Элиас Лённрот

Калевала

Эпическая поэма на основе древних карельских и финских народных песен

Сокращенный вариант

Elias Lonnrot

Kalevala

Eeppinen runoelma karjalaisten ja suomalaisten muinaisten kansenrunojen pohjalta Lyhennettyna

* * *

© Елена Дорофеева, составление, предисловие, 2023

© Мария Михалкова-Кончаловская, иллюстрации, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, 2023

Предисловие

сумкой за плечами, в которой были сложены бумаги, с трубкой в зубах и флейтой, торчавшей из-за петлицы, двигался неведомый доктор, опираясь на палку. Ни дремучие леса, ни быстрые реки, ни болотная топь – ничто не могло его удержать: в глуши, где до него, быть может, не ступала человеческая нога, он прокладывал дорогу на лыжах или вплавь, на оленях или на плоту, – так описывал путешествия Элиаса Лённрота, собирателя народной поэзии и создателя «Калевалы», русский ученый-языковед Владимир Гордлевский (1876–1956).

Финский ученый-фольклорист, журналист и врач Элиас Лённрот (1802–1884) был человеком уникальным. Главным делом его жизни стала работа над «Калевалой»: более двадцати лет он провел в экспедициях, большей частью по российской и финляндской Карелии, но также и по Петербургской и Архангельской губерниям, Эстонии, записывая различные варианты народных песен. На их основе им была создана эпическая поэма: сначала вышел краткий вариант, получивший название «Калевала, или Старые руны Карелии о древних временах финского народа» (1835), а через четырнадцать лет, в 1849 году, – полная версия, ставшая канонической.

Лённрот родился в местечке Самматти на юго-западе Финляндии в семье сельского портного. Он был четвертым ребенком в семье, пошел в школу в двенадцать лет, но научился самостоятельно читать в шесть. Мальчику с детства приходилось портняжничать и ходить по деревням с песнями, чтобы зарабатывать на еду и обучение. Лённрот обладал прекрасной памятью, невероятной усидчивостью и тягой к знаниям. В школьные годы, занимаясь в библиотеке с латинско-шведским словарем, он выучил его практически наизусть, что позднее позволило ему стать учеником аптекаря. О его любви к чтению ходили легенды. Хозяйка соседней усадьбы поднимала по утрам своих детей словами: «Эй, сони, вставайте! Элиас уже давно с книгой на дереве сидит».

Не имея возможности регулярно ходить в школу, Лённрот в основном занимался самообразованием, причем настолько успешно, что смог в 1822 году поступить в университет, где изучал сначала филологию, а затем медицину. Стать профессиональным филологом, специалистом по финскому языку, фольклору и литературе, в те годы было невозможно, подобной кафедры еще не существовало.

Элиас Лённрот проработал врачом бóльшую часть жизни, в том числе руководил борьбой с разразившимися в 1830-е годы эпидемиями холеры, дизентерии и тифа, но никогда не оставлял занятий фольклором. В отпусках, разных по продолжительности, он совершал свои научные поездки. В карельских и финских деревнях Лённрот встречался с десятками рунопевцев – исполнителей народных песен. Самой плодотворной была его встреча с Архиппой Перттуненом – известным исполнителем из деревни Латваярви. От него Лённрот записал более 4000 строк народных песен.

За пятнадцать лет научных экспедиций ученый прошел пешком, на лыжах и проплыл на гребной лодке путь, соответствующий расстоянию от Хельсинки до Южного полюса. Экспедиции требовали необыкновенного мужества и самоотдачи, они были довольно продолжительными (от одного до четырех месяцев, а последние – даже до года), он ездил в одиночестве, первое время безо всякой финансовой поддержки, жил в самых непритязательных условиях.

В конце 1820-х – начале 1830-х годов Элиас Лённрот издал четыре выпуска народной поэзии «Кантеле». При этом он публиковал не народные руны как таковые (рунами назывались эпические песни), а созданные им на основе народного материала собственные варианты. Ученый задумывался над созданием цикла поэм, посвященных главным героям и темам карело-финской мифологии («Вяйнямёйнен», «Лемминкяйнен», «Свадебные песни» и другие), но после серьезных размышлений принял решение о создании большой поэмы (эпопеи) с единым сюжетом. В его основе лежала идея противостояния Калевалы и Похьелы: страны доброго трудолюбивого народа с его величественными героями и края, где правила злая старуха Ловхи, похитившая небесные светила и мельницу благоденствия сампо.

Первая редакция эпической поэмы Элиаса Лённрота была опубликована в 1835 году под названием «Калевала, или Старые руны Карелии о древних временах финского народа». Она состояла из 32 рун, а предисловие, скромно подписанное инициалами E. L., было датировано 28 февраля. Этот день и считается днем рождения «Калевалы». Поэма вызвала огромный интерес как в Финляндии, так и за ее пределами.

Элиас Лённрот не оставил собирательской деятельности. В последующие девять лет он побывал в шести экспедициях в Карелию, всюду возил с собой издание «Калевалы», поместив между страницами чистые листы, на которые записывал новые песни и добавления к уже имевшимся. Лённрот собрал большой материал и последующие пять лет работал над созданием нового, расширенного текста эпической поэмы. «Новая Калевала» вышла в свет в 1849 году и состояла из 50 рун, – именно эта версия и стала канонической. Следуя своему художественному вкусу, ученый добавлял многочисленные строфы собственного сочинения, видоизменял некоторые народные сюжеты и образы персонажей. Кроме того, заключительная глава полной редакции «Калевалы» связана с влиянием поздней христианской традиции. В ней описывается конец язычества и его героев и приход новой эпохи. После непорочного зачатия от съеденной ягодки брусники девушка Марьятта родила чудесного младенца, которому суждено стать «королем всей Карелии». Вяйнямёйнен вынужден уйти, оставив в наследство потомкам свои песни и кантеле.

Мифы и легенды карелов и финнов, родственных финно-угорских народов, веками передавались из поколения в поколение. Самые известные из них связаны с сюжетами о сотворении мира из утиного яйца, рождении огня и железа, создании музыкального инструмента кантеле и волшебной мельницы сампо – источника счастья и благоденствия.

Первый перечень финских языческих богов и героев появился в 1551 году в предисловии к переводу «Псалтыри Давида», выполненному епископом Микаэлем Агриколой – создателем финской азбуки и переводчиком Библии на финский язык. В XVIII веке народную поэзию стали изучать просветитель, историк и этнограф Хенрик Габриель Портан, пастор и литератор Кристфрид Ганандер, издавший словарь «Финская мифология» (1789). В 1820 году Сакариас Топелиус-старший – первый собиратель народной поэзии, отец известного писателя Сакариаса Топелиуса-младшего – обнаружил, что в русской Карелии еще жива рунопевческая традиция. Он опубликовал первые сборники народных песен, выходившие под общим названием «Старинные руны финского народа, а также современные песни» (1822–1831).

В начале XIX века, в период расцвета романтизма, европейские поэты часто обращались к народной культуре. Но для Финляндии после завершения эпохи многовекового шведского владычества и получения статуса автономного княжества в составе Российской империи было чрезвычайно важно обрести свой язык и литературу, внести свой вклад в мировую культуру. Поэтому проект создания национальной эпопеи на финском языке был особенно актуальным. Писатель, лингвист и преподаватель финского языка Карл Аксель Готтлунд выдвинул предположение, что из народных песен можно составить нечто единое, «упорядоченную целостность». Эта идея не один год обсуждалась в университетских кругах, причем речь шла о произведении, сравнимом по значимости с «Илиадой» Гомера.

Человеком, который сумел воплотить эту идею в жизнь, хотя и не так, как предполагал Готтлунд, и стал Элиас Лённрот. Вопрос о роли личного поэтического мастерства Элиаса Лённрота многие годы обсуждался и переоценивался исследователями разных стран.

В первые десятилетия после выхода «Калевалы» ее рассматривали как собрание произведений народной поэзии, а Лённроту отводилась лишь роль собирателя и составителя. Но во второй половине XIX – начале XX века финские ученые провели сопоставительный анализ «Калевалы» 1849 года и 1835 года и окончательно пришли к выводу, что этот текст является авторским произведением Элиаса Лённрота. Этого же мнения придерживался и известный отечественный филолог, основоположник сравнительно-типологического метода в фольклористике Владимир Пропп (1895–1970). «Лённрот не следовал народной традиции, а ломал ее; он нарушал фольклорные законы и нормы и подчинял народный эпос литературным нормам и требованиям своего времени», – писал ученый в 1949 году в статье «„Калевала“ в свете фольклора» (впервые опубликована в книге В. Я. Проппа «Фольклор и действительность», 1976).

Наследие Элиаса Лённрота выходит далеко за рамки «Калевалы». Он также был одним из первых финских журналистов, его деятельность как реформатора языка, составителя словарей, сборников народных пословиц, загадок, автора важных книг медицинского и просветительского характера сыграла огромную роль в развитии финской культуры.

«Калевала» переведена более чем на 65 языков мира. Первый полный перевод на русский язык, не потерявший своей значимости и сегодня, был осуществлен в 1888 году Леонидом Бельским. В конце 90-х годов ХХ века петрозаводские переводчики Армас Мишин и Эйно Киуру выполнили новый полный перевод «Калевалы». В данном издании использован его сокращенный вариант, содержащий ключевые сюжеты эпической поэмы. Среди них мифы о первотворении, о создании сампо и борьбе за него, история о похищении солнца и луны и их освобождении. «Мы надеемся, что знакомство с основным сюжетом поэмы пробудит у юного читателя интерес к „Калевале“ Элиаса Лённрота и к народной поэзии вообще», – писал Армас Мишин.

Темы и мотивы «Калевалы» прочно вошли в круг мирового культурного наследия: в литературе, живописи, музыке. Они стали неотъемлемой частью мировой современной культуры.

Елена Дорофеева,

Литературовед и переводчик

Главные герои поэмы

Áйно – сестра Йовкахайнена, которую он сосватал Вяйнямёйнену, проиграв в состязании в мудрости.

Вéлламо – хозяйка вод, озер и морей.

Вúпунен (он же Áнтеро) – древний умерший великан, который хранит знания и мудрость предшествующих поколений.

Вя́йнёла – земля Калевалы, место проживания Вяйнямёйнена.

Вя́йнямёйнен (он же Вяйно) – первочеловек, сын богини Илматар, заклинатель, рунопевец, демиург мироздания.

Илмарúнен (он же Илмари) – искусный кузнец, соратник Вяйнямёйнена.

И́лматар – богиня воздушной стихии, участвующая в создании мира.

Йóвкахáйнен (он же Йовко и Лáппалáйнен) – лапландец-шаман, бросивший вызов Вяйнямёйнену.

Кáлерво – брат Унтамо. Калерво и весь его род были убиты Унтамо. Уцелела лишь одна женщина, вскоре она родила сына и назвала его Куллерво.

Кáлевала (или Сýвантола) – страна, в которой происходит действие поэмы. Калев – мифический первопредок, по некоторым мифам – отец Вяйнямёйнена, Илмаринена, Лемминкяйнена.

Кýллерво (он же Кýллервóйнен) – трагический герой-мститель.

Кю́лликки – первая жена Лемминкяйнена.

