можно уподобить целому гражданскому обществу мир московских извозчиков. <…> в мире московских извозчиков есть свои условия быта, из коих только гении-извозчики вылетают и в коих богатство выигрывает, ум служит подставкою, а бедность и глупость, как везде, бывают родные сестры.

<…> Биржа, где стоял Ванюша, составляла только часть мира того постоялого двора, в котором, под покровительством Парфентья, кочевали пришлецы отвсюду и всякие. Они разъезжались каждое утро на несколько биржей и соединялись в одно общество поздно вечером. На каждой бирже были записные, вековые жильцы-извозчики, знавшие всю подноготную в Москве и управлявшие общими мнениями… Волнения на бирже, при появлении пешеходца, все делались под их рукою. Тут был неизъяснимый дележ, угощенье, череда. Главные коноводы всего более выработывали ночью, возя удалой народ на лихих дрожках бог знает куда и где кидали горстью двугривенные, как сор, не уважали синих и красных бумажек и гордились только белыми[578].

Повторяясь едва ли не в каждом очерке об извозчиках (Вистенгофа, Кокорева и др.), понятие «биржи» заключало в себе очевидный экономический смысл: извозчики вступали в ожесточенную конкуренцию за седока, оплачивая, если были деньги, постоянные места на бирже, а в литературных текстах развитие сюжета напрямую зависело от того, насколько удачно пойдет работа героя и сумеет ли он зарабатывать в день сверх той суммы, которую назначает ему хозяин артели. Легко представить, в каких новых, капиталистических условиях обнаруживал себя вчерашний селянин, привыкший работать на земле, когда попадал в большой город, да еще и в новую экономическую реальность. При благоприятных обстоятельствах начинающий извозчик «ванька» (первая ступень иерархии) мог за зимний сезон увезти с собой 100–150 рублей или, напротив, вернуться ни с чем[579]. В литературных сюжетах такая ситуация конкуренции и огромные риски кодировались как испытание и искушение. На кону стояло как минимум выживание в городе, а как максимум – потенциальное, через много лет, освобождение из крепостной зависимости и получение права стать свободным горожанином[580]. В случае успеха непьющий и смекалистый извозчик мог за 10–20 лет скопить до тысячи-двух денег, организовать собственную артель и выкупиться на волю. Так, Трифон Афанасьев в повести Славутинского (1859) за двадцать лет сберег полторы тысячи рублей, но лишился их в результате бесовского искушения (убил человека).

Конечно, в очерковой и художественной литературе фигурировали и более обеспеченные (и вышестоящие в иерархии) возницы – «лихачи»[581] или потомственные извозчики, такие, например, как троечники, то есть ездившие на тройках по шоссе между городами в очерке «Извозчики» Максимова (1854), или как Василий Прытков, получивший в наследство от отца-хозяина извозчичьей артели тысячу рублей капитала[582]. В таких случаях градус напряжения вокруг денег повышался, поскольку протагонист сталкивался с еще более опасным искусом – накопительством, эксплуатацией чужого труда, махинациями с деньгами или, как в случае с Прытковым, пьянством и лудоманией.

Не менее значимы с точки зрения сюжета и стоящих за ним символических коннотаций сама форма и вид денег. В Николаевскую эпоху денежные реформы Е. Ф. Канкрина (введение фиксированного лага между серебряным и бумажным рублем), растущий рынок труда и промышленности и финансовые кризисы, как известно, привели к стремительной мифологизации рубля и превращению его в емкий символ, позволявший писателям и публицистам выражать с его помощью самые разные идеи о природе человека и его социальном бытии[583]. В русле этой культурной мифологии находится и сюжет об искушении извозчика крупной суммой денег. Если у Полевого в 1829 г. Ванюша находит мешок с золотыми монетами на 40 тысяч рублей, то уже в 1830‐е гг. у Погодина в «Корыстолюбце» появляются ассигнации (30 тысяч), которые начинают доминировать в литературе (монеты фигурируют лишь в трех текстах против пяти с ассигнациями). Помимо большего удобства бумажных денег, ассигнациям в европейской и русской культуре приписывалось дьявольское происхождение[584]. В любом случае монеты или ассигнации были очень удобны для развертывания сюжета: их можно увидеть, присвоить или вернуть, что создает психологическое, социальное и, как следствие, нарративное напряжение, генерируя и направляя сюжет.

Таким образом, движение извозчика из деревни в город (и обратно), от биржи к бирже, от начала маршрута к его концу символически воплощает движение рабочей силы и денег (капитала). Это циркуляция труда и капитала между различными типами уклада – деревенским натуральным хозяйством и рынками больших городов. Кроме того, в рассказах об искушениях действие могло происходить и на крупных ярмарках, где купцы совершали сделки и перевозили большие суммы, которые искушали попутчиков и извозчиков. Именно поэтому в подавляющем большинстве произведений деньги теряют или забывают именно купцы, а не дворяне.

Становится понятно, почему орудием искушения выступают деньги: на барщине или оброке в границах имения они не циркулируют и не могут быть двигателем сюжета, обладая нулевым нарративным потенциалом. В пространстве ярмарки и большого города с их движением капитала и рабочей силы, напротив, и возникает та социально-экономическая среда, в которой сюжет об искушении деньгами извозчика становится возможным. Так в русской литературе XIX в. развивается особая «повествовательная экономика», в которой извозчики циркулируют между городом и деревней и внутри городов, с одной стороны, символизируя социокультурный разрыв между двумя классами, а с другой – воплощая комплекс фольклорных и литературных представлений о народной религиозности и дьявольской природе денег.

К середине столетия этот сюжет распространяется с извозчиков на другие группы крестьян и простолюдинов. Например, в «Поликушке» (1863) Л. Н. Толстого искушается дворовый Поликей, в народной драме Потехина «Чужое добро впрок нейдет» (1855) – сын состоятельного держателя постоялого двора Михайло, нашедший туго набитый купеческий бумажник, а в повести Левитова «Накануне Христова дня» (1861) – и сам обеспеченный хозяин постоялого двора Липат Семеныч. На рубеже XIX и XX столетий, с появлением конки, трамваев, а затем и автомобилей, извозчики постепенно вытесняются на окраины больших городов, а вместе с этим – на глубокую периферию литературы и смежных дискурсов. Но только для того, чтобы уступить сиденье таксистам.

Глава 13

Конструирование крестьянских субъектов в прозе для народного чтения

Недавние исследования «чтения для народа» в Российской империи второй половины XIX в., проведенные на обновленной методологической основе, поставили проблему целенаправленного формирования простонародного читателя и богатого, но слабоизученного набора повседневных практик, с этим связанных[585]. Государственная политика в области народного образования (начального и среднего) уже с начала XIX в. рассматривала крестьян и простолюдинов как особую категорию подданных, которой нужна специальная литература и особый тип просвещения, отличный от других сословий. Субъектом обучения в рамках такой идеологии выступал не только крестьянский ребенок, но и любой взрослый простолюдин, выучившийся грамоте и чтению и нуждающийся в книгах для саморазвития. Приравнивание совершеннолетних читателей к обучаемым «детям» ставило их в подчиненное положение и, конечно же, предполагало в глазах чиновников соответствующих ведомств существование или разработку определенного типа дискурса, который сочетал в себе черты одновременно педагогические, управленческие и просветительские. На их пересечении возникал особый тип дискурса и тип управления крестьянским чтением, который я буду называть «дидактическим» и который нуждается в изучении. Эта глава, опираясь на существующие исследования в первую очередь А. И. Рейтблата, М. С. Макеева и Я. Я. Агафоновой, посвящена раннему этапу формирования особого дидактического типа дискурса в эпоху до отмены крепостного права (1839–1861). Принято считать, что массовое распространение литературы, специально написанной интеллигенцией для народного чтения, началось в 1860‐е гг.[586], однако на самом деле первые, хотя и не такие масштабные попытки создать особую «литературу для народа» относятся к началу 1840‐х гг., что представляет несомненный интерес для историков чтения, образования, литературы и культуры.

Основываясь на массиве литературы для народа, написанной известными (М. Н. Загоскин, В. А. Соллогуб, В. И. Даль, М. Л. Михайлов, Марко Вовчок) и забытыми (В. П. Бурнашев, Ф. Русанов, М. А. Корсини) писателями и писательницами, я выявляю ее наиболее частотные сюжеты («элементарные сюжеты» в терминологии Т. А. Китаниной), прагматику и образ идеального конструируемого субъекта, который крестьяне-читатели, по замыслу создателей, должны были усвоить и воплотить в собственном поведении. Поскольку рассматриваемые тексты были созданы образованной элитой с целью перевоспитания и обучения крестьян, наиболее широкой теоретической рамкой главы служит именно теория модернизации, хотя я отдаю себе отчет в том, что она является далеко не единственным нарративом для объяснения практик пользования собственной грамотностью среди простолюдинов того времени[587]. В частности, для уточнения и корректировки продуктивно обратиться к концепции «субъекта» и «субъектности» (см. главу 2), которые позволяют историкам улавливать и описывать не только транслируемые «сверху» модели, но и горизонтальные практики и индивидуальный выбор и опыт людей. К понятию «субъект» и «субъектность» я прибегаю еще и для того, чтобы точнее определить объект исследования, включающий в себя не просто списки книг для чтения, их сюжеты, тематику и стиль, но те ценности, модели социально одобряемого поведения и образы «себя» (т. е. крестьян), которые в книгах для народа транслировались в сознание воспринимающих субъектов. Дидактическое воздействие могло осуществляться напрямую через инструктивные тексты (советы, притчи, рекомендации) и через тексты фикциональные (художественные). Именно вторые являются основным предметом этой главы, хотя к источникам первого типа по мере необходимости я также буду обращаться.

Бросающиеся в глаза дидактизм и назидательность составляли неотъемлемую черту такого типа литературы для народа в 1840–1850‐е гг. и не раз обсуждались в критике. В. Г. Белинский, В. Ф. Одоевский, Н. А. Некрасов и др. впервые поставили вопрос о том, какой должна быть хорошая книга для простонародного читателя. Хотя мнение о том, что какие-либо специальные книги не нужны, в эти годы еще не было отчетливо высказано (это произойдет позже, в начале 1860‐х гг.), мы можем увидеть некоторые пересечения с представлениями о детской литературе. В ее истории дихотомия «особые книги для детей vs общий золотой фонд для детей и взрослых» возникла в критике уже в 1830–1840‐е гг. и на протяжении всей второй половины XIX в. сохраняла свою актуальность[588]. Несмотря на различную скорость появления подобных представлений в критике детской и народной литературы, причина совпадения в идеях была связана с уже упомянутым восприятием образованной элитой взрослого крестьянина как ребенка, нуждающегося в воспитании через специальные тексты. Поэтому можно говорить о частичном пересечении между полями литературы для детей и для народа уже в 1840–1850‐е гг.[589] Сходными были не только установка на дидактизм и некоторые темы (воспитание в духе уваровской триады «православие – самодержавие – народность»[590]), но даже и круг авторов. Так, упоминаемые в этой главе Одоевский, Бурнашев, Корсини и Марко Вовчок в разные периоды своей деятельности выступали и как авторы произведений для детей.

В целом, как я попытаюсь показать, в литературе для народа в 1840‐х – первой половине 1850‐х гг. доминировала патриархальная модель крестьянского субъекта. Накануне отмены крепостного права, в 1859–1861 гг., на страницах журнала «Народное чтение» возникает альтернативная (демократическая) модель, созданная известными писателями-демократами (Марко Вовчок и Михайловым) и основанная на критике социального порядка и формировании «прогрессивного» поведения в семье и быту.

Корпус источников: контекст, свойства, периодизация

Среди 230 текстов, составляющих корпус моего исследования, есть небольшой пласт дидактической фикциональной литературы для грамотных крестьян, которая, будучи тематически сходна с остальными текстами, все же может быть обособлена в отдельный подкорпус из 15 текстов, опубликованных с 1839 по 1861 г. Главным критерием отбора стала адресация для читателя из народа.

Этот подкорпус должен быть в первую очередь отграничен в жанровом отношении от большого рынка лубочной книги и низовой литературы, среди которой в конце XIX в. на религиозно-нравственные издания приходилось всего 32%[591]. Внутри этой группы преобладали жития святых и поучения, которые читались в основном старшим поколением деревенских жителей и тщательно сберегались. Большая же часть наименований (52%) относилась к художественной словесности и, соответственно, приобреталась для досуга и развлечения (чтения вслух), а потому потреблялась в основном молодыми людьми. Досуговый тип чтения не означал полного эскапизма: как показывает А. И. Рейтблат, крестьяне обращались к разным жанрам фикциональной лубочной литературы, удовлетворяя потребность в новом объекте идентификации, познании своего места в более обширном, нежели община, окружающем мире, в силу роста осознания собственной личности[592].

Если в конце XVIII – первой трети XIX в. низовая литература жила своей рыночной жизнью и редко попадала в поле зрения образованных литераторов и литературной критики, то все изменилось в 1830‐е гг., которые стали своего рода водоразделом. В первую очередь на лубочную литературу обратили внимание цензоры, все чаще запрещавшие такого типа издания, считая их вредными для народа, как показал А. И. Рейтблат[593]. Затем, уже в 1840‐е гг., такие ведущие критики, как Белинский и др., систематически подвергали критическим разносам лубочные книжки и первые издания для народного чтения[594]. Ненависть элиты к низовой словесности была продиктована просветительскими и эстетическими установками, несовместимыми с описанными выше свойствами развлекательных и религиозных книг.

Во «взрослой» и детской литературах на рубеже 1830–1840‐х гг. начинается рост интереса к крестьянам и простонародью, которые все чаще становятся протагонистами постепенно складывающегося жанра «рассказ из крестьянского быта»[595]. Важно отметить, что такие его авторы, как Даль, Марко Вовчок и Н. В. Успенский, одновременно пробовали свои силы сразу для двух почти не пересекающихся аудиторий.

Конец 1830‐х гг. был как раз тем временем, когда в образованных литературных и чиновничьих кругах оформляется представление о том, что крестьяне нуждаются в особом типе чтения, специально разработанном для них «сверху» и соответствующем просветительским государственным задачам. Оно стало возможным только после того, как Министерство народного просвещения под руководством графа Уварова начало серию реформ образовательных учреждений и, в частности, начальных и воскресных школ для крестьянских детей, а также уездных училищ[596]. Одновременно с 1837 г. в другом министерстве под руководством графа Киселева была запущена еще одна реформа, касающаяся государственных крестьян, которая ставила целью улучшить быт и управление крестьянскими общинами. Государственные инициативы «сверху» встречали заинтересованное участие «снизу» (и одобрение, и критику) – в среде журналистов, издателей, литераторов, педагогов, с конца 1830‐х гг. все чаще вовлекавшихся в эту образовательно-дидактическую сферу книгоиздания, которая ранее не воспринималась как стоящая внимания и не осознавалась как часть словесности. В совокупности усилия многих акторов из среды литераторов, чиновников, педагогов, администраторов составляли то, что можно назвать модернизационным устремлением российских «просвещенных бюрократов» – способствовать улучшению положения крестьян при существовании крепостного права и постепенно, изнутри системы, готовить условия для его отмены[597].

В рамках тех же уваровских реформ были созданы условия и для интенсивного развития педагогических изданий и рекомендательной библиографии[598]. Параллельно в литературной критике 1830‐х гг. возникает особый тип рецензий на «детские книги», которые как раз в этот период выделяются в специальную литературную нишу. Наиболее популярными и рекомендуемыми авторами были А. П. Зонтаг, В. Бурьянов (В. П. Бурнашев), А. О. Ишимова, Б. Федоров и др.[599] Однако даже у основоположника критики детской литературы Белинского не было какой-либо продуманной и последовательной концепции «детской литературы»[600]. В 1830‐е гг. «неистовый Виссарион» разделял идею о необходимости особых книг для детей, однако в конце жизни, в 1846 г., полностью изменил свою позицию и ратовал за единый репертуар изданий для взрослых и детей. Примечательно, что в отношении книг для простолюдинов Белинский, судя по всему, всегда придерживался мнения о необходимости специальной литературы. Так, в рецензии на «Сельское чтение» (1843) критик приравнивал «простой народ» к детям, подчеркивая исключительную сложность его перевоспитания: «Простой народ похож на ребенка, только говорить с ним еще труднее: у ребенка ум мягок, как воск, и чужд всяких привычных понятий, а у простого народа ум и неразвит и упрям: за него надо приниматься умеючи и с толком»[601]. Другой ведущий детский писатель, критик и автор литературы для народа Одоевский в не опубликованном при жизни наброске «Какой науке учить народ?» без объяснений ставил ребенка и «мужика» на одну доску и советовал руководствоваться при их образовании одними и теми же методическими и дидактическими принципами[602].

Книги для народа, которые начали целенаправленно создаваться образованными писателями и чиновниками, по моим данным, в 1839 г., не только отличались от низовой/лубочной словесности, но и отпочковались от «рассказов из крестьянского быта», хотя и имели с ними много общих черт. Дидактизм, инструктивность, четкость авторской позиции – вот что отличало этот тип литературы от смежных с ним жанров. Более того, дидактические книги для народа предназначались их создателями для борьбы с низовой и лубочной литературой, которую образованная литературная элита и критика считали эстетически беспомощной и вредной для крестьян[603]. Потенциальный читатель из народа должен был прочесть рассказанную историю и извлечь из нее моральный, религиозный или практический урок. Авторы отнюдь не скрывали своих задач и декларировали их на первых или последних страницах своих сочинений прямым текстом, поскольку важной особенностью такого повествования была прямолинейность. Так, автор одной из самых первых книг для народного чтения «Деревенский староста Мирон Иванов» (334 страницы!) Бурнашев, укрывшийся на этот раз под псевдонимом Борис Волжин, заявлял:

Кончив эту книгу, желаю, чтоб вы читали ее с удовольствием и пользою и чтобы старались исправлять себя подобно Мирону, Егору, Игнату и другим описанным здесь. Это поведет вас, друзья, к счастливой жизни на земле и к приобретению Царствия Небесного. Ежели хотя один из русских простолюдинов сделается лучше от чтения моей книги, то я буду считать себя истинно счастливым и вполне вознагражденным за труд мой[604].

Наиболее известным в историографии издательским проектом этого периода крестьянского просвещения, без сомнения, является журнал «Сельское чтение», издававшийся Одоевским и Заблоцким-Десятовским в 1843–1848 гг.[605] Истоки, контекст и содержание этого журнала, вышедшего совокупным тиражом около 40 тысяч экземпляров, впервые были описаны еще в рецензиях Белинского и неплохо изучены, поэтому я акцентирую лишь важные для меня аспекты. Будучи изданием сложносоставным, каждая книжка «Сельского чтения» представляла собой своего рода мини-энциклопедию, включавшую практические хозяйственные советы, притчи, расчеты-инструкции, образовательные тексты разной тематики и, наконец, фикциональные рассказы[606]. Последние варьировали в длине – от кратких анекдотов и былей до полноценных повестей, написанных известными беллетристами 1840‐х гг.: в книжке первой (1843) вышел рассказ Загоскина «Отец Василий», в книжке третьей (1843) – «Нечистая сила» Соллогуба, в четвертой (1844) – «Хмель, сон и явь» Даля (перепечатка из «Москвитянина», 1843, № 2).

За несколько лет до «Сельского чтения», в 1839 г., Бурнашев, скандально известный в свое время чиновник, литератор, детский писатель и мемуарист, выпустил уже упомянутую пространную повесть «Сельский староста Мирон Иванов», которую перепечатал почти без изменений, но под другим названием – «Село Печорино» – в следующей своей народной серии «Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа» 1845 г. (пяток[607]7–10). Похожее по структуре и композиции на «Сельское чтение», это издание Бурнашева также содержало несколько фикциональных рассказов, которые попадают в наш корпус: «Мешок с полуимпериалами» (1844, пяток 1) и «Золото в руках бедной швеи» (1844, пяток 4).

За год до первой книжки «Сельского чтения» Федор Русанов выпустил том «Русских простонародных рассказов. Опыт издания для народного чтения» (М., 1842), до 1860 г. выдержавший 10 переизданий. Из этого сборника нас будет интересовать в первую очередь рассказ «Честный извозчик».

Замыкает первую волну дидактических изданий «Народное чтение» Марии Корсини (1851), состоявшее из двух выпусков. Если первый был наполнен короткими нравоучениями и притчами, то во втором появился небольшой «Рассказ о сапожнике Терентье и о его семье».

Всплеск первой волны изданий для народного чтения пришелся на середину 1840‐х гг. и сошел на нет к 1852 г. Вторая волна предсказуемо была связана с подготовкой отмены рабства и выпала на 1859–1861 гг., когда в Петербурге под редакцией А. Оболенского и Г. Щербачева выходил журнал «Народное чтение». На его страницах наряду с инструктивными текстами было опубликовано 6 следующих фикциональных рассказов, принадлежавших перу как известных, так и второстепенных авторов: «Надёжа» (1859. Кн. 1), «Катерина» (1859. Кн. 2), «Саша» (1859. Кн. 3) Марко Вовчок; «Шелковый платок, деревенская быль» М. Л. Михайлова (1859. Кн. 4); «Антип» Ив. Кушнерева (1860. Кн. 2); «Пропащая голова» А. С. Афанасьева-Чужбинского (1861. Кн. 1).

Таким образом, мой корпус фикциональных текстов для народного чтения составляет 15 рассказов, опубликованных с 1839 по 1861 г. и позволяющих выяснить, каким образованные авторы представляли себе типичного крестьянина и какие качества чтение должно было культивировать. Из текстов первой волны чтения для народа в культурной памяти остались, пожалуй, лишь некоторые рассказы из «Сельского чтения», поскольку издание высоко оценил Белинский[608]. Книги же Бурнашева были им сурово раскритикованы как вредные для крестьян и эстетически беспомощные, поэтому у них не было шансов. Десять переизданий книги Русанова, которые не удостоились критических отзывов, напротив, говорят о высоком спросе читающей (скорее всего, городской простонародной) публики 1840–1850‐х гг. Пренебрежение Белинского к Бурнашеву и забвение других изданий для народа не делают их неинтересными для современного исследователя. Напротив, это вычеркивание из истории литературы указывает на вымерший пласт словесности, которая требует археологических разысканий.

Конструирование патриархального крестьянского субъекта

Исследовать конструирование крестьянского субъекта в текстах для народного чтения можно разными методами. Поскольку в рамках этой книги меня интересуют фикциональные произведения, в первую очередь я обращаю внимание на их сюжетную структуру – последовательность повествовательных звеньев, выстроенную в определенной логике на основе фабульного материала[609]. Это свойство принципиально отличает их от других жанров дидактических книг (и сближает с детской литературой). Анализ сюжета коротких повествовательных текстов для решения таких задач удобнее всего было провести с помощью метода выявления «элементарных сюжетов» (см. введение). Резонно предположить, что за каждым типом сюжета стоит соотнесенное с ним представление о функционировании общества или локального крестьянского сообщества, связей между его членами, между крестьянами и помещиками, между крестьянами на горизонтальном уровне и, наконец, определенное представление о субъекте поступков, о его нравственности и ценностях[610]. Соответственно, если в распределении элементарных сюжетов одни будут преобладать над другими, это может однозначно указывать на то, какие представления о социальных связях авторы текстов (неважно, сознательно или нет) транслируют или даже навязывают читателям-простолюдинам.

Если проанализировать сюжеты 15 рассказов корпуса под таким углом зрения, они распадаются на четыре группы. Первая группа состоит из четырех текстов, где имеется фабула, но ни в какой связный сюжет действие не выстраивается. Вторая группа, также из пяти рассказов, написана на элементарный сюжет «Искушение». Третья, в которую входят четыре рассказа, связана с элементарными сюжетами «Разлука», «Соблазнение», и «Запрет на брак», т. е. покрывается тематикой любви и семьи. Наконец, четвертая малочисленная, но крайне важная группа из двух рассказов связана с элементарным сюжетом «Насилие». Первые две группы текстов воплощают гораздо более патерналистское отношение элит к крестьянам и будут рассмотрены в этом разделе статьи. Другие две группы рассказов, выходивших накануне отмены крепостного права, транслируют более демократические и просветительские ценности, что заставляет говорить о них отдельно.

К первой группе можно отнести четыре текста, в которых невозможно выделить один четкий элементарный сюжет, поскольку текст распадается на цепочку микросюжетов, не связанных единым развитием. Так, длинная повесть Бурнашева «Сельский староста Мирон Иванов» открывается объемным эпизодом о расточительстве жены Мирона: любительница красиво пожить, она выкрала у мужа перстень в полторы тысячи рублей, оставленный ему в залог купцом. Сельский священник отец Никандр спасает семью от разорения, уговаривая станового пристава вернуть проданное женой Мирона кольцо. История служит ей уроком, и в семью Иванова возвращаются мир и благополучие. Следующий эпизод повествует о кознях соседа Мирона – столяра Егора, который видит в старосте кровного врага и чинит ему всяческие неприятности. Выход из ситуации находит не кто иной, как отец Никандр: он пристыжает Егора, тот раскаивается и становится лучшим другом Мирона. Список эпизодов легко было бы продолжить, но я обращу внимание на два обстоятельства. Во-первых, повесть Бурнашева лишена цельной сюжетной линии и напоминает скорее лубок XIX в., где в каждом эпизоде с протагонистом происходит некое происшествие, обязательно счастливо разрешающееся. Во-вторых, разрешение коллизии наступает всегда (во всех дальнейших эпизодах повести) с пастырской помощью отца Никандра, который, подобно deux ex machina, легко разрешает все споры и перевоспитывает даже самых злостных негодяев. В финале повести появляется еще и третье лицо – князь Честов, хозяин имения, где происходит действие, порядочный барин, играющий роль доброго отца для своих крестьян.

Замысел Бурнашева виден невооруженным глазом. Повесть должна была стать для читающих крестьян руководством избегать грехов – алчности, пьянства, прелюбодеяния, зависти и др.[611] Каждый микросюжет «Мирона Иванова» иллюстрировал один из пороков и показывал его разоблачение от противного с помощью представителя церкви. Ее ведущая роль в формировании нравственности крестьян в этом тексте совершенно очевидна. На эту же тему Загоскин написал короткий рассказ «Отец Василий»[612], в котором добродетельный священник наставляет прихожан, в частности мирит двух рассорившихся невесток.

Вместо классического развития конфликта в подобного рода бессюжетных рассказах всегда возникает отклонение от моральной, социальной или религиозной нормы и ее восстановление. В «Рассказе о сапожнике Терентье и о его семье» Корсини изображается счастливая семья главного героя, который ведет праведную жизнь[613]. Внезапно она разрушается из‐за пожара, однако добрые соседи и неравнодушные люди материально помогают погорельцам, и нормальное течение жизни восстанавливается. Наконец, небольшой рассказ-сценка Успенского «Рассказ за чаем» повествует о мельнике Антипке, который, прикинувшись знахарем и колдуном, пытался извлечь из этого материальную выгоду, но в конце концов был выведен на чистую воду и сослан в острог – в назидание всем остальным крестьянам[614].

Вторую большую группу образуют пять рассказов с элементарным сюжетом «Искушение»: «Честный извозчик» Русанова (1842), «Хмель, сон и явь» Даля (1843), «Нечистая сила» Соллогуба (1843), «Мешок с полуимпериалами» и «Золото в руках бедной швеи» Бурнашева (оба – 1844). Во всех рассказах для народного чтения исходная ситуация связана с бедственным или по крайней мере шатким положением главного героя/героини. Оно создает предпосылки и условия для искушений. Интрига заключается в том, что протагонисту предстоит пройти испытание на прочность его моральных и религиозных принципов: он должен сопротивляться дурным мыслям, соблазну легкой наживы или бесовскому наваждению. Здесь возможны два сценария развития действия. Рассмотрим каждый из них отдельно.

В рассказах «Честный извозчик» Русанова[615], «Мешок с полуимпериалами»[616] и «Золото в руках бедной швеи» Бурнашева[617] герою/героине совершенно случайно попадает в руки богатство. Такие сюжеты оканчиваются обычно благополучно: герой/героиня возвращает деньги их владельцу, получает награду и обретает душевный покой. Так, в рассказах «Честный извозчик» и «Мешок с полуимпериалами», входящих в более обширный «куст» текстов об искушениях извозчика, возницы оказываются порядочными и не тратят оставленные седоками деньги, за что получают еще большее вознаграждение. В «Золоте в руках бедной швеи» героиня Маша случайно находит золотой империал (эквивалентный 39 рублям) в капоте графини, оставляет его себе, чтобы поставить камень на могилу матери, однако ее начинает мучить совесть, и она, ранее разменяв империал, накапливает 39 целковых, обменивает их на такой же империал и возвращает его графине. Та одаривает ее за это 50 рублями, что значительно превосходит изначальную сумму даровой прибыли.

Как легко заметить, деньги играют особую роль в развитии такого типа сюжетов. Это объясняется тем, что, создавая тексты для «простого народа», писатели исходили из дидактических представлений о богатстве и деньгах, наделенных в фольклоре, религии и литературе негативными коннотациями (поклонение «золотому тельцу» – грех). Конструируемый в тексте для народного чтения субъект предстает как носитель живого религиозного чувства, которое позволяет ему сопротивляться дьявольскому искушению. Социальное дисциплинирование потенциального простонародного читателя, как и в уже проанализированных коллизиях с извозчиками, происходило через сюжеты, прямолинейно объяснявшие, что брать чужое нехорошо. Народные представления о «нечистых» деньгах в данном случае хорошо коррелировали с утверждением сословного status quo и имущественного неравенства.

Второй сценарий развития сюжета направляет его по другой траектории. В той же исходной ситуации герой, терпящий нужду, сталкивается с дьявольским искушением, которое он оказывается не в силах преодолеть, и совершает преступление. Разумеется, в разных обстоятельствах и с последствиями разной степени тяжести. В «Нечистой силе» Соллогуба мужик Тарас, «слабая голова», мечтает разбогатеть и, подговариваемый нечистым, решает убить остановившегося на его дворе купца, чтобы завладеть туго набитым бумажником. Однако вместо купца Тарас убивает топором свою мать, с которой купец поменялся перед сном кроватями. В итоге убийца сходит с ума, и его отправляют на каторгу[618]. Герой рассказа «Хмель, сон и явь» Даля, плотник Степан Воропаев, так же слаб духом, он сильно пьет и попадает в неприятную историю. Хозяин постоялого двора решает его убить и ограбить, однако Степан, упреждая, сам убивает его и забирает у покойника сто рублей. С тех пор герой зарекается пить, однако продолжает опускаться и чуть было не убивает своего собутыльника, в результате чего сам доносит на себя полиции[619].

В отличие от историй о добродетельных простолюдинах, рассказы о преступниках красочно представляли взору читателей уголовные последствия необузданных порывов и греховных страстей. Криминализация зависти, пьянства и алчности, по замыслу авторов, должна была недвусмысленно указать грамотным читателям из народа, насколько грешно, опасно и невыгодно им поддаваться[620].

Во время второй волны изданий для народа, в 1859–1861 гг., элементарный сюжет «Искушение» остается актуальным. Отдельной книгой выходит пропагандирующий трезвость рассказ Погосского «Первый винокур» (СПб., 1860), много лет спустя послуживший источником одноименной дидактической пьесы Л. Н. Толстого[621], а журнал «Народное чтение» в 1861 г. перепечатывает сокращенную и упрощенную для народа версию повести Кобяковой «Неожиданное богатство» под названием «Легкое богатство». В ней дьячок Василий крадет 10 тысяч рублей из незакрытой шкатулки князя, но затем скоропостижно умирает, перед смертью открыв жене и сыну источник неправедно нажитого богатства.

Читаемые в контексте еще более моралистических коротких историй, практических сельскохозяйственных советов и религиозных наставлений, подобные рассказы, очевидно, должны были воздействовать на крестьян и формировать у них религиозную субъектность правоверных подданных, долженствующих жить по закону и совести. Примечательно, что такая цель коррелировала с позицией православной церкви, транслируемой через сельских священников. Например, один из учеников воскресной школы в 1891 г. рассказывал учительнице о своем священнике, который давал ему читать некую книгу о загробных мучениях, прибавляя: «Такое материальное изображение мучений необходимо для народа, для совсем необразованного человека, которого оно может удержать от дурных поступков»[622].

Может сложиться впечатление, что описанные типы сюжетов («Искушение», «Разлука», «Насилие» и др.) не сообщают нам ничего нового и характерного об образах крестьян в обсуждаемых рассказах для народа. Однако сам факт, что такие сюжеты фиксируют очень традиционные и патриархальные модели социального взаимодействия (например, запрет со стороны родителей выходить замуж по любви за бедняка или искушение простолюдина большими деньгами), на самом деле указывает на консервативные патриархальные и патерналистские установки авторов, которые должны были законсервировать жизнь крестьян в беспроблемном и «стерилизованном», едва ли не идиллическом виде.

Сюжет для народа и для детей: случай В. П. Бурнашева

Насколько могли пересекаться и совпадать по установкам и типу сюжета детская литература и книги для народа в 1830–1840‐е гг., хорошо видно на примере популярного детского автора В. П. Бурнашева, который в 1840‐е гг. переключился на тексты для простолюдинов[623]. Уже современники (Белинский) уличали его в плагиате: Бурнашев мог полностью или частично перепечатывать чужие сочинения, меняя их заглавия и выдавая за свои.

Описанный выше рассказ Бурнашева «Деньги в руках бедной швеи» из «Воскресных посиделок» является сокращенной переделкой его же повести «Империал, или Маленькая швея из модного магазина», вошедшей в сборник 1836 г. «Детский рассказчик»[624]. Структура элементарного сюжета «Искушение» в текстах для разных аудиторий идентична: главные героини (Малаша Галкина в первой версии и Маша во второй) являются швеями, случайно находят империал, искушаемы огромной суммой, тратят ее часть, но потом, мучимые совестью, работая по ночам, копят потраченные деньги и возвращают их владелице, за что вознаграждаются 50 рублями ассигнациями. Различия касаются частностей сюжета и стиля. Детская версия более пространна, риторична, с вкраплением французских названий магазинов и отступлений о модах Петербурга. В простонародной редакции Бурнашев избавляется от этого антуража, существенно упрощая язык, стиль и реалии. Кардинально различается в сюжете двух версий то, на что героиня тратит деньги. В повести для детей Малаша живет с матерью (офицерской вдовой) и, скрывая от нее деньги, начинает ходить в Александринский театр на балеты. В простонародной редакции Маша тратит всю сумму на памятник покойной матери. Угрызения совести в обеих версиях совпадают, поскольку в понимании Бурнашева работа совести не зависит от сословия и детского возраста: Малаша «старалась заглушить голос своей совести. <…> Малаша была очень молода, конечно, но совесть имеет голос во всяком возрасте, и дети даже моложе ее умеют сознавать свои проступки»[625]. Первая редакция богаче перипетиями сюжета: Малаша встречает в омнибусе генерала, который подозревает ее в краже империала, а в финале оказывается братом графини. В более поздней народной версии эти осложняющие моменты удалены.

Случай Бурнашева обнажает глубинное родство и единство дидактической функции массовой литературы для детей и для простонародья в 1830–1840‐е гг. в понимании образованной элиты. Конструируемый в двух редакциях детский и народный субъект был идентичным и формировался через сюжет об искушении (испытании совести) на примере девушки, душа которой еще не успела утратить пластичность и погрязнуть в обмане. Поскольку тексты Бурнашева практически не исследованы, дальнейший текстологический анализ может выявить и другие случаи использования детских текстов для народного чтения.

Альтернативная субъектность и эмансипация

Во вторую волну популярности изданий для народного чтения, в самый разгар бурной и разветвленной подготовки отмены крепостного права, возникают рассказы, авторы которых пытались дистанцироваться от навязываемой читателям из народа социальной роли верноподданных и создать то, что можно было бы назвать «альтернативной субъектностью». Она реализовывалась в текстах через критику существующего социального порядка (даже если герои в финале гибнут) и через пропаганду новых, более демократических моделей семейного и социального поведения. Все такие рассказы принадлежат к третьей и четвертой группам элементарных сюжетов. Они появлялись в журнале «Народное чтение», которое на подъеме либерального движения 1860‐х гг. представляло собой демократическое предприятие с очень пестрым и разнообразным кругом вкладчиков, включая демократическое крыло известных русских писателей (М. Л. Михайлов, А. Н. Плещеев и др.) и деятелей украинской литературы (Т. Г. Шевченко и Марко Вовчок).

Четыре рассказа в моем подкорпусе образуют третью группу сюжетов, объединенных темой семьи, любви и брака. Два рассказа связаны с весьма популярным в «большой» литературе и рассказах из крестьянского быта сюжетом «Запрет на брак». Как правило, он развертывается исходя из родительского или помещичьего запрета на брак (или невозможности вступить в него из‐за неравного положения). В то время как обычно такой запрет исходил от патриархального отца, который организует выгодный для семьи брак, не считаясь с чувствами дочери, в «Народном чтении» появились истории, пропагандирующие отказ от насильственных браков и учет интересов молодых людей (дочерей или сыновей). Так, в рассказе Кушнерева «Антип» добродетельный крестьянин Антип не надеется выдать племянницу-сироту за сына богатого бурмистра, хотя молодые люди любят друг друга[626]. Внезапно, однако, бурмистр сам инициирует этот брак, даже несмотря на то что накануне престольного праздника нищий крадет у Антипа все сбережения. Другой рассказ, «Пропащая голова», опубликованный А. С. Афанасьевым-Чужбинским в 1861 г. (кн. 1), повествует о Ларионе, сыне богатого владельца постоялого двора Федотыча, который не дозволяет сыну жениться на обожаемой им Паране, а желает женить его на богатой вдове Арине. В итоге Ларион с горя начинает пить и после женитьбы на ненавистной ему женщине окончательно спивается, от него уходит жена, а отец умирает.

Таким образом, в преддверии Великих реформ некоторые авторы начинают продвигать для народного чтения истории, пропагандирующие новые модели матримониального поведения, нехарактерные для в целом патриархального уклада традиционных крестьянских домохозяйств и предвосхищающие структурные изменения в нем после 1861 г.[627] Наиболее радикальные варианты в этом смысле предлагала в своих рассказах из простонародного русского (и украинского) быта и для народного чтения Марко Вовчок. В 1859 г. она опубликовала в «Народном чтении» три русских рассказа – «Надёжа» (кн. 1), «Катерина» (кн. 2) и «Саша» (кн. 3)[628]. В «Надёже» главная героиня влюбляется в богатого мужика Ивана Петровича, который вот-вот посватается к ней, однако уезжает погулять на соседнюю фабрику и уже не возвращается оттуда, поскольку его, пьяного, женят на местной гулящей женщине Карповой. Продолжая любить друг друга, Иван и Надя украдкой встречаются, однако Карпова препятствует этому, и в итоге Надя, страдая от разлуки, чахнет и умирает, за ней умирает и Иван. Рассказ «Саша» не менее трагичен и развивает элементарный сюжет «Соблазнение», восходящий в русской литературе к «Бедной Лизе» Н. М. Карамзина. Крестьянскую девушку Сашу баре вызывают к себе в город, где в нее влюбляется племянник барина, и она отвечает ему взаимностью. Саша беременеет, племяннику запрещают на ней жениться, ребенок умирает вскоре после рождения. Саша принимает решение уйти в монастырь, где ее жизнь внезапно обрывается. Наконец, последний рассказ Вовчок, «Катерина», тематизирует крайне редкий для литературы о крестьянах тип сюжета, который я назвал «Насилие» и который, напомню, возник в русской литературе о крестьянах только в 1846 г. в повести Д. В. Григоровича «Деревня». Конфликт в таком типе сюжета запускается в результате намеренного или неумышленного насильственного действия по отношению к протагонисту со стороны родителей, помещика или бурмистра. Это может быть насильственная выдача замуж, телесные наказания, взыскание недоимок, изоляция, принудительное переселение и т. п. В «Катерине» барыня забирает героиню в город из деревни и насильно выдает замуж. Мужа Катя, естественно, не любит и постоянно конфликтует с ним, хотя тот обожает ее. Не находя выхода своему горю, Катерина начинает выпивать и одновременно осваивает ремесло знахарки (перенимая его от местной). В финале героиня, как это часто бывает в рассказах Вовчок, заболевает и умирает.

Если насилие в рассказе Вовчок исходит от помещицы, то в рассказе известного поборника женской эмансипации М. Л. Михайлова «Шелковый платок» насилием пронизаны отношения внутри крестьянской семьи. Богатый извозчик-питерщик Иван Кононов взял в жены сироту Настасью, которую его мать Семеновна сразу же невзлюбила и начала травить. Кульминацией стал навет свекрови, якобы Настасья передарила другому алый шелковый платок – мужнин подарок. Обезумевший от ревности Иван избил жену, отчего у нее случился выкидыш. С тех пор нормальной жизни у супругов не было, так как Настасья не смогла простить мужу убийство ребенка. Она стала чахнуть и умерла. Иван с матерью обеднели и прослыли на селе нелюдимыми.

Посыл рассказа Михайлова, равно как и историй Вовчок, считывался однозначно: это был протест против традиционных форм домашнего и помещичьего насилия, открыто гуманистический призыв уважать человеческое достоинство, в первую очередь женщин, которое очень легко и повсеместно подавлялось. В ситуации, когда готовилась отмена рабства и на волне общественного интереса к этому, такие тексты не только пропускались цензурой (пусть и с небольшим вмешательством), но и вызвали огромный резонанс: критика считала рассказы Вовчок и Успенского «новым словом»[629].

Таким образом, журнал «Народное чтение» можно рассматривать как первую серьезную попытку накануне реформы 1861 г. выступить с демократическим видением крестьянской субъектности в противопоставлении патерналистскому дискурсу, распространенному в 1840‐е гг. в различных изданиях для крестьян и конструирующему субъекта в виде верующего и добродетельного подданного. Отмена рабства положила начало новому этапу и новым проектам, рассмотрение которых выходит за пределы этого исследования[630].

Сейчас крайне сложно выяснить, как воспринимались описанные выше дидактические произведения самими адресатами чтения. Крестьянских автобиографий до 1861 г. сохранились единицы, а полевые исследования различных типов чтения начались только в 1880‐е гг. Проводивший их на заводах и в селах юга Российской империи (современная Украина) Семен Ан-ский (Шломо Рапопорт), например, выяснил, что крестьянин благосклонно и с интересом относится к поучительным и нравоучительным книгам, поскольку категоризирует их как «божественные» и серьезные[631], однако многие тексты, где нечистая сила фигурировала в качестве персонажа (черта, ведьмы, лешего и др.), попадали в восприятии крестьян в противоположную категорию «сказок», несерьезных, вроде «чепухи», развлекательной литературы и не могли оказать то воздействие, на которое часто рассчитывали сочинители подобных изданий[632]. Отсюда, возможно, следует, что дидактические сочинения с элементами фантастики и явлением нечистой силы (такие, как «Нечистая сила» Соллогуба или «Первый винокур» Погосского) зачастую били мимо цели. Об этом косвенно свидетельствует читательский отзыв о рассказе Соллогуба (к сожалению, сверхкраткий), зафиксированный в знаменитом сборнике «Что читать народу?»: «Рассказ „Нечистая сила“ одним нравится, другим нет»[633]. Скорее всего, часть аудитории явно была неудовлетворена не слишком правдоподобной перипетией этого дидактического рассказа, в котором, как мы помним, искушаемый бесом герой случайно убивает топором собственную мать.

Сборник «Что читать народу?» сохранил для потомков отклик и на второй описанный мной тип дидактических рассказов, в котором конструировалась демократическая субъектность читателя. Вот как Х. Алчевская описывала реакцию слушательниц на рассказ Марко Вовчок «Саша»:

Малограмотные ученицы воскресной школы слушали рассказ с захватывающим вниманием. Меня интересовал вопрос, отнесут ли они этот факт к давно прошедшему или рассмотрят те же предрассудки в обществе и в настоящем. Вопрос этот так разрешила за меня женщина, с особенным вниманием слушавшая рассказ: «И теперь то же самое, – произнесла она с каким-то озлоблением, – даром что крепостное право миновало». Рассказ рекомендуется исключительно для взрослых[634].

Стилистическая простота повествования в сочетании с убедительно звучащими свидетельствами пережитых протагонисткой травм в рассказах Маркович, очевидно, создавали в воображении слушательниц очень сильный эффект сопереживания и проекции на личный опыт.

Подводя итоги, можно констатировать, что в 1840‐е гг. и первой половине 1850‐х в создаваемой «сверху» литературе для народа доминировала установка на конструирование патриархального крестьянского субъекта (добродетельного верноподданного), который во многом был смоделирован по образцу ребенка из детской литературы 1830‐х гг. (случай Бурнашева). На рубеже 1850‐х гг., накануне отмены крепостного права, радикальная часть литературного сообщества начала воспринимать эту модель как глубоко архаичную и предложила альтернативу. Такие известные своей демократической позицией авторы, как Михайлов и Марко Вовчок, на страницах журнала «Народное чтение» моделировали гораздо более эмансипированного читателя/читательницу из простонародья, которые должны были использовать чтение для становления собственной субъектности через социальную критику действительности в этих текстах. Как обе модели взаимодействовали после 1861 г., еще предстоит объяснить, однако совершенно очевидно, что они являют собой попытки образованной элиты управлять «народом» и дисциплинировать его с помощью в том числе и такого средства, как чтение.

Глава 14

Национализация патриотизма в литературе эпохи Крымской войны

Повседневный национализм и образы крестьян

Как известно, войны и вооруженные конфликты не только способствуют возникновению внутригрупповой солидарности, но и порождают многочисленные эффекты, приводящие к сплачиванию этнических сообществ, эскалации национального самосознания, актуализации старых и появлению новых образов и мифов[635]. В модерных государствах и империях инфраструктуру для этнической и/или национальной мобилизации создают, как правило, государственный аппарат и интеллектуальные элиты, однако возможности и каналы пропаганды ими не ограничиваются. Официальная пропаганда, широко расходящаяся через государственные и контролируемые медиа, театр и литературу, может органично дополняться, а иногда противоречиво осложняться движением снизу – инициативным выражением патриотических и националистических сентиментов. Начиная с эпохи «романтического национализма» (начало XIX в.) войны, ведущиеся с помощью мобилизации широких слоев населения и регулярных армий, актуализируют нарративы, мифы и образы, связанные с «простым народом» (крестьянами, мещанами, горожанами). Возникает в первую очередь дискурсивное единство элиты и «народа» в их принадлежности к семье и Отечеству, эмоциональной привязанности друг к другу в рамках идеализированной «аграрной идиллии»[636].

В истории Российской империи было много войн, на примере которых хорошо видны и неплохо изучены процессы эскалации патриотизма и национализма. Мифологемы «народной войны» и «русского народного характера» (с его жертвенностью ради монарха и стойкостью перед внешними врагами), возникшие во время войны 1812 г., многократно актуализировались позднее, в частности во время неудачной для Российской империи Крымской войны (1853–1856). Во время обеих войн публицистика, театр и литература становились пространством риторических боевых действий и эскалации патриотизма. Патриотическая поэзия и публицистика Крымской войны за последние 20 лет не только собрана, но и проанализирована, чего нельзя сказать о прозе и драматургии этого периода[637]. Эта глава исследует сложные отношения между официальной пропагандой и литературной репрезентацией простонародья (и крестьян в частности) в эпоху Крымской войны в текстах известных и популярных тогда писателей. Как я постараюсь доказать, народные драмы А. А. Потехина, комические сценки И. Ф. Горбунова и проза о крестьянах Писемского и Григоровича в 1853–1856 гг. были пронизаны многочисленными отсылками к прошлым войнам и текущей кампании, а сюжеты и конфликты произведений должны были, по замыслу авторов, пробудить в читателях размышления и сентименты о национальном характере, разрушающие привычные стереотипы. Таким образом писатели, не занимавшиеся прямой пропагандой по заказу государственных институций, тем не менее вносили свою лепту в репертуар «образов себя» (self-images), которые противостояли в публичном пространстве образам врагов (турок, англичан и французов). Без образов себя, да еще и спроецированных на крестьянское сословие, не могла бы возникнуть почва для того, что Ольга Майорова назвала в своей монографии дискурсивным сдвигом в восприятии и понимании русской нации и «национализацией патриотизма» (выражение М. Вироли) после Крымской войны[638]. Майорова проследила этот дискурсивный сдвиг от примордиалистского к конструктивистскому видению нации на материале публицистики, пропагандистской поэзии, «Севастопольских рассказов» и «Казаков» Толстого. Моя цель – существенно расширить текстуальную базу обсуждаемой национализации патриотизма и показать, что не менее важную роль в переформулировании понятия «народ/нация» сыграли рассказы из простонародного быта и народная драма 1853–1856 гг. В этих текстах писатели открыто и подчеркнуто этнизировали характеры крестьянских персонажей, выстраивая причинную зависимость между свойствами их психики и этнической принадлежностью (пресловутая «русскость» или «русская душа» на языке того времени). Если психологизация и гуманизация образов крестьян были характерны для литературы и ранее, то их акцентированная «русскость», как я предполагаю, стала отличительной чертой именно этого этапа литературного развития.

Новая интерпретация русской литературы эпохи Крымской войны возможна с помощью апелляции к той части теорий нации и национализма, которые пока не были востребованы в исследованиях русской литературы этого периода. Под национализмом в этой главе я буду понимать в первую очередь «чувство или осознание принадлежности к нации», в середине XIX в. постепенно приобретающие вид «идеологического движения ради достижения или поддержания автономии, единства и идентичности населения, которое часть его членов считает образующим реальную или потенциальную нацию»[639]. Хотя историки национализма отчасти справедливо отмечали, что «в 1860 году русский национализм если и существовал, то лишь в рассуждениях интеллектуалов о русской культуре и национальном характере»[640], Крымская война привела не только к подъему мифотворчества вокруг идеи «народной войны» ради спасения Отечества, но и к формированию публичной культуры обсуждения национальной идентичности. По мнению Э. Д. Смита, публичные дискурсы и институты приобщения к нации, ее переживания, осознания единства с ней, а также познания ее прошлого являются важнейшей социальной инфраструктурой для развития национализма[641]. Усвоение гражданами национальных символов, аффектов и ритуалов происходит на четырех уровнях: говорение (talking), выбор (choosing), перформативное воплощение (performing) и потребление (consuming) нации, которые выделяются в рамках теории повседневного национализма[642]. Если говорение о нации было широко распространено среди элит Российской империи и до Крымской войны, то перформативные практики, воплощаемые через ритуалы, празднества, обряды и церемонии, едва ли выходили в то время за пределы императорского двора и приближенной к нему дворянской элиты[643]. Острое переживание поражений Крымской войны, усиливаемое фотографией[644], телеграфом, прессой и осадой Петербурга с моря, привело, как я покажу, к появлению в Петербурге и отчасти Москве новых форм повседневных ритуалов, позволявших столичной, на этот раз гораздо более широкой и социально пестрой публике переживать момент и чувствовать себя единой нацией. Речь идет о шумных театральных постановках народных драм Потехина, о простонародных сценках (пародиях и миниатюрах) Горбунова в петербургских салонах, гостиных и кружках и перед самим великим князем Константином Николаевичем на фрегате «Рюрик». Наконец, перформативность ярко выражалась в ношении особо патриотически настроенными мужчинами и женщинами «русской одежды» (не на маскараде, а в будни). Таким образом, далее я рассматриваю не только дискурсы о нации, но и институты и повседневные практики, благодаря которым русская идентичность могла переживаться и поддерживаться в виде образов, нарративов, перформансов гораздо большей, нежели придворная аристократия, аудиторией (в том числе разношерстной театральной публикой). В начале главы я обращусь к описанию и объяснению механизмов работы ключевых институтов национализации патриотизма в 1853–1856 гг. Затем будут описаны основные повседневные практики и ритуалы переживания «русскости», а в заключительном разделе я сосредоточусь на объяснении того, как в художественной прозе и драме популярных авторов образы крестьян и простонародья «работали» на осмысление загадочной и непрозрачной русской души, предлагая ее обновленную трактовку и тем самым привлекая более широкую аудиторию, уставшую от официальной пропаганды и разочарованную поражениями на фронте.

Институты национализации патриотизма

Можно уверенно утверждать, что начавшаяся в 1853 г. Крымская война лишь усилила общественный интерес к рассказам и драмам из народного быта в русской литературе, а восшествие на престол Александра II в 1855 г. и пробудившиеся надежды на отмену крепостного права сделали репрезентацию крестьян литературным мейнстримом и модной индустрией, в которой стремились поучаствовать едва ли не все русские писатели того времени. Наиболее популярными в Петербурге и получившими широкое публичное (а не только у критиков) признание поставщиками текстов о простонародье стали Писемский, Потехин и Горбунов. С 1853 г. они оказались в центре внимания не только журнальной критики, но и разношерстной театральной публики, а также литературных, чиновничьих, аристократических и придворных кружков и салонов Петербурга и Москвы. Это сделало их в современном смысле слова celebrities, перед которыми были открыты все, даже придворные двери великого князя Константина Николаевича (брата будущего императора Александра II), а их произведения и выступления становились предметом обсуждения в столичных газетах. Рассмотреть, как произошло восхождение провинциальных начинающих писателей[645], не обладавших социальным и экономическим капиталом, значит в то же самое время описать каналы, сети и институты, благодаря которым в начале войны распространялись образы, нарративы и ритуалы.

Социальную модель, в рамках которой в 1853–1856 гг. происходил обмен национальными образами и формировались особые ритуалы, можно схематично представить в виде четырех социальных институтов – прессы (толстых журналов и газет), театра, Морского министерства и петербургских салонов[646], – которые были связаны между собой плотными сетями общения литераторов, журналистов, издателей, аристократов, либеральных чиновников и сановников. Между крупными чиновниками и литераторами существовали патрон-клиентские отношения: так, великий князь Константин Николаевич, возглавлявший Морское министерство, а также его личный секретарь А. В. Головнин, будущий министр народного просвещения, и другие «либеральные бюрократы» покровительствовали издателям, журналистам, университетским профессорам, писателям, актерам, которые могли состоять с ними в переписке и рассчитывать на адресную финансовую и ресурсную поддержку и продвижение своих творческих проектов[647]. Эта скрытая от широкой столичной публики и прессы вертикальная сеть коммуникации в середине 1850‐х гг. дополнялась публичным институтом многочисленных петербургских светских салонов и литературных кружков, в которых за одним столом могли оказаться, например, издатель журнала «Отечественные записки» и газеты «Санкт-Петербургские ведомости» А. А. Краевский и губернатор Петербурга Н. М. Смирнов. Многие события светской жизни попадали в журнальные фельетоны и газетную хронику.

Рассмотрим теперь, как сложилась описываемая модель и как в ней стала возможной циркуляция национальных образов и нарративов. Почва для «националистического поворота» в высшей бюрократии была подготовлена еще в конце 1840‐х гг., после того как в 1845 г. под патронатом Константина Николаевича было учреждено Императорское Русское географическое общество, которое объединило быстрорастущую группу прогрессивно мыслящих чиновников, администраторов, ученых, университетских профессоров и литераторов, заинтересованных в изучении «русской народности» и других этнических групп для постепенной модернизации управления Российской империей. В результате противостояния «русской» и «немецкой» партий внутри общества победила первая: география и этнография в империи постепенно принимали отчетливо «русскоцентричный» характер[648]. Во время Крымской войны великий князь Константин Николаевич, с 1853 г. возглавлявший Морское министерство, перенес многие этнографические проекты под эгиду своего ведомства. Напомню, что именно оно в 1855 г. организовало первую и крупнейшую этнографическую экспедицию в истории России, когда известные русские писатели Писемский, Потехин, Григорович, Михайлов, Островский и др. были командированы в отдаленные уголки империи для наблюдения за различными сторонами быта и написания путевых очерков. Особую роль в рекрутировании писателей сыграл Головнин – помощник и секретарь великого князя, знакомый со многими издателями и редакторами журналов, а через них – с некоторыми известными писателями (например, Тургеневым и Панаевым).

Центральной фигурой, связывавшей высшую бюрократию Петербурга в лице Константина Николаевича и литературный мир Москвы, был известный историк, профессор Московского университета и издатель толстого журнала «Москвитянин» М. П. Погодин. После смерти в 1852 г. поэта В. А. Жуковского, который был наставником великого князя Константина Николаевича, на эту роль стал претендовать Погодин. Полемизировавший в те годы и с западниками, и со славянофилами, Погодин развивал собственную политическую идеологию в духе официального панславизма, в котором автономная русская цивилизация выполняла миссию объединения всех славянских народов в борьбе с Османской империей[649]. Погодин мечтал, что его политические проекты станут руководством к действию при дворе, укрепив тем самым его политический вес[650].

Между московским профессором и управляющим Морским министерством установилась регулярная переписка, в которой Погодин не только консультировал сына императора по историческим вопросам, но и рассказывал о литературных новинках и рекомендовал ему перспективных авторов из своего журнала, прося оказать кому-либо из них протекцию и тем самым упрочить символический капитал «Москвитянина»[651]. Благодаря этой патрон-клиентской связи великий князь узнал от Погодина о существовании и огромных талантах писателя Писемского и драматурга Потехина, которых Погодин «открыл» и печатал у себя в журнале. Еще в конце 1851 г. в ответ на просьбу сообщать ему обо всех новинках русской науки и словесности историк информировал своего патрона о новой комедии Писемского «Ипохондрик», называя автора «русским Мольером», который в будущем будет изображать в резко комическом ключе не «купцов 3‐ей гильдии» (как его конкурент Островский из «молодой редакции» «Москвитянина»), а «паркетных помещиков» и зарвавшихся буржуа[652]. В 1852 г. Погодин бывал на обедах у Константина Николаевича и, вероятно, продолжал свои рассказы о современной «национально окрашенной» литературе, тем более что его высокопоставленный покровитель настоятельно об этом просил[653]. Так происходило продвижение «очерков из крестьянского быта» Писемского («Леший», «Питерщик», «Плотничья артель»), изданных в 1856 г. в Петербурге отдельной книгой и принесших автору славу одного из ведущих бытописателей.

Не менее показательна и промоция, которую Погодин оказывал другому автору «Москвитянина» – молодому драматургу Потехину. По воспоминаниям последнего, его первая народная драма из жизни крестьян, «Суд людской – не Божий», настолько понравилась издателю «Москвитянина», что он решил немедленно продвигать ее на сцену, для чего послал драматурга с рекомендательным письмом к секретарю Константина Николаевича Головнину[654]. Пьеса была одобрена, и 27 декабря 1853 г. Потехин читал «Суд людской» в Мраморном дворце Петербурга в присутствии великих князей и широкого круга придворных[655]. Впечатление Константина Николаевича было настолько благоприятным, что в ответном письме Погодину он характеризовал драму как «замечательное сочинение», особо отметив «прекрасный талант [автора] и большое знание быта и языка крестьян наших»[656]. Характерно, что великий князь воспринимал Потехина скорее не как писателя, а как этнографа. «Желаю искренне, – писал Константин, – чтоб молодой автор, продолжая изучать в разных местах России народную жизнь, дарил нас по временам подобными произведениями»[657]. Одновременно в письме к министру императорского двора В. Ф. Адлербергу Константин Николаевич рекомендовал драму Потехина для постановки, подчеркивая, что «сочинение это, выставляя глубокие чувства, религиозность и доброту души, которые отличают народ наш, имеет прекрасное направление»[658]. 29 апреля 1854 г. на сцене Александринского театра состоялась премьера пьесы, и вплоть до окончания Крымской войны она с большим успехом шла и на петербургской (5 постановок), и на московской сцене (6 спектаклей)[659]. Петербургские газеты увидели в пьесе Потехина «признак возрождения нашей литературы, стремящейся к созданию национального репертуара»[660]. После оваций публики 20 февраля 1855 г. Потехин сообщал Погодину о том, что во время масленичного представления «театр был полон до последнего места и его высочество великий князь Константин Николаевич изволил быть в театре. Это известие меня ободрило, а до тех пор я был в состоянии полусумасшедшего человека»[661].

Оставляя анализ проявлений национальной идентичности в народной драме Потехина до последнего раздела главы, отмечу здесь два следствия, вытекающих из самого факта огромного успеха драмы Потехина из крестьянской жизни в разгар военных действий. Во-первых, театр как зрелищное и массовое искусство в еще большей степени, нежели литература и публицистика, становился институтом, в рамках которого зрители могли переживать националистические чувства. Во-вторых, присутствие в переполненном зале как великого князя, так и, без сомнения, низших слоев, обычно располагавшихся на галерке, указывает на единение публики, образующей локально возникающее и переживающее сообщество. Особый драматизм спектаклям должно было придавать то, что в те февральские дни российская армия терпела тяжелые поражения в Крыму, а 18 февраля в Зимнем дворце скончался император Николай I, отец Константина Николаевича.

Помимо театра в Петербурге времен войны существовал еще один, уже неформальный институт, который способствовал циркуляции патриотических и националистических образов и перформансов в широких столичных кругах. Речь идет о светских салонах и пересекающихся с ними литературных кружках, существенно поменявших свой габитус во время войны. Этот процесс хорошо виден на примере популярности выступлений начинающего актера и рассказчика сцен из народной жизни Горбунова – первого в России артиста разговорного жанра (stand-up на современном языке) и непревзойденного имитатора диалектов и чужих голосов.

В апреле 1855 г. Горбунов, получивший некоторую известность в Москве благодаря протекции драматурга Островского и кружка «молодой редакции» «Москвитянина», прибыл в Петербург и постепенно стал главной литературной сенсацией сезона. Помощь в продвижении в кулуары высших петербургских салонов Горбунову оказал уже закрепившийся в них Писемский, который начиная с марта 1855 г. читал свою повесть о крестьянах «Плотничья артель» «у сильных мира сего» – у издателя Краевского, министра народного просвещения А. С. Норова и в салоне высокопоставленного сановника управляющего II отделением Собственной его императорского величества канцелярии Д. Н. Блудова[662]. Горбунов начал выступать в салоне Краевского, где познакомился с цветом петербургской литературы и журналистики – Григоровичем, Гончаровым, А. Н. Майковым, И. И. Лажечниковым, А. В. Никитенко, Е. П. Ковалевским и др.[663] Благодаря связям Горбунов получил возможность выступать со своими рассказами у известного писателя и сановника князя Одоевского и графа Соллогуба, которые сделали его постоянным гостем в домах высшего столичного света – у чиновника Морского министерства графа Д. А. Толстого, у губернатора Петербурга Н. М. Смирнова и его знаменитой супруги А. О. Смирновой (Россет), у министра внутренних дел Д. Г. Бибикова[664]. Наконец, 24–26 июля 1855 г. в Ораниенбауме Горбунов читал одну из комедий своего друга Островского великой княгине Елене Павловне[665].

Летом 1855 г. известность Горбунова в Петербурге достигла таких размеров, что о нем стали писать в газетах как о главной новинке сезона. Корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей» сравнивал его карьеру и амплуа с французским бытописателем Анри Монье (Henry Monnier), который исполнял в парижских гостиных юмористические нравоописательные сценки: писатели очень быстро взялись за его продвижение и сделали из него драматурга и актера. Монье изобрел типаж господина Прюдома, ставший во Франции массовым стереотипом[666]. Газетчики видели прямую аналогию между Монье и Горбуновым: «Так вот у нас теперь есть свой Анри Монье – И. Ф. Горбунов»[667].

Кульминацией популярности молодых писателей Писемского и Горбунова, пишущих о простонародье, в высших петербургских кругах стало приглашение на фрегат «Рюрик» в июле 1855 г. для исполнения своих текстов о крестьянах перед великим князем Константином Николаевичем и его окружением[668]. Встреча на борту корабля состоялась именно в то время, когда британский и французский флот блокировал Кронштадт, а театры были закрыты из‐за траура по Николаю I. Писатели прибыли на корабль в сопровождении влиятельных посредников – крупного чиновника Морского министерства князя Д. А. Оболенского и князя Одоевского[669]. Перформанс происходил на палубе за чаем, а потом за ужином, великий князь «пил чай, курил трубку», «хохотал» и особенно интересовался рассказами из крестьянской жизни: «Где это Вы насмотрелись этого? Вероятно, бывали в деревне? <…> Очень верно, прекрасно»[670].

В поздних воспоминаниях о Писемском Горбунов добавил ряд важных и более красочных деталей. Великий князь якобы уверял Писемского в том, что читал его сочинения и неоднократно выражал свое удовольствие от того, что лично услышал их в исполнении самого автора[671]. Кульминационный момент воспоминаний Горбунова простроен на контрасте театрального исполнения Писемским «Плотничьей артели» и пушечных залпов, которые внезапно прерывали чтение, вызывая у автора панику. Оказалось, однако, что чтец принял за атаку неприятеля всего лишь его салют по случаю прибытия новых судов[672]. Ужас Писемского противопоставлен здесь спокойствию Константина Николаевича и его окружения, мирно пьющих чай и слушающих рассказ из простонародного быта. Сама ситуация, когда генерал-адмирал в виду неприятельского флота, отложив государственные дела в сторону, слушает рассказы о крестьянах, приобретала глубоко символическое значение. Патриотически настроенная политическая элита в кризисный момент перед лицом внешнего врага стремилась усилить переживание своей национальной идентичности через перформативное приобщение к крестьянскому быту. Он воспринимался как средоточие «русскости», однако не сам по себе, а в художественно-литературном преломлении профессиональных писателей и рассказчиков.

В середине 1850‐х гг. в России народное сказительство и «звучащее слово» еще не были осмыслены как ценные, подлежащие изучению и культивированию практики. Только в 1861 г. П. Н. Рыбников начал публиковать сенсационные былины сказителей Олонецкого края. Не существовало еще никаких столичных крестьян-исполнителей или гусляров, которые появятся лишь в конце XIX в.[673] В такой ситуации Горбунов, сын вольноотпущенного дворового крестьянина и автор-исполнитель, был обречен на успех у образованной элиты. Провинциальный костромской дворянин Писемский, по воспоминаниям современников, колоритно окал и искусно имитировал крестьянскую речь. Оба оказались идеальными посредниками между безмолвным крестьянским большинством и образованной элитой, своего рода чревовещателями бессловесного народа, запрос на голос которого усилился во время Крымской войны[674].

Таким образом, случай Константина Николаевича и его чиновников, слушающих Писемского и Горбунова, представляет собой яркий пример того, как образованная элита искала новое наполнение для понятий народности и «русскости» через переживание эстетических образов и нарративов, созданных писателями, которые позиционировали себя как знающие народ непосредственно[675]. Произведения этих авторов эстетизировали крестьянский быт и речь, подавая их в когнитивно приемлемых для потребления высшего света и отчасти уже знакомых формах. Стремление великого князя и его окружения русифицировать патриотизм могло быть также следствием исчерпанности официальной пропагандистской риторики 1853–1854 гг. и симптомом поиска нового понимания «русскости» в 1855 г. Это оказалось возможным благодаря действию нескольких институтов, связанных, как я показал, многочисленными горизонтальными и вертикальными сетями коммуникации.

Повседневный национализм: спрос на простонародность

В 1853–1854 гг., по мере ухудшения ситуации на фронте, волна патриотического и националистического активизма охватила не только бывалых публицистов типа Погодина, но даже и тех, кто ранее не был замечен в выражении своих политических воззрений. Это произошло с членами молодой редакции «Москвитянина», а также с видными писателями и поэтами (Гончаровым, Достоевским, Майковым и др.)[676]. Однако к началу 1855 г. официальная патриотическая риторика, которая строилась на примитивных популистских формулах, постепенно исчерпала себя. После смерти Николая I в феврале 1855 г. публицисты и писатели искали новые риторические стратегии и исторические параллели (с 1812 г.), которые, с одной стороны, соответствовали бы идее обновления страны, а с другой – оправдывали бы стремительно ухудшающуюся ситуацию на фронте[677]. Меня здесь, однако, интересует уже не дискурсивное измерение национализации патриотизма, но его повседневный уровень – зона ритуалов, переживания и проживания «русскости» постольку, поскольку сохранившиеся источники позволяют ее уловить. В этом разделе я обращусь к визуальным источникам, дневникам и воспоминаниям, которые сохранили следы того, как современники могли переживать национальную принадлежность на уровне своих бытовых практик и эмоций в 1855 г.

Великий князь Константин Николаевич был одним из тех, кто инициировал поиск новых символических ресурсов для «перезагрузки» казенного патриотизма, однако не все шло по плану и новые образы найти было непросто. Сохранившиеся свидетельства переломного периода первой половины 1855 г., на который выпала смерть Николая I, демонстрируют напряжение вокруг роли «простого народа» в осмыслении хода войны. В январе 1855 г. великий князь попросил автора «Солдатских» и «Матросских досугов» Даля заняться изготовлением лубочных картинок, изображающих подвиги русских матросов и солдат, по образцу изданных Далем лубков 1812 г.[678] Даль переадресовал просьбу профессору Шевыреву, который привлек к проекту московских художников Николая Рамазанова, Владимира Шервуда и Петра Боклевского, сделавших эскизы матросов Кошки, Аверьянова, Шевченко, смерти Корнилова, карикатуры на Пальмерстона[679]. Однако великий князь нашел эскизы негодными для печати, поскольку ожидал увидеть картинки в «более лубочном юмористическом роде». Единственный эскиз, заслуживший его одобрение, – карикатура на лорда Пальмерстона[680]. Запрос на карикатурное осмысление войны и негласный запрет на серьезные изображения проявились и в жанре скульптуры. В. С. Аксакова зафиксировала в дневнике 11 февраля 1855 г., что совсем незадолго до того Николай I запретил распространение миниатюрных скульптурных групп, изображавших русского мужика, который, прислонившись к камню, спокойно смотрит, как напротив него француз и англичанин с разных сторон подталкивают взявшегося за кинжал турка. Аксакова подчеркивала, что «все фигуры сделаны превосходно, сколько жизни и простоты, ни малейшей карикатуры, напротив – все лишь так просты и благородны. <…> жаль, что оно не может быть исполнено в больших размерах. И каково же, государь запретил его!.. Почему и как, даже трудно решить, разве страшна показалась фигура русского человека?»[681]

Запрос Константина Николаевича на карикатуру и неприятие серьезных и нейтральных картинок и скульптур объясняются тем, что он ориентировался на пропагандистский прецедент знаменитых карикатур Ивана Теребенёва 1812 г., представлявших русского крестьянина и солдата в гиперболизированном виде. Художники же предложили ему серьезные картинки совсем в ином стилистическом регистре. В итоге нарисованные эскизы так и не вышли, и среди сохранившихся лубков Крымской войны в сравнении с эпохой 1812 г. поразительно мало карикатур[682]. Запрет Николая I на тиражирование скульптуры со степенным и созерцающим врагов русским мужиком можно объяснить как тем, что она была лишена искомого мобилизующего импульса, так и тем, что в восприятии императора приписывала военные успехи не офицерам, а простым рекрутам[683].

Нереализованный проект Константина Николаевича по изготовлению лубочных картинок коррелирует с усилением в нем русофильских настроений, которые были замечены многими. К весне 1855 г. строй мыслей и действия великого князя в дневниках современников все чаще характеризуются как подлинно «русские». Например, та же В. С. Аксакова записывала в дневнике, что «Константин Николаевич совершенно предан русскому направлению»[684]. «Русскость» приобретала конкретное визуальное и этническое воплощение, как ясно из дневниковых записей князя Д. А. Оболенского, начальника канцелярии Морского министерства. Когда в мае 1855 г. союзный флот бросил якорь рядом с Кронштадтом, Оболенский ксенофобски описывал засилье немцев при дворе, их досужие разговоры о планирующемся отъезде вдовствующей императрицы в Берлин и Палермо. «Признаюсь, мне не верится, чтобы до такой степени дошел цинизм и пренебрежение всякими приличиями <…> – сокрушался Оболенский. – Невольно спрашиваешь себя, что может быть общего между этими господами и Россией»[685]. Праздности и антипатриотичности придворного круга Оболенский противопоставлял кипучую деятельность и «русскость» великого князя, который в июне – июле постоянно находился на фрегате «Рюрик» в Кронштадте, где «другой совсем дух, другое направление»[686]. Семиотически нагруженным в дневнике Оболенского оказывается и восприятие одежды. С антирусскостью он связывает бессмысленную, с его точки зрения, реформу обмундирования («красные панталоны генералов»), затеянную в марте Александром II: «Все никак не понимаешь, как можно в такую страшную для России минуту думать о пустяках и забавляться ими»[687]. На противоположном полюсе в восприятии русофила располагается «красная рубаха, без зипуна», в которой он застает Константина Николаевича на фрегате «Рюрик» 7 августа – сразу после бомбардировки Свеаборга неприятелем: «Этот наряд, впрочем, очень к нему пристал, и Аксаков порадовался бы, видя русского великого князя в русской красной рубахе и в шароварах в сапоги»[688]. В этом абзаце с красной рубахой и шароварами Константина соседствует упоминание об охоте на зайцев, назначенной на следующий день. Хотя Оболенский подчеркивает бедственное и катастрофическое положение Севастополя, новость о такой праздной забаве, как охота, не вызывает у него раздражения, поскольку она воспринимается как органическая часть подлинно русского образа жизни.

Пример, поданный великим князем, оказался заразительным, и мода на «русскую одежду» стала быстро распространяться в Петербурге. 29 января 1856 г. газета «Санкт-Петербургские ведомости» в заметке «Русский костюм» сообщала, что

с некоторого времени заметно стремление обрусить по возможности одежду, покрой которой мы заимствовали у западных народов и которую наш народ называет немецкою. Первым поводом к этому послужило появление русских кафтанов на ратниках Государственного подвижного ополчения. С тех пор это стремление постоянно, хотя и медленно, усиливалось. <…> Наиболее содействуют этому движению наши дамы. Особенно девицы очень много носят теперь платьев, юбки которых поддерживаются бархатными бретельками (помочами), идущими через плечо, поверх лифа; это придает платьям вид, несколько напоминающий наш народный сарафан[689].