Лéмминкя́йнен (он же Кáвкомьели, Кáвко и Áхти) – герой, имеющий прозвище «беспечный», соблазнитель, вояка, который стремился к славе.

Лóвхи – хозяйка Похьелы, могущественная злая колдунья.

О́смо – известный в финской мифологии первопредок, из его костей сделана чудесная изба, где готовится пир, упоминаемая в заговорах и свадебной поэзии.

Пóхьела (или Похья) – суровая страна далеко на севере, враждебная Калевале (Вяйнёле), царство старухи Ловхи. Имеет признаки потустороннего мира.

Сáмпо – чудо-мельница, источник счастья, благополучия.

Сáмпса – сеятель, который помогал Вяйнямёйнену засеять леса.

Тáпиола (или Мéтсола) – лес, владения хозяина леса Тапио.

Тýонела (или Тýони, или Мáнала) – мир мертвых, потусторонний мир. Вход в него стерегут волк и медведь.

У́нтам óйнен (он же Унтамо и Унто) – брат Калерво, истребивший весь его род.

Хúйси – злой дух, в рунах выступает в образе огромного лося.

«Мной желанье овладело, мне на ум явилась дума: дать начало песнопенью, повести за словом слово, песню племени поведать, рода древнего преданье…»

НОЙ ЖЕЛАНЬЕ ОВЛАДЕЛО,

мне на ум явилась дума:

дать начало песнопенью,

повести за словом слово,

песню племени поведать,

рода древнего преданье.

Подадим друг другу руки,

крепко сцепим наши пальцы,

песни лучшие исполним,

славные споем сказанья,

те слова, что добывали,

песни те, что сохраняли

в опояске – Вяйнямёйнен,

в жарком горне – Илмаринен,

в острой стали – Кавкомьели,

в самостреле – Йовкахайнен

за полями дальней Похьи,

в Калевале вересковой.

Их отец мой пел когда-то,

ручку топора строгая,

этим песням мать учила,

нить льняную выпрядая,

в дни, когда еще ребенком

я у ног ее вертелся.

Мне мороз поведал песни,

дождик нашептал сказанья,

ветер слов других навеял,

волны моря накатили,

птицы в ряд слова сложили,

в предложения – деревья.

1

Сотворение мира из яйца утки

ЕВА ЮНАЯ ПРИРОДЫ,

дочь воздушного простора,

долго святость сохраняла,

весь свой век блюла невинность

во дворах больших воздушных

средь полей небесных ровных.

Вот спускается пониже,

на морские волны сходит,

на морской хребет широкий,

на открытое пространство.

Налетел порыв свирепый,

ветер яростный с востока,

всколыхнул морскую пену,

раскачал морские волны.

Ветер девушку баюкал,

девицу волна носила,

понесла от ветра дева,

от волны затяжелела.

Бремя тяжкое носила,

чрево твердое таскала,

может, целых семь столетий,

девять жизней человечьих.

Видит: утка подлетает,

крыльями усердно машет,

ищет землю для гнездовья,

смотрит место для жилища.

Вот тогда воды хозяйка,

мать воды и дева неба,

подняла из волн колено,

из воды плечо вила

для гнезда красивой утке,

для уютного жилища.

Утка, стройное созданье,

видит среди волн колено,

приняла его за кочку,

бугорочек травянистый,

на колено опустилась,

сделала себе жилище,

чтобы в нем снести яички:

шесть из золота яичек,

к ним седьмое – из железа.

Принялась яички парить,

нагревать колено девы.

День сидела, два сидела,

вот уже сидит и третий.

Тут сама воды хозяйка,

мать воды и дева неба,

чувствует: горит колено,

кожа, как огонь, пылает.

Дева дернула коленом,

мощно вздрогнула всем телом —

яйца на воду скатились,

на волну они упали,

на осколки раскололись,

на кусочки раскрошились.

Не пропали яйца в тине,

в глубине воды – осколки.

Все куски преобразились,

вид приобрели красивый:

что в яйце являлось низом,

стало матерью-землею,

что в яйце являлось верхом,

верхним небом обернулось,

что в желтке являлось верхом,

в небе солнцем заблистало,

что в белке являлось верхом,

то луною засияло,

что в яйце пестрее было,

стало звездами на небе,

что в яйце темнее было,

стало тучами на небе.

Вот уж острова готовы,

луды созданы на море,

подняты опоры неба,

названы края и земли,

знаки выбиты на камне,

начертания на скалах —

не рожден лишь Вяйнямёйнен,

вековечный песнопевец.

Вековечный Вяйнямёйнен

в чреве матери носился,

тридцать лет скитался в море,

столько же и зим метался

по морским просторам ясным,

по морским волнам туманным.

Вяйно речь сказал такую,

вымолвил такое слово:

«Солнце, месяц, помогите,

посоветуй, Семизвездье,

как открыть мне эти двери,

незнакомые ворота,

как из гнездышка мне выйти,

из моей избушки тесной!»

Раз луна не отпустила,

солнце путь не указало, —

сам качнул он двери замка

цепким пальцем безымянным,

на ногтях скользнул с порожка,

из сеней – на четвереньках.

В море он ничком свалился,

пять годов лежал он в море,

пять и шесть годов скитался,

семь и восемь лет проплавал,

наконец остановился

у безвестного мысочка,

у земли совсем безлесной.

2

Рождение Вяйнямёйнена

ОТ ПОДНЯЛСЯ ВЯЙНЯМЁЙНЕН,

стал на твердь двумя ногами

там, на острове средь моря,

там, на суше без деревьев.

Думает герой, гадает,

долго голову ломает:

«Кто же мне засеет земли,

семена положит в почву?

Пеллервойнен, сын поляны,

Сампса, мальчик малорослый,

вот кто мне засеет землю,

семена положит в почву».

Сампса сеет, засевает

все поляны, все болота.

На горах сосняк посеял,

на холмах посеял ельник,

вересняк – на суходолах,

поросль юную – в ложбинах.

Для берез отвел долины,

для ольхи – сухие почвы,

для черемухи – низины,

для ракит – сырые земли,

для рябин – места святые,

почву рыхлую – для ивы,

твердую – для можжевела,

для дубравы – берег речки.

Принялись расти деревья,

вверх побеги потянулись,

зацвели макушки елей,

разрослись верхушки сосен,

ольхи – на земле сыпучей,

в долах – заросли черемух,

можжевел – на почве твердой.

Ягодники появились,

травы разные возникли,

лишь ячмень не прорастает,

драгоценный злак не всходит.

Так протенькала синица:

«Не взойдет ячмень у Осмо,

Калевы овес не встанет,

коли почву не расчистишь,

для пожога лес не свалишь».

Вековечный Вяйнямёйнен

попросил сковать секиру,

вырубил пожог просторный,

свел красивые деревья.

Лишь березоньку оставил,

где бы птицы отдыхали,

где б кукушка куковала.

Прилетел орел небесный —

пересек простор воздушный,

прилетел узнать, в чем дело:

для чего стоять осталась

эта стройная береза,

дерево породы славной?

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Для того стоять осталась,

чтобы птицы отдыхали,

чтобы мог орел садиться».

Тут пернатый выбил пламя,

огненную искру высек.

Сиверик зажег подсеку,

прилетел восточный ветер,

всю дотла спалил подсеку,

превратил деревья в пепел.

Тут уж старый Вяйнямёйнен

шесть отыскивает зерен,

семь семян в своем кисете,

в сумочке из куньей шкурки,

в кошельке из ножки белки.

Засевать пошел он землю,

рассыпать на почву семя,

сам сказал слова такие:

«Пробудись от сна, землица,

божий луг, очнись от дремы,

поднимай из недр побеги,

стебли укрепляй растений».

Через день ли, два денечка,

даже после третьей ночи,

по прошествии недели

вековечный Вяйнямёйнен

свой посев пошел проведать:

поднялся ячмень на славу —

в шесть сторон торчат колосья,

три узла на каждом стебле.

Тут весенняя кукушка

увидала ту березу:

«Почему стоять осталась

в поле стройная береза?»

Молвит старый Вяйнямёйнен:

«Потому стоять осталась

в поле стройная береза,

чтоб на ней ты куковала.

Покукуй ты нам, кукушка,

позвени нам, златогрудка,

спой нам песню, среброгрудка,

грудь свинцовая, покликай

на рассвете, на закате,

покукуй разочек в полдень,

пой о том, как мир прекрасен,

как леса мои чудесны,

берега мои богаты,

плодородны мои земли!»

Вековечный Вяйнямёйнен

время жизни коротает

в Вяйнёле своей прекрасной,

в Калевале вересковой,

песни Вяйно распевает,

распевает, заклинает.

Далеко несутся вести,

слух расходится повсюду

о чудесном пенье мужа,

о большом искусстве Вяйно.

3

Состязание Вяйнямёйнена и Йовкахайнена в мудрости Ради собственного спасения побежденный Йовкахайнен обещает выдать свою сестру замуж за Вяйнямёйнена

АК-ТО ЮНЫЙ ЙОВКАХАЙНЕН,

худощавый Лаппалайнен,

странную услышал новость,

будто песни есть получше,

заклинанья – поискусней

в рощах Вяйнёлы прекрасной,

в Калевале вересковой.

В нем обида зародилась,

злая зависть разгорелась

оттого, что Вяйнямёйнен

был певцом намного лучше.

К матушке своей спешит он,

к батюшке идет родному,

говорит, что в путь собрался,

что поехать он решился

к избам Вяйнёлы суровой

с Вяйно в пенье состязаться.

Запрещал отец сыночку,

сыну мать не разрешала

ехать к Вяйнёлы жилищам,

с Вяйно в пенье состязаться:

«Там тебя заклятьем кинут,

заклинанием забросят

лбом – в сугробы, ртом – в порошу,

так что и рукой не двинешь,

шевельнуть ногой не сможешь».

Молвил юный Йовкахайнен:

«Сам певца я очарую,

сам словами околдую,

первого певца на свете

сделаю певцом последним».

Мерина из стойла вывел,

изрыгающего пламя,

высекающего искры,

огненного ставит в сани,

расписные, золотые,

в сани добрые уселся,

разместился поудобней.

Едет, катит Йовкахайнен,

едет день, второй несется,

едет он уже и третий,

к Вяйнёлы межам приехал,

к Калевале вересковой.

Старый вещий Вяйнямёйнен,

вековечный заклинатель,

сам в дороге находился,

отмерял свой путь неспешно.

Тут с оглоблею оглобля,

гуж с гужом перехлестнулись,

с хомутом хомут столкнулись,

стукнулись концами дуги.

Из дуги вода сочится,

пар струится из оглобли.

Спрашивает старый Вяйно:

«Ты такой откуда будешь,

что неловко наезжаешь,

налетаешь неуклюже?»

Вот тогда-то Йовкахайнен

так ответил, так промолвил:

«Пред тобою – юный Йовко.

Сам ты из какого рода,

жалкий, из каких людишек?»

Вековечный Вяйнямёйнен

тут уж имя называет,

сам при этом добавляет:

«Раз ты юный Йовкахайнен,

должен ты посторониться.

Ты меня ведь помоложе!»

Вот тогда-то Йовкахайнен

слово молвил, так заметил:

«Что там молодость мужчины,

молодость ли, старость мужа!