Таким образом, в июне – августе 1855 г. семиотичность поведения великого князя, его окружения, а также образованных слоев Петербурга резко возрастает. На передний план выступают внешние атрибуты «русскости» в виде простонародной, т. е. крестьянской, одежды[690]. Однако несмотря на, казалось бы, чисто внешний характер этих проявлений, можно с осторожностью говорить о зарождающемся повседневном, бытовом национализме как раз в той перформативной форме, о которой писал Э. Смит. Интимные переживания националистических чувств элиты того времени зафиксировать сложнее и еще сложнее отделить их от патриотическо-имперских. Личных дневников и писем Константина Николаевича 1855 г. в архивах почти не сохранилось[691]. Однако до нас дошли письма его личного секретаря Головнина. В письме из военной ставки в Николаеве управляющему Морским министерством барону Фердинанду Врангелю от 12 октября 1855 г. (т. е. уже после сдачи Севастополя) Головнин сообщал, что не разделяет оптимистической и полной патриотизма веры адресата в то, что «година испытания перейдет и кончится славно для России и гибельно для врагов ее». Такой взгляд Головнин считал наивным и поверхностным. И далее пояснял причину:

ибо я не сознаю, чтоб мы заслуживали этого, и верно, что как в жизни частного человека, так и в жизни народов, награда не дается без подвигов и жатва дается тому, кто сеял. Какие подвиги добра совершила Россия и что посеяла? Здесь собрались правители земли Русской. Вижу близко их образ жизни, действия, и невольно рождается мысль, что провидение опустило завесу на их глаза, что какое-то помрачение очей мешает им видеть, что происходит[692].

Критический взгляд либерала Головнина на положение дел в ставке главнокомандующего и в России, близкой к поражению, является одним из голосов в небольшом хоре «пораженцев», к которым принадлежали в 1855 г. некоторые русские историки и публицисты (историк С. М. Соловьев, славянофил А. И. Кошелев, литератор Е. М. Феоктистов)[693]. Головнин, как и князь Оболенский, отказывался от патриотической оптики в пользу «искупительного», «очистительного» смысла войны, которая обнажила фатальные недостатки общественного и политического устройства страны. В такой ситуации Головнин поддерживал все либеральные реформы великого князя (внутри Морского министерства) и искал западные модели и внутренние ресурсы для восстановления и развития России.

Образы себя как Других: таинственная «русская душа» крестьян

Описание институтов национализации патриотизма в 1853–1856 гг. и тех повседневных практик, которые указывали на качественно новые переживания и аффекты читателей и зрителей Петербурга, было бы неполным без образов себя. Главной особенностью дискурса о «подлинной русскости» в 1855–1856 гг. стало то, что эти образы себя репрезентировали не образованную элиту, а крестьянское простонародье, которое составляло в то время почти 90% населения империи. Именно образы различных крестьянских типов во время Крымской войны начали особенно остро восприниматься читателями и зрителями как носители и воплощение «русскости», которой не хватало воспринимающей публике. Поэтому применительно к национализации российского патриотизма образца 1855 г. точнее будет говорить об образах себя как Других. Если «быть русским» у образованной элиты в 1855 г. значило носить простонародную одежду, то возникает вопрос: какие свойства приписывались крестьянскому характеру и сознанию в народных драмах, сценах и рассказах из крестьянского быта, вышедших из-под пера Потехина, Писемского, Горбунова и др.?

До Крымской войны в русской словесности существовало два почти никак не связанных между собой направления в изображении народа, условно – «массовое» и «элитарное». К первому относятся многочисленные прозаические и драматические тексты, официозно и прямолинейно трактующие русских крестьян как покорных, терпеливых, жертвенных и богобоязненных. Такие произведения, как правило, конструировали субъектность героев-крестьян как подчиненных – как детей царя, готовых сложить голову за веру, царя и отечество. Подобный патерналистский взгляд на природу отношений между частным (семейным) и социальным (государственным) во время Крымской войны неоднократно описывался современниками как чисто простонародный, а значит, исключительно русский. Так, лубочная по статусу и распространению гравюра на металле (цензурное разрешение от 22 апреля 1855 г.) «Русский солдат» гласила:

Что за существо он и что такое он в настоящую минуту? Оплот и защитник прав и самобытности Государства… Русский солдат есть родной сын обширной русской семьи… Верует в Бога… Русский солдат любит царя, как родного отца своего… Каждый русский верноподданный для русского солдата есть родной брат, а Россия – его семья, его богатство[694].

Пропагандистские лубочные картинки воспроизводили тот же самый простонародный взгляд на патриархальное единство государства, личности и семьи. Патерналистская идеология настойчиво пропагандировалась и в массовой драматургии. Среди наиболее репертуарных пьес 1854–1855 гг. первое место по частотности исполнения занимает сочинение популярного актера и драматурга П. И. Григорьева «За веру, царя и отечество!», выдержавшее в одном только 1854 г. 15 постановок в Петербурге[695]. В этой ультрапатриотической пьесе нет ни глубокого конфликта, ни развития действия, ни прописанных персонажей: пьеса состоит из нескольких фрагментов, в каждом из которых герои разных социальных страт (крестьяне, отставные солдаты и помещик) пропагандируют необходимость пойти в ополчение или, по крайней мере, собирать средства на войну. Все герои-резонеры апеллируют к семейному единству народа и государя-батюшки. Так, например, отставной кавалерист Степан Палашев убеждает крестьянина: «А только захочет отец этой семьи, так будет два миллиона [солдат]! Так кто же нас, православных одолеет?»[696]

Второе, элитарное направление в репрезентации крестьян было представлено в прозе как западнически, так и славянофильски ориентированных писателей, которые с конца 1840‐х гг. стремились покончить с примитивными образами крестьян и разработать принципиально новый язык и способы изображения в литературе, которые бы наделяли их гораздо большей субъектностью и субъективностью, о чем много говорилось выше. Обостренный интерес элит к простонародью во время Крымской войны не только ускорил описанные тенденции в литературе, но и сделал эстетически более сложную и стереоскопичную репрезентацию крестьян еще более востребованной.

Продолжая предшествующую традицию гуманизации крестьян, народные драмы Потехина, крестьянские рассказы Писемского и устные рассказы Горбунова выводили на первый план загадочный, противоречивый и импульсивный характер, доходящую до фанатизма религиозность и непредсказуемое мышление крестьян. Столь разные аспекты крестьянской психологии и субъективности в творчестве этих авторов объединяла одна общая черта, которую можно назвать этнизацией характеров персонажей. Речь идет о конструировании причинной связи между свойствами характера и этнической принадлежностью героя/героини. Сюжеты, мотивы и подтекст произведений Потехина, Писемского и Горбунова акцентировали «русскость» персонажей, однозначно увязывая в восприятии читателей ментальные особенности крестьян и их национальную идентичность. Рассмотрим, как это воплощалось в конкретных произведениях 1855–1856 гг.

Коллизия народной драмы «Суд людской – не Божий» Потехина удовлетворяла двойному спросу русской образованной публики – и на национализацию патриотизма в самый разгар Крымской войны, и на инновационную репрезентацию простонародья[697].

Прежде всего, драма была насыщена злободневными патриотическими отсылками к теме войны, и Крымской в частности. В первом действии «Суда людского» крестьянские разговоры велись в атмосфере странных гаданий. Дворовый Егор Сергеич, прошедший барским поваром войну 1812 г. и турецкую кампанию 1828–1829 гг., на картах предсказывает главной героине Матрене большое горе. Ее отец Николай Спиридоныч недаром характеризует эпизод гаданий как «содом» и «бесовщину»: гадательный дар Егор Сергеич перенял у турка во время русско-турецкой войны: в одну из битв загадочный турок отчаянно просил не убивать его в обмен на открытие секрета, который сделает Егора счастливым[698]. Турок-маг открыл ему тайну – способность предсказывать по магическим картам любую судьбу – и подарил их русскому по его просьбе. Это обстоятельство и его оценка устами простонародного рассказчика не оставляют сомнения, что перед нами сюжет о продаже души дьяволу – басурманину-турку. Егор отпускает турка, но тот возвращается и просит его убить, потому что он так и не нашел своей волшебной чалмы. Русский поначалу отказывается, но в итоге убивает некрещеного басурманина, и умирающий турок благодарит его за это. Весь этот фантасмагорический рассказ, вставную новеллу, произносит жена Егора.

Патриотические обертоны здесь остранены: православный русский продает душу чародею турку за сверхъестественный дар предсказателя. Во втором действии гадание Егора сбывается: Матрена объявляет суровому отцу, что она согрешила с Иваном, и тот проклинает ее. Рассудок Матрены мутится, и она делается кликушей. В третьем действии местные знахарки и гадатель Егор тщетно пытаются вылечить ее разными приговорами, которые отец объявляет ведьмовством. В финале, после того как отец раскаивается и они с Иваном совершают паломничество в Киев, «проклятие» теряет силу и к Матрене возвращается рассудок. Отец благословляет ее на брак с Иваном, который тут же объявляет о решении стать солдатом, отказываясь от счастливой семейной жизни[699].

Таким образом, семейное счастье, по Потехину, можно обрести только в служении России, поскольку государство и крестьяне мыслятся как патриархальная семья. Однако, в отличие от популистской пьесы Григорьева, драма Потехина все же далека от шаблонных пропагандистских схем. Концепция народа у Потехина не тождественна государственной пропаганде. Сам народный мир предстает в драме как расколотый, неоднородный и раздираемый противоречиями[700]. Души героев-крестьян колеблются между языческими суевериями и экстатической религиозностью, неуемной жестокостью и христианским состраданием, между сатанинской гордыней и юродством, грехом и покаянием. Специфика народного мира и характера в изображении Потехина заключается в том, что они самодостаточны и изолированы от чуждых им «элементов» других сословий и содержат источник своего преображения и исправления внутри себя. Это саморегулирующийся мир, который не подвержен внешним воздействиям европейски образованного меньшинства[701]. Последняя реплика в «Суде людском» принадлежит сатирически изображенному помещику Скрипунову. Наблюдая за главными героями со стороны, он вначале издевается над их словами и высмеивает их простодушие, но в финале, посрамленный и потрясенный выздоровлением Матрены и решением Ивана, восклицает: «Трогательная история! Именно наши крестьяне… (делает в воздухе неопределенное движение рукой). Удивительный народ!.. С душой!..»[702] Сообщая зрителям о такой рефлексии над крестьянами, герой задавал тем самым эмоциональную матрицу восприятия всего увиденного в первую очередь для образованной элиты.

Более того, речь Скрипунова, состоящая из калькированных с французского выражений, содержала оборот «с душой», который, скорее всего, указывал на русскость и был близок выражению «русский в душе/сердце», «русский душой». По наблюдениям М. Д. Долбилова, к 1830‐м гг. оборот закрепляется в языке, акцентируя «этнокультурное, эмоциональное нагруженное значение, противопоставленное державно-патриотическому „россиянин“». К 1860‐м гг. выражение «русский в душе» было весьма частотно и подразумевало в первую очередь православное крестьянское население, особенно в русификаторском дискурсе[703].

Можно предположить, что драма Потехина вызвала ажиотаж в самых разных слоях столичной публики, поскольку с помощью драматического сюжета и особой идеологии намекала на скрытые психологические резервы крестьянского характера и мира, далеко выходившие за пределы стереотипов. Оскорбленные военными поражениями и уставшие от казенной пропаганды, зрители могли восполнять дефицит надежды на победу переживанием колоссального и пока еще таинственного для них потенциала народной (крестьянской) психологии.

Совсем в другом жанре и на других площадках развертывались представления Горбунова, вызывая у слушателей, соответственно, иные переживания. Небольшие сцены, разыгрываемые актером в одиночку в петербургских гостиных, по своей жанровой природе не предполагали таких драматических коллизий, как пьесы Потехина, и приближались к этнографическим зарисовкам с натуры из жизни мелких чиновников, мещан, купцов и крестьян (дебютные выступления Горбунова в Петербурге назывались «Женитьба фабричного» и «Квартальный»[704]). В других сценках Горбунова крестьяне часто предстают в будничных занятиях – пьянстве и загулах («На празднике», «Сцены из купеческого быта», «Дворовые люди», «Просто случай»), но все это окрашено мягким юмором рассказчика[705]. Многие сцены Горбунова представляют собой рассказы крестьян о нечистой силе и разбойниках на дорогах («Лес», «Постоялый двор»). В них петербургские слушатели могли увидеть поэтическую сторону русского простонародного быта, проникнутого суевериями, и вспомнить о традиции автора «Записок охотника».

Как показывают газетные отзывы о выступлениях Горбунова, сюжет и материал были здесь не главными. Светских столичных слушателей больше всего поражал дар Горбунова «не только передавать звуковые особенности речи того лица, которое желает представить, но и художественно верно, литературно, передавать самый склад речи, так что звуки речи, в соединении с ее складом, явно обрисовывают избранный им тип»[706]. Верхом совершенства расценивались умение рассказчика перевоплотиться и имитация разных голосов: закрывая глаза, присутствующие слышали разговор сразу нескольких реальных лиц[707]. Особенно поражало петербургских слушателей умение Горбунова имитировать голоса женщин, хотя удавались они ему меньше[708]. Современники объясняли феноменальный успех Горбунова двойным эффектом. Во-первых, его сцены имели познавательное и фактографическое значение, и высшие слои петербургского общества таким образом могли лучше узнать низшие сословия. Во-вторых, это столкновение с народом было эстетически (литературно и сценически) нейтрализовано[709]. Первый аргумент нуждается в пояснении: вряд ли можно поверить, что петербургский высший свет не имел представления о простонародье и крестьянах (в конце концов, дворяне были владельцами десятков и сотен крестьян и слуг). Объяснение, по-видимому, лежит в иной плоскости. Образованная элита и раньше регулярно контактировала с простонародьем, однако у нее не было стимула осмыслять его как носителя русской идентичности. Во время Крымской войны (как и в 1812 г.) большая часть элиты именно в крестьянах стала видеть носителей исконной «русскости», а «чревовещатель» Горбунов в искрометной и развлекательной эстрадной манере предоставлял зрителям прекрасную возможность потреблять и усваивать эти народные голоса, переживая как будто бы реальную встречу с «безопасным» человеком из народа.

Писемский к 1855 г. считался признанным мастером рассказа из крестьянского быта, а его «Питерщик» и «Леший» оценивались критикой как тексты, не уступающие крестьянской прозе Григоровича и Тургенева[710]. В 1855 г., на пике общественного интереса к этой проблематике, Писемский опубликовал читанную им перед великим князем Константином Николаевичем «Плотничью артель», новаторски трактующую тему национальной идентичности на материале крестьянской жизни.

Прошлое протагониста – плотника Петра (домогательства влюбленной в него мачехи) – представляет собой проекцию фабулы расиновской «Федры» на жизнь простого люда. Основной же сюжет повествует о внешне как будто случайном (в пьяной потасовке), но внутренне мотивированном убийстве Петром ростовщика и хозяина артели Пузича. Если в драме Потехина в финал вынесено мнение глупого и чуждого национальному крестьянскому миру помещика, то у Писемского в «Плотничьей артели» за драмой сочувственно наблюдает сам автор (он упомянут в тексте как Алексей Писемский), подобно этнографу фиксирующий все, что происходит с Петром. Кровавые события не показаны прямо, а переданы в репликах героев: убийство Петром Пузича пересказано очевидцем-мужиком, а оценка произошедшей трагедии дается в неприязненной финальной реплике уездной дворянки: «Что за народ эти мужики!» В отличие от фразы потехинского Скрипунова, в которой и заключается авторская оценка, у Писемского все ровно наоборот. Как будто бы безоценочное повествование устроено так, что читатель проникается сочувствием к смертельно больному Петру и начинает оправдывать убийство названного «жидом» Пузича. Хотя так его называют страдающие от его скупости крестьяне, сам нарратор подчеркивает «татарский оклад» его лица[711].

Эта этническая характеристика подчеркивает неназываемую «русскость» Петра и инородность, инаковость Пузича. Его скупость, изворотливость, гордыня и пьянство в праздник Успения заставляют воспринимать его смерть как заслуженную кару и оправдывать преступление героя[712]. Указание на татарскую внешность Пузича не случайно еще и потому, что маленькие дети рассказчика «играют в солдаты и воюют с турками»[713]. Это единственное упоминание о синхронных рассказу событиях заставляет увидеть в повести отсылку к актуальному политическому контексту Крымской войны, на фоне которой и происходит конфликт между татарином Пузичем и русским Петром. В схватке русский оказывается убийцей, однако сама ситуация и специфика наррации создают оправдательный ореол для героя. Петр изображен в повести как талантливый, рефлексирующий, даже слегка интеллектуальный крестьянин, уму которого поражается образованный рассказчик. Тем не менее Петр, каким-то образом околдованный влюбленной в него мачехой, обречен и носит в себе трагическое предчувствие скорой смерти. Повесть Писемского, как мы видим, сближается с потехинской драмой в том, что русский характер представлен как крайне неоднозначный, таинственный и трагический. Тип русского человека у Писемского оказывается спроецированным на героев европейской трагедии. Можно предполагать, что слушатели «Плотничьей артели» в петербургских гостиных и на фрегате «Рюрик» чувствовали, что Петр не является простым убийцей татарина и может быть оправдан в силу своего оригинального миросозерцания и таинственного и трагического прошлого. Вероятно, эта модель интерпретации была созвучна сложной комбинации горечи от поражений и одновременно переживания слушателями собственной избранности.

Критики восторженно встретили рассказ Писемского и особо хвалили его русские типажи – эту «чисто русскую натуру, широкую, здоровую, хотя еще и не развитую, не сдержанную просвещением»:

И как верны мужики Писемского! Это настоящие коренные русские люди, не приглаженные, не подкрашенные <…> не идеализированные на французский манер, не Катоны в армяках и не Франсуа Шампи в розовых рубашках[714].

В этом отзыве отчетливо слышен отказ от любых параллелей и проекций русской истории и русской литературы на какие-либо европейские прецеденты, будь то античные или французские («Франсуа-найденыш» Жорж Санд), что отличает ситуацию 1855 г. от 1812-го, когда в публицистике и карикатурах эксплуатировалась античная топика (Сцевола и другие герои). Слепой и категоричный отказ считать русскую литературу частью мировой и европейской указывает здесь на явный признак формирующегося национализма – ощущение уникальности и аутентичности[715].

На этом обзор националистического дискурса русской литературы эпохи Крымской войны можно было бы закончить, однако важно добавить к фигурам Потехина, Горбунова и Писемского еще двух известных писателей – Тургенева и Григоровича, которые не были вовлечены в описанную выше патрон-клиентскую сеть. Тем не менее во время войны выходили их повести о крестьянах («Муму» и «Пахарь»), которые также могут быть прочитаны в предложенном здесь ключе.

«Муму», написанная в 1852 г., была опубликована лишь в 1854‐м, и исследователям не приходило в голову, что в контексте национализации патриотизма спонтанное решение Герасима убить собаку и его манифестированная в тексте «русскость» (красная рубаха, противопоставленная нарратором «немецким платьям» дворни) далеко не случайны. Как убедительно показала Е. Фомина, немотивированное в тексте убийство Герасимом собачки было преднамеренным и концептуальным решением Тургенева, его попыткой указать на иррациональность и непостижимость характера русского простолюдина[716]. Герасим убивает Муму, конечно же, не из‐за страха перед барыней, а в результате стихийного порыва не продавать ее на Крымском рынке, как он решил поначалу, но утопить рядом с Крымским бродом (выбор места в контексте войны, конечно, становится знаковым). Внезапная перемена замысла должна была создать необъяснимую загадку рокового поступка героя, и вся дальнейшая рецепция «Муму» полностью это подтверждает.

На излете войны увидела свет и повесть Григоровича «Пахарь» (1856). В письме к Н. А. Некрасову автор прямо проводил параллель между ее содержанием и политическим контекстом: «…принимая в соображение теперешнее время и всеобщее настроение умов, – думаю, что основная мысль повести многим должна прийти по сердцу <…>. Я первый раз в жизни высказываю некоторые из задушевных моих убеждений»[717].

Критика безошибочно опознала в «Пахаре» черты идиллии[718], а в самом тексте Григорович позаботился об указании, в каких категориях лучше всего воспринимать его произведение. Очевидно, следуя за оппозицией Шиллера, писатель противопоставляет «наивному» сельскому быту «сентиментальный» взгляд образованного горожанина, которой создает в воображении идиллические картины крестьянской жизни:

Виновата ли эта действительность, если праздность, городская скука и неведение сельского быта внушают нам мечтания о каком-то небывалом, часто совершенно идиллическом мире?.. Настроенные таким образом, мы, конечно, не находим в деревне того, чего искали[719].

Основательное знакомство с реальным деревенским бытом крестьян, по мысли Григоровича, позволяет спуститься с небес на землю, а в жанровых терминах – перейти от идиллии к «поэзии действительности»:

Когда откроется перед вами картина широкого простора и на ней живой пример тяжкого труда и простой, первобытной жизни, все ваши идиллии, плод праздной фантазии, покажутся вам мелкими до ничтожества! Присмотритесь, и вы увидите, что поэзия действительности несравненно выше той, которую может создать самое пылкое воображение!..[720]

Пафос субъективно-авторского повествования «Пахаря» заключается в апологии сельской трудовой жизни на лоне природы. Сюжетом повести становится возвращение рассказчика из шумной и неприятной Москвы в свой опустелый фамильный дом на Оке и наблюдение за смертью старого, под 80 лет, пахаря Ивана Анисимыча, с детства знакомого автору. Описание этого путешествия отличает существенная доза националистических сентиментов, нехарактерная для русского пейзажа до «Мертвых душ» Гоголя[721]. Поскольку к середине 1840‐х гг. в литературе и травелогах формируется топика и язык описания именно русского пейзажа, Григорович подает проселок Московской губернии как пасторальный и типично русский, вмещающий в себя все национальные атрибуты – русское поле, простор, речь, песню:

Посмотрите-ка, посмотрите, какою частою, мелкою сетью обхватили они из конца в конец всю русскую землю: где конец им и где начало?.. Они врезались в самое сердце русской земли, и станьте только на них, станьте – они приведут вас в самые затаенные, самые сокровенные закоулки этого далеко еще не изведанного сердца.

На этих проселках и жизнь проще и душа спокойнее в своем задумчивом усыплении. Тут узнаете вы жизнь народа; тут только увидите настоящее русское поле, с тем необъятно-манящим простором, о котором так много уже слышали и так много, быть может, мечтали. Тут услышите вы впервые народную речь и настоящую русскую песню, и, головой вам ручаюсь, сладко забьется ваше сердце, если только вы любите эту песню, этот народ и эту землю!..[722]

Пейзажи поблизости от родного имения описываются через топос «царствующей над полями» «тишины», который через год Некрасов задействует в поэме «Тишина». Этому умиротворяющему природному состоянию противостоит никак не названная, но, можно думать, подразумеваемая по контексту война на рубежах России, глубинные сельские местности которой пока хранят покой.

Метафорика тишины распространяется в повести и на образ главного героя – умирающего пахаря Анисимыча, которого в самом начале посевной хватил удар, лишив речи. Все три последних дня герой хранит молчание, и только рассказчик, знающий биографию старика, доносит до нас его речь и жизненную философию. Она поразительно созвучна авторской: Анисимыч оказывается едва ли не одним из последних носителей идеи земледелия и ручного труда в противовес фабричному производству. Точнее говоря, Анисимыч выступал не столько против фабрик как таковых, сколько против фабричного образа жизни, который развращает крестьян, разъединяя их с землей и природой.

Размышления Григоровича достигают кульминации в апологии крестьянского миросозерцания:

Если находятся люди, которые чувствуют эту поэзию, стало быть, она существует; но почему не предположить, что душе пахаря сознательно доступна хоть одна сторона ее? Человек, который не может ни дать отчета в своих впечатлениях, ни выразить их словами, конечно, кажется беднее одаренным того, кто обладает такими способностями; но следует ли заключать, что он ничего не чувствует? Почему знать, о чем думает пахарь, когда, выйдя в поле на заре ясного весеннего утра, оглядывает он свои нивы? Неужели улыбка на лице его и радость на сердце служат только выражением грубого чувства и уверенности в будущем барыше и выгодах? <…> Что же такое поэзия, если не живое представление мирных минувших радостей?..[723]

Апогеем процесса «нормализации» крестьянского образа жизни и мышления служит финал рассказа, в котором Григорович поверх сословных границ устанавливает единое нравственное мерило для памяти обо всех людях – достоинство личности и реализованное ею предназначение:

Да, старый пахарь, несмотря на то, что жизнь его казалась нам, гордым мира сего, такою ничтожною и мелкой, старый пахарь заслуживал такую память! <…> Нравственный смысл нашего рассказа исключает понятие о личности: здесь дело идет собственно о «человеке». Целью нашей было сказать, что с точки зрения высоконравственного смысла тот только «человек», кто в сфере, предназначенной ему судьбою, недаром жил на свете, кто честно и свято исполнял свои обязанности, кто сохранил чистоту души, про которого можно сказать без лести и пристрастия, что он сделал все, что мог и что должен был сделать![724]

Здесь интеграция дворянского взгляда на крестьян и земледельческого мировоззрения пахаря в единую общечеловеческую перспективу являет собой националистический топос слияния всех сословий в единую нацию. В отличие от Потехина, Писемского и Тургенева, Григорович уже не видит в жизни крестьян и их душах загадки и иррациональности: напротив, мировоззрение, чувства и поступки пахаря трактуются как достойные каждого гражданина и человека, поэтому в процессе чтения в воображении читателя межсословный барьер должен был быть преодолен.

Было бы опрометчиво преувеличивать значение рассмотренных текстов для формирования русского национализма как широкого социального движения во время Крымской войны. Как я продемонстрировал в этой главе, формирование националистического дискурса внутри державно-имперского и патриотического происходило в основном в столицах среди образованной элиты, посетителей салонов и регулярных театральных представлений. Многие новые имена (Потехин, Горбунов, Писемский) и идеи были впервые замечены в Москве, а затем через более широкие сети, каналы и институты распространялись в Северной столице, где находились императорский двор, светские салоны, наиболее тиражные газеты и крупные учреждения. В провинциальной прессе националистические сентименты и перформансы носили весьма скромный характер, если вообще можно о них говорить на основании доступных источников[725].

Несмотря на локальность и ограниченную социальную базу, зарождавшийся русский национализм эпохи Крымской войны оставил после себя много влиятельных текстов – рассказов, повестей и народных драм. Хотя не все они вошли в литературный канон, их образы и идеологемы получили в российской культуре долгую жизнь и во многом воспроизводятся до сих пор, в 2020‐е гг. Одной из таких идеологем, безусловно, является русский мужик как сфинкс, загадку которого нужно разгадать. Конечно же, это дискурсивный конструкт, и, говоря о нем, я не имел в виду, что реальные крестьяне различного этнического происхождения (украинцы, великороссы, пермяки, эстонцы и др.) обладали такими чертами характера, какие представлены в разбираемых здесь текстах. Однако проделанный анализ показал, что Крымская война стала тем переломным моментом, когда этнические характеристики русских (великороссов) в литературе и публицистике начинают отделяться от украинцев, беларусов, татар, финно-угорских народностей и других многочисленных инородцев многонациональной империи.

Глава 15

Загадка русского мужика

Идеальный или жуткий Другой?

Бытование идеологического конструкта «загадочный русский мужик» не ограничивается периодом Крымской войны. Эта глава расширяет рамки до двадцатилетия 1841–1861 гг., когда в короткой прозе о крестьянах и литературной критике складывается тот концепт, который И. С. Тургенев уже после отмены рабства назовет «сфинксом». На материале нескольких забытых и известных рассказов и их критической рецепции я попробую проследить, как в них формировался метасюжет о загадочном русском мужике, поступки которого непонятны ни односельчанам, ни тем более внешнему наблюдателю-дворянину. Топос загадочности складывался постепенно и мог воплощаться до 1861 г. как минимум в трех популярных крестьянских образах, образующих континуум значений: юродивый (праведник) – странный богатырь – дикий/бестолковый мужик. Если первый образ спектра однозначно коннотировался как идеализированный, а медианный – как условно нейтральный, то фигура темного и забитого крестьянина, утвердившаяся в литературе только в самом конце 1850‐х гг. (у Н. В. Успенского), наиболее последовательно воплощала антиидиллический модус и полностью дискредитировала патриархальную идиллию.

Конструкт «загадочного русского мужика» появился, конечно, задолго до 1840‐х гг. Как показала на материале богатой визуальной культуры 1790–1820‐х гг. Е. А. Вишленкова, катастрофический ход Отечественной войны 1812 г. привел к возникновению совершенно нового для русской культуры образа простого крестьянина или крестьянки, которые внесли свой решающий вклад в победу над Наполеоном и тем самым получили в глазах образованных элит уникальный статус носителей истинных патриотических добродетелей[726]. В новый виток обсуждение загадки мужика вошло на рубеже 1830–1840‐х гг., когда популяризация гегельянства в Российской империи привела к интенсивному формированию более современных представлений о нации и национализме. Философская критика и публицистика довольно быстро замкнула их на фигуру «простого народа». В наиболее широко доступной и получившей широкий резонанс художественной форме эти проблемы были осмыслены в повести Соллогуба «Тарантас» (1842), где загадочность народа становится чуть ли не рефреном.

Где же искать Россию? Может быть, в простом народе, в простом вседневном быту русской жизни? Но вот я еду четвертый день, и слушаю и прислушиваюсь, и гляжу и вглядываюсь, и хоть что хочешь делай, ничего отметить и записать не могу[727].

Кто знает: быть может, в простой избе таится зародыш будущего нашего величия, потому что еще в одной избе, и то где-нибудь в захолустье, хранится наша первоначальная, нетронутая народность[728].

«В самом деле, – думал он, – мы суетимся и хлопочем о России, а именно того-то мы и не знаем: что такое русский человек, настоящий русский человек, без примеси иноплеменного влияния? Какою живет он духовной жизнью? Чего ждет он? Чего желает? К чему стремится?»[729]

Несмотря на афористичность и точность поставленных вопросов, протагонистами повести Соллогуба, были отнюдь не крестьяне, а дворяне – представители западников и славянофилов. «Тарантас» остался в истории крестьянской темы скорее собранием эффектных максим[730].

Уподобление русского мужика непосредственно сфинксу, мифологическому существу женского пола, испытывающему царя Эдипа, судя по всем данным, могло возникнуть лишь в пореформенный период в связи с подготовкой отмены крепостного права. В 1862 г. в письме П. В. Анненкову Тургенев напрямую уподобил русский народ «сфинксу»:

Дела происходят у Вас в Петербурге – нечего сказать! Отсюда это кажется какой-то кашей, которая пучится, кипит – да, пожалуй, и вблизи остается впечатление каши. Освистанный Дюкре-Дюминиль-Костомаров, – а там Чичерин-доктринер и Аксаков со своим «Днем», и Никита Безрылов и тоже освистанный Ч<ернышевск>ий. Все это крутится перед глазами, как лица макабрской пляски, а там внизу, как черный фон картины, народ-сфинкс, и т. д. Хочется взглянуть на все это собственными глазами, хоть наперед знаешь, что все-таки ничего не поймешь[731].

В том же году в романе «Отцы и дети» Базаров, штудирующий анатомию глаза, в «загадочный взгляд» не верит, но поклоняется иному фетишу – вере в свою полезность для русского мужика, который на самом деле его не понимает и принимает за «шута горохового». Хотя в романе слово «сфинкс» не вложено в уста Базарова, его отношение к народу передано через другое витиеватое сравнение с мистическими персонажами готических романов Анны Радклиф: «Русский мужик – это тот самый таинственный незнакомец, о котором некогда так много толковала госпожа Ратклифф. Кто его поймет? Он сам себя не понимает»[732].

В 1878 г. Тургенев подвел итог этой теме стихотворением в прозе «Сфинкс».

Ба! Да я узнаю эти черты… в них уже нет ничего египетского. Белый низкий лоб, выдающиеся скулы, нос короткий и прямой, красивый белозубый рот, мягкий ус и бородка курчавая – и эти широко расставленные небольшие глаза… а на голове шапка волос, рассеченная пробором… Да это ты, Карп, Сидор, Семен, ярославский, рязанский мужичок, соотчич мой, русская косточка! Давно ли попал ты в сфинксы?

Или и ты тоже что-то хочешь сказать? Да, и ты тоже – сфинкс.

И глаза твои – эти бесцветные, но глубокие глаза говорят тоже… И так же безмолвны и загадочны их речи.

Только где твой Эдип?

Увы! не довольно надеть мурмолку, чтобы сделаться твоим Эдипом, о всероссийский сфинкс![733]

Логика метафорических переносов выстраивается такая: греческий миф о загадке сфинкса – метафорический перенос на русскую жизнь (ср. «загадка сфинкса русской жизни» у Герцена в «Былом и думах») – русская жизнь сужается до русского народа – русский мужик как сфинкс, загадывающий интеллигенции загадку.

В литературоведении было широко распространено мнение, что именно Тургенев первым из русских писателей стал последовательно интерпретировать жизнь и образ мышления крестьян как таинственные и далеко не всегда поддающиеся разгадке[734]. Начиная с некоторых рассказов из «Записок охотника» («Касьян с Красивой Мечи», «Смерть», «Бежин луг», «Бирюк» и др.), Тургенев, о чем уже говорилось выше, целенаправленно конструировал образы крестьян как психологически закрытые и «иные», подчиняющиеся иному типу рациональности и окутанные романтическим и даже мистическим флером. Между тем одновременно с Тургеневым в прозе о крестьянах конца 1840–1850‐х гг. существовали аналогичные попытки, однако они оказались не такими успешными и остались в тени канонизированных «Записок охотника».

Одним из первых текстов такого типа был рассказ «Фомушка» А. В. Станкевича, опубликованный в 1849 г., но написанный еще в 1843‐м (дата выставлена в конце текста), т. е. раньше, чем «Хорь и Калиныч» Тургенева (по крайней мере, если верить авторской датировке)[735]. «Фомушка» представляет собой смесь физиологического очерка с рассказом о сельском юродивом (заглавие в первой версии – «Дурак Федя»)[736]. Хилый и слабый от рождения, мальчик поздно начал говорить и значительно отставал в развитии, отчего вырос нелюдимым, замкнутым и в юности в основном пас свиней, ни до чего больше родители его не допускали. Несмотря на задержку в развитии, отец женил Фомушку, однако после смерти родителей жена от него ушла. С тех пор сельский юродивый опустился и стал бродить по окрестностям, нанимаясь на черную работу. Станкевич не случайно заменил имя на ласкательное Фомушка, чтобы еще больше подчеркнуть незлобивость, детскость и беззащитность героя, которому свойствен даже некоторый романтизм: очерк оканчивается сценой ночевки в поле, когда Фомушка, всматриваясь в небо, считает звезды.

Трудно говорить о какой-либо глубокой психологизации и субъективации характера Фомушки: жанровая рамка очерка, судя по всему, не оставила Станкевичу возможности прибегнуть к технике прозрачного мышления, поэтому нарратор не предпринимает попыток «прочитать» странную душу героя. Тем не менее «Фомушка», если он был действительно написан в первой половине 1840‐х гг., составляет параллель к тем рассказам из «Записок охотника», где на границе физиологического очерка и концептуализации крестьянских типов рождается новый режим репрезентации простонародья как неизвестной еще и не понятой силы, ждущей «открытия».

Юродивость в 1840–1850‐е гг. была важной моделью осмысления «инаковости» русских крестьян и простолюдинов. Спектр юродивости простирался от героев типа Фомушки (людей с ограниченными возможностями), кликуш («Леший» Писемского), клинически безумных («Мать и дочь» Григоровича) до сектантов («Касьян с Красивой Мечи» Тургенева) и ультрарелигиозных («Африкан» Михайлова).

В каком-то смысле юродивым предстает тургеневский Герасим, уже не раз упомянутый на страницах этой книги. Если в предыдущих главах «Муму» рассматривалась с точки зрения нарративной техники, то сейчас следует поместить повесть еще в один синхронный контекст, непосредственно связанный с проблемой национализма. Речь идет об исканиях Тургенева начала 1850‐х гг., приведших его к сближению с семейством Аксаковых. Во время наиболее интенсивного общения с ними, выпавшего на 1852 г., и была написана повесть, предназначавшаяся для второй части «Московского сборника» (а не в «Современник» или «Отечественные записки»), который был в итоге запрещен цензурой[737].

В 1852–1853 гг. между братьями Аксаковыми и Тургеневым происходил обмен мнениями о роли допетровской России и ее дальнейшем развитии, о значении допетровской словесности, о «великом деле национальности или народности», по выражению Константина Аксакова. Именно он настойчиво пропагандировал в переписке славянофильский взгляд на русскую историю и будущее, в то время как Тургенев не соглашался с ним и, судя по сохранившимся письмам, продолжал держаться западнической позиции. Так, если Аксаков в письме к Тургеневу в середине 1852 г. (без даты) постулировал, что «мир древний не исчез; он могущественно еще держится у крестьян»[738], Тургенев отвечал всему аксаковскому семейству 6 (18) июня 1852 г.:

Я эту зиму чрезвычайно много занимался русской историей и русскими древностями; прочел Сахарова, Терещенку, Снегирева е tutti quanti. В особенный восторг кривел меня Кирша Данилов. – Ваську Буслаева считаю я эпосом русским – но к результатам <привело> меня это все далеко не столь отрадным, как Вас, любезный К<онстантин> С<ергеевич> – во всяком случае, к другим результатам[739].

В таком контексте пишется «Муму» и фигура ее протагониста, навеянная богатырскими сюжетами русских былин[740]. В отличие от братьев Аксаковых, идеализировавших допетровскую Русь, Тургенев делает следующий после «Записок охотника» шаг и отказывается трактовать крестьянина с точки зрения какой-либо одной идеологии. Если в «Хоре и Калиныче» характеры двух крестьян рассматривались из однозначно западнической перспективы, то в «Муму» аукториальный тип повествования и непрозрачность сознания Герасима нейтрализуют какую бы то ни было заранее заданную идеологическую систему. При этом, однако, в повести сохраняются некоторые маркеры русскости, описанные Фоминой, – знаменитый эпизод, в котором красная рубаха Герасима противопоставляется немецким платьям дворни. Тем не менее эта «русскость» в финале осложняется трагическим и иррациональным поступком Герасима, не поддающимся никаким логизированным объяснениям.

Широко известна реакция братьев Аксаковых на «Муму». И. С. Аксаков в письме Тургеневу 4 октября 1852 г. прочел фигуру Герасима как метафору и даже символ всего русского крепостного крестьянства и народа, который не имеет голоса, но его молчание предстает скорее временным, нежели вечным:

Под дворником Герасимом разумеется иное. Это олицетворение русского народа, его страшной силы и непостижимой кротости, его удаления к себе и в себя, его молчания на все запросы, его нравственных, честных побуждений… Он, разумеется, со временем заговорит, но теперь может казаться и немым, и глухим, теперь, покуда он удалился к себе на родину[741].

К. С. Аксаков также расширительно трактовал фигуру Герасима, используя ее для более широковещательных и историософских построений. Вот его письмо Тургеневу (без точной даты, 1852 г.), навеянное чтением «Муму»:

Вы увидите, я надеюсь, любезнейший Иван Сергеевич, что люди-обезьяны[742] годятся только на посмех, что как бы ни претендовал человек-обезьяна на страсти или на чувство, он смешон и не годится в дело для искусства, что, следовательно, вся сила духа в самостоятельности; в наше время, у нас, в жизни она только в крестьянине; с другой стороны, не в жизни действительной, а в отвлеченной умственной области, она только в сознании самобытном, в сознании того, что в жизни является крестьянин, хотя и он сам имеет сознание, сознание особого рода и степени. Подвиг сознания предстоит нам, жалким людям без почвы; великая сила мысли должна вновь соединить нас с нашею Русью после того, как, полтораста лет тому назад, была волей и неволей порвана с нею наша непосредственная связь. А, каково! Полтораста лет разыгрывали мы – и надо правду сказать, очень недурно – роль обезьян Западной Европы[743].

Прочтение Иваном Аксаковым «Муму» с легкостью переводится на язык постколониальной теории и используется современными историками как ключ к изучению маргинализированных социальных групп в Российской империи[744]. Из соположения высказываний двух братьев видно, что Константин имел в виду скорее веру в самобытность и силу русского крестьянина, выступающего резерватом и гарантией обновления и автономного развития русской нации. Тургенев, напротив, пытается исследовать в «Муму» и в «Постоялом дворе» те аспекты русской простонародной жизни, которые не могут быть артикулированы и вербализированы не только в силу закрепощенности, но и из‐за принципиальной незрелости самосознания и отсутствия рефлексии у крестьянина. Свидетельство этому – уже рассмотренная нами повесть «Постоялый двор», трактовка которой также вызвала разногласия у Аксаковых и Тургенева.

И. С. Аксаков писал Тургеневу 11 марта 1853 г.:

Нужно даже некоторое мужество, чтоб не только явить свое собственное сочувствие, но и от общества потребовать сочувствия к такому смиренному и некрасивому герою, каков Аким, который останется вечно непонятным для Запада и над которым он всегда готов вдоволь надругаться. Этот оскорбленный, ограбленный и разоренный Аким, умевший из-под развалин своего земного благосостояния возрасти до такой недосягаемой для нас нравственной высоты, заставляет читателя даже стыдиться тех буйных выходок, которые возбуждаются в самом читателе в пользу Акима[745].

Через день, 12 марта, поступил отзыв Константина:

Этот рассказ – дело серьезное, и в нем я признал русского человека с той глубокой стороны, к которой не всякий питает сочувствие. <…>

Аким, после попытки пожара, это – такое лицо, которое выше несказанно всякого европейца на его месте, который, несмотря на первую неудачу, если бы не струсил, влепил бы пулю в лоб или зарезал своего соперника и не преминул бы при сей верной оказии порисоваться и выкинуть какой-нибудь драматический эффект. Особенность русского человека, а вместе и русской истории (о чем у меня уже написано кое-что), именно состоит в отсутствии всякого эффекта, всякой фразы. <…> Русский человек или, лучше, русский крестьянин есть, в существенных своих проявлениях, действиях и словах, такой великий наставник и проповедник истины и добра христианского учения, который убедит всякого, кажется, кто упрямо не заткнет ушей. <…>

Теперь уже, в предыдущей повести и, наконец, в «Постоялом дворе», русский человек слышен; особенно в «Постоялом дворе» образ Акима, высокий его подвиг душевный сильно овладевают впечатлением, и душа возвышается[746].

Такая «клерикализация» образа Акима вызвала отпор Тургенева (2 апреля 1853 г.: «не могу не повторить, что со всем сказанным К<онстантином> С<ергеевичем> – согласиться мне трудно»[747]), однако финал повести, где Аким после пережитого духовного переворота становится богомольцем, в самом деле, как мы помним, подталкивал к подобной интерпретации. Можно предполагать, что несогласие Тургенева с трактовкой Константина Аксакова касалось акцентов – слишком жесткого противопоставления европейского и русского человека в их реакции на причиненное зло. Тургенев не соглашался с гипостазированной Аксаковым религиозностью русского человека; писателю был чужд такой подход, о чем свидетельствует поздняя повесть «Степной король Лир», где религиозный и мистически настроенный бедный дворянин Мартын Харлов представляет альтернативу «смирному» Акиму.

Диалог Тургенева с Аксаковыми привел корреспондентов к проблематизации еще одной стороны прозы о крестьянах – языка. 4 октября 1852 г. И. С. Аксаков сообщал Тургеневу:

Мне пришло в голову еще одно замечание – относительно крестьянской речи. Я вообще против употребления крестьянской речи в литературе так, как она является у Григоровича и отчасти у вас. Это не свободная крестьянская речь, а копировка, стоящая, по-видимому, больших усилий. Григорович, желая вывести на сцену русского мужика вообще, заставляет его говорить рязанским наречием, вы – орловским, Даль – винегретом из всех наречий. Мне кажется, можно вложить в уста русскому мужику русскую крестьянскую речь без этого жалкого коверканья слов, без разных ужимок, составляющих особенность местную, а иногда и личную, и не одинаковых в каждом месте. Видно, что вы копируете и к тому же частехонько не доглядываете; у вас, например, мужик беспрестанно говорит: удивительно. Вы могли, конечно, услыхать это слово от одного мужика, но вообще крестьяне этого выражения не употребляют. Думая уловить русскую речь, вы улавливаете только местное наречие. Впрочем, и то сказать, вы обозначили местность, где действуют лица ваших рассказов, и это обвинение относится к вам в меньшей степени, чем к Григоровичу[748].

Я уже цитировал это письмо в главе о крестьянской речи, однако сейчас в фокусе внимания оказывается другой, националистический аспект. Эти слова Аксакова могут быть прочитаны как отчаянные поиски авторами и критиками 1850‐х гг. национального коррелята крестьянской и, шире, простонародной речи, который бы репрезентировал русскость/великорусскость, не дробясь на местные говоры и наречия. Сложность с обретением баланса и верной пропорции была обусловлена географически прихотливым распределением наречий русского языка. Как отмечал Э. Хобсбаум, в середине и второй половине XIX в. многие государства, в первую очередь империи, столкнулись с проблемой, какое наречие выбрать для репрезентации национального литературного языка, особенно в начальном и среднем школьном образовании[749]. В свете обсуждаемого материала проблема была еще более сложной: внутри сложившегося к 1850‐м гг. русского литературного языка необходимо было выработать консенсус о том, какое наречие будет представлять простонародную, крестьянскую часть населения и одновременно восприниматься и как достоверное, и как русское. Как видно по письму Аксакова, вариантов было несколько – и рязанский язык Григоровича, и орловский (черноземный) Тургенева, и «макароническо-имперский» Даля, и костромской (северно-русский), добавлю от себя, Писемского и Потехина.

Одновременно с экспериментальными повестями Тургенева в 1855 г. появилось два рассказа Михайлова, «Африкан» и «Ау», в которых тургеневская модель загадочного мужика взята за основу. Поскольку «Ау» подробно уже рассмотрен выше, остановимся на первом из них[750]. В «Африкане», формально являющемся аукториальным повествованием, тем не менее нет прозрачного мышления и интроспекций, поскольку через несколько страниц становится понятно, что это субъективно-авторское повествование: рассказ автобиографичен и строится как воспоминание хозяйского сына о загадочном дворовом его отца, судьи Лариона Васильевича Кошкодамова. Эффект таинственности в поведении Африкана создается за счет пропущенных сюжетных звеньев и отказа от интроспекций, что вызвало негативную реакцию критики (рассказ «темен, неполон, недосказан»[751]). Сам нарратор усугубляет разрыв между собой, читателем и героем, делая его объектом этнографического и даже френологического дискурса.

В странном устройстве головы Африкана френолог нашел бы одно из самых ярких свидетельств в пользу своей науки. Сплюснутая с боков, плохо развитая в затылке, она вся ушла в макушку. Коротко выстриженные волосы никогда не лежали на верхушке на ровне с другими, а отделялись как гриб и казались построенною накладкой. Доктор Галль, ощупывая эту голову, сказал бы: чрезмерно высокое мнение об себе, ослиное упрямство и большая склонность к мистицизму. Доктор Галль не ошибся бы[752].

Необычное строение черепа Африкана далее объясняется его происхождением: он был сыном пленной гречанки и барского музыканта, который дал ему неплохое по меркам дворового образование. Африкан окончил приходское училище, владел грамотой и даже читал ветхую рукописную книгу 150-летней давности (книг гражданской печати он не признавал), лечебники и четьи-минеи. Такой круг чтения сформировал религиозное сознание Африкана («от книг ум заходит за разум»[753]) и обусловил его сближение с единственным другом – старичком иконописцем Иваном Афиногенычем. На этом фоне развивается блажь Африкана: он заготовляет себе две сумы-котомки, посох и начинает зачем-то ходить взад и вперед на соседнем пустыре. В одну из зимних ночей Африкан, подобно Германну из «Пиковой дамы», до смерти пугает старую барыню лишь для того, чтобы вымолить у нее право уйти на богомолье в Иерусалим. На это событие Михайлов нанизывает дополнительное происшествие – влюбленность Африкана в девку Пелагею, которую выдают за лакея Павла, из‐за чего Африкан, страдая подобно тургеневскому Герасиму, просит барыню сдать его в рекруты. Просьбу героя исполняют: после проводов Африкан уходит в соседнюю деревню, откуда его должны забрать в солдаты. Финальная сцена напоминает побег Герасима в родную деревню – герой идет через поля и леса с котомкой и посохом, а читателю остается лишь гадать, станет он солдатом или все же странником-богомольцем.

Нагромождение мотивировок для поступков героя отмечали первые рецензенты рассказа: «Согласитесь, что здесь столько собрано разных причин странности характера Африкана, что мы не знаем, которою из них объяснить такое явление!»[754] Обозреватель «Библиотеки для чтения», впрочем, указывал, что в рассказе Михайлова выведен хотя и «странный характер», но узнаваемый «стародавний русский тип»[755] – богомольца и странника, какими наводнены проселочные дороги.

На примере михайловского «Африкана» хорошо видно, как сложно было писателю 1850‐х гг. удержать нейтральный повествовательный тон, делающий возможными амбивалентные трактовки поступков и мотивов протагониста из народа, и при этом соответствовать требованию достоверности и психологической убедительности. Очень часто рассказы и очерки о крестьянах, внешне следуя тургеневской поэтике умолчаний и закрытости психики героев для внешнего наблюдателя, не выдерживали этого испытания и склонялись к подчеркнуто положительной и даже апологетической оценке поступков персонажа. Поздним примером такого типа является рассказ Л. А. Мея «Батя» (1861), опубликованный в журнале «Светоч» буквально перед объявлением манифеста о воле и предлагающий читателю идеализированный тип образцового крепостного. Рассказ Мея представляет собой бессюжетную и рассказанную помещиком Карпом Михайловичем серию эпизодов из жизни крепостного Дениса Григорьева по прозванию Батя – «феномена и в нравственном, и в физическом смысле»[756]. Рожденный еще в XVIII в., Денис обладал лучшими качествами русского человека – богобоязненностью, истинной верой, честностью, преданностью хозяевам, трудолюбием. К этим идеальным качествам рассказчик добавил отвращение к любому насилию и эстетический, от природы, вкус к садоводству и пчеловодству. Верность Бати хозяевам проявлялась в том, как самоотверженно он служил своему молодому барину, отправленному в морское плавание и умершему на корабле. Вернувшись в Кронштадт, Батя нашел жену своего помещика, впрягся в ее сани и довез ее до Ржева. Поскольку она была бедна, Батя сам предложил ей продать его Шацкому воеводе за 100 рублей. Сменив после него хозяев, Батя очутился в руках деда Карпа Михайловича и незадолго до смерти, в 1814 г., получил вольную, но отказался уходить от «матушки-помещицы» – «мол, „куда мне идти“».

Рассказ Мея о «праведнике» Бате можно рассматривать как редкую в литературе о крестьянах квинтэссенцию ностальгических настроений определенной, как правило аристократической, части русского общества перед лицом отмены крепостного права[757]. Именно в период 1856–1861 гг. тексты такого рода стали возможны как реакция на начавшуюся реформу, угрожавшую положить конец трехсотлетнему укладу русской жизни и обозначить разрыв эпох, времен и поколений. В этот момент шла не только партийная борьба за сценарий воплощения реформы, но и борьба символических форм: демократизирующая риторика и символика вступали в конфликт с патриархальной идиллией, раритетным образцом которой был «Батя».

Образы юродивых, странных богатырей и праведников, конечно же, были окружены скорее положительным ореолом, даже если они коннотировались как загадочные. На другом полюсе этого континуума загадочности располагались немногочисленные случаи негативной репрезентации крестьян в рассказах В. А. Ушакова, Даля и Успенского. Подчиняясь задаче разоблачения и дискредитации идеализированных образов, странности их персонажей конструировались не через закрытость души и мышления, а с помощью дегуманизации и депсихологизации характеров. Субъективность таких персонажей была пустотной.

Едва ли не первый текст, исследующий карьеру дворового человека в русской литературе, – забытая повесть забытого автора 1830‐х гг. – «Хамово отродье. Картинка русского быта» В. А. Ушакова, написанная, очевидно, в 1830‐е, но опубликованная посмертно в 1845 г.[758] По типу элементарного сюжета этот текст принадлежит к редкой группе «Предательство». Протагонист – вольноотпущенный дворовый помещика Нила Валерьяновича Никита Чумичкин, дослужился до писаря в Сенате и чина коллежского советника и сменил фамилию на Вязьмин, после чего выгодно женился и получил личное дворянство. Коллизия построена на том, как добрый поступок Нила Валерьяновича (вольная крепостному) обернулся против него: фактически он оказывается в финансовом рабстве у своего бывшего лакея. Никита ссужает его деньгами, обкрадывает, заставляя подписывать векселя и заемные письма на все большие суммы. Долг Нила Никите составляет около 100 тысяч рублей, и, чтобы погасить его, помещик вынужден продать своему бывшему дворовому имение Благодатное Смоленской губернии. В итоге Нил опускается и умирает приживальщиком в своем же доме, где на широкую ногу барином живет нувориш Никита Вязьмин, однако в этот момент действие резко меняется в авантюрно-дидактическом направлении.

Второе поколение – дети главных героев – своей судьбой восстанавливают нарушенный их отцами социальный порядок. Сын Никиты Алексаша, воспитанный как дворянский сын, в 1812 г. становится предателем и сбегает служить в наполеоновскую армию (от этой вести его отца разбивает паралич). Через некоторое время умирающего солдата французской армии Алексашу хоронит случайно встреченный им сын Нила Валерьян. В 1814 г. Валерьян, поклявшийся умирающему отцу никогда не играть в азартные игры, случайно выигрывает в Париже в рулетку 150 тысяч рублей – ровно ту сумму, какую его отец должен был всем кредиторам. Валерьян выкупает усадьбу предков, восстанавливая дворянскую честь и прерванную было сословную и историческую преемственность.

В финале рассказчик, приехавший в имение Валерьяна, слышит от него философские и консервативные рассуждения о психологии «хамова отродья» – дворовых, холопов и лакеев, которые, с его точки зрения, забывают Христа, не знают понятия чести и не хотят честно трудиться и служить. Уже в середине повести становится понятно, что сюжетный поворот, ведущий к восстановлению социального порядка, предопределен дегуманизирующим представлением о дворовых людях как о хамовом отродье, подобно собакам предающем бывших хозяев[759]. Такие люди любой ценой пытаются двигаться вверх по социальной лестнице, однако правительство, как сообщает рассказчику Валерьян, делает все, чтобы пресечь эту социальную мобильность.

Эклектичность повествования и неровный стиль «Хамова отродья» в значительной степени обусловлены эксплицированной металитературностью: текст пестрит отсылками к Пушкину, Грибоедову[760], Фенимору Куперу, Эжену Сю и Бальзаку. Остросюжетный характер рассказа, цепочка случайных встреч и контрастов богатства и бедности, финансовых махинаций, азартных игр и страстей – щедрая дань Ушакова французской неистовой словесности и романтической прозе 1830‐х. Однако в нашем контексте важнее идеологические истоки его взгляда на социальную стратификацию русского общества. Есть все основания предполагать, что он сходен с булгаринским: с конца 1820‐х гг. Ушаков был другом и сторонником Булгарина и в своих прозаических дебютах развивал его поэтику нравоописательной прозы и нравственно-сатирического романа[761]. В концепции Ушакова место человека и его поступки определяются не столько сложной исторической и социальной динамикой, сколько происхождением, наследственностью и моралью. В повести поступки и жизненная философия Никиты Вязьмина объяснены его принадлежностью к «хамову отродью» – дворовым людям. Представления Никиты изображены в повести как ресентиментные: мученик с детства (его секли вместо барчонка), он приобретает положение и материальное благосостояние, но не благородство. Предвосхищая Иудушку Головлева, Вязьмин чаще всего поминает Иисуса, почтительно выписывает своему бывшему барину векселя, но на самом деле плетет паутину, из которой Нилу Валерьяновичу уже не выбраться. В финале его сын Валерьян Нилович говорит:

Нет! Виноват не Никита Федорович, а виноват мой батюшка <…> Или лучше сказать, не батюшка, а ложное, вредное поверье того века, в который он родился!.. Тогда, не шутя, полагали, что дворяне созданы от особенной плоти и кости! Тогда чистосердечно верили тому, что Хамово отродье, отделенное от нас целым полсветом, существует в России, во всем том, что не принадлежит к дворянскому званию!.. <…> Время, благотворные усилия правительства, неусыпные труды истинных, верных сынов отечества, мало по малу искореняют предрассудки и ставят нас выше предков. Но мы не должны их презирать за заблуждения, свойственные их веку! <…>

Не подумайте, впрочем, мои почтенные друзья, чтобы я принадлежал к числу нынешних проповедников равенства: я еще с ума не сошел! Всеобщее равенство не существует![762]

Согласно такой философии, равенство следует искать не в социуме, а в религии: перед Богом все равны. Высший знанием и богатством должен дать низшему работу – Валерьян ратует за патернализм и аристократизм. Обязанность богатых – заботиться о своих подданных, но не допускать, чтобы они становились равными без образования. Образовательный ценз должен предохранить общество от появления племени выскочек, бывших рабов, без чести и стыда: «Ныне мудрое правительство прекратило такие неуместные выводы в дворяне! Ныне уже нет Хамова отродья, но зато нет и лакеев, которые от щедрот и милостей Иафетова поколения получали право срамить офицерское звание. Ныне всякому сословию определена своя сфера, просторная, достаточная и удобная. Так и должно быть, ибо касается благоустройства государства!»[763]

Красочно, но пристрастно изображая сложный феномен социальной мобильности, Ушаков закончил повесть резонерством одного из героев, которое прочитывается как совпадающее с позицией самого автора. Элитизм, классовая спесь и консерватизм Ушакова, его призыв к сохранению существующих сословных границ закономерно вызвали негодование демократической критики: Белинский назвал «Хамово отродье» «верхом бездарности, дурного тона, скуки, вялости, растянутости и пустословия»[764]. Скорее всего, суровый приговор «неистового Виссариона» привел к забвению повести и ее неупоминанию даже в богатом фактурой томе «Русская повесть XIX века» (1973).

С другой стороны к исследованию темной природы русского мужика подошел Даль в очерке «Русский мужик» (1846)[765] – серии трех зарисовок из крепостного быта. В каждой описываются повседневные сцены из сельской жизни крестьян, в которой мало что происходит, но, очевидно, по замыслу Даля, они многозначительно намекают на то, как крестьяне мыслят и почему так ведут себя. Во всех зарисовках крестьяне предстают иррациональной силой, как субъекты, не задумывающиеся о своих поступках, а помещики – как разумные и рациональные, но применяющие по отношению к крестьянам насилие.

В первой сцене мужики грузят в подвал помещика зелень и коренья, демонстрируя полную индифферентность и незаинтересованность в сохранности провианта. Когда подошедший помещик Степан Денисыч спрашивает старосту, зачем они кидают зелень на песок, все молчат. Помещик берет старосту за ухо и начинается выкручивать и учить, что в рацион крестьянина должны входить и овощи. Все соглашаются. Во второй зарисовке крестьяне на Святой неделе, балясничая, пропускают лучший момент для сева. Один мужичок бедствует особо, так как ему подсунули плохую лошадь, он ее продал и быстро проел деньги. Ему ничего не остается, кроме как пойти к барину просить о помощи. Наконец, последняя зарисовка изображает бунт крестьян под влиянием вестей из соседней деревни: они хотят все разом перейти на оброк. Помещик их проучил – с помощью капитан-исправника стал наказывать избранных, в результате чего волнение было подавлено.

Никакого метауровня в очерке Даля, как в других его «картинах» (см. главу 9), нет, и потому крайне сложно делать выводы о какой-либо авторской идеологии или внятной позиции. Однако взятые вместе, с обобщенным синекдохическим названием «Русский мужик», сцены из крестьянского быта демонстрируют три стороны крестьянского характера, как он увиден этнографом Далем: нерациональность, безответственность и коллективизм. Бесфабульность, фрагментарность и натурализм Даля во многом предвосхищают рассказы Успенского, которые стали наиболее скандальным изображением темной стороны русского крестьянина в дореформенной словесности.

Начиная с 1857 г. Успенский публиковал в периодике короткие сценки, очерки и рассказы с подзаголовком «очерки народного быта», составившие в 1861 г. его первый сборник, который имел большой резонанс. В мой корпус вошли не все тексты сборника, а лишь 12 (другие рассказы и сцены из первого сборника не касаются крестьян напрямую), среди которых только три («Старуха», «Рассказ за чаем» и «Змей») содержат четко различимый элементарный сюжет. Почти тотальная бессюжетность, замеченная синхронной критикой, может быть истолкована на символическом уровне как невозможность событийности в крестьянской жизни. К. Ю. Зубков, специально изучавший логику сюжетосложения у Успенского в сравнении с другими авторами рассказов о крестьянах, так характеризовал специфику его взгляда на народ:

Для творчества Успенского релевантны в первую очередь социально-экономические параметры. Крестьянство и высшие сословия у него несовместимы не потому, что первое «народно», а вторые – нет, а потому, что представители разных слоев общества выросли в разных условиях и воспитаны совершенно по-разному. Иными словами, к рассказам Успенского понятие «народ» вообще приложимо в очень малой степени. <…>

…для Успенского понятие народа вообще лишено какого-либо значения, отличного от этнографического. Именно изображения народа как носителя нравственного начала требовали и народники, и толстовцы, подобные Семенову[766].

Точно подмеченная здесь особенность позиции Успенского обнажает его конфликт с предшествующей традицией идеализированного изображения крестьян, однако нуждается в более детальной контекстуализации. Ее отправным пунктом может послужить понятие «фотографической верности», впервые пущенное в ход, судя по всему, Достоевским в статье о выставке в Академии художеств (1861) и обозначающее ложный метод представления действительности[767]. Тот же ход рассуждений был повторен в приписываемом Достоевскому разборе рассказов Успенского: «Он приходит, например, на площадь, и, даже не выбирая точки зрения, прямо, где попало, устанавливает свою фотографическую машину»[768]. Достоевский отвергал «голую правду» и ожидал от Успенского, что он найдет оригинальную концепцию для изображения простонародья. По словам Достоевского, рассказам Успенского, как и фотографии, не хватало искусности и авторской идеи[769].

Достоевский был первым русским писателем, который не только начал использовать термин «фотография» вместо «дагеротип», но и начал разрабатывать эстетику, которая пыталась объяснить взаимодействие и частичное пересечение литературы с фотографией – новой, но, как тогда казалось, опасной для искусства технологией. Конечно, в толстых журналах 1850‐х гг. было несколько программных статей о фотографии, но все они трактовали ее только в ее связи с живописью[770]. Достоевский спроецировал понятие «фотографии» на художественную литературу и на примере Успенского показал, к чему приводит «фотографический реализм»[771].

Развивая наблюдения Достоевского, можно утверждать, что рассказы Успенского о крестьянах в самом деле во многом аналогичны фотографической технике и в этом смысле на новом витке наследуют описательной категории «дагеротипизма», возникшей в 1840‐е гг. для осмысления физиологических очерков[772]. В новом контексте конца 1850‐х гг. рассказы Успенского коррелируют с «визуальным поворотом» в изображении крестьян, когда шотландец Вильям Каррик отснял первую в истории России серию фотокарточек городского и сельского простонародья[773]. Траектория Успенского, сына сельского священника, порвавшего со своим сословием и ставшего писателем, была типична для нового разночинного поколения литераторов, которые доминировали в расширяющемся литературном поле эпохи реформ. Примкнув к самому демократическому журналу тех лет, который хвалил его сцены из крестьянской жизни, Успенский в 1861 г. был объявлен Чернышевским главной надеждой русской литературы[774]. Либеральные круги называли Успенского «нигилистическим» в поведении и убеждениях. Сам он, по воспоминаниям, отвергал авторитеты и утверждал: «Я верю только в то, что вижу»[775]. Свидетельствующее о крайнем эмпиризме и материализме, это признание также может быть истолковано как преобладание визуального кода в его восприятии реальности. Отношение Успенского к фотографии подтверждает такое предположение. Когда издатель Некрасов отправил его на полгода в Париж, молодой писатель, как парижский фланер, увлекся покупкой «фотографических портретов лорда Пальмерстона, Моцарта, Шуберта» и просмотром «стереоскопических видов» Египта и Греции[776]. Он также сфотографировался в Париже, и этот снимок остается единственным его изображением, дошедшим до наших дней.

Одновременность появления текстов Успенского и фотографий Каррика представляется далеко не случайной и позволяет говорить о складывании на рубеже 1850–1860‐х гг. нового режима видения и репрезентации, в частности крестьян, в котором визуальное искусство фотографии и традиционная литературная повествовательность обогащали друг друга, расширяя возможности искусства[777].

Достоевский был не одинок, отмечая сходство повествовательной манеры Успенского с фотографическим способом изображения. В. В. Крестовский и П. В. Анненков также использовали аналогию с фотографией[778]. В целом критики прибегали к следующим дихотомиям, чтобы выявить, в чем именно литературные повествования Успенского похожи на фотографии:

1) партикулярность vs совокупность/тотальность (Достоевский, Анненков, Чернышевский, Крестовский, Эдельсон);

2) единичность vs абстракция/типизация (Анненков);

3) близкое vs дальнее расположение точки зрения (Достоевский, Анненков);

4) случайность vs продуманность замысла (Достоевский, Чернышевский, Крестовский, Эдельсон);

5) анонимность машины vs личность художника (Достоевский, Анненков, Чернышевский).

Уподобляясь фотографиям, рассказы Успенского в восприятии критиков проигрывали настоящему искусству. За счет чего это происходило?

Сборник 1861 г. состоял из 24 рассказов, большинство из которых (16) были повествовательными, а остальные имели подзаголовок «драматические этюды». Конечно, мы не найдем в авторском нарративе слов «фотография» или «дагеротип», потому что Успенский понизил голос рассказчика до минималистически обезличенного режима без какого-либо описания, пейзажей или авторских комментариев. Доминирующий повествовательный модус очерков, как правило, состоит из диалогов между персонажами с минимальным комментарием нарратора между ними. Нельзя не заметить здесь сходства с драматическими жанрами, например с небольшими сценами из народного быта, популярными в 1850‐х гг. Хотя повествование от первого лица встречается только в одном рассказе, большинство других, пусть и написанных «от третьего лица», включает множество диалогов, стирающих границу между драматическим и прозаическим родом литературы.

Партикулярность/единичность находит наиболее полное воплощение у Успенского в редукции сюжета до почти нулевой событийности: фабула историй, как правило, незначительна и изображает случайные происшествия, фрагменты реальности, иногда без начала или конца. В большинстве очерков в центре оказываются ситуации из повседневной жизни крестьян. Так, в рассказе «Старуха» (1857) выведена пожилая женщина Кузьминишна, рассказывающая, как оба ее сына были отданы в солдаты приказчиком, в любовницах у которого добровольно жила жена одного из них. В рассказе «Хорошее житье» (1858) целовальник повествует о своей счастливой жизни и восхваляет пьянство русских крестьян, которые пропивают последние копейки в кабаке, опускаясь до свиноподобного состояния. В другом рассказе, «Обоз» (1860), хозяин постоялого двора завышает цену за постой крестьянам, которые не могут сосчитать монеты и впоследствии понимают, что их обманули, но не могут этого доказать. Из 12 рассказов Успенского о крестьянах, вошедших в мой корпус, 10 не имеют никакого элементарного сюжета в дискурсе наррации. Минимальная событийность этих текстов покоится на фабуле (локализованной в фрагментарных рассказах героев), которая, в свою очередь, содержит лишь предпосылки для развертывания действия, однако никогда полноценно не развертывается. Отсюда следует, что тексты писателя корректнее определять именно как очерки, как они и позиционировались в «Современнике».

Каждую из подобных фабул можно было бы рассматривать как типичную для народной жизни середины XIX в., однако такое понимание типичного отнюдь не было категорией эстетики, доминирующей в русской критике конца 1850‐х гг. Все названные выше критики, за исключением Чернышевского, назвали эти ситуации особенными, случайными и отказывались рассматривать их как типичные в художественном смысле, хотя никто из них не отрицал их правдоподобия. Эта сингулярность соответствует еще одной аналитической категории – противопоставлению «сингулярного» и «типического», которое было центральным для ранней реалистической эстетики 1840‐х гг. и основывалось на процедуре абстрагирования и апелляции к понятию «социальной среды». Повествование в физиологических очерках натуральной школы было организовано как исследование нескольких вариаций одного типа: разносчик, дворник, водовоз, шарманщик, спекулятор и т. д. Хотя авторы всегда начинали свои описания с конкретного и легко узнаваемого характера, оно должно было привести к обобщенному изображению всего класса таких фигур. Это был способ конструирования эффекта верифицированной особыми научными процедурами реальности, аналогичной естественно-научным постлиннеевским классификациям[779].

Как показал Д. Новак, распространение фотографии изменило восприятие соотношения единичного и типичного, что выразилось в обострении полемики об «этике реализма и этике формы» и «дилемме разграничения между „реалистической“ репрезентацией и целостной художественной структурой»[780]. Рассказы Успенского предлагали читателю иной по сравнению с традиционным физиологическим очерком способ абстрагирования и типизации. Анненков назвал его демистификацией народа («отсутствие того мистического существа, которое являлось у прежних писателей под именем народа») и объяснял этот ошеломивший многих эффект тем, что «народ разбился на множество отдельных личностей, более или менее пошлых, смешных и карикатурных: он сделался яснее и понятнее, и суждение о нем значительно облегчилось»[781]. На первый взгляд, этот процесс сведения совокупности народа к конкретным образам не имеет ничего общего с абстракцией. Тем не менее его все же можно рассматривать как абстракцию, но на другом уровне – аллегорическом. Согласно классической работе Вальтера Беньямина, аллегория рассматривает видимые объекты «профанного мира» как знаки абстрактных или возвышенных идей, в основном о смерти[782]. Короткие очерки Успенского, собранные вместе, могут запускать в восприятии читателей механизм аллегоризации. Например, рассказ о конкретных крестьянах-извозчиках, не умеющих сосчитать монеты и обнаружить, что их обсчитали («Обоз»), может рассматриваться как аллегория невежества всего крестьянского населения России. Такая обобщающая интерпретация возможна, если проецировать частный случай, описанный Успенским, на всех неграмотных империи, которые могут оказаться в похожей ситуации. В другом очерке, «Крестины» (1857; не входит в мой корпус, так как посвящен духовенству), о смерти ребенка пономаря, возможно увидеть аллегорию провиденциализма и фатализма, как их понимают православные подданные империи.

Благодатная почва для обобщений (абстрагирования) создается в рассказах Успенского и с помощью мнения о крестьянах, высказываемого купцами, целовальниками, докторами, чиновниками, приказчиками, причем, как правило, оценивающими народ крайне негативно. Так, в начале «Старухи» купец и дворник, рассуждая о русском мужике, приходят к выводу, что он все время «ломается», т. е. торгуется[783]. В «Хорошем житье» целовальник Андрей Фадеич поет гимн кабаку и пьянству, благодаря которым он держится на плаву и беззаботно живет: «Наш мужик пить-то охочь да здоров <…> Комиссия, Иван Иваныч, с этим народцем! Главная сила любопытно смотреть на них <…> берись за бока да покачивайся»[784]. Редуцированные сюжеты и бытовые зарисовки Успенского, как правило, подтверждают такое мнение о крестьянах. В том же очерке «Хорошее житье» мужики отдают в рекруты самого бедного и многодетного, потому что у него нет денег на четыре ведра водки откупиться от набора; затем ловят вора Еремку и пропивают все его вещи, в том числе украденное другими ворами вино. Сцены пьянства и разгула изображены у Успенского с помощью анималистических аналогий и зоологических сравнений (пьяные мужики хрюкают)[785]. Очевидно, читатель должен был прочесть очерк «Хорошее житье» как аллегорию повального и беспробудного пьянства русского простолюдина. Тот же посыл – и в зарисовке «Сцены из сельского праздника» («I. Петровна и Сергевна» – картинка женского пьянства, 1858).

Другая, гораздо более тематически однородная серия очерков – «Обоз» (1860), «Змей» (1858), «На пути» (1861), «Обед у прикащика» (1859), «Рассказ за чаем» (1859) – открывала перед читателем мрачную картину темноты, суеверий, иррациональности, безответственности, несамостоятельности, а главное, банальной глупости крестьян, которая акцентирована Успенским за счет отказа от исследования ее причин и почти полной депсихологизации поведения персонажей. Помимо хрестоматийного «Обоза», можно упомянуть, например, анекдотическую фабулу «Змея», обыгрывающую элементарный сюжет «влюбленный бес» и фольклорные сюжеты об огненном змее. Антошка по ночам бегает к возлюбленной Апроське, которая вместе с отцом распространяла слух о том, что к ней повадился змей. В собранной становым команде оказался и сам Антошка, потешавшийся над тем, как его односельчане верят в легенду и всерьез занимаются охотой на змея. Своеобразным итогом этой серии зарисовок о суевериях и мифологическом мышлении крестьян служат слова приказчика в «Обеде у прикащика»: «Когда же это, наконец, Русь просветится?»[786] Хотя некоторые герои Успенского, не из крестьян, задаются подобными вопросами, жанр очерка и не предполагает серьезной проработки причинно-следственных связей и социального генезиса проблемы. В результате негативные свойства русского мужика гипостазируются и возводятся в статус врожденных. По крайней мере, нарратор Успенского не стимулирует читателя задавать вопросы о причинах и следствиях.

Отказ нарратора от какой бы то ни было объяснительной рамки напоминал многим критикам о приеме этнографического наблюдения, однако описанная нами выше этнографическая парадигма знания и этнографизм рассказов о крестьянах 1840–1850‐х гг., на наш взгляд, имели мало общего с манерой Успенского. В то время как рассказчик типичных этнографических зарисовок целенаправленно артикулировал свою точку зрения как участника «включенного наблюдения» (у Потехина, Писемского или Максимова), повествователь Успенского вообще чужд такой повествовательной рамке. Он отказывается от выраженной метапозиции и опирается на презумпцию объективности безличного повествования. Достоевский и Анненков назвали эту позицию «близким», пристальным взглядом, имея в виду, что наблюдатель не абстрагировался от консолидированного видения[787]. Находясь слишком близко к объекту наблюдения, Успенский как бы нарушал законы перспективы, в результате чего будто вообще не производил отбор материала. Тем не менее его метод все же требовал выбора, но другого рода. Он не отбирал пейзажи, чувства героев или портреты, но сосредоточился в основном на речи персонажей. Как ни парадоксально, чтобы достичь эффекта фотографического реализма в восприятии читателей, Успенский использовал не изобразительные или экфрастические, а словесные (речь героев) и акустические (имитация различных идиомов) приемы.

Критики восприняли тексты Успенского как фотографическое копирование потому, что на их восприятие повлияли стремительно набиравшие популярность фотографические коды прочтения. Это обстоятельство помогает объяснить глубинный парадокс: если Успенский фотографически точно воспроизводил жизнь крестьян, то как она может быть ложной и неверной? Д. Новак, объясняя этот эффект в британском реализме, напоминает слова миссис Лэмл в романе Диккенса «Наш общий друг» о фотографии мужа: она настолько правдоподобна, что выглядит почти как карикатура. «Безупречный фотографический реализм сам по себе преувеличивает себя, незаметно соскальзывая в его предполагаемую противоположность – искажение и гротеск», – резюмирует Новак[788]. Точно такой же оптический эффект порождали рассказы Успенского. Достоевский, Анненков, а затем народнические критики (Ткачев, Н. К. Михайловский и А. М. Скабичевский) воспринимали героев Успенского как карикатурные и искаженные образы русских крестьян. Симптоматично, что, когда Успенский пытался изменить свою повествовательную манеру в 1870‐х гг. и начал писать более традиционно, критики все чаще воспринимали его как реликт прошлого[789].

Таким образом, к 1861 г. в малой прозе о крестьянах сложились три трактовки загадочной души русского мужика. В ценностном смысле нейтральная доминировала и была представлена в рассказах Станкевича, Тургенева, Михайлова, некоторые из которых были замечены критикой и получили высокий статус в культурной памяти. Негативная интерпретация возникла в начале 1840‐х гг. и проявилась в рассказах Ушакова и Даля, однако наибольший резонанс вызвали рассказы Н. В. Успенского. Апологетическая и подчеркнуто идеализирующая трактовка, как было отмечено, встречалась редко (у Мея), однако наша выборка в этой главе оставила за скобками целый массив рассказов Марко Вовчок с идеализированными героинями, которые требуют отдельного разговора.

Глава 16

Мелодрама и насилие

Социальное воображаемое в украинских и русских «народных рассказах» (Григорий Квитка и Марко Вовчок)

Украинский быт и культура до 1861 г. занимали огромное место в воображаемой географии русофонной литературы Российской империи. В главах 8 и 9 были представлены лишь самые общие «статистические» выкладки, демонстрирующие высокий процент «малороссийских» локаций в малой прозе до 1861 г. и преимущественно вольный юридический статус ее героев, если они проживали в этом регионе. Сам по себе факт широкой культурной востребованности украинской тематики у русскоязычного читателя 1820–1840‐х гг. широко известен и неоднократно получал различные объяснения. М. Шкандрий, М. Павлышин, Ю. Ильчук, С. Биленький, В. Соболь и др. предложили убедительные трактовки этого историко-культурного феномена в постколониальной перспективе. Мода на украинский колорит выступала, согласно исследователям, как показательное проявление асимметричности украинской и русской литератур и культур. Занимая подчиненное положение в российском имперском пространстве, украинские авторы, если они писали на русском языке, неизбежно мимикрировали под господствующий дискурс, одновременно гибридизируя его и внося не свойственные ему элементы (от лексических до идеологических) и нарративы[790]. Начиная с 1840‐х гг. в украиноязычной культурной элите постепенно начинают формироваться также и контримперские нарративы и дискурсы, нашедшие наиболее полное воплощение в лирике Т. Г. Шевченко и в идеях других участников Кирилло-Мефодиевского братства[791].

Имперский характер культурного обмена между украинской и русской литературами привел к формированию в русской культуре первой половины XIX в. образа Малороссии как южнорусской Италии, благословенного аркадского пространства, «пасторальной идиллии», населенной вечно пляшущими и поющими вольными поселянами. Они воспринимались как застывшие в прошлой патриархальной утопии и не испорченные цивилизацией, но в то же время наделялись негативными чертами – ленью, примитивностью, хитростью[792]. Отсюда понятно, почему в подавляющем большинстве историй (хотя и не во всех!), происходящих в Малороссии или Правобережной Украине, протагонистами выступали казаки, хуторяне или чумаки. Благодаря хорошей изученности этого материала и его культурных функций, мы можем сосредоточиться в этой главе на репрезентации крестьян, оставляя в стороне другие близкие к ним социальные микрогруппы, имевшие проницаемые границы.

Репрезентация украинских/малороссийских крестьян или крестьян какой-либо иной этнической принадлежности в русофонной литературе Российской империи автоматически приобретала черты двойной экзотизации (othering). Помимо этнической принадлежности, неизбежно отчуждаемой в русской литературе эпохи, такие крестьяне отчуждались еще и вторично – уже с точки зрения сословной иерархии империи, в рамках которой образованная элита, как уже говорилось в предыдущей главе, расподобляла их образы с собой, нагружая дополнительно сначала положительными, а к 1861 г. и отрицательными коннотациями. Возникает вопрос: насколько применимы эти категории анализа к украинским крестьянам? Как покажет дальнейшее рассуждение, мне кажется, вполне применимы, с поправкой на то, что образы и нарративы, связанные с украинскими крестьянами, в 1840–1850‐е гг. возникали в критическом и литературном дискурсе империи, как правило, в контрастной сравнительной связке с великорусскими, обнажая колониальный механизм не просто внутренних других (ими были крестьяне-великороссы), но именно «соседних других».

Начиная с 1830‐х гг. крестьянские и простонародные «малороссийские» рассказы стали появляться, помимо русского, и на украинском: Г. Ф. Квитка выпустил в Москве два тома своих «Малороссийских повестей», положив начало самостоятельной литературе о крестьянах. В 1840 г. и тоже в старой столице империи были напечатаны на украинском языке «Малороссійскіе повісти и разсказы» Хомы Купрієнко. Затем, после длительного перерыва, вызванного «мрачным семилетием» с его особым преследованием всего украинофильского после раскрытия Кирилло-Мефодиевского братства, в 1857–1861 гг. увидели свет сборники Марко Вовчок (М. А. Маркович) и Григория и Степана Карпенко одновременно на русском и малороссийском языках (1860). В 1860–1861 гг., на пике подъема украинского национального движения, в альманахе «Хата» рядом с рассказами Вовчок были напечатаны первые рассказы Ганны Барвинок[793].

Почти все крупные литературные произведения на украинском их авторы стремились сделать достоянием более широкой публики, для чего переводили или заказывали переводы на русский. Квитка много переводил сам, Марко Вовчок доверяла переводы своему издателю П. А. Кулишу, а литературное редактирование взял на себя Тургенев[794]. Тем самым крестьянские рассказы, выходившие сначала на украинском, а затем на русском, становились литературным фактом одновременно двух культур, хотя, конечно же, несли различные смыслы и выполняли разные функции для читающей публики в зависимости от языка. Соответственно, исследователь может обращаться к такому подкорпусу текстов с разными вопросами, исходя из интересующих его проблем. Принципиальной развилкой, на мой взгляд, становится критерий «украинского происхождения автора». В зависимости от него размер корпуса текстов будет варьировать, поскольку небольшой процент и русских, и украинских авторов помещали действие небольшого процента своих текстов о крестьянах «по ту сторону воображаемой границы» между Великороссией и Малороссией. Скажем, перу Погодина принадлежат два рассказа, действие которых локализовано в Малороссии, равно как и у Гребенки есть тексты, события которых разворачиваются целиком на великоросском материале («Заборов», «Чужая голова – темный лес»).

Нас будут интересовать в первую очередь две категории случаев: во-первых, тексты, в которых действие происходит в Малороссии или на Украине; во-вторых, авторы, создававшие тексты на украинском и русском материале и, соответственно, являвшиеся по преимуществу билингвами. К числу последних принадлежат наиболее плодовитые литераторы нашего корпуса и одновременно выдающиеся – Г. Ф. Квитка (псевдоним Г. Основьяненко) и М. А. Маркович (псевдоним Марко Вовчок).

Итак, в нашем корпусе насчитывается 38 текстов, действие которых эксплицированно происходит в Малороссии или на Украине (16,5%). Если вычесть из числа авторов некоренных уроженцев этих регионов империи, то останется 21 текст, наиболее популярные из которых – рассказы Квитки (9)[795]. Несмотря на то что хронологически рассказы о крестьянах и свободных поселянах Малороссии появились в 1796 г. и печатались на протяжении 1800–1820‐х гг., т. е. занимая паритетное место с великоросскими идиллическими нарративами, к 1840‐м гг. становится очевидно, что удельный и символический вес Малороссии в общей картине крестьянского мира империи, каким он был представлен в литературе, начал снижаться. Может показаться, что 16,5% – очень небольшой процент, чтобы говорить о каком-то чрезвычайно значимом присутствии украинских крестьян в литературном воображении эпохи. Однако если учесть, что никаких других национальностей и народностей (за исключением единичных случаев) в тот период в крестьянских рассказах представлено не было, можно утверждать, что в этническом плане литературные крестьяне если и могли быть до 1861 г. не великороссами, то обязательно были украинцами, причем, как мы уже отмечали, в подавляющем большинстве случаев – свободными (81%).

Сюжетные модели текстов, географически привязанных к Украине, не очень разнообразны. Вот топ-6:

«Запрет на брак» – 10

«Насилие» – 5

«Соперники» – 5

«Соблазнение», «Искушение», бессюжетные – по 3

Другие типы сюжетов включают «Измену» (2), «Сироту» (2), «Преступление» (1) и «Разлуку» (1). Вряд ли можно делать какие-либо широковещательные обобщения на основании такой небольшой выборки, кроме констатации разнообразия, в котором были представлены как любовно-семейная, так и социально-этическая тематика.

Обратимся теперь к творчеству двух наиболее выдающихся и частотных авторов – Квитки и Маркович, – чтобы оценить их вклад в развитие жанра в имперском контексте.

Сентиментальные мелодрамы Грицько Основьяненко

Переводные народные рассказы Григория Квитки имели большой резонанс в критике 1840‐х гг., а Марии Маркович – на рубеже 1850–1860‐х. Оба писателя входят сегодня в канон украинской литературы XIX в., но отсутствуют в российском. Между тем с точки зрения репрезентации крестьян на русском языке их невозможно обойти, потому что их произведения были инновативны.

Проза Квитки о крестьянах относилась к числу его поздних и исключительно украиноязычных литературных проектов (1833–1843), задуманных для сугубо украинской читательской аудитории. По мнению Марко Павлышина, по своим параметрам она была домодерной и донациональной, поскольку базировалась исключительно на существующем патриархальном статус-кво, где источником авторитета выступали монарх, помещик и семья. Украинский же язык в такой структуре апеллировал не к широкой малообразованной публике, но к образованной элите читателей журналов и книг, преимущественно дворянской[796]. Соглашаясь в целом с такой интерпретацией, необходимо поставить вопрос, как (авто)переводы рассказов Квитки на русский язык[797] выглядели в контексте русскоязычной прозы того же периода и вносили ли они что-либо новое в сюжетном или идеологическом плане.

Репертуар сюжетных моделей Квитки выглядит очень богато: «Запрет на брак» (в «Марусе» и «Вот любовь!»), «Добродетельный крестьянин» («Делай добро, и тебе будет добро»), «Искушение» («Перекати-поле» и «Вот тебе и клад»), «Сирота» («Божии дети»), «Соперники» («Козырь-девка!»), «Соблазнение» («Сердешная Оксана»), «Возвращение из армии» («Бессрочный»). Тем не менее, в отличие от Карамзина, Полевого, Григоровича или Писемского, Квитке не принадлежит честь адаптации какого-либо элементарного сюжета к крестьянскому быту. Успех его «малороссийских» рассказов среди в том числе русскоязычной публики зиждился на другом.

Во-первых, Квитка существенно мелодраматизировал к 1830‐м гг. ставшие уже популярными сюжеты «Запрет на брак» и «Соблазнение». Так, разрабатывая в «Сердешной Оксане» (оригинал – 1841, перевод – 1842) карамзинский сюжет «Соблазнение», Квитка акцентировал изначальную блажь протагонистки непременно выйти замуж не за простолюдина, а за офицера или пана. Отказывая бедному односельчанину Петро, Оксана влюбляется в капитана стоявшего рядом полка, слепо верит его обещанию жениться и соглашается тайно бежать с ним. В итоге она оказывается в своего рода сексуальном рабстве у кочующего по стоянкам развратного капитана, рожает от него ребенка, начинает пить (капитан подпоил ее в первую ночь, чтобы соблазнить). Вся история Оксаны – история трагического и стремительного падения, однако Квитка оставляет ей шанс восстановить поруганную честь и получить хотя бы минимальное воздаяние. Оксана сбегает вместе с сыном от капитана и пешком, полуживая, добирается до родного села. Здесь ее ждет всеобщее осуждение, но и прощение матери и до сих пор любящего ее Петро.

Среди текстов с сюжетом «Соблазнение», конечно же, было много произведений, где героиня беременела от соблазнителя, однако на 1841 г. не было ни одного, в котором она сбегала бы с соблазнителем и становилась его любовницей-наложницей. Лишь в 1861 г. выйдет роман С. Т. Славутинского «Беглянка», в котором протагонистка соглашается жить с дворянином гражданским браком, но в итоге так же, как Оксана, сбегает от него.

В самой знаменитой крестьянской повести Квитки, «Маруся» (оригинал – 1834, перевод – 1838), уже традиционный к тому времени сюжет «Запрет на брак» получает неожиданно сентиментальную и даже мелодраматическую развязку. С самого начала наделив героиню Марусю (единственную и долгожданную дочь добродетельных родителей) чувствительностью, рассудительностью, сильной религиозностью, Квитка подготовил почву для того, чтобы даже такое простое испытание, как разлука, смогло погубить эту тонко устроенную девушку. После того как отец Маруси поставил ее жениху Василю условие, что отдаст за него дочь, когда тот заработает денег и наймет за себя рекрута, жених выполняет первую часть и за зиму возвращается обученным грамоте. Маруся выдерживает разлуку, однако лишь только Василь уходит на заработки к купцу, Маруся воспринимает это как катастрофу и, прощаясь с милым около кладбища, говорит, что после возвращения он найдет ее тут. Кажущиеся дурным пророчеством или наивной мнительностью, эти слова, однако, полностью сбываются. Сильно горюя без Василя, Маруся однажды идет в лес за грибами, попадает под холодный дождь, заболевает и в 4 дня умирает от лихорадки. Василь возвращается буквально на ее похороны и едва не кончает с собой от горя, а затем исчезает, и лишь через полгода обнаруживается, что он ушел в монастырь.

Столь лобовое нагромождение злоключений, в духе неистовой словесности, на голову главных героев не было характерно для русской прозы о крестьянах и, в частности, для сюжета «Запрет на брак». Лишь в 1850‐е гг. у Марко Вовчок появятся похожие по высокому градусу событийности тексты.

Вторая причина популярности Квитки в 1840‐е гг. заключалась, как я полагаю, в том, что в своих известных повестях «Маруся» и «Сердешная Оксана» ему удалось с помощью нарративной техники прозрачного мышления, очень редкой в русской прозе о крестьянах того времени, создать правдоподобную субъективность главных героинь, обеспечивающую необходимые условия для читательской эмпатии[798]. В этом смысле Квитка, как ранее Карамзин, а позже Григорович, опирался на принципы сентименталистской чувствительности[799]. Как и для Карамзина, мышление и сознание, чувства и мысли героинь оказываются для нарратора Квитки тотально прозрачными, и он не жалеет повествовательного пространства, чтобы привести как можно больше внутренних размышлений и ощущений протагонисток. Формальным основанием для этого становится форма субъективно-авторского повествования – аукториального по своей сути, но позволяющего Квитке постоянно вкраплять голос как будто конкретного живого рассказчика – Грицько Основьяненко[800]. Нестандартность повествовательного голоса у Квитки создавалась, конечно же, и за счет гибридности его языка и стиля. Как и у Гоголя, автопереводы Квитки были наполнены синтаксическими, грамматическими, лексическими украинизмами, а во многих местах и просто вставками украинских идиом и оборотов, снабженных авторскими сносками (обычно в духе «это непереводимое на русский язык украинское выражение»)[801]. Излишне говорить, что эти приемы оказывали на русских читателей мощный остраняющий эффект, тем более когда речь шла о крестьянских персонажах.

В «Сердешной Оксане» в переломные с точки зрения развития сюжета и характера героини моменты нарратор прибегает к передаче ее несобственно-прямых мыслей:

Вот в таком-то горе воротилась она домой и едва-едва дошла… И все у нее на мысли эта девка, что не постыдилась разговаривать при всех с капитаном… Да и капитан… видишь какой? Пусть бы возился с своими солдатами; какое ему дело к нашим девкам? Разве мы ему ровня?.. Играй он с своими барышнями!.. Да оно и не было бы ничего, если бы она ушла, а то стоит и хохочет… У! Бесстыдница!.. Повидела б ее мать, что бы тогда было ей?.. Вот так-то она все сердилась и винила то девку, то капитана, и в хату свою вошла, как будто не она. Смутна, не весела, глаза потупила, сидит, с места не двинется и молчит, как стена[802].

Курсивом здесь маркирован переход от нейтрального аукториального режима к внутренней фокализации, когда к повествовательному голосу добавляется внутренний голос протагонистки. Переключение происходит с помощью упоминания слова «мысли» (по Флудерник, характерный маркер). Затем следует череда вопросительных и восклицательных предложений и междометие («У!»). Когда режим внутренней речи выключается, нарратор подчеркивает его результат для субъективности протагонистки – новое для нее состояние инаковости/чуждости героини себе самой («как будто не она»). Подчеркиванием в цитате обозначены многочисленные вторжения украинских грамматических и лексических структур в русский текст, которые не препятствуют пониманию, однако придают тексту оттенок легкой неправильности, характерной для просторечия.

Обращение к оригиналу обсуждаемого отрывка обнаружит весьма примечательную его особенность – почти полное отсутствие несобственно-прямой мысли (и иную подачу этого фрагмента в принципе):

Аж вбігла смерком наша Оксана у хату до матері… Раденька, веселенька, сміється, щебече, бігає, сяде, вп’ять скочить, кидається матері на шию, розказує, і де була, і що бачила, і з якою дівкою говорила, і як салдати муштрувались, а про старшого – нічичирк. Кругом коло нього що було, усе розказує, і тільки б про нього що сказати, то й замовчить, задумається, і так якраз як полом’я спихне, зачервоніється, засоромиться, рученьками закриється, перемовчить, та вп’ять за своє: поратись кинеться – то й гляди, те розіллє, те переверне, те розіб’є. Мати стане на неї гримати, а вона жартує, регочеться… та й розвалить матір.

Се ж така була сьогодні. Завтра ж то як увійшла у хату, так неначе і не вона. Смутна, невесела, очі понурить, сидить – ні з місця, і мовчить, як стіна[803].

При сравнении двух отрывков хорошо видно, что в оригинале нарратор удерживает фокализацию матери, не допуская включения точки зрения Оксаны. Иными словами, в переводе на русский Квитка творчески переработал свой текст (скорее всего, существенно расширив более краткую оригинальную версию[804]).

В переводе «Маруси» для передачи ее субъективного восприятия происходящего и для создания образа чрезмерно мнительной и чувствительной натуры Квитка еще чаще прибегает к несобственно-прямой мысли и прямой мысли. Вот, например, как описана невозможность уснуть и многочисленные руминации героини:

Вот с такою-то мыслью легла Маруся… Так что ж? И сон ее не берет! То и дело, что думает… да не об Василе, где-то уж! Она его и знать не хочет… Да и на что он ей?.. Он уж, верно, сговорен; ведь же и платок у него, что из кармана вынимал, то уже не мужской, а совсем девичий, и уже, верно, это она ему подарила!.. Да он невесел и на свадьбе был… Это верно оттого, что скучал по своей голубке… И после этого, чтоб я еще об нем думала! Как бы не так!.. Он себе и сидел, как будто один в лесу, ни на кого и не смотрел… (тут она вздохнула и продолжала думать) и меня затрогал теми орехами, лишь бы то уже… так![805]

От з такою думкою лягла Маруся. Та що ж? і сон її не бере. Те й діло, що дума… та не об Василеві, де то вже! Вона його і знати не хоче… Та й нащо їй він… «Він досі вже посватаний; адже і хусточка у нього, що з кишені виньмав, то не хлоп’яча, а притьмом дівоча, і вже, вірно, вона йому подарувала… та він же невеселий на весіллі був… ото, мабуть, скучав за своєю голубкою… та ще щоб я об ньому думала? Як би не так! Він собі і сидів, неначе один у лісі, ні на кого і не дививсь…» Далі здохнула і дума: «і мене заняв тими горіхами, аби б то вже так!..»[806]

Внутренние размышления Маруси продолжаются еще на полстраницы, равно как и в нескольких других фрагментах Квитка испытывает терпение читателя, неожиданно для той эпохи злоупотребляя длиной несобственно-прямой мысли. Ее структура здесь идентична описанной выше: инициальные маркеры смены режима (слова «мысли» и «думает»), а затем вереница укороченных вопросительных и восклицательных предложений. (В этом пассаже встретился лишь один украинизм.)

На этот раз приведенный для сравнения украинский оригинал демонстрирует почти буквализм и точность Квитки в переводе на русский. Присутствует в оригинале и несобственно-прямая мысль, однако ее начало и конец четко маркированы кавычками, обозначающими включение прямой мысли героини. В русской версии Квитка (или редактор журнала П. А. Плетнев) от кавычек отказался, усилив звучание несобственно-прямой мысли[807].

Чтобы показать, что Квитка, в отличие от Григоровича, одинаково легко и виртуозно передает и мысли, и ощущения, приведем еще одну обширную цитату:

– Вот так же… вот так… вот так же! – приговаривал Василь, целуя ее раз по пяти, не отдыхая, да опять вновь за то ж… И потом уже не может и слова вымолвить… А Маруся лежит у него на руках, и сама себя не помнит, в раю ли она или где? Так ей хорошо было! Что-то хочет сказать и слова не может выговорить; хочет от него вырваться, так будто прикована к Василевой шее; хочет зажмуриться, так глаза против ее воли так и засматривают Василю в глаза, что как уголья на огне пылают; хочет от него отвернуться, а и сама не чувствует, как прижимается к нему… А он!.. Он только рассматривает ее, как будто ест ее глазами. Забыл весь свет. Хотя бы ему тут из пушек стреляли, хотя бы кто его ни звал, ничем бы не уважил, только что смотрит на свою Марусеньку, держа ее на руках своих[808].

– Отак же… отак… отак же!.. – приговорював Василь, цілуючи її раз п’ять не віддихаючи, та вп’ять знову за те ж… та аж вже не зміг і слова промовити… А Маруся лежить у нього на руках і сама себе не тямить, чи вона у раю, чи вона де? Так їй хороше було! Хоче щось сказати — і слова не промовить, хоче від нього вирватися, так неначе прикована до Василевої шиї; хоче зажмуритись, так очі, против її волі, так і зазирають у Василеві очі, що, як угілля на вогні, палають, хоче від нього відвернутись, а й сама не зна, як горнеться до нього… А він?.. Він тільки розгляда її, неначе їсть її очима; забув увесь світ; хоч би йому тут з пушок палити, хоч би хто його не кликав, нічим би не вважив, тільки що розгляда свою Марусеньку, держачи її на своїх руках[809].

Примечательно, что Квитка переключает режим через выражение «не помнить себя», передавая смешанность ощущений Маруси и сложный комплекс беззаветной страсти и в то же время легкого страха от возможного соскальзывания в интимную близость. Столь же легко в последних предложениях через фокализацию героини подается и фокализация Василя – двойное преломление субъективности.

Не умножая примеры подобной техники из текстов Квитки[810], подчеркнем, что сложные стратегии автоперевода и создания как гибридного дискурса, так и крестьянской субъективности в его текстах еще потребуют скрупулезного изучения[811]. Однако уже сейчас можно констатировать, что, несмотря на архаичную идилличность их жанрового модуса, нарративная техника и голос Основьяненко в литературном контексте выглядели далеко не так традиционно, как считают многие исследователи, и предлагали новые формы и модели для конструирования крестьянских субъектов.

Марко Вовчок: сказ и фиктивные автобиографии крестьянок

Мария Вилинская (в первом замужестве Маркович) не была первой женщиной, кто начал писать о крестьянах (первыми были Е. Авдеева и М. Корсини), однако именно ее рассказы об украинских и русских крестьянах сыграли важную роль в развитии жанра до 1861 г. Первый сборник украинских рассказов Маркович, «Народнi оповiдання», вышел в 1858 г. в Петербурге в типографии П. Кулиша под псевдонимом Марко Вовчок[812] и стал литературной и даже политической сенсацией. Одиннадцать рассказов, в большинстве своем написанных от первого лица в жанре импровизированных устных рассказов женщин о своей тяжелой доле, представляли разные типы семейных и сословных конфликтов в разные периоды истории Украины, как правило, выдвигая в центр женскую субъектность и субъективность. Быстрая популярность Маркович не только ввела ее в круг петербургской украинской диаспоры (через покровительство Шевченко), но и позволила уверенно выйти на широкое российское литературное поле. Это стало возможным в том числе благодаря протекции Тургенева, который редактировал перевод «Украинских народных рассказов» на русский язык в 1859 г. В 1858–1861 гг. рассказы писательницы публикуются в западнических и славянофильских, либеральных и умеренно-консервативных толстых журналах – «Русском вестнике», «Русском слове», «Отечественных записках», «Русской беседе», «Народном чтении». В 1860–1861 гг. радикальные критики «Современника» Добролюбов и Чернышевский также проявляют большой интерес к Маркович и ее творчеству, инициируя издание сборника ее рассказов из русского быта.

Если украинские рассказы Вовчок существенно повысили культурный престиж украинского языка в Российской империи и позже вошли в канон украинской литературы, судьба рассказов Маркович о русских крестьянах сложилась иначе и совсем не так благополучно. Чтобы объяснить причины столь разной репутации, необходим сравнительный анализ типа наррации, жанрового модуса и социального воображаемого в украинских и русских рассказах Марко Вовчок. Как я покажу в этом разделе, они существенно отличаются в жанровом и сюжетном плане. Уровень и формы домашнего и межсословного насилия в русских рассказах настолько выше и разнообразнее, чем в украинских, что это превращает первые в аналог женского социального романа (women’s social novel) и мелодрамы. Невысокая репутация этих рассказов из русского быта в русской критике объясняется как раз тем, что она оценивала их как эстетически неубедительные и, по сути, кодировала как устаревшую сентиментальную литературу и мелодраму.

Главная причина популярности Марко Вовчок в эпоху Великих реформ всегда была понятна исследователям. Простонародные рассказы Маркович удовлетворили подогретый грядущим освобождением крестьян спрос украинской и русской читающей публики на «народные» голоса – репрезентацию простого человека из социальных низов. Однако до сих пор остается до конца не ясным, как и почему Вовчок смогла выдержать колоссальную конкуренцию на рынке текстов о крестьянах и простонародье в конце 1850‐х гг. Накануне эмансипации российский рынок был уже насыщен и даже переполнен драмами, сценками, повестями, рассказами и романами о крестьянах и низших сословиях: в год выходило несколько десятков текстов этой тематики, причем самых известных авторов того времени – Тургенева, Григоровича, Писемского, Льва Толстого, Салтыкова, Максимова и многих других. Украинская литературная традиция также была богата подобными произведениями.

Пытаясь объяснить феноменальный успех дебютного сборника Вовчок, Марко Павлышин полагал, что Маркович удалось занять место основательницы интеллектуального дискурса на украинском языке благодаря новаторскому способу выстроить «отношение между нарратором, который является героем ее рассказов, и имплицитным автором – структурирующей инстанцией (интеллектом), стоящей за нарратором и историей в целом»[813]. На фоне предшествующей украинской литературы новация Маркович выглядела еще более значительной и заключалась, по мнению Павлышина, в «стирании социального различия между нарратором и автором. Первый больше не был объектом иронического изображения с точки зрения культурно более „продвинутого“ автора, принадлежащего к панимперской культурной элите, отличной от изображаемой»[814]. Речь идет о том, что в украинской литературе 1820–1840‐х гг. доминирующим способом репрезентации простонародного рассказчика был не называемый Павлышиным прием сказа – эксцентричной и часто комичной речи нарратора, подразумеваемая позиция которого была социально и культурно отделена от изображаемого им мира. Асимметрия в статусе украинского и русского языков в Российской империи середины XIX в. привела, по мнению Павлышина, к тому, что для украинской литературы рассказы Вовчок благодаря новому режиму наррации стали каноничными, в то время как в русской культуре они ценились исключительно за антикрепостнический пафос[815].

В целом убедительное и эффектное нарратологическое и социологическое объяснение Павлышина служит прекрасным отправным пунктом для серии не менее насущных вопросов: в самом ли деле можно так легко противопоставить эстетическую функцию рассказов Вовчок в украинской культуре и чисто идеологическую – в российской? Является ли изменение функции сказа достаточным объяснением успеха текстов Маркович? Наконец, так ли высоко ценили русские критики, за исключением Добролюбова, ее рассказы? Чтобы ответить на эти вопросы и более точно оценить место народных рассказов Вовчок в украинской и русской культурах, необходимо объяснить не только интеллектуальную идентичность нарратора, но и жанровую модель и более точно определить координаты народных сборников Маркович в литературном поле конца 1850‐х гг.

Прежде всего, стоит еще раз взглянуть на фигуру типичного рассказчика у Вовчок и удостовериться, использует ли он форму сказа. Хотя Павлышин ни разу не употребляет понятие «сказ», все перволичные рассказы из украинского и русского сборников Маркович полностью удовлетворяют понятию «характерного» типа сказа, разработанному немецким нарратологом Вольфом Шмидом и включающему семь признаков: нарраториальность, ограниченность кругозора нарратора, двуголосость, устность, спонтанность, разговорность, диалогичность[816]. Новаторство украинских текстов, понимаемое Павлышиным как отказ от иронического дистанцирования имплицитного автора от нарратора, относится в классификации Шмида к третьему признаку – двуголосости. В самом деле, в рассказах Вовчок от первого лица нет и тени юмора или иронии, которая бы просвечивала сквозь рассказы женщин и обнаруживала более авторитетную позицию имплицитного автора. Более того, Вовчок никогда не использует рамочные нарративы: главная рассказчица у нее всегда первичный, а не вторичный нарратор. В результате рассказ часто выглядит как исповедь или автобиография. В таком случае можно ли вообще говорить о бахтинской двуголосости сказа, его социальном многоязычии, если из сказа исчезает такой важный и обязательный (по Шмиду) компонент?[817]

Я полагаю, все же можно; однако прежде необходимо переосмыслить природу этой двуголосости, которая в самом деле (Павлышин прав) отличается от сказа, характерного для прозы Гоголя, Достоевского, Квитки-Основьяненко и Вельтмана. Если историзировать и контекстуализировать не только украинские, но и русские народные рассказы Вовчок, мы обнаружим особенность ее прозы, ускользнувшую от внимания исследователей. Дело в том, что в моем корпусе крестьянских рассказов на русском языке использованный Маркович тип сказа является уникальным, до нее он не встречался ни у одного из писавших на русском авторов[818]. Замечу при этом, что крестьянки-протагонистки фигурируют в русской прозе и до Вовчок (ср. хотя бы «Деревню» Григоровича).

Почему никто из авторов рассказов о крестьянах не прибегал к такой нарративной форме? Дело в том, что в русской прозе эта повествовательная ниша уже была занята и закреплена за фиктивными автобиографиями от 1‐го лица в стиле «Детства» Льва Толстого, которые никогда не ассоциировались со сказом Гоголя или Достоевского. Более того, фиктивная автобиография в литературном поле того периода не могла принадлежать простолюдину-крестьянину или крестьянке, поскольку это был молодой и модный жанр, укрепившийся под пером дворянина Толстого и тематизирующий жизнь образованных сословий[819]. Конечно, были и исключения: так, повесть Даля «Вакх Сидоров Чайкин» (1843) тоже является фиктивной автобиографией, но герой ее – мещанин и о своей жизни повествует вполне литературным языком (нет многих признаков сказа, по Шмиду). Нарративные и литературные конвенции 1850‐х гг., таким образом, исключали автобиографические нарративы от лица крестьянина/крестьянки. Точнее говоря, негласный запрет существовал на фигуру первичного нарратора – крестьянина/крестьянки, чей рассказ не медиирован ничьим рамочным повествованием. Рассказов от лица образованного нарратора, который встречает на пути крестьянина, повествующего о своей жизни, в русской литературе того времени было как раз много[820].

Маркович раньше других отбросила нарративную рамку привилегированного рассказчика и дала слово сразу рассказчицам из народа. Критика обратила на это внимание, отметив, что все рассказы писательницы похожи друг на друга и обычно представляют собой повествование от лица героини (или ее подруги/родственницы[821]). Установку на имитацию живой устной украинской речи подчеркивал и издатель, редактор и переводчик на русский[822] рассказов Маркович П. Кулиш – в предисловии к первому сборнику и в рекламной статье для «Русского вестника» (в приложении «Современная летопись»):

…писатель тут одступивсь геть, назад свого писання; а в писаннї його сам народ, лицем до лиця, промовляє до нас словом, своїм також, як у висчі свої години промовляв піснею. Заслуга пана Марка Вовчка в тому, що він переняв од народу його щиру мову, як переймають пісню, і заговорив до нас так, як сам народ говорить проміж себе[823].

Автор взяв какое-нибудь действительно случившееся событие, рассказывает его не от своего лица, а от лица действующих лиц, или свидетелей происшествия, и рассказывает с таким совершенством, с такою естественностью, что многие места я сам принял за стенографию со слов малороссийских поселян[824].

Особо подчеркивая «чревовещательный» характер повествования Вовчок и обращаясь к украинской аудитории, Кулиш акцентировал новацию в подаче устной речи, а в статье для русской публики упоминал стенографию. Ухватившись за эту подсказку, рискну предположить, что появление в украинской и русской литературах фиктивных автобиографий крестьянок именно в конце 1850‐х гг. находится в сложной и едва уловимой связи, с одной стороны, с распространением в России различных практик стенографии, а с другой – с бурным развитием протонаучной этнографии (см. главу 9)[825].

Далеко не случайно Кулиш в приведенной выше цитате вспоминает, что при первом чтении принял многие рукописные рассказы Маркович за стенографию – так они были далеки от литературной нормы передачи крестьянской речи. Конечно, выражение Кулиша могло носить чисто фигуральный характер и не подразумевать, что Маркович и ее муж, известный украинский этнограф Опанас Маркович, использовали настоящее стенографирование для записи украинского фольклора в начале 1850‐х гг. Действительно, исследованные и подготовленные к печати этнографические и фольклорные записи супругов не содержат признаков применения какого-либо из подлинных методов стенографирования. Как отмечал А. И. Дей, Мария и Опанас Маркович в разном темпе записывали за информантами, часто сбивчивым почерком, оставляя места для более поздних вставок и нередко сохраняя фонетические особенности устной речи[826].

Сам же Кулиш, исколесивший Украину ради фиксации живой речи еще в начале 1840‐х, один из примитивных стенографических методов того времени все же использовал. В 1846 г. он писал О. М. Бодянскому: «Это народные исторические и фантастические предания, записанные мною стенографически и представляющие образцы высокой красоты простого слова»[827]. Поскольку Кулиш в 1847 г. был командирован Археографической комиссией в экспедицию по славянским землям Восточной Европы и серьезно готовился к сбору материалов, есть все основания считать, что он был знаком с какими-то распространенными тогда методами фиксации устной речи, которые именовал «стенографированием». В своем знаменитом двухтомнике «Записки о Южной Руси» (1856) он также называет записи многочисленных украинских лирников, певцов и сказителей «стенографией», обработанной для публикации (и, таким образом, предвосхищающей рассказы Марко Вовчок)[828].

Записанная от информантов народная речь в конце 1850‐х гг. находилась на границе молодой, но чрезвычайно популярной науки этнографии и фикциональной литературы и не опознавалась по умолчанию как художественная. Она требовала медиации и литературной обработки. Именно поэтому для издания русского перевода «Украинских рассказов» Кулиш и Маркович прибегли к посредничеству «мэтра» Тургенева, автора «Записок охотника». Риск был связан не только с неравным, подчиненным положением украинского языка в Российской империи, но и с тем, что новый тип наррации в виде фиктивных автобиографий крестьянок нуждался во влиятельном посреднике, который мог бы санкционировать его выход как книги и в некотором роде «освятить», что в итоге и произошло, когда Тургенев написал краткое предисловие. Рассказы сборника, взятые вместе, поражали критиков однообразием тона, под которым они подразумевали единую повествовательную модель, превращавшую каждый рассказ в документальную историю жизни, а весь цикл – в череду исповедальных рассказов как бы реальных крестьянок, хотя исследователями было выявлено много фольклорных и балладных источников у рассказов Вовчок[829].

Эффект стенографии и этнографический контекст эпохи бросают новый свет на сказ в текстах Маркович. Я полагаю, в 1850‐е гг. он мог восприниматься как социально двуголосый в первую очередь потому, что открывал читателям доступ к реальной простонародной речи сначала украинских крестьян, а затем и русских. Этнографический бум и подъем стенографии перераспределили в сознании образованных читателей границы достоверного/фактографического и недостоверного. Если сказ простонародного рассказчика у Гоголя и Квитки работал на создание гибридизирующего романтического эффекта неопределенности и калейдоскопа масок, то женская речь у Вовчок должна была восприниматься как априори определенная, достоверная и претендующая на эффект документальности, подобно стенографически записанной крестьянской речи во время этнографической экспедиции. Двуголосость такого типа, в отличие от текстов Гоголя или Достоевского, не была встроена в сам текст, но ощущалась только за счет контекста – в сложной полифонии других голосов, доносящихся из множества других текстов. Именно поэтому с исчезновением контекста эпохи исчез и тот неповторимый флер рассказов Маркович, который принес ей славу на рубеже 1850–1860‐х гг.

Социальное воображаемое украинских и русских рассказов

Помимо разного языка и различного дискурсивного контекста, украинские и русские рассказы Вовчок отличаются сюжетными моделями и, соответственно, социальными воображаемыми. Критики и современные исследователи хвалили антикрепостнический пафос всех сборников писательницы, однако, чтобы объяснить культурную функцию ее украинских и русских рассказов, необходимо каким-то образом формализовать этот «пафос». Для этого я предлагаю выявить корреляцию между видом изображаемого насилия, типом сюжета и жанром[830]. Важно выяснить, отличаются ли украинские и русские рассказы Вовчок с точки зрения видов и уровня изображенного в них насилия.

Оказалось, что рассказы Вовчок – рекордсмены по уровню открытого насилия в нашем корпусе рассказов о крестьянах (см., в частности, рис. 3 в главе 8). Сюжеты 8 из 20 ее простонародных украинских и русских рассказов строятся на открытом семейном или помещичьем насилии, что нехарактерно ни для какого другого автора этого периода.

Важная роль «панщины» в сюжетном пространстве украинских и крепостного права в русских рассказах Вовчок была замечена уже синхронной критикой. Такие критики, как Добролюбов, Д. И. Писарев и М. Ф. Де-Пуле, увязывали тему крепостного права и порожденного им насилия с различной ментальностью двух народностей – украинской и русской. Де-Пуле одним из первых высказал мнение, что «жизнь эта (малорусская. – А. В.) бесконечно развитее, человечнее и поэтичнее, чем жизнь великорусская». Критик полагал, что к малороссийскому крестьянскому миру неприменимы известные стихи Тютчева «Эти бедные селенья…», поскольку «характер малороссийской жизни не унынье, не отчаянный разгул; что над этой жизнию пронеслось веяние чего-то благотворного; что она представляла иной выход, чем хмелинушка кабацкая, прыткость-бойкость молодецкая (разбой)»[831]. Аналогичное противопоставление культур развивал в своей статье о рассказах Вовчок и Писарев, сделав акцент на относительно свободном прошлом малороссов и тяжелом влиянии рабства в Великороссии[832].

Апеллируя к широко распространенным в XIX в. стереотипам об украинском и русском национальных типах и к исторической памяти о периоде гетманщины и Запорожской Сечи, первые читатели и критики рассказов Марко Вовчок интуитивно ощущали различие между украинским и русским социальным воображаемым. Важно, однако, пойти дальше стереотипов и проанализировать, как межсословные отношения воплощаются в разных типах сюжета и к каким жанрам тяготеют. Для этого я проанализировал типы элементарных сюжетов всех украинских и русских рассказов.

Украинский сборник Вовчок 1858 г. (в русском переводе – 1859), состоящий из 11 рассказов, впервые был рассмотрен с точки зрения типа сюжетов Писаревым, который поделил их на два типа по содержанию – о родовом быте и о панщине. К первому типу он отнес шесть рассказов – «Сестра», «Чумак», «Сон», «Свекровь», «Максим Гримач» и «Данило Гурч». Ко второму – пять: «Козачка», «Одарка», «Горпина», «Выкуп» и «Отец Андрий»[833]. Методика определения элементарных сюжетов позволяет скорректировать классификацию Писарева. К сфере семейных отношений, в которых конфликты не запускаются открытым насилием со стороны внешних сил, можно отнести семь текстов (табл. 8).

Таблица 8. Типы сюжетов в сборнике украинских рассказов

Писарев был прав, когда назвал эти рассказы идиллиями в чистом виде, так как в большинстве из них перипетии целиком принадлежат изображаемому крестьянскому миру, который представлен как замкнутый и отгороженный от мира городской цивилизации, либо без привязки ко времени, либо локализованный в далеком казацком прошлом. Например, в «Максиме Гримаче» действие происходит «в старые годы, когда еще Украиной ворочала Московщина вместе с Польшею»[834]. Исключением может служить лишь «Отец Андрий», в котором пан домогается сироты Олеси, но получает отпор от доброго священника, а также «Одарка» – украинская версия «Бедной Лизы»: здесь пан, соблазнив крестьянку, отдает ее в услужение дочери, у которой та болеет и в итоге умирает в городской больнице. Этот сюжет формально принадлежит, согласно нашей классификации, к типу «Соблазнение», однако содержательно, в огласовке Вовчок, конечно, манифестирует помещичий произвол, заостряя его крайности и злоупотребления.

Другая, меньшая часть текстов сборника (четыре рассказа) относится к элементарному сюжету «Насилие», т. е. конфликт здесь целиком строится на проявлении насилия двух типов. К подгруппе «Домашнее насилие» относятся два рассказа – «Свекровь» и «Сестра», в которых насилие вращается вокруг немотивированного притеснения молодых женщин невесткой и властной демонизированной свекровью Орлихой. Домашнее насилие служит точкой отсчета и в рассказе «Козачка», где жена брата Олеси выжила ее из дому, отчего ей пришлось идти служить к панне-помещице. Примечательно, что в «Сестре» и «Козачке» героини в начале фабулы остаются сиротами – очевидно, для того, чтобы за них некому было заступиться и не к кому было уйти.

В подгруппе «Помещичье насилие» оказываются рассказы «Козачка» и «Горпина». В первом панна-помещица всячески притесняет ненавистную ей Олесю, нагружая ее работой. Мужа Олеси, как и старшего ребенка, барин забирает к себе в Москву. В итоге обессиленную горем и болезнями женщину с маленьким ребенком барыня прогоняет. В «Горпине» новый барин не дает несчастной матери брать с собой на барщину больную дочь, которая умирает в одиночестве, отчего мать сходит с ума.

Теперь посмотрим, какую долю занимают рассказы о насилии в сборнике рассказов Вовчок из русского быта (собран в 1859 г. из шести рассказов, опубликованных в «Русской беседе», «Народном чтении» и «Русском вестнике»). Соотношение сюжетов о чистом насилии и других здесь иное. Сюжеты лишь двух рассказов – «Надёжи» и «Купеческой дочки» – локализованы в семейном крестьянском и купеческом быту. Сюжет «Надёжи» относится к элементарному сюжету «Разлука»: героиня-сирота ждет вроде бы сватающегося к ней Ивана Петровича, который любит ее, но в пьяном кутеже с фабричными оказывается повенчан с другой женщиной. С этого момента влюбленная в него Надёжа начинает «сохнуть» и постепенно угасает. Сюжет «Купеческой дочки» построен вокруг странной любви-сопротивления мещанки Анны и грубого кучера Егора (это единственный рассказ, где мотив насилия сведен к минимуму). Пограничным, как и описанная выше украинская «Козачка», становится рассказ «Саша» (1859), который по типу сюжета полностью вписывается в классическое «Соблазнение», однако связь барского племянника с горничной Сашей подана Вовчок скорее как внешнее насилие: несчастную женщину долго держат взаперти, во-первых, для того, чтобы скрыть беременность, а во-вторых, чтобы заставить племянника отказаться от женитьбы на простолюдинке. Наконец, три рассказа – «Катерина», «Маша» и «Игрушечка» – в сюжетном отношении представляют собой апофеоз помещичьего насилия (табл. 9).

Таблица 9. Типы сюжетов в сборнике русских рассказов

Маша в одноименном рассказе, оставшись сиротой, вступает в противостояние с барыней, которая заставляет ее отрабатывать барщину; буквально физически ощущая от этого боль, Маша действительно заболевает[835]. Катерина в одноименном рассказе насильно взята барыней в другое имение и насильно же выдана замуж за нелюбимого крестьянина; героиня ищет выхода из замкнутого домашнего мира, находит его в пении на свадьбах и постепенно впадает в алкогольную зависимость. Наконец, в «Игрушечке» крестьянка Груша по прихоти дочери барыни взята в дом в качестве игрушки-спутницы маленькой наследницы, а после разорения помещицы Груша уезжает с ней, разлученная со своим возлюбленным, столяром Андреем: он попадает к барину, купившему имение.

Таким образом, сравнение двух сборников с точки зрения репрезентации насилия позволяет сделать вывод, что в украинских рассказах его доля невелика (33% текстов всего цикла) и ограничена в основном традиционной патриархальной властью отца, злой свекрови или коварной невестки. Подобно домашнему, помещичье насилие направлено исключительно на героинь (хотя возможны упоминания о переселении помещиком крестьян-мужчин) и выражается в никак не объясняемом в тексте принудительном труде (барщине), который приводит к трагическим последствиям. В «Рассказах из народного русского быта» доля и вес темы насилия существенно возрастают: почти две трети (60%) рассказов построены именно вокруг помещичьего насилия. Подобно украинским рассказам «Отец Андрий» и «Одарка», последствия сексуального насилия воплощаются сполна в русском рассказе «Саша»: после того как умер ребенок героини от барского племянника, она ушла в монастырь и внезапно там скончалась. Помещичья прихоть, зловредность и мстительность, описанные в украинских «Козачке» и «Горпине», гораздо шире репрезентируются на русском материале – в «Маше», «Катерине» и «Игрушечке». Пропорция семейных и межсословных отношений в русских рассказах складывается в пользу последних, недвусмысленно указывая на то, что основная проблема русской жизни, как она заявлена в сборнике русских рассказов 1859 г., – нечеловеческие отношения, порожденные рабством. Никакого эффекта поэтизации русского быта при этом не возникает, в отличие от идилличности и идеализации украинского.

Теперь можно сказать, что украинские и русские рассказы уже подвергались сравнительному анализу в книге К. Хорбач, которая пришла к выводу, на первый взгляд противоречащему тому, что мы только что выяснили. Используя другие методы (анализ конфликта, мотивный анализ, лексический, стилистический[836]), исследовательница заключает, что поведение героинь украинских рассказов целиком определяется чувствами пассивных жертв крепостного права или семейных отношений. Протагонистки почти полностью замкнуты в пределах семьи или деревенского сообщества, и развитие действия детерминировано в первую очередь межличностными отношениями, а не сформированными характерами. Такой глубинной структурой Хорбач объясняет, отчего героини похожи друг на друга и как бы взаимозаменяемы. Героини русских рассказов, напротив, обладают ярко выраженными психологизированными характерами, поэтому способны совершать судьбоносные поступки, вырываться из крепостнического или семейного окружения, перемещаться из деревни в город. Пространство русских рассказов более разомкнуто и открыто[837]. Хорбач полагает, что различия в поэтике разноязычных текстов Вовчок были обусловлены разным историко-литературным контекстом. Жизненный уклад украинских крестьянок сформирован другими условиями (в том числе отсутствием крепостного права), что отразилось в редукции рефлексии и самосознания в структуре их характеров, в отличие от русских. В итоге Хорбач даже осмелилась утверждать, что в украинских рассказах Марко Вовчок не пошла дальше романтического этнографизма П. П. Гулак-Артемовского и Квитки-Основьяненко (что не подтверждается более поздними исследованиями, как мы видели)[838].

Несмотря на то что критерии оценивания уровня психологизма и рефлексивности героинь вызывают сомнения, в целом наблюдения Хорбач могут непротиворечиво и органично дополнить проделанный нами анализ сюжетных моделей и измерение уровня насилия в разных группах рассказов. Пассивность, жертвенность, некоторая однообразность и встроенность протагонисток украинских рассказов в семейный быт и локальные сообщества объясняется тем, что произведения первого сборника в большинстве своем принадлежали к жанру идиллии, воспевающему патриархальный уклад старой малороссийской жизни, почти не знавшей крепостного права. И наоборот: в русских рассказах писательницы начинает доминировать помещичье насилие, что несовместимо с идиллическим модусом и приводит к появлению героинь другого типа – волевых, действующих, протестующих. Что касается более рельефно изображенного характера русских крестьянок, то парадоксальным образом некоторые, причем довольно влиятельные русские критики как раз отказывали русским героиням Вовчок в правдоподобии характеров и психологических мотивировок. Наиболее острая и аргументированная критика вышла, как известно, из-под пера Достоевского в статье «Г.-бов и вопрос об искусстве» (1861)[839].

Возрастание роли насилия со стороны помещиков-мужчин по отношению к женщинам-крестьянкам в русских рассказах Вовчок неизбежно наводит на гипотезу об их отчасти структурном и функциональном подобии (но не идентичности!) жанру «женского социального романа» и сентиментального идеологического романа (Жорж Санд), какими их поэтику описала М. Коэн на материале французской литературы 1830–1840‐х гг.[840] В центре весьма популярных и широко читаемых романов такого типа находилась тема женских страданий и мотив виктимизации женщин. Для раскрытия этой темы женский социальный роман использовал другую, отличную от мужского романа нарративную форму и эпистемологию: истина не ищется в процессе наррации, но заранее задана и известна. Более того, она моральна: это тяжелое положение женщины и ее угнетение разными социальными институтами и агентами. Сюжетная модель типичного социального романа представляла собой историю взросления женщины и ее столкновения со злом и несправедливостью, которые оставляют глубокую травму и, как следствие, страдания. Финалы романов обычно трагичны: героиня умирает, тяжело заболевает или сходит с ума. Как добавляет Коэн, женский социальный роман многим обязан сентиментальному роману XVIII в. и, в меньшей степени, мелодраме.

Если мы соотнесем все эти жанровые признаки женского социального романа с русскими рассказами Вовчок, сходства будут впечатляюще очевидны[841]. Хотя формально каждый из рассказов Маркович – всего лишь короткая новелла, взятые целиком как цикл, они содержат много упомянутых Коэн признаков. Все героини Вовчок обязательно страдают и являются жертвами домашнего или помещичьего насилия; героини, как правило, сироты (в 30% рассказов); сюжет в основном сфокусирован на юности героини и ее первом столкновении с источником насилия; финалы чаще всего фатальны для героинь; наконец, простота наррации от первого лица не предполагает никаких сложных духовных или интеллектуальных поисков, так что моральная истина проговаривается самой рассказчицей и не требует от читателя усилий для постижения.

При всех сходствах есть, разумеется, и существенные различия. Во-первых, Маркович редко (в четырех рассказах) использует всеведущего нарратора, предпочитая имитировать устный рассказ героини о произошедших событиях. Такой выбор нарративной формы обусловлен самим предметом изображения. В отличие от французских романов, героинями которых были преимущественно женщины третьего сословия/буржуазии и дворянки, в рассказах Вовчок действуют крестьянки и мещанки, т. е. самый социально низкий класс в сословной иерархии имперской России. Во-вторых, на фоне французской традиции жанра у Маркович исчезающе мало сюжетов о мужском адюльтере, что опять же может объясняться другой классовой привязкой предмета репрезентации. Наконец, как мне представляется, рассказы Вовчок в гораздо большей степени, чем французские романы, обращаются к поэтике мелодрамы (в классическом описании Питера Брукса, см. главу 5), продолжая линию Квитки и Григоровича. Многие сюжеты русских рассказов Маркович строятся на контрасте между жестокими помещиками и кроткими крестьянками, а героини – бесправные, но абсолютно добродетельные сироты – беззащитны[842].

В заключение еще раз вернемся к тезису о принадлежности украинских и русских рассказов Вовчок к разным культурным и рецептивным контекстам, несмотря на то что публиковались они в одном и том же пространстве Российской империи и, более того, выходили из печати в столице. Насколько сильно восприятие текста Вовчок могло зависеть от языка и воспринимающей аудитории, показывают два контрастных отзыва о различных рассказах одного и того же первого украинского сборника. Так, чтица Христина Алчевская, резюмируя реакцию слушательниц-украинок на русский перевод «Козачки», «Одарки» и «Горпины», констатирует:

Все три рассказа подернуты таким мрачным колоритом, что оставляют в душе читателя самое грустное впечатление, и если это впечатление чем-либо смягчается, так это только сознанием, что времена крепостного права миновали и не вернутся более[843].

В то же самое время, работая с украинским оригиналом рассказов из того же сборника («Максим Гримач», «Выкуп», «Данило Гурч», изданных в Киеве в 1900 г.), чтица фреймирует пересказ отзывов слушательниц совсем иначе, подчеркивая художественность и красоту языка Вовчок:

Характеристичную черту Марко Вовчка составляет необычайное изящество и поэзия, которой дышат все ее украинские произведения. <…> наш малорусский народ очень чуток к этой художественности и картинности[844].

Конечно, различие в регистре в первую очередь объясняется непосредственным содержанием рассказов: вызвавшие тяжелое впечатление рассказы «Козачка» и «Горпина», как мы помним, написаны на сюжет о помещичьем насилии, а «Одарка» – о соблазнении барином крестьянки. Вторая группа рассказов, упомянутых Алчевской, напротив, содержит сюжеты «Запрет на брак» и «Измена», локализованные внутри семьи. Тем не менее нельзя исключать и тонкой смены восприятия при языковом переключении: на русском рассказы о «панщине» могли производить на украинских слушательниц более гнетущее впечатление, чем в оригинале. Украинские же рассказы, написанные в идиллическом ключе, воспринимались в начале XX в., скорее всего, уже как классические, что и акцентировано в отзыве («поэзия», «художественность»).

Эта глава, конечно, не исчерпала богатства и многообразия сюжетов и тем, связанных с Малороссией и Украиной в крестьянских рассказах первой половины XIX в., однако еще раз подчеркнем, что внимание было сосредоточено в первую очередь на тех из них, переводы которых вызвали наибольший резонанс в русскоязычном литературном пространстве империи.

Вместо заключения

Три экскурса в другие жанры

1. Поэзия: «Коробейники» Н. А. Некрасова и сюжет о дьявольском искушении

Поэмы Н. А. Некрасова о крестьянах редко рассматриваются в контексте прозы о простонародье 1840–1850‐х гг. Между тем элементарные сюжеты, описанные в главе 8 и особенно сюжет «Искушение» (глава 12), позволяют по-новому взглянуть как на генезис некрасовского сюжета, так и на поэтику «Коробейников» (1861).

Лиро-эпический жанр поэмы, подчеркнуто крестьянская тематика и ориентированность текста на простонародную читательскую аудиторию[845] – все эти факторы указывают на потенциально очень тесную связь с рассказами о крестьянах 1840–1850‐х гг. «Сюжетность» поэмы была проблематизирована уже прижизненной критикой[846], а в начале XX в. исследователи обнаружили, что история о зверском убийстве двух коробейников лесником основана на факте реального преступления, совершенного охотником Давыдом Петровым в Мисковской волости[847]. После того как в 1941 г. А. В. Попов на основе воспоминаний сына Г. Я. Захарова (адресата посвящения поэмы) описал фактическую сторону инцидента, исследование фабулы почти остановилось[848]. Только в 1980‐е гг. Ю. В. Лебедев и Н. Г. Морозов доказали, что Некрасов опирался и на печатные источники о быте и нравах коробейников – очерк С. В. Максимова «В дороге» (1860)[849]. Однако до сих пор не обращалось должного внимания на тот факт, что ни в истории реального убийства коробейников в Мисковской волости, ни в очерке Максимова не возникает любовной интриги, занимающей центральное место в поэме. Еще А. В. Попов указал на то, что «сообщение Гаврилы Яковлевича (Захарова. – А. В.) об убийстве коробейников и рассказ его жены о своей истории совершенно самостоятельны и не имеют никакой связи между собой»[850]. Речь идет о том, что сюжет «Коробейников» об ожидании Катей коробейника Вани, обещавшего вернуться к Покрову и жениться на ней, по воспоминаниям сына Г. Я. Захарова, восходит к рассказам жены Захарова Марианны, которая часто оставалась дома одна и ждала мужа (Г. Я. Захарова), разъезжавшего по окрестным базарам. Таким образом, в воспоминаниях сына Захарова, а потом в реконструкции Попова два микросюжета (любовь и убийство) соединялись через преобразующее воображение поэта, который как бы олитературивал, типизировал разнородный и не стыкующийся в жизни материал.

Между тем еще Н. М. Колесницкая высказала убедительное предположение, что единство любовной завязки и трагического внезапного финала восходит к поэтике народной песни-баллады[851]. К фольклорному источнику необходимо добавить еще и литературные. Если взглянуть на сюжетику прозы о крестьянах 1840–1850‐х гг., то в ней обнаружится как минимум два текста, трактующих оба этих микросюжета – о любви и убийстве коробейника, – причем в одном из них они связаны воедино. Любовная коллизия (в терминологии Т. А. Китаниной – элементарный сюжет «Разлука»), важная для «Коробейников» (завязка поэмы – обещание Вани вернуться к Кате к Покрову), лежит в основе рассказа Е. П. Гребенки «Чужая голова – темный лес», уже упоминавшегося на страницах этой книги[852]. Напомню, что его главный герой, тоже Ваня (сын мещанина Ивана Федоровича, держателя постоялого двора), любящий Аленушку и готовящийся к свадьбе с ней, едет покупать ей подарок в город, но по дороге погибает от руки «торговца-коробочника»[853] (с «рыжей бородкой клином»[854], шедшего с ним вместе и ограбившего его). По пути герои Гребенки, как потом и у Некрасова, поют песню.

Родители Вани убиваются, а Аленушка, погоревав до осени, вскоре выходит за отставного унтер-офицера (ср. на этом фоне функцию вставного рассказа Тихоныча о судьбе Тита-ткача, жена которого «слюбилась» с «баринком» после заключения мужа в острог). Через некоторое время мать Вани, вынося еду «несчастному» колоднику, по его кушаку, украденному у Вани, узнает в нем убийцу своего сына. В сюжете Некрасова коробейник из убийцы превращается в невинную жертву; в фигуре Вани сливаются два персонажа Гребенки – жених Ваня и убийца-коробейник. Обращает на себя внимание и многозначность заглавия рассказа Гребенки. Поговорка «чужая голова (душа) – темный лес» развертывается сразу в нескольких смысловых направлениях. Во-первых, читатель должен все время соотносить мотивы преступления коробейника с народной поговоркой и приходить к заключению, что они не совсем прояснены в рассказе, а значит, «темны» и якобы недоступны постижению. Во-вторых, душа Аленушки также представлена как «темный лес»: повествователь намекает на то, что трудно объяснить, как девушка, любившая Ваню, так быстро вышла за унтер-офицера.

У Некрасова дальнейшая судьба возлюбленной (Кати) вообще не описывается: остается только гадать, как она сложится после вести о гибели Вани. Тем не менее в тексте есть намек на гипотетическое развертывание событий: рассказ Тихоныча о жене Тита-ткача наводит на мысль, что Катя вряд ли будет долго горевать по Ване, а скорее всего, по тогдашнему обычаю, быстро выйдет замуж.

Идея невозможности исчерпывающе описать душевные процессы связана в «Коробейниках» и с загадочной фигурой лесника-убийцы. И Ваня, и более проницательный Тихоныч хотя и тревожатся, но до самого последнего момента не понимают, как странный лесник поступит с ними. Для читателя его «душа» также оборачивается загадкой, так как Некрасов скупыми штрихами намекает на причины, побудившие лесника совершить преступление (жажда легких денег, нужда, доведенность до крайнего состояния). При этом никто из исследователей не обращал внимания, что все симптомы и черты поведения лесника в совокупности указывают на дьявольское наваждение. На эту семантику работает и система дурных предзнаменований, опознаваемых Тихонычем и Ваней, и настойчивое повторение лексем «черт» и «дьявол», природных знаков беды, и наконец «бесноватость» убийцы, его лихорадка, странный вид, собака по кличке Упырь (ср.: «Воем, лаем отзывается / Хохот глупого кругом», «И глаза такие дикие!»). Сгущение бесовщины, «вражьей силы», одолевшей героя, может толковаться как рудимент балладной топики, постоянно эксплуатируемой Некрасовым («Секрет», «Извозчик», «Рыцарь на час» и др.), однако в данном случае оно связано еще и с характерным новеллистическим сюжетом, выпукло представленным во втором элементарном сюжете – «Искушение».

Речь идет о вошедшем в цикл «Картины из русского быта» рассказе Даля «Искушение» (Отечественные записки. 1848. № 2), который был переиздан в двух первых томах собрания сочинений автора в 1861 г.[855] Новелла открывается дидактической преамбулой о борении в человеке добра и зла, которое «тысячу раз было представлено и описано», но нигде не предстает таким осязательным, как в «следующем истинном происшествии»[856]. В новелле коробейник-торговец (об их когорте рассказчик вначале говорит с теплотой) ранним утром рысью прибывает в дом своего постоянного клиента-барина и настойчиво просится к нему – сначала под торговым предлогом, а на самом деле рассказать страшную историю. По словам запыхавшегося коробейника, он только что ночевал у давно знакомого и испытанного человека. Пока коробейник перед сном считал вырученные деньги, хозяин ходил кругом с топором, кряхтел, присматривался, даже стонал и вдруг завопил истошным голосом, что его искушает дьявол и что нужно молиться: «…белый как полотно, а глаза словно у зверя <…>. Лице у него дергается, а сам словно в лихорадке»[857]. Хозяин крикнул коробейнику, что он хочет его убить, так как его искушает дьявол. Оба бросились на колени, долго молились, пока дьявольское наваждение внезапно не «отпустило» хозяина, а герой не сгреб деньги и пулей не вылетел со двора.

Как я показал выше, мотив дьявольского искушения и убийства ради денег весьма частотен в прозе о крестьянах 1830–1840‐х гг., но именно в далевской огласовке он содержит важный элемент, вероятно заимствованный Некрасовым: убийцей коробейника становится не вор и разбойник, а такой же крестьянин, только искушаемый бесом. В отличие от «были» Даля, некрасовский сюжет развязывается трагически, придавая эпический колорит всей поэме.

Что же дает такое соотнесение сюжета «Коробейников» с предшествующей прозаической традицией? Оно позволяет связать воедино все фабульные и кажущиеся внефабульными детали поэмы и предложить ее новую интерпретацию. Хорошо известно (по работам Ю. Н. Тынянова, М. М. Гина, В. Э. Вацуро), что Некрасов часто пользовался фабулами прозаических текстов, поэтому использование прозаических фабул для конструирования сюжета большой поэмы, жанра лиро-эпического, не выглядит чем-то неожиданным. Другое дело, что Некрасов обрабатывает фабулу таким образом, чтобы усилить трагическое звучание сюжета за счет трех приемов: расширения социального фона, сплетения сети перекликающихся мотивов и создания психологического подтекста («овнешнение» внутренних переживаний и борений лесника). На фоне рассказов Гребенки и Даля эти три приема становятся особенно очевидны. У Гребенки важно не столько создание народного колорита (герои, кроме коробейника, мещане) или прописывание социальных нюансов (нам не дана предыстория и психология коробейника-убийцы), сколько акцент на чисто психологической коллизии, ради которой рассказ и написан: в финале мать все равно подает убийце своего сына еду, руководствуясь христианским милосердием, которое проповедует ее мудрый и набожный муж. Для Даля психологизм вообще не характерен, и его короткие зарисовки «Картины из русского быта» репрезентируют «кунсткамерное» многообразие форм уклада всех сословий и народов империи. На первый план здесь выступает курьезность, событийность и сказовость.

У Некрасова «доминанта» меняется. «Коробейники» развертываются как сюжет из подчеркнуто крестьянской жизни, быстро осознанный автором как сюжет для крестьян и напечатанный в первой «красной книжке» для народного чтения. Отсюда такое внимание к фольклору, к топографии, к прорисовке нравов разных сословий и групп (дворяне, крестьяне, пленные, солдаты) во время Крымской войны, а главное, к воссозданию в поэме крестьянских представлений о наживе, грехе, преступлении и покаянии. Именно это требует внимательного анализа, до сих пор не проделанного исследователями. Почему Некрасов выбрал именно эту поэму для своего первого опыта народных книг? Как показал М. С. Макеев, «красные книжки» были попыткой Некрасова под влиянием А. Ф. Погосского реализовать протекционистскую модель издания литературы для народа, обойдя этически и экономически неприемлемые спекуляции офеней – главных распространителей дешевых народных книжек[858]. Однако экономическая и идеологическая сторона этого предприятия не была соотнесена со смысловой структурой поэмы. После открытия М. С. Макеева старая идея об идеализации или по крайней мере реабилитации коробейников-торгашей требует пересмотра[859].

Исходным пунктом новой интерпретации должны стать представления о коробейниках, циркулировавшие в конце 1850‐х – начале 1860‐х гг. в столичной прессе, когда Некрасов услышал от крестьянина Г. Я. Захарова историю об убийстве «платошников»-коробейников охотником Давыдом. Можно предполагать, что этот рассказ потому и вызвал у Некрасова такую интенсивную поэтическую рефлексию и был зафиксирован на бумаге буквально за несколько дней, что конец 1860‐го и первая половина 1861 г., судя по всем источникам и реконструкции отношений Некрасова с А. Ф. Погосским, прошли у поэта в размышлениях об организации изданий для народа и, в частности, об офенях как их главных распространителях. Нет сомнений, что именно в этот интервал Некрасов внимательно прочел этнографический очерк С. В. Максимова о визите к владимирским офеням «В дороге» (Отечественные записки. 1860. № 7)[860], который поэт еще в 1856 г. заказывал Максимову для «Современника», однако сотрудничество это так и не состоялось[861].

Не исключено, что Некрасов читал и очерк В. П. Безобразова о мстерских офенях и крестьянине И. А. Голышеве (Русский вестник. 1861. Т. 34; цензурное разрешение получено 29 июля), к которому поэт специально заехал в конце августа 1861 г., уже после того, как записал в «Грешневскую тетрадь» первый вариант «Коробейников»[862]. И Максимов, и Безобразов (и до них К. Тихонравов[863]) изображали владимирских офеней как особую весьма зажиточную прослойку среднерусского крестьянства со специфическими цеховыми качествами, отсутствующими у обычных крестьян. Речь шла об их предприимчивости, оборотистости, плутовстве, торгашестве, беспринципности: «юркость, лихорадочная подвижность», «офеня умеет надувать всю Россию», «офеня – плут вообще»[864]; о домовитости, претензии по-купечески одеваться и даже «сектаторском характере», кастовости, ибо большинство мстерских офень – раскольники[865]. Следует оговорить, что и Максимов, и Безобразов фокусировались именно на чистоте типа, «отшелушивая» все случайные и переходные формы, и потому описали прежде всего зажиточных и богатых офеней, которые давно оставили пешие походы и содержали «счетов» – управляющих, которые помогали им управлять рядовыми офенями, торговавшими с воза, и «ходебщиками», ходившими с коробьями[866]. Слово «коробейник» означало в те годы беднейший тип офени, «мелкоту», ходившую с коробом[867]; часто слово фигурировало применительно к северным офеням, а не владимирским, которые подчеркнуто называли себя иначе («мазыки», «офени»).

На таком этнографическом фоне выбор Некрасова выглядит примечательным. Отталкиваясь от реальной истории убийства, поэт был свободен представить коробейников либо более зажиточными офенями, либо бедными ходебщиками. Выбор в пользу второго типа показывает, что Некрасов абстрагировался от «касты» офеней, как известно говорящих на особом офенском языке, следов которого в поэме нет и в помине, хотя у этнографов он был чрезвычайно популярен. Сюжет «Коробейников», напротив, тяготеет к народной универсальности, хотя специфические признаки и репутация коробейников все же просматриваются в некоторых сценах, обеспечивая тексту необходимую дозу этнографизма. Некрасов освобождается от полевой этнографии Максимова и Безобразова, уводя нужные намеки на периферию читательского внимания. Самый существенный намек, оставленный автором, касается раскольничества Тихоныча, на которое обратил внимание только А. М. Гаркави, увидевший в грозных причитаниях коробейника:

Ой ты, зелие кабашное,

Да китайские чаи,

Да курение табашное!

Бродим сами не свои.

<…>

грянут, грянут гласы трубные!

Станут мертвые вставать![868] —

отзвуки эсхатологических представлений старообрядцев о конце света, знаках Антихриста в чае, вине и курении[869]. В свете синхронного этнографического материала Максимова и Безобразова эти наблюдения получают дополнительное обоснование.

Некрасов тонко работает с широко обсуждавшейся в тогдашней прессе негативной репутацией офеней и коробейников. Ни о какой их идеализации в поэме речи не идет. Жители деревень, где торгуют коробейники, однозначно воспринимают их как «мошейников» и «кутейников»[870]. Более того, в завязке поэмы вводится мотив греховности торгашества, словесной божбы и богохульства Тихоныча, словесно закладывающего свою душу черту:

Старый Тихоныч так божится

Из-за каждого гроша,

Что Ванюха только ежится:

«Пропади моя душа!

Чтоб тотчас же очи лопнули,

Чтобы с места мне не встать,

Провались!..»

<…>

Кабы в строку приходилися

Все-то речи продавца,

Все давно бы провалилися

До единого купца —

Сквозь сырую землю-матушку

Провалились бы… эх-эх! —

<…>

За дела-то душегубные

Как придется отвечать?

Вот и мы гневим всевышнего [871].

Рефлексивность и совестливость Тихоныча позволяют ему осознавать постоянный обман покупателей, креститься на мелькающие церкви, опасаться воров и, наконец, эсхатологически видеть в своем «душегубстве» знак грядущего конца света.

Некрасов принципиально выбирает именно ходебщиков-коробейников, торговавших бижутерией и тканями, а не (владимирских) офеней именно потому, что, как правило, основным товаром последних были народные картинки, книжки и иконы[872]. Казалось бы, Некрасов, думающий в начале 1861 г. о распространении книг через офеней, мог, наоборот, сделать убитых коробейников разносчиками книжечек, «лошадьми просвещения», но не сделал этого. Причину следует искать в логике самого сюжета. Если бы коробейники были разносчиками книг, сюжет стал бы совсем иным и мог быть условно назван «Жестокое убийство благородного офени – дядюшки Якова». Специально написанный для детей в 1867 г., «Дядюшка Яков» представляет в творчестве Некрасова контрастную пару к «Коробейникам»: Яков – идеальный офеня, обменивающий буквари и книжки на вещи и дарящий книги неимущим детям: никаких спекуляций, чистое просвещение. Для многоаспектной поэмы, адресованной широкой взрослой аудитории, Некрасов специально выбирает более неоднозначную, драматизированную коллизию[873].

Наконец, проблематику греха и покаяния/наказания Некрасов развивает в образе лесника, к которому теперь самое время вернуться, так как это наиболее неоднозначный и «темный» образ поэмы. Как я полагаю, именно новелла Даля «Искушение» служит ключом для сведения воедино всех сюжетных деталей вокруг образа убийцы и их непротиворечивой интерпретации. Исследователи справедливо видели в леснике трагическую фигуру, но природу этой трагичности объясняли односторонне – через социальное угнетение[874]. При внимательном прочтении текста оказывается, что лесник обуреваем теми же противоречиями, что и Тихоныч, и в этом заключается принцип универсальности, который Некрасов кладет в основу изображения народного сознания. Подобно тому как Тихоныч, боясь дьявола, переживает собственную спекулянтско-торгашескую греховность, лесник страдает от бесовского искушения богатством, но у него не хватает сил с ним справиться. Образ лесника строится на пересечении двух традиций – фольклорной (разбойничьи эпические песни, песни о Горе) и романтической литературной (балладная традиция). Первая заявлена в эпиграфе к VI главе («Только добрый молодец и жив бывал»), которая, как установили комментаторы, была заимствована из опубликованной в 1861 г. П. Н. Рыбниковым песни «Горе». Она представляет инвариантный сюжет всех песен о Горе, которое, как указывает Д. С. Лихачев, является персонификацией «злой судьбы», двойника человека, оборотной стороной его «я», роком[875]. В песнях о Горе оно преследует молодца, нарушающего заветы родителей и пускающегося в разврат. В этой песне обрушивается на молодца сразу, немотивированно, куда бы он от него ни сбегал, даже в огнёвушку – горячку (ср. лихорадку лесника у Некрасова). В итоге Горе настигает молодца в могиле, из которой ему уже не выбраться. Далее следует взятая Некрасовым строка «Только добрый молодец и жив бывал», что значит «Не долго прожил на белом свете молодец». Показательно, что, как во многих песнях, и здесь Горе подпоясано лыком (ср. пояс из лыка у лесника), т. е. прикидывается бедным крестьянином[876]. По нашему мнению, эпиграф из песни «Горе» относится в большей степени к леснику (но, заметим, может быть спроецирован и на самих коробейников, жизнь которых оказалась недолгой)[877]. Отсылка к песне о «Горе» подсвечивает важнейший мотив поэмы – раздвоенность, расколотость крестьянской личности, темная сторона которой (часто в виде беса) постоянно борется со светлой, что соответствует традиционному религиозному представлению, описанному мной в главе 12. Некрасов нагнетает неопределенность вокруг фигуры лесника, однако, внимательно соотнеся все детали, мы все-таки можем прийти к однозначному выводу.

Прежде всего, «лесником» герой именует себя сам – для того чтобы усыпить внимание и подозрительность коробейников. Детали его одежды и снаряжения говорят о другом. Двуствольное ружье охотника едва пригодно для стрельбы («Сколько ниток понамотано! В палец щели у замков»), что вряд ли было характерно для крепостных крестьян, официально назначенных лесниками помещичьих угодий (ср. исправность инвентаря бирюка-лесника в рассказе «Бирюк» из «Записок охотника»). Сам охотник тщедушен и слаб, с лыком вместо пояса, что свидетельствует о его крайней бедности (эта деталь неоднократно отмечалась исследователями). Наконец, коробейники видели его в деревне, когда спрашивали у мужиков о короткой дороге в Кострому. Иными словами, лесник, скорее всего, является охотником, который выслеживал своих жертв еще в деревне, так как, судя по другой детали, уже некоторое время промышлял грабежом. Эта важная деталь – количество денег, найденное следствием в онучах убийцы: «Денег с тысячу рублей, – / Серебро, бумажки кучами»[878]. Мог ли сложенный заработок двух коробейников составить такую большую по тем временам сумму? Свидетельства конца 1850‐х – начала 1860‐х гг. говорят, что вряд ли[879]. Максимов в очерке об офенях пишет, что ходебщик-одиночка, с которым он закупал товар и продавал его по деревням и на торжке за 25 верст, потратил 62 рубля серебром, а выручил в итоге 129[880]. Позже этнограф А. С. Пругавин, ведший включенное наблюдение среди офеней в 1880‐е гг., писал, что чистая прибыль ходебщиков, торгующих тканями и бижутерией, составляет 3 рубля в день[881]. Трудно представить, что Ваня и Тихоныч за два месяца торговли в радиусе 100 км от Костромы, не продавая дорогостоящие иконы и книги, могли заработать на двоих 1000 рублей. Скорее всего, указывая на эту деталь, Некрасов имеет в виду, что коробейники были не первыми жертвами охотника, который уже какое-то время промышлял разбоем. На это указывает и его странная фраза:

Поглядел старик украдкою:

Парня словно дрожь берет.