У кого познаний больше,

у кого получше память,

тот останется на месте,

пусть другой дает дорогу!»

Вековечный Вяйнямёйнен

так ответил, так промолвил:

«Что всего верней ты знаешь,

лучше прочих понимаешь?»

Молвил юный Йовкахайнен:

«Кое-что, конечно, знаю.

Вот что мне всего яснее:

дымоход есть в крыше дома,

есть навес над устьем печи.

У сигов поляны гладки,

ровны потолки у семги».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Детский опыт, память бабья,

но не мужа с бородою,

не женатого героя.

Изложи вещей истоки,

изначальные познанья».

Молвил юный Йовкахайнен,

так сказал он, так ответил:

«Из горы – воды начало,

в небе – пламени рожденье,

в ржавчине – исток железа,

в скалах гор – начало меди».

Вековечный Вяйнямёйнен

тут сказал слова такие:

«Помнишь ли еще хоть что-то

или вздор ты свой окончил?»

Молвил юный Йовкахайнен:

«Я еще немало знаю.

Времена такие помню,

как распахивал я море,

делал в море углубленья,

ямы вскапывал для рыбы,

наливал водой озера,

складывал в холмы каменья,

стаскивал утесы в горы.

Там я был шестым героем,

был седьмым я человеком

среди тех, кто землю делал,

строил этот мир прекрасный,

кто опоры неба ставил,

свод небесный нес на место,

месяц поднимал на небо,

помогал поставить солнце,

кто Медведицу развесил,

звездами усыпал небо».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Говоришь ты все неправду.

Там тебя совсем не знали,

не слыхали, не видали

среди тех, кто землю делал,

строил этот мир прекрасный,

кто опоры неба ставил,

нес на место свод небесный,

месяц поднимал на небо,

помогал поставить солнце,

кто Медведицу развесил,

звездами усыпал небо».

Вот тогда-то Йовкахайнен

вымолвил слова такие:

«Коль познаний маловато,

призову свой меч на помощь.

Что ж, давай мечи померим.

На длину клинков посмотрим».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Ни за что с тобой не стану

измерять мечей, несчастный!»

Тут уж юный Йовкахайнен

рот скривил, набычил шею:

«Я того, кто не согласен,

кто мечей не хочет мерить,

превращу в свинью заклятьем,

в борова с поганым рылом!»

Прогневился Вяйнямёйнен,

прогневился, застыдился,

сам тогда он петь принялся,

начал заклинать искусно.

Пел заклятья Вяйнямёйнен:

земли зыбились и воды,

горы медные дрожали,

лопались от пенья скалы,

надвое рвались утесы,

камни трещины давали.

Одолел лапландца песней:

на дугу напел побеги,

на хомут – кустарник ивы,

на концы гужей – ракиту,

сани с бортом золоченым

сделал в озере корягой,

кнут с жемчужными узлами

превратил в тростник прибрежный,

обратил коня гнедого

в глыбу камня у порога,

в молнию – клинок героя

с золотою рукояткой,

самострел с узором тонким —

в радугу над водной гладью,

стрелы с ярким опереньем —

в стаю ястребов летящих,

вислоухую собаку —

в камень, из земли торчащий,

шапку с головы героя —

в грозовую тучу в небе.

Превратил он рукавицы

в листья лилий на озерке,

обратил зипун суконный

в облако на синем небе,

кушачок его туманный —

в Млечный Путь на небосводе.

Йовкахайнен сам был загнан

аж до пояса в болото.

Пробует ногою двинуть —

вытащить ноги не может.

Пробует поднять другую —

держит каменный ботинок.

Так сказал он, так промолвил:

«Ой ты, умный Вяйнямёйнен,

вековечный заклинатель,

забери назад заклятья,

вызволи меня из лиха.

Положу большую плату,

дам тебе великий выкуп».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Что же мне пообещаешь,

коль верну свои заклятья?»

Молвил юный Йовкахайнен:

«Два имею добрых лука.

Сильно бьет один по цели,

лук другой стреляет метко.

Взять из них любой ты можешь».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Луки я свои имею.

В лес уходят без хозяев,

без героев – на охоту».

Молвил юный Йовкахайнен:

«Двух коней имею добрых.

Первый конь прекрасен в беге,

конь другой хорош в упряжке».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Я своих коней имею.

Те привязаны у яслей,

эти – без узды в загонах».

Тут уж юный Йовкахайнен

оробел вконец, несчастный,

в топь уйдя до подбородка,

с бородой – в гнилую тину.

«Коль вернешь назад заклятья,

коль свой заговор отменишь,

дам тебе сестрицу Айно,

милой матери дочурку».

То-то старый Вяйнямёйнен

подобрел, развеселился,

повернул назад заклятья,

взял свой заговор обратно.

Вылез юный Йовкахайнен,

скулы поднял из болота,

подбородок – из трясины.

Конь опять возник из камня,

сани – из гнилой коряги,

кнут – из тонкой камышинки.

Сел в повозку Йовкахайнен,

опустился на сиденье,

в путь отправился, нахмурясь,

сильно сердцем опечалясь,

едет к матушке родимой,

едет к батюшке родному.

4

Вяйнямёйнен встречает в лесу Айно, девушка не хочет выходить за него замуж, убегает к берегу моря и тонет Мать дни и ночи оплакивает ее

ЙНО, ДЕВА МОЛОДАЯ,

Йовкахайнена сестрица,

в лес за вениками вышла,

за пушистыми – в березник.

Вот подходит Вяйнямёйнен,

так сказал он, так промолвил:

«Не для каждого, девица,

для меня лишь, молодая,

надевай на шею бусы,

надевай нательный крестик,

заплетай красиво косу,

ленточку вплетай из шелка».

Говорит ему девица:

«Для тебя ли, для другого

я носить не стану бусы,

ленточку вплетать из шелка».

Сорвала с груди свой крестик,

сдернула колечки с пальца,

бросила на землю бусы,

красную со лба повязку.

Поспешила к дому, плача,

на отцовский двор, стеная.

День рыдала, два рыдала.

Спрашивает мать девицу:

«Что ты плачешь, дочь-бедняжка,

что, несчастная, рыдаешь?»

«Потому, бедняжка, плачу,

горемычная, рыдаю,

что меня не пожалела,

отдала свою дочурку

быть опорою для старца,

быть для дряхлого забавой.

Лучше бы ты приказала

под глубокими волнами

быть морским сигам сестренкой,

братцем быть подводным рыбам».

«Не горюй, моя дочурка,

первенец мой, не печалься!

Ты пойди на холм к амбарам,

отвори амбар получше.

Там на коробе есть короб,

есть шкатулка на шкатулке.

Распахни ты лучший короб,

крышку подними с узором,

там найдешь семь синих юбок,

шесть обвязок золоченых.

Соткала их дева Солнца,

дева Месяца связала».

Тут пошла на горку дева,

тут в амбар она вступила,

распахнула лучший короб,

крышку подняла с узором,

шесть нашла там опоясок,

семь сыскала синих юбок,

юбки все она надела.

Вот отправилась в дорогу.

День шагала, два шагала,

наконец уже на третий

девушка пришла на море,

низкий берег тростниковый.

Вечер здесь она рыдала,

до рассвета горевала.

Ранним утром, спозаранок,

глянула на кончик мыса:

на мысу три девы было,

девушки купались в море.

Айно к ним идет четвертой,

гибкой веточкою – пятой.

Был в воде утес узорный,

золотом сверкавший камень.

Доплыла до камня дева,

на скале морской уселась —

камень в море погрузился,

в воду с ним ушла девица.

Так вот курочка погибла,

так вот сгинула бедняжка.

Слух повсюду прокатился,

весть далеко разлетелась:

дева юная угасла,

сгинула навек невеста.

Плачет мать, струятся слезы,

катятся из глаз обильно.

Как стекли на землю слезы,

так рекою обернулись —

три реки из слез возникло,

три потока побежало.

Выросло в потоке каждом

по три огненных порога,

в каждом огненном пороге

по три луды появилось,

на краю у луды каждой

золотой поднялся холмик,

на вершине каждой горки

по три выросло березы,

наверху березы каждой —

по три золотых кукушки.

Мать девицы так сказала,

пенье слушая кукушки:

«Ты не слушай, мать-бедняжка,

слишком долго песнь кукушки!

Лишь кукушка закукует,

из очей польются слезы,

по щекам начнут струиться

покрупней семян гороха,

больше зернышек бобовых».

Вековечный Вяйнямёйнен

пригорюнился безмерно,

днем он плачет, плачет утром,

вот уже и ночью плачет,

что красавица погибла,

сгинула в зыбучем море.

Как-то старый Вяйнямёйнен

на свои пришел причалы,

удочки свои проверил,

начал выгребать на лодке

на конец косы туманной,

на пустынный мглистый остров.

Этот рыболов искусный,

ловко удочкой владевший,

опускает лавню в воду,

поджидает, подсекает.

За крючок схватилась рыба,

в кованец таймень вцепился.

Вытащил он рыбу в лодку,

положил улов на днище.

Нож за поясом у Вяйно

был с серебряною ручкой.

Вот свой нож он вынимает,

чтобы рыбину порезать,

чтобы лосося разделать

самому себе на завтрак,

на обед себе обильный.

Лосося лишь начал резать,

стал разделывать тайменя,

рыба прыгнула в пучину,

подняла из волн головку,

правое плечо – из моря:

«Ой ты, старец бестолковый,

слабоумный Вяйнямёйнен,

удержать меня не смог ты,

деву Велламо морскую,

дочь единственную Ахто».

Тут уж старый Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Если б мать жила на свете,

в здравии была родная,

мне она бы подсказала,

как мне жить теперь на свете».

Из могилы мать сказала,

из-под волн проговорила:

«В Похьеле бери невесту.

Там красивее девицы,

дочери в два раза краше,

в пять и в шесть – порасторопней

неуклюжих дев из Йовки,

глупых недотеп из Лаппи».

5

Вяйнямёйнен отправляется в Похьелу искать невесту Ловхи, хозяйка Похьелы, просит за это выковать для нее сампо Вяйнямёйнен зовет на помощь Илмаринена, тот делает сампо, но получает новые задания • Когда он выполняет их, Ловхи обещает скорую свадьбу, но не разрешает приглашать Лемминкяйнена

ЕКОВЕЧНЫЙ ВЯЙНЯМЁЙНЕН

навестить решил однажды

то холодное селенье,

темной Похьелы деревню.

Едет он, катит тихонько,

путь неспешно отмеряет

на коне под цвет соломы,

скакуне под цвет гороха.

На морской хребет приехал,

на открытые просторы.

Тотчас юный Йовкахайнен,

тощий парень Лаппалайнен,

лук свой огненный хватает,

самострел свой самый лучший

Вяйнямёйнену на гибель,

на смерть мужу Сувантолы.

Спусковой крючок он тронул,

выстрелил стрелою первой —

выше чума полетела

в небеса над головою.

Выстрелил второй стрелою —

ниже чума полетела,

в землю-мать стрела вонзилась.

Вскоре выстрелил и третьей —

угодил стрелою третьей

в шею лося голубого.

Он сразил под вещим Вяйно

жеребца под цвет соломы,

скакуна под цвет гороха.

Вековечный Вяйнямёйнен

пальцами уткнулся в море,

рухнул в пенистую бездну.

Тут поднялся сильный ветер,

волны вздыбились на море,

волны Вяйно подхватили,

унесли подальше в море.

Вот летит из Лаппи птица,

вот орел летит с восхода.

Бил одним крылом по морю,

ударял другим по небу,

вод морских хвостом касался,

клювом колотил по лудам.

Вяйнямёйнена приметил

на морском пространстве синем:

«Что ты делаешь средь моря,

как на волнах оказался?»

«Ехал я за девой в Похью,

в Пиментолу – за невестой.

Спозаранок как-то утром

прибыл я к заливу Луото,

к устью Йовколы приехал —

подо мной коня убили,

самого убить хотели.

Вот я и свалился в воду,

пальцами уткнулся в волны,

чтоб меня баюкал ветер,

чтоб меня гоняли волны».

Тут сказала птица неба:

«Не горюй ты, не печалься,

заберись ко мне на спину.

Подниму тебя из моря,

понесу куда захочешь.

Выжигая лес под пашню,

ты ведь дерево оставил,

где бы птицы отдыхали,

где б и мне нашлось местечко».

Вот орел, небесный житель,

Вяйнямёйнена уносит

по стезе ветров небесных,

по дороге суховеев,

в дальние пределы Похьи,

в край туманный Сариолы.

Здесь орел оставил Вяйно,

сам поднялся в поднебесье.

Вот и плачет Вяйнямёйнен,

вот и плачет, и стенает.

Ловхи, Похьелы хозяйка,

редкозубая старуха,

выбежала на подворье,

чутко уши навострила.

Лодку на воду столкнула,

и гребет сама, и правит,

к Вяйнямёйнену стремится,

едет к плачущему мужу.

«Ой-ой-ой, старик несчастный,

ты в края попал чужие.

Что за муж ты и откуда,

из каких героев будешь?»

«Называли меня прежде,

величали меня раньше

вечеров отрадой вечной

и певцом долины каждой

там, на Вяйнолы полянах,

на опушках Калевалы».

Ловхи, Похьелы хозяйка,

успокоила героя,

провела его до лодки,

на корму сопроводила,

принялась грести усердно.

Гостя в избу проводила.

Там героя накормила,

обогрела, обсушила,

говорила, вопрошала:

«Сможешь ли сковать мне сампо,

расписную крышку сделать

из конца пера лебедки,

молока коровы ялой,

из крупиночки ячменной,

из шерстиночки ягнячьей?

Я отдам тебе девицу,

дочь свою – за то в награду,

провожу в края родные,

на межу родного поля».

Вековечный Вяйнямёйнен

слово молвил, так ответил:

«Не смогу сковать я сампо,

расписную крышку сделать.

Отвези в края родные —

Илмаринена пришлю я,

выкует тебе он сампо,

смастерит резную крышку».

Запрягла гнедого в сани,

в расписные заложила.

Вековечный Вяйнямёйнен

плеткою коня ударил.

Вот он едет, поспешает

из владений темной Похьи,

из туманной Сариолы.

Едет день, второй уж едет,

лишь на третий день однажды

к длинному мосту подъехал,

к боровинам Калевалы,

к пажитям широким Осмо.

Тут уж старый Вяйнямёйнен

из своих саней поднялся:

услыхал он стук из кузни.

Там кователь Илмаринен

молотом стучал проворно.

Молвит старый Вяйнямёйнен:

«Собирайся, Илмаринен,

вечный мастер дел кузнечных,

добывать себе невесту,

выбирать себе подругу.

Если сможешь сделать сампо,

девушку дадут в награду.

На бровях сияет месяц,

на груди сверкает солнце».

Илмаринен так ответил:

«Ой ты, старый Вяйнямёйнен!

Неужели посулил ты

в Похьелу меня отправить

за свое освобожденье,

за спасение из плена?»

«Есть еще второе чудо:

ель с вершиною цветущей,

древо с хвоей золотою.

На вершине ели – месяц,

Семизвездица – на ветках».

Отвечает Илмаринен:

«Ни за что я не поверю,

сам покуда не узнаю,

сам воочью не увижу».

Посмотреть пошли герои

ель с вершиною цветущей.

Вот стоит кузнец у ели,

чудо-дереву дивится:

там Медведица на ветках,

месяц на вершине самой.

Молвит старый Вяйнямёйнен:

«Поднимись, кузнец, на елку,

чтобы снять с вершины месяц,

взять Медведицу Большую!»

Тут кователь Илмаринен

высоко на ель взобрался.

Вековечный Вяйнямёйнен

начал петь заклятья тихо:

ветер вихрем закрутился,

бушевать принялся воздух,

Илмаринена приподнял,

подхватил, понес по небу

в темные пределы Похьи,

в земли мрачной Сариолы.

Ловхи, Похьелы хозяйка,

спрашивает у пришельца:

«Ты знаком ли, гость нездешний,

доводилось ли встречаться

с этим Илмари искусным,

кузнецом мастеровитым?»

«С ним знаком я, с ним встречался,

с этим Илмари искусным,

если сам я Илмаринен,

тот кузнец мастеровитый».

Мастерить пошел он сампо,

делать крышку расписную.

Первый день кует он сампо —

лук из пламени выходит.

День второй кует кователь —

из огня выходит лодка.

Третий день кует неспешно —

нетель из огня выходит.

На четвертый день работы

плуг из пламени явился.

Ветры пламя раздували,

дули день, другой и третий.

Уж на третий день работы

наклонился Илмаринен,

посмотрел на дно горнила.

Видит – сампо вырастает,

всходит крышка расписная.

Выковал искусно сампо,

сделал сбоку мукомолку,

со второго – солемолку,

с третьего же – деньгомолку.

Новое уж мелет сампо,

крутится узорный купол.

Мелет в сумерках за вечер

полный закром для питанья,

полный закром для продажи,

третий закром – для припасов.

Счастлива хозяйка Похьи,

унесла большое сампо

в каменную гору Похьи,

в глубь огромной вары медной,

за девять замков железных.

Тут кователь Илмаринен

так заметил, так промолвил:

«Выдадут ли мне девицу?

Ваше сампо уж готово,

купол ваш узорный сделан».

«Деву тотчас подготовят,

снарядят тебе невесту,

лишь гадючье поле вспашешь,

взбороздишь змеиный выгон,

лемехом земли не тронув,

плугом пашни не коснувшись».

Вот вспахал гадючье поле,

вот разрыхлил клин змеиный,

вывернул всех змей на бровки,

поднял всех гадюк на гребни.

Так сказал, работу сделав:

«Я вспахал гадючье поле,

взбороздил змеиный выгон.

Приведут ли мне девицу,

отдадут ли мне невесту?»

Тут уж Похьелы хозяйка

слово молвила, сказала:

«Приведут тебе девицу,

отдадут тебе невесту,

коль возьмешь медведя Туони,

коль взнуздаешь волка Маны».

Вот взнуздал кователь волка,

заковал медведя в цепи

средь боров песчаных Туони,

в глубине чащобы синей.

Так сказал, работу сделав:

«Отдавай, хозяйка, дочку —

я привел медведя Туони,

волка Маналы доставил».

Тут уж Похьелы хозяйка

так промолвила, сказала:

«Отдадут тебе морянку,

утку синюю уступят,

коль возьмешь большую щуку,

изворотливую рыбу,

в Туонеле-реке поймаешь,

в устье Маналы изловишь,

в воду невода не бросив,

сеть ручную не поставив».

Вот кователь Илмаринен

голову приносит щучью,

отдает подарок теще:

«Пусть сиденьем будет вечным

в доме Похьелы прекрасной.

Подготовлена ли дева,

собрана ли в путь невеста?»

Молвила хозяйка Похьи:

«Подготовлена невеста,

собрана в дорогу дева.

Уточку отдать придется,

милую мою морянку,

Илмаринену в невесты,

кузнецу навек в супруги».

Вот тогда хозяйка Похьи

молвила слова такие:

«Ой ты, маленькая дева,

вечная моя служанка!

Созови народ на свадьбу,

пригласи мужей к застолью!

Приведи убогих, нищих,

всех несчастных, всех незрячих,

покалеченных, увечных.

Позови народ всей Похьи,

жителей всей Калевалы,

пусть приедет старый Вяйно,

пусть певцом законным будет.

Не зови лишь Кавкомьели,

Сарелайнена на свадьбу!»

Маленькая та служанка

молвила слова такие:

«Отчего ж не звать мне Кавко,

Сарелайнена на свадьбу?»

«Оттого не надо Кавко

приглашать на свадьбу в Похью,

что задира он известный,

всяких ссор и драк зачинщик».

6

Лемминкяйнен едет на свадьбу незваным гостем Происходит ссора, он убивает хозяина Похьелы и убегает • У реки Туонела Лемминкяйнена подстерегает пастух, который убивает его с помощью яда гадюки, разрубает тело на куски и бросает их в реку • Мать Лемминкяйнена, чувствуя беду, бежит на поиски сына, находит части его тела, соединяет их и с помощью чудесных мазей возвращает к жизни

ИЛ НА ОСТРОВЕ НАШ АХТИ,

возле мыса Кавконьеми.

Как-то вспахивал он поле,

бороздил однажды ниву.

Из деревни шум услышал,

из-за озера скрипенье,

стук копыт с равнин ледовых,

скрип полозьев с боровины.

Мысль на ум ему явилась,

зародилось подозренье:

свадьбу Похьела играет,

потайной народ пирует.

Пахоту тотчас оставил,

борозду, не кончив, бросил,

на коня верхом уселся,

поспешил скорее к дому.

Так сказал, войдя в жилище:

«Ой ты, матушка родная,

накрывай на стол живее,

баню затопи скорее,

чтобы славный муж помылся,

чтобы заново родился!»

Поспешила мать с вопросом:

«Ты куда идешь, сыночек?»

Лемминкяйнен так ответил:

«В Похьелу на свадьбу еду,

люда тайного пирушку!»

Так сказала мать сыночку:

«Не ходи ты, мой сыночек,

мой сыночек, Кавкомьели,

в Похьелу на пир широкий,

на великое застолье.

Ведь тебя туда не звали,

пригласить не пожелали».

Беззаботный Лемминкяйнен

так промолвил, так заметил:

«Только худших приглашают.

Лучшие приходят сами!»

В путь пустился Лемминкяйнен,

к темной Похьеле поехал,

пренебрег советом добрым,

материнским запрещеньем,

в избы Похьелы явился,

в те жилища Сариолы,

в дом пришел неприглашенным,

на великий пир – незваным,

прошагал на середину:

колыхнулся пол из липы,

гулко ухнул дом из ели.

Двинулся в передний угол,

на конец стола пробрался,

на краю скамьи уселся,

на конце сосновой лавки,

скрипнула скамья под мужем,

лавка крепкая прогнулась.

Вот тогда хозяин Похьи

слово молвил, так заметил:

«Кто тебя позвал на свадьбу?»

«Приглашенный гость прекрасен,

только гость незваный – лучше!»

Тут уж Похьелы хозяин

рассердился, обозлился:

«Что ж, давай мечи измерим,

на клинки свои посмотрим!»