– Аль спознался с лихорадкою? —

— Да уж три недели бьет[882].

В автографе поэмы сначала была фраза «Да четвертый месяц бьет»[883]. В свете сказанного резонно предположить, что под лихорадкой здесь имеется в виду бесовское наваждение, дьявольское искушение деньгами, описываемое в народных категориях именно как лихорадка (ср. выше цитату из рассказа Даля). Наконец, вся система намеков также позволяет трактовать «лихорадку» как одержимость бесом: «выше пояса» замоченная «одежонка» охотника – знак не лесной сырости (напомним, путники следуют «болотной тропой», где обычно мало деревьев), которая в первую очередь замочила бы низ, а постоянного внутреннего борения, сопровождающегося испариной. «Дикие» глаза охотника, его «вой», «лай», «хохот», который (в беловом автографе) напомнил коробейникам о «бестии» и «лешем», с которым они сравнили убийцу, – все это однозначно позволяет воспринимать его как одержимого бесом легкой наживы. Именно это дьявольское искушение, весьма популярное в литературе о крестьянах, и приводит разбогатевшего охотника в кабак, где с помощью вина он снимает напряжение и разбалтывает о случившемся. Таким образом, в подтексте образа охотника-убийцы свернута балладная традиция, отсылающая как к рассказам 1830–1840‐х гг., так и к классическим балладам – «Убийце» П. А. Катенина (1815), а в потенции – и к сюжету «Ивиковых журавлей» Шиллера – Жуковского (1814).

Как мы видим, сложность однозначной интерпретации сюжета связана как раз с тем, что Некрасов скрещивает несколько циркулировавших до него сюжетов в один, причем осложняет их дополнительными микротемами (тяготы военного времени, несправедливость суда в истории Тита-ткача, коррупция среди становых и пр.). Таким образом, каждый мотив получает двойное освещение. Коробейники в одно и то же время нечестно наживают деньги и оказываются жертвами преступления; Катя ждет Ваню, а жена Тита, не дождавшись, сбегает с «баринком»; крестьяне-солдаты воюют в Крыму, но кто-то, как бесноватый охотник, совершает убийства своих собратьев в тыловых губерниях страны.

Можно ли как-то соотнести этот многослойный смысловой контур с издательской тактикой Некрасова в 1860–1862 гг. и его надеждой на распространение литературы и просвещения через офеней и протекционистские институты? В свете всего сказанного решение поэта выбрать для «красной книжки» именно «Коробейников» кажется, конечно, не случайным. Некрасов предлагал читателю-простолюдину «случай из жизни двух коробейников и очерк нравов и бродячего их быта»[884], в котором в широкой социальной перспективе тематизировался и обсуждался сам «институт» распространения книг среди народа, причем его оценка не сводилась ни к дискредитации, ни к идеализации. Поэма имела двойного адресата – и крестьянина, и самого коробейника[885]. Хотя книги и чтение в поэме ни разу не упомянуты и авторское повествование практически целиком ведется с точки зрения человека из народа и стилизованным языком, Некрасов, очевидно, сделал ставку именно на такой непрямой, недидактический подход к пропаганде чтения, поданный в форме остросюжетного нарратива. Предлагая крестьянам квинтэссенцию их же представлений о греховности денег, «Коробейники», с одной стороны, подготавливали почву для развертывания будущих более сложно устроенных текстов о народе («Мороз, Красный нос», «Кому на Руси жить хорошо»), а с другой – зафиксировали тот максимальный потенциал фольклоризации, который Некрасову, кажется, так и не удалось превзойти (зачин «Коробейников» стал народной песней к 1890‐м гг.). Вероятно, всем этим и можно объяснить успех первой красной книжки с «Коробейниками» у офеней, по свидетельству А. С. Пругавина быстро раскупивших ее, хотя пока не удалось обнаружить сведений о том, как именно поэма воспринималась крестьянами[886]. Даже в трехтомнике Х. Д. Алчевской «Что читать народу?» «Коробейники» не упоминаются (не читались крестьянам), а специальные работы о рецепции поэзии Некрасова среди крестьян демонстрируют, что поэма была далеко не самым популярным текстом поэта[887].

Фрагментарность сведений о восприятии поэмы «Коробейники» мы попытались компенсировать реконструкцией ее замысла и прагматики. Корпус малой прозы о крестьянах 1840–1850‐х гг. и словарь ее элементарных сюжетов оказываются в этом случае полезным эвристическим инструментом с большими возможностями.

2. Драма: патриархальные ритуалы, эмансипационная этика и исторические аллюзии в «Горькой судьбине» А. Ф. Писемского

«Горькая судьбина» (1859) Алексея Писемского вошла в канон русской драматургии как едва ли не лучшая народная драма о крестьянах середины XIX в. Высокая оценка пьесы была задана и прижизненной критикой, и присуждением автору в 1860 г. Уваровской премии, однако сценическая судьба драмы сложилась прихотливо. Разрешенная к постановке только в 1863 г., пьеса очень медленно входила в репертуар, отчасти из‐за сценической неосвоенности крестьянского материала, отчасти из‐за «открытости» самого текста, допускающего противоположные толкования.

Соглашаясь в том, что драма проблематизирует последствия крепостного права, первые критики спорили о мотивах аффективного поведения героя, Анания Яковлева, который убивает ребенка своей жены и внезапно раскаивается в конце пьесы, и о неоднозначности характеров его страстной жены Лизаветы и ее гуманного любовника Чеглова-Соковина. Как ни парадоксально, образ Анания расценивался одним критиком как клевета на национальный русский характер[888], а другими – как «чисто русский», «идеальный образ» крестьянина[889].

Хотя «Горькая судьбина» имеет почтенную историю интерпретации, многие аспекты пьесы могут быть переосмыслены с точки зрения современных подходов к изучению репрезентации народа в литературе и крестьян в частности. Драматургия второй половины 1850‐х гг. начала интенсивно разрабатывать жанр «народной драмы» и ее образный язык как раз на фоне ощутимого социального запроса на знание о «народе». Предпосылки и факторы «изобретения» народа, а также символические структуры и культурно-политические подтексты нового жанра сегодня и составляют основную повестку в изучении этой литературной продукции, лишь небольшой процент которой вошел в канон[890]. «Горькая судьбина» в этом смысле оказывается исключительно показательным текстом для исследования того, как старый, восходящий к Античности тип «драмы рока» с такими этико-политическими категориями, как hybris (спесь, амбиция протагониста), адаптируется к простонародному, да еще и русскому обиходу. Актуализация народной драмы, как известно, была вызвана к жизни социально-политической модернизацией России в 1850‐е гг. и в первую очередь государственным проектом освобождения крестьян. Несмотря на то что современные теоретики модернизации все чаще склоняются к идее множественных и/или переплетенных модерностей[891], я опираюсь на до сих пор релевантную в современной историографии точку зрения, согласно которой николаевские, пусть и весьма умеренные, реформы все же подготовили почву для правительственной программы интенсивной социальной, финансовой, технологической и отчасти политической модернизации России в конце 1850‐х – начале 1860‐х гг.[892] Она сопровождалась стремительным развитием социального и литературного воображения, в частности возникновением с конца 1840‐х гг. дифференцированных и неоднозначных художественных представлений о разных типах крестьян и, шире, простонародье.

Резонно предположить поэтому, что жанр народной драмы 1850‐х гг. содержал определенные символические структуры и паттерны, которые отражали точку зрения каждого из авторов на то, какие противоречия и как именно могут или не могут быть разрешены в рамках переустройства традиционного патриархального уклада. В «Горькой судьбине» сложно переплетаются архаические и современные представления о прогрессе и патриархальности, чести и долге, свободе любви и выбора, праве и власти, грехе и покаянии, сословных границах и их нарушении. Анализ этических представлений героев о любви, сексе и браке позволяет переописать логику конфликта пьесы в категориях модернизационного проекта и его границ применительно к социокультурной истории России в преддверии Великих реформ так, как их оценил один из ее ведущих писателей, автор «делового», в бальзаковском духе, романа «Тысяча душ» и рассказов о крестьянах, пусть в XX в. и оттесненный на периферию канона.

Я полагаю, что «Горькая судьбина» может быть прочитана как пьеса о болезненной модернизации крестьянского общества и ее опасных последствиях, когда трещит по швам старая патриархальная этика, а новая еще не утвердилась и вряд ли возникнет, судя по финалу драмы, в ближайшее время. Несмотря на поступь цивилизации, в кризисный момент, когда происходит межсословный конфликт или семейное насилие (убийство Ананием ребенка), ни прогрессивные идеи, ни современные следственные процедуры не способны обеспечить адекватное решение сложных этических коллизий и гарантировать права личности. Хотя Писемский, а вслед за ним и исследователи усматривали причины конфликта в последствиях крепостного права, в «Горькой судьбине» все далеко не так прямолинейно. Поскольку помещик Чеглов лишен функции сексуального насильника, а любовь его и Лизаветы этизирована (героиня по любви изменяет мужу), трагическая вина падает на Анания и его противоречивую этическую систему, причудливо совмещающую патриархальную религиозность и предпринимательскую рациональность.

Более того, одной из наиболее интересных символических структур, обнаруженных в «Горькой судьбине», оказывается далеко не случайная корреляция между любовной этикой героев драмы и используемым ими политическим языком ее описания. Речь идет о постоянных отсылках к тирании, казням и пыткам в речи Лизаветы и Анания, бессознательно воскрешающим дух кровавой русской истории XVIII в.: подобно скелету в шкафу или замурованной женщине в готическом романе, она указывает на трагическое переплетение насилия и любви как в семейном праве, так и в праве политическом. И это позволяет поставить вопрос об историософии Писемского и о функциях старинных трагедийных топосов в «Горькой судьбине».

Язык и (само)сознание Анания: трудовая этика

Отправным пунктом для анализа соотношения языка действующих лиц и стоящих за ним символических смыслов нам послужит знаменитая статья И. Ф. Анненского «Три социальные драмы» («Книга отражений», 1906), которая задала интерпретационный фарватер для всех последующих исследователей Писемского. Анненский психологизировал поступки всех главных и второстепенных героев этой «социальной драмы» и, не употребляя таких терминов, показал, каким образом Писемский использует подтекст, систему деталей, мотивов и реплик для создания сложного, внутренне объемного текста. Интерпретация Анненского впервые затрагивала экзистенциальное измерение драмы: критик обращал внимание на такие ранее казавшиеся маргинальными аспекты, как скученность некоторых сцен и символизм отдельных реплик[893].

Развивая наблюдения Анненского, Л. М. Лотман полагала, что

страдания героев предопределены их трагической виной, своевольным нарушением ими привычных форм быта, причем, как это обычно и бывало в «драмах рока», в «Горькой судьбине» герои «преступают» нравственные запреты не в силу преступных или порочных своих склонностей, а именно вследствие своих лучших, сильных качеств: Ананий – вследствие проснувшегося в нем чувства личности, идеального представления о супружеском долге, страстной любви к жене, Лизавета – из‐за того же стремления к независимости, из‐за нового представления о супружестве как союзе любящих, Чеглов – из‐за способности по-настоящему полюбить крестьянку[894].

Однако далеко не все реплики героев укладываются в предложенную Лотман трактовку «лучших качеств». Более пристальный анализ лексики и риторики главных героев драмы позволяет выявить неснятые противоречия в каждом из них и благодаря этому осмыслить социокультурную проблематику драмы в целом.

Протагонист «Горькой судьбины» Ананий предстает в первом действии как носитель весьма прогрессивных взглядов, ассоциируемых с понятием современности, а его этика накопления капитала предполагает в недалеком будущем его переход в купцы. Все это позволяет увидеть уже в завязке драмы, которая может показаться неоправданно затянутой, проступающую символику модернизации России конца 1850‐х гг. со все возрастающей миграцией крестьян, породившей целый поджанр рассказов о питерщиках (от А. В. Никитенко до С. В. Максимова и А. И. Левитова). Как показал Б. Горшков, трудовая сезонная (как правило, летняя) миграция крестьян из центральных промышленных губерний в Петербург, Москву и на ярмарки интенсивно развивалась с самого начала XIX в., и к 1861 г. около четверти мужского крепостного населения было отходниками[895]. В середине 1850‐х гг., т. е. во время действия «Горькой судьбины», около 80% крепостных и государственных крестьян Костромской (родной Писемскому) губернии отправлялись на летние заработки в другие города, 40% из них занимались разносом и были ходебщиками, около 11% – мелкими торговцами и купцами[896]. Стабильная сезонная миграция крестьян не только приносила городам и помещикам хороший доход (последним – регулярный оброк), но и способствовала социальной мобильности: крестьяне быстрее осваивали грамоту, социальные и юридические нормы, вовлекались в многочисленные сети общения в столицах и получали шанс подняться по социальному лифту – выкупиться на волю и записаться в купцы.

Исследователи драмы уже отмечали, что Ананий говорит языком, нехарактерным для крестьянских персонажей литературы того времени: это смесь просторечных оборотов и возвышенных и даже витиеватых фраз, напоминающих сентиментальный дискурс и одновременно церковное красноречие[897]. Возьмем, к примеру, наиболее характерные реплики Анания, обращенные к Лизавете:

Ананий Яковлев. Ах ты, лукавая бестия! Коли ты теперича так мало чаяла помощи в твоей матери, дляче ж мне не описала про то? Это дело столь, значит, дорого и чувствительно для души моей, что я, может, бросимши бы все в Питере, прискакал сюда честь мою соблюсти… Теперь тоже, сколь ни велика господская власть, а все-таки им, как и другим прочим посторонним, не позволено того делать.

Хотя бы и было то, чего ты, вишь, оченно уж испугалась, меня жалеючи, так и то бы я легче вынес на душе своей: люди живут и на поселеньях; по крайности, я знал бы, что имя мое честное не опозорено и ты, бестия, на чужом ложе не бесчестена!

Царь небесный только видит, сколь, значит, вся внутренняя моя теперь облилась кровью черною![898]

Инверсивный книжный синтаксис Анания с обилием вставных конструкций и чрезмерно литературные обороты (чаще не диалектные) совершенно не характерны для речи героев-крестьян синхронной русской прозы и драмы и отсылают скорее к языку XVIII в.[899] Такие обороты речи Анания как «дорого и чувствительно для души моей», «я человек семейный и христианин есть», «вся внутренняя моя» и многие другие выдают в нем глубоко верующего человека, хорошо усвоившего язык церковных проповедей и богослужений. Не случайно в конце третьего действия протагонист посещает священника, который поддерживает его план увезти Лизавету и ребенка в Питер и тем самым скрыть грех жены.

Однако в сферу простонародной религиозности едва ли вписывается понятие «чести», к которой Ананий неоднократно апеллирует на протяжении первых двух действий. «Честь мою соблюсти» – так герой формулирует свою главную задачу, когда узнает о рожденном от помещика младенце. По замыслу Писемского, Ананий осознает себя скорее принадлежащим к свободному сословию торговцев или даже купцов (ср. его идеи выкупиться на волю)[900]. Он предстает в пьесе как оброчный крестьянин-отходник Чеглова-Соковина, который ежегодно получает от него деньги (ср. сцену во втором действии, явление 4, когда герой передает помещику оброчные деньги). Ананий занимается разносной торговлей говядиной, летом по петербургским дачам, а ранней осенью в городе. Благодаря исключительной трезвости, трудолюбию и аскетичному образу жизни, отказывая себе во всех столичных удовольствиях (женщинах и трактирах), протагонист скопил 500 рублей, на которые мечтал открыть собственную лавочку в Петербурге и нанять квартиру.

Будучи типичным «питерщиком», подобно герою более раннего рассказа Писемского «Питерщик», Ананий развил в себе новые качества, не свойственные оседлому крепостному[901]. Прежде всего, в подражание людям благородных сословий, он подчеркнуто вежлив с женой и даже после известия о ее измене всегда начинает разговор на «вы», лишь затем переходя на «ты». Зажиточность, предположенная Анненским старообрядческая культура и столичный опыт жизни воспитали в герое гордость и чувство собственного достоинства, которые на протяжении всего действия замечают другие персонажи. Например, «гордым» и «своебышным» называет его теща Матрена, а горький пьяница дядя Никон из зависти именует его «питерским купцом», «генералом» и первый, чтобы оскорбить, рассказывает новость о прижитом во грехе ребенке. Вплоть до развязки драмы Ананий платит своим соплеменникам таким же презрением: когда в третьем действии крестьяне по приказу бурмистра врываются в его дом, питерщик называет их «окаянным, диким народом», спившимся и не способным вершить правосудие.

Дистанцированность Анания от односельчан проявляется и в его подчеркнутой рациональности и рассудочности. Вплоть до рокового аффекта в конце третьего действия герой дисциплинирует свои эмоции и в целом, за некоторыми исключениями, демонстрирует высокую культуру владения собой. К слову «рассудок» герой несколько раз прибегает в разговоре с женой, пытаясь вразумить ее. Апелляция Анания к сложным абстрактным понятиям «чувство», «разум», «душа», «чувствительность», «мнение», описывающим психологические процессы, по замыслу Писемского, должна подсказать читателю, что он встречается с эмоционально развитым человеком, знающим, что такое рефлексия, хотя слово это ему неизвестно. В ответ на упрек бурмистра в спеси и зазнайстве («да что ты за король-Могол такой великий?») Ананий отвечает: «Великий, коли сам себя знаю!.. И тебе меня не учить, как понимать себя»[902].

Как кажется, подобная фраза появилась в речи героя не случайно и является реакцией Писемского на хорошо ему известную статью Анненкова «По поводу романов и рассказов из простонародного быта», в которой невозможность адекватного и художественного изображения крестьян в литературе объяснялась, в частности, неспособностью крестьян к рефлексии. Анненков критически оценивал в том числе и рассказы Писемского «Питерщик» и «Леший», поэтому предположу, что статья должна была быть в высшей степени памятна писателю. Можно утверждать, что в «Горькой судьбине» Писемский продолжает экспериментировать с репрезентацией крестьянского мышления и по сравнению с образом сметливого Петра из «Плотничьей артели» еще дальше раздвигает границы в изображении сознания развитого крестьянина-отходника[903].

В отличие от Климентия и Петра, Ананий усвоил в столице не только некоторые внешние формы поведения, но и более фундаментальные представления о прогрессе и цивилизации. Экспозиция драмы задает конфликт сразу в двух направлениях – любовно-этическом и социально-политическом. Оставляя пока в стороне первое, сосредоточимся на втором. Первое действие обозначает культурный разлом между устаревшими представлениями о крестьянах типа дяди Никона и как будто бы современной картиной мира, представителем которой выступает Ананий. Он решительно не согласен с тезисом Никона о том, что «на стариковском, значит, разуме свет держится, аки на китах-рыбах». Вместо архаики Ананий рассказывает Матрене, Спиридоньевне и Никону об устройстве железных дорог, на которых он быстро добирается из Петербурга в родную деревню. Главный герой поддерживает расширение железнодорожной сети, дающей большое преимущество во времени и рабочей силе, что позволяет экономить деньги. Более того, Ананий возражает Никону, называющему железную дорогу происками немца-дьявола, и объясняет, пусть и упрощенно, действие паровых машин в поездах и пароходах.

Когда Никон в порыве зависти обвиняет Анания в торгашестве и купечестве и противопоставляет себе – мастеровому, тот раскрывает свою торговую этику, на значимость которой обратил внимание Анненский[904]: Ананий верит в купеческий феномен репутации («раз обманул, так другой и брать не станут»). Заявляя, что «торговый человек завсегда должен паче себя наблюдать, чем мастеровой», протагонист как бы противопоставляет два типа трудовой этики – низший тип, присущий мастеровым, пьянствующим по воскресеньям, и «высший» тип, характерный для торговцев, культивирующих честность, трезвость и трудолюбие.

Хотя на уровне трудовой этики образ Анания символизирует модернизационный потенциал и ценности, события следующих действий «Горькой судьбины» представляют героя уже с другой стороны. Столкнувшись с изменой жены и с ее либеральным любовником-барином, Ананий демонстрирует иную сторону характера. Его представления о любовной и семейной этике оказываются гораздо более консервативными.

Адюльтер в деревне: три версии любовной этики

Сам автор считал «Горькую судьбину» пьесой о крепостном праве – «злом фатуме» русской истории[905]. Первые критики сразу же обратили внимание на адюльтерный сюжет, который позволяет сопоставлять пьесу не только с другой народной драмой – «Грозой» Островского (1859), но и с богатой европейской традицией адюльтерного романа. Так, критик В. Г. Авсеенко перенес акцент с проблемы крепостного права на более универсальный вопрос о «свободе чувства» и брачной этике, видя отчетливое влияние идеологических романов Жорж Санд[906]. Как известно, адюльтерный роман в самых разных его изводах в середине XIX в. кодировал проблемы института буржуазной семьи, собственности и морали[907].

Отчетливо заявленные Ананием торговые и коммерческие амбиции позволяют, хотя и с оговоркой, рассуждать о конфликте или как минимум пересечении ценностей патриархального института крестьянского брака и буржуазной этики. Конфликтный узел «Горькой судьбины», таким образом, может быть описан как столкновение трех взглядов на брак, любовь и секс.

Первая, патриархальная концепция семейной морали представлена уже в первом действии – в разговоре Матрены и Спиридоньевны. Этот взгляд можно условно назвать «циничным традиционализмом», так как он предполагает следование прецедентной морали большинства. Рассказывая Матрене, как Лизавета полюбила барина и изменяет мужу, Спиридоньевна подчеркивает трансгрессивный характер этой запретной любви, нарушающей сословные барьеры[908]. В восприятии крестьянки их нельзя нарушать, однако сама по себе измена в долгое отсутствие мужа не является страшным грехом: «Я сама, грешница великая, в девках вину имела, так ведь то дело: не с кем другим, с своим же братом парнем дело было; а тут, ну-ко, с барином…»[909] Спиридоньевна описывает внебрачную связь как нормальную практику, противопоставляя ее «противоестественной» связи Лизы и помещика. Мать Лизаветы Матрена не препятствовала связи дочери с Чегловым, хотя сама вспоминает, что во время семилетних заработков мужа в Питере «бобылкой жила». Масштаб теневых сексуальных отношений в описываемой деревне приводит Матрену и Спиридоньевну в ужас, поскольку бурмистр Калистрат, по слухам, поставляет помещику замужних женщин, развращая обе стороны. Подобная практика широко обсуждалась в русской прозе 1840–1860‐х гг. – от романа А. И. Герцена «Кто виноват?» и его повести «Сорока-воровка» до романа того же Писемского «Взбаламученное море» (1863), где бурмистр сводит молодого барина Бакланова с крестьянкой Машей.

Терпимость к установившимся теневым практикам проявляется и в том, как Лизавета воображает себе быт Анания в Петербурге. Оправдываясь перед ним, она апеллирует к своей якобы полной уверенности в обоюдной измене: в ее воображении (или по крайней мере риторике) Ананий не мог жить в столице «без бабы» и наверняка завел любовницу. Такие же представления о поведении крестьянина-отходника в Питере воспроизводит и бурмистр Калистрат в третьем действии. Он шантажирует Анания, требуя покориться барской воле, и лицемерно апеллирует к теневой практике покрывать все измены: «Колькие годы теперь, жеребец этакой, в Питере живет; баловства, может, невесть сколько за собой имеет, а тут по деревне, что маненько вышло, так и стерпеть того не хочешь»[910]. Бурмистр приводит с собой представителей мира, требуя от них пристыдить Анания за его спесь, однако крестьяне подчиняются крайне неохотно. Чтобы воздействовать на авторитетного старика Федора Петрова, Калистрат напоминает ему, что его сестра в последние годы жизни старого барина, отца Чеглова, судя по всему, была его сожительницей. Таким образом, лишь в третьем действии драмы выясняется, что молодой помещик со значительными изменениями, но все же воспроизводит сложившийся в имении порядок.

Разновидностью первой, патриархальной этики, только с другой, дворянской точки зрения оказывается позиция зятя Чеглова Сергея Васильевича Золотилова. Он выступает в пьесе как еще один сторонник патриархальной модели брака, основанной на гендерном неравенстве («двойном стандарте»). Этот пожилой, но «цветущий» помещик и предводитель дворянства сам, судя по намеку, имеет любовницу (возможно, из крестьянок), но так ловко скрывает это от жены, что ему удается жить внешне счастливой жизнью без ущерба здоровью и репутации. Золотилов излагает Чеглову циничный взгляд на крепостных, называя их «полуживотными» и отрицая способность крестьянских женщин испытывать глубокую привязанность. Идея Золотилова о несопоставимости чувств помещиков и крестьян вызывает негодование Чеглова и заставляет вспомнить циничного героя комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль» Тараса Скотинина.

Вторая концепция семейной морали и любовной этики представлена главным героем драмы Ананием. Речь также идет о традиционализме и патриархальной семейной этике, однако в очищенном, благородном ее варианте. Хотя, как мы видели, Ананий исповедует весьма прогрессивные взгляды на промышленность и прогресс, в вопросах любви и брака он консервативен и, как справедливо указывали С. Тимофеев и А. Донсков, живет по Домострою[911]. Он твердо уверен в незыблемости церковного брака, который не может быть аннулирован ни при каких обстоятельствах, даже если жена не любит мужа: «Мы, теперича, господи, и все мужики женимся не по особливому какому расположенью, а все-таки коли в церкви божией повенчаны, значит, надо жить по закону»; «Муж глава своей жены!.. <…> Это дело в церкви петое: коли что нехорошее видишь, так грозой или лаской, как там знаешь, а исправить надо»[912].

Ананий безоговорочно убежден в непререкаемой власти супруга, основанной на силе и принуждении. «Это уж, сударь, мое дело заставить там ее али нет полюбить себя», – говорит он Чеглову. По слухам, передаваемым Матреной и Спиридоньевной, Ананий избил жену, поскольку Матрена застала его с пеной у рта, а Лизавету с растрепанной косой на кровати.

Все эти черты сближают Анания с персонажами из «Грозы» Островского, которые твердо следуют старообрядческой этике и стоят за незыблемость патриархальных семейных устоев. Даже если они нарушаются, нужно, по крайней мере, держать это в тайне (ср. роман Варвары и Кудряша). В отличие от Кабанихи и Тихона, Ананий у Писемского искренне верит в обряды и старается жить по совести и чести. Несмотря на авторитарность и властность, герой готов по совету упомянутого священника смириться, простить Лизавете грех и уехать от позора с женой и ее ребенком в Петербург.

В «Горькой судьбине» честная патриархальность Анания противопоставлена не только двойной морали многих крестьян, но и эманисипаторским представлениям двух других участников любовного треугольника – Чеглова и Лизаветы. Эта третья концепция брака и любви нуждается в более пристальном анализе. Л. М. Лотман так охарактеризовала суть любовного конфликта драмы:

За типичным случаем из жизни крепостной деревни, притеснением барином-помещиком крестьянина, за «общечеловеческой» ситуацией спора двух любящих мужчин из‐за женщины и столкновением в этом споре двух характеров вырисовывается конфликт между «незаконно», но взаимно любящей четой, с одной стороны, и мужем, настаивающим на своем праве на жену независимо от ее чувства и карающим ее за нарушение долга, с другой[913].

Эта в целом верная формулировка нуждается, однако, в конкретизации и социологизировании. Прежде всего, сама Лизавета в драме имеет собственный голос, хотя и не такой сильный, как у протагониста, но звучащий отчетливо и доносящий до зрителя точку зрения героини. Лизавета была без согласия, насильно из бедности выдана за Анания и так и не смогла полюбить его. В отличие от религиозной Катерины Кабановой из «Грозы», Лизавета не испытывает угрызений совести, а полностью отдается любви к Чеглову. В наиболее напряженный момент действия героиня произносит небольшой монолог, который уместно процитировать почти полностью:

Это не ваше дело, а мое! (Обращаясь к мужикам.) Все вы, может, видели, как я повенчана-то за него была… в свадебных-то санях почесть что связанную везли. Честь мою девичью мне легче бы было кинуть разбойнику в лесу, чем ему – так с меня спрашивать тоже много нечего: грешница али праведница через то стала, а что стыд теперь всякой свой потеряючи, при всем народе говорю, что барская полюбовница есть, и теперь, значит, ведите меня к господину – последней коровницей али собакой, но при них быть желаю, а уж слушаться шею свою подставлять злодею своему не хочу[914].

Здесь примечательно совмещение двух логик – рабской логики подчинения барской воле (отныне она его собственность) и эмансипационной логики свободы выбора («это не ваше дело»), которую Лизавета оставляет за собой, поскольку пострадала от насилия в начале семейной жизни. Героиня отказывается подчиняться старой патриархальной морали принуждения и пытается жить по новой. В такой перспективе Лизавета своим поведением напоминает многочисленных жоржсандовских героинь, разрывающих узы освященного, но ненавистного брака ради искренней любви. Ее возлюбленный Чеглов с еще большей очевидностью показан в драме как воплощение жоржсандовской любовной этики, поскольку пытается на словах и на деле освободить Лизавету из-под власти мужа[915].

Такое построение любовного треугольника существенно отличает пьесу и от реальных уголовных дел, знакомство с которыми во время службы в костромском суде, как считается, вдохновило Писемского написать драму[916], и от знаменитого сюжета «Соблазнение», который начиная с «Бедной Лизы» воспроизводил ситуацию совращения крестьянки дворянином и ее трагической гибели. Однако с 1830–1840‐х гг. в русской литературе о крестьянах возникает сюжет «Измена», богато представленный в малой прозе 1850‐х гг. – рассказе М. В. Авдеева «Горы» (1851), «Смедовской долине» Григоровича (1852), «Постоялом дворе» Тургенева (1855), «Ау» Михайлова (1855), «Леснике» И. Салова (1858) и др. Можно предполагать, что развитие адюльтерных сюжетов в литературе о крестьянах каким-то образом коррелировало с постепенным расшатыванием основ патриархального института крестьянской семьи и ростом числа добрачных сексуальных контактов – процессами, начавшимися, как показывают социальные историки России, не сразу же после 1861 г., но, очевидно, с 1850‐х гг.[917]

«Горькая судьбина» Писемского в этому ряду – единственный драматический текст, который не только продолжает новую линию русской прозы, но и использует жоржсандовские мотивы: жена, не любящая мужа, жаждет любви и по взаимной страсти уходит к другому мужчине. Однако вместо рационального мужа из романа Санд «Жак», готового ради счастья жены отпустить ее, у Писемского в этой роли оказывается консервативно и патриархально мыслящий Ананий, совершенно не готовый к такому «прозаическому» сценарию. В этом смысле сюжет «Горькой судьбины» больше напоминает ранний роман Санд «Индиана», в котором главная героиня, не любящая старика мужа, в конце концов сбегает из дома с надежным и любящим ее Ральфом. Искренняя любовь Лизаветы к Чеглову санкционирует уход от мужа, поэтому можно говорить, что идеология Лизаветы и Чеглова представляет третий взгляд на семейную этику, предполагающий «этизацию» любви – превращение ее в единственный критерий разумности брака.

Чеглов выступает в драме как идеолог самых прогрессивных и свободных представлений о любви и браке. Жоржсандовский ореол распространяется и на другие воззрения героя: он гуманен, демократичен, презирает службу. Вместе с тем, как и другие персонажи драмы, Чеглов обрисован амбивалентно: он слаб, страдает от туберкулеза, а в четвертом действии и вовсе лежит в горячке, пьет водку, расстроил дела по имению и позволил бурмистру Калистрату обкрадывать себя, из‐за чего пришлось заложить усадьбу в опекунском совете. Насколько удачливым и сноровистым торговцем, наживающим деньги, выведен Ананий, настолько, по контрасту с ним, Чеглов предстает опустившимся дворянином, разорившим хозяйство. Ананий ничего не боится, Чеглов подвержен страхам: каждый шорох приводит его в трепет, нервы его расстроены, состояние близко к истерическому, как будет модно называть это в конце XIX в.

Первые читатели упрекали Писемского, что он заставил Чеглова поступить совершенно нереалистично и недостоверно – вызвать Анания на дуэль, чтобы решить спор из‐за Лизаветы по законам дворянской чести[918]. Очевидно, что Писемский в данном случае намекал на способ мышления Чеглова, живущего эмоциями и возвышенными идеалами, почерпнутыми из книг и журналов. Помещик предлагает Ананию, согласно принципу новой социальной гуманности, быть на равных, забыть о сословных границах и вступить в состязание за руку Лизаветы: «И если в тебе оскорблено чувство любви, чувство ревности, вытянем тогда друг друга на барьер и станем стреляться»[919]. Легко заметить, что апелляция к дуэльному кодексу выглядит пародией на жоржсандизм, который предполагал как раз отказ от сословных представлений о чести в пользу универсальной внесословной этики:

Тут, видит бог, не только что тени какого-нибудь насилья, за которое я убил бы себя, но даже простой хитрости не было употреблено, а было делом одной только любви: будь твоя жена барыня, крестьянка, купчиха, герцогиня, все равно…[920]

Чеглов намеренно устраняет все иные контексты совершенного поступка, кроме чистой любви. Ее деконтекстуализация позволяет герою отрешиться от социальных рамок измены и предлагать оскорбленному мужу рыцарское решение, поскольку Лизавета больше не любит мужа. Неудивительно, что предложение Чеглова не вызывает у Анания ничего, кроме полного недоумения и даже презрения. Крестьянин категорически отказывается мыслить внесословно и вне принятой этической системы: «Ваши слова, судырь, я за один только смех принять могу: наша кровь супротив господской ничего не стоящая, мы наказанье только потерпеть за то можем»[921]. Тем самым Ананий не принимает предложение Чеглова мыслить вне социального контекста и настаивает на сохранении сословных границ поведения каждого участника любовного треугольника. Сохраняя эти границы, Ананий рассчитывает сохранить лелеемую им традиционную «честь», отличную от абстрактной чести Чеглова. Возникает вопрос: в чем же именно заключается понятие чести для Анания и нет ли в нем двойного дна?

Тирания любви: от этики к политике

В конце первого действия Ананий объясняет Лизавете, что в ее измене его больше всего задели не столько огласка связи с барином и пересуды односельчан, сколько попрание его чести:

Это дело столь, значит, дорого и чувствительно для души моей, что я, может, бросимши все в Питере, прискакал сюда честь мою соблюсти… Теперь тоже, сколь ни велика господская власть, а все-таки им, как и другим прочим посторонним, не позволено того делать. Земля наша не бессудная: коли бы он теперича какие притеснения стал делать, я, может, и до начальства дорогу нашел, – что ты мне, бестия, так уж оченно на страх-то свой сворачиваешь, как бы сама того, страмовщица, не захотела![922]

Честь и достоинство Ананий мыслит как категории, которые обладают и неким институциональным измерением: «начальство», с его точки зрения, может защитить его от произвола помещика в первую очередь потому, что благодаря питерской торговле герой воспринимает себя как зажиточного крестьянина, обладающего пусть и не полной, но частичной свободой, а главное, гарантированной ему церковным законом властью над женой. Будучи торговцем, заботящимся о своей репутации, Ананий старается мыслить в правовых категориях свободного человека, требующего соблюдения своих прав. По-видимому, далеко не случайно он выведен богатеющим отходником, который рано поссорился с отцом и зажил своим домом. Экономическая самостоятельность закономерно приводит Анания к идее соблюдения и всех остальных его прав – семейных и даже в каком-то смысле политических. В этом плане, очевидно, прав был критик М. Л. Михайлов, считавший, что Ананий ослеплен и заворожен навязчивой идеей своего права, «которого не смеет нарушить <…> соперник»[923]. Именно поэтому Ананий как будто даже движим «злобной радостью собственному горю», что придает чувствам героя характер аристотелевского hybris – той самой спеси, дерзания, амбиции и ослепления, что позволяют ему совершать иррациональные поступки.

В такой перспективе закономерно встает вопрос: почему Ананий ни при каких условиях не соглашался простить жену? Еще в 1863 г. критик С. С. Дудышкин заметил, что Ананий не отказывается от грешной жены и требует от нее последовать за ним в Питер не потому, что любит ее, а потому, что «жена эта – его»[924]. Хотя позже Ананий как будто заботится и о чувствах Лизаветы, на самом деле его интересует лишь собственная честь, символом которой служит верность супруги. Можно предположить, что честь Лизаветы становится для него символом и коррелятом достоинства его личности: кроме нажитых 500 рублей, собственности у Анания нет никакой, и Лизавета жестоко попрала его возможную мечту о выкупе на волю и переезде семьи в столицу.

Если Чеглов в духе модных идей сознательно разводит сферу социально-политического (сословность) и любовь, декларируя автономию последней, то Ананий, напротив, видит в верности жены продолжение своего права на нее, данного ему законом. И здесь либеральная ценность прав личности и неприкосновенности собственности в восприятии героя внезапно сходится с этикой крестьянско-патриархальной в том, что жена приравнена к собственности мужа и неотчуждаема от него. В такой перспективе весьма примечательно, что параллельно написанная драма Островского «Гроза» в подтексте ставит ту же проблему, только на материале купеческой и (судя по некоторым намекам) старообрядческой среды. Более того, можно предполагать, что Писемский нащупывает замаскированное противоречие между экономическим понятием собственности и манифестацией домашнего насилия и насилия вообще[925].

Отсюда становится понятно, почему Лизавета, Ананий и Чеглов на протяжении всей драмы часто, будто бы невзначай и метафорически, упоминают понятия политического дискурса – власть, тирания, пытки, плаха и др. Уже в конце первого действия Лизавета говорит мужу: «Голова моя не сего дня у вас все повинна и лежит на плахе: хотите – рубите ее, хотите – милуйте». Позже Лизавета неоднократно именует Анания «злодеем» и «тираном», который собирается ее «тиранить», Чеглов называет его «тираном» и «иезуитом», а бурмистр Калистрат вспоминает, что Ананий не подчиняется его власти[926]. В итоге Ананий сам манифестирует то, как он понимает границы своей власти:

Когда она, бестия, теперь каждый шаг мой продает и выдает вам, то я не то, что таючись, а середь белого дня, на площади людской, стану ее казнить и тиранить; при ваших подлых очах наложу на нее цепи и посажу ее в погреб ледяной, чтоб замерзнуть и задохнуться ей там, окаянной![927]

Примечательно, что сценарий осуществления мужней власти развертывается в воображении Анания как зрелищная публичная казнь, пытки, наказание кнутом, отсылающие к жестокой политической истории первой половины XVIII в. (напомню, что наказание кнутом в России было отменено в 1845 г., после чего публично могли бить лишь плетьми, что несопоставимо с упоминаемыми героем казнями и пытками). В воображении же Лизаветы и Чеглова власть Анания ассоциируется с деспотизмом тирана, который угрожает топором, что, конечно же, соотносится с орудием казни.

Отсылки к тираническому дискурсу предыдущего столетия с частыми казнями, пытками и дворцовыми переворотами в языке крестьян могут показаться немотивированными. Любому критику было бы легко обвинить драматурга в неправдоподобии, так как крестьяне вряд ли использовали в реальной речи понятия, которые требовали основательного знания русской истории. Тем не менее подобные отсылки создают трагедийный эффект: русская история XVIII в. выполняет функцию «политического бессознательного» (Ф. Джеймисон) в народной драме из эпохи наступающих реформ. Крестьяне у Писемского полуосознанно говорят языком политической трагедии XVIII в., где семейное насилие кодирует насилие политическое не только потому, что драматург таким образом политизирует внешне не связанный с социальностью сюжет. Дело еще и в том, что Писемский обращается к архаической сюжетной коллизии, поскольку, с одной стороны, опознает в ней трагедийный потенциал, а с другой – потому что пишет драму о травматических последствиях крепостного права.

Корреляция этического (и любовного в частности) дискурса с политическим в драме Писемского, таким образом, далеко не случайна и обусловлена глубинной структурой театрального воображения и сюжетики, хорошо разработанных в трагедиях, пасторальных комедиях и комических операх XVIII в.[928] Речь идет о глубокой и древней соотнесенности в европейской и русской культурной мифологии отеческой и супружеской власти с властью политической и монаршей, которые манифестируются через сверхзрелищное насилие и/или милость, а правитель предстает как мистический жених своей земли/страны[929]. При этом политическая власть символизируется как семейно-патриархальная и патерналистская (царство как дом), а отцовская – как политическая (дом как царство). Заставляя героев произносить подобные фразы в середине XIX в., Писемский задействует архаические пласты и открывает широкие возможности для аллегорического толкования конфликта драмы в ситуации, когда крепостное право еще не отменено. Анализируя политические импликации пасторальной драмы в елизаветинском театре 1740‐х гг., К. А. Осповат отмечает, что сюжет об искренней и свободной любви вопреки отцовской воле был реконцептуализирован через переопределение любви как супружеского долга и нагружен политическими коннотациями. Театральное воображение коррелировало с юридическим дискурсом эпохи, поскольку петровский указ 1724 г. запрещал родителям детей и владельцам крепостных насильно женить или выдавать их замуж[930].

В драме Писемского насильственная выдача Лизаветы замуж за Анания как предыстория лишь отчасти предопределяет дальнейшее движение сюжета, построенного по адюльтерной модели. На ней зиждился жанр оперы-буфф и комической оперы, которые по-разному развязывали любовный конфликт между дворянами и крестьянами. Если в первом типе сословные перегородки были проницаемы и крестьянка могла стать госпожой, подчинив себе влюбленного в нее помещика, то комическая опера через сюжеты о покушениях помещика на честь своих крестьянок оставляла границы сословий закрытыми: каждый оставался при своем[931]. Традиционные роли помещика как отца своих крестьян, восстанавливающего брачный (и социальный) порядок[932], или сексуального насильника, или же, напротив, пылкого любовника в «Горькой судьбине» переосмыслены: патерналистская власть сосредоточена в руках мужа, а барин сделан носителем идеи освобождения от патриархального подчинения, вопреки традиции изображать помещика источником сексуального насилия. В результате фигура Чеглова, пусть и мало появляющегося на сцене, приобретает трагический колорит, подсвечивая масштаб амбиций главного героя.

Ананий в этой перспективе также предстает во всей трагической амбивалентности, поскольку его рациональное экономическое мышление на деле оказывается прочно связано с деспотическими аффектами. Соперничество Чеглова и Анания хотя и поддерживается на мотивном уровне (ср. трезвость Анания vs запои Чеглова), тем не менее усложнено в драме объединяющей их ремаркой-жестом «ударив/колотя себя в грудь», которая характеризует аффективные вспышки их внутренних переживаний. Тот же прием мотивного уравнивания обманутого мужа и любовника, напомним, Флобер использовал в классическом адюльтерном романе «Мадам Бовари» (1856), когда заставил Шарля и Родольфа произносить одну и ту же фразу «во всем виноват рок!», отсылающую к античной трагедии[933]. Сложность и противоречивость характеров и положений Анания и Чеглова подчеркнуты автором и в повторе автохарактеристики «честный человек»[934]. В самом деле, трагический и неразрешимый конфликт пьесы заключается, помимо прочего, еще и в том, что оба героя весьма последовательны и порядочны в своем поведении и поступках, хотя действуют исходя из диаметрально противоположных убеждений.

Если корреляция любовно-семейной и политической сфер в «Горькой судьбине» явлена лишь на уровне речи героев и все же требует от зрителя/читателя «дешифровки», в следующей трагедии Писемского «Самоуправцы» (1867) тот же адюльтерный сюжет разыгран как политический конфликт и перенесен в XVIII в. – павловские времена 1797 г. Старый князь-рогоносец Имшин, чтобы отомстить молодой жене, изменившей ему с молодым офицером, сажает их в сырой подвал своего дома, где он раньше пытал взбунтовавшихся крестьян. Метафоры из «Горькой судьбины» тут реализованы и превращены в перипетии сюжета. Политические импликации в драме подчеркнуты тем, что князь, будучи генерал-аншефом действующей армии, отказывается подчиняться закону и его представителям, приравнивает себя к государю и вершит правосудие, как мстительный муж, – мечтает колесовать жену и ее любовника[935]. В финале управа на самовольство князя находится в области не политического, а анархического – стихийного протеста. Отец княгини, бывший прапорщик Девочкин, до этого уже собравший банду местных разбойников, захватывает усадьбу князя, освобождает пленников и смертельно ранит Имшина, что намекает на детронирование монарха-узурпатора. Таким образом, драматическая топика, которая в «Горькой судьбине» лишь проступает на уровне далековатых параллелей, становится основой конфликта в драматургии Писемского 1860‐х гг., косвенно подтверждая законность моей интерпретации более ранней крестьянской пьесы. В этом смысле «Горькая судьбина» предвосхищает «завороженность» русской литературы историей XVIII в. во время Великих реформ 1860‐х гг. и будущие драмы самого Писемского об эпохе дворцовых переворотов, событиях екатерининского и павловского времени, в которых он пытался осмыслить сущность «русского трагизма»[936].

Суд чиновный и божий: историософия финала

В конце третьего действия Ананий в состоянии аффекта убивает прижитого Лизаветой младенца. Этот поворотный момент, являясь кульминацией драматического напряжения, разрешается в четвертом действии далеко не так, как Писемский планировал вначале. По первоначальному замыслу «Ананий должен сделаться атаманом разбойничьей шайки и, явившись в деревню, убить бурмистра»[937]. Однако по совету артиста Мартынова драматург развязал пьесу в противоположном ключе: вместо шиллерианского сюжета в духе романа Пушкина «Дубровский»[938] Ананий возвращается из леса в страшных душевных мучениях и, покаявшись, сдается следствию, чтобы пойти на каторгу. Каким же образом такая развязка может быть соотнесена с уже описанными этическими представлениями героев, с отсылками к русской истории XVIII в. и как можно интерпретировать финал драмы в интересующей нас перспективе?

По признанию Писемского, он совершенно сознательно критиковал «недостатки камерного судопроизводства»[939]. В четвертом действии на сцене появляется чиновник особых поручений Шпрингель, который придает действию неожиданный поворот и на первый взгляд уводит действие в сторону. Однако, если всмотреться в логику отношений чиновника, Анания, Лизаветы и Чеглова в четвертом действии, можно понять, как Писемский представляет себе исход конфликта между эмансипационной и патриархальной этикой, между модернизацией и социальной архаикой.

Немец Шпрингель (от нем. глагола springen – прыгать, Springer – прыгун, что может отсылать к русскому слову «выскочка») совершенно недвусмысленно сделан карикатурой на образ честного чиновника, который выступал как один из самых популярных персонажей так называемой «обличительной литературы» конца 1850‐х гг. и был осмыслен Писемским в романе «Тысяча душ»[940]. В отличие от романной сложности образа Калиновича-чиновника, Шпрингель – воплощение худших черт нового поколения чиновников и издержек начавшихся реформ. Именуемый «губернаторским молокососом», он предстает крайне грубым, несдержанным, а главное, непроницательным следователем, не соблюдающим презумпции невиновности крестьян. Его кредо «я служу правительству, а не дворянству» и ограниченность формальной стороной правосудия на фоне смиренного поведения раскаявшегося Анания выглядят крайне невыгодно и полностью дискредитируют весь процесс расследования. Функционально финальная сцена следствия «Горькой судьбины» предвосхищает заключительную сцену «Власти тьмы» Льва Толстого: в обеих религиозная правда раскаяния и публичного покаяния полностью нивелирует дознание истины, эксплицируя авторскую точку зрения.

Ананий, на протяжении всего действия не подчинявшийся ничьей власти (ни бурмистра, ни барина) и ни мирскому, ни государственному суду, внезапно проявляет христианское смирение и кротость и не выдает грех Чеглова, беря всю вину на себя, когда Шпрингель производит дознание. Тот честно и независимо (хотя и грубо) ведет расследование, однако эта честность только усугубляет дело, поскольку он не понимает религиозной логики Анания[941]. Парадоксальным образом желание Золотилова замять дело совпадает с желанием главного героя, но расходится с буквой закона.

Ананий публично объявляет себя грешником, «окаянным человеком», перед которым разверзся «кромешный ад», отказывается от права рассказать правду и смягчить себе наказание, как к тому призывает его чиновник, потому что не верит в судебное правосудие и действует в согласии с судом совести, «судом божьим». В иерархии грехов свой грех (убийство ребенка) Ананий считает наибольшим, а потому сдает деньги, по старинному обряду кланяется народу, прося у него прощения, целуется со своими бывшими врагами (бурмистром) и Лизаветой, которые по той же народной традиции начинают выть и причитать. Финал пьесы тем самым манифестирует полное торжество патриархальных религиозных ритуалов, принятых в крестьянской среде, – и полное торжество старой этики в сознании Анания (вопреки его внешнему прогрессизму в первом действии). В свете сказанного выше об увязанности любовной сферы с политической симптоматично, что самые последние слова плачущих баб – «Уезжает наш батюшка, отходит наше красное солнышко» – внешне как будто бы восстанавливают разорванную в семье Анания связь между патернализмом, любовью и супружеским долгом. На первый взгляд кажется, что ритуальное оплакивание убийц, преступников и каторжных лишь на время заставляет эмансипационную этику уйти в тень. Однако состояние Лизаветы, потерявшей ребенка, близко к помешательству: она рыдает, называет себя грешницей и не может ни стоять на ногах, ни отвечать на вопросы следователя. В последней сцене прощания с мужем Лизавета «упадает и обнимает его ноги», что означает просьбу о прощении.

Всеобщее покаяние в финале драмы может быть прочитано как единственный выход из конфликта, в котором столкнулось сразу несколько этических представлений – консервативных и более радикальных. Писемский как будто не доверяет ни одному из них, и его герои, ошеломленные катастрофической развязкой, могут опереться лишь на религиозное чувство, по-прежнему на глубинном уровне объединяющее «народ».

3. Роман: первый роман о крестьянах и его социальное воображаемое («Рыбаки» Д. В. Григоровича)

Год рождения крестьянского романа в России известен: 1853‐й. В тот год в журналах «Современник» и «Москвитянин» увидели свет два романа – «Рыбаки» Григоровича и «Крестьянка» Потехина[942]. На протяжении второй половины 1855‐го и в начале 1856‐го в «Отечественных записках» печатался второй крестьянский роман Григоровича – «Переселенцы». Наконец, в «Русском слове» 1861 г. был опубликован роман Славутинского «Беглянка». Эти четыре произведения, собственно, и составляют первую фазу развития крестьянского романа в русской литературе до отмены крепостного права. Хотя по отдельности или в аспекте истории жанра они так или иначе удостаивались внимания исследователей[943], никто не анализировал их с точки зрения того, как в них представлена агентность/субъектность протагонистов (т. е. их способность совершать действия, поступки, выбор, распоряжаться собственной жизнью) и как она увязана с романной темпоральностью как таковой. Эта проблема будет интересовать меня в двух взаимосвязанных плоскостях – как проекция социального воображаемого эпохи крепостного права (крестьяне несвободны и не являются субъектами права) и как проблема романного жанра (может ли крестьянин/крестьянка быть полноценным протагонистом психологического романа). В этой, заключительной части книги я коснусь лишь романа Григоровича, которому хронологически принадлежит пальма первенства в жанре романа о крестьянах.

Роман о крестьянине ставил перед автором труднейшую проблему – дефицитарности возникающей крестьянской субъектности. Сословные барьеры империи, помноженные на рабство, на уровне социальной реальности и, разумеется, на уровне романного социального воображаемого не создавали оптимальных возможностей для крестьянина быть вписанным в социум, свободно распоряжаться своей судьбой, совершать поступки, делать выбор. Тем самым реальные социальные ограничения существенно сужали поле сюжетных возможностей, создавая так называемый «эффект колеи»[944].

Какие сюжетные опции были в распоряжении романиста, когда он брался в начале 1850‐х гг. за роман, в центре которого стоял бы герой/героиня низкого социального происхождения? С конца XVIII в. субъект не аристократического, но буржуазного или иного невысокого происхождения (мещанского) мог стать протагонистом в рамках жанров авантюрно-плутовского романа (парвеню), «романа воспитания» (Bildungsroman) и романа карьеры (Стендаль, Бальзак). Все они сложились в XVIII – первой трети XIX в. в рамках европейской буржуазной публичной сферы и закрепили в символической форме те социальные модели развития личности и буржуазный опыт, какие были характерны для европейской культуры Нового времени[945]. Легко представить, что, если бы русский романист выбрал роман воспитания или карьеры для моделирования жизни крестьянина, ему пришлось бы существенно поразмыслить над тем, как приспособить эти формы с присущим им социальным воображаемым к русскому контексту.

В 1810–1820‐е гг. под пером Вальтера Скотта возникла жанровая разновидность романа, в рамках которой сформировалась еще одна ниша для героев из простонародья. Как показал Д. Лукач, в становлении исторического романа исключительно важную роль сыграла репрезентация народа и движения народных масс, поскольку для моделирования исторического прогресса как смены одного уклада другим могли использоваться в том числе и сельские культуры и сообщества, более «отсталые» и колонизованные (например, Шотландия)[946]. В 1830–1840‐е гг. в разных концах Европы (в Великобритании, Франции, Германии и Швейцарии) почти независимо друг от друга возникли образцы региональной прозы, тематизирующей крестьянский, фермерский и, шире, сельский образ жизни, наделяя его сверхценностью и противопоставляя торжеству регулярного урбанизированного государства, которое подчиняет и унифицирует все локальные культуры[947].

Однако и исторический роман Скотта, и регионалистские прозаические формы существенно ограничивали развитие полноценной протагонистичности человека из народа. У Скотта представители народа, как правило, не выступали в роли протагонистов, так же и у Бальзака в «Крестьянах» народ представлен как аморфная масса. Региональная проза и вовсе тяготела к циклизации новелл, объединенных фигурой образованного рассказчика.

Оставался единственный вариант – «сельский роман» (rural novel), сформировавшийся в европейских литературах в 1840–1850‐е гг. и популярный вплоть до модернизма (ср. творчество Т. Харди), уже с учетом романных достижений предшественников. Как отмечает М. Паркинсон, сельский роман в значительной степени опирался на техники реалистического письма, уже разработанные к 1840–1850‐м гг.[948] С этим тезисом можно согласиться лишь отчасти: когда Иеремия Готхельф, Жорж Санд и Бертольд Ауэрбах создавали свои сельские и деревенские повести, реалистический тип письма в Англии, Франции и немецкоязычных странах лишь формировался (Бальзак, Стендаль, Диккенс), поэтому корректнее говорить о параллельном и взаимопереплетающемся развитии техник дофлоберовского реализма и ранних сельских романов. То же самое можно сказать и о России: крестьянские романы 1850‐х гг. писались на фоне интенсивного развития реалистического психологического романа у Гончарова, Тургенева, Писемского, Достоевского[949].

Европейские формы сельского романа, эволюционируя параллельно с реалистическим романом и пересекаясь с ним, часто опирались на трансэпохальные жанровые модусы – пастораль и идиллию[950]. Так устроены романы Жорж Санд «Жанна», «Маленькая Фадетта», «Чертово болото», «Франсуа-найденыш», «Волынщики». П. Альперс считает пасторальными романы Дж. Элиот «Адам Бид» и «Сайлес Марнер». По М. Паркинсону, жанровое определение сельского романа чуть шире, чем «крестьянский роман», и подразумевает, что протагонистами в таком типе романа могут быть работающие на земле люди любого социального происхождения и статуса, а их трудовые и досуговые привычки, т. е. габитус, сформированы жизнью в сельской местности[951]. Кроме того, очень часто подтекст и цель сельского романа – отнюдь не в изображении реальной сельской жизни, а в критике городской цивилизации (обычно буржуазной) и линейной модели прогресса.

Поворотный момент в истории сельского романа в европейских литературах наступил тогда, когда авторы начали отказываться от открытого использования пасторали и идиллии для изображения простонародной жизни, вместо этого обращаясь к жанрам романа воспитания, адюльтерного романа, романа карьеры, бытового нравоописательного романа, мелодрамы. В некоторых случаях в результате подобных трансформаций рождались гибридные формы: пасторальный или идиллический модус уходил в подтекст, на периферию романа, который внешне мог быть облачен в фабулу о попытках сословной трансгрессии – переходе героя/героини из крестьян в другое сословие (например, «Странствующий подмастерье» Жорж Санд или «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Харди). Другой возможной гибридной формой были романы о гибели старого патриархального уклада, сметенного под натиском городской жизни и модернизации (например, «Труженики моря» В. Гюго).

На таком компаративном жанровом фоне лучше видно, какие возможности выбора были у Григоровича, весьма, как известно, начитанного в европейской литературе. Его роман «Рыбаки» на уровне сюжета манифестирует обреченность традиционного сельского уклада жизни рыбаков в самом сердце Великороссии – на Оке. Иными словами, из спектра сюжетных вариантов автор предпочел «сельский роман», эксплуатирующий идиллический жанровый модус.

На уровне фабулы «Рыбаки» Григоровича представляют собой историю о распаде традиционной рыбацкой семьи[952]: приемыш-сирота Гришка, пригретый семьей Глеба Савинова, становится источником ее разрушения. Сначала он влюбляет в себя невесту Вани Савинова Дуню (элементарный сюжет романа – «Соперники»), затем Ваня вместо него уходит в солдаты. Поскольку старшие сыновья Василий и Петр покидают отцовский дом ради собственного промысла, старый рыбак и его жена Анна остаются втроем с приемышем. Гришка создает семью (женится на Дуне), однако под развращающим влиянием ловеласа, пьяницы и мошенника – фабричного рабочего Захара – гробит свою семью, ускоряет смерть Глеба, а затем пропивает скопленные приемным отцом 100 рублей ассигнациями и почти все имущество. Гибель Гришки с определенного момента становится неотвратимой: он тонет при попытке бегства от станового. В финале романа вернувшийся со службы Ваня берет к себе Дуню и ее ребенка, однако восстановление былого крепкого хозяйства на Оке уже невозможно. Свободный и доходный рыбацкий промысел Савиновых безвозвратно ушел в прошлое.

На более обобщенном уровне сюжет о распаде традиционной, состоящей из нескольких поколений рыбацкой семьи Глеба Савинова аллегорически обозначает и распад традиционного патриархального уклада и промыслов под натиском капиталистического машинного производства на окрестных фабриках. Именно миткалевые фабрики изображены в романе как источник зла и социально вредных и опасных людей, подобных Захару[953]. По сути, перед нами восходящая к Скотту и Бальзаку ситуация смены неконкурентоспособного уклада более прогрессивным: первый изображается с несомненной авторской симпатией, но он с неизбежностью должен стать маргинальным под натиском более современных, хотя и менее привлекательных исторических сил. Сфокусированность авторской симпатии, бытовой и психологической детализации на членах рыбацкой семьи придает роману Григоровича ощутимый жанровый флер идиллии. Идиллический хронотоп «Рыбаков» устроен так, что время действия отнесено на 15–20 лет в прошлое (конец 1830‐х) и тесно увязано с пространством: оно тоже отделено от внешнего мира – с одной стороны крутым берегом Оки, с другой – ее широкой водной гладью. Хозяйство Савинова, состоящее из избы и прилегающих построек, представлено в романе как отделенная от остального мира и похожая на крепость усадьба, в которой из поколения в поколения жили приокские рыбаки, сохраняя нетронутым свой уклад.

Идилличность «Рыбаков» проявляется и в выборе сословного статуса героев: семья Савинова – свободные крестьяне-рыбаки, а крепостное право в романе вообще ни разу не упоминается, как будто его вовсе не существует. Савинов нанимает работника Захара за деньги, т. е. выступает в роли платежеспособного собственника, которому для хозяйства необходимы рабочие руки. Таким образом, рыбаки, будучи традиционным объектом идиллических нарративов (от Феокрита до Гнедича), выступают в романе как носители и гаранты свободы, независимости, традиции, естественной жизни в симбиозе с природой. Отсюда и цикличность времени в романе. Один раз большая история вторгается в мир рыбаков – это упоминание о рекрутском наборе, якобы на очередную войну, но этот гул едва доходит до замкнутого мира и затрагивает его только тем, что Савинову приходится отдать в рекруты Ваню.

Замкнутый хронотоп и цикличность времени придают темпоральности романа ощутимую архаичность: внутри самого мира рыбаков нет ни источника развития, ни угрозы разрушения – она может исходить только извне. Разрушение идиллии в повествовании наступает в схватке с модерностью – капитализмом, который проникает и в столь отгороженный от городского мира природный уголок, как приокская долина. Построенные в округе в 1820–1830‐е гг. ткацкие фабрики изменили весь жизненный уклад местного населения и, хотя создали массу рабочих мест, с точки зрения автора романа, негативно отразились на быте и нравственности крестьян. Фабричный труд в концепции Григоровича приводит к физической и нравственной деградации Захара (которого в итоге сослали в Сибирь), а на судьбе приемыша Гришки сказывается негативно (кражи, пьянство, обман, семейное насилие), доведя до гибели. На символическом уровне важно и то, что, будучи сиротой, Гришка, в сущности, не имеет ресурсов и капитала выжить в сюжете романа: он не полностью впитал в себя рыбацкую трудовую этику, остается в семье Глеба чужим и легко поддается внешнему влиянию «выкормыша» фабрики Захара. Носителем традиции, которая позволяет выжить и продолжить отцовский промысел, становится младший и любимый сын Глеба Ваня, который, поступая в соответствии с каритативной христианской этикой, идет на 25-летнюю службу и, отслужив, т. е. отдав патриархальный долг царю и отечеству, возвращается в родной дом, где становится рыбаком, но уже на луговой части – в затопляемой пойме Оки, что может прочитываться как утрата исконного, передававшегося из поколения в поколение крепкого хозяйства Савинова.

Как представляется, идиллическая темпоральность романа диктовала автору необходимость более развернутого и полноценного изображения субъективности и переживаемости персонажей, нежели в малой прозе. В отличие от «Деревни», в романе мышление крестьян не дифференцировано на мысли и эмоции, и нарратор одинаково свободно, без паралипсиса, проникает в него. В некоторых местах даже чересчур избыточно, поскольку сознание доступно даже у второстепенных героев. Вот типичный, один из многих десятков, эпизод романа, когда нарратор чрезвычайно детализированно воспроизводит реакцию Глеба Савинова на самое обыденное событие – рассказы его сыновей, вернувшихся домой после долгого отсутствия:

Все эти рассказы, особенно о последних двух предметах, далеко не произвели на Глеба ожидаемого действия.

Он обрадовался возвращению сыновей, хотя трудно было сыскать на лице его признак такого чувства. Глеб, подобно Петру, не был охотник «хлебать губы» и радовался по-своему, но радость, на минуту оживившая его отцовское сердце, прошла, казалось, вместе с беспокойством, которое скрывал он от домашних, но которое тем не менее начинало прокрадываться в его душу при мысли, что сыновья неспроста запоздали целой неделей. За исключением двух-трех вопросов, касавшихся рыбного промысла, старый рыбак не принял даже участия в беседе. Он рассеянно слушал рассказы Василия, гладил бороду и проводил ладонью по лбу – в ответ на замечания Петра. Улыбка ни разу не показалась на губах его. Трудно предположить, чтобы крепкая душа Глеба так легко могла поддаться какому-нибудь горестному чувству. Во все продолжение шестидесятипятилетней жизни своей он не знал, что такое отчаиваться, убиваться, тосковать и падать духом. Лицо старого рыбака выражало, впрочем, как нельзя лучше теперешнее состояние души его. Черты его не вытягивались, как у человека огорченного; напротив того, они были судорожно сжаты[954].

С точки зрения акциональности, например, в рассказе или новелле было бы достаточно первого предложения о том, что рассказы сыновей не произвели на Глеба должного эффекта. Однако, раз дело происходит в романе, Григорович амплифицирует эмоциональную и интеллектуальную реакцию старика на разговоры за обедом. С фабульной точки зрения столь подробный пересказ и разъяснение мыслей и чувств Глеба не выполняют никакой функции и совершенно бесполезны, однако с точки зрения создания субъективности старого рыбака он принципиально важен: через такие «окна» во внутренний мир героя в сочетании с комплексом внешних, телесных реакций (мимика, жесты, выражение глаз, тембр и тон голоса и пр.) и конструируется, с одной стороны, субъективность, а с другой – неторопливость и мерность хода времени, составляющих специфику темпоральности.

Приведу пример другого типа, касающийся второго главного героя романа – приемыша Гришки. В этом эпизоде нарратор упоминает два понятия, которые позволяют концептуализировать поведение героя. Первое – амбиция – отсылает к прозе Гоголя, раннего Достоевского и Я. П. Буткова, тематизировавших это французское слово на русской почве, но никогда не применявших его к простолюдинам, а только лишь к бедным чиновникам[955]:

Он ничего не сказал, однако ж, о сапогах. Сапоги в крестьянском быту играют весьма важную роль. Первые сапоги для деревенского парня то же значит, что первые золотые часы для юноши среднего сословия. Распространение фабричной жизни содействовало распространению сапогов. В фабричных деревнях молодой парень пойдет скорее босиком по снегу и грязи, чем наденет лапти; точно позор какой! Амбиция Гришки, который никогда не нашивал сапогов (сам Глеб ходил в лаптях), – амбиция его была затронута, следовательно, за самое живое место. Досада его, как и следовало ожидать, обратилась целиком на старого рыбака.

– Эх! Какое наше житье! – воскликнул он нетерпеливо, уткнув локти в песок. – Как послушаешь, как люди живут, так бы вот, кажется, и убежал! Пропадай они совсем!..

– Ничего, погоди, – перебил его Захар тоном покровительства, – ты, я вижу, малый невялый. Дай поживем вместе, я его, старика-то, переверну по-своему.

Весь этот разговор произвел на приемыша действие масла, брошенного в огонь. Дурные инстинкты молодого парня пробудились в душе его с быстротою зажженной соломы. Разгульная фабричная жизнь, лихие ребята, бражничество, своя волюшка – все это отвечало как нельзя лучше инстинктам Гришки. Такая именно жизнь – хотя сам не знал он, где искать ее, не знал даже, существует ли она, – занимала всегда мечты его. Прежде скучал он, сам не зная отчего. Теперь понял он причину своей скуки – понял, чего ему хотелось, и потому возненавидел всем сердцем все, что мало-мальски относилось к жизни, его окружающей[956].

Понятие инстинкта, напротив, больше соотносится с биологической сферой, животной жизнью и позволяет описать именно природный, так сказать, догуманистический уровень жизни персонажа. Сочетание в пределах одного фрагмента двух диаметрально противоположных понятий – из интеллектуально-духовной сферы и из физиологическо-животной – позволяло более выпукло и рельефно представить специфику характера Гришки, указать на противоречия его натуры, выйдя за пределы крестьянского быта в широкую область культуры и социальности.

Наконец, последний пример также связан с образом Гришки: это трагическая развязка его похождений с Захаром, грабежей и пьянства – побег от правосудия:

Гришка дохнул вольнее не прежде, как когда вышел из Комарева и очутился в лугах. Он не убавлял, однако ж, шагу; забыв, казалось, о существовании Захара, он продолжал подвигаться к реке, то бегом, то медленно, то снова пускаясь бежать. В голове его была одна только мысль: он думал, как бы поскорее добраться домой. Время от времени в смущенной душе его как будто просветлялось, и тогда он внутренне давал себе крепкую клятву – никогда, до скончания века, не бывать в Комареве, не выходить даже за пределы площадки, жить тихо-тихо, так, чтоб о нем и не вспоминал никто. Но как быть с Захаром? Куда деть его? Он все дело погубит!.. При этом Гришка мысленно возвращался к Комареву, «Расставанью», прежней беспорядочной жизни и, наконец, к происшествию настоящей ночи. Встревоженное воображение приемыша рисовало те же полные ужаса картины, которые преследуют людей, имеющих причины бояться правосудия. Холод проникал его насквозь. Ноющая тоска, тяжкое предчувствие, овладевшее им в то время еще, как он выходил из избы, давили ему грудь и стесняли дыхание: точно камень привешивался к сердцу и задерживал его движение. Он не был в состоянии разъяснить себе своих мыслей. Смутно, бессознательно проносилось тогда в душе его что-то похожее на раскаянье; но раскаянье, внушенное в минуты страха, ненадежно. В душе парня снова делалось темно, как ночью после зарницы[957].

Это наиболее напряженный момент во всем романе, когда для героя наступает час икс и он оказывается на волосок от гибели (она его скоро настигнет). Именно в этот момент Григорович задействует несобственно-прямую мысль и пересказ мыслительных актов. По сравнению с рассказами и повестями роман Григоровича, по логике жанра, во многом зиждется на обширных пересказах мыслительных актов героев, за счет чего возникает их романная субъективность как героев семейно-бытового и психологического романа эпохи реализма.

В итоге роман-идиллия Григоровича транслировал читателям 1850‐х гг. идею о неизбежном и постепенном исчезновении старинного уклада вольной народной жизни – о конце идиллии. Никакого оптимистичного будущего в финале романа не просматривается: идиллический хронотоп разрушается и затягивает с собой в воронку небытия всех героев. Никакой позитивной повестки и перспективы, связанной с развитием машинного и наемного труда, в сюжете романа не возникает: линия Захара и других эпизодических рабочих и наемников обрывается и уходит в каторжную Сибирь, т. е. в никуда. Выживают в этой борьбе старого и нового только добрый христианин – «смирный тип» и верный солдат царя Ваня, дочь дедушки Кондратия Дуня и ее ребенок, который в романе именуется то мальчиком, то девочкой. Это любопытный недосмотр Григоровича (то же мы видели и в «Деревне») соблазнительно истолковать как симптоматичный: будущее неопределенно, да и неважно, потому что никакого будущего у этой некогда крепкой семьи больше нет. Так импульсы большого романа затухают, не оставляя никакого образа будущего. Лишь не названное в романе крепостное право и названная 25-летняя солдатская служба являются для читателя двумя социальными силами, продолжающими определять координаты крестьянской жизни в России 1850‐х гг.

Приложение

Библиография прозаических произведений из крестьянского быта (1772–1861) [958]

В библиографии проиндексированы тексты только на русском языке. Простонародные рассказы на украинском, не переведенные до 1861 г. на русский, не учитывались. При составлении были просмотрены отдельные издания, журналы, альманахи и некоторые газеты указанного периода.

В пределах одного года авторы распложены в алфавитном порядке. В пределах одного автора – преимущественно по хронологии выхода номеров журнала (в случае серийных очерков или рассказов).

Ради экономии места в начале каждой позиции указан тип элементарного сюжета, определенный по методике Т. А. Китаниной (см. введение). Цифра после каждого наименования сюжета обозначает его порядковый номер по хронологии. Некоторые редкие сюжеты названы целиком, без сокращений. Для некоторых текстов возможны сочетания сюжетов, обозначенные знаком «+» между индексами.

Условные обозначения типов элементарных сюжетов:

С-0 – бессюжетный текст

Соп – «Соперники»

Возвращение – «Возвращение из армии»

Брак – «Запрет на брак»

Собл – «Соблазнение»

Смерть – «Внезапная смерть возлюбленных»

Иск – «Искушение»

Разл – «Разлука»

Прест – «Преступление и наказание»

Измена – «Супружеская измена»

Мигрант – «Мигрант в столице»

Магия – «Разоблачение магии»

Бес – «Влюбленный бес»

Рассказы, повести, очерки

1772

1. Соп 01 [Аноним]. Колин и Лиза. Сказка // Вечера. 1772. Ч. I. С. 193–200.

1789

2. Возвращение 01 Чулков М. Горькая участь // Он же. Пересмешник, сказки славенские. Ч. 5. Гл. 18. М., 1789. С. 188–201.

1790

3. Брак 01 Львов П. Ю. Роза и Любим. Сельская повесть. СПб., 1790.

1791

4. Добродетельный крестьянин 01 Карамзин Н. М. Фрол Силин, благодетельный человек // Московский журнал. 1791. Ч. 3. Кн. 1. С. 31–27.

1792

5. Собл 01 Карамзин Н. М. Бедная Лиза // Московский журнал. 1792. Ч. 6. Кн. 3. С. 238–277.

1795

6. Собл 02 Измайлов В. В. Ростовское озеро // Приятное и полезное препровождение времени. Ч. V. С. 16–28; Ч. VI. С. 291–317.

1796

7. Смерть 01 [Аноним]. Парамон и Варенька // Муза. СПб., 1796. Ч. I. С. 20–29.

8. Соп 02 [Каменев Г. П.] Софья // Муза. СПб., 1796. Ч. I. С. 195–224.

1798

9. С-0 + Иск 01 Запольский И. И. Извощик // Приятное и полезное препровождение времени. 1798. Ч. 19. С. 401–412.

1803

10. Собл 03 Львов П. Ю. Даша, деревенская девушка // Новости русской литературы. 1803. Ч. 6. С. 346–369.

1804

11. Разл 01 О. О. О. [Измайлов В. В.] Прекрасная Татьяна, живущая у подошвы Воробьевых гор. Повесть // Патриот. 1804. Февраль. С. 104–147.

12. Смерть 02 Каменев Г. П. Инна // Периодическое издание Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. СПб., 1804. Ч. 1. С. 127–136.

1807

13. Разл 02 [Аноним]. Малороссиянка, истинный анекдот // Весенний Цветок. 1807. Книга III. С. 1–6.

1809

14. Брак 02 Несчастные любовники. Пастушеская повесть. Русское сочинение П.С. СПб., 1809.

1810

15. Соп 03 М. М-в [М.Н. Макаров?]. Варенька. Анекдот // Аглая. 1810. Ч. XII. Кн. 2. С. 3–31.

1814

16. Сирота 01 + Брак 03 И[змайлов] В. В. Сироты в Малороссии, или Цветы: Иван и Марья, повесть // Вестник Европы. 1814. Ч. 74. № 7. С. 163–203; № 8. С. 251–276.

1818

17. Иск 02 Глинка Ф. Лука да Марья. Народная повесть. СПб., 1818 (2‐е изд. М., 1845).

1820

18. Соп 04 Мария. Повесть, сочинение российское. М., 1820.