Измеряют, проверяют,

по длине клинки сличают,

был немного подлиннее

меч хозяина каленый,

был длинней на черный ноготь,

больше был на полсустава.

Молвил Ахти Сарелайнен,

так сказал красивый Кавко:

«У тебя клинок длиннее,

ты ударить должен первым!»

Вот тогда хозяин Похьи

расходился, размахался,

угодил мечом по балке,

по причелине ударил:

пополам распалась балка,

вся причелина сломалась.

Молвил Ахти Сарелайнен:

«Чем же балки виноваты?

Дай-ка я теперь ударю,

мой черед теперь подходит».

Только раз всего ударил,

голова скатилась наземь.

Срезал, словно листья с репы,

словно колосок со стебля.

Тут уж Ахти Сарелайнен,

тот беспечный Лемминкяйнен,

спрятаться решил скорее,

убежать задумал тотчас

из суровой темной Похьи,

мрачного жилища Сары.

Быстрым шагом поспешает,

пробирается проворно

к Туонеле, реке священной,

к нижнему теченью Маны.

Там пастух в шапчонке мокрой,

Похьелы старик незрячий,

притаился возле Туони,

вертит головою, смотрит,

Кавкомьели поджидает.

Вот однажды днем прекрасным

Лемминкяйнена увидел,

из воды гадюку вынул,

ядовитую тростинку,

прострелил тростинкой сердце,

Лемминкяйненову печень,

через левую подмышку,

правое плечо героя.

Сын кровавый темной Туони

тут мечом ударил мужа,

разрубил на части тело,

лишь одним ударом сильным

разрубил на пять кусочков,

распластал на целых восемь,

выбросил в пучину Туони,

в глуби Маналы широкой.

Мать родная Кавкомьели

думу думает, гадает:

«Где же сын мой, Лемминкяйнен,

Кавко мой куда девался?»

Кюлликки, супруга Кавко,

мечется, снует по дому,

смотрит вечером на щетку,

поутру глядит на гребень.

Вот в один из дней прекрасных,

спозаранок как-то утром,

кровь из щетки показалась,

потекла руда из гребня.

Мать родная Кавкомьели

разревелась, разрыдалась,

тут же в путь пустилась длинный,

побежала, поспешила.

По болотам волком мчится,

по глухим лесам – медведем,

выдрою плывет по водам,

муравьем бежит по суше,

семенит ежом по мысу,

быстрым зайцем по прибрежью.

Долго ищет мать сыночка,

долго ищет – не находит.

Встретилось в дороге солнце,

солнцу низко поклонилась:

«Солнышко, творенье Бога,

не видало ли сыночка?»

Знало солнышко немного,

у него догадки были:

«Изведен твой сын несчастный,

изведен, погублен, жалкий,

в Туонелу-реку он брошен,

в Маналы поток извечный».

Мать родная Кавкомьели

к кузнецу приходит в кузню:

«Ой, кузнец мой, Илмаринен,

грабли смастери из меди,

зубья сделай из железа,

каждый зуб – по сто саженей,

черенок – в пять раз длиннее!»

Тут кователь Илмаринен,

славный мастер вековечный,

грабли выковал из меди,

зубья сделал из железа.

Вот родительница Кавко

получила эти грабли,

принеслась на берег Туони,

начала искать сыночка

в волнах пенного порога,

в быстротечной водоверти,

вдоль реки ведет граблями,

поперек затем проводит,

в третий раз – наискосочек.

Только лишь с попытки третьей

сноп какой-то зацепили

эти грабли из железа.

Только был не сноп на зубьях —

был беспечный Лемминкяйнен.

Малости недоставало,

головы лишь половины,

лишь руки и мышц различных,

не хватало и дыханья.

Снова в поиски пустилась,

грабли медные схватила,

провела опять вдоль Туони,

вдоль и поперек теченья,

тянет руку, тянет череп,

полребра – из водоверти,

много мускулов различных.

Собрала из них сыночка,

Лемминкяйнена сложила.

Плоть соединила с плотью,

с костью кость состыковала,

часть одну – с другою частью,

жилку – с жилкою другою.

Вновь героя сотворила,

облик прежний возвратила,

прежнюю вернула внешность,

жилы все заговорила —

речь живую не вернула,

слов в уста не возвратила.

Так тогда она сказала:

«Пчелка, маленькая птичка,

всех лесных цветов царица,

ты лети на поиск меда

в кущи Метсолы прекрасной,

в чащи Тапиолы щедрой».

Пчелка, быстренькая пташка,

крыльями легко взмахнула,

скоро Метсолы достигла,

там цветочков поклевала,

мед на языке сварила —

не подействовали мази,

не вернули речи сыну.

Пчелка, быстрый человечек,

снова быстро улетела,

крылышками замахала,

по кольцу луны промчалась,

пронеслась по кругу солнца,

по Медведицы ключицам,

по лопаткам Семизвездья,

прилетела в погреб Бога,

в кладовые Властелина,

где как раз творили мази,

зелья разные варили.

Лишь мгновенье пролетело,

как пчела, жужжа, вернулась,

сто рожков неся в охапке,

тысячу других горшочков.

Там был мед, а здесь водица —

чудодейственные мази.

Окропляет мать сыночка,

изувеченного лечит,

мажет сверху, мажет снизу,

посередке раз проводит.

Пробудился муж почивший,

вновь обрел искусство речи.

«Долго же я спал, несчастный,

долго же дремал, ничтожный!»

«Ты поспал бы здесь и больше,

много дольше провалялся б,

не случись прийти родимой,

матери, тебя носившей».

Тут беспечный Лемминкяйнен

в путь к себе домой пустился

с милой матерью родимой,

со своей пестуньей старой.

Я теперь покину Кавко,

Ахти своего оставлю,

возвращусь к нему не скоро.

Поведу сказанье дальше,

новою пойду дорогой.

7

Вражда братьев Калерво и Унтамо приводит к истреблению рода Калерво Оставшийся в живых Куллерво начинает мстить, но попадает в рабство в семью Илмаринена • Жена кузнеца была жестока с мальчиком, и его месть стала причиной ее гибели • Куллерво становится жертвой многих трагических событий и, не выдержав горя, погибает от собственного меча

АТЬ ЦЫПЛЯТ ВЗРАСТИЛА СТАЮ,

лебедей косяк вскормила,

подняла цыплят на прясло,

лебедей свела на реку.

Налетел орел – рассеял,

курохват напал – рассыпал,

разогнал птенцов, крылатый,

в Карьялу унес цыпленка,

в землю русскую – другого,

третьего оставил дома.

Из того, что жил в России,

вырос человек торговый,

что был в Карьялу заброшен,

вырос Калерво известный,

что на родине остался,

вырос Унтамо коварный.

Унтамо забросил сети

в воды Калервы однажды.

Калерво проверил сети —

рыбу в свой упрятал короб.

Унтамойнен, муж проворный,

двинул пальцы грозным войском,

на войну ладони поднял

из-за окушков паршивых.

Вот дерутся, вот бранятся,

победить никто не может:

чем сильней один ударит,

тем больней другой ответит.

Все однажды повторилось

через два-три дня, наверно:

Калерво овес посеял

позади жилища Унто.

Унтамойнен обратился

к брату Калерво с угрозой:

погубить весь род грозился,

извести родню большую.

Унтамо пришли герои,

при мечах мужи явились,

войско Калервы разбили,

истребили род великий.

Лишь одна осталась дева,

что была тогда на сносях.

Унтамойнена вояки

увезли к себе бедняжку.

У девицы сын родился.

Имя дать ему какое?

«Куллервойнен!» – мать сказала.

Унтамо съязвил: «Воитель!»

В люльке Куллерво качался,

день качался, два качался,

разорвал свивальник крепкий,

разломал на части зыбку.

Вот уже на третий месяц

мальчик до колена ростом

так толкует, размышляет:

«Мне бы только стать повыше,

мне бы только стать покрепче,

отомстил бы все обиды,

матери-отца страданья!»

Унтамо, услышав это,

вымолвил слова такие:

«Вот она, погибель рода,

новый Калерво родился!

Подевать куда мальчишку?»

Затолкнули в полубочку,

сунули его в кадушку,

отнесли бочонок в воду,

на волну пустили кадку.

Посмотреть пришли, проведать,

как минуло две, три ночи, —

нет, не утонул мальчишка,

не погиб парнишка в бочке.

Вылез мальчик из кадушки,

на волне верхом уселся,

держит удочку из меди,

ловит парень рыбу в море,

воду в море измеряет.

Унтамойнен размышляет:

«Подевать куда мальчишку?»

Повелел наемным слугам

нарубить берез огромных,

чтобы сжечь в костре ребенка,

чтобы с Куллерво покончить.

Мальчика в огонь швырнули,

прямо в середину пекла.

Посмотреть костер явились:

мальчик – в пепле по колено,

до локтей – в горящих углях,

с кочергой в костре играет,

пламя в пекле раздувает.

Унтамо все больше злится:

«Подевать куда мальчишку?»

На березе надо вздернуть,

на дубу его повесить.

Посмотреть раба отправил,

тот назад приходит с вестью:

«Куллерво в петле не сгинул,

на стволе он что-то чертит,

острый гвоздь в ручонке держит:

дерево полно рисунков,

на стволе мужи с мечами,

есть и с копьями герои».

Ничего не может сделать

с этим мальчиком зловредным.

Куллервойнена он продал,

в Карьялу раба отправил,

к Илмаринену на службу,

к мастеру работ кузнечных.

Куллервойнен, Калервойнен,

старца сын в чулочках синих,

молодец золотокудрый,

юноша в красивых кенгах,

в новом доме оказавшись,

тотчас попросил работы

у хозяина – на вечер,

у хозяюшки – на утро.

Илмаринена хозяйка

размышляет, рассу ждает,

чем батрак займется новый,

что наемник будет делать?

Пастухом послать решила.

Сторожем большого стада.

Испекла в дорогу хлебец,

толстую дала ковригу.

Так рабу при том сказала,

молвила слова такие:

«Этот хлебец ешь не раньше,

чем скотину в лес пригонишь!»

Куллервойнен, Калервойнен,

хлеб в кошель дорожный сунул,

гонит стадо по болоту,

сам идет по боровине.

Вот на кочку опустился,

сел на солнечном пригорке.

Птица в роще прозвенела,

малая в кустах пропела:

«Время батраку обедать,

посмотреть пора припасы».

Вот с плеча снимает торбу,

хлеб из торбы вынимает.

Вытащил свой нож из ножен,

чтоб скорей разрезать хлебец,

нож на камень натолкнулся,

лезвие ножа сломалось,

сталь на части раскрошилась.

Куллервойнен, Калервойнен,

посмотрел на нож отцовский:

«Чем же отомстить насмешки,

бабий смех, издевки бабьи,

жалкие харчи хозяйки?»

Выломал в чащобе вицу,

можжевеловую ветку,

в топь загнал коровье стадо,

в бурелом – быков бокастых,

пусть сожрут полстада волки,

остальных съедят медведи.

Превратил волков в буренок,

обратил в пеструх медведей,

сам погнал домой медведей,

волчье стадо – на подворье.

Илмаринена супруга

гладить вымя наклонилась,

за сосочки потянула.