1823

19. Брак 04 Панаев Вл.И. Иван Костин. Народная повесть // Библиотека для чтения, сост. из … произведений изящной словесности. 1823. Кн. 10 (отд. изд.: М., 1829; СПб., 1856. С. 3–49).

1826

20. Соп 05 Погодин М. П. Нищий // Урания. М., 1826. С. 15–39.

1828

21. Соп 06 S… N… Русалки до добра не доведут. Малороссийская быль // Дамский журнал. 1828. № 16. С. 133–142; № 17. С. 173–181; № 18. С. 205–213.

22. Возвращение 02 Булгарин Ф. В. Отставной солдат // Северная пчела. 1828. № 95.

1829

23. Соп 07 Кулжинский И. Г. Терешко (Малороссийская повесть) // Дамский журнал. 1829. Ч. 27. № 34. С. 113–119; № 35. С. 129–136.

24. Соп 08 + Иск 03 Полевой Н. А. Мешок с золотом. Народная быль // Московский телеграф. 1829. Ч. 27. № 10. С. 182–219.

1830

25. Брак 05 Гоголь Н. В. Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала. Малороссийская повесть (из народного предания), рассказанная дьячком Покровской церкви // Отечественные записки. 1830. Ч. 41. № 2–3. С. 239–264, 421–442.

1831

26. Брак 06 Гоголь Н. В. Сорочинская ярмарка // Он же. Вечера на хуторе близ Диканьки. СПб., 1831. Ч. 1.

1832

27. Иск 04 Погодин М. П. Корыстолюбец (в составе цикла «Психологические явления») // Он же. Повести. М., 1832. Ч. 2. С. 183–189.

28. Прест 01 Погодин М. П. Неистовство (в составе цикла «Психологические явления») // Он же. Повести. М., 1832. Ч. 2. С. 190–194.

29. Иск 05 Погодин М. П. Искушение (в составе цикла «Психологические явления») // Он же. Повести. М., 1832. Ч. 2. С. 197–202.

1834

30. Брак 07 Павлов Н. Ф. Именины // Он же. Три повести. М., 1834. С. 6–109.

31. Разл 03 Полевой Н. А. Рассказы русского солдата // Он же. Мечты и жизнь. Ч. 1. М., 1834. С. 159–251.

32. Собл 04 [Протопопов А. П.] Рассказ крестьянина // [Протопопов А. П.] Русские повести и рассказы. М., 1834. Ч. 3. С. 7–42.

1837

33. Измена 01 Гребенка Е. П. Потапова неделя // Он же. Рассказы пирятинца. СПб., 1837.

1838

34. Брак 08 В. Н. С. [Квитка-Основьяненко Г. Ф.] Маруся // Современник. 1838. Т. 12. Отд. III. С. 1–148 (автоперевод с укр. текста: Малороссийские повести, рассказанные Грицьком Основьяненко. М., 1834. Т. 1. С. 63–314).

1839

35. Добродетельный крестьянин 02 [Бурнашев В. П.] Деревенский староста Мирон Иванов: Народная быль для русских простолюдинов. Соч. Бориса Волжина. СПб., 1839 (переизд.: Бурнашев В. П. Село Печорино, или Порядком города строятся, а при беспорядке и сараи разрушаются // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1845. Пяток 7–10).

36. Добродетельный крестьянин 03 C малоросс. В. Н. С. [Квитка-Основьяненко Г. Ф.] Делай добро, и тебе будет добро // Современник. 1839. Т. 14. Повести. С. 1–59 (автоперевод с укр. оригинала: Малороссийские повести. М., 1837. Кн. 2. С. 3–106).

37. Брак 09 [Квитка-]Основьяненко Г. Ф. Вот любовь! // Современник. 1839. Т. 16. Кн. 4. С. 1–115 (автоперевод с укр. оригинала: Квитка Г. Ф. Сочинения. Харьков, 1887).

1840

38. Сирота 02 Квитка-Основьяненко Г. Ф. Божии дети // Утренняя заря. Год 11. СПб., 1840. С. 1–99 (автоперевод с укр. оригинала: Квитка Г. Ф. Сочинения. Харьков, 1887).

39. Иск 06 Квитка-Основьяненко Г. Ф. Вот тебе и клад // Литературная газета. 1840. № 1–2 (автоперевод с укр. оригинала: Малороссийские повести. М., 1837. Кн. 2).

40. Соп 09 [Квитка-]Основьяненко Г. Ф. Козырь-девка! // Современник. 1840. Т. 17. Повести. С. 1–103 (автоперевод с укр. оригинала, отд. изд.: СПб., 1838).

41. Иск 07 [Квитка-]Основьяненко Г. Ф. Перекати-поле // Маяк. 1840. Ч. 7. Отд. II. С. 114–131 (автоперевод с укр. оригинала: Молодик. Харьков, 1843. Ч. 2. С. 51–90).

1841

42. Мигрант 01 Башуцкий А. Водовоз // Наши, списанные с натуры русскими. М., 1841. Вып. 1. С. 1–29.

43. Соп 10 Веселаго Ф. Сельская быль // Маяк. 1841. Ч. 19. С. 141–168.

44. Брак 10 Гребенка Е. П. Кулик // Утренняя заря на 1841 г. СПб., 1841. С. 241–306.

45. С-0 + Магия 01 Грицко-Основьяненко [Квитка Г. Ф.] Знахарь // Наши, списанные с натуры русскими. СПб., 1841 [Вып. 13]. С. 123–154.

46. Бес 01 Кулиш П. А. Огненный змей // Киевлянин. 1841. Кн. 2. С. 181–289.

47. Брак 11 Тихорский Н. Заклад. Быль // Маяк. 1841. Ч. 19. С. 169–186.

1842

48. Собл 05 Основьяненко Г. [Квитка Г. Ф.] Сердешная Оксана // Москвитянин. 1842. Ч. 1. № 1. С. 411–474 (автоперевод с укр. оригинала: Ластiвка. СПб., 1841. С. 32–207).

49. Вознагражденная добродетель 01 Русанов Ф. За богом молитва, а за царем служба не пропадают // Он же. Русские простонародные рассказы. Опыт издания для народного чтения. М., 1842.

50. Иск 08 Русанов Ф. Честный извозчик // Он же. Русские простонародные рассказы. Опыт издания для народного чтения. М., 1842. С. 92–98.

51. С-0 + Аллегория 01 Тихорский Н. Судьба. Малороссийское предание // Маяк. 1842. Т. 6. Ч. 12. С. 127–141.

1843

52. Иск 09 Булгарин Ф. В. Извозчик-ночник // Он же. Очерки русских нравов, или Изнанка рода человеческого. СПб., 1843. С. 17–29.

53. Иск 10 Даль В. И. Хмель, сон и явь // Москвитянин. 1843. № 3. Изящная словесность. Проза. С. 6–29 (переизд.: Сельское чтение. 1844. Кн. 4).

54. С-0 Загоскин М. Отец Василий // Сельское чтение. Кн. 1. 1843. С. 1–16.

55. Иск 11 Одоевский В. Ф. Что значит украсть пятачок? // Сельское чтение. 1843. Кн. 3.

56. Иск 12 Соллогуб В. А. Нечистая сила // Сельское чтение. 1843. Кн. 3. С. 20–28.

1844

57. Иск 13 Бурнашев В. П. Мешок с полуимпериалами // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1844. Пяток 1. С. 98–102.

58. Предательство 01 Бурнашев В. П. О том, как худо старому жениться на молодой // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1844. Пяток 1.

59. Измена 02 Бурнашев В. П. О том, что из того бывает, когда мужик свой закон забывает, а девка влюбить его в себя старается // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1844. Пяток 1.

60. Иск 14 Бурнашев В. П. Золотой в руках бедной швеи // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1844. Пяток 4. С. 13–26.

61. Поиск убийцы 01 Бурнашев В. П. Понятливость лошади // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1844. Пяток 4.

62. Соп 11 Бурнашев В. П. Обморух // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1844. Пяток 4.

63. Собл 06 Бурнашев В. П. Беды от того, когда простые девушки подадутся на льстивые обещания городских вертопрахов // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа. СПб., 1844. Пяток 6.

64. Соп 12 Иванов Афанасий Самовидец. Лева простоволосый, по прозванию Долина. Повесть // Маяк. 1844. Т. 13. Кн. 26. С. 77–156; Т. 14. Кн. 27. С. 1–83; Кн. 28. С. 85–158; Т. 15. Кн. 30. С. 1–67.

1845

65. Иск 15 + Разл 04 Гребенка Е. П. Чужая голова – темный лес // Иллюстрация. 1845. № 8. С. 113–116.

66. Брак 12 А. [Иванов Афанасий]. Падающие звезды. Повесть // Маяк. 1845. Т. 21. Кн. 41. С. 1–67.

67. Предательство 02 Ушаков В. А. Хамово отродье. Картинка русского быта // Сто русских литераторов Т. 3. М., 1845. С. 497–594.

1846

68. Насилие 01 Григорович Д. В. Деревня // Отечественные записки. 1846. № 12. Отд. 1. С. 177–229.

69. Случайные встречи 01 Даль В. И. Где потеряешь, не чаешь, где найдешь, не знаешь // Московский сборник. М., 1846. С. 427–468.

70. С-0 Даль В. И. Русский мужик // Новоселье. Ч. 3. СПб., 1846. С. 123–140.

71. Соп 13 Кукольник Н. В. Староста Меланья // Картины русской живописи, изданные под редакцией Н. В. Кукольника. СПб., 1846. С. 107–139.

72. Возвращение 03 Основьяненко Г. [Квитка Г. Ф.] Бессрочный // Финский вестник. 1846. Т. 7. С. 1–22.

1847

73. Разл 05 Авдеева К. Русские предания. Солдатка // Отечественные записки. 1847. № 11. Смесь. С. 42–45.

74. Сирота 03 Гребенка Е. П. Заборов [1847] // Он же. Сочинения. СПб., 1862. Т. 4. С. 340–377.

75. Насилие 02 Григорович Д. В. Антон Горемыка // Современник. 1847. № 11. Словесность. С. 5–118.

76. С-0 Тургенев И. С. Хорь и Калиныч (из записок охотника) // Современник. 1847. № 1. Смесь. С. 55–64.

77. Брак 13 Тургенев И. С. Петр Петрович Каратаев // Современник. 1847. № 2. Словесность. С. 197–212.

78. С-0 Никитенко А. В. Похождения мужичка в Питере // Современник. 1847. № 3. Смесь. С. 21–27.

79. Брак 14 + Измена 03 Тургенев И. С. Записки охотника. Ермолай и мельничиха // Современник. 1847. № 5. Словесность. С. 130–141.

80. C-0 Тургенев И. С. Записки охотника. Однодворец Овсяников // Современник. 1847. № 5. Словесность. С. 148–165.

81. C-0 + Насилие 03 Тургенев И. С. Записки охотника. Льгов // Современник. 1847. № 5. Словесность. С. 165–176.

82. C-0 + Месть 01 Тургенев И. С. Записки охотника (Бурмистр) // Современник. 1847. № 10. Словесность. С. 197–209.

83. С-0 + Насилие 04 Тургенев И. С. Записки охотника (Контора) // Современник. 1847. № 10. Словесность. С. 210–226.

1848

84. Собл 07 Герцен А. И. Сорока-воровка // Современник. 1848. № 2. Словесность. С. 125–147.

85. Вознагражденная добродетель 02 Григорович Д. В. Бобыль // Современник. 1848. № 3. Словесность. С. 5–25.

86. Мистическая быличка 01 Даль В. И. Картины из русского быта: Авсень // Москвитянин. 1848. № 2. Изящная словесность. С. 129–142.

87. Мистическая быличка 02 Даль В. И. Картины из русского быта: Сын // Москвитянин. 1848. № 2. Изящная словесность. С. 129–142.

88. Попадание в рабство 01 Даль В. И. Картины из русского быта. 2. Беглянка // Отечественные записки. 1848. № 2. Отд. 1. С. 234–243.

89. Прест 02 Даль В. И. Картины из русского быта. 3. Вор // Отечественные записки. 1848. № 2. Отд. 1. С. 234–243.

90. Месть 02 Даль В. И. Картины из русского быта (4. Сухая беда) // Отечественные записки. 1848. № 2. Отд. 1. С. 234–243.

91. Иск 16 Даль В. И. Искушение // Отечественные записки. 1848. № 2. Отд. 1. С. 248–251.

92. Курьез 01 Даль В. И. Картины из русского быта. 1. Нога // Современник. 1848. № 3. Словесность. С. 47–64.

93. Иск 17 Даль В. И. Картины из рус. быта. 2. Памятка // Современник. 1848. № 3. Словесность. С. 53–57.

94. С-0 Даль В. И. Картины из русского быта. Чудачество // Москвитянин. 1848. № 8. Изящная словесность. Проза. С. 49–76.

95. С-0 + Курьез 02 Даль В. И. Картины из русского быта: Ворожейка // Москвитянин. 1848. № 10. Изящная словесность. Проза. С. 38–45.

96. Соп 14 Львов В. В. Рассказ из народного быта // Москвитянин. 1848. № 12. Изящная словесность. Проза. С. 69–98.

97. С-0 + Насилие 05 Тургенев И. С. Записки охотника. Малиновая вода // Современник. 1848. № 2. Словесность. С. 148–157.

98. С-0 Тургенев И. С. Записки охотника. Бирюк // Современник. 1848. № 2. Словесность. С. 166–173.

99. С-0 Тургенев И. С. Записки охотника. Смерть // Современник. 1848. № 2. Словесность. С. 197–208.

1849

100. Соп 15 Григорович Д. Четыре времени года (посв. М. С. Бахметевой) // Современник. 1849. № 12. Отд. I. С. 225–286.

101. С-0 М. К-н. Корыстолюбие русского народа // Москвитянин. 1849. № 4. Смесь. Отд. VI. С. 77.

102. С-0 Кокорев И. Т. Ярославцы в Москве // Москвитянин. 1849. № 2. Смесь. С. 46–54.

103. С-0 Кокорев И. Т. Отцовский долг // Москвитянин. 1849. № 4. Смесь. С. 78–81.

104. С-0 + Добродетельный крестьянин 04 Кокорев И. Т. Русское сердце. Дядя Тимофей // Москвитянин. 1849. № 8. Смесь. Отд. VI. С. 35–45.

105. С-0 Кокорев И. Т. Русское сердце. Чужое добро // Москвитянин. 1849. № 8. Смесь. Отд. VI. С. 35–45.

106. С-0 Станкевич А. В. Фомушка. Рассказ // Литературный сборник с иллюстрациями, изд. редакцией «Современника». СПб., 1849. С. 255–264.

1850

107. Состязание певцов 01 Тургенев И. С. Записки охотника. Певцы // Современник. 1850. № 11. Словесность. С. 97–113.

108. Собл 08 Тургенев И. С. Записки охотника. Свидание // Современник. 1850. № 11. Словесность. С. 114–122.

1851

109. Измена 04 Авдеев М. Горы // Отечественные записки. 1851. Т. 79. № 12. Отд. I. С. 163–212.

110. Вознагражденная добродетель 03 Григорович Д. В. Прохожий. Святочный рассказ // Москвитянин. 1851. № 1. Отд. 1. С. 39–96.

111. Брак 15 Григорович Д. В. Светлое Христово Воскресение (простонародное поверье). Посв. княгине О. Ф. Одоевской // Современник. 1851. № 1. Словесность. С. 117–136.

112. Насилие 06 Григорович Д. В. Мать и дочь. Осенний рассказ // Современник. 1851. № 11. Словесность. С. 73–89.

113. С-0 Лазаревский В. М. Мои старые знакомцы. Капельмейстер // Отечественные записки. 1851. № 3. Отд. I. С. 111–125.

114. С-0 Лазаревский В. М. Мои старые знакомцы. Девичник // Отечественные записки. 1851. № 3. Отд. I. С. 125–144.

115. Разл 06 Лазаревский В. М. Мои старые знакомцы. Передняя // Отечественные записки. 1851. № 6. Отд. I. С. 249–278.

116. Брак 16 Дементьев В. Левка бобыль. Деревенские очерки // Москвитянин. 1851. № 19–20. Смесь. С. 230–264.

117. Вознагражденная добродетель 04 Корсини М. А. Рассказ о сапожнике Терентье и о его семье // Она же. Народное чтение. СПб., 1851. Кн. 2. С. 6–32.

118. С-0 + Мистическая быличка 03 Тургенев И. С. Записки охотника. Бежин луг // Современник. 1851. № 2. Словесность. С. 319–338.

119. С-0 Тургенев И. С. Записки охотника. Касьян с Красивой Мечи // Современник. 1851. № 3. Словесность. С. 121–140.

1852

120. Измена 05 Григорович Д. В. Смедовская долина // Современник. 1852. Т. 31. № 1. Словесность. С. 89–106.

121. Сирота 04 Кокорев И. Т. Саввушка // Москвитянин. 1852. № 15. Отд. I. С. 49–92.

122. Мигрант 02 + Женитьба 01 Писемский А. Ф. Питерщик // Москвитянин. 1852. № 23. Декабрь. Русская словесность. С. 93–128.

123. С-0 [Савинов В. Н.] Сцены из русского народного быта, 20 картин, рисованные с натуры И. С. Щедровским, литографированные и печатанные красками, с описанием. СПб., 1852 (переизд.: 1855).

124. С-0 + Насилие 07 Тургенев И. С. Два помещика // Он же. Записки охотника. М., 1852. С. 21–40.

1853

125. Бес 02 Авдеев М. В. Огненный Змий // Отечественные записки. 1853. Т. 86. № 2. Отд. I. С. 145–186.

126. Собл 09 Мартынов А. Рыбак (рассказ) // Москвитянин. 1853. № 14. Июль. Кн. 2. Отд. I. С. 57–68.

127. Собл 10 Писемский А. Ф. Леший // Современник. 1853. № 11. Отд. I. С. 7–52.

128. Иск 18 Потехин А. П. <так!> Тит Софронов Козонок. Повесть из простонародного быта // Москвитянин. 1853. № 9. Отд. I. С. 3–44; № 10. Отд. I. С. 59–114.

1854

129. С-0 Небольсин П. И. Матреша // Он же. Рассказы проезжего. СПб., 1854.

130. Брак 17 + Насилие 08 Тургенев И. Муму // Современник. 1854. № 3. Отд. I. С. 9–36.

1855

131. Влюбленный уродец 01 Данковский Е. [Е.П. Новиков]. Горбун. Повесть из простонародного быта // Отечественные записки. 1855. Т. 99. № 3. Отд. I. С. 7–130.

132. Ложная благотворительность 01 Данковский Е. [Е.П. Новиков]. Поездка в деревню // Отечественные записки. 1855. Т. 100. № 6. Отд. I. С. 193–274.

133. Брак 18 Максимов С. В. Встреча. Рассказ // Библиотека для чтения. 1855. № 5. Отд. I. С. 187–212.

134. Брак 19 Мей Л. А. Кирилыч // Библиотека для чтения. 1855. № 5. Отд. I. С. 4–41.

135. Измена 06 Михайлов М. Л. Ау. Рассказ // Библиотека для чтения. 1855. Т. 132. № 8. Отд. I. С. 124–144.

136. Брак 20 Михайлов М. Л. Африкан // Современник. 1855. № 7. Отд. I. С. 13–51.

137. Инцест 01 + Случайное убийство 01 Писемский А. Ф. Плотничья артель // Отечественные записки. 1855. Т. 102. № 9. Отд. I. С. 1–54.

138. Измена 07 + Предательство 03 + Обман 01 Тургенев И. С. Постоялый двор // Современник. 1855. № 11. Отд. 1. С. 1–49.

1856

139. Испытание 01 + Брак 21 Афанасьев-Чужбинский А. С. Мельница близ села Ворошилова. Простонародный рассказ дяди Афанасия. СПб., 1856.

140. С-0 Григорович Д. В. Пахарь. Повесть. Посв. Боткину // Современник. 1856. № 3. Отд. I. С. 7–48.

141. Мигрант 03 Максимов С. В. Кулачок. Рассказ // Библиотека для чтения. 1856. Т. 138. № 7. С. 1–110.

142. Прест 03 Даль В. И. Картины из русского быта. Грех // Современник. 1856. № 9. С. 23–30.

143. Прест 04 Даль В. И. Ракита // Современник. 1856. № 9. Отд. 1. С. 81–86.

144. Месть 03 Даль В. И. Картины из русского быта. Напраслина // Современник. 1856. № 11. Отд. 1. С. 149–153.

145. Ложная благотворительность 02 Толстой Л. Утро помещика // Отечественные записки. 1856. Т. 109. № 12. Отд. I. С. 524–572.

146. Иск 19 + Измена 08 Щедрин Н. [Салтыков М. Е.] В остроге // Русский вестник. 1856. № 23. Декабрь. Кн. 1. С. 401–439.

147. Мертвое тело 01 Щедрин Н. [Салтыков М. Е.] Аринушка // Русский вестник. 1856. № 23. Декабрь. Кн. 1. С. 401–439.

1857

148. Измена 09 + Собл 11 Григорович Д. В. В ожидании парома. Рассказ // Современник. 1857. № 8. Отд. I. С. 215–225.

149. Прест 05 Григорович Д. В. Кошка и мышка. Повесть // Современник. 1857. № 12. Отд. I. С. 115–186.

150. Прест 06 Даль В. И. Картины из русского быта. Невеста с площади // Русская беседа. 1857. Кн. 2. Изящная словесность. С. 109–121.

151. Мертвое тело 02 Даль В. И. Мертвое тело // Русская беседа. 1857. Кн. 2. Изящная словесность. С. 121–128.

152. Возвращение 04 Даль В. И. Отставной // Морской сборник. 1857. № 5. С. 1–31.

153. Прест 07 Даль В. И. Картины из русского быта. Отцовский суд // Современник. 1857. № 7. С. 71–81.

154. Чудесное обогащение 01 Даль В. И. Картины из русского быта. Светлый праздник // Отечественные записки. 1857. Т. 114. № 10. Отд. I. С. 430–434.

155. С-0 Даль В. И. Картины из русского быта. Бесчестье // Отечественные записки. 1857. Т. 114. № 10. Отд. I. С. 434–442.

156. Брак 22 Даль В. И. Петруша с Параней // Отечественные записки. 1857. Т. 114. № 10. Отд. I. С. 442–452.

157. Насилие 09 Даль В. И. Картины из русского быта. Прадедовские ветлы // Отечественные записки. 1857. Т. 115. № 11. Отд. I. С. 203–215.

158. Брак 23 Кугушев Г. В., князь. Странник. Эскиз из провинциальной жизни // Отечественные записки. 1857. Т. 112. № 5. Отд. I. С. 2–28.

159. Магия 02 Максимов С. В. Колдун. Рассказ // Библиотека для чтения. 1857. Т. 146. № 11. Отд. I. С. 57–72.

160. С-0 + Обман 02 Мельников-Печерский П. Дедушка Поликарп // Русский вестник. 1857. Т. 9. № 10. Май. Кн. 2. С. 264–280.

161. Мертвое тело 03 Селиванов И. В. Обыкновенный случай // Он же. Провинциальные воспоминания. Записки чудака. М., 1857. Т. 1. С. 223–269.

162. Месть 04 Успенский Н. В. Старуха // Сын отечества. 1857. № 18. С. 409–415.

163. Иск 20 Щедрин Н. [Салтыков М. Е.] Богомольцы, странники и проезжие // Русский вестник. 1857. № 15. Август. Кн. 1. С. 393–451 (при переизданиях разделено на рассказы «Общая картина», «Отставной солдат Пименов», «Пахомовна»).

1858

164. Брак 24 Вовчок М. Сон // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 13. Июль. Кн. 1. С. 165–173.

165. Насилие 10 Вовчок М. Свекровь // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 13. Июль. Кн. 1. С. 173–177.

166. Брак 25 Вовчок М. Максим Гримач // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 14. Июль. Кн. 2. С. 358–364.

167. Соп 16 Вовчок М. Чумак // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 14. Июль. Кн. 2. С. 364–268.

168. Собл 12 Вовчок М. Отец Андрий // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 14. Июль. Кн. 2. С. 368–372.

169. Брак 26 Вовчок М. Выкуп // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 15. Август. Кн. 1. С. 471–481.

170. Измена 10 Вовчок М. Данило Гурч // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 15. Август. Кн. 1. С. 481–488.

171. Насилие 11 Вовчок М. Сестра // Русский вестник. 1858. Т. 16. № 15. Август. Кн. 1. С. 488–506.

172. Насилие 12 Потехин А. А. Бурмистр // Библиотека для чтения. 1858. № 3. Отд. I. С. 1–113.

173. Измена 11 Салов И. А. Лесник. Рассказ // Современник. 1858. № 12. Отд. I. С. 397–413.

174. С-0 Стороженко А. П. Колбаса // Он же. Рассказы из крестьянского быта малороссиян. СПб., 1858.

175. Насилие 13 Т. Даровитость русского человека. Из записок русского туриста // Русский вестник. 1858. Т. 15. № 9. Май. Кн. 1. С. 85–151.

176. С-0 Успенский Н. В. Очерки народного быта. Хорошее житье // Современник. 1858. № 2. Отд. I. С. 168–184.

177. С-0 Успенский Н. В. Очерки народного быта (Сцены из сельского праздника) // Современник. 1858. № 5. Отд. I. С. 44–58.

178. С-0 + Обман 03 Успенский Н. В. Очерки народного быта. Змей // Современник. 1858. № 8. Отд. I. С. 234–260.

179. Разл 07 Щедрин Н. [Салтыков М. Е.] Святочный рассказ // Атеней. 1858. № 1. Январь. С. 304–340.

1859

180. Разл 08 Вовчок М. Надёжа // Народное чтение. 1859. Кн. 1. С. 145–166.

181. Насилие 14 Вовчок М. Катерина // Народное чтение. 1859. Кн. 2. С. 178–195.

182. Собл 13 Вовчок М. Саша // Народное чтение. 1859. № 3. С. 121–150.

183. Насилие 15 Вовчок М. Козачка // Русский вестник. 1859. Т. 19. № 3. Февраль. Кн. 1. С. 435–452.

184. Насилие 16 Вовчок М. Маша // Русская беседа. 1859. Кн. 3. Проза. С. 43–57.

185. Собл 14 Вовчок М. Ледащица. Повесть // Русское слово. 1859. № 9. Отд. I. С. 40–58.

186. Насилие 17 + Разл 09 Вовчок М. Игрушечка // Русский вестник. 1859. Т. 23. № 20. Октябрь. Кн. 2. С. 641–680.

187. Собл 15 Вовчок М. Одарка // Она же. Украинские народные рассказы. СПб., 1859. С. 89–108.

188. Насилие 18 Вовчок М. Горпина // Она же. Украинские народные рассказы. СПб., 1859. С. 124–134.

189. Брак 27 Крестовский В. В. Любовь дворовых // Библиотека для чтения. 1859. № 8. Смесь. С. 1–12.

190. С-0 Максимов С. В. Повитуха-знахарка (Очерк) // Русское слово. 1859. № 4. Отд. I. С. 237–268.

191. Мистическая быличка 04 Мей Л. А. Лесные диковинки. Парельщик // Искра. 1859. № 15. С. 142–146.

192. С-0 Михайлов М. Л. Кормилица (очерк) // Русское слово. 1859. № 1. Отд. I. С. 21–34.

193. Насилие 19 Михайлов М. Л. Шелковый платок, деревенская быль // Народное чтение. 1859. Кн. 4. С. 169–203.

194. Прест 08 Петров М. А. Выборы (простонародный очерк) // Библиотека для чтения. 1859. № 9. Отд. I. С. 1–50.

195. Брак 28 Петров М. А. Саргина могила // Библиотека для чтения. 1859. № 2. С. 73–120.

196. Насилие 20 Погосский А. Ф. Темник. Рассказ проезжего // Современник. 1859. № 8. Отд. I. С. 203–233.

197. Обман 04 Потехин Н. А. Бесталанный. Повесть из простонародного быта (посв. В-ю А-чу К-ву) // Русское слово. 1859. № 2. Отд. I. С. 278–337.

198. Месть 05 Славутинский С. Т. Своя рубашка. Рассказ (посв. кн. Н. А. Оболенской) // Современник. 1859. № 6. Отд. I. С. 365–412 (вошло в сборник 1860 г. под назв. «Мирская беда»).

199. Мигрант 04 + Иск 21 Славутинский С. Т. Жизнь и похождения Трифона Афанасьева // Современник. 1859. № 9. Отд. I. С. 75–151 (отд. изд.: М., 1860).

200. Магия 03 Успенский Н. В. Рассказ за чаем // Народное чтение. 1859. Кн. 1. С. 179–193.

201. С-0 Успенский Н. В. Очерки народного быта. Сельская аптека // Современник. 1859. № 4. Отд. I. С. 373–394.

202. С-0 Успенский Н. В. Очерки народного быта. Ночь под светлый день // Современник. 1859. № 2. Отд. I. С. 369–376.

203. С-0 Успенский Н. В. Очерки народного быта. Бобыль // Современник. 1859. № 10. Отд. I. С. 377–380.

204. С-0 Успенский Н. В. Обед у приказчика // Современник. 1859. № 10. Отд. I. С. 380–386.

205. Брак 29 Щедрин Н. [Салтыков М. Е.] Развеселое житье // Современник. 1859. № 2. Отд. I. С. 441–469.

1860

206. Насилие 21 Вовчок М. Институтка // Отечественные записки. 1860. № 1. Отд. I. С. 1–43.

207. Насилие 22 Григорович Д. В. Пахотник и бархатник // Современник. 1860. № 11. Отд. I. С. 5–82.

208. Брак 30 Кушнерев Ив. Антип // Народное чтение. 1860. Кн. 2. С. 110–136.

209. Потеря богатства 01 Кушнерев Ив. Старик // Он же. Очерки и рассказы: В 2 ч. Ч. 2. СПб., 1860. С. 95–137.

210. Обман 05 Кушнерев Ив. Из народного быта (в изд. 1895 г. – «Юродивый») // Он же. Очерки и рассказы: В 2 ч. Ч. 2. СПб., 1860. С. 302–348.

211. Собл 16 Мей Л. А. Швейка // Светоч. 1860. Кн. 2.

212. Измена 12 + Собл 17 Петров М. А. Богомолка. Рассказ из охотничьих встреч // Библиотека для чтения. 1860. № 2. Отд. I. С. 1–26.

213. Брак 31 Петров М. А. Наносная беда. Повесть // Отечественные записки. 1860. Т. 132. № 9. Отд. I. С. 329–374.

214. Сирота 05 Погосский А. Ф. Дедушка Назарыч. СПб., 1860.

215. Иск 22 Погосский А. Ф. Первый винокур. Древнее сказание. СПб., 1860.

216. С-0 Успенский Н. В. Очерки простонародного быта. Обоз // Современник. 1860. № 3. Отд. I. С. 241–250.

1861

217. Брак 32 Дядя Афанасий [Афанасьев-Чужбинский А. С.] Пропащая голова // Народное чтение. 1861. Кн. 1. С. 33–72.

218. С-0 В-в В. Странники // Народное чтение. 1861. Кн. 1. С. 103–123.

219. Измена 13 Вовчок М. Лихой человек // Русский вестник. 1861. Т. 31. № 1. С. 361–428.

220. Брак 33 Вовчок М. Три доли // Русское слово. 1861. № 6. Отд. I. С. 1–92.

221. Собл 18 Дмитриев Н. Вода // Библиотека для чтения. 1861. Т. 167. № 9. Отд. I. С. 1–62.

222. Иск 23 Кобякова А. П. Неожиданное богатство // Русское слово. 1861. № 5. Отд. I. С. 1–60; № 6. Отд. I. С. 1–67 (перепечатано в сокращении под назв. «Легкое богатство» в «Народном чтении». 1861. Кн. 4–5).

223. Иск 24 Левитов А. И. Накануне Христова дня // Русская речь. 1861. № 102. Словесность. С. 786–790; № 103, 104. Словесность. С. 809–814.

224. С-0 Левитов А. И. Проезжая степная дорога (Ночь) // Русская речь. 1861. № 65. Словесность. С. 198–201; № 66. Словесность. С. 214–216.

225. Обман 06 Левитов А. И. Ярманочные сцены. Очерки из простонародного быта // Время. 1861. № 6. Отд. I. С. 316–355.

226. Добродетельный крестьянин 05 Мей Л. А. Батя // Светоч. 1861. Кн. 1. Отд. I. С. 111–163.

227. Разл 10 Петров М. А. Изуроченная // Библиотека для чтения. 1861. Т. 168. № 12. Отд. I. С. 1–34.

228. Измена 14 Селиванов И. В. Два убийства // Современник. 1861. № 5. Отд. I. С. 5–42 (этот же текст Селиванов публиковал под заглавиями «Два трупа» и «Уголовное дело»).

229. С-0 Успенский Н. В. Очерки народного быта. Зимний вечер // Современник. 1861. № 1. Отд. I. С. 245–248.

230. С-0 Успенский Н. В. Очерки народного быта. На пути // Современник. 1861. № 4. Отд. I. С. 369–377.

Романы из крестьянского быта

1. Соп Григорович Д. В. Рыбаки // Современник. 1853. № 3. Отд. I. С. 5–92; № 4. Отд. I. С. 121–180; № 5. Отд. I. С. 1–67; № 6. Отд. I. С. 163–231; № 9. Отд. I. С. 49–139.

2. Дикарка + Собл Потехин А. Крестьянка (роман) // Москвитянин. 1853. № 21. Отд. I. С. 3–66; № 22. Отд. I. С. 67–130 (отд. изд.: М., 1854. Ч. 1–2).

3. Насилие + Беспризорник + Иск Григорович Д. В. Переселенцы. Роман из простонародного быта // Отечественные записки. 1855. Т. 103. № 11. Отд. I. С. 1–48; № 12. Отд. I. С. 331–392; 1856. № 4. Отд. I. С. 301–382; № 5. Отд. I. С. 25–54; № 6. Отд. I. 283–360; № 7. С. 25–100; № 8. Словесность, науки и художества. С. 351–418.

4. С-0 Потанин Г. Н. Старое старится, молодое растет. Роман // Современник. 1861. № 1. Отд. I. С. 13–118; № 2. Отд. I. С. 411–522; № 3. Отд. I. С. 41–138; № 4. Отд. I. С. 383–498.

5. Насилие + Собл Славутинский С. Беглянка. Роман // Русское слово. 1861. № 8. Отд. I. С. 1–112; № 9. Отд. I. С. 1–134 (отд. изд.: СПб., 1865. Ч. 1–2).

Библиография

Архивохранилища

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

НИОР РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва)

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

Eesti Rahvusarhiiv (Estonian National Archive) – Эстонский национальный архив (Тарту, Эстония)

Источники [959]

Авсеенко В. Г. Комедия общественных нравов // Русский вестник. 1874. № 10. С. 883–922.

Аксакова В. С. Дневник. Письма. СПб., 2013.

Алмазов Б. Н. А. Ф. Писемский и его двадцатипятилетняя литературная деятельность // Он же. Сочинения: В 3 т. М., 1892. Т. 3. С. 401–428.

Алмазов Б. Н. «Современник» 1854 года. №№ 3‐й и 4‐й // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х годов / Под ред. А. В. Вдовина, К. Ю. Зубкова, А. С. Федотова. СПб., 2015. С. 452–466.

Анненков П. В. Критические очерки / Сост. и коммент. И. Н. Сухих. СПб., 2000.

Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1983.

Анненков П. В. О двух национальных школах живописи в XV столетии // Библиотека для чтения. 1861. № 2. Отд. II. С. 1–42.

Анненков П. В. Письма к И. С. Тургеневу. Кн. 1–2. СПб., 2005.

Анненков П. В. По поводу романов и рассказов из простонародного быта // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х годов / Под ред. А. В. Вдовина, К. Ю. Зубкова, А. С. Федотова. СПб., 2015. С. 360–385.

Ан-ский С. Народ и книга. М., 2017.

[Аноним]. «Горбун», повесть Евг. Данковского. Отеч. записки, март // Москвитянин. 1855. Т. 2. № 6. С. 137–152.

[Аноним]. Русская журналистика // Санкт-Петербургские ведомости. 1855. № 210. 27 сентября.

[Аноним]. Русская литература в 1853 году // Санкт-Петербургские ведомости. 1854. № 14/15. 19–20 января.

Ахшарумов Н. Д. Мнение о драме г. Писемского «Горькая судьбина» // Отчет о четвертом присуждении Уваровских премий. СПб., 1860. С. 53–64.

Барсуков Н. П. Жизнь и труды Погодина: В 22 т. М., 1888–1910.

Безобразов В. П. Из путевых записок // Русский вестник. 1861. Т. 34. С. 265–308.

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. / АН СССР, Ин-т рус. литературы (Пушкинский Дом). М., 1953–1959.

Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1976–1982.

Булгарин Ф. В. Извощик – метафизик // Он же. Сочинения. СПб., 1830. Ч. 7. С. 198–208.

Бурнашев В. П. Воспоминания об эпизодах из моей частной и служебной деятельности. М., 1873.

[Бурнашев В. П.] Детский рассказчик, или Собрание повестей, сказок, рассказов и театральных пьесок. СПб., 1836. Ч. 1.

Вовчок Марко. Украинские народные рассказы / Пер. И. С. Тургенева. СПб., 1859.

Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века / Вступ. статья и сост. В. А. Кошелева. М., 2006.

[Гаевский В. П.] Обозрение русской литературы за 1850 г. // Современник. 1851. Т. 25. № 1–2. Отд. III. Критика. С. 33–74.

Гегель Г. В. Ф. Курс эстетики, или Наука изящного / Пер. В. Модестова. М., 1847. Ч. 1.

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике: В 2 т. 2‐е изд., стереотип. / Пер. с нем. Б. Столпнера. СПб., 2007. Т. 1–2.

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Пер. Г. Шпета. М., 2000.

Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 4. Художественные произведения. 1841–1846 / Подготовка текста и ред. В. А. Путинцева. М., 1955.

Горбунов И. Ф. Воспоминания // Он же. Сочинения / Под ред. А. Ф. Кони. СПб., 1902. Т. 2. С. 562–608.

Горбунов И. Ф. Сцены из русского быта. СПб., 1861.

Гребенка Е. П. Сочинения: В 8 т. СПб., 1862.

Гребенка Е. П. Сочинения: В 2 т. Киев; СПб.; Харьков, 1903. Т. 2.

«Грешневская тетрадь» Н. А. Некрасова / Предисл., транскрипция и коммент. М. С. Макеева. Ярославль, 2015.

Григорович Д. В. Воспоминания. М., 1987.

Григорович Д. В. Избранное. М., 1976.

Григорович Д. В. Сочинения: В 3 т. М., 1988.

Григорьев П. И. За веру, царя и отечество. СПб., 1854.

Даль В. И. Картины из русского быта: В 2 т. М., 1861. Т. 1.

Даль В. И. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1995. Т. 2.

Де-Пуле М. Ф. Повести и рассказы Григоровича // Русское слово. 1860. № 3. Критика. С. 1–37.

Де-Пуле М. Ф. Украинские народные рассказы Марка Вовчка, пер. Тургенева // Русское слово. 1859. № 10. Отд. 2. Критика. С. 1–14.

Дмитриев Д. А. Извозчик: Рассказ Дм. Араксова. СПб., 1888.

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т. М.; Л., 1961–1964.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. / АН СССР, ИРЛИ РАН. Л., 1972–1990.

Дружинин А. В. «Очерки из крестьянского быта». Соч. А. Ф. Писемского // Он же. Собрание сочинений: В 8 т. СПб., 1865. Т. 7. С. 257–285.

Дудышкин С. С. Две народные драмы // Отечественные записки. 1860. Т. 128. № 1. Русская литература. С. 37–57.

[Дудышкин С. С.] Журналистика // Отечественные записки. 1853. № 9. Отд. V. С. 54–68.

[Дудышкин С. С.] Журналистика // Отечественные записки. 1855. № 7. Отд. IV. С. 49–68.

Дудышкин С. С. Журналистика <Отрывок> [1854] // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х годов / Под ред. А. В. Вдовина, К. Ю. Зубкова, А. С. Федотова. СПб., 2015. С. 399–407.

Дудышкин С. С. Театральная хроника. «Горькая судьбина» Писемского // Отечественные записки. 1863. № 11–12. С. 77–80.

Квітка-Основ’яненко Г. Ф. Зібрання творів: У 7 т. Київ, 1978–1981.

Квитка-Основьяненко Г. Ф. Малороссийская проза / Изд. подготовил Л. Г. Фризман. Харьков, 2019.

Кислинская-Вахтерова Э. О. Дневник учительницы воскресной школы и другие произведения. М., 2020.

Кокорев И. Т. Сочинения. М.; Л., 1959.

Крестовский В. Рассказы Н. В. Успенского // Русское слово. 1862. № 1. Русская литература. С. 40–47.

Кронеберг А. Французская литература. Последние романы Жорж Санд // Современник. 1847. № 1. Январь. Отд. III. С. 86–102.

Куликова В. Н. Извощик Клим: Рассказ из деревенской и петербургской жизни крестьян. СПб., 1886.

Кулиш П. А. Взгляд на малороссийскую словесность по случаю выхода в свет книги «Народнi оповiдання» Марка Вовчка (1857) // Пантелеймон Куліш: етнограф, фольклорист, літературний критик (збірка першоджерел) / Укл. Н. Побірченко, О. Кравченко. Умань, 2009. С. 37–42.

Кулиш П. А. Записки о Южной Руси: В 2 т. СПб., 1856. Т. 1.

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Листи. Т. 1. Київ, 2005.

Кулiш П. Слово од издателя // Вовчок Марко. Народнi оповiдання. СПб., 1858.

Ландшафт моих воображений. Страницы прозы русского сентиментализма. М., 1990.

Максимов С. В. В дороге // Отечественные записки. 1860. Т. 131. № 7. С. 219–271.

Мей Л. А. Батя // Он же. Полное собрание сочинений: В 2 т. / Под ред. П. В. Быкова. СПб., 1911. Т. 2.

Михайлов М. Л. «Горькая судьбина» А. Ф. Писемского [1860] // Он же. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1958. С. 97–104.

Мишле Ж. Народ. М., 1965 (Серия «Литературные памятники»).

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: В 15 т. Л., 1981–2000.

Оболенский Д. А. Воспоминания князя Оболенского о первом издании посмертных сочинений Гоголя, 1852–55 // Русская старина. 1873. № 12. С. 940–953.

Оболенский Д. А. Записки князя Д. А. Оболенского. СПб., 2005.

Одоевский В. Ф. Избранные педагогические сочинения. М., 1955.

Острогорский В. П. Русские писатели как воспитательный материал. М., 1885.

Павленков Ф. Искусство в фотографии // Фотограф. 1864. № 13–14. С. 319–324.

Панаев В. И. Идиллии. СПб., 1820.

Переписка И. С. Тургенева: В 2 т. М., 1986.

Переписка Н. А. Некрасова: В 2 т. М., 1987.

Писарев Д. И. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. М., 2000. Т. 2.

Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936.

Писемский А. Ф. Письма И. С. Тургеневу // Литературное наследство. М., 1964. Т. 73. Кн. 2. С. 125–194.

Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1959.

Письма великого князя Константина Николаевича // Русская старина. 1889. № 4. С. 37–42.

Письма Н. Успенского К. К. Случевскому // Щукинский сборник. Вып. 7. М., 1907. С. 324–334.

Письма М. Л. Михайлова Я. П. Полонскому // Шестидесятые годы. М.; Л., 1940. С. 444–451.

Письма С. В. Максимова к А. В. Старчевскому // Костромская земля. Краеведческий альманах. Кострома, 1990. Вып. I. С. 28–33.

Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу / С введ. и примеч. Л. Майкова. М., 1894.

Письмо Д. В. Григоровича Н. Сатину // Русская мысль. 1902. № 12. С. 166.

Плетнев П. А. Мнение // Отчет о четвертом присуждении Уваровских премий. СПб., 1860. С. 30–41.

Повесть о Горе-Злочастии / Изд. подготовили Д. С. Лихачев и Е. И. Ванеева. Л., 1984 (Литературные памятники).

Погодин М. П. Историко-политические письма и записки в продолжение Крымской войны 1853–56 гг. М., 1874.

Погодин М. П. Повести. Драма. М., 1984.

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. Л., 1986.

Попова-Волховская А. Г. Извозчик // Она же. Тяжелый год: Четыре рассказа из народного быта. СПб., 1891.

Потехин А. Воспоминания о Погодине // Он же. Собрание сочинений: В 12 т. СПб., 1905. Т. 12. С. 341–349.

Потехин А. А. Письма к Погодину / Публ. П. М. Тамаева // Фольклор и литература Ивановского края. Иваново, 1994. Вып. 1. С. 109–119.

Потехин А. А. Собрание сочинений: В 7 т. СПб., 1873–1874. Т. 2.

Потехин А. А. Суд людской – не Божий // Русская драма эпохи А. Н. Островского. М., 1984.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л., 1937–1959.

Русский батальный лубок середины XIX в. Крымская война 1853–1855 гг. / Сост., подгот. текста, комментарий и указатели Я. В. Зверевой, Г. В. Маркелова. СПб., 2010.

Русский очерк. 40–50‐е гг. XIX века / Под ред. В. И. Кулешова. М., 1986.

Руссо Ж.‐Ж. Трактаты. М., 1969.

Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений: В 20 т. / АН СССР, ИРЛИ РАН. М., 1965–1977.

Самарин Ю. Ф. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. СПб., 2013.

Санд Ж. Муни-Робен // Литературная газета. 1841. № 81–83.

Санд Ж. Муни-Робэн // Репертуар и пантеон. 1843. Т. 4. Кн. 12. С. 81–107.

Санд Ж. Ночные видения в деревнях // Современник. 1852. № 1. Отд. VI. С. 72–74.

Санд Ж. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1971–1976.

Сборник критических статей о Н. А. Некрасове / Сост. В. А. Зелинский. Изд. 2‐е. М., 1898. Ч. 1.

Соллогуб В. А. Избранная проза. М., 1983.

Соллогуб В. А. Три повести. М., 1978.

Тихонравов К. Н. Офени Владимирской губернии // Он же. Владимирский сборник. Материалы для статистики, этнографии, истории и археологии Владимирской губернии. М., 1857. С. 23–27.

Ткачев П. Н. Избранные сочинения на социально-политические темы: в 4 т. М., 1932–33. Т. 4.

Ткачев П. Н. Кладези мудрости российских философов. М., 1990.

Ткачев П. Н. Люди будущего и герои мещанства. М., 1986.

Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Изд. 2‐е, доп. М., 1978.

Трахимовский Н. Офени // Русский вестник. 1866. Т. 63. Июнь. С. 559–593.

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. / АН СССР, ИРЛИ РАН. М., 1978–2022.

Урусов А. И. Статьи о театре, литературе и об искусстве: В 3 т. М., 1907.

Успенский Г. И. Власть земли. М., 1984.

Успенский Н. В. Рассказы. СПб., 1861. Ч. 1–2.

Фольклорнi записи Марка Вовчка та Опанаса Марковича / Атриб., автогр., упорядк., передмов. i прiм. О. I. Дея. Київ, 1983.

Чернышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т. Л., 1981.

Что читать народу? Критический указатель книг для народного и детского чтения / Сост. учительницами Харьковской частной женской воскресной шкоды Х. Д. Алчевской и др. Т. 1–3. СПб.; М., 1889–1906.

Шиллер Ф. Наивная и сантиментальная поэзия // Отечественные записки. 1850. Т. 68. № 1–2.

Шиллер Ф. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 6. М., 1957.

Штык и лира: антология патриотической поэзии эпохи Крымской войны (1853–1856) / Сост. К. В. Ратников. Челябинск, 2005.

Эдельсон Е. Н. «Отечественные записки в 1850 г.» // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х годов / Под ред. А. В. Вдовина, К. Ю. Зубкова и А. С. Федотова. СПб., 2015. С. 61–68.

Энгельгардт А. Н. Из деревни: 12 писем. СПб., 1999 (Серия «Литературные памятники»).

Hegel G. W. F. Vorlesungen über die Ästhetik. Berlin, 1835. Bd. 1.

Sand G. Correspondance. Paris, 1989. Vol. 23.

Sand G. François le Champi. Grenoble, 1998.

Sand G. La mare au diable. François le Champi. Paris, 1956.

Sand G. Mouny-Robin // Revue des Deux Mondes. 1841. T. 26. P. 887–905.

Sand G. Préfaces de George Sand: en 2 vols / Éd. par A. Szabo. Debrecen, 1997. Vol. 1.

Исследования

Агафонова Я. Я. Классика для народа в адаптациях Постоянной комиссии по устройству народных чтений // Новое литературное обозрение. 2019. № 2 (156). С. 77–93.

Агафонова Я. Я. Классика для народа как просветительский проект Комиссии по устройству народных чтений в поздний период Российской империи: дис. … канд. филол. наук. М., 2022.

Азадовский М. К. «Певцы» И. С. Тургенева // Он же. Статьи о литературе и фольклоре. М.; Л., 1960. С. 413–432.

Айзеншток І. Я. Г. Ф. Квітка і П. О. Плетньов // За сто літ. Матеріали з громадського і літературного життя України ХІХ і початків ХХ ст.: В 6 кн. / За ред. М. Грушевського. Харків; Київ, 1930. Кн. 5. С. 22–120.

Андреев М. Л. Метасюжет в театре Островского. М., 1995.

Аникст А. А. «Горькая судьбина» Писемского и ее оценка в критике // Он же. Теория драмы в России от Пушкина до Чехова. М., 1972. С. 299–317.

Анненский И. Ф. Книги отражений. М., 1979 (Литературные памятники).

Балахонова Л. И. История составления «Опыта областного великорусского словаря» и «Дополнения» к нему // История русской диалектологии. М., 1961. С. 98–125.

Балуев С. М. П. В. Анненков – художественный критик о национальных школах живописи // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. 2009. Вып. 92. С. 228–233.

Баранова Е. В. Городские извозчики конца XIX – XX вв.: штрихи к портрету социально-профессиональной группы // Социальные и экономические феномены и процессы. 2015. Т. 10. № 6. С. 127–133.

Бархатова Е. Русская светопись. Первый век фотоискусства. 1839–1914. СПб., 2009.

Бахвалова Т. В., Попова А. Р. 500 забытых и редких слов из «Записок охотника» И. С. Тургенева. Орел, 2007.

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы. М., 2002.

Беньямин В. Рассказчик // Он же. Озарения / Пер. Н. М. Берновской, Ю. А. Данилова, С. А. Ромашко. М., 2000. С. 345–366.

Беспалов Н. Г. Транспорт и связь в Санкт-Петербурге с его основания и до 300-летия // Петербург в экономическом пространстве: история и современность. СПб., 2003. С. 54–85.

Библиотека Некрасова / Предисл. и публ. Н. Ашукина // Литературное наследство. 1949. Т. 53–54. С. 359–432.

Богданов К. А. Деньги в фольклоре. СПб., 1995.

Богданович Е. В. Стрелки императорской фамилии. СПб., 1881.

Бокова В. М. Новиков Е. П. // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 4. М., 1999. С. 337–338.

Большакова А. Ю. Крестьянство в русской литературе XVIII–ХХ вв. М., 2004.

Борзенко О. І. Сентиментальна «провінція» (Нова українська література на етапі становлення). Харків, 2006.

Бочков В. Н. Шодский охотник // Он же. «Скажи: которая Татьяна?»: образы и прототипы в русской литературе. М.: Современник, 1990. С. 144–158.

Бранг П. Звучащее слово. М., 2010.

Бровер С. «Муму» И. С. Тургенева // Концепция и смысл. Сборник к 60-летию профессора В. М. Марковича. СПб., 1996. С. 241–264.

Бродский Н. Л. И. С. Тургенев и русские сектанты. М., 1922.

Бялый Г. А. Тургенев и русский реализм. М.; Л., 1962.

Вайсман М., Вдовин А., Клигер И., Осповат К. Введение. «Реализм» и русская литература XIX века // Русский реализм XIX века: общество, знание, повествование / Отв. ред. М. Вайсман, А. Вдовин, И. Клигер, К. Осповат. М., 2020. С. 5–66.

Вацуро В. Э. Василий Ушаков и его «Пиковая дама» // Он же. Пушкинская пора. СПб., 2000. С. 440–466.

Вацуро В. Э. От бытописания к «поэзии действительности» // Русская повесть XIX века. История и проблематика. Л., 1973. С. 200–223.

Вацуро В. Э. Русская идиллия в эпоху романтизма // Русский романтизм. Л., 1978. С. 118–138.

Вдовин А. В. Был ли М. М. Достоевский автором рецензий на народные рассказы Марко Вовчок в журнале «Светоч» (Из комментария к статье Ф. М. Достоевского «Г.-бов и вопрос об искусстве») // Русская литература. 2023. № 4. С. 172–180.

Вдовин А. В. Достоевский и рефлексы головного мозга: «Записки из подполья» в свете открытий И. М. Сеченова // Русский реализм XIX века: общество, знание, повествование / Под ред. М. Вайсман, А. Вдовина, И. Клигера, К. Осповата. М., 2020. С. 431–451.

Вдовин А. В. Литературный канон и национальная идентичность: «Что ты спишь, мужичок?» А. В. Кольцова и споры о русскости в XIX веке // Acta Slavica Estonica IV. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение, IX. / Отв. ред. А. В. Вдовин, Р. Г. Лейбов. Т. 4. Хрестоматийные тексты: русская педагогическая практика и литературный канон XIX века. Tartu, 2013. С. 139–162.

Вдовин А. В. Русская этнография 1850‐х гг. и этос цивилизаторской миссии: случай «литературной экспедиции» Морского министерства // Ab Imperio. 2014. № 1. С. 91–126.

Вдовин А. Статья Чернышевского «Не начало ли перемены?» как литературный манифест // Русская филология. 20. Сборник научных работ молодых филологов. Tartu, 2009. С. 56–61.

Вдовин А. В. «Тонкий человек» в «Тарантасе»: незаконченный роман Н. А. Некрасова и повесть В. А. Соллогуба // Замечательное шестидесятилетие: Ко дню рождения Андрея Немзера: В 2 т. Т. 1. М., 2017. С. 46–57.

Венедиктова Т. Д. Литература как опыт, или «Буржуазный читатель» как культурный герой. М., 2018.

Вершинина Н. Л. Русская беллетристика 1830–1840‐х гг. (проблемы жанра и стиля). Псков, 1997.

Виницкий И. Таинственный незнакомец: Какую роль играет готический герой в романе И. С. Тургенева «Отцы и дети» // Он же. О чем молчит соловей. Филологические новеллы о русской культуре от Петра Великого до кобылы Буденного. СПб., 2022.

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX веков. Изд. 4‐е. М., 1982.

Виттакер Р. Последний русский романтик: Аполлон Григорьев. СПб., 2000.

Виттекер Ц. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999.

Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М., 2011.

Вожик Е. И. «Псевдореализм» и «дагерротипизм»: к вопросу о языке литературной критики рубежа 1840–1850‐х гг. // Текстология и историко-литературный процесс: Сборник статей. М., 2018 [Вып. VI]. С. 62–76.

Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны в царской России. М., 2023.

Гаркави А. М. О народности поэмы Некрасова «Коробейники» // Ученые записки Калининградского университета. Вып. IV. 1969. С. 20–28.

Гидденс Э., Саттон Ф. Основные понятия в социологии. 2‐е изд. М., 2019.

Гин M. М. Из истории борьбы Некрасова с ложной народностью // Некрасовский сборник. М.; Л., 1960. Вып. III. С. 273–280.

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1971.

Головин В. В. Мир русского крестьянина и его изображение в искусстве // Крестьянский мир в русском искусстве. СПб., 2005. С. 15–24.

Груздев А. И. О фольклоризме и сюжете поэмы Некрасова «Коробейники» // Некрасовский сборник. Вып. 3. Л., 1956. С. 99–112.

Грузинский А. И. С. Тургенев. М., 1918.

Диди-Юберман Ж. Сделать наглядным / Пер. с фр. Е. Смирновой. https://prostory.net.ua/ua/krytyka/491-sdelat-naglyadnym-rendre-sensible (дата обращения 09.10.2023).

Долар М. Голос и больше ничего. СПб., 2018.

Долбилов М. Д. Поляк в имперском политическом лексиконе // Понятия о России. М., 2012. Т. 2. С. 292–339.

Дорошкевич О. К. Реалізм i народність української літератури XIX ст. Київ, 1986.

Дубровский С. П., Дубровский П. С. Офени-иконщики во Владимирской губернии // Рождественский сборник. Вып. XV / Сост. И. Н. Зудина, О. А. Монякова. Ковров, 2008. http://vladregion.info/articles/ofeni-ikonshchiki-vo-vladimirskoi-gubernii (дата обращения 06.03.2016).

Дудко В. I. Куліш і Тургенєв // Хроніка-2000. Український культурологічний альманах. Київ, 2009. Вип. 78. (Пантелеймон Куліш: письменник, філософ, громадянин.) С. 431–458.

Душечкина Е. В. Русский святочный рассказ: становление жанра. 2‐е изд. М., 2023.

Дэвид-Фокс М. Модерность в России и СССР: отсутствующая, общая, альтернативная или переплетенная? // Новое литературное обозрение. 2016. № 140 (4). С. 33–41.

Евгеньев-Максимов В. Е. Жизнь и деятельность Н. А. Некрасова: В 3 т. М., 1952. Т. 3.

Егоров Б. Ф. С. С. Дудышкин – критик // Ученые записки Тартуского университета. 1962. Т. 119. С. 195–231.

Ермакова З. П. Русские крестьяне – читатели Н. А. Некрасова (конец XIX – начало XX века) // Карабиха. Ярославль, 1993. Вып. 2. С. 340–353.

Ермилова Г. Г., Тихомиров В. В. П. В. Анненков – литературный критик // Русская литература. 1994. № 4. С. 27–49.

Ермолаева Н. Л. Образ героя в драматических хрониках А. Ф. Писемского («Поручик Гладков») и А. Н. Островского («Тушино») // Вестник Костромского государственного университета. 2016. № 5. С. 120–125.

Женетт Ж. Фигуры. М., 1998. Т. 1–2.

Живов В. М. История языка русской письменности: В 2 т. М., 2017.

Журавлева А. И. Проблема народа и художественные искания русской литературы 1850–60‐х гг. // Вестник МГУ. Филология. 1993. № 5. С. 10–16.

Журавлева А. И. Ранние статьи А. А. Григорьева как источник книги В. В. Виноградова «Школа сентиментального натурализма» // Время и текст: историко-литературный сборник. СПб., 2002. С. 181–185.

Журавлева А. И. Русская драма и литературный процесс XIX века. М., 1988.

Зайцева И. А. Павлов Николай Филиппович // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. М., 1999. Т. 4. С. 490–491.

Звигильский А. Треугольник: Тургенев – Санд – Виардо // Он же. Иван Тургенев и Франция. Сборник статей. М., 2008. С. 91–114.

Зенкин С. Н. Работы по французской литературе. Екатеринбург, 1999.

Зенкин С. Н. Теория литературы. Проблемы и итоги. М., 2019.

Зонтиков Н. А. Некрасов и Костромской край. Кострома, 2008.

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла…: Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001.

Зорин А. Л. Редкая вещь: «Сандуновский скандал» и русский двор времен Французской революции // Новое литературное обозрение. 2006. № 80. С. 91–110.

Зубков К. Ю. История одного сюжета: к проблеме литературной репутации Н. В. Успенского // Лесная школа. Труды VI Международной летней школы на Карельском перешейке по русской литературе / Под ред. А. Балакина и др. Поселок Поляны (Уусикирко) Ленинградской области, 2010. С. 186–195.

Зубков К. Ю. Молодая редакция «Москвитянина»: эстетика, поэтика, полемика. М., 2012.

Зубков К. Ю. Повести и романы А. Ф. Писемского 1850‐х гг.: повествование, контекст, традиция. Дис. … канд. филол. наук. СПб., 2011.

Зубков К. Ю. Пушкинская традиция в романе А. Ф. Писемского «Тысяча душ» // Русская литература. 2010. № 3. С. 95–105.

Зубков К. Ю., Б. Ш. Ткачев Петр Никитич // Русские писатели 1800–1917 / Гл. ред. Б. Ф. Егоров. Т. 6. СПб., 2019. С. 221–225.

Зубков К. Ю., Перникова А. С. Литературные премии, социальные границы и национальный театр: крестьянин в русской драматургии эпохи «Великих реформ» // Russian Literature. 2021. Т. 119. № 1. С. 71–101.

Iвашкiв В. «Записки о Южной Руси» Пантелеймона Куліша як унікальне явище української фольклористики середини ХІХ століття // Записки Наукового товариства імені Шевченка. Т. 242. Праці Секції етнографії та фольклористики. Львів, 2001. С. 307–337.

Ильина О. А. Повесть Жорж Санд «Чертово болото» и ее рецепция в России XIX в. // Вестник Томского государственного университета. 2011. № 352. С. 11–14.

История русского драматического театра: В 7 т. М., 1979. Т. 4.

Калинин И. Севастополь в августе 1855: Война, фотография и хирургия (рождение поэтики модерна) // Новое литературное обозрение. 2012. № 4. С. 32–75.

Каренин В. Жорж Санд, ее жизнь и произведения. Пг., 1916. Т. 1–2.

Каренин В. Тургенев и Жорж Санд // Тургеневский сборник / Под ред. А. Ф. Кони. Пг., 1921. С. 91–93.

Каррик В. Картины русской жизни. СПб., 2010.

Касториадис К. Воображаемое установление общества / Пер. с фр. Г. Волковой и С. Оферстата. М., 2003.

Кафанова О. Б., Соколова М. В. Жорж Санд в России. Библиография русских переводов и критической литературы на русском языке (1832–1900). М., 2000.

Кирдан Б. П. Собиратели народной поэзии: Из истории украинской фольклористики XIX века. М., 1974.

Китанина Т. А. Материалы к указателю сюжетов предпушкинской прозы // Пушкин и его современники: Сборник научных трудов / Под ред. Е. О. Ларионовой. СПб., 2005. Вып. 4 (43). С. 525–610.

Клейн И. Русская литература в XVIII веке. М., 2010.

Клигер И. Социальное воображаемое в структуре русского романа: «Тысяча душ» А. Ф. Писемского // Новое литературное обозрение. 2023. № 182. С. 123–137.

Клуге Р.‐Д. Сектантство и проблема смерти в «Записках охотника» И. С. Тургенева // Slavica (Debrecen). 1986. Vol. 23. P. 25–36.

Ковалев В. А. «Записки охотника» И. С. Тургенева: вопросы генезиса. Л., 1980.

Ковалева Т. В. «Деревенские повести» Жорж Санд и «Записки охотника» И. С. Тургенева // Вестник Белорусского университета. Серия 4. Филология, журналистика, педагогика, психология. 1974. № 1. С. 16–22.

Кожев А. Введение в чтение Гегеля / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. СПб., 2003.

Кожевникова Н. А. Типы повествования в русской литературе XIX–XX вв. М., 1994.

Козлов А. Е. «В ожидании парома» Д. В. Григоровича: рефлексия и нарратив // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2023. № 81. С. 209–224.

Козлов А. Е. Сюжет о мертвом теле в русской литературе второй половины XIX века // Первые научные штудии: Сборник научных статей / Отв. ред. А. Е. Москалева. Новосибирск, 2012. Вып. 2. С. 33–43.

Колесницкая Н. М. Художественные особенности поэмы Некрасова «Коробейники» // Вестник ЛГУ. 1954. № 3. С. 135–136.

Конечный А. М. Былой Петербург. Проза будней и поэзия праздника. М., 2021.

Корнеева Н. А. Тезис о «конце искусства» в эстетике Гегеля и его трактовка в современной философии: Дис. … канд. филос. наук. М., 2013.

Костюхина М. С. Золотое зеркало: Русская литература для детей XVIII–XIX веков. М., 2008.

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914. М., 2006.

Кросс Э. Разновидности идиллии в творчестве Карамзина // XVIII век. Сборник 8. Л., 1969.

Круглов В. Крестьянство в русской живописи // Крестьянский мир в русском искусстве. СПб., 2005. С. 35–50.

Кучерская М. А. Переодевание в народный костюм в истории русской этнографии // Археология, этнография и антропология Евразии. 2019. Т. 47. № 1. С. 127–136.

Ладария М. Г. Живые ключи дружбы (К вопросу о личных и творческих связях И. С. Тургенева и Жорж Санд). Сухуми, 1976.

Ле Мэн С. Представления общества о теле // История тела. М., 2018. Т. II. С. 99–122.

Лебедев Ю. В. Комментарий к поэме Коробейники (дополнения) // Некрасовский сборник. Вып. 9. Л., 1988. С. 123–125.

Лебедев Ю. В. Максимов и Некрасов // Русская литература. 1982. № 2. С. 134–140.

Лескинен М. В. Великоросс/великорусс. Из истории конструирования этничности. Век XIX. М., 2016.

Лобач-Жученко Б. Б. О Марко Вовчок: Воспоминания, поиски, находки. Киев, 1987.

Лобода А. М. «Горькая судьбина» Писемского и ее литературный прототип. Киев, 1906.

Логинова Д. В. Профессиональный облик извозчиков в России в XIX – начале ХХ в. // Via in tempore. История. Политология. Т. 48. № 3. С. 670–680.

Лотман Л. М. А. Ф. Писемский // История русской литературы: В 4 т. Т. 3 / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский Дом). Л., 1982. С. 203–231.

Лотман Л. М. Григорович. Роман из народной жизни // История русского романа: В 2 т. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 443–449.

Лотман Л. М. Драматургия 60–70‐х гг. // История русской литературы: В 4 т. Т. 3 / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский Дом). Л., 1982. С. 446–494.

Лотман Л. М. Русский реализм 60‐х гг. XIX века. Л., 1974.

Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX столетия // Он же. Избранные статьи: В 3 т. Т. 3. Таллинн, 1993. С. 91–106.

Лукач Г. Исторический роман. М., 2015.

Лукина В. А. У истоков «Записок охотника»: К вопросу о времени возникновения «Хоря и Калиныча» // Молодые тургеневеды о Тургеневе / Сост. И. А. Беляева, Е. Г. Петраш. М., 2006. С. 7–27.

Лурье Л. Я. Питерщики. Русский капитализм. Первая попытка. СПб., 2011.

Лучкина О. А. «О том, как вредно читать в детстве всякие книги без разбору…»: отбор книг для детского чтения (1830–1850‐е гг.) // Конструируя детское: филология, история, антропология / Под ред. М. Р. Балиной и др. М.; СПб., 2011. С. 112–132.

Майков В. Н. Литературная критика. М., 1985.

Макеев М. С. К вопросу о литературных связях Некрасова: Некрасов и Е. П. Гребенка // Карабиха: Историко-литературный сборник (выпуск X) / Под ред. А. А. Ивушкина, М. С. Макеева, Е. В. Яновской, Е. В. Маркиной. Ярославль, 2018. С. 6–13.

Макеев М. С. Литература для народа: протекция против спекуляции (к истории некрасовских «красных книжек») // Новое литературное обозрение. 2013. № 6 (124). С. 130–147.

Макеев М. С. Николай Некрасов: поэт и предприниматель (Очерки взаимодействия литературы и экономики). М., 2009.

Манн Ю. В. Философия и поэтика натуральной школы // Проблемы типологии русского реализма. М., 1969. С. 241–306.

Маслій І. А. Співпраця Г. Ф. Квітки-Основ’яненка із журналом «Современник» // Філологічні трактати. 2012. Т. 4. № 4. С. 143–147.

Мере А. Р. Провинциальное общество в годы Крымской войны на страницах газеты «Пензенские губернские ведомости» (1853–1856 гг.) // История. Историки. Источники. 2021. № 1. С. 12–16.

Мещеряков В. П. Д. В. Григорович – писатель и искусствовед. Л., 1985.

Миронов Б. Н. Русский город в 1740–1860‐е гг.: демографическое, социальное и экономическое развитие. Л., 1990.

Миронов Е. Интерпретация социального реформаторства в русской беллетристике 50‐х – начала 60‐х гг. XIX века. Дис. … канд. ист. наук. М., 2002.

Моретти Ф. Буржуа. Между историей и литературой / Пер. с англ. И. Кушнаревой. М., 2014.

Моретти Ф. Дальнее чтение / Пер. с англ. А. Вдовина, О. Собчука и А. Шели. М., 2016.

Морозов Н. Г. Архаические источники поэмы H. A. Некрасова «Коробейники» («Повесть о горе-злосчастии» и народные песни о горе) // III Некрасовские чтения. Тезисы докладов. Ярославль, 1988. С. 18–19.

Морозов Н. Г. О литературных источниках поэмы Некрасова «Коробейники» // Некрасов и русская литература второй половины XIX – начала XX в.: Сборник научных трудов. Ярославль, 1983. С. 43–56.

Морозов Н. Г. О фольклоризме поэмы H. A. Некрасова «Коробейники» // Творчество H. A. Некрасова. Исторические истоки и жизнь во времени. Ярославль, 1988. С. 25–32.

Найт Н. Наука, империя и народность: этнография в Русском географическом обществе, 1845–1855 // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет. Антология / Сост. П. Верт, А. И. Миллер, П. С. Кабытов. М., 2005. С. 155–198.

Нахлік Є. К. Романтичні оповідання Марка Вовчка // Марко Вовчок: статті и дослідження. Київ, 1985. С. 57–63.

Нахлік Є. К. Українська романтична проза 20–60‐х років XIX ст. Київ, 1988.

Никитина И. В. Мартынов А. Ф. // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 3. М., 1994. С. 532–533.

Никодимова А. А. «Сельское чтение» Владимира Одоевского: Монография. Тверь, 2018.

Никодимова А. А., Сорочан А. Ю. «Сельское чтение» В. Ф. Одоевского: теория и практика // Литература и философия: От романтизма к ХX веку. К 150-летию со дня смерти В. Ф. Одоевского / Отв. ред. и сост. Е. А. Тахо-Годи. М., 2019. С. 138–148.

Никодимова А. А., Сорочан А. Ю. Хмель, сон и явь: «педагогическая фантастика» середины XIX века // Парадигмы переходности и образы фантастического мира в художественном пространстве XIX–XXI вв.: коллективная монография. Нижний Новгород, 2019. С. 387–392.

Новая имперская история Северной Евразии: В 2 ч. / Под ред. И. Герасимова. Казань, 2017.

Новик А. «Народная косморама»: происхождение русского райка в контексте истории оптических медиа XIX века // Новое литературное обозрение. 2019. № 2 (156). С. 62–76.

Оганян Н. С. Художественное своеобразие очерков и рассказов А. Ф. Писемского // Филологические науки. 1976. № 6. С. 27–36.

Осповат К. Поэзия демократии: Стихотворный язык и политическое воображение крестьянства в «Вестях о России» и «Воспоминаниях» Саввы Пурлевского // Новое литературное обозрение. 2023. № 4. С. 89–108.

Отрадин М. В. Сюжет в романах Григоровича // Он же. «На пороге как бы двойного бытия…»: Статьи о Гончарове и его современниках. СПб., 2012. С. 183–198.

Оффорд Д., Ржеуцкий В., Арджент Г. Французский язык в России. Социальная, политическая, культурная и литературная история / Пер. с англ. К. Овериной под ред. В. Ржеуцкого. М., 2022.

Партэ К. Русская деревенская проза: светлое прошлое. Томск, 2004.

Патрикеева М. В. Русская драматургия периода Крымской войны 1853–56 гг. // Вестник Костромского государственного университета. 2021. Т. 27. № 4. С. 100–106.

Плечова Н. П. Идиллия в русской прозе 1840–50‐х годов. Дис. … канд. филол. наук. Псков, 2007.

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. Л., 1986.

Полянская И., Успенский П. «Смешение французского с нижегородским»: случаи языковой интерференции в «Деревне» Дмитрия Григоровича // Revue des études slaves. 2023. T. 94. № 1–2. P. 225–244.

Попов А. В. Костромская основа в сюжете «Коробейников» Н. А. Некрасова // Ярославский альманах. Литературно-художественный сборник Ярославского отделения Союза советских писателей. Ярославль, 1941. С. 193–203.

Портнова Т. Любити і навчати: селянство в уявленнях української інтелігенції другої половини ХІХ століття. Дніпропетровськ, 2016.

Потапова Г. Е. Состязание певцов (к истории одного литературного мотива из «Записок охотника» И. С. Тургенева) // Риторическая традиция и русская литература. Межвузовский сборник / Под ред. П. Е. Бухаркина, СПб., 2003. С. 146–164.

Прийма Ф. Я. И. С. Тургенев («Записки охотника») // Русская литература и фольклор. Первая половина XIX века. Л., 1976. С. 366–383.

Прокшин В. Г. «Форме дай щедрую дань»: Статьи о творчестве Н. А. Некрасова. Уфа, 1972.

Проскурин О. А. Поэзия Пушкина как подвижный палимпсест. М., 1999.

Пругавин А. С. Запросы народа и обязанности интеллигенции в области умственного развития и просвещения. Изд. 2‐е, значительно дополненное. СПб., 1895.

Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009.

Рейтблат А. И. Цензура народных книг во второй четверти XIX века // Он же. Как Пушкин вышел в гении: историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М., 2001. С. 182–190.

Ретинская Т. И., Аркаш О. Герои «Записок охотника» И. С. Тургенева: своеобразие характеров и особенности речи // Текст: грани и границы. «Записки охотника» И. С. Тургенева. Коллективная монография. Орел, 2017. С. 125–128.

Рогов К. Ю. Погодин Михаил Петрович // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. М., 1999. Т. 4. С. 661–672.

Русская литература и фольклор (вторая половина XIX века). Л., 1982.

Русская литература и фольклор (первая половина XIX века). Л., 1976.

Русская повесть XIX века: история и проблематика жанра. Л., 1973.

Самарина Л. А. Легковой извоз в Российской империи (вторая половина XIX – начало XX в.) // История повседневности. 2019. № 3. С. 91–115.

Самочатова О. Я. Крестьянская Русь в литературе. Тула, 1972.

Самочатова О. Я. Тема народа в творчестве разночинца ранней поры И. Т. Кокорева (Кокорев и Тургенев) // Филологические науки. 1968. № 3.

Сафран Г. Изготовление бумаги, акусматическое слушание и реализм ощущений в «Записках охотника» И. С. Тургенева // Русский реализм XIX века: общество, знание, повествование / Под ред. М. Вайсман, А. Вдовина, И. Клигера, К. Осповата. М., 2020. С. 318–343.

Сенькина А. А. К истории учебной книги для детей: первые русские книги для чтения и их европейские образцы // Ребенок в истории и культуре / Под ред. А. С. Обухова и М. В. Тендряковой. М., 2010. С. 41–69 (Труды семинара «Культура детства: нормы, ценности, практики». Вып. 4).