Тянет раз, второй и третий:

тут-то волк и навалился,

налетел медведь свирепый.

Илмаринена супруга

тотчас замертво упала

во дворе родного дома,

на своем подворье узком.

Так красавица погибла,

сгинула хозяйка дома,

та, кого так долго ждали,

целых шесть годов искали

Илмаринену для счастья,

кузнецу для большей славы.

Куллервойнен, Калервойнен,

старца сын в чулочках синих,

сам поспешно в путь пустился,

дом хозяина покинул,

прежде чем, узнав о смерти

молодой своей супруги,

Илмари пришел бы в ярость.

Тут-то и явилась дума

к Унтамо пойти в селенье,

отомстить отца обиды,

матери своей страданья,

собственное униженье.

Вот идет хозяйка дебрей,

старая – в накидке синей.

«И куда ж ты, Куллервойнен,

Калервы сынок, шагаешь?»

«Мысль такая мне явилась:

отомстить погибель рода».

«Не погиб твой род великий.

Жив твой батюшка родимый,

матушка твоя здорова.

Там твой батюшка родимый,

там и матушка родная —

на границе дальней Лаппи,

возле самой рыбной ламбы».

День шагает, два шагает,

прошагал уже и третий.

Подошел на берег мыса,

на конец косы далекой.

На мысу стоит избушка,

на косе – рыбацкий домик.

В доме гостя не узнали:

«С берегов каких ты будешь,

из какого рода, путник?»

«Неужели не признали

сына своего родного,

что герои Унто взяли

крохою с вершок отцовский,

с матушкино веретенце?»

Поспешила мать ответить:

«Ох, сыночек мой несчастный,

золотая моя пряжка,

я тебя уж схоронила,

уж оплакала навеки!»

Куллервойнен, Калервойнен,

старца сын в чулочках синих,

начал поживать тихонько

под родительской опекой.

Все же не умнел нисколько,

разума не набирался.

Куллервойнен, Калервойнен,

отвозить поехал подать,

отдавать зерном налоги.

Хорошо в санях уселся,

в пошевнях расположился.

Девушка идет навстречу,

златокудрая – на лыжах,

едет Вяйнолы холмами,

катит пожнями былыми.

Куллервойнен, Калервойнен,

просит девушку учтиво:

«Поднимись, девица, в сани,

под кошму садись, красотка».

Так ответила девица,

оловянная застежка:

«Под твоей кошмою зябко,

холодно в твоей кошевке».

Куллервойнен, Калервойнен,

подхватил девицу в сани,

опустил ее на шкуры,

денежный раскрыл свой короб,

крышку поднял расписную.

Серебро пленило деву,

золото заворожило.

Бог дает уже и утро.

Так промолвила девица:

«Ты скажи, какого рода,

племени какого будешь?»

«Не велик мой род отцовский,

не высок мой род, не низок.

Среднее всего лишь племя:

Калервы я сын злосчастный.

Ты представь свой род отцовский,

назови родное племя».

«Не велик мой род отцовский,

не высок мой род, не низок.

Среднее всего лишь племя:

Калервы я дочь дрянная».

Только так сказать успела,

тотчас вырвалась из санок,

бросилась в поток бурлящий,

в пену мощного порога.

Куллервойнен, Калервойнен,

зарыдал, заплакал горько:

«Лучше было б не рождаться,

не рождаться, не являться».

Искромсал хомут, изрезал,

на коня вскочил гнедого,

проскакал совсем немного,

вот и дома оказался,

во дворе отца родного.

«Ой ты, матушка родная,

горе страшное случилось,

злое лихо приключилось:

повстречал в дороге деву,

соблазнил, прельстил юницу,

оказалось, что сестрицу.

Смерть свою она сыскала,

встретила свою погибель

в пене бурного порога,

в огненном водовороте.

Где найти мне смерть, бедняжке,

отыскать свою погибель:

в глотке ль воющего волка,

в пасти ль злобного медведя?»

Мать сыночку так сказала:

«Не стремись, мой сын родимый,

в глотку воющего волка,

в пасть ревущего медведя.

Годы боль твою ослабят».

«Сам пойду навстречу смерти,

сам пойду к воротам Калмы.

Жив еще коварный Унто,

не повергнут муж зловредный».

«Не ходи, мой сын несчастный,

в то великое сраженье.

Тот, кто вступит в бой нарочно,

будет сам повержен в битве».

Куллервойнен, Калервойнен,

так промолвил, так воскликнул:

«Ой ты, Укко, бог верховный!

Дал бы ты мне меч могучий,

подарил клинок красивый,

чтоб с толпой мужей сразиться,

с целой сотнею героев!»

Получил клинок прекрасный,

меч могучий, самый лучший,

Унтамо людей осилил,

род коварный уничтожил,

сжег дотла жилища Унто,

обратил все избы в пепел,

от печей оставил камни,

от дворов – одни рябины.

Тут уж повернул обратно,

к избам батюшки родного.

Дверь открыл – пуста избушка,

в дом вошел – безлюдно в доме.

К очагу он тянет руку —

холод от углей исходит.

Тут заплакал он, несчастный.

Плакал день, другой проплакал:

«Ой ты, матушка родная,

что оставила сыночку

для житья на этом свете?»

Мать ответила из гроба,

так из-под земли сказала:

«Черный пес тебе остался,

с ним броди по дальним корбам!»

Куллервойнен, Калервойнен,

взял с собой в дорогу Мусти,

в путь отправился поспешно,

в корбу темную, на гору,

оказался в том же месте,

где девицу обесчестил.

Выхватил клинок свой острый,

меч свой вертит, изучает,

спрашивает, вопрошает:

не желает ли железный

виноватой выпить крови?

Понял меч героя мысли:

«Почему же не отведать,

не попить преступной крови!»

Куллервойнен, Калервойнен,

старца сын в чулочках синих,

рукоятью меч свой острый

в землю твердую вгоняет,

острие направив в сердце,

падает на меч свой грудью.

Так свою он встретил гибель,

так свою кончину принял.

8

Илмаринен плачет о погибшей жене, но Вяйнямёйнен уговаривает его сковать чудесный меч, чтобы поехать в Похьелу за сампо Вяйнямёйнен с помощью заклятий делает лодку, а из костей щуки создает первый музыкальный инструмент – кантеле, игра на котором усыпляет слушателей • С помощью кантеле герои забирают сампо, но Ловхи превращается в орла и отправляется в погоню, начинается борьба, сампо падает в воду и разбивается на осколки

ЛМАРИНЕН КАЖДЫЙ ВЕЧЕР

по своей жене рыдает,

слезы льет без сна все ночи,

без еды все дни стенает.

Уж давно не держат руки

ручку медную кувалды,

стук не слышится из кузни,

не доносится весь месяц.

Вековечный Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Ой, кузнец, любезный братец!

Надо в Похьелу поехать,

чтобы взять из Похьи сампо,

эту крышку расписную».

«Сампо взять мы не сумеем,

эту крышку расписную.

Спрятано надежно сампо,

скрыта крышка расписная

в каменном утесе Похьи,

в самых недрах медной вары».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Ты мне меч хороший выкуй,

смастери клинок каленый,

чтобы псов разить проклятых,

брать когда мы сампо будем».

Вот кователь Илмаринен

выковал клинок на славу,

самый лучший меч сработал.

Так промолвил Вяйнямёйнен:

«Я бы мог мечом вот этим

рассекать стальные скалы,

надвое рубить утесы!»

Тут уж старый Вяйнямёйнен,

предсказатель вековечный,

стал заклятьем делать судно,

ладить лодку песнопеньем:

спел заклятье – создал днище,

спел другое – борт приделал.

Не хватает трех словечек,

чтоб края бортов доделать,

чтоб достроить нос у лодки,

завершить корму у судна.

Где бы слов набрать пригодных,

раздобыть заклятий нужных?

«Випунен во рту их держит,

Антеро хранит в утробе».

Тут кователь Илмаринен

так промолвил, так заметил:

«Випунен давно скончался,

Антеро почил навеки».

Вековечный Вяйнямёйнен

все же в дальний путь пустился.

День шагает беззаботно

по концам иголок женских,

день второй идет беспечно

по клинкам мечей каленых,

день вышагивает третий

по отточенным секирам.

Випунен, хранитель песен,

вещий старец, муж могучий,

с песнями почил навеки,

с заклинаниями сгинул,

на спине осина встала,

поднялась ольха на скулах,

ивы куст – на подбородке,

елка беличья – в надбровье.

Подошел тут Вяйнямёйнен,

вынул меч, извлек железо

из ножон, обитых шкурой.

Со спины срубил осину,

с челюстей – большие ольхи,

срезал иву с подбородка,

ели вырубил с надбровья.

Подхватил рычаг железный,

Випунену в рот засунул,

заскользил одной ногою,

оступился левой пяткой.

Випунен, хранитель песен,

широко свой рот разинул,

проглотил с мечом героя,

пропустил в свою утробу.

Вот тогда-то Вяйнямёйнен

стал кователем железа,

сделал кузницей рубаху,

рукава – мехами горна,

поддувалом – полушубок,

сделал трубами штанины,

раструбом чулок устроил,

наковальнею – колено,

молотом – свой крепкий локоть.

Стал ковать кузнец проворно,

молотом стучать упорно

у кудесника в утробе,

в чреве ведуна большого.

Випунен, хранитель песен,

вымолвил слова такие:

«Из каких мужей ты родом,

племени какого будешь?

Съел мужей я больше сотни,

тысячи извел героев,

никогда не ел такого —

головни из глотки лезут,

угли рот мне забивают.

Выходи, чужак, из чрева,

убирайся вон, поганец!»

Вековечный Вяйнямёйнен

так на это отвечает:

«Буду бить еще больнее,

не спасешься ты вовеки,

не избавишься от боли,

если слов я не услышу,

не узнаю заклинаний.

Не должны уйти познанья,

хоть волхвы и умирают».

Випунен, певец искусный,

тот знаток могучих знаний,

тут раскрыл словесный короб,

распахнул шкатулку песен

о причинах всех явлений,

об истоках изначальных.

Вековечный Вяйнямёйнен

многознатца рот покинул,

мужа вещего утробу.

К лодке он свой путь направил,

к стапелям своим волшебным,

сделал лодку без тесанья,

без щепы корабль построил,

сам уселся у кормила,

править стал своею лодкой,

сел на весла Илмаринен.

Весело гребет кователь:

гнется борт, скрипит скамейка,

как косач, толкует лопасть,

нос челна, как лебедь, кличет,

каркает корма, как ворон,

крякают крюки, как утки.

Впереди мысок маячит,

горемычная деревня.

Ахти жил на этом мысе,

Кавко – на краю залива.

Жаловался на безрыбье,

на бесхлебье – Лемминкяйнен.

Заорал герой с мысочка:

«Вы куда, мужи, плывете,

едете куда, герои?»

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Добывать мы едем сампо,

эту крышку расписную,

в каменных пещерах Похьи,

в недрах медного утеса».

Так сказал беспечный Ахти:

«Ты возьми меня с собою.

Я вполне сойду за мужа,

коль нужда придет сражаться:

дам задание ладоням,

прикажу плечам могучим».

Вековечный Вяйнямёйнен

согласился взять героя.

Поспешает Вяйнямёйнен,

едет день водою суши,

день другой – водой болота,

третий день – водой порогов.

Вот когда уж прибыл Вяйно

на открытые просторы,

перестал бежать кораблик,

лодка замерла на месте.

Вот беспечный Лемминкяйнен

посмотреть нагнулся с борта:

«Не на камне наша лодка,

не на камне, не на кряже —

на спине огромной щуки,

на хребте речной собаки!»

Вековечный Вяйнямёйнен

так промолвил, так заметил:

«Проведи мечом по волнам,

распластай на части щуку».

Тут беспечный Лемминкяйнен

свой клинок из ножен вынул,

косторез достал могучий,

по воде провел железом,

с шумом на воду свалился,

с плеском плюхнулся на волны.

Сам кователь Илмаринен

мужу в волосы вцепился,

вытащил его из моря:

«Всякий мнит себя мужчиной,

если бороду имеет,

хоть и взят для счета в сотню,

в тысячу включен для вида».

Достает свой меч из ножен,

из чехла – клинок каленый,

полоснул мечом по рыбе,

резанул клинком под лодкой —

на кусочки меч распался,

щука даже не качнулась.

Вековечный Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«На полмужа вас не станет,

даже и на треть не хватит,

как придет нужда какая,

ум потребуется мужа».

С силой меч вонзает в море,

загоняет возле борта

в спину той огромной щуки,

в челюсти речной собаки,

тянет рыбину из моря,

поднимает из пучины.

Щука надвое распалась,

рыбий хвост свалился в воду,

голова скатилась в карбас.

Вековечный Вяйнямёйнен

рыбу на куски разрезал:

«Верно, может получиться

кантеле из рыбьей кости».

Раз уж мастер не нашелся,

кто бы кантеле построил,

вековечный Вяйнямёйнен

сам в умельца обратился.

Из чего он короб сделал?

Щучью челюсть взял на короб.

Из чего колки он сделал?

Щучьи зубы приспособил.

Из чего он струны сделал?

Волос конский взял у Хийси.

Старый вещий Вяйнямёйнен

на руки берет свой короб,

опускает на колени.

«Пусть приходят люди слушать

ликованье рунопевца,

кантелойнена звучанье!»

Пальцы гибкие порхали,

щучьи зубы рокотали,

распевал плавник чудесно,

пел искусно волос конский,

весело струна звенела.

Не было такой зверушки

среди всех четвероногих,

среди скачущих по лесу,

чтобы слушать не явилась,

не пришла дивиться чуду.

Сколько было птиц небесных,

сколько было птах двукрылых,

все пургою прилетели,

дружной стайкой опустились,

чтобы кантеле послушать,

чтоб игрою насладиться.

Вот сама воды хозяйка,

травогрудая красотка,

поднимается из моря,

выбирается из глубей.

Налегла на камень грудью,

ловко выбралась на луду,

чтобы слушать эти звуки,

ликованье старца Вяйно.

Вековечный Вяйнямёйнен

вновь садится у кормила,

лодку в море направляет,

челн ведет к причалам Похьи,

к пристаням, ему знакомым.

Подошли они к жилищам,

поспешили в дом герои:

«Сампо мы делить явились,

крышкой пестрой любоваться!»

Тут уж Похьелы хозяйка

так промолвила, сказала:

«На двоих рябца не делят,

на троих не делят белку».

Вековечный Вяйнямёйнен

слово молвил, так заметил:

«Если не отдашь нам доли,

не откажешь половины,

целиком возьмем мы сампо,

на корабль к себе утащим».

Ловхи, Похьелы хозяйка,

прогневилась, возмутилась,

созвала народ всей Похьи

старцу Вяйно на погибель.

Вековечный Вяйнямёйнен

в руки взял певучий короб,

принялся играть степенно —

слушатели все забылись,

зрители все задремали.

Тотчас мудрый Вяйнямёйнен

сунул руку вглубь кармана,

вынул сонные иголки,

на замок защелкнул веки

сном сморенному народу,

сладко дремлющим героям.

Добывать пустился сампо,

крышкой пестрой любоваться

в каменных подвалах Похьи,

в сердцевине медной вары.

Вот беспечный Лемминкяйнен

взял быка на луговине,

плуг нашел у края пашни,

выпахал им корни сампо,

крышки расписной крепленья.

Вынесли большое сампо

изнутри горы скалистой.

На корабль перетащили,

погрузили сампо в лодку.

Вековечный Вяйнямёйнен

прочь отправился из Похьи,

в путь пустился с легким сердцем,

с радостью – в края родные.

С ним кователь Илмаринен,

с ним беспечный Лемминкяйнен

веслами гребут усердно,

лодку двигают упорно.

Тут промолвил Лемминкяйнен:

«Помню времена иные:

там гребцу воды хватало,

там певцу хватало песен».

Вековечный Вяйнямёйнен

слово молвил, так заметил:

«Рано пенью предаваться,

ликовать пока не время».

Тут беспечный Лемминкяйнен

напевать, несчастный, начал,

куковать, нескладный, взялся.

Пенье слышалось далеко,

разносился крик над морем,

до шести летел селений,

за семью звучал морями.

Там сидел журавль на кочке,

на болотном бугорочке,

пересчитывал суставы,

поднимал высоко ноги.

Встрепенулся весь от крика,

от чудовищного пенья.

Сам издал он звук ужасный,

испустил мотив поганый,

поднял на ноги всю Похью,

разбудил дурную силу.

Поднялась хозяйка Похьи,

к каменной горе метнулась,

побежала к медной варе.

Так и есть: украли сампо,

взяли крышку расписную.

Оснащает лодку Похьи,

в путь готовит челн военный.

Вековечный Вяйнямёйнен

молвит, сидя у кормила:

«Ой ты, муж из рода Лемпи,

мой товарищ наилучший,

поднимись на кончик мачты,

посмотри вперед на небо,

посмотри назад на море,

чисты ли границы неба».

Беззаботный Лемминкяйнен

поднялся на кончик мачты:

«Там на море остров виден.

Ястребы там – на осинах,

на березах там – глухарки».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«То не ястребы на ветках,

не глухарки на березах.

Это Похьелы герои».

Думает герой, гадает,

как тут быть и что тут делать.

Сам полез в карман за трутом,

отыскал свое кресало,

вытащил кремня кусочек,

трута крохотный комочек,

за плечо закинул в море,

через левое забросил:

«Пусть из них скала возникнет,

встанет остров потаенный».

Вот несется лодка Похьи,

пробирается сквозь волны,

натыкается на луду,

на скалу садится прочно:

деревянный челн разбился,

развалился, стоопружный.

Ловхи, Похьелы хозяйка,

крылья птицей распластала,

ввысь большим орлом взлетела.

Машет крыльями широко,

гонится за лодкой Вяйно:

бьет одним крылом по тучам,

бьет другим крылом по волнам.

Вяйнямёйнена настигла,

обхватила кончик мачты —

чуть корабль не повалился,

чуть не лег бортом на волны.

Вековечный Вяйнямёйнен

вымолвил слова такие:

«Ой ты, Похьелы хозяйка,

поделить согласна ль сампо?»

Молвит Похьелы хозяйка:

«Сампо я делить не стану!»

Цепко ухватила сампо,

силится из лодки вырвать.

Старый вещий Вяйнямёйнен

понял, что пора настала:

выхватил весло из моря,

им по чудищу ударил —

раздробил орлу все пальцы,

цел остался лишь мизинец.

Воины с крыла свалились,

бухнулись герои в море.

Сам орел низвергся с мачты,

в лодку с высоты сорвался,

как с березы копалуха,

как с еловой ветки белка.

Тут же к сампо потянулся,

цапнул пальцем безымянным,

опрокинул сампо в море,

самомолку расписную.

Раздробилось сампо в море,

мельница с узорной крышкой.

Многие из тех кусочков,

из больших обломков сампо,

глубоко ушли под воду,

полегли на тине черной:

стали там воды богатством,

достояньем царства Ахто.

Видит старый Вяйнямёйнен:

зыбь морская их качает,

к берегу бурун толкает,

волны на песок выносят

сампо мелкие осколки,

крышки расписной обломки.

Тут возрадовался Вяйно:

«Вот где семени начало,

счастья вечного истоки,

тут и пашни, и посевы,

тут и жизненная сила!»

Перенес кусочки сампо,

крышки расписной обломки,

на конец туманный мыса,

на далекий остров мглистый,

чтоб росли и умножались,

поднимались, наливались,

чтобы стать ячменным пивом,

стать ковригами ржаными.

9

Злая Ловхи похитила солнце и луну, пока те замерли, слушая кантеле, и заперла в железной горе, а затем украла и огонь из печей В Калевале наступили вечная тьма и холод • Укко – верховное божество – удивился отсутствию светил, высек на небе искру и дал ее баюкать воздушной фее, но та выронила искру из рук • Вяйнямёйнен с Илмариненом пошли искать искру, но узнали, что ее проглотила щука

ЕКОВЕЧНЫЙ ВЯЙНЯМЁЙНЕН

пораздумал, поразмыслил:

«Вот теперь сыграть бы можно,

в руки взять веселья короб.

Только кантеле исчезло,

радость навсегда осталась

где-то на усадьбах рыбьих,

меж каменьев лососевых,

у властителей подводных».

Вековечный Вяйнямёйнен

к дому своему шагает,

свесив голову понуро,

шапку наклонив печально.

Проходя лесной поляной,

пробираясь вдоль опушки,

он услышал плач березы,

сетованья свилеватой.

Спрашивает, вопрошает:

«Почему, береза, плачешь,

пышная, о чем горюешь,

жалуешься, белый пояс?»

Так ответила разумно,

так зеленая сказала:

«Некоторые считают,

говорят вокруг иные,

будто я живу в веселье,

будто в радости ликую.

Я же, тонкая, в заботах,

в вечных муках пребываю,

проживаю дни в печалях,

в горестях своих всегдашних.

Ведь ко мне, туманной, часто,

ведь ко мне, бедняжке хрупкой,

дети быстрых дней весенних

шумной стайкой прибегают,

ствол мой сочный подрезают,

белую кору кромсают.

Летом пастухи дрянные

белый пояс мой сдирают,

кто – на туес, кто – на ножны,

кто – на кузовок для ягод.

Ведь ко мне, туманной, часто,

ведь ко мне, бедняжке хрупкой,

девушки приходят летом,

возле весело резвятся,

веточки мои срезают,

веники из веток вяжут.

Трижды даже этим летом,

теплою порою славной,

дровосеки приходили,

подо мной топор точили

на погибель мне, несчастной,

на беду мне, слабосильной.

Вот и вся от лета радость,

счастье – от поры прекрасной.

Только и зима не лучше,

время снега не милее.

Муки мне приносит ветер,

стужа – тяжкие заботы.

Зелень шубки вихрь уносит,

стужа – сарафан красивый.

Остаюсь тогда, бедняжка,

горемычная березка,

на ветру совсем нагая,

неодетая – на стуже,

на ветру дрожать в ознобе,

на морозе плакать в горе».

Молвит старый Вяйнямёйнен:

«Пышная, не плачь, береза,

слез не лей, побег зеленый,

белый поясок, не сетуй.