Сергиенко И. А. Концепции педагогической критики XIX века в истории изучения детской литературы // Детские чтения. 2015. № 2 (8). С. 76–94.

Серман И. З. Проблема крестьянского романа в русской критике и литературе XIX века // Проблемы реализма русской литературы XIX века. М.; Л., 1961. С. 162–182.

Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. Т. 1. Ч. 2. СПб., 1910.

Смиренский Б. В. Бытописатель Москвы // Кокорев И. Т. Москва сороковых гг. Очерки и повести о Москве XIX века. М., 1959. С. 262–271.

Соколов Б. М. Мужики в изображении Тургенева // Творчество Тургенева. Сб. статей / Под ред. И. Н. Розанова и Ю. М. Соколова. М., 1920. С. 196–232.

Соколова В. Ф. Народознание и русская литература XIX века. М., 2009.

Старенков М. П. Язык и стиль «Записок охотника» // Творчество И. С. Тургенева. Сборник статей / Под ред. С. М. Петрова. М., 1959. С. 32–68.

Степанов А. Д. Проблемы коммуникации у Чехова. М., 2005.

Степанов В. П. Повесть Карамзина «Фрол Силин» // XVIII век. Вып. 8. Л., 1969. С. 229–244.

Сумцов Н. Ф. Влияние Жорж Санд на Тургенева // Книжки «Недели». 1897. Январь. С. 7–10.

Таршиш Н. Д. У истоков народной драмы // Статьи о русской и зарубежной литературе. Иваново, 1966 (Ученые записки Ивановского государственного педагогического института. Т. 37).

Тимашева О. В. «Миф о Федре» в творчестве А. Ф. Писемского и критике Н. Г. Чернышевского // Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования, материалы: Сборник научных трудов / Отв. ред. А. А. Демченко. Саратов, 2012. Вып. 18. С. 206–213.

Тиме Г. А. Немецкая литературно-философская мысль XVIII–XIX веков в контексте творчества И. С. Тургенева. München, 1997.

Тимофеев С. Влияние Шекспира на русскую драму. М., 1887.

Ткачук М. П. Концепція людини й дійсності та деякі питання епічної єдності оповідань i повістей Марка Вовчка 1857–1861 рр. // Марко Вовчок: статті и дослідження. Київ, 1985. С. 70–85.

Толстихина А. О., Смолицкий Г. А. Ушаков Василий Аполлонович // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 6. М., 2019. С. 399–402.

Трифонов Н. А. Когда же и где родился Н. Ф. Павлов? // Русская литература. 1973. № 3. С. 168–169.

Тынянов Ю. Н. «Извозчик» Некрасова // Он же. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 28.

Тынянов Ю. Н. Стиховые формы Некрасова // Он же. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 18–27.

Україномовна книга у фондах Національної бібліотеки України імені В. І. Вернадського, 1798–1923: бібліогр. покажч.: В 3 т. / Редкол. О. С. Онищенко та ін. Київ, 2003. Т. 1 (1798–1911).

Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии: В 2 т. М., 2002. Т. 1.

Успенский П. Статус поговорки в первой трети XIX в. и характер мысли Е. А. Боратынского: Вокруг стихотворения «Старательно мы наблюдаем свет…» // Russian Linguistics. 2021. Vol. 45. № 1. P. 106–114.

Успенский П. Ф., Федотов А. С. Изобретение социальной поэзии: от пения цыганок к «Тройке» Некрасова // Складчина. Сборник статей к 50-летию профессора М. С. Макеева. М., 2019. С. 214–242.

Федоров В. А. Крестьянин-отходник в Москве (вторая половина XIX века) // Русский город. М., 1983. Вып. 6. С. 191–203.

Федянова Г. В. Крымская война в русской поэзии 1850‐х гг. Дис. … канд. филол. наук. Тверь, 2008.

Флаэрти Дж. Новый человек и народ: лирический голос и поэтическое народовластие у Н. А. Некрасова // Русская литература. 2021. № 4. С. 52–64.

Фокеев А. Л. Народная культура в этнографической прозе С. В. Максимова. М., 2015.

Фокеев А. Л. Этнографическое направление в русском литературном процессе XIX века: Истоки, тип творчества, история развития. Дис. … д‐ра филол. наук. М., 2004.

Фомина Е. Национальная характерология в прозе И. С. Тургенева. Tartu, 2014.

Фуко М. Археология знания / Пер. М. Раковой и А. Серебрянниковой. СПб., 2012.

Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981–1982 учебном году / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. СПб., 2007.

Харитонов А. Очерк демонологии крестьян Шенкурского уезда // Отечественные записки. 1848. Т. 57. № 4. Смесь. С. 132–153.

Хеллман Б. Сказка и быль. История русской детской литературы. М., 2016.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 2017.

Хоменко Б. В. Народні джерела творчості Марка Вовчка: На матеріалах української прози. Київ, 1977.

Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам (конец 1850‐х – середина 1870‐х гг.). М., 2002.

Христофоров И. А. Российская деревня и аграрные реформы в зеркале микро- и макроистории // Российская история. 2013. № 1. С. 33–47.

Христофоров И. А. Судьба реформы. Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права. М., 2011.

Цай Ши-Вэнь. Крестьянская тема в русском изобразительном искусстве XVIII – первой половины XIX века // Вестник Московского государственного университета культуры и искусства. 2007. № 6. С. 203–205.

Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе: физиологический очерк. Л., 1965.

Цимбал Б. Авторство Марка Вовчка (Історія питання) // Літературознавчі обрії. Праці молодих учених. Збірник наукових праць. Київ, 2014. Вип. 21. С. 214–220.

Цимбал Б. В. К истории первого издания «Народних оповідань» Марко Вовчок // Текстология и историко-литературный процесс: І Международная конференция молодых исследователей (Москва, МГУ, филологический факультет, 16–17 февраля 2012 г.): Сборник статей. М., 2013. С. 55–64.

Цимбал Б. В. «Народні оповідання» Марка Вовчка: втрати, пошуки, знахідки // Слово і час. 2014. № 1. С. 90–97.

Червяковский С. А. Идейно-художественная структура «Коробейников» // Н. А. Некрасов и русская литература: Сборник научных трудов. Ярославль, 1976 (Ученые записки Ярославского педагогического института. Вып. 43 (3)). С. 28–29.

Чупринин С. И. Разночинец. Жизненный путь и литературное наследие Н. В. Успенского // Успенский Н. В. Издалека и вблизи: Избранные повести и рассказы / Сост., вступ. ст. и примеч. С. И. Чупринина. М., 1986.

Шаталов С. Е. Художественный мир Тургенева. М., 1979.

Шеля А. «Русская песня» в литературе 1800–1840‐х гг. Tartu, 2018.

Шеффер Ж.‐М. Что такое литературный жанр. М., 2010.

Шмид В. Нарратология. Изд. 2‐е, испр. и доп. М., 2008.

Шмид В. Перспективы и границы когнитивной нарратологии (По поводу работ Алана Пальмера о «fictional mind» и «social mind») // Narratorium [электронный журнал]. 2014. № 1 (7). http://narratorium.rggu.ru/article.html?id=2633109 (дата обращения 10.03.2023).

Шпет Г. К вопросу о гегельянстве Белинского // Вопросы философии. 1991. № 7. С. 115–176.

Штырков С. А. «Церквушка над тихой рекой»: русское классическое искусство и советский пейзажный патриотизм // Этнографическое обозрение. 2016. № 6. С. 44–57.

Эйхенбаум Б. М. Примечания // Тургенев И. С. Сочинения: В 6 т. / Под ред. К. Халабаева, Б. Эйхенбаума. М.; Л., 1929. Т. 1. «Записки охотника». С. 347–348.

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М., 2014.

Эткинд А., Уффельман Д., Кукулин И. Внутренняя колонизация России: между практикой и воображением // Там, внутри: Практики внутренней колонизации в культурной истории России. М., 2012. С. 6–50.

Abbott H. P. Unreadable Minds and the Captive Reader // Style. 2008. Vol. 42. № 4. P. 448–467.

Agafonova Ya. Ya. The Common Reader in Public Readings with Magic Lantern Slides in Late Imperial Russia // Russian Literature. 2022. Vol. 129. P. 73–93.

Aliev B. Desacralizing the Idyll: Chekhov’s Transformation of the Pastoral // Russian Review. 2010. Vol. 69. № 3. P. 463–476.

Alpers P. What Is Pastoral? Chicago, 1996.

Andrianova A. A. Disability Reading of Ivan Turgenev’s «Mumu» // Russian Literature. 2021. Vol. 124. P. 53–78.

Armstrong N. Fiction in the Age of Photography. The Legacy of British Realism. Cambridge, MA, 1999.

Avineri Sh. Hegel and Nationalism [1962] // The Hegel Myths and Legends / Ed. by J. Stewart. Evanston, 1996. P. 109–128.

Banfield A. Skaz // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / Ed. by D. Herman et al. London, 2005. P. 535–536.

Bellows A. American Slavery and Russian Serfdom in the Post-Emancipation Imagination. Chapel Hill, 2020.

Bilenky S. Romantic Nationalism in Eastern Europe. Russian, Polish, and Ukrainian Political Imaginations. Stanford, 2012.

Brant D. Distribution of the Sensible // Understanding Rancière, Understanding Modernism. London, 2017. P. 235–239.

Bras-Chopard A. De l’égalité dans le différence: le socialism de Pierre Leroux. Paris, 1986.

Brass T. Peasants, Populism, and Postmodernism. The Return of the Agrarian Myth. London, 2000.

Breckman W. Politics in a Symbolic Key: Pierre Leroux, Romantic Socialism, and the Schelling Affair // Modern Intellectual History. 2005. Vol. 2. Issue 1. P. 78–84.

Brooks J. The Russian Nation Imagined: The Peoples of Russia as Seen in Popular Imagery, 1860s – 1890s // Journal of Social History. 2010. Vol. 43. № 3 (Spring). P. 535–557.

Brooks P. The Melodramatic Imagination: Balzac, Henry James, Melodrama, and the Mode of Excess. 2nd ed. New Haven, 1995.

Brouwer S. The Bridegroom Who Did Not Come: Social and Amorous Unproductivity from Pushkin to the Silver Age // Two Hundred Years of Pushkin / Ed. by J. Andrew, R. Reid. Vol. 1. Amsterdam, 2003. Р. 49–65.

Bungay S. Beauty and Truth. A Study of Hegel’s Aesthetics. Oxford, 1984.

Burchard J. Paradise Lost. Rural Idyll and Social Change in England since 1800. London; N. Y., 2002.

Callahan A. La Nouvelle Elle et Lui: Sand reads Rousseau // Rousseau and Criticism / Ed. by L. Clark, G. Lafrance. Ottawa, 1995. P. 169–180.

Carp C. George Sand and Turgenev: A Literary Relationship // Studies in the Literary Imagination. Fall 1979. Vol. 12. № 2. P. 73–81.

Cohen M. In Lieu of a Chapter on Some French Women Realist Novelists // Spectacles of Realism: Body, Gender, Genre / Ed. by M. Cohen, C. Prendergast. Minneapolis, 1995. P. 90–119.

Cohen M. The Sentimental Education of the Novel. Princeton, 1999.

Cohn D. Transparent Minds: Narrative Modes for Presenting Consciousness in Fiction. Princeton, 1978.

Costlow J. Marko Vovchok (1833–1907) // Dictionary of Literary Biography: Russian Novelists in the Age of Tolstoy and Dostoevsky / Ed. by J. A. Ogden, J. E. Kalb. (Vol. 238). Detroit, MI, 2001. P. 372–379.

Crummy M. I. Mythologizing the Peasant: Social Control in Honoré de Balzac’s Scènes de la vie de campagne and in George Sand’s Pastoral Novels: Ph.D. diss. Stanford University, 1992.

Crummy M. I. The Unorthodox Beliefs of Pious Peasants in Sand’s «Jeanne» and Flaubert’s «Un Coeur simple» // George Sand Studies. 1993. Vol. 12. P. 46–64.

Danto A. C. The End of Art: A Philosophical Defense // History and Theory. 1998. Vol. 37. № 4. P. 127–143.

Dolbilov M. The Emancipation Reform of 1861 in Russia and the Nationalism of the Imperial Bureaucracy // Construction and Deconstruction of National History in Slavic Eurasia / Ed. by T. Hayashi. Sapporo, 2003. P. 205–230.

Donovan J. European Local-Color Literature: National Tales, Dorfgeschichten, Romans Champêtres. N. Y.; London, 2010.

Donskov A. L. N. Tolstoy ’s Sources for his Play The First-Distiller // Canadian Slavonic Papers. 1973. Vol. 15. № 3. P. 375–381.

Donskov A. The Changing Image of the Peasant in Nineteenth-Century Russian Drama. Helsinki, 1972 (Annales Academiae Sceintiarum Fennicae. Vol. 177).

Durkin A. R. The Generic Context of Rural Prose. Turgenev and the Pastoral Tradition // American Contributions of the XIth International Congress of Slavists. Columbus, OH, 1993. P. 43–50.

Ely C. This Meager Nature: The Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb, 2009.

Engel B. A. Peasant Morality and Pre-Marital Relations in Late 19th-Century Russia // Journal of Social History. 1990. Vol. 23. № 4. P. 695–714.

Fanger D. The Peasant in Russian Literature // Peasant in 19th-century Russia / Ed. by W. Vucinich. Stanford, 1968.

Fermigier A. Préface // G. Sand. François le Champi / Éd. par A. Fermigier. Paris, 1978. P. 3–32.

Flaherty J. In the Peasant’s Place: Social Problems and Narrative Practice in Turgenev’s Notes from a Hunter // The Russian Review. 2021. Vol. 80. № 3. P. 456–472.

Fludernik M. The Fictions of Language and the Languages of Fiction: The Linguistic Representation of Speech and Consciousness. London; N. Y., 1993.

Fludernik M. Towards a «Natural» Narratology. 2nd ed. London; N. Y., 2002.

Fowler A. Kinds of Literature: An Introduction to the Theory of Genres and Modes. Oxford, 1982.

Frank S. (Un)Sichtbarkeit und Darstellbarkeit des Krieges am Anfang des Medienzeitalters. Der Krimkrieg in der russischen Literatur vor dem Hintergrund der Innovationen in der Kriegsberichterstattung in den europäischen Pressemedien // Der Krimkrieg als erster europäischer Medienkrieg / Hrsg. von G. Maag, M. Windisch. Stuttgart, 2010. S. 101–139.

Frierson C. Peasant Icons: Representations of Rural People in Late Nineteenth Century Russia. Oxford, 1993.

Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, NY, 2018.

Gethmann-Siefert A. Einführung in Hegels Ästhetik. München, 2005.

Ghillebaert F. Disguise in George Sand’s Novels. New York; Berlin; Bern, 2009.

Glasgow J. Mouny-Robin, «Nouvelle fantastique» of George Sand // George Sand Studies. 1990–91. Vol. 10. № 1–2. P. 3–10.

Glickman R. An Alternative View of the Peasantry: The Raznochintsy Writers of the 1860s // Slavic Review. 1973. Vol. 32 (December). P. 693–704.

Godwin-Jones R. Romantic Vision: The Novels of George Sand. Birmingham, 1995.

Godwin-Jones R. The Portrayal of the Berrichon Peasant in George Sand’s Fiction // George Sand Studies. 1988–1989. Vol. 9. P. 29–34.

Godwin-Jones R. The Rural Socrates Revisited: Kleinjogg, Rousseau and the Concept of Natural Man // Eighteenth-Century Life. 1981. Vol. 7. № 1. P. 86–104.

Gorshkov B. Serfs on the Move: Peasant Seasonal Migration in Pre-Reform Russia, 1800–61 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 4. P. 627–656.

Gramm M. The Politics of George Sand Pastoral Novels // George Sand Today. Proceedings of the Eighth International George Sand Conference – Tours 1989 / Ed. by D. A. Powell. N. Y.; Boston; London; Lanham, 1992. P. 167–179.

Griffiths E. The Shepherd, the Volk, and the Middle Class: Transformations of Pastoral in German-Language Writing, 1750–1850 (Studies in German Literature Linguistics and Culture). Rochester, NY, 2020.

Hamburger K. Die Logik der Dichtung. Stuttgart, 1957.

Hammarberg G. From the Idyll to the Novel: Karamzin’s Sentimentalist Prose. Cambridge, 1991.

Hamon B. George Sand et la politique. Paris, 2001.

Hecquet M. Poetique de la Parabole. Les romans socialistes de George Sand 1840–1845. Paris, 1992.

Herman D. Introduction // The Emergence of Mind: Representation of Consciousness in Narrative Discourse in English / Ed. by D. Herman. Lincoln, NE, 2011. P. 1–42.

Herrmann L. S. George Sand and Ivan Turgenev // The George Sand Papers. Conference Proceedings, 1976. Hofstra University, 1976. P. 165–166.

Holland K. Literary Contexts of Triangular Desire: Natalie and Alexander Herzen as Readers of George Sand // Russian Literature. 2007. Vol. 61. № 1–2 (January – February). P. 175–205.

Holmes T. M. Goethe’s «Hermann und Dorothea»: The Dissolution of Embattled Idyll // The Modern Language Review. 1987. Vol. 82. № 1 (January). P. 109–118.

Horbatsch K. Die russischen und ukrainischen Volkserzählungen von Marko Vovčok. Frankfurt am Main, 1978.

Ilchuk Y. Nikolai Gogol: Performing Hybrid Identity. Toronto, 2020.

Inwood M. J. A Hegel Dictionary. Oxford, 1993.

Jaeschke W. Die gedoppelte Schönheit. Idee des Schönen oder Selbstbewusstsein des Geistes? // Gebrochene Schönheit: Hegels Ästhetik – Kontexte und Rezeptionen / Hrsg. von J. Zovko, G. Kruck, A. Arndt. Berlin, 2014. S. 17–29.

Jameson F. Antinomies of Realism. London, 2011.

Jameson F. The Political Unconscious: Narrative as a Socially Symbolic Act. Ithaca, NY, 1982.

Jenkins M. Pisemsky’s Bitter Fate. The First Outstanding Drama of Russian Peasant Life // Canadian Slavonic Papers. 1958. № 3. P. 76–88.

Julien E. The Extroverted African Novel // The Novel. Vols 1–2 / Ed. by F. Moretti. Princeton, 2006. Vol. 1. P. 667–700.

Kahn A., Lipovetsky M., Reyfman I., Sandler S. A History of Russian Literature. Oxford, 2018.

Klenin E. On the Ideological Sources of Čto delat’?: Sand, Družinin, Leroux // Zeitschrift für slavische Philologie. 1991. Bd. 51. № 2. S. 385–397.

Kliger I. Genre and Actuality in Belinskii, Herzen, and Goncharov: Toward a Genealogy of the Tragic Pattern in Russian Realism // Slavic Review. Vol. 70. № 1. Р. 45–66.

Kliger I. Hegel’s Political Philosophy and the Social Imaginary of Early Russian Realism // Studies in East European Thought. 2013. Vol. 65. № 3/4. P. 189–199.

Knight N. Science, Empire and Nationality: Ethnography in the Russian Geographical Society, 1845–1855 // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Ed. by J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, 1998.

Koropeckyj R. Desire and Procreation in the Ukrainian Tales of Hryhorii Kvitka-Osnov’ianenko // Canadian Slavonic Papers. 2002. Vol. 44. № 3–4. P. 165–173.

Lane B. George Sand, «ethnographe» et utopiste: rhétorique de l’imaginaire // Revue des sciences humaines. 1992. Vol. 26. P. 135–160.

Lauster M. Sketches of the Nineteenth Century: European Journalism and Its Physiologies, 1830–50. N. Y., 2007.

Leech G., Short M. Style in Fiction. A Linguistic Introduction to English Fictional Prose. Pearson, Longman, 2001.

Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform. Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982.

Lounsbery A. Life Is Elsewhere. Symbolic Geography in the Russian Provinces. Ithaca, 2019.

Lovell S. Stenography and the Public Sphere in Modern Russia // Cahiers du Monde russe. 2015. Vol. 56. № 2/3. Avril – septembre. P. 291–325.

Lucey C. Love for Sale: Representing Prostitution in Imperial Russia. Ithaca, 2021.

Lyons M. Readers and Society in Nineteenth-Century France: Workers, Women, Peasants. London, 2001.

Maiorova O. From the Shadow of Empire: Defining the Russian Nation through Cultural Mythology, 1855–1870s. Madison, 2010.

Martynenko A. What is Russian Elegy? Computational Study of a Nineteenth-Century Poetic Genre // CEUR Workshop Proceedings. 2021. № 2865. P. 98–107.

Masing-Delic I. Philosophy, Myth and Art in Turgenev’s Sketches from a Hunter’s Album // The Russian Review. 1991. Vol. 50. № 4. P. 437–450.

McGushin E. Foucault’s theory and practice of subjectivity // Michel Foucault: Key Concepts / Ed. by D. Taylor. Durham, 2011. P. 130–134.

McWilliam N. Pierre Leroux and the Aesthetics of Humanité // Idem. Dreams of Happiness. Social Art and the French Left, 1830–1850. Princeton, 1993. P. 160–181.

Melcher E. The life and times of Henry Monnier. Cambridge, MA, 1950.

Moon D. Russian Peasants and Tsarist Legislation on the Eve of Reform: Interaction Between Peasantry and Officialdom, 1825–1855. Houndmills, 1992.

Moon D. The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasant Made. London; N. Y., 1999.

Moretti F. Graphs, Maps, Trees. Abstract Models for Literary History. London, 2005.

Moretti F. Signs Taken for Wonders: Essays in the Sociology of Literary Forms / Transl. by S. Fischer, D. Forgacs, D. Miller. London, 1997.

Moretti F. The Way of the World. The Bildungsroman in European Culture. New ed. London; N. Y., 2000.

Morgan P. The Critical Idyll: Traditional Values and the French Revolution in Goethe’s Hermann und Dorothea. N. Y., 1990.

Mozet N. George Sand. Écrivain de romans. Saint-Cyr-sur-Loire, 1997.

Newlin T. Peasant Dreams, Peasant Nightmares: On Tolstoy and Cross-Dressing // The Russian Review. 2019. Vol. 78. № 4. P. 595–618.

Norris S. M. A War of Images: Russian Popular Prints, Wartime Culture, and National Identity, 1812–1945. DeKalb, 2006.

Novak D. A. Realism, Photography, and Nineteenth-Century Fiction. Cambridge, 2008.

O’Bell L. The Pastoral in Turgenev’s «Singers»: Classical Themes and Romantic Variations // The Russian Review. 2004. Vol. 63. № 2. P. 277–296.

Ogden A. Peasant Listening, Listening to Peasants: Miscommunication and Ventriloquism in Nekrasov’s «Komu Na Rusi Zhit’ Khorosho» // The Russian Review. 2013. Vol. 72. № 4. P. 590–606.

Ogden A. The Impossible Peasant Voice in Russian Culture: Stylization and Mimicry // Slavic Review. 2005. Vol. 64. № 3. P. 517–537.

Ospovat K. Realism as Technique: Mimesis, Allegory, and the Melancholic Gaze in Gogol’s Old-World Landowners // Potemkinsche Dörfer der Idylle: Imaginationen und Imitationen des Ruralen / Hrsg. von Y. Ananka, M. Marszałek. Bielefeld, 2018. S. 219–247.

Ospovat K. Terror and Pity: Aleksandr Sumarokov and the Theater of Power in Elizabethan Russia. Boston, 2016.

Overton B. Fictions of Female Adultery, 1684–1890. Theories and Circumtexts. Basingstoke, 2002.

Palmer A. Fictional Minds. Lincoln, NE, 2004.

Palmer A. Social Minds in the Novel. Columbus, 2010.

Parkinson M. H. The Rural Novel: Jeremias Gotthelf, Thomas Hardy, C. F. Ramuz (Europäische Hochschulschriften. Reihe XVIII: Vergleichende Literaturwissenschaften. Bd. 36). Berne, 1984.

Patterson A. Pastoral and Ideology: Virgil to Valery. Berkeley, 1987.

Pavel T. The Lives of the Novel. Princeton, 2013.

Pavlyshin M. Ukrainian Prose From the 1800s to the 1860s: In Quest of a European Modernity // Ukraine and Europe: Cultural Encounters and Negotiations / Ed. by G. B. Bercoff et al. Toronto, 2017. P. 211–226.

Pavlyshyn M. Experiments with Audiences: The Ukrainian and Russian Prose of Kvitka-Osnovianenko // Slavic and East European Journal. 2014. Vol. 58. № 2. P. 197–216.

Pavlyshyn M. Normalising a Ukrainian Intellectual Identity in the Nineteenth Century: The Role of Marko Vovchok (1833–1907) // Australian and New Zealand Journal of European Studies. 2013. Vol. 5. № 2. P. 61–70.

Peterson D. E. The Origin and End of Turgenev’s Sportsman’s Notebook: The Poetics and Politics of a Precarious Balance // Russian Literature. 1984. Vol. 16. P. 347–358.

Peterson D. E. Up from Bondage: The Literatures of Russian and African American Soul. Durham, 2000.

Phelan J. Narrative as Rhetoric: Technique, Audiences, Ethics, Ideology. Theory and Interpretation of Narrative Series. Columbus, 1996.

Pippin R. The Absence of Aesthetics in Hegel’s Aesthetics // The Cambridge Companion to Hegel and Nineteenth-Century Philosophy / Ed. by F. C. Beiser. Cambridge, 2008. P. 394–418.

Porter J. Economies of Feeling: Russian Literature under Nicholas I. Evanston, 2017.

Powell D. A. While the Music Lasts. The Representation of Music in the Works of George Sand. Lewisburg, 2001.

Rancière J. Mute Speech: Literature, Critical Theory, and Politics / Transl. by J. Swenson. N. Y., 2011.

Rancière J. Proletarian Nights: The Workers’ Dream in Nineteenth-Century France / Transl. by J. Drury. London, 2012.

Rancière J. The Politics of Aesthetics: The Distribution of the Sensible / Ed. and transl. by G. Rockhill. N. Y., 2004.

Randolph J. W. Communication and Obligation: The Postal System of the Russian Empire, 1700–1850 // Information and Empire: Mechanisms of Communication in Russia, 1600–1850 / Ed. by S. Franklin, K. Bowers. Open Book Publishers, 2017. P. 155–184.

Randolph J. W. The Singing Coachman or, The Road and Russia’s Ethnographic Invention in Early Modern Times // Journal of Early Modern History. 2007. Vol. 11. № 1–2. P. 33–61.

Raser T. The Intertextual Unconscious in «François le Champi» // French Forum. 2009. Vol. 34. № 2. P. 39–50.

Rebecchini D. The Success of the Russian Novel, 1830s – 1840s // Reading Russia. A History of Reading in Modern Russia / Ed. by D. Rebecchini, R. Vassena. Milan, 2020. Vol. 2. P. 107–170.

Reitblat A. I. The Book and the Peasant in the Nineteenth and the Beginning of the Twentieth Century: From Illiteracy to the Religious Book to the Secular Book // Reading Russia: A History of Reading in Modern Russia. Milan, 2020. Vol. 2. P. 317–346.

Richards S. L. F. Une Jeanne d’Arc ignorée: George Sand’s Jeanne // Nineteenth-Century French Studies. 1996. Vol. 24. № 3/4. P. 361–369.

Ripp V. Ideology in Turgenev’s Notes of a Hunter: The First Three Sketches // Slavic Review. 1979. Vol. 38. № 1. P. 75–88.

Robbins B. A Little Muzhik, Muttering to Himself: The Novel and the Poor // boundary 2. 2020. May 1. Vol. 47. № 2. P. 71–89.

Robbins B. The Servant’s Hand: English Fiction from Below. Durham, NC; London, 1993.

Rogers N. E. Sand’s Peasant Heroines: from Victim to Entrepreneur, from «connaissance» to «idée», from Jeanne to Nanon // Nineteenth-Century French Studies. 1996. Vol. 24. P. 347–360.

Safran G. Recording Russia: Trying to Listen in the Nineteenth Century. Ithaca, NY, 2022.

Sallis J. Carnation and the Eccentricity of Painting // Hegel and the Arts / Ed. by S. Houlgate. Evanston, 2007. P. 107–110.

Salomon P. Les rapports de George Sand et de Pierre Leroux en 1845 d’après le prologue de «La Mare au Diable» // Revue d’Histoire littéraire de la France. 1948. № 4. Р. 352–358.

Schutje K. German Epic / Jewish Epic: Goethe’s Exodus Narrative in «Hermann und Dorothea» and «Israel in der Wüste» // The German Quarterly. 2007. Vol. 80. № 2 (Spring). P. 165–184.

Šeļa A. Russian Self-Taught Poets of the 1820s: Pastoral, Patronage and the British Example // Russian Literature. 2021. Vol. 119. P. 15–41.

Shanin T. Peasants and Peasant Societies. London, 1971.

Shanin T. Russia as a «Developing Society» (The Roots of Otherness. Vol. 1). New Haven, 1985.

Sharpe L. On the «naive» and the «sentimental» // Friedrich Schiller: Drama, Thought and Politics / Ed. by L. Sharpe (Cambridge Studies in German). Cambridge, 1991. P. 186–187.

Shkandrij M. Russia and Ukraine: Literature and the Discourse of Empire from Napoleonic to Postcolonial Times. Montreal; Kingston, London; Ithaca, 2001.

Shneyder V. Russia’s Capitalist Realism: Tolstoy, Dostoevsky, and Chekhov. Evanston, 2020.

Smith A. D. Nationalism. 2nd Edition. Cambridge, 2010.

Smith A. D. The Nation Made Real: Art and National Identity in Western Europe, 1600–1850. Oxford, 2013.

Smith A. D. War and Ethnicity: The Role of Warfare in the Formation, Self-Images and Cohesion of Ethnic Communities // Ethnic and Racial Studies. 1981. Vol. 4. № 4 (October). P. 375–397.

Sobol V. Haunted Empire: Gothic and the Russian Imperial Uncanny. Ithaca; London, 2020.

Somoff V. The Imperative of Reliability: Russian Prose on the Eve of the Novel, 1820s – 1850s. Evanston, 2015.

Spivak G. Ch. Can the Subaltern Speak? // Marxism and the Interpretation of Culture / Ed. by С. Nelson, L. Grossberg. Basingstoke, 1988. P. 271–313.

Steussy R. E. «The Bitter Fate» of Pisemsky // Russian Review. 1966. Vol. 25. № 2. P. 170–183.

Stites R. Serfdom, Society, and the Arts in Imperial Russia: The Pleasure and the Power. New Haven, 2005.

Stites R. The Misanthrope, the Orphan, and the Magpie: Imported Melodrama in the Twilight of Serfdom // Imitations of Life: Two Centuries of Melodrama in Russia. Durham; London, 2002. P. 25–54.

Strong R. Grigorovič’s «The Village»: An Étude in Sentimental Naturalism // The Slavic and East European Journal. 1968. Vol. 12. № 2. P. 169–175.

Stuhr-Rommereim H. The Limits of Realism and the Proletariat on the Horizon: Fedor Reshetnikov’s Where Is It Better? // The Russian Review. 2021. Vol. 80. № 1. P. 100–121.

Stuhr-Rommereim H. Writing Peasants after Emancipation: Chernyshevsky, Dostoevsky, and Nikolai Uspensky in 1861 // Slavic Literatures [до 2024 – Russian Literature]. 2024 (в печати).

Taylor Ch. Modern Social Imaginaries. Durham, NC, 2004.

Tolz V. Russia. Inventing the Nation. London, 2001.

Torgovnick M. Gone Primitive: Savage Intellects, Modern Lives. Chicago; London, 1990.

Underwood T. The Life Spans of Genres // Idem. Distant Horizons: Digital Evidence and Literary Change. Chicago; London, 2019. P. 34–67.

Vdovin A. «Devilish Money» and Peasant Ethics: Leo Tolstoy’s Economic Imagination and Emplotment in «Polikushka» // Russian Review. 2017. Vol. 76. № 1. P. 53–71.

Vdovin А. V. Formulating the «Russian Idea»: Russian Writers and the Nationalization of Patriotism during the Crimean War (Maikov, Goncharov, Pisemsky) // Russian National Myth in Transition. Acta Slavica Estonica, VI. Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XIV / Ed. by L. Kisseljova. Tartu, 2014. P. 107–120.

Vdovin A. Nationalizing Science in Mid-Nineteenth Century Russia: Ideological Origins of the Naval Ministry’s «Literary Expedition» // Scando-Slavica. 2015. Vol. 61. № 1. P. 100–118.

Veraldi D., Cushman S. Paralepsis // The Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics. Princeton, 2012. P. 997.

Vermeylen P. Les idées politiques et sociales de George Sand. Bruxelles, 1984.

Vinitsky I. Lord of the Words: Vladimir Dahl’s Explanatory Dictionary of the Living Great-Russian Language as a National Epic // The Whole World in a Book: Dictionaries in the 19th Century. Oxford, 2020. P. 190–217.

Vitalich K. Dictionary as Empire: Vladimir Dal’s Interpretive dictionary of the living great Russian language // Ab Imperio. 2007. № 2. P. 153–177.

Wachtel A. B. The Battle for Childhood: Creation of a Russian Myth. Stanford, 1990.

Waddington P. Turgenev and George Sand. An Improbable Entente. London, 1981.

Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914. London, 1977.

Weeks T. Official and Popular Nationalism: Imperial Russia 1863–1912 // Nationalismen in Europa: West- und Osteuropa im Vergleich / Hrsg. von U. von Hirschhausen, J. Leonhard. Göttingen, 2001. P. 411–432.

Wicks R. Hegel’s Aesthetics: An Overview // The Cambridge Companion to Hegel / Ed. by F. C. Beiser. Cambridge, 1999. P. 360–368.

Williams R. The Country and the City. London, 2016.

Woloch A. The One vs. the Many: Minor Characters and the Space of the Protagonist in the Novel. Princeton, NJ, 2003.

Woodhouse J. A Landlord’s Sketches? D. V. Grigorovič and Peasant Genre Fiction // Journal of European Studies. 1986. Vol. 16. № 4. P. 271–294.

Woodhouse J. Pisemsky’s Sketches from Peasant Life: An Attempt at a Non-Partisan Reading // The Golden Age of Russian Literature and Thought: Selected Papers from the Fourth World Congress for Soviet and East European Studies. Harrogate, 1990. Houndmills; London, 1992. P. 84–102.

Woodhouse J. Tales from Another Country: Fictional Treatments of the Russian Peasantry, 1847–1861 // Rural History. 1991. Vol. 2. № 2. P. 171–186.

Worobec C. Peasant Russia: Family and Community in Post-Emancipation Russia. Ithaca, 1991.

Worobec C. Temptress or Virgin? The Precarious Sexual Position of Women in Postemancipation Ukrainian Peasant Society // Slavic Review. 1990. Vol. 49. № 2. P. 227–238.

Wortman R. Russian noble officers and the ethos of exploration // Russian History. 2008. Vol. 35. № 2. P. 181–197.

Zink A. Wie aus Bauern Russen wurden. Die Konstruktion des Volkes in der Literatur des Russischen Realismus 1860–1880. Zürich, 2009.

Алексей Владимирович Вдовин

ЗАГАДКА НАРОДА-СФИНКСА

Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права

Редактор Т. Коршунова

Составитель указателя М. Петровских

Дизайнер серии Д. Черногаев

Корректоры О. Семченко, С. Крючкова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс.Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

1

В отличие от русского материала, для английской литературы подобное исследование имеется: Robbins B. The Servant’s Hand: English Fiction from below. Durham, NC; London, 1993.

2

В последние годы вышло несколько значимых исследований, которые задают новый методологический вектор изучению репрезентации крестьян в поэзии: Успенский П. Ф., Федотов А. С. Изобретение социальной поэзии: от пения цыганок к «Тройке» Некрасова // Складчина. Сборник статей к 50-летию профессора М. С. Макеева. М., 2019. С. 214–242; Флаэрти Дж. Новый человек и народ: лирический голос и поэтическое народовластие у Н. А. Некрасова // Русская литература. 2021. № 4. С. 52–64.

3

См.: Китанина Т. А. Материалы к указателю сюжетов предпушкинской прозы // Пушкин и его современники: Сборник научных трудов / Под ред. Е. О. Ларионовой. СПб., 2005. Вып. 4 (43). С. 525–610. В свою очередь, Китанина опирается на методологию фольклористов (в частности, на понятие «элементарного сюжета» Б. Кербелите), адаптируя ее к поэтике короткой прозы начала XIX в.

4

Касториадис К. Воображаемое установление общества / Пер. с фр. Г. Волковой и С. Оферстата. М., 2003. С. 70; Taylor Ch. Modern Social Imaginaries. Durham, NС, 2004. P. 23–24.

5

Моретти Ф. Дальнее чтение / Пер. с англ. А. Вдовина, О. Собчука и А. Шели. М., 2016. С. 329–330.

6

О визуальных образах крестьян в этнографии и картинках времен войны 1812 г. см.: Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М., 2011. О крестьянах в русской живописи см.: Головин В. В. Мир русского крестьянина и его изображение в искусстве // Крестьянский мир в русском искусстве. СПб., 2005. С. 15–24; Круглов В. Крестьянство в русской живописи // Там же. С. 35–50; Цай Ши-Вэнь. Крестьянская тема в русском изобразительном искусстве XVIII – первой половины XIX века // Вестник Московского государственного университета культуры и искусства. 2007. № 6. С. 203–205.

7

За исключением позднего рассказа «Мужик Марей» из «Дневника писателя» (1876).

8

Shanin T. Peasants and Peasant Societies. London, 1971; Brass T. Peasants, Populism, and Postmodernism. The Return of the Agrarian Myth. London, 2000.

9

Серман И. З. Проблема крестьянского романа в русской критике и литературе XIX века // Проблемы реализма русской литературы XIX века. М.; Л., 1961; Таршиш Н. Д. У истоков народной драмы // Статьи о русской и зарубежной литературе. Иваново, 1966 (Ученые записки Ивановского государственного педагогического института. Т. 37); Самочатова О. Я. Крестьянская Русь в литературе. Тула, 1972; Glickman R. An Alternative View of the Peasantry: The Raznochintsy Writers of the 1860s // Slavic Review. 1973. Vol. 32 (December). P. 693–704; Fanger D. The Peasant in Russian Literature // Peasant in 19th-century Russia / Ed. by W. Vucinich. Stanford, 1968; Donskov A. The changing image of the peasant in nineteenth-century Russian drama. Helsinki, 1972.

10

Shanin T. Russia as a «Developing Society» / The Roots of Otherness. Vol. 1. New Haven, 1985; Moon D. Russian Peasants and Tsarist Legislation on the Eve of Reform: Interaction Between Peasantry and Officialdom, 1825–1855. Houndmills, 1992; Idem. The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasants Made. London; N. Y., 1999; Worobec C. Peasant Russia: Family and Community in Post-Emancipation Russia. Ithaca, 1991; Stites R. Serfdom, Society, and the Arts in Imperial Russia: The Pleasure and the Power. New Haven, 2005; и многие другие.

11

Frierson C. Peasant Icons: Representations of Rural People in Late Nineteenth Century Russia. Oxford, 1993.

12

Большакова А. Ю. Крестьянство в русской литературе XVIII–ХХ вв. М., 2004.

13

Woodhouse J. A Landlord’s Sketches? D. V. Grigorovič and Peasant Genre Fiction // Journal of European Studies. 1986. Vol. 16. № 4. P. 271–294; Idem. Tales from Another Country: Fictional Treatments of the Russian Peasantry, 1847–1861 // Rural History. 1991. Vol. 2. № 2. P. 171–186.

14

Журавлева А. И. Проблема народа и художественные искания русской литературы 1850–60‐х гг. // Вестник МГУ. Филология. 1993. № 5.

15

Соколова В. Ф. Народознание и русская литература XIX века. М., 2009.

16

Ogden A. The Impossible Peasant Voice in Russian Culture: Stylization and Mimicry // Slavic Review. 2005. Vol. 64. № 3. P. 517–537; Idem. Peasant Listening, Listening to Peasants: Miscommunication and Ventriloquism in Nekrasov’s «Komu Na Rusi Zhit’ Khorosho» // The Russian Review. 2013. Vol. 72. № 4. P. 590–606.

17

Ogden A. The Impossible Peasant Voice. P. 535–536.

18

Шеля А. «Русская песня» в литературе 1800–1840‐х годов. Tartu, 2018; Šeļa A. Russian Self-Taught Poets of the 1820s: Pastoral, Patronage and the British Example // Russian Literature. 2021. Vol. 119. P. 15–41.

19

Flaherty J. In the Peasant’s Place: Social Problems and Narrative Practice in Turgenev’s Notes from a Hunter // The Russian Review. 2021. Vol. 80. № 3. P. 456–472.

20

Stuhr-Rommereim H. The Limits of Realism and the Proletariat on the Horizon: Fedor Reshetnikov’s Where Is It Better? // The Russian Review. 2021. Vol. 80. № 1. P. 100–121; Idem. Writing Peasants after Emancipation: Chernyshevsky, Dostoevsky, and Nikolai Uspensky in 1861 // Slavic Literatures [до 2024 – Russian Literature]. 2024 (forthcoming).

21

Safran G. Recording Russia: Trying to Listen in the Nineteenth Century. Ithaca, NY, 2022.

22

Donovan J. European Local-Color Literature: National Tales, Dorfgeschichten, Romans Champêtres. N. Y.; London, 2010.

23

Zink A. Wie aus Bauern Russen wurden. Die Konstruktion des Volkes in der Literatur des Russischen Realismus 1860–1880. Zürich, 2009.

24

Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914. London, 1977.

25

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М., 2014.

26

Эткинд А., Уффельман Д., Кукулин И. Внутренняя колонизация России: между практикой и воображением // Там, внутри: Практики внутренней колонизации в культурной истории России. М., 2012. С. 25.

27

Jameson F. The Political Unconscious: Narrative as a Socially Symbolic Act. Ithaca, NY, 1982. P. 77–79, 98–99, 141–144.

28

Cohen M. The Sentimental Education of the Novel. Princeton, 1999.

29

См., например, специальный сдвоенный номер «Нового литературного обозрения» (№ 5–6) за 2016 г.

30

См. о них в главе 11.

31

Таким пониманием функций жанра я обязан монографии: Moretti F. The Way of the World. The Bildungsroman in European Culture. New Edition. London; N. Y., 2000. P. 4–12.

32

См. об этом: Dolbilov M. The Emancipation Reform of 1861 in Russia and the Nationalism of the Imperial Bureaucracy // Construction and Deconstruction of National History in Slavic Eurasia / Ed. by T. Hayashi. Sapporo, 2003. P. 205–230.

33

Frierson C. Peasant Icons. P. 182–183.

34

См.: Frierson C. Peasant Icons. P. 188–189; Aliev B. Desacralizing the Idyll: Chekhov’s Transformation of the Pastoral // Russian Review. 2010. Vol. 69. № 3. P. 463–476.

35

Moretti F. The Way of the World. P. XII.

36

См. об этом: Brass T. Peasants, Populism and Postmodernism: The Return of the Agrarian Myth. P. 9–17; Христофоров И. А. Российская деревня и аграрные реформы в зеркале микро- и макроистории // Российская история. 2013. № 1. С. 33–47; Он же. Судьба реформы. Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права. М., 2011. С. 23–26; Moon D. The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasant Made. London; N. Y., 1999. P. 212–217, 230–236.

37

Исключения единичны: это некоторые рассказы В. И. Даля, упоминающего различные этносы, и повесть М. В. Авдеева «Горы», где изображены башкиры.

38

Как считает В. Тольц, такое воображение нации, в котором ядро составляет именно «трудовой народ», а не элита, в конечном счете оказалось дисфункциональным и помешало формированию государства-нации (nation-state) (Tolz V. Russia. Inventing the Nation. London, 2001. P. 15).

39

Аналогичный процесс на 40–50 лет ранее протекал в британской культуре. См.: Burchard J. Paradise Lost. Rural Idyll and Social Change in England Since 1800. London; N. Y., 2002. P. 2–3.

40

О прозе 1860–1870‐х гг. см.: Glickman R. An Alternative View of the Peasantry.

41

«The principle of self-constitution by means of exclusion or denigration will be familiar, and examples are not hard to come by where <…> fiction too allows a prosperous protagonist to realize himself while or even by denying the possibility of emancipation or self-transformation to an impoverished other» (Robbins B. A Little Muzhik, Muttering to Himself: The Novel and the Poor // boundary 2. 2020. May 1. Vol. 47. № 2. P. 85). В похожей логике рассуждают сторонники постколониального подхода, когда пишут об экзотизации, например, Африки и африканских народов и культур в европейском романе, который на дискурсивном уровне выступает символом модерности в противовес пасторальному африканскому континенту (Julien E. The Extroverted African Novel // The Novel. Vols. 1–2 / Ed. by F. Moretti. Princeton, 2006. Vol. 1. P. 676).

42

Цит. по: Лескинен М. В. Великоросс/великорусс. Из истории конструирования этничности. Век XIX. М., 2016. С. 351–352.

43

О формировании идеи вины перед народом и ее искупления в конце 1850‐х – 1860‐е гг. см.: Макеев М. С. Николай Некрасов. Поэт и предприниматель. М., 2008. С. 145–165.

44

См.: Fanger D. The Peasant in Russian Literature. P. 256–262.

45

См.: Peterson D. E. Up from Bondage: The Literatures of Russian and African American Soul. Durham, 2000; Bellows A. American Slavery and Russian Serfdom in the Post-Emancipation Imagination. Chapel Hill, 2020.

46

См. об этом: Портнова Т. Любити і навчати: селянство в уявленнях української інтелігенції другої половини ХІХ століття. Дніпропетровськ, 2016.

47

Williams R. The Country and the City. London, 2016. P. 239–240.

48

См.: Шеля А. «Русская песня».

49

Собраны в томе: Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века / Вступ. статья и сост. В. А. Кошелева. М., 2006.

50

См.: Зайцева И. А. Павлов Николай Филиппович // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. М., 1999. Т. 4. С. 490–491; Трифонов Н. А. Когда же и где родился Н. Ф. Павлов? // Русская литература. 1973. № 3. С. 168–169.

51

Русская повесть XIX века: история и проблематика жанра. Л., 1973. С. 84, 208–210, 351–366.

52

Душечкина Е. В. Русский святочный рассказ: становление жанра. 2‐е изд. М., 2023.

53

См. о ней: Партэ К. Русская деревенская проза: светлое прошлое. Томск, 2004. Характерно, что критики 1956–1960‐х гг., как и 150 годами ранее, использовали понятия «идиллия» и «пастораль» для описания и объяснения нового и модного в эпоху хрущевской оттепели литературного материала.

54

См., например: Моретти Ф. Литературная бойня // Он же. Дальнее чтение. М., 2016. С. 103–137; Underwood T. The Life Spans of Genres // Idem. Distant Horizons: Digital Evidence and Literary Change. Chicago; London, 2019. P. 34–67; Martynenko A. What is Russian Elegy? Computational Study of a Nineteenth-Century Poetic Genre // CEUR Workshop Proceedings. 2021. № 2865. P. 98–107.

55

См.: Зенкин С. Н. Теория литературы. Проблемы и итоги. М., 2019. С. 154–175; Шеффер Ж.‐М. Что такое литературный жанр. М., 2010. С. 68, 73, 79, 140, 151.

56

Brooks P. The Melodramatic Imagination: Balzac, Henry James, Melodrama, and the Mode of Excess. 2nd ed. New Haven, 1995; Jameson F. Political Unconscious. P. 103–150; Moretti F. Signs Taken for Wonders: Essays in the Sociology of Literary Forms / Transl. by S. Fischer, D. Forgacs, D. Miller. London, 1997. P. 9–21.

57

Jameson F. Political Unconscious. P. 75–76.

58

В качестве примера Ж.‐М. Шеффер приводит пастораль (Шеффер Ж.‐М. Что такое литературный жанр. С. 109). Я сознательно использую почти кальку с английского термина «модус», избегая распространенного в определенном сегменте российских жанровых исследований понятия «модальность», поскольку последнее, с моей точки зрения, излишне полисемантично и абстрактно (философский, лингвистический и музыкальный термин).

59

Еще до Шеффера об этом хорошо писал А. Фоулер: Fowler A. Kinds of Literature: An Introduction to the Theory of Genres and Modes. Oxford, 1982. P. 106–129.

60

Русская повесть XIX века. История и проблематика жанра. Л., 1973. С. 84.

61

Там же. С. 351.

62

См. их перечень в: Moretti F. Graphs, Maps, Trees. London, 2005. P. 19.

63

Шеффер предлагает различать экзогенные (возникшие синхронно внутри поля) и эндогенные (разработанные позднее историками литературы) жанровые дефиниции (Шеффер Ж.‐М. Что такое литературный жанр. С. 77).

64

М. Паркинсон определяет «сельский роман» как жанр, изображающий «сельских героев в сельском контексте или среде», с присущими им ценностями определенного образа жизни (Parkinson M. H. The Rural Novel: Jeremias Gotthelf, Thomas Hardy, C. F. Ramuz (Europäische Hochschulschriften. Reihe XVIII: Vergleichende Literaturwissenschaften. Bd. 36). Berne, 1984. P. 30). Под такую формулировку, если брать российский контекст, подпали бы и многие произведения об усадебной жизни дворян.

65

Характерно в этой связи, что Гегель в «Эстетике» иронично характеризует античную идиллию через концепты невинности, пустоты, бездействия и сентиментальной любви пастухов (Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике: В 2 т. 2‐е изд., стереотипн. / Пер. с нем. Б. Столпнера. М., 2007. Т. 2. С. 410).

66

Alpers P. What Is Pastoral? Chicago, 1996. P. 66.

67

Alpers P. What Is Pastoral? P. 22.

68

Ibid. P. 81, 86.

69

Пастораль апеллирует к общим бедам и радостям, без наивности и сентиментальности, которые Шиллер приписал ей задним числом (Ibid. P. 93).

70

Ibid. Р. 24.

71

Ibid. P. 25.

72

Ibid. Р. 324.

73

Ibid. Р. 27, 179.

74

Ibid. Р. 32.

75

Ibid. Р. 185–186.

76

Ibid. P. 221–222.

77

Ibid. Р. 325, 328.

78

Alpers P. What Is Pastoral? Р. 377. Другие исследователи относят к ним сельские романы Жорж Санд «Франсуа-найденыш», «Чертово болото» и «Маленькая Фадетта» (Pavel T. The Lives of the Novel. Princeton, 2013. P. 189).

79

Alpers P. What Is Pastoral? P. 35.

80

Ibid. P. 134, 174. Более того, как утверждает Альперс, «вергилиевская пастораль способна изображать эти реалии (социальные и политические. – А. В.), не теряя своей пасторальной специфики» (Ibid. P. 162).

81

«Among the competing ideologies proleptically displayed in the Eclogues are Roman republicanism, the classic statement of the claims of the many to equal consideration; the counter-claim of the privileged few to special treatment on the grounds of special talent: the hegemonic needs of the holders of power for cultural authentication; the responsibility of the intellectual for providing that authentication, in the interests of stability; the value of political or social stability in nurturing the arts; the responsibility of the intellectual for telling the whole truth in the interests of social justice; the intellectual’s claim to personal autonomy» (Patterson A. Pastoral and Ideology: Virgil to Valery. Berkeley, 1987. P. 8).

82

Griffiths E. The Shepherd, the Volk, and the Middle Class: Transformations of Pastoral in German-Language Writing, 1750–1850 (Studies in German Literature Linguistics and Culture). Rochester, NY, 2020. P. 1–2.

83

Первый русский перевод: «Наивная и сантиментальная поэзия. Из Шиллера» // Отечественные записки. 1850. Т. 68. № 1–2.

84

Шиллер Ф. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 6. М., 1957. С. 385.

85

Там же. С. 441.

86

Там же. С. 445–446.

87

См.: Sharpe L. On the «naive» and the «sentimental» // Friedrich Schiller: Drama, Thought and Politics / Ed. by L. Sharpe (Cambridge Studies in German). Cambridge, 1991. P. 186–187; Griffiths E. The Shepherd, the Volk, and the Middle Class. P. 24–26, 111–150.

88

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 2. С. 410.

89

Там же. С. 426.

90

См.: Morgan P. The Critical Idyll: Traditional Values and the French Revolution in Goethe’s Hermann und Dorothea. N. Y., 1990; Schutje K. German Epic / Jewish Epic: Goethe’s Exodus Narrative in Hermann und Dorothea and «Israel in der Wüste» // The German Quarterly. 2007. Vol. 80. № 2 (Spring). P. 165–184.

91

См.: Holmes T. M. Goethe’s «Hermann und Dorothea»: The Dissolution of Embattled Idyll // The Modern Language Review. 1987. Vol. 82. № 1 (January). P. 111–114.

92

См. об этом: Клейн И. Русская литература в XVIII веке. М., 2010. С. 269.

93

См.: Зорин А. Л. Редкая вещь: «Сандуновский скандал» и русский двор времен Французской революции // Новое литературное обозрение. 2006. № 80. С. 91–110.

94

Кросс Э. Разновидности идиллии в творчестве Карамзина // XVIII век. Сб. 8. Л., 1969. С. 221; Клейн И. Русская литература в XVIII веке. С. 387; Hammarberg G. From the Idyll to the Novel: Karamzin’s Sentimentalist Prose. Cambridge, 1991. P. 138–139.

95

Lucey C. Love for Sale: Representing Prostitution in Imperial Russia. Ithaca, 2021. P. 7.

96

Нельзя не упомянуть и другую карамзинскую идиллию – «Фрол Силин, благодетельный человек» (1791), задавшую в русской литературе сюжет «благодетельный крестьянин» (список подражаний обследован в: Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. Т. 1. Ч. 2. СПб., 1910. С. 737–739. См. также: Степанов В. П. Повесть Карамзина «Фрол Силин» // XVIII век. Вып. 8. Л., 1969. С. 229–244).

97

Описанная здесь корреляция между модернизационными процессами и актуализацией образов крестьян типологически сходна с более глобальной модой на образы «дикарей» и «туземцев» в европейской культуре. Зачарованность образами «дикарей» (Тарзан и др.) в эпоху модернизма описана в книге: Torgovnick M. Gone Primitive: Savage Intellects, Modern Lives. Chicago; London, 1990.

98

См.: Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла…: Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001.

99

См.: Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому».

100

См., например: Проскурин О. А. Поэзия Пушкина как подвижный палимпсест. М., 1999. С. 15–55; Вацуро В. Э. Русская идиллия в эпоху романтизма // Русский романтизм. Л., 1978. С. 118–138.

101

Насколько мне известно, это едва ли не первый в России прозаический текст двойной адресации – и для крестьян, и для образованной элиты, которая должна заботиться о благосостоянии своих крепостных. Глинка так обращался к читателям: «И смышлен и спохватлив русский человек, но иногда напускает на себя дурь и спивается с кругу. Вот о таком малом я и сочинил повесть» (Глинка Ф. Н. Лука да Марья. СПб., 1818. С. 1).

102

Панаев В. И. Идиллии. СПб., 1820. С. VI.

103

Там же. С. VIII.

104

Вацуро В. Э. Русская идиллия в эпоху романтизма. С. 520.

105

Панаев В. И. Идиллии. С. XIV.

106

Там же. С. XVI.

107

Вацуро В. Э. Русская идиллия. С. 532.

108

[Вацуро В. Э.] От бытописания к «поэзии действительности» // Русская повесть XIX века. История и проблематика. Л., 1973. С. 207–208.

109

Там же. С. 209.

110

Панаев В. И. Иван Костин. С. 9.

111

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. Л., 1986. С. 370.

112

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. С. 381.

113

Плечова Н. П. Идиллия в русской прозе 1840–50‐х годов. Дис. … канд. филол. наук. Псков, 2007. С. 26.

114

Майков В. Н. Литературная критика. М., 1985. С. 343–344.

115

Там же. С. 388.

116

Н. П. Плечова вплотную подходит к объяснению широкого распространения и популярности идиллического модуса в 1840‐е гг., но отсутствие социологической оптики не позволяет ей дать исчерпывающее объяснение (Плечова Н. П. Идиллия в русской прозе 1840–50‐х годов. С. 33–35).

117

См. об этом: Журавлева А. И. Ранние статьи А. А. Григорьева как источник книги В. В. Виноградова «Школа сентиментального натурализма» // Время и текст: историко-литературный сборник. СПб., 2002. С. 181–185.

118

Жанна в прямом смысле слова пастушка, так как пасет коров. Пасторальный роман Санд «Волынщики» (1853), хотя и был переведен на русский в 1854 г., уже не вызвал такого интереса.

119

См. об этом: Gramm M. The Politics of George Sand Pastoral Novels // George Sand Today. Proceedings of the Eighth International George Sand Conference – Tours 1989 / Ed. by D. A. Powell. N. Y.; Boston; London; Lanham, 1992. P. 167–179; Crummy M. I. Mythologizing the Peasant: Social Control in Honoré de Balzac’s Scènes de la vie de campagne and in George Sand’s Pastoral Novels: Ph.D. dissertation. Stanford University, 1992; и др.

120

См.: Holland K. Literary Contexts of Triangular Desire: Natalie and Alexander Herzen as Readers of George Sand // Russian Literature. 2007. Vol. 61. № 1–2 (January – February). P. 175–205.

121

Кронеберг А. Французская литература. Последние романы Жорж Санд // Современник. 1847. № 1. Январь. Отд. III. С. 87–88.

122

Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 3. М., 1978. С. 328.

123

Примечательно, что под пером позднего Белинского и Кронеберга Жорж Санд в своих «сельских романах» предстает если не как реалистка, то как протореалистка, в то время как во Франции эти произведения критиковались за идеализм и сентиментализм.

124

[Гаевский В. П.] Обозрение русской литературы за 1850 г. // Современник. 1851. Т. 25. № 1–2. Отд. III. Критика. С. 55–56. Сам автор в момент написания (1848–1849) характеризовал ее как «повесть в совершенно новом роде: опыт простонародной русской, сермяжной идиллии» (Письмо Д. В. Григоровича Н. Сатину // Русская мысль. 1902. № 12. С. 166).

125

Эдельсон Е. Н. Отечественные записки в 1850 г. // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х годов / Под ред. А. В. Вдовина, К. Ю. Зубкова и А. С. Федотова. СПб., 2015. С. 66.

126

«Картины г. Григоровича хороши потому, что они проникнуты тем идиллическим элементом, который должен составлять характеристическую особенность простонародных произведений» (Де‐Пуле М. Ф. Повести и рассказы Григоровича // Русское слово. 1860. № 3. Критика. С. 34).

127

«Современник» против «Москвитянина». С. 379.

128

Противопоставление идеализации и идиллии, скорее всего, восходит у Анненкова к Гегелю, который в «Лекциях по эстетике» опровергал мнение, «будто наилучшей почвой идеала является идиллическое состояние, так как в нем совершенно отсутствует раздвоение. <…> Какими бы простыми и первобытными ни были идиллические ситуации, <…> эта простота представляет столь малый интерес по своему подлинному содержанию, что не может быть признана истинной основой и почвой идеала» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 1. С. 248).

129

Так, например, уже в 1860 г. в упомянутой рецензии на собрание сочинений Григоровича Де-Пуле оперирует анненковским понятием идеализации скорее в нейтрально-положительном смысле: «Ни одно произведение Григоровича не проникнуто такой идеализацией, местами натянутой, как „Рыбаки“. Изолировав своих героев от целого мира, поместив их на привольных берегах Оки, автор оторвался от простонародной почвы и дал свободный простор своей фантазии; художественно-картинная обстановка помогла идеализации» (Де-Пуле М. Ф. Повести и рассказы Григоровича. С. 36).

130

«In falsely identifying himself with the rustic commoner, in other words, the privileged aesthete helped to ward off associations of guilt brought about by glaring contrasts in real social conditions. <…> Pastoral fantasy proved useful as a balm for the troubled „political unconscious“ of the Russian landowner» (Ely C. This Meager Nature: The Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb, 2009. P. 44).

131

«The universalist, ahistorical, and erotic aspects of the traditional and neoclassical pastoral had been discarded, but the countryside was still connected to visions of unspoiled nature, simple and genuine human relationships, and the innocence of youth. This interpretation of rural Russia offered elites the imagined experience of a cleansing and reawakening to their innate native sensibilities, which seemed to have been lost in the urban, Europeanized environment in which they spent so much of their time» (Ibid. P. 124–125).

132

Такие причины популярности повестей о дворянском детстве предложил Э. Вахтель: Wachtel A. B. The Battle for Childhood: Creation of a Russian Myth. Stanford, 1990.

133

Alpers P. What Is Pastoral? P. 68–69.

134

Spivak G. Ch. Can the Subaltern Speak? // Marxism and the Interpretation of Culture / Ed. by С. Nelson, L. Grossberg. Basingstoke, 1988. P. 271–313.

135

В этом я следую социологическому пониманию агентности, см.: Гидденс Э., Саттон Ф. Основные понятия в социологии. 2‐е изд. М., 2019. С. 43–48.

136

Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981–1982 учебном году / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. СПб., 2007. С. 393–394; McGushin E. Foucault’s theory and practice of subjectivity // Michel Foucault: Key Concepts / Ed. by D. Taylor. Durham, 2011. P. 130–134.

137

Fludernik M. The Fictions of Language and the Languages of Fiction: The Linguistic Representation of Speech and Consciousness. London; N. Y., 1993. P. 227–256.

138

Rancière J. Proletarian Nights: The Workers’ Dream in Nineteenth-Century France / Transl. by J. Drury. London, 2012. P. 22–23.

139

Ibid. P. 25–27.

140

Мишле Ж. Народ. М., 1965 (Серия «Литературные памятники»). С. 118.

141

Мишле Ж. Народ. С. 120.

142

Moon D. The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasants Made. London; N. Y., 1999. P. 2.

143

См. о нем: Rebecchini D. The Success of the Russian Novel, 1830s – 1840s // Reading Russia. A History of Reading in Modern Russia / Ed. by D. Rebecchini, R. Vassena. Milan, 2020. Vol. 2. P. 141.

144

Впервые этот аспект отмечен в: Fanger D. The Peasant in Russian Literature. P. 241–242. См. также недавнюю статью К. Осповата о пишущем и политически мыслящем крестьянине Савве Пурлевском: Осповат К. Поэзия демократии: Стихотворный язык и политическое воображение крестьянства в «Вестях о России» и «Воспоминаниях» Саввы Пурлевского // Новое литературное обозрение. 2023. № 4. С. 89–108.

145

Ткачев П. Н. Принципы и задачи реальной критики // Он же. Кладези мудрости российских философов. М., 1990. С. 493, 504.

146

О взглядах и принципах Ткачева см.: Зубков К. Ю., Б. Ш. Ткачев Петр Никитич // Русские писатели 1800–1917 / Гл. ред. Б. Ф. Егоров. Т. 6. СПб., 2019. С. 221–225.

147

Ткачев П. Н. Разбитые иллюзии // Он же. Люди будущего и герои мещанства. М., 1986. С. 162–163.

148

Ткачев П. Н. Разбитые иллюзии. С. 164.

149

Там же. С. 169.

150

Там же. С. 176.

151

Там же. С. 265.

152

Ткачев П. Н. Разбитые иллюзии. С. 282.

153

Rancière J. Mute Speech: Literature, Critical Theory, and Politics / Transl. by J. Swenson. N. Y., 2011. P. 43–50.

154

Ibid. P. 60. В качестве яркого литературного примера Рансьер приводит многостраничное описание собора Парижской Богоматери в одноименном романе Гюго. Трактуемое как квинтэссенция новой экспрессивной поэтики, оно означает, что немой камень становится эквивалентным Слову, т. е. обладает собственным языком, который нужно расшифровать. При этом сам роман не отсылает к своему референту – собору – и не может быть сведен к нему; стиль романа больше не зависит от изображаемого в нем предмета (Ibid. P. 53–55).

155

Rancière J. Mute Speech. P. 125, 117, 107.

156

См. об этом: Вайсман М., Вдовин А., Клигер И., Осповат К. Введение. «Реализм» и русская литература XIX века // Русский реализм XIX века: общество, знание, повествование / Отв. ред. М. Вайсман, А. Вдовин, И. Клигер, К. Осповат. М., 2020. С. 5–66.

157

Rancière J. Mute Speech. P. 58–59.

158

Так полагает Ф. Джеймисон: Jameson F. Antinomies of Realism. London, 2011. P. 27–44.

159

Rancière J. The Politics of Aesthetics: The Distribution of the Sensible / Ed. and transl. by G. Rockhill. N. Y., 2004. P. 12–13.

160

«The „distribution of the sensible“ describes a certain epistemic link between politics and aesthetics that encompasses not only what constitutes „legitimate“ political claims and „proper“ subjects of art but also the way these two fields intertwine to constitute and reconstitute themselves along with the communities they represent <…> The sensible is also a shared space that is common to the members of the community» (Brant D. Distribution of the Sensible // Understanding Rancière, Understanding Modernism. London, 2017. P. 236).

161

Ibid. P. 237.

162

Диди-Юберман Ж. Сделать наглядным / Пер. с фр. Е. Смирновой. https://prostory.net.ua/ua/krytyka/491-sdelat-naglyadnym-rendre-sensible (дата обращения 09.10.2023). Постулируя, что «народ» как целостность не существует и всегда распадается на группы, страты, субъектов, философ настаивает на тщательном разграничении репрезентации как символического образа и репрезентации как мандата/представительства.

163

Там же.

164

См. об этом: Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914. М., 2006.

165

См.: Veraldi D., Cushman S. Paralepsis // The Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics. Princeton, 2012. P. 997.

166

Шмид В. Нарратология / Изд. 2‐е, испр. и доп. М., 2008; Кожевникова Н. А. Типы повествования в русской литературе XIX–XX вв. М., 1994; и др.

167

Hamburger K. Die Logik der Dichtung. Stuttgart, 1957.

168

Cohn D. Transparent Minds: Narrative Modes for Presenting Consciousness in Fiction. Princeton, 1978.

169

Ibid. P. 8–9.

170

Fludernik M. The Fictions of Language and the Languages of Fiction: The Linguistic Representation of Speech and Consciousness. P. 4–6.

171

Ibid. P. 227–228.

172

Ibid. P. 451.

173

«prototypically human existents, who can perform acts of physical movements, speech acts and thought acts, and their acting necessarily revolves around their consciousness, their mental center of self-awareness, intellection, perception, and emotionality» (Fludernik M. Towards a «Natural» Narratology. 2nd ed. London; N. Y., 2002. P. 19).

174

Palmer A. Social Minds in the Novel. Columbus, 2010. P. 9.

175

Ibid. P. 11, 22.

176

Palmer A. Fictional Minds. Lincoln, NE, 2004; Herman D. Introduction // The Emergence of Mind: Representation of Consciousness in Narrative Discourse in English / Ed. by D. Herman. Lincoln, NE, 2011. P. 8–12. В свою очередь, сторонники классической нарратологии критикуют когнитивистов. См. рецензию В. Шмида на книги А. Палмера (Шмид В. Перспективы и границы когнитивной нарратологии (По поводу работ Алана Пальмера о «fictional mind» и «social mind») // Narratorium [электронный журнал]. 2014. № 1 (7). http://narratorium.rggu.ru/article.html?id=2633109 (дата обращения 10.03.2023)).

177

Григорович Д. В. Сочинения: В 3 т. М., 1988. Т. 1. С. 86.

178

Григорович Д. В. Сочинения. Т. 1. С. 94.

179

Phelan J. Narrative as Rhetoric: Technique, Audiences, Ethics, Ideology / Theory and Interpretation of Narrative Series. Columbus, OH, 1996. P. 82–83, 219. Основы такого понимания приема заложил еще Ж. Женетт (Женетт Ж. Фигуры. М., 1998. Т. 2. С. 211).

180

Herman D. Introduction. P. 7–9.

181

Как полагает Х. П. Эббот, пресловутую нечитаемость («темноту») чужих сознаний на практике очень сложно поддерживать, так как наш мозг (а в литературе – нарратор) по умолчанию настроен придавать смысл и связность всему, что воспринимает (Abbott H. P. Unreadable Minds and the Captive Reader // Style. 2008. Vol. 42. № 4. P. 463).

182

Herman D. Introduction. P. 10.

183

Herman D. Introduction. P. 11.

184

Ibid. P. 13.

185

Ibid. P. 13–14.

186

В главе 4 я называю две эти модели по-другому – топосами инаковости и идентичности, поскольку приведенные там примеры выходят далеко за пределы речи и мышления крестьян – в область крестьянского жизненного уклада и народной культуры. Оба названия комплементарны и дополняют друг друга, подсвечивая разные стороны этого сложного феномена.

187

В качестве альтернативы можно было бы назвать ее «теорией Якушкина» – в честь Павла Якушкина, знаменитого безупречным умением выглядеть крестьянином и успешно собирать фольклорный и этнографический материал (см.: Кучерская М. А. Переодевание в народный костюм в истории русской этнографии // Археология, этнография и антропология Евразии. 2019. Т. 47. № 1. С. 127–136).

188

Григорович Д. В. Сочинения. Т. 1. С. 94.

189

Там же. С. 136.

190

Palmer A. Social Minds. P. 10.

191

Palmer A. Fictional Minds. P. 94–98, 113–115. Чувства Палмер вслед за известным нейробиологом А. Дамасио определяет как приватные, а эмоции – как публичные проявления ощущений.

192

Применительно к прозе Достоевского эта проблематика рассмотрена мной в статье: Вдовин А. В. Достоевский и рефлексы головного мозга: «Записки из подполья» в свете открытий И. М. Сеченова // Русский реализм XIX века. С. 431–451.

193

Palmer A. Social Minds. P. 28–29. Под диспозициями Палмер понимает широко распространенный в жизни и литературе феномен, когда интерпретатор толкует поведение Другого, апеллируя к его предрасположенностям, не задумываясь об их истинности или ложности.

194

Например, вслед за Флудерник Палмер на огромном массиве примеров показывает, что нарративный пересказ мыслительного акта был в разы более распространенным нарративным приемом создания субъективности персонажа в третьеличных повествованиях, чем несобственно-прямая речь/мысль, как считала Д. Кон (Palmer A. Fictional Minds. P. 55–85).

195

См. об этом важнейшую работу: Somoff V. The Imperative of Reliability: Russian Prose on the Eve of the Novel, 1820s – 1850s. Evanston, 2015.

196

Современник. 1854. № 2–3.

197

Анненков П. В. По поводу романов и рассказов из простонародного быта // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х годов / Под ред. А. В. Вдовина, К. Ю. Зубкова, А. С. Федотова. СПб., 2015. С. 361.

198

Развернутый комментарий к терминологии Анненкова см.: Там же. С. 751–759.

199

Анненков П. В. По поводу романов и рассказов из простонародного быта. С. 364.

200

Об идеологии и экспедициях Общества см.: Найт Н. Наука, империя и народность: Этнография в Русском географическом обществе, 1845–1855 гг. // Российская империя в современной зарубежной литературе: Антология / Сост. П. В. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер. М., 2005. С. 155–198.

201

Ср., например, резкий ответ обозревателя «Москвитянина» Б. Н. Алмазова: Алмазов Б. Н. «Современник» 1854 года. №№ 3‐й и 4‐й // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х гг. С. 452–466.

202

См., например, его статью «О мысли в произведениях изящной словесности» (1855).

203

Об этой редко упоминаемой статье см.: Балуев С. М. П. В. Анненков – художественный критик о национальных школах живописи // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. 2009. Вып. 92. С. 228–233.

204

Анненков П. В. О двух национальных школах живописи в XV столетии // Библиотека для чтения. 1861. № 2. Отд. II. С. 36.

205

Там же. С. 37.

206

[Аноним]. Русская литература в 1853 году // Санкт-Петербургские ведомости. 1854. № 14/15. 19–20 января.

207

Там же. № 14. 19 января.

208

Отечественные записки 1851 года // Москвитянин. 1851. № 8. С. 540.

209

Отечественные записки 1851 года // Москвитянин. 1851. № 8. С. 541.

210

РГАЛИ. Ф. 1205. Оп. 1. Ед. хр. 127. Л. 15 об. – 16 (рукопись не датирована).

211

Ткачев П. Н. Разбитые иллюзии // Он же. Люди будущего и герои мещанства. М., 1986. С. 178.

212

Ткачев П. Н. Избранные сочинения на социально-политические темы. М., 1932–1933. Т. 4. С. 208–209.

213

Ткачев П. Н. Избранные сочинения на социально-политические темы. Т. 4. С. 210.

214

Там же. С. 215.

215

Journal des débats. 1847. 31 Dec.

216

Библиографию переводов см.: Кафанова О. Б., Соколова М. В. Жорж Санд в России. Библиография русских переводов и критической литературы на русском языке (1832–1900). М., 2000.

217

Библиотека для чтения. 1848. Т. 86. Февраль. Смесь. С. 193–195.

218

С середины 1847 г. Анненков как раз жил в Париже и публиковал в «Современнике» «Парижские письма».

219

Современник. 1849. № 1.

220

Анненков П. В. Критические очерки / Сост. и коммент. И. Н. Сухих. СПб., 2000. С. 37.

221

Русский перевод вышел быстро – в 47‐м томе «Отечественных записок» 1846 г. Перевод предисловия лишь стилистически отличается от современного перевода А. Шадрина (например, фр. laboureur в переводе 1846 г. везде переведено как «хлебопашец», а в современных переводах – как «пахарь»).

222

Ср.: «Я вижу на их благородных лицах господнюю печать, ибо они рождены быть царями земли… Но есть радости, которыми я обладаю и которых нет у этого человека, это радости духовные, которых он, конечно, достоин <…>. Ему не хватает сознания того, что он чувствует» (Санд Ж. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 8. М., 1974. С. 17). О рецепции «Чертова болота» в России см.: Ильина О. А. Повесть Жорж Санд «Чертово болото» и ее рецепция в России XIX в. // Вестник Томского государственного университета. 2011. № 352. С. 11–14.

223

О литературной полемике во «Франсуа-найденыше» см.: Fermigier A. Préface // G. Sand. François le Champi / Éd. par A. Fermigier. Paris, 1978. P. 19–23, 28–29.

224

Санд Ж. Собрание сочинений. Т. 6. С. 654. В авторитетных изданиях повести под редакцией П. Саломона и Ж. Малльона (Sand G. La mare au diable. François le Champi. Paris, 1956) источники идей Санд никак не прокомментированы. Не содержит комментариев и текстологически выверенное издание всех предисловий Санд: Sand G. Préfaces de George Sand: En 2 vols. / Éd. par A. Szabo. Debrecen, 1997. Vol. 1. P. 140–149. Остающееся до сих пор наиболее авторитетным издание «Франсуа-найденыша» в серии «Collection de l’Aurore» также не комментирует ни отсылки к идеям Руссо, ни обсуждаемую ниже связь с философией Пьера Леру (см.: Sand G. François le Champi. Grenoble, 1998. P. 219–229). В продолжающемся полном собрании сочинений Санд, выпускаемом парижским издательством Champion под редакцией Беатрис Дидье, том с «Франсуа-найденышем» пока не вышел.

225

О социолингвистическом аспекте взглядов Санд на литературу о крестьянах см.: Donovan J. European Local-Color Literature. P. 143–145.

226

Санд Ж. Собрание сочинений. Т. 6. С. 656.

227

Там же. С. 653.

228

Там же.

229

Ср. ее специальную статью 1841 г. «Quelques réflexions sur Jean-Jacques Rousseau». Об усилении интереса Санд к Руссо в начале 1840‐х гг. см. классическую монографию: Каренин В. Жорж Санд, ее жизнь и произведения. Пг., 1916. Т. 2. С. 353–354. Из современных работ о влиянии «Исповеди» Руссо на «Консуэло», «Графиню Рудольштадт» и «Историю моей жизни» см.: Callahan A. La Nouvelle Elle et Lui: Sand reads Rousseau // Rousseau and Criticism / Ed. by L. Clark, G. Lafrance. Ottawa, 1995. P. 169–180. Связь крестьянских повестей и романов Санд с идеями Руссо обсуждается также в: Lane B. George Sand, «ethnographe» et utopiste: rhétorique de l’imaginaire // Revue des sciences humaines. 1992. Vol. 26. P. 151–153; Hecquet M. Poetique de la Parabole. Les romans socialistes de George Sand 1840–1845. Paris, 1992.

230

Впервые, насколько мне известно, влияние именно этого трактата Руссо на концепцию Санд детально описано в докторской диссертации М. Крамми: Crummy M. I. Mythologizing the Peasant: Social Control in Honoré de Balzac’s Scènes de la vie de campagne and in George Sand’s Pastoral Novels: Ph. D. dissertation. Stanford University, 1992. P. 17, 44–46, 79–91. В своем изложении я следую основным тезисам этой работы.

231

Crummy M. I. Mythologizing the Peasant. P. 14.

232

Руссо Ж.‐Ж. Трактаты. М., 1969. С. 51, 53, 56, 68–69.

233

Там же. С. 68.

234

Санд Ж. Собрание сочинений. Т. 6. С. 651.

235

Sand G. La mare au diable. François le Champi. P. 207.

236

Обращение Санд к крестьянской теме исследователи как раз и связывают с влиянием христианского социализма Леру, который, например, редактировал вступление к «Чертову болоту» (Salomon P. Les rapports de George Sand et de Pierre Leroux en 1845 d’après le prologue de «La Mare au Diable» // Revue d’Histoire littéraire de la France. 1948. № 4. Р. 352–358). В целом о связи идеологии романов Санд конца 1830‐х – 1840‐х гг. с учением Леру см.: Vermeylen P. Les idées politiques et sociales de George Sand. Bruxelles, 1984; Klenin E. On the Ideological Sources of Čto delat’?: Sand, Družinin, Leroux // Zeitschrift für slavische Philologie. 1991. Bd. 51. № 2. S. 385–397; Hamon B. George Sand et la politique. Paris, 2001.

237

Цит. по: Bras-Chopard A. De L’ Égalité dans le Différence: Le socialism de Pierre Leroux. Paris, 1986. P. 30.

238

Насколько мне известно, единственным исследователем, указавшим на влияние доктрины Леру на понятийный язык крестьянских повестей Санд и особенно предисловий к ним, был и остается Р. Годвин-Джонс. Правда, его наблюдения касаются только предисловия к «Чертову болоту»: Godwin-Jones R. Romantic Vision: The Novels of George Sand. Birmingham, 1995. P. 194–195, 205.

239

О проекции триад на общественные отношения у Леру см.: Bras-Chopard A. De L’ Égalité dans le Différence: Le socialism de Pierre Leroux. P. 316.

240

Важно также, что уже в романе «Жанна» Санд делает понятие connaissance ключевым для концептуализации образа заглавной героини: ее сверхъестественная одухотворенность описывается именно этим словом, означающим «особый тип мудрости, который вырастает из языческих предрассудков и религиозной веры» (Rogers N. E. Sand’s Peasant Heroines: From Victim to Entrepreneur, from «connaissance» to «idée», from Jeanne to Nanon // Nineteenth-Century French Studies. 1996. Vol. 24. P. 349).

241

Bras-Chopard A. De L’ Égalité dans le Différence: Le socialism de Pierre Leroux. P. 31–32.

242

Breckman W. Politics in a Symbolic Key: Pierre Leroux, Romantic Socialism, and the Schelling Affair // Modern Intellectual History. 2005. Vol. 2. № 1. P. 78–84. О триадах Леру и их генезисе из сен-симонистских теорий см. также: McWilliam N. Pierre Leroux and the Aesthetics of Humanité // Idem. Dreams of Happiness. Social Art and the French Left, 1830–1850. Princeton, 1993. P. 160–181.

243

Breckman W. Politics in a Symbolic Key. P. 61. О концепции символа у Леру и Ж. Мишле в контексте романов Ж. Санд см. также: Hecquet M. Poetique de la Parabole. P. 11–17.

244

Breckman W. Politics in a Symbolic Key. P. 71.

245

«…ведь самый простой, самый бесхитростный крестьянин – все-таки художник, и я полагаю даже, что искусство крестьян выше, чем наше. Это искусство другого рода, отличное от искусства нашей цивилизации» (Санд Ж. Собрание сочинений. Т. 6. С. 654).

246

Так, обозреватель журнала «Пантеон» обвинял Анненкова в заумности и туманности «надут<ого>, тяжел<ого>, неправильн<ого> языка» (Пантеон. 1854. Кн. 3. Петербургский вестник. С. 14–15).

247

Гегельянство Анненкова, особенно в 1840‐е гг., хорошо известно и в общих чертах описано в работе: Ермилова Г. Г., Тихомиров В. В. П. В. Анненков – литературный критик // Русская литература. 1994. № 4. С. 32–33.

248

О центральности понятия «самосознание/самопознание» см. подробнее: Wicks R. Hegel’s Aesthetics: An Overview // The Cambridge Companion to Hegel / Ed. by F. C. Beiser. Cambridge, 1999. P. 360–368; Inwood M. J. A Hegel Dictionary. Oxford, 1993. P. 133–136.

249

В оригинальном издании 1835 г. Анненков мог встретить именно это слово, означающее также «введение в заблуждение», «иллюзию»: Hegel G. W. F. Vorlesungen über die Ästhetik. Berlin, 1835. Bd. 1. S. 7. О толковании понятия в гегелевской философии см.: Inwood M. J. A Hegel Dictionary. P. 38–40.

250

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике: В 2 т. / Пер. с нем. Б. Столпнера. СПб.: Наука, 2007. Т. 1–2. C. 85–86. Первый русский перевод «Эстетики» вышел в 1847 г. и был сделан В. Модестовым, как следует из предисловия, с французского вольного и сокращенного перевода К. Бернара. Вот как передается эта мысль в «двойном» переводе: «[искусство] действует обольщением. <…> Искусство снимает с истины обманчивые и лживые формы этого несовершенного и грубого мира и облекает ее в одежду более возвышенную и более чистую, созданную самим духом» (Гегель Г. В. Ф. Курс эстетики, или Наука изящного / Пер. В. Модестова. М., 1847. Ч. 1. С. 3, 5).

251

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 1. С. 143.

252

Там же. С. 140.

253

Там же. С. 144.

254

Там же. С. 89.

255

Об этом сколь фундаментальном, столь и противоречивом с точки зрения эстетики понятии см. статью: Jaeschke W. Die gedoppelte Schönheit. Idee des Schönen oder Selbstbewusstsein des Geistes? // Gebrochene Schönheit: Hegels Ästhetik – Kontexte und Rezeptionen / Hrsg. von J. Zovko, G. Kruck, A. Arndt. Berlin, 2014. S. 17–29.

256

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 1. С. 250–251.

257

Там же. С. 593–594.

258

Анненков П. В. По поводу рассказов. С. 365.

259

Там же. С. 197–198.

260

Кожев А. Введение в чтение Гегеля / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. СПб., 2003. С. 17.

261

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Пер. Г. Шпета. М., 2000. С. 102.

262

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 1. С. 227.

263

Там же. С. 228–230, 605–606; Т. 2. С. 234–235.

264

Эта интерпретация очевидна и фиксируется во многих работах об «Эстетике» Гегеля. А. Гетманн-Зиферт на основе всего корпуса текстов философа показывает, что Гегель понимает произведение искусства не как абстрактное воплощение «духа народа», но как непременное проявление «исторического самосознания целого сообщества», результат интенциональной деятельности которого обнаруживает себя в каждом произведении искусства (Gethmann-Siefert A. Einführung in Hegels Ästhetik. München, 2005. S. 76–79). О трактовке Гегелем духа голландской живописи см.: Bungay S. Beauty and Truth. A Study of Hegel’s Aesthetics. Oxford, 1984. P. 131–134; Sallis J. Carnation and the Eccentricity of Painting // Hegel and the Arts / Ed. by S. Houlgate. Evanston, 2007. P. 107–110.

265

Стоит отметить, что эти рассуждения Гегеля предвосхищают недавние исследования наций и европейского национализма (как идеологии XVIII в.), ср., например, книгу Э. Смита, в которой показывается, в частности, как образный и тематический репертуар, символика и жанризм голландской живописи начала XVII в. формировали новый – националистический – тип солидарности (солидарного воображения) у людей того времени (Smith A. D. The Nation Made Real: Art and National Identity in Western Europe, 1600–1850. Oxford, 2013). В то же время следует оговорить, что в понимании нации (Volk, Volksgeist; а также исторических народов и неисторических) Гегель, как показал еще в 1962 г. Шломо Авинери, дистанцировался от органического романтического национализма в духе Гердера и Шлегеля и понимал Volk в культурно-историческом, а не в этническом смысле. Иными словами, прусским националистом он не был. См. подробнее: Avineri Sh. Hegel and Nationalism [1962] // The Hegel Myths and Legends / Ed. by J. Stewart. Evanston, 1996. P. 109–128.

266

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 1. С. 604–605.

267

Обзор последних авторитетных толкований этого тезиса в западной науке см.: Корнеева Н. А. Тезис о «конце искусства» в эстетике Гегеля и его трактовка в современной философии: Дис. … канд. филос. наук. М., 2013. С. 94–110.

268

Danto A. C. The End of Art: A Philosophical Defense // History and Theory. 1998. Vol. 37. № 4. P. 135. Историки философии и эстетики также пишут о том, что гегелевская эстетика, по сути, порывала с кантовской теорией эстетического суждения и восприятия и выстраивала теорию художественности исходя из идеи историчности форм искусства, их изменчивости и прогрессивности. См. об этом: Pippin R. The Absence of Aesthetics in Hegel’s Aesthetics // The Cambridge Companion to Hegel and Nineteenth-Century Philosophy / Ed. by F. C. Beiser. Cambridge, 2008. P. 394–418.

269

Дудышкин С. С. Журналистика <Отрывок> [1854] // «Современник» против «Москвитянина»: Литературно-эстетическая полемика первой половины 1850‐х гг. С. 405.

270

Там же. С. 406.

271

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. Л., 1986. С. 370.

272

Башуцкий А. Водовоз // Наши, списанные с натуры русскими. М., 1841. Вып. 1. С. 2–3.

273

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 10. М., 1956. С. 300.

274

Соллогуб В. А. Три повести. М., 1978. С. 142.

275

Доходило и до курьезов. Нарратор писателя-демократа М. Л. Михайлова в рассказе «Африкан» иронически замечает, что через протагониста был бы находкой для френолога и в особенности порадовал бы доктора Галля (Михайлов М. Африкан // Современник. 1855. № 7. С. 18).

276

Об этом раннем периоде осмысления крестьянской культуры через призму фольклора см. в статье о репутации А. В. Кольцова и его хрестоматийного стихотворения «Что ты спишь, мужичок?»: Вдовин А. В. Литературный канон и национальная идентичность: «Что ты спишь, мужичок?» А. В. Кольцова и споры о русскости в XIX веке // Acta Slavica Estonica IV. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение, IX. / Отв. ред. А. В. Вдовин, Р. Г. Лейбов. Т. 4. Хрестоматийные тексты: русская педагогическая практика и литературный канон XIX века. Tartu, 2013. С. 139–162.

277

[Бурнашев В. П.] Деревенский староста Мирон Иванов: Народная быль для русских простолюдинов / Соч. Бориса Волжина. СПб., 1839. С. 242–243.

278

Даль В. И. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1995. Т. 2. С. 88–89.

279

Следует подчеркнуть, что мы говорим сугубо о литературной репрезентации и не касаемся того, как в реальности протекало общение крестьян с помещиками. Несколько ярких примеров, хотя и в постреформенную эпоху, зафиксированы в книге А. Н. Энгельгардта «Из деревни». Ср.: «Я встречал здесь помещиков, – про барынь уж и не говорю, – которые лет 20 живут в деревне, а о быте крестьян, о их нравах, обычаях, положении, нуждах никакого понятия не имеют; более скажу, – я встретил, может быть, всего только трех-четырех человек, которые понимают положение крестьян, которые понимают, что говорят крестьяне, и которые говорят так, что крестьяне их понимают» (Энгельгардт А. Н. Из деревни: 12 писем. СПб., 1999. С. 83. Серия «Литературные памятники»).

280

Даньковский Е. [Е. Новиков] Поездка в деревню // Отечественные записки. 1855. Т. 100. № 6. С. 215.

281

Соллогуб В. А. Три повести. С. 241.

282

Кукольник Н. В. Староста Меланья // Картины русской живописи, изданные под редакцией Н. В. Кукольника. СПб., 1846. С. 118–119.

283

Авдеева К. Русские предания. Солдатка // Отечественные записки. 1847. № 11. Смесь. С. 42.

284

Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 4. Художественные произведения. 1841–1846 / Подгот. текста и ред. В. А. Путинцева. М., 1955. С. 217.

285

Львов В. В. Рассказ из народного быта // Москвитянин. 1848. № 12. С. 75.

286

Там же. С. 87–88.

287

Григорович Д. В. В ожидании парома // Он же. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1988. С. 53. Интересный нарратологический анализ рассказа см. в недавней работе: Козлов А. Е. «В ожидании парома» Д. В. Григоровича: рефлексия и нарратив // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2023. № 81. С. 209–224.

288

Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений: В 20 т. Т. 13. М., 1970. С. 468.

289

Так, Д. Фэнгер отмечал, что в «Деревне» резонансным было содержание, но не форма (Fanger D. The Peasant in Russian Literature. P. 244). Дж. Вудхауз полагала, что «Акулина – это фокальный («point of view») персонаж в повести», однако не предложила детального анализа (Woodhouse J. A Landlord’s Sketches? D. V. Grigorovič and Peasant Genre Fiction. P. 286).

290

Somoff V. The Imperative of Reliability: Russian Prose on the Eve of the Novel, 1820s – 1850s. Evanston, 2015. P. 111–138.

291

Ibid. P. 123.

292

Разногласия внутри кружка «Отечественных записок» описаны Григоровичем в позднейших мемуарах (Григорович Д. В. Воспоминания. М., 1987. С. 89–92).

293

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. Т. 10. С. 43.

294

В общем толковании крестьянского быта Самарин, конечно, спорил с Григоровичем и Белинским: «Но поражают не частности, а глубокая бесчувственность и совершенное отсутствие нравственного смысла в целом быту. Ни сострадания, ни раскаяния, ни стыда, ни страха, ни даже животной привязанности между единокровными – автор ничего не нашел в русской деревне» (Самарин Ю. Ф. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. СПб., 2013. С. 126).

295

Ошибка Самарина. В тексте – дочь.

296

Самарин Ю. Ф. Собрание сочинений. Т. 1. С. 127.

297

Somoff V. The Imperative of Reliability. P. 63–87.

298

Надо сказать, что и работы XX в. о «Деревне» иногда включают оценочные эстетические суждения. Например, читаем у Р. Стронга: «„Деревня“ обнаруживает меньше психологической глубины, нежели ранние романы и рассказы Герцена, Дружинина, Тургенева, Гончарова и особенно Достоевского, написанные в то же время» (Strong R. Grigorovič’s «The Village»: An Étude in Sentimental Naturalism // The Slavic and East European Journal. 1968. Vol. 12. № 2. P. 174).

299

Григорович Д. В. Деревня // Он же. Сочинения: В 3 т. Т. 1. М., 1988. С. 132.

300

Григорович Д. В. Литературные воспоминания. С. 89.

301

Григорович Д. В. Деревня. С. 86. Эти и многие другие пассажи нарратора в «Деревне» пестрят многочисленными галлицизмами (такими, как «избрала себе эту точку зрения»), как показали И. Полянская и П. Успенский. См.: Полянская И., Успенский П. «Смешение французского с нижегородским»: случаи языковой интерференции в «Деревне» Дмитрия Григоровича // Revue des études slaves. 2023. T. 94. № 1–2. P. 225–244. Развивая идеи авторов, можно предположить, что французский язык и проза сыграли особую роль в том, как Григорович описывает сознание и чувственный мир Акулины.

302

Григорович Д. В. Деревня. С. 85, 91, 94, 95.

303

Григорович Д. В. Деревня. С. 97.

304

Там же. С. 96.

305

Там же. С. 98–99.

306

Там же. С. 111.

307

Н. А. Кожевникова отмечает два повествовательных кругозора нарратора – нормированный литературный и просторечный, в котором в речь нарратора вкрапляются простонародные фразы и речения, в том числе из фольклора (Кожевникова Н. А. Типы повествования в русской литературе XIX–XX вв. М., 1994. С. 240). Ср. также: Strong R. Grigorovič’s «The Village». P. 173; Лотман Л. М. Григорович. Роман из народной жизни // История русского романа: В 2 т. Т. 1. М.; Л., 1962. С. 435. Нельзя согласиться с высказанным Л. М. Лотман мнением о том, что Григорович не дает интроспекций Акулины.

308

Григорович Д. В. Деревня. С. 136.

309

Strong R. Grigorovič’s «The Village».

310

Единственным критиком, опознавшим мелодраматическую природу «Деревни» и «Антона-Горемыки», был П. В. Анненков в «Литературных воспоминаниях» (Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 345).

311

«Melodrama becomes the principal mode for uncovering, demonstrating, and making operative the essential moral universe in a post-sacred era» (Brooks P. The Melodramatic Imagination: Balzac, Henry James, Melodrama, and the Mode of Excess. 2nd ed. New Haven, 1995. P. 15).

312

«…not only a moralistic drama but the drama of morality: it strives to find, to articulate, to demonstrate, to „prove“ the existence of a moral universe which, though put into question, masked by villainy and perversions of judgement, does exist» (Ibid. P. 20).

313

«Melodrama is similar to tragedy in asking us to endure the extremes of pain and anguish. It differs in constantly reaching toward the „too much“, and in the passivity of response to anguish» (Ibid. P. 26).

314

Ibid. P. 12–13.

315

Brooks P. The Melodramatic Imagination. P. 35.

316

«Added pathos arose from inflicting evil on the already afflicted – the poor, the female, the weak, the child, the orphan, the blind, the deaf, the slave, the convict» (Stites R. The Misanthrope, the Orphan, and the Magpie: Imported Melodrama in the Twilight of Serfdom // Imitations of Life: Two Centuries of Melodrama in Russia. Durham; London, 2002. P. 26).

317

Strong R. Grigorovič’s «The Village». P. 172.

318

Сюжет о крестьянской девочке-сироте в 1845 г. был разработан В. Ф. Одоевским в рассказе «Сиротинка», который написан в жанре идиллии, противоположном мелодраматизму Григоровича (Мещеряков В. П. Д. В. Григорович – писатель и искусствовед. Л., 1985. С. 18–19). О. Я. Самочатова также отмечала ключевой мотив сиротства, но не анализировала его контекст и поэтику (Самочатова О. Я. Крестьянская Русь в литературе. Очерки, наблюдения, заметки. Тула, 1972. С. 76–77).

319

Григорович Д. В. Деревня. С. 97.

320

Там же. С. 133.

321

«Mutes correspond first of all to a repeated use of extreme physical conditions to represent extreme moral and emotional conditions: as well as mutes, there are blind men, paralytics, invalids of various sorts» (Brooks P. The Melodramatic Imagination. P. 66–68, 56).

322

Ibid. P. 57, 60.

323

Spivak G. Ch. Can the Subaltern Speak?

324

Григорович Д. В. Антон Горемыка // Он же. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. С. 160–161.

325

Ср.: перед отправкой на каторгу Антон «хотел что-то сказать, но только махнул рукой и обтер обшлагом сермяги глаза» (Там же. С. 245).

326

Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, N. Y., 2018. P. 1–4. Примечательно, что книга Герасимова открывается как раз отсылкой к повести Тургенева «Муму».

327

Такой взгляд отчасти представлен в статье Дж. Вудхауз, которая полагала, что, в отличие от образованного рассказчика Тургенева, нарратор Григоровича в большинстве его текстов повествует изнутри сознания протагонистов (Woodhouse J. A Landlord’s Sketches? P. 273). В советском литературоведении также было принято противопоставлять несовершенство стиля Григоровича как первопроходца и тонкий лиризм и выдающееся мастерство Тургенева в «Записках охотника» и последующих повестях (см., например: Самочатова О. Я. Крестьянская Русь в литературе. С. 73–74, 81).

328

Анненков П. В. Критические очерки. С. 51.

329

Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 381. Комментаторы полного собрания сочинений справедливо полагают, что указание исходило от самого Анненкова (Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. М., 1978–1988. Т. 3. С. 447).

330

См. об этом: Эйхенбаум Б. М. Примечания // Тургенев И. С. Сочинения: В 6 т. / Под ред. К. Халабаева, Б. Эйхенбаума. М.; Л., 1929. Т. 1. «Записки охотника». С. 347–348; Ковалев В. А. «Записки охотника» И. С. Тургенева: вопросы генезиса. Л., 1980. С. 74–77 (сопоставление очерка Тургенева и очерков Даля 1840‐х гг.); Ripp V. Ideology in Turgenev’s Notes of a Hunter: The First Three Sketches // Slavic Review. 1979. Vol. 38. № 1. P. 76–78. Уточненную версию творческой истории рассказа и обстоятельств его публикации см.: Лукина В. А. У истоков «Записок охотника»: К вопросу о времени возникновения «Хоря и Калиныча» // Молодые тургеневеды о Тургеневе / Сост. И. А. Беляева, Е. Г. Петраш. М., 2006. С. 7–27.

331

Литературное наследство. Т. 76. Тургенев: Новые материалы и исследования. М., 1967. С. 349.

332

Дж. Вудхауз указывает, что Тургенев изображает индивидуальную психологию двух крестьян, как если бы они были на равных с нарратором и читателем: Woodhouse J. Tales from Another Country: Fictional Treatments of the Russian Peasantry, 1847–1861 // Rural History. 1991. Vol. 2. № 2. P. 181.

333

К этой идее вплотную подошел Д. Фэнгер, отмечая, что новаторство Тургенева по сравнению с прозой Погодина, Павлова, Полевого, Даля и Григоровича заключалось в приписывании крестьянам эстетических, философских и даже административных способностей (Fanger D. The Peasant in Russian Literature. P. 242). На фоне сюжетов о способности крестьян любить (Карамзин, Полевой) и добиваться успехов на музыкальном или ином поприще («Именины» Павлова) это расширение доступных им сфер имело решающее значение (Ibid. P. 247).

334

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1971. С. 33–134.

335

Об этом см. статьи И. Клигера, который показывает, как в романах Герцена и Гончарова свернута гегелевская диалектика трагического, опосредованная статьями Белинского: Kliger I. Genre and Actuality in Belinskii, Herzen, and Goncharov: Toward a Genealogy of the Tragic Pattern in Russian Realism // Slavic Review. Vol. 70. № 1. Р. 45–66; Idem. Hegel’s Political Philosophy and the Social Imaginary of Early Russian Realism // Studies in East European Thought. 2013. Vol. 65. № 3/4. P. 189–199.

336

Peterson D. E. The Origin and End of Turgenev’s Sportsman’s Notebook: The Poetics and Politics of a Precarious Balance // Russian Literature. 1984. Vol. 16. P. 347–358. Автор убедительно трактует двойственность зачина и повествовательной манеры «Хоря и Калиныча» (физиологизм и гоголевские говорливость и лиризм) как знак множественности точек зрения на крестьян. Переработанная версия вошла в книгу Петерсона: Peterson D. E. Up from Bondage: The Literatures of Russian and African American Soul. Durham, 2000. P. 84–87.

337

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 10–11.

338

Логика этой проекции, как ни парадоксально, никогда не реконструировалась. Требует объяснения, какие черты репутации (и/или личности) Гете и Шиллера в сознании Тургенева вызывали ассоциации с качествами, приписанными Хорю и Калинычу. Только Г. А. Тиме предложила прочитывать это сопоставление (с некоторым смещением) через статью Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии», в которой природная, нерефлексивная поэзия была противопоставлена «иронической» и рефлексивной сентиментальной (Тиме Г. А. Немецкая литературно-философская мысль XVIII–XIX веков в контексте творчества И. С. Тургенева. München, 1997. С. 34).

339

Masing-Delic I. Philosophy, Myth and Art in Turgenev’s Sketches from a Hunter’s Album // The Russian Review. 1991. Vol. 50. № 4. P. 446.

340

См. об этой модели, продуктивной для истории русской мысли, в известной статье: Шпет Г. К вопросу о гегельянстве Белинского // Вопросы философии. 1991. № 7.

341

Ковалев В. А. «Записки охотника» Тургенева. С. 6–8. И. Масинг-Делич убедительно продемонстрировала двойственность риторики и идеологии в цикле Тургенева: раздвоенность и болезненность сознания героев, являющихся носителями западнического мировоззрения (Василий Васильевич и др.), противопоставляются «здоровому» и органичному крестьянскому мифологизированному отношению к жизни и уравновешиваются им (Калиныч, Касьян, Лукерья и др.): Masing-Delic I. Philosophy, Myth and Art in Turgenev’s Sketches from a Hunter’s Album. P. 443, 445.

342

Здесь важно оговорить, что в прозе о простонародье и до Тургенева существовала сюжетная ситуация «диалог образованного рассказчика с крестьянином». Достаточно назвать «Извощика» И. Запольского (1798), «Нищего» Погодина (1826), «Именины» Павлова (1834), «Рассказы русского солдата» Полевого (1834). Принципиальное отличие всех этих текстов от «Хоря и Калиныча» заключается в том, что Тургенев не дает героям рассказать свою историю полностью и не имитирует их простонародный язык, но конструирует и направляет диалог в нужном ему русле и дискурсе.

343

См.: Ogden A. The Impossible Peasant Voice in Russian Culture: Stylization and Mimicry // Slavic Review. Vol. 64. № 3. Р. 517–537.

344

Сумцов Н. Ф. Влияние Жорж Санд на Тургенева // Книжки «Недели». 1897. Январь. С. 7–10. Позже по письмам Тургенева Полине Виардо было установлено, что он читал этот роман Санд в 1845 г. во время пребывания в замках Санд и Виардо (Waddington P. Turgenev and George Sand. An Improbable Entente. London, 1981. P. 24; Звигильский А. Треугольник: Тургенев – Санд – Виардо // Он же. Иван Тургенев и Франция. Сборник статей. М., 2008. С. 94).

345

См.: Грузинский А. И. С. Тургенев. М., 1918. С. 89–98; Каренин В. Тургенев и Жорж Санд // Тургеневский сборник / Под ред. А. Ф. Кони. Пг., 1921. С. 91–93; Ладария М. Г. Живые ключи дружбы (К вопросу о личных и творческих связях И. С. Тургенева и Жорж Санд). Сухуми, 1976. С. 82–83; Ковалева Т. В. «Деревенские повести» Жорж Санд и «Записки охотника» И. С. Тургенева // Вестник Белорусского университета. Сер. 4. Филология, журналистика, педагогика, психология. 1974. № 1. С. 16–22; Herrmann L. S. George Sand and Ivan Turgenev // The George Sand Papers. Conference Proceedings, 1976. Hofstra University, 1976. P. 165–166; Ковалев В. А. «Записки охотника» И. С. Тургенева: вопросы генезиса. С. 114–119; Waddington Р. Turgenev and George Sand. P. 27–30.

346

Waddington P. Turgenev and George Sand. P. 30–31.

347

Р. Годвин-Джонс справедливо указывает на существенное различие в описательной технике и идеологии трех «утопических» сельских повестей Санд и ее романов «Мопра» и «Жанна», см.: Godwin-Jones R. The Portrayal of the Berrichon Peasant in George Sand’s Fiction // George Sand Studies. 1988–1989. Vol. 9. P. 31–34.

348

Лишь Ж. Любэн в примечаниях к поздней переписке Санд и Тургенева вокруг «Живых мощей» указал на то, что ранний рассказ «Муни-Робэн» перекликается с более поздними тургеневскими «Записками охотника», см.: Sand G. Correspondance. Paris, 1989. Vol. 23. P. 290.

349

Санд Ж. Муни-Робен // Литературная газета. 1841. № 81–83.

350

Санд Ж. Муни-Робэн // Репертуар и пантеон. 1843. Т. 4. Кн. 12. С. 81–107. Перевод в «Репертуаре и пантеоне» выполнен без купюр (в переводе «Литературной газеты» был опущен целый абзац о ясновидении в финальной части рассказа), поэтому я цитирую по этому изданию.

351

Там же. С. 84.

352

Санд Ж. Муни-Робэн // Репертуар и пантеон. 1843. Т. 4. Кн. 12. С. 106.

353

Glasgow J. Mouny-Robin, «Nouvelle fantastique» of George Sand // George Sand Studies. 1990–1991. Vol. 10. № 1–2. P. 8–9.

354

См.: Mozet N. George Sand. Écrivain de romans. Saint-Cyr-sur-Loire, 1997. P. 68–69.

355

Powell D. A. While the Music Lasts. The Representation of Music in the Works of George Sand. Lewisburg, 2001. P. 225–228.

356

Санд Ж. Муни-Робэн. С. 92.

357

Там же. С. 94.

358

Там же. С. 98.

359

Санд Ж. Ночные видения в деревнях // Современник. 1852. № 1. Отд. VI. С. 72–74.

360

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 107.

361

Санд Ж. Муни-Робэн. С. 88; Оригинал: Sand G. Mouny-Robin // Revue des deux mondes. 1841. T. 26. P. 892.

362

Санд Ж. Муни-Робэн. С. 105.

363

Там же. С. 89.

364

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 110.

365

Там же. С. 116–117.

366

Mozet N. George Sand. Écrivain de romans. P. 71–73.

367

Ghillebaert F. Disguise in George Sand’s Novels. New York; Berlin; Bern, 2009. P. 168–173.

368

Поскольку память святого Касьяна празднуют 29 февраля, т. е. в високосный год, имя маркирует особую терпеливость, с которой нужно ждать этого дня. Семантика «терпения» явно перекликается с именем Пасьянс (фр. patience – терпение) и еще раз отсылает к роману «Мопра» (я признателен Наталии Мазур за это указание).

369

Бродский Н. Л. И. С. Тургенев и русские сектанты. М., 1922. С. 19–20.

370

Там же. С. 25.

371

Р.‐Д. Клуге, развивая наблюдения Бродского, утверждал, что отказ Касьяна убивать животных выдает в нем бегуна, почему-то ссылаясь на Третью книгу Моисееву, без всяких дополнительных разъяснений и ссылок на исторические источники (Клуге Р.‐Д. Сектантство и проблема смерти в «Записках охотника» И. С. Тургенева // Slavica (Debrecen). 1986. Vol. 23. С. 28).

372

История текста в «Современнике» и отдельном издании 1852 г. свидетельствует, что концепция сектантства Касьяна сложилась не в первой редакции рассказа. См.: Бродский Н. Л. Тургенев и русские сектанты. С. 9.

373

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 468.

374

О создании атмосферы таинственности и неопределенности в рассказе см.: Клуге Р.‐Д. Сектантство и проблема смерти в «Записках охотника» И. С. Тургенева. С. 26–27.

375

Crummy M. I. The Unorthodox Beliefs of Pious Peasants in Sand’s «Jeanne» and Flaubert’s «Un Coeur simple» // George Sand Studies. 1993. Vol. 12. P. 51–52.

376

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 2. С. 334. Впервые на значимость этого перечитывания «Жанны» для понимания поэтики «Касьяна» указала К. Карп: Carp C. George Sand and Turgenev: A Literary Relationship // Studies in the Literary Imagination. Fall 1979. Vol. 12. № 2. P. 77–78.

377

Rogers N. E. Sand’s Peasant Heroines: From Victim to Entrepreneur, from «Connaissance» to «Idee», from Jeanne to Nanon. P. 350.

378

Санд Ж. Ночные видения в деревнях. С. 157.

379

В. Рипп также отмечает, что скептическое замечание рассказчика, не ожидавшего такой нежности от крестьянина, нивелирует «эгалитаристскую» подоплеку рассказа и снова экзотизирует героев в глазах читателей (Ripp V. Ideology in Turgenev’s Notes of a Hunter. P. 78).

380

Единственным литературоведом, развившим идеи Анненкова (возможно, бессознательно) в XX в., стал Б. Соколов, в 1920 г. предложивший провокативную и не лишенную несколько наивного социологизма интерпретацию крестьянской темы у Тургенева. Соколов полагал, что «Хорь и Калиныч» грешит искусственностью и литературностью, так как Хорь, хозяин и торговец, изображен совершенно выключенным из своей непосредственной деятельности, следовательно, совершенно нетипичен. Крестьяне и в других рассказах Тургенева изображены вне привычных им занятий – оторваны от земли; они не земледельцы, а какие-то странные мечтатели, эстеты и фантазеры. См.: Соколов Б. Мужики в изображении Тургенева // Творчество Тургенева. Сборник статей / Под ред. И. Н. Розанова, Б. М. Соколова. М., 1920. С. 196–232.

381

См. об этом: Richards S. L. F. Une Jeanne d’Arc ignorée: George Sand’s Jeanne // Nineteenth-Century French Studies. 1996. Vol. 24. № 3/4. P. 361–369; Raser T. The Intertextual Unconscious in «François le Champi» // French Forum. 2009. Vol. 34. № 2. P. 39–50.

382

См.: Donovan J. European Local-Color Literature.

383

О типе «деревенского Сократа» в европейской культуре и литературе XVIII–XIX вв. см.: Godwin-Jones R. The Rural Socrates Revisited: Kleinjogg, Rousseau and the Concept of Natural Man // Eighteenth-Century Life. 1981. Vol. 7. № 1. P. 86–104.

384

Сохранилось свидетельство Анненкова о неприятии Писемским манеры Григоровича (в письме к Тургеневу от 28 февраля 1857 г.): «В пьяном виде, все более и более возвращающемся к нему, Писемский делается ненавистником Григоровича. На днях поймал его в книжной лавке, прижал его в угол и публично стал говорить: „Зачем вы не пишете по-французски своих простонародных романов, пишите по-французски – больше успеха будет“. Тот сжался и искал спасения в отчаянной лести, но не умилостивил его» (Анненков П. В. Письма к И. С. Тургеневу. Кн. 1. СПб., 2005. С. 57).

385

Ср. маркеры: «для нашего брата писателя все кстати» (Тургенев И. С. Два помещика // Полное собрание сочинений. Т. 3. С. 163), «мои любезные читатели» (Лебедянь // Там же. С. 172).

386

О «допросе» и «следственных показаниях» героев см. подробнее: Лотман Л. М. А. Ф. Писемский // История русской литературы: В 4 т. Л., 1980–1983. Т. 3. 1982. С. 213–214.

387

Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2. М., 1959. С. 244.

388

С точки зрения истории кликушества в Российской империи и его репрезентации рассказ уже привлекал внимание социального историка: Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны в царской России. М., 2023. С. 173–178.

389

См.: Woodhouse J. Tales From Another Country. P. 179; Idem. Pisemsky’s Sketches from Peasant Life: An Attempt at a Non-Partisan Reading // The Golden Age of Russian Literature and Thought: Selected Papers from the Fourth World Congress for Soviet and East European Studies, Harrogate, 1990. Published by St. Martin’s Press, 1992. P. 99–101.

390

У Потехина бурмистр представлен идеальным героем, каких, по заверению автора, «много на святой Руси» (Потехин А. А. Собрание сочинений: В 7 т. СПб., 1873–1874. Т. 2. С. 268).

391

По мнению исследователя Писемского, сюжет его простонародных рассказов всегда строится на любовной интриге, см.: Оганян Н. С. Художественное своеобразие очерков и рассказов А. Ф. Писемского // Филологические науки. 1976. № 6. С. 29. Наш анализ сюжетных моделей подтвердил этот тезис.

392

В рассказе упоминается как минимум три случая таких же совращений в различных деревнях (Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2. С. 277–278).

393

«Очень, сударь, большое пристрастие мое к нему было» (Там же. С. 274).

394

Писемский А. Ф. Леший. Рассказ исправника // Современник. 1853. Т. 42. № 11. Отд. I. С. 39.

395

Анненков П. В. Критические очерки. С. 84.

396

Там же. С. 86.

397

Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 573.

398

Ср. портрет Парменыча, который «с первого же взгляда давал в себе узнать растолстевшего лакея: лицо сальное, охваченное бакенбардами, глаза маленькие, черные и беспрестанно бегающие, над которыми шли густые брови, сросшиеся на переносье. Одет он был очень презентабельно» (Там же. С. 248).

399

Там же. С. 244. В первой редакции исправник еще раз обращал на это внимание: «Я уж нарочно представляю вам все в лицах, как они, знаете, по-своему говорят» (Писемский А. Ф. Леший. Рассказ исправника. С. 26).

400

«Два совершенно противоположные чувствования овладели мною: я и рад был унижению, которым наказан был Егор Парменов и вместе с тем, как человека, жаль его было. Иван Семеныч был тоже мрачен. Я откровенно высказал ему свои мысли» (Писемский А. Ф. Леший. Рассказ исправника. С. 51).

401

Нарративная техника Писемского воплощала его представления об объективной форме повествования и сложным образом коррелировала с эстетикой «молодой редакции» «Москвитянина». См. об этом: Зубков К. Ю. Молодая редакция «Москвитянина»: эстетика, поэтика, полемика. М., 2012. С. 15–58.

402

Это явствует из другого рассказа с его участием – «Фанфарон» (1854) (Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2. С. 342, 348, 373).

403

Там же. С. 286.

404

Писемский А. Ф. Леший. Рассказ исправника. С. 42.

405

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л., 1937–1959. Т. 5. С. 64.

406

Там же. Т. 11. С. 158. Не менее значима и параллель со строками, вложенными в уста итальянского импровизатора из «Египетских ночей»: «Зачем арапа своего / Младая любит Дездемона, / Как месяц любит ночи мглу? / Затем, что ветру и орлу / И сердцу девы нет закона» («Современник», 1837), первоначально входившие в текст «Езерского». Знаменательно, что в «Египетских ночах» тема любви «девы» составляет параллель к судьбе поэта: «Таков поэт».

407

На это одним из первых указал Г. А. Бялый: Бялый Г. А. Тургенев и русский реализм. М.; Л., 1962.

408

Дружинин А. В. «Очерки из крестьянского быта» Соч. А. Ф. Писемского // Он же. Собрание сочинений. СПб., 1865. Т. 7. С. 272.

409

Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2. С. 242.

410

«Неужели история Федры свойственна нравам наших простолюдинов?» (Чернышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т. Л., 1981. Т. 2. С. 72).

411

См.: Зубков К. Ю. Пушкинская традиция в романе А. Ф. Писемского «Тысяча душ» // Русская литература. 2010. № 3. С. 95–105.

412

Ср. в последней редакции: «Я только, знаете, пожал плечами, – вот, думаю, по пословице, понравится сатана лучше ясного сокола» (Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2. С. 274).

413

В качестве аналогии этому процессу в поэзии можно вспомнить и обнаруженное Ю. Н. Тыняновым переосмысление высоких балладных сюжетов в прозаизированных стихах Некрасова, в том числе о крестьянах (Тынянов Ю. Н. Стиховые формы Некрасова // Он же. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 18–27).

414

Woloch A. The One vs. the Many: Minor Characters and the Space of the Protagonist in the Novel. Princeton, NJ, 2003. P. 12–13.

415

Сайт проекта с каталогом элементарных сюжетов 876 повестей: https://philology.hse.ru/rusnovel/katalog (дата обращения 02.07.2023).

416

Такая классификация наследует предложенной Т. А. Китаниной и развивает ее (Китанина Т. А. Материалы к указателю сюжетов предпушкинской прозы. С. 525–610).

417

Следует иметь в виду, что один текст может содержать несколько элементарных сюжетов, однако такие случаи редки и составляют не более 5% всего корпуса. За 100% бралась сумма всех индексаций сюжета в моем корпусе – числом 251 (т. е. число сюжетных индексаций не равно числу текстов).

418

См. об этом: Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе: физиологический очерк. Л., 1965; Манн Ю. В. Философия и поэтика «натуральной школы» // Проблемы типологии русского реализма. М., 1969. С. 241–306; Lauster M. Sketches of the Nineteenth Century: European Journalism and Its Physiologies, 1830–50. N. Y., 2007; и др.

419

В известной рецензии «Не начало ли перемены?» на рассказы Н. В. Успенского Н. Г. Чернышевский особо отмечал отказ писателя от традиционного типа сюжета. См.: Вдовин А. Статья Чернышевского «Не начало ли перемены?» как литературный манифест // Русская филология. 20. Сборник научных работ молодых филологов. Tartu, 2009. С. 56–61.

420

Попутно следует заметить, что репрезентация патриархальных запретов на свободный брак в литературе о крестьянах находит ближайшую аналогию в литературе той же эпохи о купечестве. В пьесах А. Н. Островского, как показал М. Л. Андреев, возможны два типа сюжета («Бедная невеста» vs «Богатая невеста»), однако примечательно, что в большинстве случаев ключевую роль в развитии конфликта играет позиция отца семейства (см.: Андреев М. Л. Метасюжет в театре Островского. М., 1995). Конечно, нужно делать поправку на то, что мы сравниваем драмы и короткую прозу, корректнее было бы сравнить пьесы о крестьянах с пьесами о купцах, однако это дело будущего.

421

Супружеская измена впервые возникает в «Потаповой неделе» Е. П. Гребенки (1837) – обработке украинской народной сказки. Затем В. П. Бурнашев в дидактическом рассказе 1844 г. наставляет мужиков не изменять женам. Более сложные и художественно разработанные истории на этот сюжет пишутся уже в 1850‐е гг. – «Горы» М. В. Авдеева (измена башкирки мужу с русским офицером), «Ау» М. Л. Михайлова (измена крестьянки мужу-отходнику с барином) и «Постоялый двор» Тургенева (Авдотья изменяет мужу Акиму с молодым мещанином Наумом). См. и другие тексты с индексом «Измена» в приложении.

422

См. об этом: Козлов А. Е. Сюжет о мертвом теле в русской литературе второй половины XIX века // Первые научные штудии: Сборник научных статей / Отв. ред. А. Е. Москалева. Новосибирск, 2012. Вып. 2. С. 33–43.

423

Чернышевский Н. Г. «Очерки из крестьянского быта» А. Ф. Писемского // Он же. Литературная критика: В 2 т. Т. 2. М., 1981. С. 72. Анонимный обозреватель «Санкт-Петербургских ведомостей» также отмечал, что с Петром «повторилась старая история Федры» (Русская журналистика // Санкт-Петербургские ведомости. 1855. № 210. 27 сентября).

424

Писатель был прекрасно знаком с мифом о Федре и использовал его и в других произведениях. См.: Тимашева О. В. «Миф о Федре» в творчестве А. Ф. Писемского и критике Н. Г. Чернышевского // Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования, материалы: Сборник научных трудов / Отв. ред. А. А. Демченко. Саратов, 2012. Вып. 18. С. 206–213.

425

О рецепции этого выступления в кружке «молодой редакции» «Москвитянина», с которой был связан Писемский, см. комментарии К. Ю. Зубкова в: «Современник» против «Москвитянина». С. 744–745.

426

Об увлечении творчеством Санд в 1840‐е гг. Писемский говорит в автобиографии.

427

Санд Ж. Орас // Она же. Собрание сочинений: В 9 т. Л., 1972. Т. 4. С. 401.

428

Raser T. The Intertextual Unconscious in «François le Champi» // French Forum. 2009. Vol. 34. № 2 (Spring). P. 39–50.

429

Моретти Ф. Дальнее чтение. С. 121.

430

См.: Христофоров И. А. Судьба реформы. Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права. М., 2011; Moon D. The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasant Made. London; N. Y., 1999. P. 212–217, 230–236.

431

О так называемом «коллективном» герое в творчестве Ф. М. Решетникова см.: Stuhr-Rommereim H. The Limits of Realism and the Proletariat on the Horizon: Fedor Reshetnikov’s Where Is It Better? // The Russian Review. 2021. Vol. 80. P. 100–121.

432

Shkandrij M. Russia and Ukraine: Literature and the Discourse of Empire from Napoleonic to Postcolonial Times. Montreal; Kingston; London; Ithaca, 2001. P. XII–XV, 76–77; Ilchuk Y. Nikolai Gogol: Performing Hybrid Identity. Toronto, 2020. P. 23.

433

Найт Н. Наука, империя и народность: этнография в Русском географическом обществе, 1845–1855 // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет. Антология / Сост. П. Верт, А. И. Миллер, П. С. Кабытов. М., 2005. С. 155–198.

434

Вдовин А. В. Русская этнография 1850‐х гг. и этос цивилизаторской миссии: случай «литературной экспедиции» Морского министерства // Ab Imperio. 2014. № 1. С. 91–126.

435

См. о нем: Wortman R. Russian noble officers and the ethos of exploration // Russian History. 2008. Vol. 35. № 2. P. 181–197.

436

О борьбе «немецкой» и «русской» партий и победе последней см.: Найт Н. Наука, империя и народность.

437

В этом утверждении мы опираемся на просмотренные росписи содержания всех изданий ИРГО – «Записок Императорского Русского географического общества» (1846–1859), «Вестника Императорского Русского географического общества» (1851–1860), «Географических известий» (1848–1850) и «Этнографического сборника» (1853–1864).

438

Ср., например: Харитонов А. Очерк демонологии крестьян Шенкурского уезда // Отечественные записки. 1848. № 4. Смесь.

439

Фуко М. Археология знания. СПб., 2012. С. 101.

440

Конечный А. Петербургские народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях // Он же. Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника. М., 2020. С. 78.

441

Списки новых членов публиковались в «Вестнике ИРГО» и взяты нами оттуда.

442

Vdovin A. Nationalizing Science in Mid-Nineteenth Century Russia: Ideological Origins of the Naval Ministry’s «Literary Expedition» // Scando-Slavica. 2015. Vol. 61. № 1. P. 100–118.

443

См., например: Русская литература и фольклор (первая половина XIX века). Л., 1976; Русская литература и фольклор (вторая половина XIX века). Л., 1982; Фокеев А. Л. Этнографическое направление в русском литературном процессе XIX века: Истоки, тип творчества, история развития: Дис. … д‐ра филол. наук. М., 2004; Соколова В. Ф. Народознание и русская литература XIX века. М., 2009; Фокеев А. Л. Народная культура в этнографической прозе С. В. Максимова. М., 2015; и др. Об изучении пословиц и поговорок см.: Успенский П. Статус поговорки в первой трети XIX в. и характер мысли Е. А. Боратынского: Вокруг стихотворения «Старательно мы наблюдаем свет…» // Russian Linguistics. 2021. Vol. 45. № 1. P. 106–114.

444

См. об этом недавнее фундированное исследование: Шеля А. «Русская песня» в литературе 1800–1840‐х гг. Tartu, 2018 (там же обширная библиография вопроса).

445

Волжин Б. [Бурнашев В. П.] Сельский староста Мирон Иванов. М., 1839. С. 242–243.

446

См.: Vitalich K. Dictionary as Empire: Vladimir Dal’’s Interpretive dictionary of the living great Russian language // Ab Imperio. 2007. № 2. P. 153–177.

447

Впервые на широкий этнографический охват простонародья империи у Даля указала О. Я. Самочатова: Самочатова О. Я. Крестьянская Русь в литературе. С. 39–44.

448

Штырков С. А. «Церквушка над тихой рекой»: русское классическое искусство и советский пейзажный патриотизм // Этнографическое обозрение. 2016. № 6. С. 44–57; Ely C. This Meager Nature. P. 19–25; о географии Тургенева см. также недавнее исследование: Lounsbery A. Life Is Elsewhere. Symbolic Geography in the Russian Provinces. Ithaca, 2019. P. 119–141.

449

См. об этом подробнее: Donovan J. Local Color Literature; Moretti F. Graphs, Maps, Trees: Abstract Models for A Literary History. London; N. Y., 2007. P. 35–66.

450

Я сознательно вывел за пределы рассмотрения особенности речи других групп простолюдинов (мещан, рабочих, инородцев и др.), а также просторечие, которое само по себе не может считаться маркером крестьянской речи и было характерно для литературного изображения речи мещан, купцов и др.

451

Программу для него разработал основоположник отечественной диалектологии проф. И. И. Срезневский. См.: Балахонова Л. И. История составления «Опыта областного великорусского словаря» и «Дополнения» к нему // История русской диалектологии. М., 1961. С. 98–125.

452

Об этом приеме на широком материале разных литератур см.: Banfield A. Skaz // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / Ed. by D. Herman et al. London, 2005. P. 535–536.

453

Следует подчеркнуть, что наряду с неграмотными крестьянами русская литература первой половины XIX в. знает многочисленные случаи образованных и читающих мужчин-крестьян, но эти случаи здесь не рассматриваются.

454

Запольский И. И. Извощик // Приятное и полезное препровождение времени. 1798. Ч. 19. С. 403, сноска.

455

Долар М. Голос и больше ничего. СПб., 2018. С. 84.

456

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 3. М., 1979. С. 17.

457

Там же. С. 91.

458

Там же. С. 92, 94.

459

Об акусматическом слушании в рассказе см. статью: Сафран Г. Изготовление бумаги, акусматическое слушание и реализм ощущений в «Записках охотника» И. С. Тургенева // Русский реализм XIX века: общество, знание, повествование / Под ред. М. Вайсман, А. Вдовина, И. Клигера, К. Осповата. М., 2020. С. 318–343. Англоязычную и переработанную версию см.: Safran G. Recording Russia: Trying to Listen in the Nineteenth Century. Ithaca, NY, 2022. P. 126–146.

460

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 110.

461

Там же. С. 116–117.

462

Бродский Н. Л. И. С. Тургенев и русские сектанты. М., 1922. С. 3–24; Клуге Р.‐Д. Сектантство и проблема смерти в «Записках охотника» И. С. Тургенева // Slavica (Debrecen). 1986. Vol. 23. P. 25–36.

463

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 123.

464

Это дало повод известному фольклористу Б. М. Соколову с сожалением заметить, что «Тургенев занимается в этом случае более характеристикой голоса и описанием того впечатления, какое произвело его пение на слушателей, чем характеристикой приемов и „стиля“ песенного исполнения» (Соколов Б. М. Мужики в изображении Тургенева // Творчество Тургенева. Сборник статей / Под ред. И. Н. Розанова и Б. М. Соколова. М., 1920. С. 214).

465

Durkin A. R. The Generic Context of Rural Prose. Turgenev and the Pastoral Tradition // American Contributions of the XIth International Congress of Slavists. Columbus, OH, 1993. P. 43–50; O’Bell L. The Pastoral in Turgenev’s «Singers»: Classical Themes and Romantic Variations // The Russian Review. 2004. Vol. 63. № 2. P. 277–296.

466

Потапова Г. Е. Состязание певцов (к истории одного литературного мотива из «Записок охотника» И. С. Тургенева) // Риторическая традиция и русская литература. Межвузовский сборник / Под ред. П. Е. Бухаркина. СПб., 2003. С. 146–164.

467

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 217.

468

Там же. С. 219.

469

Там же.

470

Музыкально-этнографический комментарий к «Певцам» см. в известной работе: Азадовский М. К. «Певцы» И. С. Тургенева // Он же. Статьи о литературе и фольклоре. М.; Л., 1960. С. 413–432. Успех Якова в состязании не в последнюю очередь предопределен выбором песни – протяжной, а не плясовой (в исполнении рядчика), которая стоит в ценностной иерархии гораздо ниже (благодарю В. В. Головина за указание на это).

471

Поскольку речь идет о бумажной фабрике (такой фабрикой владел брат Тургенева), можно предполагать, что большинство работников нанимались туда из окрестных деревень.

472

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 217. Такое происхождение вряд ли случайно: как показывает недавнее исследование, в конструировании идентичности персонажей Тургенев не был склонен к эссенциализму и нерефлексивному национализму См. об этом: Фомина Е. Национальная характерология в прозе И. С. Тургенева. Tartu, 2014 (Dissertationes Philologiae Slavicae Universitatis Tartuensis, 31).

473

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. С. 221.

474

См. о них: Старенков М. П. Язык и стиль «Записок охотника» // Творчество И. С. Тургенева. Сборник статей / Под ред. С. М. Петрова. М., 1959. С. 32–68; Прийма Ф. Я. И. С. Тургенев («Записки охотника») // Русская литература и фольклор. Первая половина XIX века. Л., 1976. С. 376–378; Бахвалова Т. В., Попова А. Р. 500 забытых и редких слов из «Записок охотника» И. С. Тургенева. Орел, 2007; Ретинская Т. И., Аркаш О. Герои «Записок охотника» И. С. Тургенева: своеобразие характеров и особенности речи // Текст: грани и границы. «Записки охотника» И. С. Тургенева. Коллективная монография. Орел, 2017. С. 125–128.

475

Никитенко А. В. Похождения мужичка в Питере // Современник. 1847. № 3. Смесь. С. 22.

476

Мартынов А. Ф. Рыбак. Рассказ // Москвитянин. 1853. № 14. Июль. Кн. 2. Отд. I. С. 63–64.

477

Никитина И. В. Мартынов А. Ф. // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 3. М., 1994. С. 532.

478

Обозрение «Журналистика» в этом номере атрибутируется ему Б. Ф. Егоровым (Егоров Б. Ф. С. С. Дудышкин – критик // Ученые записки Тартуского университета. 1962. Т. 119. С. 225).

479

[Дудышкин С. С.] Журналистика // Отечественные записки. 1853. № 9. Отд. V. С. 60.

480

Данковский Е. Горбун. Повесть из простонародного быта // Отечественные записки. 1855. Т. 99. № 3. Отд. I. С. 107.

481

Бокова В. М. Новиков Е. П. // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь Т. 4. М., 1999. С. 337.

482

[Аноним]. «Горбун», повесть Евг. Данковского. Отеч. записки, март // Москвитянин. 1855. Т. 2. № 6. С. 150–151.

483

Атрибуция статьи Дудышкину также произведена Б. Ф. Егоровым (Егоров Б. Ф. С. С. Дудышкин – критик. С. 226).

484

[Дудышкин С. С.] Журналистика // Отечественные записки. 1855. № 7. Отд. IV. С. 60.

485

Там же. С. 62.

486

Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу / С введ. и примеч. Л. Майкова. М., 1894. С. 31.

487

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX веков. Изд. 4‐е. М., 1982. С. 231.

488

Там же. С. 354.

489

Там же. С. 356.

490

Живов В. М. История языка русской письменности: В 2 т. Т. 2. М., 2017. С. 1127–1128.

491

О словарном проекте Даля см.: Vitalich K. Dictionary as Empire. P. 153–177; Vinitsky I. Lord of the Words: Vladimir Dahl’s Explanatory Dictionary of the Living Great-Russian Language as a National Epic // The Whole World in a Book: Dictionaries in the 19th Century. Oxford, 2020. P. 190–217.

492

Долар М. Голос и больше ничего. С. 66.

493

Современное состояние изучения представлено в: Somoff V. The Imperative of Reliability.

494

Поскольку этот вопрос выходит за пределы предмета этой книги, я планирую посвятить ему отдельное исследование.

495

Somoff V. The Imperative of Reliability. P. 111–138.

496

Если что и скрывается нарратором, так это описание сексуального опыта героев – через тире и умолчания.

497

Карамзин Н. М. Бедная Лиза // Ландшафт моих воображений. Страницы прозы русского сентиментализма. М., 1990. С. 40.

498

Полезное операциональное описание различных типов см. в: Leech G., Short M. Style in Fiction. A Linguistic Introduction to English Fictional Prose. Pearson, Longman, 2001. P. 270–276.

499

Карамзин Н. М. Бедная Лиза. С. 41–42.

500

Шаликов П. Темная роща, или Памятник нежности // Ландшафт моих воображений. С. 97.

501

Панаев В. И. Иван Костин. Народная повесть. СПб., 1823. С. 13.

502

Там же. С. 10.

503

Там же. С. 13–14.

504

Там же. С. 2, 30, 13.

505

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. С. 398.

506

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. С. 398.

507

Там же. С. 375, 377, 378.

508

Гребенка Е. П. Сочинения. Киев; СПб.; Харьков, 1903. Т. 2. Стлб. 195, 198.

509

В этом смысле Кокорев после Погодина хронологически является вторым прозаиком из крестьян, пишущим в том числе и о крестьянах.

510

Повесть была написана в 1847 г. и предназначалась для некрасовского «Современника», однако не была пропущена цензурой (см.: Смиренский Б. В. Бытописатель Москвы // Кокорев И. Т. Москва сороковых гг. Очерки и повести о Москве XIX века. М., 1959. С. 269–270; Самочатова О. Я. Тема народа в творчестве разночинца ранней поры И. Т. Кокорева (Кокорев и Тургенев) // Филологические науки. 1968. № 3; Она же. Крестьянская Русь в литературе. С. 46–57).

511

Фамилия повторяет фамилию карамзинского героя.

512

Кокорев И. Т. Сочинения. М.; Л., 1959. С. 248–249.

513

Так называемый «двойной голос», или гибридность НПР/НПМ, – наиболее известное, хотя и дебатируемое свойство несобственно-прямого дискурса (см.: Fludernik M. The Fictions of Language. P. 350–356).

514

Кокорев И. Т. Сочинения. С. 251.

515

Гипотеза потребует дополнительных нарратологических разысканий.

516

Кокорев И. Т. Сочинения. С. 266–267.

517

Там же. С. 221.

518

О функции фигур крестьян в таких снах см.: Robbins B. A Little Muzhik, Muttering to Himself.

519

Ткачев П. Н. Мужик в салонах. С. 223.

520

Потехин А. А. Тит Софронов Козонок // Москвитянин. 1853. Т. III. № 9. Май. Кн. 1. С. 28–29.

521

Потехин А. А. Тит Софронов Козонок // Москвитянин. 1853. Т. III. № 10. Отд. I. С. 87.

522

Там же. С. 43.

523

Потехин А. А. Тит Софронов Козонок. С. 96.

524

Там же. С. 97.

525

Потехин А. А. Сочинения. СПб., 1873. Т. 2. С. 223–224.

526

Там же. С. 147.

527

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений. Т. 4. Л., 1980. С. 495.

528

См. об этом: Шаталов С. Е. Художественный мир Тургенева. М., 1979. С. 182–183, 225–232.

529

Анненков П. В. Письма к И. С. Тургеневу. Кн. 1. СПб., 2005. С. 7.

530

Somoff V. The Imperative of Reliability. P. 122–123.

531

Фомина Е. Национальная характерология в прозе И. С. Тургенева. С. 41–49.

532

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 248, 264, 271.

533

К этой же мысли, только в другой логике и оптике, приходит А. Андрианова: Andrianova A. A Disability Reading of Ivan Turgenev’s «Mumu» // Russian Literature. 2021. Vol. 124. P. 60, 70–71.

534

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 273.

535

Там же. С. 276.

536

Там же. С. 284.

537

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 289–290.

538

Там же. С. 291.

539

Там же. С. 292.

540

Там же. С. 296.

541

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 313–314.

542

Там же. С. 317.

543

Ср. отзыв С. Т. Аксакова: «Это – русские люди, русская драма жизни, некрасивая по внешности, но потрясающая душу, изображенная русским талантом» (Переписка И. С. Тургенева: В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 313). Мнение Анненкова: «Еще ни в одном из них (т. е. рассказов. – А. В.) не было столько драмы; там только было усилие, стремление, желание драмы – здесь она есть» (Анненков П. В. Письма к И. С. Тургеневу. Кн. 1. СПб., 2005. С. 10).

544

Михайлов М. Л. Ау. Рассказ // Библиотека для чтения. 1855. Т. 132. № 8. Отд. I. С. 127.

545

Там же. С. 138.

546

Там же.

547

Там же. С. 140.

548

Он не вошел ни в полное собрание сочинений 1913–1914 гг., ни в советские собрания.

549

См., например: Newlin T. Peasant Dreams, Peasant Nightmares: On Tolstoy and Cross-Dressing // The Russian Review. 2019. Vol. 78. № 4. P. 595–618.

550

Венедиктова Т. Д. Литература как опыт, или «Буржуазный читатель» как культурный герой. М., 2018. С. 15.

551

Taylor Ch. Modern Social Imaginaries. Durham, NC, 2004. P. 23.

552

Венедиктова Т. Д. Литература как опыт, или «Буржуазный читатель» как культурный герой. С. 33.

553

Следует различать извозчиков и ямщиков – особую категорию служивых людей, которые начиная с петровского времени обслуживали ямские станции, где меняли лошадей, см.: Randolph J. W. The Singing Coachman or, The Road and Russia’s Ethnographic Invention in Early Modern Times // Journal of Early Modern History. 2007. Vol. 11. № 1–2. P. 33–61; Idem. Communication and Obligation: The Postal System of the Russian Empire, 1700–1850 // Information and Empire: Mechanisms of Communication in Russia, 1600–1850 / Ed. by S. Franklin, K. Bowers. Open Book Publishers, 2017. P. 155–184. Как показал Д. Рэндолф, образ ямщика в травелогах о России, в поэзии и прозе также был нагружен политическими, географическими и другими коннотациями, выходящими далеко за пределы сугубо транспортной сферы.

554

Булгарин Ф. В. Извощик – метафизик // Он же. Сочинения. СПб., 1830. Ч. 7. С. 201; Вистенгоф П. Ф. Извозчики // Русский очерк. 40–50‐е гг. XIX века / Под ред. В. И. Кулешова. М., 1986. С. 120; Кокорев И. Т. Извозчики-лихачи и ваньки // Русский очерк. С. 475.

555

Самарина Л. А. Легковой извоз в Российской империи (вторая половина XIX – начало XX в.) // История повседневности. 2019. № 3. С. 105, 109.

556

Вершинина Н. Л. Русская беллетристика 1830–1840‐х гг. (проблемы жанра и стиля). Псков, 1997. С. 128–129; Гин M. М. Из истории борьбы Некрасова с ложной народностью // Некрасовский сборник. М.; Л., 1960. Вып. III. С. 273–280; Тынянов Ю. Н. «Извозчик» Некрасова // Он же. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 28; Конечный А. М. Былой Петербург. Проза будней и поэзия праздника. М., 2021. С. 396–397.

557

Интертекстуальная цепочка, судя по всему, уходит корнями и во французскую традицию. В связи с Булгариным А. М. Конечный отмечает, что структура очерка «Извозчик-ночник» заимствована Булгариным из очерка Жуи «День извозчика», в котором корыстный возница безо всяких угрызений совести присваивает себе найденные вещи (Конечный А. М. Былой Петербург. С. 396–397).

558

В библиографию приложения включено 24 текста (т. е. без драмы и стихотворения).

559

Впервые отмечено в: Вершинина Н. Л. Русская беллетристика 1830–1840‐х гг. С. 128.

560

Запольский И. И. Извощик // Приятное и полезное препровождение времени. 1798. Ч. 19. С. 405.

561

Погодин М. П. Повести. Драма. М., 1984. С. 88.

562

Успенский Г. И. Власть земли. М., 1984. С. 210–212.

563

Куликова В. Н. Извощик Клим: Рассказ из деревенской и петербургской жизни крестьян. СПб., 1886.

564

Дмитриев Д. А. Извозчик: Рассказ Дм. Араксова. СПб., 1888.

565

Попова-Волховская А. Г. Извозчик // Она же. Тяжелый год: Четыре рассказа из народного быта. СПб., 1891.

566

Степанов А. Д. Проблемы коммуникации у Чехова. М., 2005. С. 262–265.

567

См. об этом: Frierson C. Peasant Icons.

568

Frierson C. Peasant Icons. P. 5–10; Оффорд Д., Ржеуцкий В., Арджент Г. Французский язык в России. Социальная, политическая, культурная и литературная история / Пер. с англ. К. Овериной под ред. В. Ржеуцкого. М., 2022. С. 40–41, 715–716.

569

Беньямин В. Рассказчик // Он же. Озарения / Пер. Н. М. Берновской, Ю. А. Данилова, С. А. Ромашко. М., 2000. С. 349–350.

570

Помимо содержания беседы, внимание горожан могла привлекать и речь извозчиков: так, «Тамбовские ведомости» в начале XX в. фиксировали возмущение прохожих обсценной лексикой, которой сопровождались разговоры между извозчиками на бирже (Баранова Е. В. Городские извозчики конца XIX – XX вв.: штрихи к портрету социально-профессиональной группы // Социальные и экономические феномены и процессы. 2015. Т. 10. № 6. С. 129).

571

Миронов Б. Н. Русский город в 1740–1860‐е гг.: демографическое, социальное и экономическое развитие. Л., 1990. С. 176; Gorshkov B. Serfs on the Move: Peasant Seasonal Migration in Pre-Reform Russia, 1800–61 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 4. P. 632.

572

Федоров В. А. Крестьянин-отходник в Москве (вторая половина XIX века) // Русский город. М., 1983. Вып. 6. С. 202.

573

См.: Gorshkov B. Serfs on the Move.

574

Gorshkov B. Serfs on the Move. P. 639.

575

См.: Shneyder V. Russia’s Capitalist Realism. Tolstoy, Dostoevsky, and Chekhov. Evanston, 2021. P. 46–48.

576

Богданов К. А. Деньги в фольклоре. СПб., 1995. С. 63–74; Vdovin A. «Devilish Money» and Peasant Ethics: Leo Tolstoy’s Economic Imagination and Emplotment in «Polikushka» // Russian Review. 2017. Vol. 76. № 1. P. 58–62.

577

Например, в 1815 г. в Петербурге насчитывалось 358 бирж (Беспалов Н. Г. Транспорт и связь в Санкт-Петербурге с его основания и до 300-летия // Петербург в экономическом пространстве: история и современность. СПб., 2003. С. 57).

578

Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. Л., 1986. С. 394.

579

Логинова Д. В. Профессиональный облик извозчиков в России в XIX – начале ХХ в. // Via in tempore. История. Политология. Т. 48. № 3. С. 673–674; Самарина Л. А. Легковой извоз в Российской империи. С. 101–102.

580

См. об этом: Миронов Б. Н. Русский город в 1740–1860‐е гг. С. 170–172.

581

Кокорев И. Т. Извозчики-лихачи и ваньки.

582

Куликова В. Н. Извощик Клим.

583

См. об этом: Porter J. Economies of Feeling: Russian Literature under Nicholas I. Evanston, 2017.

584

Vdovin A. «Devilish Money» and Peasant Ethics. P. 56–63.

585

См.: Агафонова Я. Я. Классика для народа в адаптациях Постоянной комиссии по устройству народных чтений // Новое литературное обозрение. 2019. № 2 (156). С. 77–93; Она же. Классика для народа как просветительский проект Комиссии по устройству народных чтений в поздний период Российской империи. Дис. … канд. филол. наук. М., 2022; Agafonova Ya. Ya. The Common Reader in Public Readings with Magic Lantern Slides in Late Imperial Russia // Russian Literature. 2022. Vol. 129. P. 73–93; Макеев М. С. Литература для народа: протекция против спекуляции (к истории некрасовских «красных книжек») // Новое литературное обозрение. 2013. № 6 (124). С. 130–147; Новик А. «Народная косморама»: происхождение русского райка в контексте истории оптических медиа XIX века // Новое литературное обозрение. 2019. № 2 (156). С. 62–76; Рейтблат А. И. Цензура народных книг во второй четверти XIX века // Он же. Как Пушкин вышел в гении: историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М., 2001. С. 182–190; Reitblat A. I. The Book and the Peasant in the Nineteenth and the Beginning of the Twentieth Century: From Illiteracy to the Religious Book to the Secular Book // Reading Russia: A History of Reading in Modern Russia. Milan, 2020. Vol. 2. P. 317–346.

586

См.: Макеев М. С. Литература для народа.

587

Lyons M. Readers and Society in Nineteenth-Century France: Workers, Women, Peasants. London, 2001. P. 131, 155. Я не касаюсь и компаративного контекста проблемы, хотя исследование чтения среди французских крестьян XIX в., проведенное Лайонсом, открывает широкие возможности для сопоставлений и сравнений. В частности, хотя французское Министерство образования точно так же, как и российское, стремилось полностью контролировать крестьянское чтение и боролось с разносчиками и коробейниками (фр. colporteurs), во Франции 1840–1880‐х гг. не возникло столь же влиятельной традиции создавать специальные книги для народного чтения, как в Российской империи (Ibid. P. 129–155).

588

Сергиенко И. А. Концепции педагогической критики XIX века в истории изучения детской литературы // Детские чтения. 2015. № 2 (8). С. 78–79, 88.

589

Представленные в статье примеры этого пересечения подтверждают наблюдения А. А. Сенькиной, которая обратила внимание на то, что русский перевод немецкой книги для детей «Детский друг» Ф. Э. Рохова, изданный в 1797 г., имел подзаголовок «Книга для чтения поселянам», а книга Одоевского и А. П. Заблоцкого-Десятовского «Рассказы о Боге, человеке и природе. Чтение для детей дома и в школе» (1849), судя по всему, распространялась в сельских училищах, см.: Сенькина А. А. К истории учебной книги для детей: первые русские книги для чтения и их европейские образцы // Ребенок в истории и культуре / Под ред. А. С. Обухова и М. В. Тендряковой. М., 2010. С. 41–69 (Труды семинара «Культура детства: нормы, ценности, практики». Вып. 4. С. 42, 61–62). М. С. Костюхина также отмечает, не развивая этот тезис, что некоторая часть детских повестей входила в круг «народного чтения» (Костюхина М. С. Золотое зеркало: Русская литература для детей XVIII–XIX веков. М., 2008. С. 60).

590

Лучкина О. А. «О том, как вредно читать в детстве всякие книги без разбору…»: отбор книг для детского чтения (1830–1850‐е гг.) // Конструируя детское: филология, история, антропология / Под ред. М. Р. Балиной и др. М.; СПб., 2011. С. 114–116.

591

Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009. С. 160.

592

Там же. С. 161–163, 166.

593

Рейтблат А. И. Цензура народных книг.

594

Так, в 1844–1845 гг. Белинский критиковал на страницах «Отечественных записок» все выпуски «Воскресных посиделок» Бурнашева.

595

О простонародных героях в детской литературе см.: Костюхина М. С. Золотое зеркало. С. 77–80.

596

Виттекер Ц. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999. С. 147–164.

597

См. об этом классическую работу: Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform. Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982. P. 43–51, 108–109, 125–138.

598

Лучкина О. А. «О том, как вредно читать в детстве всякие книги без разбору…». С. 114–115.

599

Костюхина М. С. Золотое зеркало. С. 44–46; Хеллман Б. Сказка и быль. История русской детской литературы. М., 2016. С. 29–30.

600

Сергиенко И. А. Концепции педагогической критики XIX века в истории изучения детской литературы. С. 80.

601

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. / АН СССР, Ин-т рус. литературы (Пушкинский Дом). М., 1953–1959. Т. 6. С. 682–683.

602

Одоевский В. Ф. Избранные педагогические сочинения. М., 1955. С. 299–300.

603

Историю этой борьбы в серии изданий для народа в более поздний период начала 1860‐х гг., предпринимавшихся Погосским и Некрасовым, подробно раскрывает М. С. Макеев (Макеев М. С. Книги для народа).

604

[Бурнашев В. П.] Деревенский староста Мирон Иванов: Народная быль для русских простолюдинов / Соч. Бориса Волжина. СПб., 1839. С. 333–334.

605

Об истории создания, концепции и прагматике «Сельского чтения» см.: Никодимова А. А. «Сельское чтение» Владимира Одоевского: Монография. Тверь, 2018; Никодимова А. А., Сорочан А. Ю. «Сельское чтение» В. Ф. Одоевского: теория и практика // Литература и философия: От романтизма к ХX веку. К 150-летию со дня смерти В. Ф. Одоевского / Отв. ред. и сост. Е. А. Тахо-Годи. М., 2019. С. 138–148.

606

Белинский выделял в «Сельском чтении» два типа текстов – нравственные и учебные (Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 686), однако такая классификация не выдерживает критики, поскольку в ней используются разные критерии. Роспись содержания всех книжек см.: Никодимова А. А. «Сельское чтение» Владимира Одоевского. С. 71–76.

607

Здесь «пяток» – пять текстов, составляющих отдельную брошюру.

608

Следует добавить, что Белинский безоговорочно хвалил лишь первые две книжки «Сельского чтения». В составе третьей он нашел два рассказа, Даля и Д. С. Протопопова, в той же степени вредные для крестьян, что и лубочная литература (Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. Т. 9. С. 304).

609

Вслед за В. Б. Шкловским под фабулой я понимаю последовательность событий (как они произошли в реальности), а под сюжетом – то, как о них рассказано. Подробнее о дихотомии «фабула – сюжет» в теориях русских формалистов см.: Шмид В. Нарратология. С. 138–148.

610

Из теоретических работ на эту тему до сих пор не потеряла актуальности классическая статья Ю. М. Лотмана: Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX столетия // Он же. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1993. Т. III. С. 91–106.

611

В воспоминаниях Бурнашев утверждал, что по вечерам читал воспитанникам Удельного земледельческого училища («мужичкам») главы из «Мирона Иванова» (Бурнашев В. П. Воспоминания об эпизодах из моей частной и служебной деятельности. М., 1873. С. 119, 728–729).

612

Загоскин М. Отец Василий // Сельское чтение. Кн. 1. 1843. С. 1–16.

613

Корсини М. А. Рассказ о сапожнике Терентье и о его семье // Она же. Народное чтение. СПб., 1851. Кн. 2. С. 6–32.

614

Успенский Н. В. Рассказ за чаем // Народное чтение. 1859. Кн. 1. С. 179–193.

615

Русанов Ф. Честный извозчик // Он же. Русские простонародные рассказы. Опыт издания для народного чтения. М., 1842. С. 92–98.

616

Бурнашев В. П. Мешок с полуимпериалами // Он же. Воскресные посиделки. Книжка для доброго русского народа: Первый пяток. СПб., 1844. С. 98–102.

617

Бурнашев В. П. Золото в руках бедной швеи // Он же. Воскресные посиделки. Четвертый пяток. СПб., 1844. С. 13–26.

618

Соллогуб В. А. Нечистая сила // Сельское чтение. 1843. Кн. 3. С. 20–28.

619

Даль В. И. Хмель, сон и явь // Москвитянин. 1843. № 2. Изящная словесность. С. 6–29. Недавнее исследование рассматривает сложную нарративную структуру рассказа Даля (Никодимова А. А., Сорочан А. Ю. Хмель, сон и явь: «педагогическая фантастика» середины XIX века // Парадигмы переходности и образы фантастического мира в художественном пространстве XIX–XXI вв. Нижний Новгород, 2019. С. 387–392).

620

«Сельское чтение» было наполнено и другими анекдотами и былями о неправильных поступках крестьян. Например, в книге третьей был помещен рассказ Одоевского «Что значит украсть пятачок?» о мальчике Игнаше, бывшем в услужении у купца и стащившем у него сначала пятачок, а потом более крупные суммы. Мальчик превратился в закоренелого вора и кончил колодником.

621

См.: Donskov A. L. N. Tolstoy’s Sources for his Play The First-Distiller // Canadian Slavonic Papers. 1973. Vol. 15. № 3. P. 375–381.

622

Кислинская-Вахтерова Э. О. Дневник учительницы воскресной школы и другие произведения. М., 2020. С. 98.

623

См. о нем: Хеллман Б. Сказка и быль. С. 60–64.

624

[Бурнашев В. П.] Детский рассказчик, или Собрание повестей, сказок, рассказов и театральных пьесок. СПб., 1836. Ч. 1.

625

Там же. С. 361.

626

Кушнерев Ив. Антип // Народное чтение. 1860. Кн. 2. С. 110–136.

627

См. об этом: Moon D. The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasant Made. London; N. Y., 1999. P. 158–169.

628

В 1859–1860 гг. М. А. Маркович переписывалась с сотрудником типографии П. А. Кулиша Д. С. Каменецким, который издавал в Киеве серию дешевых книжек для народа на украинском языке «Сельская библиотека» и включил в нее несколько рассказов Марко Вовчок. См.: Лобач-Жученко Б. Б. О Марко Вовчок: Воспоминания, поиски, находки. Киев, 1987. С. 80–83.

629

О резонансе народных рассказов Марко Вовчок см.: Дорошкевич О. К. Реалізм i народність української літератури XIX ст. Київ, 1986. С. 129–145.

630

Укажу лишь, что Комитет грамотности при Императорском Вольном экономическом обществе включил во второе издание «Списка русских и малороссийских книг, одобренных Комитетом грамотности для народных учителей и школ и для народного чтения» (1863) «Надёжу» Вовчок и «Рассказ за чаем» Успенского, напечатанные в «Народном чтении» (Лобач-Жученко Б. Б. О Марко Вовчок: Воспоминания, поиски, находки. С. 91).

631

Ан-ский С. Народ и книга. М., 2017. С. 83.

632

Там же. С. 146.

633

Что читать народу? Критический указатель книг для народного и детского чтения / Сост. учительницами Харьковской частной женской воскресной шкоды Х. Д. Алчевской, Е. Д. Гордеевой, А. П. Грищенко и др. Т. 1–3. СПб.; М. 1889. Т. 2. С. 249.

634

Что читать народу? Т. 3. С. 65.

635

Smith A. D. War and Ethnicity: The Role of Warfare in the Formation, Self-Images and Cohesion of Ethnic Communities // Ethnic and Racial Studies. 1981. Vol. 4. № 4 (October). P. 378–379, 390–391.

636

Idem. Nationalism. 2nd ed. Cambridge, 2010. P. 34.

637

Штык и лира: антология патриотической поэзии эпохи Крымской войны (1853–1856) / Сост. К. В. Ратников. Челябинск, 2005; Федянова Г. В. Крымская война в русской поэзии 1850‐х гг. Дис. … канд. филол. наук. Тверь, 2008. О драматургии см.: Патрикеева М. В. Русская драматургия периода Крымской войны 1853–56 гг. // Вестник Костромского государственного университета. 2021. Т. 27. № 4. С. 100–106.

638

Maiorova O. From the Shadow of Empire: Defining the Russian Nation through Cultural Mythology, 1855–1870s. Madison, 2010. P. 28, 52; о публицистике см.: Vdovin А. V. Formulating the «Russian Idea»: Russian Writers and the Nationalization of Patriotism During the Crimean War (Maikov, Goncharov, Pisemsky) // Russian National Myth in Transition. Acta Slavica Estonica, VI. Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XIV / Ed. by L. Kisseljova. Tartu, 2014. P. 107–120.

639

«…an ideological movement for attaining and maintaining autonomy, unity and identity for a population which some of its members deem to constitute an actual or potential „nation“» (Smith A. D. Nationalism. P. 2, 9).

640

Weeks T. Official and Popular Nationalism: Imperial Russia 1863–1912 // Nationalismen in Europa: West- und Osteuropa im Vergleich / Hrsg. von U. von Hirschhausen, J. Leonhard. Göttingen, 2001. P. 430.

641

Smith A. D. Nationalism. P. 37.

642

Ibid. P. 83.

643

Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. М., 2002. Т. 1. С. 520–527.

644

См.: Калинин И. Севастополь в августе 1855: Война, фотография и хирургия (рождение поэтики модерна) // Новое литературное обозрение. 2012. № 4. С. 32–75; Frank S. (Un)Sichtbarkeit und Darstellbarkeit des Krieges am Anfang des Medienzeitalters. Der Krimkrieg in der russischen Literatur vor dem Hintergrund der Innovationen in der Kriegsberichterstattung in den europäischen Pressemedien // Der Krimkrieg als erster europäischer Medienkrieg / Hrsg. von G. Maag, M. Windisch. Stuttgart, 2010. S. 101–139.

645

Писемский и Потехин происходили из Костромской губернии, Горбунов – из Московской губернии.

646

Пресса, кружки и салоны, по мнению авторов новой оксфордской «Истории русской литературы», были ключевыми литературными институтами в России первой половины XIX в. (Kahn A., Lipovetsky M., Reyfman I., Sandler S. A History of Russian Literature. Oxford, 2018. P. 348–368).

647

О либеральной бюрократии и сетях ее общения см. классическое исследование: Lincoln B. W. In the Vanguard of Reform. Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982. P. 80–101, 139–167.

648

См. об этом: Knight N. Science, Empire and Nationality: Ethnography in the Russian Geographical Society, 1845–1855 // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Ed. by J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, 1998. См. также главу 9 настоящей книги.

649

Во время Крымской войны Погодин опубликовал в русских и прорусских газетах политические письма по поводу текущей войны и русско-европейских отношений: Погодин М. П. Историко-политические письма и записки в продолжении Крымской войны 1853–56 гг. М., 1874. Об этих текстах Погодина и его роли см. также: Уортман Р. Сценарии власти. Т. 1. С. 517–524, 537–538; Т. 2. С. 39–40.

650

Рогов К. Ю. Погодин Михаил Петрович // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. М., 1999. Т. 4. С. 669–670.

651

Показательно, что помимо Погодина Константин Николаевич обращался с просьбами к другому известному московскому профессору и филологу – С. П. Шевыреву, который посоветовал великому князю прочесть второй том «Мертвых душ» Николая Гоголя и способствовал его публикации (см. об этом: Оболенский Д. А. Воспоминания князя Оболенского о первом издании посмертных сочинений Гоголя, 1852–55 // Русская старина. 1873. № 12. С. 940–953).

652

Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее – НИОР РГБ). Ф. 231. Пог/I. К. 45. Ед. хр. 78. Л. 5 (Письмо Погодина Константину Николаевичу от 5 декабря 1851 г.). Здесь важно отметить, что Погодин находился в сложных отношениях с так называемой «молодой редакцией» своего же журнала – А. А. Григорьевым, А. Н. Островским, Т. И. Филипповым, Е. Н. Эдельсоном и Б. Н. Алмазовым (см.: Зубков К. Ю. «Молодая редакция» «Москвитянина». С. 151–164).

653

НИОР РГБ. Ф. 231. К. 28. Ед. хр. 29. Л. 1 (Письмо Константина Николаевича Погодину от 24 декабря 1851/5 января 1852 г.).

654

Потехин А. Воспоминания о Погодине // Он же. Собрание сочинений: В 12 т. СПб., 1905. Т. 12. С. 344–345.

655

Барсуков Н. П. Жизнь и труды Погодина. М., 1898. Т. 12. С. 291. Здесь впервые опубликовано письмо Константина Николаевича Погодину с благодарностью за то, что тот рекомендовал ему такого хорошего автора и чтеца.

656

Русская старина. 1889. № 4. С. 35.

657

Там же. Сам Потехин, обманувшись, воспринял эту фразу как обещание командировки по Российской империи. Он писал Погодину 23 января 1856 г.: «Мне обещано было путешествие по России – это не сбылось, надеюсь, что в месте мне не откажут, если Вы замолвите словечко» (НИОР РГБ. Ф. 231. Пог/II. К. 26. Ед. хр. 78. Л. 2 об.).

658

Русская старина. 1889. № 4. С. 36.

659

История русского драматического театра: В 7 т. М., 1979. Т. 4. С. 398 (репертуарная хроника).

660

Северная пчела. 1854. № 102. 7 мая. С. 3. Ср. также высокую, хотя и неоднозначную оценку обозревателя «Санкт-Петербургских ведомостей», похвалившего народный язык и материал драмы (1854. № 106. 14 мая. С. 529).

661

НИОР РГБ. Ф. 231. Пог/II. К. 26. Ед. хр. 78. Л. 7 об. Ободренный успехом, Потехин несколько месяцев безуспешно добивался через Погодина места в Морском министерстве при великом князе, а Головнин отвечал отказом, в результате чего писатель избрался в костромское ополчение и лишь осенью 1855 г. отправился в «литературную экспедицию» от Морского министерства.

662

Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936. С. 80; Он же. Письма И. С. Тургеневу // Литературное наследство. М., 1964. Т. 73. Кн. 2. С. 138.

663

Горбунов И. Ф. Воспоминания // Он же. Сочинения / Под ред. А. Ф. Кони. СПб., 1902. Т. 2. С. 604–605.

664

Горбунов И. Ф. Воспоминания. Т. 3. С. 516, 519–520, 524.

665

Писемский А. Ф. Письма. С. 83.

666

О феномене Монье см.: Ле Мэн С. Представления общества о теле // История тела. М., 2018. Т. II. С. 99–122; Melcher E. The life and times of Henry Monnier. Cambridge, MA, 1950.

667

Санкт-Петербургские ведомости. 1855. № 182. 21 августа. С. 949.

668

Подробности этой встречи известны по письму Горбунова к отцу от 18 июля 1855 г. и по его воспоминаниям (Горбунов И. Ф. Воспоминания. С. 606). Ср. также: «На днях читал я „Артель“ Великому князю Константину Николаевичу, а после меня Горбунов рассказывал несколько своих рассказов. Нас возил к нему на корабль „Рурик“ Оболенский» (Писемский А. Ф. Письма к Тургеневу. С. 142).

669

Материалы для биографии Горбунова. С. 526.

670

Горбунов И. Ф. Сочинения. Т. 3. С. 526–527.

671

Ср., однако, более нейтральное мнение Писемского в письме Тургеневу от 6 августа 1855 г.: «Насчет впечатления, какое произвело чтение моей „Артели“ на великого князя Константина Николаевича, я умолчал, потому что сам не знаю: говорят, понравилось».

672

Горбунов И. Ф. Воспоминания. С. 607.

673

См.: Бранг П. Звучащее слово. М., 2010. С. 118–121 (в книге Бранга Горбунов не упомянут вовсе). Лишь с начала 1850‐х гг. в Москве возникла традиция исполнения народных и мещанских песен под гитару в образованных кружках и литературных кофейнях, о чем мы знаем из мемуаров членов «молодой редакции» «Москвитянина». См.: Виттакер Р. Последний русский романтик: Аполлон Григорьев. СПб., 2000.

674

Здесь я следую за идеей Александра Огдена о том, что русская поэзия, в первую очередь в лице Некрасова, становится как бы чревовещателем народного голоса, его агентностью (Ogden A. Peasant Listening, Listening to Peasants: Miscommunication and Ventriloquism in Nekrasov’s «Komu na Rusi zhit’ khorosho» // Russian Review. 2013. № 72 (October). Р. 600). Подчеркну, что Горбунов задолго до поэмы Некрасова предлагал слушателям живой крестьянский голос.

675

Это стремление национализировать и русифицировать патриотизм, однако, не было артикулировано в текстах великого князя и его окружения и с трудом поддается реконструкции, поскольку дано не в виде текста, а в виде последовательности поступков и жестов.

676

Зубков К. Ю. «Молодая редакция» «Москвитянина». С. 166–172; Vdovin А. Formulating the «Russian Idea».

677

См. подробнее о разных точках зрения на судьбу России в 1855–1856 гг.: Maiorova O. From the Shadow of Empire. P. 31–37.

678

О. Майорова упоминает в своей книге только о перевыпуске лубков 1812 г. (Ibid. P. 31).

679

Письма великого князя Константина Николаевича // Русская старина. 1889. № 4. С. 37–38, 42.

680

Неудавшийся проект Константина остался вне поля зрения Норриса в его книге: Norris S. M. A War of Images: Russian Popular Prints, Wartime Culture, and National Identity, 1812–1945. DeKalb, 2006.

681

Аксакова В. С. Дневник. Письма. СПб., 2013. С. 132–133.

682

В большой коллекции из 70 лубков Пушкинского Дома (СПб.), например, нет ни одной карикатуры на турок, англичан или французов, да и лубков о подвигах простых солдат немного, всего 5–6 (подвиг знаменщика Андрея Снозика, канонира Чиликина, рядового Рогозина, матроса Кошки. См.: Русский батальный лубок середины XIX в. Крымская война 1853–1855 гг. / Сост., подгот. текста, комментарий и указатели Я. В. Зверевой, Г. В. Маркелова. СПб., 2010). Исследователь лубка Норрис все же обнаружил несколько сатирических лубков в ОПИ ГИМ (Norris S. M. A War of Images. Р. 87).

683

Характерно, что лубки, тиражирующие жизнерадостность, благополучие и степенность русских крестьян, появятся в больших количествах только после 1861 г. О репрезентации крестьянина в них см.: Brooks J. The Russian Nation Imagined: The Peoples of Russia as Seen in Popular Imagery, 1860s–1890s // Journal of Social History. 2010. Vol. 43. № 3 (Spring). P. 535–557.

684

Аксакова В. С. Дневник. Письма. С. 130 (запись от 11 февраля 1855 г.). Ср. также: «Константин имеет сильную народность; он известен везде, как русский человек, как христианин, даже раскольники надеются на него» (Там же. С. 141).

685

Оболенский Д. А. Записки князя Д. А. Оболенского. СПб., 2005. С. 77.

686

Там же. С. 78.

687

Там же. С. 66. Добавим, что раздражение Оболенского было вызвано еще и тем, что в тот момент, когда весь двор и империя были в трауре по скончавшемуся Николаю I, его сын Александр находил время на реформу обмундирования.

688

Там же. С. 80.

689

Санкт-Петербургские ведомости. 1856. № 24. 29 января.

690

Отметим, что появление красного цвета в военной одежде в 1855–1856 гг. было шагом в сторону более «русского» стиля по сравнению с черным русским кафтаном, введенным в 1854 г. для стрелков его величества (см.: Богданович Е. В. Стрелки императорской фамилии. СПб., 1881. С. 11, 198).

691

Дневник Константина Николаевича за 1853–1857 гг. и его письма к Александру II отсутствуют в фондах Государственного архива Российской Федерации и других архивов. Я нашел лишь письмо Константина Николаевича от 31 декабря 1854 г. к брату Николаю Николаевичу, где он выражает свои патриотические чувства: «Что-то у вас теперь происходит? Что-то будет происходить, когда Вы получили это письмо? Да хранит Бог Русь и Севастополь. Севастополь, в котором колыбель нашего Православия, в котором Владимир крестился! Неужто Бог допустит этой колыбели быть в руках неверных. Страшно думать, что князь так скоро падает духом. Чтоб только это не отразилось на духе войска» (ГАРФ. Ф. 646. Оп. 1. Д. 159. Л. 1 – 1 об.).

692

Eesti Rahvusarhiiv (Estonian National Archive). Fond 2057 [Wrangell].1.475. L. 28 (Письма Головнина к барону Ф. Врангелю).

693

Maiorova O. From the Shadow of Empire. P. 37.

694

Русский батальный лубок середины XIX в. Крымская война 1853–1855 гг. С. 116.

695

История русского драматического театра. Т. 4. С. 328.

696

Григорьев П. И. За веру, царя и отечество. СПб., 1854. С. 39.

697

Второй аспект впервые рассмотрен в книге: Зубков К. Ю. «Молодая редакция» журнала «Москвитянин». С. 193–194.

698

Потехин А. А. Суд людской – не Божий // Русская драма эпохи А. Н. Островского. М., 1984. С. 112.

699

Там же. С. 446.

700

Я развиваю интерпретацию К. Ю. Зубкова («Молодая редакция» журнала «Москвитянин». С. 197).

701

Ср. оценку русского простолюдина в письме Потехина к Погодину: «Чем больше я живу в деревне, тем ближе знакомлюсь с бытом и натурою крестьянина, тем больше люблю его, удивляюсь богатству его нравственных сил и убеждаюсь, как мало знают его и дурно понимают городские жители. Не забыть мне фразы одного цивилизованного дикаря в модном пальто, которого я встретил в Москве: „Жаль, что вы тратите ваш талант на такой быт, из которого нечего черпать, – сказал он мне; что вам за охота поэтизировать невежд, которых вся жизнь проходит среди коров, овец, лошадей, которые ничего не понимают и вряд ли умеют чувствовать по-человечески, потому что выражают любовь свою побоями“. Вся душа моя перевернулась от этих слов» (Потехин А. А. Письма к Погодину / Публ. П. М. Тамаева // Фольклор и литература Ивановского края. Иваново, 1994. Вып. 1. С. 116).

702

Потехин А. А. Суд людской – не Божий. С. 143.

703

Долбилов М. Д. Поляк в имперском политическом лексиконе // Понятия о России. М., 2012. Т. 2. С. 331.

704

Горбунов И. Ф. Сочинения. Т. 3. С. 517.

705

Горбунов И. Ф. Сцены из русского быта. СПб., 1861. Многие сцены пересказываются корреспондентом «Санкт-Петербургских ведомостей» (1856. № 63. 18 марта. С. 360–361).

706

Санкт-Петербургские ведомости. 1856. № 63. 18 марта. С. 360.

707

Известный критик Н. А. Добролюбов, увидевший Горбунова на московской сцене, свидетельствовал, что он «подражает мужицкой речи и манерам необыкновенно хорошо, до того, что забываешься <…> как будто бы перед вами стоит чревовещатель» (Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т. М.; Л., 1964. Т. 8. С. 552).

708

Санкт-Петербургские ведомости. 1855. № 182. 21 августа. С. 949–950.

709

Там же. С. 950.

710

Woodhouse J. Tales from Another Country; Idem. Pisemsky’s Sketches from Peasant Life: An Attempt at a Non-Partisan Reading // The Golden Age of Russian Literature and Thought: Selected Papers from the Fourth World Congress for Soviet and East European Studies. Harrogate, 1990. Houndmills; London, 1992. P. 84–102.

711

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 2. С. 292.

712

Характерно, что, по воспоминаниям Максима Горького, читатели из крестьян считали, что Петр «правильно убил подрядчика» (Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 2. С. 559).

713

Там же. С. 289.

714

Санкт-Петербургские ведомости. 1855. № 210. 27 сентября. С. 1099.

715

Smith A. D. Nationalism. P. 32.

716

Фомина E. Национальная характерология в прозе Тургенева. С. 41–49.

717

Переписка Н. А. Некрасова: В 2 т. М. 1987. Т. 1. С. 133.

718

См., например: Острогорский В. П. Русские писатели как воспитательный материал. М., 1885. С. 178.

719

Григорович Д. В. Сочинения: В 3 т. М., 1988. Т. 2. С. 17–18.

720

Там же.

721

Ely С. This Meager Nature. P. 87–113.

722

Григорович Д. В. Сочинения. Т. 2. C. 11.

723

Там же. С. 33–34.

724

Там же. С. 45–46.

725

Как показывает обзор публикаций «Пензенских губернских ведомостей», на их страницах во время войны в силу тотальной цензуры разрешено было перепечатывать лишь отдельные стихотворения и реляции из петербургских газет (Мере А. Р. Провинциальное общество в годы Крымской войны на страницах газеты «Пензенские губернские ведомости» (1853–1856 гг.) // История. Историки. Источники. 2021. № 1. С. 12–16).

726

Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи. С. 195, 210–216.

727

Соллогуб В. А. Избранная проза. М., 1983. С. 271.

728

Там же. С. 283.

729

Там же. С. 336.

730

Его сюжет о путешествии сквозь нутряную Россию оказал влияние на незаконченный роман Н. А. Некрасова «Тонкий человек». См.: Вдовин А. В. «Тонкий человек» в «Тарантасе»: незаконченный роман Н. А. Некрасова и повесть В. А. Соллогуба // Замечательное шестидесятилетие: Ко дню рождения Андрея Немзера: В 2 т. Т. 1. М., 2017. С. 46–57.

731

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 18 т. Т. 5. М., 1988. С. 45. Важно упомянуть, что впервые Тургенев уподобил Россию и русскую жизнь сфинксу в письме к П. Виардо 4 (16) мая 1850 г.: «Россия подождет – эта огромная и мрачная фигура, неподвижная и загадочная, как сфинкс Эдипа. Она поглотит меня немного позднее. Мне кажется, я вижу ее тяжелый, безжизненный взгляд, устремленный на меня с холодным вниманием, как и подобает каменным глазам. Будь спокоен, сфинкс, я вернусь к тебе, и тогда ты можешь пожрать меня в свое удовольствие, если я не разгадаю твоей загадки! Но оставь меня в покое еще на несколько времени! Я возвращусь к твоим степям!»

732

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Сочинения. Т. 7. С. 147. Подробное исследование источников этой знаменитой фразы см. в недавней статье: Виницкий И. Таинственный незнакомец: Какую роль играет готический герой в романе И. С. Тургенева «Отцы и дети» // Он же. О чем молчит соловей. Филологические новеллы о русской культуре от Петра Великого до кобылы Буденного. СПб., 2022.

733

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Сочинения. Т. 10. С. 158. Там же см. комментарий.

734

Ср., например, аргументированное изложение тезиса в: Лотман Л. М. Русский реализм 60‐х гг. XIX века. Л., 1974. С. 115–118.

735

Литературный сборник с иллюстрациями, изданный редакцией «Современника». СПб., 1849. С. 255–264.

736

Первоначальное заглавие, «Дурак Федя», стояло в отпечатанном, но запрещенном цензурой к продаже «Иллюстрированном альманахе» 1848 г.

737

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 4. Комментарии к Муму. С. 604.

738

Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу / С введ. и примеч. Л. Майкова. М., 1894. С. 28.

739

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 2. С. 138.

740

О возможной проекции Герасима на Ваську Буслаева см.: Бровер С. «Муму» И. С. Тургенева // Концепция и смысл. Сборник к 60-летию профессора В. М. Марковича. СПб., 1996. С. 251–253.

741

Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу. С. 29–30.

742

Под людьми-обезьянами Аксаков подразумевает тех, кто слепо подражает Западу.

743

Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу. С. 36–37.

744

Gerasimov I. Plebeian Modernity. P. 2–3.

745

Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу. С. 64.

746

Там же. С. 65–67.

747

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 2. С. 217.

748

Там же. С. 31. Тургенев согласился с мнением Аксакова о речи своих героев («Ваше замечание насчет мужицкой речи совершенно справедливо») и подчеркнул, что в следующей его повести, «Постоялый двор», «и следа нет всей этой дагерротипности». Речь главных героев повести в самом деле была практически лишена диалектизмов и приближена к развитой литературной.

749

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 2017. С. 82–86.

750

Сам Михайлов в письме к Я. П. Полонскому называл рассказ «лучше всего» им написанного (Письма М. Л. Михайлова Я. П. Полонскому // Шестидесятые годы. М.; Л., 1940. С. 444).

751

Библиографическая хроника // Отечественные записки. 1855. Т. 101. Отд. IV. С. 124.

752

Михайлов М. Африкан // Современник. 1855. № 7. Отд. I. С. 18.

753

Там же. С. 27.

754

Отечественные записки. 1855. Т. 101. Отд. IV. С. 125.

755

Библиотека для чтения. 1855. № 8. Журналистика. С. 22.

756

Мей Л. Батя // Он же. Полное собрание сочинений: В 2 т. / Под ред. П. В. Быкова. СПб., 1911. Т. 2. С. 549.

757

См.: Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам (конец 1850‐х – середина 1870‐х гг.). М., 2002. С. 35–136.

758

См.: Толстихина А. О., Смолицкий Г. А. Ушаков Василий Аполлонович // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 6. М., 2019. С. 401. В самой повести рассказчик едет в имение Благодатное в «прошлом 1833 году».

759

Ушаков В. А. Хамово отродье. Картинка русского быта // Сто русских литераторов Т. 3. М., 1845. С. 536.

760

Будучи родственником Грибоедова, Ушаков был хорошо знаком с литературными и театральными кругами Москвы 1820–1830‐х гг. О его рецепции Пушкина см.: Вацуро В. Э. Василий Ушаков и его «Пиковая дама» // Он же. Пушкинская пора. СПб., 2000. С. 440–466.

761

Вацуро В. Э. Василий Ушаков и его «Пиковая дама». С. 445–446, 450.

762

Ушаков В. А. Хамово отродье. С. 587–588.

763

Там же. С. 590–591.

764

Белинский В. Г. Сто русских литераторов. Т. 3 // Он же. Полное собрание сочинений: В 13 т. / АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский Дом). М., 1953–1959. Т. 9. С. 270.

765

Даль В. Русский мужик // Новоселье. Ч. 3. СПб., 1846. С. 123–140.

766

Зубков К. Ю. История одного сюжета: к проблеме литературной репутации Н. В. Успенского // Лесная школа. Труды VI Международной летней школы на Карельском перешейке по русской литературе / Под ред. А. Балакина и др. Поселок Поляны (Уусикирко) Ленинградской области, 2010. С. 192–193.

767

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 19. С. 158.

768

Достоевский Ф. М. Рассказы Н. В. Успенского // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 19. С. 180.

769

В 1860‐х гг. Достоевский был враждебно настроен по отношению к фотографическому представлению реальности, противопоставляя «художественную точность» «фотографической». Подробный анализ полемики Достоевского с рассказами Успенского и ее возможного отражения в «Записках из Мертвого дома» см.: Stuhr-Rommereim H. Writing Peasants after Emancipation: Chernyshevsky, Dostoevsky, and Nikolai Uspensky in 1861 // Slavic Literatures [до 2024 – Russian Literature]. 2024 (в печати).

770

См. об этом: Бархатова Е. Русская светопись. Первый век фотоискусства. 1839–1914. СПб., 2009.

771

Это понятие я заимствую из книг: Armstrong N. Fiction in the Age of Photography. The Legacy of British Realism. Harvard UP, 1999; Novak D. A. Realism, Photography, and Nineteenth-Century Fiction. Cambridge, 2008.

772

Вожик Е. И. «Псевдореализм» и «дагерротипизм»: к вопросу о языке литературной критики рубежа 1840–1850‐х гг. // Текстология и историко-литературный процесс: Сборник статей. М., 2018. [Вып. VI]. С. 62–76.

773

См. их репродукции в фотоальбоме: Каррик В. Картины русской жизни. СПб., 2010.

774

См.: Вдовин А. В. Статья Н. Г. Чернышевского «Не начало ли перемены?» как литературный манифест.

775

Цит. по: Зубков К. История одного сюжета. С. 194.

776

Ср. его письмо К. К. Случевскому из Парижа 24 июня 1861 г.: «Проклинаю тот день, когда я узнал, что такое стереоскопические виды; я просто весь на них продулся. Представьте, продают виды Египта, ну как не купить? Смотрю, продают виды Греции, как тоже не купить, там смотрю, весь земной шар продают, верите, ног не слышу под собой, а уж деньги! – не говорите… Я прибежал домой нынче с видами, да и говорю себе: ну! дуралей! если ты еще купишь хоть вид – в живых не оставлю!» (Щукинский сборник. Вып. 7. М., 1907. С. 329).

777

Современное представление о фотографии как об автономном искусстве появилось в европейской критике в 1850‐х гг. и дошло до России только в 1860‐е (см.: Бархатова Е. Русская светопись). Одним из пионеров нового понимания фотографии в России был Ф. Павленков: «Кто говорит, что фотография есть машина, лабораторная манипуляция, тот либо совершенно с ней не знаком, либо видел только ее лубки. Достижения светописи возвели фотографию на степень искусства» (Павленков Ф. Искусство в фотографии // Фотограф. 1864. № 13–14. С. 320).

778

Ср.: «Он весьма хороший фотографщик и отчетливо воспроизводит мелкие будничные явления»; «Успенский верен действительности, как эта действительность ни безобразна <…> но он страдает другим недостатком – холодным и бесстрастным отношением к тому миру, который фотографирует в своих „Очерках“» (Крестовский В. Рассказы Н. В. Успенского // Русское слово. 1862. № 1. С. 40, 46).

779

Lauster M. Sketches of the Nineteenth Century: European Journalism and Its Physiologies, 1830–50. N. Y., 2007. P. 314.

780

«Dilemma of disjunction between the „realistic“ representation and coherent artistic structure» (Novak D. A. Realism, Photography, and Nineteenth-Century Fiction. P. 7). В британской литературе, как демонстрирует Новак, «фотографизм», «детализм» и «отсутствие формального отбора» на самом деле оказались очень успешными механизмами создания «вымышленных тел и нарративов постановочных фотографий» (Ibid.).

781

Анненков П. В. Критические очерки. СПб., 2000. С. 279.

782

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы. М., 2002. С. 181–182. В связи с реализмом фигура аллегории рассмотрена в: Ospovat K. Realism as Technique: Mimesis, Allegory, and the Melancholic Gaze in Gogol’s Old-World Landowners // Potemkinsche Dörfer der Idylle: Imaginationen und Imitationen des Ruralen / Hrsg. von Y. Ananka, M. Marszałek. Bielefeld, 2018. S. 219–247.

783

Успенский Н. В. Рассказы. СПб., 1861. Ч. 1. С. 10.

784

Там же. С. 123, 128.

785

Там же. С. 140–146.

786

Там же. С. 27.

787

Анненков П. В. Критические очерки. С. 280.

788

«A flawless photographic realism itself exaggerates, sliding insensibly into its presumed opposite – distortion and the grotesque» (Novak D. A. Realism, Photography, and Nineteenth-Century Fiction. P. 34).

789

См. об этом: Чупринин С. И. Разночинец. Жизненный путь и литературное наследие Н. В. Успенского // Успенский Н. В. Издалека и вблизи: Избранные повести и рассказы / Сост., вступ. ст. и примеч. С. И. Чупринина. М., 1986.

790

См.: Ilchuk Y. Nikolai Gogol.

791

Shkandrij M. Russia and Ukraine. P. XII; Bilenky S. Romantic Nationalism in Eastern Europe. Russian, Polish, and Ukrainian Political Imaginations. Stanford, 2012. P. 287–299.

792

Shkandrij M. Russia and Ukraine. P. 76–77; Bilenky S. Romantic Nationalism in Eastern Europe. P. 97–98. Отдельно следует отметить, что в некоторых классических русскоязычных произведениях (например, А. Погорельского, Гоголя и П. Кулиша) Украина (как южная часть империи) представала в образе готического жуткого пространства, зеркально отражая тревоги российского имперского мышления и дискурса (Sobol V. Haunted Empire: Gothic and the Russian Imperial Uncanny. Ithaca; London, 2020. P. 17–22).

793

Репрезентативный список украиноязычных изданий до 1861 г. см.: Україномовна книга у фондах Національної бібліотеки України імені В. І. Вернадського, 1798–1923: бібліогр. покажч.: В 3 т. / Редкол. О. С. Онищенко та ін. Київ, 2003. Т. 1 (1798–1911).

794

Я придерживаюсь убедительных аргументов В. Дудко о том, что Кулиш выполнил черновой перевод на русский, который Тургенев лишь слегка отредактировал (см.: Дудко В. I. Куліш і Тургенєв // Хроніка-2000. Український культурологічний альманах. Київ, 2009. Вип. 78. (Пантелеймон Куліш: письменник, філософ, громадянин.) С. 431–458).

795

Остальные авторы сильно отстают: анонимных (4), Гоголь, Гребенка, Н. Я. Тихорский – по 2, И. Г. Кулжинский и Кулиш – по 1.

796

Pavlyshyn M. Experiments with Audiences: the Ukrainian and Russian Prose of Kvitka-Osnovianenko // Slavic and East European Journal. 2014. Vol. 58. № 2. P. 200. Ср. также в другом месте: «…конечно, образ крестьянства в украинских рассказах Квитки идеализирован, а идеологическое содержание этого образа, конечно же, противоположно эгалитарному, секулярному или модерному» (p. 213).

797

Печатались в популярных изданиях 1840‐х – «Современнике», «Маяке», «Москвитянине», «Утренней заре», «Литературной газете», «Финском вестнике».

798

Женские персонажи у Квитки, как показывает Р. Коропецкий, как правило, воплощают сексуальное желание, которое подавляется, и могут прочитываться на символическом уровне. См. его интересную статью: Koropeckyj R. Desire and Procreation in the Ukrainian Tales of Hryhorii Kvitka-Osnov’ianenko // Canadian Slavonic Papers. 2002. Vol. 44. № 3–4. P. 165–173.

799

Об идеологии Квитки в контексте сентиментализма см., например: Борзенко О. І. Сентиментальна «провінція» (Нова українська література на етапі становлення). Харків, 2006.

800

Если русский перевод «Маруси» в 1838 г. был опубликован еще под псевдонимом-акронимом В. Н.С., то в 1842 г. Квитка, уверившись в успехе литературной маски, начал подписываться полным именем.

801

Идее гибридности языка и дискурса в русских текстах Квитки я обязан замечательному исследованию Ю. Ильчук: Ilchuk Y. Nikolai Gogol. Следует также сказать, что, насколько мне известно, автопереводы Квитки на русский никогда никем не изучались, хотя, как покажет пример ниже, дают замечательный материал, поскольку автор зачастую существенно менял текст оригинала в переводе.

802

Квитка-Основьяненко Г. Ф. Малороссийская проза / Изд. подготовил Л. Г. Фризман. Харьков, 2019. С. 454.

803

Квітка-Основ’яненко Г. Ф. Зібрання творів: У 7 т. Київ, 1981. Т. 3. С. 270.

804

Это подтверждается письмом Квитки к редактору «Москвитянина» Погодину от 17 января 1842 г., в котором он, посылая перевод, сообщал, что расширил некоторые места («с 18‐й по 21 страницы» рукописи) и, напротив, «несколько мест, за неудобством передать так же ловко, как оригинал, проглочено, т. е. выпущено». Квитка неоднократно сетовал на невозможность буквального перевода с украинского на русский (Квітка-Основ’яненко Г. Ф. Зібрання творів: У 7 т. Т. 7. С. 339).

805

Там же. С. 47.

806

Там же. Т. 3. С. 43.

807

Очерк сотрудничества Квитки с Плетневым см.: Айзеншток І. Я. Г. Ф. Квітка і П. О. Плетньов // За сто літ. Матеріали з громадського і літературного життя України ХІХ і початків ХХ ст.: В 6 кн. / За ред. М. Грушевського. Харків; Київ, 1930. Кн. 5. С. 22–120; Маслій І. А. Співпраця Г. Ф. Квітки-Основ’яненка із журналом «Современник» // Філологічні трактати. 2012. Т. 4. № 4. С. 143–147.

808

Квітка-Основ’яненко Г. Ф. Зібрання творів: У 7 т. Т. 7. С. 53.

809

Там же. Т. 3. С. 41–42.

810

Так, например, Е. К. Нахлик обнаруживает несобственно-прямую речь (скорее всего, мысль, по более современной классификации) в рассказе «Перекати-поле» (Нахлік Є. К. Українська романтична проза 20–60‐х років XIX ст. Київ, 1988. С. 54–55).

811

К примеру, обращает на себя внимание разное соотношение голоса нарратора и точки зрения героини в украинском оригинале и русском автопереводе: в последнем они более разнородны стилистически.

812

Об истории первого сборника см. новейшие исследования Б. В. Цимбала: Цимбал Б. В. «Народні оповідання» Марка Вовчка: втрати, пошуки, знахідки // Слово і час. 2014. № 1. С. 90–97; Он же. К истории первого издания «Народних оповідань» Марко Вовчок // Текстология и историко-литературный процесс: І Международная конференция молодых исследователей (Москва, МГУ, филологический факультет, 16–17 февраля 2012 г.): Сборник статей. М., 2013. С. 55–64.

813

«the relationship between the narrator, who is a character in her stories, and the implied „author“ – the structuring intelligence behind the narrator and the story as a whole» (Pavlyshyn M. Normalising a Ukrainian Intellectual Identity in the Nineteenth Century: The Role of Marko Vovchok (1833–1907) // Australian and New Zealand Journal of European Studies. 2013. Vol. 5. № 2. P. 65).

814

«the destruction of this social distinction between narrator and author. No longer was the narrator the object of ironic depiction from the perspective of a culturally more „advanced“ author participating in an elite all-imperial culture quite different from the one being represented» (Pavlyshyn M. Normalising a Ukrainian Intellectual Identity in the Nineteenth Century. P. 66).

815

Ibid. P. 69.

816

Шмид В. Нарратология. С. 183–185. Стоит добавить, что последний признак (диалогичность) не характерен для текстов Вовчок, однако остальные шесть вполне соблюдаются.

817

Исследовательница украинских и русских рассказов Вовчок К. Хорбач также приходит к выводу, что классическое (у нее – В. В. Виноградова) определение сказа неприменимо к текстам писательницы, в том числе потому, что устность речи – лишь иллюзия устности: в некоторых текстах встречаются ритмизованные участки прозы (Horbatsch K. Die russischen und ukrainischen Volkserzählungen von Marko Vovčok. Frankfurt am Main, 1978. S. 100–101).

818

В корпусе представлено лишь 18 текстов (из 230), написанных в сказовой форме от 1‐го лица. 16 из них принадлежит перу Маркович, 1 текст – Н. В. Успенскому («Бобыль») и 1 – А. И. Левитову («Накануне Христова дня»).

819

О фиктивной автобиографии у Толстого см., например: Wachtel A. The Battle for Childhood: Creation of a Russian Myth. Stanford, CA, 1990.

820

При этом в середине XIX в. наиболее распространенной была форма сказа вторичного рассказчика, с которым образованный первичный рассказчик встречается, чтобы стать слушателем его истории. В таком регистре написано много текстов самыми разными авторами – Запольским, Погодиным, Полевым, Булгариным, Далем, Тургеневым, Максимовым, Салтыковым, Меем, Писемским и др. Такой жанровой подвид «рассказ крестьянина» (солдата, нищего, извозчика, питерщика и т. п.) сформировался в литературе к 1830‐м гг.

821

Повествование в рассказе «Горпина» (1858) я тоже отношу к перволичному, так как в двух-трех фрагментах возникает местоимение «мы», однозначно указывающее на принадлежность рассказчицы (женщины) к кругу жителей той же или соседней деревни. Кроме того, в отдельном оттиске рассказа «Выкуп» 1858 г. стоял подзаголовок «рассказ простолюдина».

822

О дискуссиях вокруг авторства украинских рассказов Вовчок см.: Цимбал Б. Авторство Марка Вовчка (Історія питання) // Літературознавчі обрії. Праці молодих учених. Збірник наукових праць. Київ, 2014. Вип. 21. С. 214–220.

823

Кулiш П. Слово од издателя // Вовчок Марко. Народнi оповiдання. СПб., 1858. С. IX.

824

Кулиш П. А. Взгляд на малороссийскую словесность по случаю выхода в свет книги «Народнi оповiдання» Марка Вовчка (1857) // Пантелеймон Куліш: етнограф, фольклорист, літературний критик (збірка першоджерел) / Укл. Н. Побірченко, О. Кравченко. Умань, 2009. С. 40.

825

В 1858 г. вышло этапное (хотя и не первое) пособие Михаила Иванина «О стенографии, или искусстве скорописи, и применении ее к русскому языку», а в начале 1860‐х гг. открылись первые курсы стенографисток. См.: Lovell S. Stenography and the Public Sphere in Modern Russia // Cahiers du Monde russe. 2015. Vol. 56. № 2/3. Avril – septembre. P. 291–325.

826

Фольклорнi записи Марка Вовчка та Опанаса Марковича / Атриб., автогр., упорядк., передмов. i прiм. О. I. Дея. Київ, 1983. С. 9, 11, 30.

827

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Листи. Т. 1. Київ, 2005. С. 105.

828

Кулиш П. Записки о Южной Руси. СПб., 1856. Т. 1. С. 241. Для этнографии и фольклористики того времени принципы фиксации устной украинской речи Кулиша были новаторскими. См.: Iвашкiв В. «Записки о Южной Руси» Пантелеймона Куліша як унікальне явище української фольклористики середини ХІХ століття // Записки Наукового товариства імені Шевченка. Т. CCXLII. Праці Секції етнографії та фольклористики. Львів, 2001. С. 307–337. Общий очерк этнографической и фольклорной деятельности Кулиша см.: Кирдан Б. П. Собиратели народной поэзии: Из истории украинской фольклористики XIX века. М., 1974. С. 203–246. О роли украинской этнографии в национальном движении см.: Портнова Т. Любити и навчати: селянство в уявленнях української інтелігенції другої половини ХІХ століття. С. 36–49.

829

См., например: Хоменко Б. В. Народні джерела творчості Марка Вовчка: На матеріалах української прози. Київ, 1977. Вместе с тем М. Павлышин подчеркивает, что рассказы Вовчок несводимы ни к фольклорным источникам, ни к записанным от информантов устным историям (Pavlyshin M. Ukrainian Prose From the 1800s to the 1860s: In Quest of a European Modernity // Ukraine and Europe: Cultural Encounters and Negotiations / Ed. by G. B. Bercoff et al. Toronto, 2017. P. 221).

830

Так, Е. К. Нахлик отмечал корреляцию жанра идиллии и романтической балладности в некоторых украинских рассказах первого сборника (Нахлік Є. К. Українська романтична проза 20–60‐х років XIX ст. С. 228–252).

831

Де-Пуле М. Ф. Украинские народные рассказы Марка Вовчка, пер. Тургенева // Русское слово. 1859. № 10. Отд. 2. Критика. С. 4–5.

832

Ср.: «Нельзя судить о малороссах по великороссам; различие национального характера, почвы и климата, которые имеют такое могучее влияние на низшие слои общества, живущие одною жизнью с природою, – выражается слишком резко в каждой черте физической и духовной личности; годы порабощения исказили характер великороссов, унизили самый тип; годы свободы и подвигов удальства возвысили народное самосознание малороссов, облагородили их тип, вдохнули им гордость и чувство чести» (Писарев Д. И. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. М., 2000. Т. 2. С. 156).

833

Там же. С. 95.

834

Вовчок Марко. Украинские народные рассказы / Пер. И. С. Тургенева. СПб., 1859. С. 183.

835

Любопытный анализ метафорики болезни и ее тонкой связи с социальным контекстом (рабство и начало реформы) см.: Миронов Е. Интерпретация социального реформаторства в русской беллетристике 50‐х – начала 60‐х гг. XIX века. Дис. … канд. ист. наук. М., 2002. С. 54. Приношу благодарность М. Б. Велижеву, обратившему мое внимание на это исследование.

836

Она оговаривает, что не касается жанровой специфики и стилистического анализа (Horbatsch K. Die russischen und ukrainischen Volkserzählungen von Marko Vovčok. S. 5).

837

Ibid. S. 82–84.

838

Ibid. S. 118.

839

Того же мнения придерживался А. П. Милюков в рецензиях «Светоча» и «Эпохи» на русские рассказы Вовчок. Уточнения атрибуции и анализ этих статей см.: Вдовин А. В. Был ли М. М. Достоевский автором рецензий на народные рассказы Марко Вовчок в журнале «Светоч» (Из комментария к статье Ф. М. Достоевского «Г.-бов и вопрос об искусстве») // Русская литература. 2023. № 4. С. 172–180.

840

Cohen M. In Lieu of a Chapter on Some French Women Realist Novelists // Spectacles of Realism: Body, Gender, Genre / Ed. by M. Cohen, C. Prendergast. Minneapolis, 1995. P. 90–119.

841

Е. Нахлик рассматривал рассказы Вовчок в контексте романтической традиции индивидуализма и критики социального порядка в европейской литературе (Байрон, Жорж Санд и др.); см.: Нахлік Є. К. Романтичні оповідання Марка Вовчка // Марко Вовчок: статті и дослідження. Київ, 1985. С. 57–63. М. П. Ткачук также проводил параллели между сельскими повестями Санд и Вовчок, считая, однако, первые утопичными, а вторые – реалистическими (Ткачук М. П. Концепція людини й дійсності та деякі питання епічної єдності оповідань i повістей Марка Вовчка 1857–1861 рр. // Марко Вовчок: статті и дослідження. Київ, 1985. С. 76–77).

842

Мелодраматический (равно как и готический) регистр в народных рассказах Вовчок заметила Дж. Костлоу: Costlow J. Marko Vovchok (1833–1907) // Dictionary of Literary Biography: Russian Novelists in the Age of Tolstoy and Dostoevsky / Ed. by J. A. Ogden, J. E. Kalb. (Vol. 238). Detroit, MI, 2001. P. 378.

843

Что читать народу? Т. 3. С. 65.

844

Там же. С. 493.

845

См. об этом: Макеев М. С. Литература для народа.

846

Вс. Крестовский писал: «Это повесть не повесть, поэма не поэма, рассказ не рассказ, а нечто в высшей степени жизненное, нечто трогающее, задевающее и поэтическое – и заметьте, жизненное более в частностях, нежели в целом, потому что в целом-то в нем и нет ничего, т. е. нет того, что мы привыкли называть содержанием, сюжетом. Шли коробейники, из которых один, Ванюха, расстался с невестой, продали они весь товар; Ванюха мечтает, как к Покрову он женится, но вдруг попался им на дороге недобрый человек – лесник, который убил из ружья обоих разом, ограбил, да пьяный в кабаке и проболтался про свой грех, вот и все! – ну, чем бы тут, кажется, вдохновиться? А между тем взгляните, что сделал из этого Некрасов!» (Русское слово. 1861. № 12; цит. по: Сборник критических статей о Н. А. Некрасове / Сост. В. А. Зелинский. Изд. 2‐е. М., 1898. Ч. 1. С. 104).

847

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: В 15 т. Л., 1981. Т. 4. С. 551.

848

Некоторые дополнения появились в: Бочков В. Н. Шодский охотник // Он же. «Скажи: которая Татьяна?»: образы и прототипы в русской литературе. М.: Современник, 1990. С. 144–158.

849

Лебедев Ю. В. Максимов и Некрасов // Русская литература. 1982. № 2. С. 134–140; Он же. Комментарий к поэме «Коробейники» (дополнения) // Некрасовский сборник. Вып. 9. Л., 1988; Морозов Н. Г. О литературных источниках поэмы Некрасова «Коробейники» // Некрасов и русская литература второй половины XIX – начала XX в.: Сборник научных трудов. Ярославль, 1983. С. 43–56.

850

Попов А. В. Костромская основа в сюжете «Коробейников» Н. А. Некрасова // Ярославский альманах. Литературно-художественный сборник Ярославского отделения Союза советских писателей. Ярославль, 1941. С. 200. Более того, в первой версии текста (август 1861) любовная коллизия была маргинальной: Катя именовалась Машей, а эпизода V главы (строки 341–400), в котором Катя ждет Ваню к Покрову, и вовсе не было. Некрасов дописал его, очевидно приготовляя поэму к публикации в «Современнике» (Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 326–330). См. также новейшее и более полное текстологическое описание истории создания поэмы: «Грешневская тетрадь» Н. А. Некрасова / Предисл., транскрипция и коммент. М. С. Макеева. Ярославль, 2015. С. 341–354.

851

Колесницкая Н. М. Художественные особенности поэмы Некрасова «Коробейники» // Вестник ЛГУ. 1954. № 3. С. 135–136. О соотнесенности любовной линии с народными песнями см. также: Морозов Н. Г. О фольклоризме поэмы H. A. Некрасова «Коробейники» // Творчество H. A. Некрасова. Исторические истоки и жизнь во времени. Ярославль, 1988. С. 25–32.

852

Рассказ был напечатан в газете «Иллюстрация» (№ 8 за 1845 г.) и переиздан только в собрании сочинений Гребенки, вышедшем под ред. Н. В. Гербеля в начале 1862 г., что снижает вероятность знакомства Некрасова с этим сюжетом («Коробейники» были написаны в 1861 г.). Тем не менее поэт мог помнить рассказ по газете «Иллюстрация», в пользу этого говорят отсылки к ее публикациям, например в рецензии Некрасова на третью часть альманаха «Новоселье» (1846) (Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. Т. 11. Кн. 1. С. 232–233). Как показал недавно М. С. Макеев, творчество Гребенки («Записки студента») очень рано попало в поле зрения Некрасова (Макеев М. С. К вопросу о литературных связях Некрасова: Некрасов и Е. П. Гребенка // Карабиха: Историко-литературный сборник (выпуск X) / Под ред. А. А. Ивушкина, М. С. Макеева, Е. В. Яновской, Е. В. Маркиной. Ярославль, 2018. С. 6–13).

853

В тексте рассказа слово «коробейник» не встречается.

854

Гребенка Е. П. Сочинения: В 8 т. СПб., 1862. Т. 4. С. 13. Ср. «рыжую бородку клином» у целовальника Калистратушки, о котором презрительно говорит Тихоныч. Впрочем, «рыжая бородка клином» – скорее топос, маркирующий негативного персонажа в литературе о крестьянах того времени.

855

Некрасов вряд ли мог не читать этот рассказ в «Отечественных записках», за которыми он пристально следил в период отчаянной конкуренции между двумя журналами. Но даже если он его пропустил, два тома «Картин…» вышли в январе 1861 г. и имелись в личной библиотеке Некрасова (Библиотека Некрасова / Предисл. и публ. Н. Ашукина // Литературное наследство. 1949. Т. 53–54. С. 382).

856

Даль В. И. Картины из русского быта. М., 1861. Т. 1. С. 28.

857

Там же. С. 32.

858

Макеев М. С. Литература для народа. С. 142–144.

859

Она представлена в работах: Евгеньев-Максимов В. Е. Жизнь и деятельность Н. А. Некрасова. М., 1952. Т. 3. С. 195–196; Колесницкая Н. М. Художественные особенности поэмы Некрасова «Коробейники». С. 145; Гаркави А. М. О народности поэмы Некрасова «Коробейники» // Ученые записки Калининградского государственного университета. Вып. IV. 1969. С. 20–28. Моя позиция восходит к интерпретации В. Г. Прокшина и С. А. Червяковского, которые оспорили идею об идеализации коробейников и настаивали на принципиальной двойственности в изображении Вани и Тихоныча (Прокшин В. Г. «Форме дай щедрую дань»: Статьи о творчестве Н. А. Некрасова. Уфа, 1972. С. 13–14; Червяковский С. А. Идейно-художественная структура «Коробейников» // Н. А. Некрасов и русская литература: Сборник научных трудов. Ярославль, 1976 (Ученые записки Ярославского педагогического института. Вып. 43 (3)). С. 28).

860

Впервые на значение очерка «В дороге» для творческой истории «Коробейников» указал Ю. В. Лебедев (Лебедев Ю. В. Некрасов и Максимов. С. 140), однако сопоставление двух текстов было проделано Морозовым (Морозов Н. Г. О литературных источниках поэмы Некрасова «Коробейники»).

861

Впервые этот факт увязан с историей создания «Коробейников» Н. Зонтиковым (Зонтиков Н. А. Некрасов и Костромской край. Кострома, 2008. С. 63–65). В письме А. В. Старчевскому из Архангельска 4 ноября 1856 г. Максимов сообщал, что до него дошел «гнев Некрасова по поводу офеней» (Письма С. В. Максимова к А. В. Старчевскому // Костромская земля. Краеведческий альманах. Кострома, 1990. Вып. I. С. 31). Речь идет об «обязательном соглашении», которым редактор «Современника», судя по всему, планировал связать Максимова. Однако тот предпочел сотрудничать в других журналах и печатал свои очерки (в том числе об офенях) в «Библиотеке для чтения» и «Сыне отечества». Очевидно, с этим решением Максимова связано письмо Некрасова М. Л. Михайлову 13 марта 1855 г., в котором поэт сожалеет об «исчезновении» Максимова: «Максимов обещал мне „Повитуху“ да и пропал» (Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. Т. 14. Кн. 1. С. 201).

862

Пругавин А. С. Запросы народа и обязанности интеллигенции в области умственного развития и просвещения. Изд. 2‐е, значительно дополненное. СПб., 1895. С. 374; Макеев М. С. Литература для народа. С. 131–132.

863

Тихонравов К. Н. Офени Владимирской губернии // Он же. Владимирский сборник. Материалы для статистики, этнографии, истории и археологии Владимирской губернии. М., 1857. С. 23–27.

864

Максимов С. В дороге // Отечественные записки. 1860. Т. 131. № 7. С. 225, 226, 230.

865

Безобразов В. П. Из путевых записок // Русский вестник. 1861. Т. 34. С. 291.

866

Максимов С. В дороге. С. 226, 235.

867

Трахимовский Н. Офени // Русский вестник. 1866. Т. 63. Июнь. С. 568.

868

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 62.

869

Гаркави А. М. О народности поэмы Некрасова «Коробейники». С. 27–28.

870

Н. Г. Морозов убедительно соотнес это сравнение с эпизодом из очерка Максимова, когда ямщик принимает странствующего автора за «кутейника» и воспринимает его как «чужака» (Морозов Н. Г. О литературных источниках поэмы Некрасова «Коробейники». С. 43–46).

871

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 60, 61, 62.

872

Дубровский С. П., Дубровский П. С. Офени-иконщики во Владимирской губернии // Рождественский сборник. Вып. XV / Сост. И. Н. Зудина, О. А. Монякова. Ковров, 2008. http://vladregion.info/articles/ofeni-ikonshchiki-vo-vladimirskoi-gubernii (дата обращения 06.03.2016).

873

В «Дядюшке Якове», прагматика которого совершенно иная, Некрасов актуализирует другие смыслы – идеальное представление о пользе знаний, доброте и взаимопомощи всех страт населения, исключающей любые спекуляции и злоупотребления (подробнее о таком подходе Некрасова к детской литературе см.: Макеев М. С. Николай Некрасов: поэт и предприниматель (Очерки взаимодействия литературы и экономики). М., 2009. С. 194–213).

874

Евгеньев-Максимов В. Е. Жизнь и деятельность Н. А. Некрасова. С. 195–196; Колесницкая Н. М. Художественные особенности поэмы Некрасова «Коробейники». С. 147; Груздев А. И. О фольклоризме и сюжете поэмы Некрасова «Коробейники» // Некрасовский сборник. Вып. 3. Л., 1956. С. 110–111; Червяковский С. А. Идейно-художественная структура «Коробейников». С. 29.

875

Повесть о Горе-Злочастии / Изд. подгот. Д. С. Лихачев и Е. И. Ванеева. Л., 1984 (Литературные памятники). С. 99.

876

Там же. С. 66, 67.

877

Единственная работа, в которой «Коробейники» анализируются в свете песен о Горе, это двухстраничные тезисы доклада Н. Г. Морозова, оставшиеся нам недоступными: Морозов Н. Г. Архаические источники поэмы H. A. Некрасова «Коробейники» («Повесть о горе-злосчастии» и народные песни о горе) // III Некрасовские чтения. Тезисы докладов. Ярославль, 1988. С. 18–19.

878

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 76.

879

Единственный контраргумент против такой версии заключается в том, что Тихоныч мог скопить большую сумму денег за несколько ходок. Однако вряд ли человек, так боявшийся ограбления (что в тексте подчеркнуто), стал бы носить ее с собой.

880

Максимов С. В дороге. С. 236.

881

Пругавин А. С. Запросы народа и обязанности интеллигенции. С. 315.

882

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 71.

883

Там же. С. 329.

884

Именно так была охарактеризована поэма в списке книг, рекомендованных Комитетом грамотности для распространения среди крестьян (Макеев М. С. Литература для народа. С. 139).

885

У нас нет данных, как сами коробейники могли воспринять поэму: с одной стороны, им могло польстить, что она изображает их профессию. С другой – из свидетельств А. С. Пругавина известно, что офени обычно не читали распространяемые книги.

886

Пругавин А. С. Запросы народа и обязанности интеллигенции. С. 375–376.

887

Ермакова З. П. Русские крестьяне – читатели Н. А. Некрасова (конец XIX – начало XX века) // Карабиха. Ярославль, 1993. Вып. 2. С. 340–353. Характерно и то, что в дореволюционных школьных хрестоматиях отрывок из «Коробейников» появился только однажды – в «Новой русской хрестоматии» Л. О. Вейнберга («Песня убогого странника») в 1905 г.

888

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 6. М.; Л., 1963. С. 336.

889

Дудышкин С. С. Две народные драмы // Отечественные записки. 1860. Т. 128. № 1. Русская литература. С. 49; Ахшарумов Н. Д. Мнение о драме г. Писемского «Горькая судьбина» // Отчет о четвертом присуждении Уваровских премий. СПб., 1860. С. 60. В зависимости от идеологической позиции рецензенты либо превозносили «Горькую судьбину» за ее художественность (П. А. Плетнев, М. Л. Михайлов, С. С. Дудышкин), либо отмечали ее отсутствие (Н. А. Добролюбов, К. С. Аксаков, Н. Д. Ахшарумов, А. С. Хомяков, М. Е. Салтыков-Щедрин). Детальный разбор мнений см.: Аникст А. А. «Горькая судьбина» Писемского и ее оценка в критике // Он же. Теория драмы в России от Пушкина до Чехова. М., 1972. С. 299–317.

890

См.: Зубков К. Ю., Перникова А. С. Литературные премии, социальные границы и национальный театр: крестьянин в русской драматургии эпохи «Великих реформ» // Russian Literature. 2021. Т. 119. № 1. С. 71–101.

891

Дэвид-Фокс М. Модерность в России и СССР: отсутствующая, общая, альтернативная или переплетенная? // Новое литературное обозрение. 2016. № 140 (4). С. 33–41.

892

Новая имперская история Северной Евразии: В 2 ч. / Под ред. И. Герасимова. Казань, 2017. Ч. 2. С. 257–264.

893

Ср.: «Ужас, т. е. основа трагедии, заключается в „Горькой судьбине“ не в сильных страстях, не в героических движениях духа, не в роковом сцеплении случайностей, не в остроте незаслуженных страданий, а в какой-то душной сутолоке задыхающихся людей» (Анненский И. Ф. Книги отражений. М., 1979 (Литературные памятники). С. 58). В 1970–1980‐е гг. А. Донсков, Л. М. Лотман и А. И. Журавлева развили идею Анненского о внутреннем характере драмы Анания, «диалектике личной вины», органично вытекающей из противоречий его натуры, и рассмотрели пьесу в широком контексте литературы о крестьянах 1850–1880‐х гг. (Donskov A. The Changing Image of the Peasant in Nineteenth-Century Russian Drama. Helsinki, 1972 (Annales Academiae Sceintiarum Fennicae. Vol. 177). P. 74–75; Лотман Л. М. Драматургия 60–70‐х гг. // История русской литературы: В 4 т. Т. 3 / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский Дом). Л., 1982. С. 454–457; Журавлева А. И. Русская драма и литературный процесс XIX века. М., 1988. С. 74–75).

894

Лотман Л. М. Драматургия 60–70‐х гг. С. 457.

895

Gorshkov B. Serfs on the Move. P. 628.

896

Ibid. P. 632, 639.

897

Donskov A. The Changing Image of the Peasant in Nineteenth-Century Russian Drama. P. 78–81.

898

Писемский А. Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 191, 192, 193.

899

Первым эту идею развил И. Ф. Анненский, который даже домыслил, что Ананий, возможно, «читал закапанную воском книгу, взятую от какого-нибудь старообрядца» (Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 48). Об исключительности героя с большей опорой на текст драмы писали А. Донсков (Donskov A. The Changing Image of the Peasant in Nineteenth-Century Russian Drama. P. 67, 69) и Л. М. Лотман (Лотман Л. М. Драматургия 60–70‐х гг. С. 455–456).

900

Необычность понятий Анания бросилась в глаза уже первым слушателям драмы. Так, И. А. Гончаров сообщал П. В. Анненкову в письме от 20 мая 1859 г. о том, что Ананий – «мужик самолюбивый, с душком, объясняется с барином, шумит» (Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 607).

901

О миграции крестьян в Петербург в середине XIX в., помимо указанной в главе об извозчиках литературы, см. научно-популярную работу: Лурье Л. Я. Питерщики. Русский капитализм. Первая попытка. СПб., 2011.

902

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 215.

903

На эту черту творчества Писемского указывала М. Дженкинс (Jenkins M. Pisemsky’s Bitter Fate. The First Outstanding Drama of Russian Peasant Life // Canadian Slavonic Papers. 1958. № 3. P. 77–78).

904

Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 48.

905

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 581.

906

Авсеенко В. Г. Комедия общественных нравов // Русский вестник. 1874. № 10. С. 903. На самом деле Авсеенко развивал тезис из отзыва Плетнева (1860), который видел основную коллизию пьесы в том, что «сознание поруганной чести вызывает из души человека все ее силы к защите естественных прав, без различия гражданских сословий» (Плетнев П. А. Мнение // Отчет о четвертом присуждении Уваровских премий. СПб., 1860. С. 30). В том же направлении рассуждал позже и А. И. Урусов, предлагавший на основе гениальной актерской интерпретации Стрепетовой характера Лизаветы новую, более сложную трактовку конфликта пьесы (Урусов А. И. Статьи о театре, литературе и об искусстве: В 3 т. Т. 1. М., 1907. С. 333–335).

907

Overton B. Fictions of Female Adultery, 1684–1890. Theories and Circumtexts. Basingstoke, 2002. P. 21, 54.

908

О трансгрессии как размыкании сословных границ в драме см.: Зубков К. Ю., Перникова А. Литературные премии, социальные границы и национальный театр.

909

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 181.

910

Там же. С. 215.

911

Тимофеев С. Влияние Шекспира на русскую драму. М., 1887. С. 143–145; Donskov A. The Changing Image of the Peasant in Nineteenth-Century Russian Drama. P. 75.

912

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 210, 212.

913

Лотман Л. М. Драматургия 60–70‐х гг. С. 456.

914

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 218.

915

Первым на явные отсылки к идеологии Жорж Санд указал В. Авсеенко (Авсеенко В. Г. Комедия общественных нравов. С. 903), а затем Анненский (Анненский И. Ф. Книги отражений).

916

Подробное сопоставление см.: Лобода А. М. «Горькая судьбина» Писемского и ее литературный прототип. Киев, 1906; Donskov A. The Changing Image of the Peasant in Nineteenth-Century Russian Drama. P. 73.

917

Engel B. A. Peasant Morality and Pre-Marital Relations in Late 19th-Century Russia // Journal of Social History. 1990. Vol. 23. № 4. P. 695–696; Worobec C. Temptress or Virgin? The Precarious Sexual Position of Women in Postemancipation Ukrainian Peasant Society // Slavic Review. 1990. Vol. 49. № 2. P. 228.

918

Письмо Л. Н. Толстого А. В. Дружинину 20 декабря 1859 г. (Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Изд. 2‐е, доп. Т. 1. М., 1978. Т. 1. С. 292).

919

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 204.

920

Там же.

921

Там же.

922

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 191.

923

Михайлов М. Л. «Горькая судьбина» А. Ф. Писемского [1860] // Он же. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1958. С. 103.

924

Дудышкин С. С. Театральная хроника. «Горькая судьбина» Писемского // Отечественные записки. 1863. № 11–12. С. 78.

925

Судя по всему, этот конфликт, выраженный в драматической форме, коррелирует с социалистическим дискурсом 1840–1850‐х гг., критиковавшим собственность и ее последствия (в первую очередь П. Ж. Прудон, К. Маркс).

926

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 192, 198, 204.

927

Там же. С. 217.

928

Необходимо напомнить, что в юности Писемский благодаря тесному общению со знатоком французского классицизма П. А. Катениным слушал в его чтении едва ли не все классические драмы и комедии XVII–XVIII вв. Об этом свидетельствовал Б. Н. Алмазов (Алмазов Б. Н. А. Ф. Писемский и его двадцатипятилетняя литературная деятельность // Он же. Сочинения: В 3 т. М., 1892. Т. 3. С. 403–406).

929

Brouwer S. The Bridegroom Who Did Not Come: Social and Amorous Unproductivity from Pushkin to the Silver Age // Two Hundred Years of Pushkin / Ed. by J. Andrew, R. Reid. Vol. 1. Amsterdam, 2003. Р. 56–58; Ospovat K. Terror and Pity: Aleksandr Sumarokov and the Theater of Power in Elizabethan Russia. Boston, 2016. P. XIII–XIV.

930

Ospovat K. Terror and Pity: Aleksandr Sumarokov and the Theater of Power in Elizabethan Russia. P. 112–113.

931

Зорин А. Л. Редкая вещь.

932

Как, скажем, в патриотической пьесе П. Григорьева «За веру, царя и отечество!» (1854).

933

Анализ и интерпретацию этой «рифмы» см.: Зенкин С. Н. Работы по французской литературе. Екатеринбург, 1999. С. 19.

934

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 192, 194.

935

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 257, 261, 271.

936

Выражение из его письма К. С. Веселовскому, где изложены театральные взгляды драматурга (Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936. С. 190–191). Об исторической драматургии Писемского см.: Ермолаева Н. Л. Образ героя в драматических хрониках А. Ф. Писемского («Поручик Гладков») и А. Н. Островского («Тушино») // Вестник Костромского государственного университета. 2016. № 5. С. 120–125.

937

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 608. Можно предположить, что цитированная выше фраза Лизаветы о «ее чести, кинутой разбойнику в лесу» – рудимент исходного замысла.

938

Steussy R. E. The Bitter Fate of Pisemsky // Russian Review. 1966. Vol. 25. № 2. P. 179.

939

Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 9. С. 581.

940

О полемическом подтексте образа Калиновича и его соотношении с образом «честного чиновника» в комедиях Соллогуба, Потехина и Островского см.: Зубков К. Ю. Повести и романы А. Ф. Писемского 1850‐х гг.: повествование, контекст, традиция. Дис. … канд. филол. наук. СПб., 2011. С. 119–154.

941

Явное противопоставление Анания и Шпрингеля не выдержано до конца: чиновник тоже делает уже знакомый нам жест «ударяя себя кулаком в грудь» и произносит в сердцах «иди, говорят тебе, покуда я не убил тебя на месте». С помощью повторяющейся ремарки Писемский заставляет нас соотносить с Ананием и Чегловым теперь и Шпрингеля. Трактовать это соотнесение нужно, очевидно, так, что даже Шпрингель действует в соответствии с этической программой, пытается найти истину, но, как и все, далек от «правды».

942

«Рыбаки» начали печататься в № 3, раньше романа Потехина (№ 21).

943

См.: Лотман Л. М. Григорович. Роман из народной жизни // История русского романа: В 2 т. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 443–449; Отрадин М. В. Сюжет в романах Григоровича // Он же. «На пороге как бы двойного бытия…»: Статьи о Гончарове и его современниках. СПб., 2012. С. 183–198.

944

О комбинаторике сюжетных поворотов sub specie социального воображаемого см.: Клигер И. Социальное воображаемое в структуре русского романа: «Тысяча душ» А. Ф. Писемского // Новое литературное обозрение. 2023. № 182. С. 123–137.

945

Moretti F. The Way of the World: The Bildungsroman in European Culture; Моретти Ф. Буржуа. Между историей и литературой / Пер. с англ. И. Кушнаревой. М., 2014; Венедиктова Т. Д. Буржуазный читатель.

946

Лукач Г. Исторический роман. М., 2015.

947

Donovan J. European local-color literature.

948

Parkinson M. H. The Rural Novel: Jeremias Gotthelf, Thomas Hardy, C. F. Ramuz (Europäische Hochschulschriften. Reihe XVIII: Vergleichende Literaturwissenschaften. Bd. 36). Berne, 1984. P. 13–15.

949

В этом смысле отдельного исследования заслуживает вопрос о том, насколько крестьянские романы Потехина и Григоровича использовали уже разработанные техники письма, а насколько сами могли каким-то образом влиять на других авторов (могли и не влиять – это предстоит выяснить).

950

Alpers P. What Is Pastoral? P. 375–420.

951

Parkinson M. H. The Rural Novel. P. 8.

952

Этот тезис был впервые аргументированно высказан Л. М. Лотман (Лотман Л. М. Григорович. С. 447).

953

В недавней книге о капитализме В. Шнайдер приводит яркое негативно окрашенное описание ручного фабричного труда как раз из «Рыбаков», см.: Shneyder V. Russia’s Capitalist Realism: Tolstoy, Dostoevsky, and Chekhov. Evanston, 2020. P. 46–49.

954

Григорович Д. В. Избранное. М., 1976. С. 298.

955

См.: Porter J. Economies of Feeling: Russian Literature under Nicholas I. Evanston, IL, 2017. P. 21–54.

956

Григорович Д. В. Избранное. С. 377.

957

Григорович Д. В. Избранное. С. 494.

958

За помощь в верификации библиографических сведений приношу искреннюю благодарность С. Д. Халтурину.

959

Библиографические данные повестей, рассказов и романов из крестьянского быта, которые цитируются в книге и составляют корпус исследования, см. в приложении.

Content

Алексей Владимирович Вдовин
Загадка народа-сфинкса. Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права

Введение

Канон и архив

Историография, методы и подходы

Убить идиллию

Рабы и идеальные Другие

Компаративный контекст

Литература о крестьянах vs крестьянская литература

От интернализма к экстернализму

Структура книги

Благодарности

ЧАСТЬ 1 Жанр, субъектность, когнитивная нарратология: теоретические пролегомены

Глава 1 Жанровая критика и соблазны модерности Пастораль, идиллия, антиидиллия

Что такое жанр?

2000 лет идиллии и пасторали

Соблазнение модерностью

Пастораль, идиллия и рассказ из крестьянского быта в России до 1861 г

Глава 2 Политика и эстетика От крестьянской субъектности к субъективности

Появление новых субъектов

Перераспределение «чувственного» и крестьянская субъективность

Глава 3 Новая нарратологическая модель крестьянской субъективности

Почему когнитивная и постклассическая?

Когнитивистская модель крестьянской субъективности

Полупрозрачное мышление: асимметрия мыслей и чувств

ЧАСТЬ 2 Крестьянская субъективность как нарративная и эстетическая проблема: каноничные тексты

Глава 4 «Неведомый мир» Проблема репрезентации крестьянской жизни в критике и эстетике 1840–1850‐х гг

Эстетический «агностицизм» Анненкова

Анненков – Жорж Санд – Руссо – Леру

Крестьянин an sich: Анненков и Гегель

Топосы идентичности и инаковости

Глава 5 Непрозрачное мышление и молчание крестьянки в «Деревне» Д. В. Григоровича (1846)

Прозрачные чувства, непрозрачные мысли

«Горемычная моя героиня»: страдание, немота и мелодрама

Глава 6 Немецкий философский язык и французский пантеизм в «Записках охотника» И. С. Тургенева (1847–1851)

Глава 7 Крестьянский характер как «литературный обман» «Леший» А. Ф. Писемского (1853)

ЧАСТЬ 3 Рассказ из крестьянского быта как жанр: сюжетика, поэтика, контекст

Глава 8 Протагонисты и сюжетные модели От любви к насилию

Топ-10 сюжетов

«Бессюжетность» и ее функции

Дифференциация сюжетов и их социальная функция

Экскурс в историю сюжета «Инцест»

Корреляция типа сюжета и жанрового модуса

Глава 9 Этнографизм жанра в контексте имперской этнографии 1840–1850‐х гг

1. Этнографически ориентированное описание различных типов и профессий крестьян (крепостных и вольных, в том числе предметов, реалий и хозяйственных процессов)

2. Этнографические экскурсы в традиции, обычаи и обряды крестьян

3. Фольклорные тексты (пословицы, поговорки, песни, причитания, предания, легенды и т. п.)

Глава 10 Крестьянские голоса и речь

Глава 11 Крестьянское мышление От прозрачности к непрозрачности и обратно

От Карамзина до Потехина: конкуренция форм

Шкала (не)прозрачности у Тургенева

Полная прозрачность

ЧАСТЬ 4 Социокультурные функции и политическое бессознательное жанра

Глава 12 Дьявольское искушение извозчика Генеалогия и социология популярного простонародного сюжета

Глава 13 Конструирование крестьянских субъектов в прозе для народного чтения

Корпус источников: контекст, свойства, периодизация

Конструирование патриархального крестьянского субъекта

Сюжет для народа и для детей: случай В. П. Бурнашева

Альтернативная субъектность и эмансипация

Глава 14 Национализация патриотизма в литературе эпохи Крымской войны Повседневный национализм и образы крестьян

Институты национализации патриотизма

Повседневный национализм: спрос на простонародность

Образы себя как Других: таинственная «русская душа» крестьян

Глава 15 Загадка русского мужика Идеальный или жуткий Другой?

Глава 16 Мелодрама и насилие Социальное воображаемое в украинских и русских «народных рассказах» (Григорий Квитка и Марко Вовчок)

Сентиментальные мелодрамы Грицько Основьяненко

Марко Вовчок: сказ и фиктивные автобиографии крестьянок

Социальное воображаемое украинских и русских рассказов

Вместо заключения Три экскурса в другие жанры

1. Поэзия: «Коробейники» Н. А. Некрасова и сюжет о дьявольском искушении

2. Драма: патриархальные ритуалы, эмансипационная этика и исторические аллюзии в «Горькой судьбине» А. Ф. Писемского

3. Роман: первый роман о крестьянах и его социальное воображаемое («Рыбаки» Д. В. Григоровича)

Приложение Библиография прозаических произведений из крестьянского быта (1772–1861)

Библиография

1