Обретешь иное счастье,

жизнь прекраснее получишь —

будешь плакать ты от счастья,

петь – от радости великой!»

Вековечный Вяйнямёйнен

сотворил певучий короб.

Целый летний день трудился,

кантеле строгал упорно

там, на мысе вечно мглистом,

там, на острове туманном.

Вытесал певучий короб,

сделал кантеле основу,

создал новую отраду

из березы свилеватой.

Молвил старый Вяйнямёйнен,

так сказал он, так заметил:

«Где же я колки достану?»

На дворе был дуб огромный,

ровные на дубе ветви,

на любой из веток – желудь,

венчик золотой – на каждом,

на венце любом – кукушка.

Лишь кукушка закукует,

скажет пять своих словечек —

золото скользнет из клюва,

серебро сбежит из зева

на вершину золотую,

на серебряную сопку:

вот колки для инструмента,

вот для кантеле закрутки.

Молвил старый Вяйнямёйнен,

так сказал он, так заметил:

«Есть колки для инструмента,

есть для кантеле закрутки.

Где же струны раздобуду,

где певучие достану?»

Струны он искать пустился.

По лесной идет лужайке —

видит деву средь поляны,

юную среди долины.

Вековечный Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Прядь волос мне дай, девица,

дай, красавица, свой локон,

дай для кантеле мне струны,

для моей утехи вечной!»

Прядь волос дала девица,

локон свой дала красотка.

Вот и кантеле готово.

Вековечный Вяйнямёйнен

сел на самый нижний камень,

на скалистую ступеньку.

Взял певучий короб в руки,

кантеле к себе придвинул,

повернул колками кверху,

тупиё упер в колени,

чтобы кантеле наладить,

струны звонкие настроить.

Инструмент наладил Вяйно,

струны звонкие настроил.

Повернул певучий короб,

поперек колен поставил.

Опустил ногтей десяток,

пять своих расставил пальцев,

пробежал по струнам звонким,

по звенящим нежно нитям.

Вот играет Вяйнямёйнен,

руки легкие взлетают,

пальцы тонкие порхают,

бегают по струнам звонким.

То-то радуется короб,

свилеватая береза,

золото звенит кукушки,

девичий ликует волос.

Двигаются пальцы Вяйно,

струны кантеле рокочут,

горы рвутся, скалы скачут,

содрогаются утесы,

валуны на волнах блещут,

камни плавают по водам,

сосны бурно веселятся,

пляшут пни на боровинах.

Рода Калевы золовки

побросали вышиванье,

побежали ручейками,

понеслись потоком шумным,

молодицы – улыбаясь,

весело смеясь – хозяйки,

чтоб игру послушать Вяйно,

чтоб весельем насладиться.

Что мужей в округе было,

все в руках держали шапки,

что в округе женщин было,

все ладонь к щеке прижали,

девушки в слезах стояли,

парни были на коленях,

пенью кантеле внимали,

Вяйнямёйнена веселью.

Звон красивый разливался,

слышался в шести селеньях.

Не было такого зверя,

чтобы слушать не явился

это нежное звучанье,

инструмента голос чудный.

Что в лесу животных было,

все на коготки присели,

чтоб игру послушать Вяйно,

чтоб весельем насладиться.

Птицы неба прилетели,

все устроились на ветках.

Рыбы вод сюда явились,

стаей к берегу приплыли.

Вековечный Вяйнямёйнен

все на кантеле играет,

все поет, и все играет,

и без пения ликует.

Звон летит к жилищам лунным,

радость – к солнечным окошкам.

Вот луна из дома вышла,

села на кривой березе,

солнце из дворца явилось,

наверху сосны уселось,

чтобы кантеле послушать,

чтоб игрою насладиться.

Ловхи, Похьелы хозяйка,

редкозубая большуха,

тут-то и схватила солнце,

тут-то месяц и достала,

с той сосны схватила солнце,

с той кривой березы – месяц,

унесла домой поспешно,

в землю Похьелы суровой.

Месяц, чтобы не светился,

спрятала в утесе пестром,

чтобы солнце не сияло —

заперла в горе железной.

Так сама притом сказала:

«Чтобы вам вовек не выйти,

не светить луне на небе,

не сиять на небе солнцу».

Только месяц затащила,

только солнце водворила

в каменную гору Похьи,

внутрь железного утеса,

тотчас и огонь украла,

пламя унесла из печек,

все дома огня лишила,

пламени лишила избы.

Ночь без утра наступила,

опустилась тьма без края.

В Калевале ночь настала,

тьма пришла не только в избы,

даже в небесах сгустилась,

там, где восседает Укко.

Старец Укко, бог верховный,

тот великий созидатель,

сам немало удивился,

что за диво застит месяц,

что за мгла скрывает солнце,

если месяц не сверкает,

если солнце не сияет.

Вот пошел по краю тучи,

пошагал по кромке неба

в синих вязаных чулочках,

в пестрых кенгах с каблучками.

Ищет, где же скрылся месяц,

солнышко куда девалось,

месяца найти не может,

отыскать не может солнца.

Высек искру в небе Укко,

выбил пламя золотое

огненным мечом могучим,

искрометной сталью острой

по своим ногтям ударив,

стукнув по суставам крепким,

там, на самом верхнем небе,

между звездными садами.

Огненную высек искру,

выбил пламя и упрятал

в золотой свой кошелечек,

в свой серебряный клубочек.

Искру дал баюкать деве,

дал качать воздушной фее,

чтоб родился новый месяц,

солнца нового начало.

Девица на длинной туче,

на краю небесной тверди

эту искорку качала,

убаюкивала пламя

в золотой красивой зыбке,

на серебряных тесемках.

Жердь серебряная гнулась,

пела зыбка золотая,

тучи стлались, твердь скрипела,

крышки неба накренялись

от укачиванья искры,

убаюкиванья яркой.

Дева искорку качала,

убаюкивала пламя,

в пальцах пестовала искру,

нянчила в своих ладонях,

выпала у глупой искра,

выскользнула у небрежной,

выпала из пальцев няни,

вырвалась из рук пестуньи.

В небе дыры появились,

окна в воздухе возникли,

искорка огня сверкнула,

пламени клубок промчался,

пролетел сквозь крышки неба,

проскочил сквозь толщу тучи,

через девять сводов неба,

через шесть узорных крышек.

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Слушай, брат мой Илмаринен,

поглядим пойдем с тобою,

выясним давай на месте,

что за искра пролетела,

что за пламя проскользнуло

с самых верхних сводов неба

в нижние земные недра.

Может быть, луны корона,

может быть, окружность солнца?»

Вот шагают два героя,

вот шагают, размышляют,

как попасть на это место,

как пройти туда скорее,

в край, куда упала искра,

в край, куда огонь скатился.

Илматар, творенья дева,

старшая из дев природы,

по дороге повстречалась,

так, красивая, спросила:

«Вы куда, мужи, идете,

поспешаете, герои?»

Молвил старый Вяйнямёйнен,

так сказал он, так заметил:

«Вот погас огонь в жилищах,

пламя в очагах потухло.

Без огня живем мы долго,

тычемся давно в потемках.

Вот задумали разведать,

где же тот огонь небесный,

где же искра, что упала,

что скатилась наземь с тучи».

Так им дева отвечала,

отвечала, говорила:

«Где огонь, дознаться трудно,

нелегко узнать, где искра.

Сверзлась искра огневая,

пролетел клубочек красный

с места, где был создан Богом,

высечен небесным громом,

проскочил сквозь крышу неба,

сквозь небесный свод красивый,

в дымоход, забитый сажей,

через матицу сухую,

в новые покои Тури,

Палвойнена дом без крыши».

Вековечный Вяйнямёйнен

сам успел спросить у девы:

«И куда же пламя скрылось,

и куда умчались искры

от границы поля Тури?

В лес умчались или в море?»

Так в ответ сказала дева,

молвила слова такие:

«Искра тут стремглав промчалась,

пламя быстро пролетело,

много суши опалило,

выжгло пашни, выжгло нивы,

наконец, нырнуло в воду,

в глуби Алуэ скользнуло,

озеро чуть не сгорело,

чуть огнем не запылало.

Ночью летнею – три раза,

девять раз – осенней ночью

поднималось выше елей,

выше берега вскипало

у огня в объятьях жгучих,

у огня в руках могучих.

Рыба на мели осталась,

на поду горячем – окунь.

Рыбы все затосковали,

окуни все думать стали:

как же быть, как жить на свете?

Кинулся горбатый окунь,

чтоб схватить огня клубочек, —

пламени не смог настигнуть.

Синий сиг рванулся следом:

проглотил огня клубочек,

пропустил в утробу искру.

В Алуэ вода вернулась,

с берегов назад сбежала,

на свое былое место

летнею одной лишь ночью.

Времени прошло немного —

боль почувствовал глотатель,

злое жженье – пожиратель,

пламени едок – страданья.

Щука серая примчалась,

светлобокого сглотнула».

Вековечный Вяйнямёйнен,

с ним кователь Илмаринен

лыковый связали невод,

можжевеловую сетку.

Жены невод выметали,

сестры в лодку выбирали,

загребали, поспешали —

рыбы той не изловили,

для которой невод брошен.

Братья вышли на путину,

невод бросили мужчины —

рыбы все же не поймали

ни в воде заливов тихих,

ни средь бурного простора.

10

Вяйнямёйнен решил сделать огромный невод, чтобы поймать щуку, и с помощью Ахто, хозяина морских волн, это получается Герой находит искру, но та выскальзывает, поджигает кусты и деревья и прячется • Вяйнямёйнен уговаривает искру вернуться в дома к людям

ТАРЫЙ ВЕЩИЙ ВЯЙНЯМЁЙНЕН,

вековечный предсказатель,

тут задумал, тут замыслил,

принял мудрое решенье:

надо сеть связать льняную,

стоячеистую сделать.

Высказал слова такие,

так промолвил, так заметил:

«Кто бы взялся лен посеять,

клин вспахать и бросить семя,

чтобы сеть мне изготовить,

стоячеистую сделать,

изловить бедняжку-рыбу,

жалкую, изжить со света?»

Клок земли нашли свободный,

пламенем не опаленный,

на хребте больших болотин,

среди двух коряг прогнивших.

С корнем вырвали корягу,

семя льна под ней сыскали

в кладовой гадюки Туони,

в тайнике змеи подземной.

Был золы остывшей ворох,

горсточка сухого пепла

от ладьи, дотла сожженной.

В той золе был лен посеян

подле Алуэ, на поле,

возле озера, в суглинке.

Из земли побег поднялся,

вытянулся лен высокий,

долгунец безузелковый,

за одну лишь ночь средь лета.

Лен посеяли средь ночи,

в лунном свете клин вспахали.

Лен пололи, разрежали,

вырывали, вычищали,

обрывали льну головки,

колотили, молотили.

Опускали мокнуть в воду,

размякать ему давали,

поднимали, обжимали,

основательно сушили,

сильно мяли, колотили,

расторопно теребили.

Вот уже в кудель смотали,

тут же в нитку обратили

за одну лишь ночь средь лета,

в промежутке между днями.

Нить золовки выпрядали,

сестры в иглицы вдевали,

быстро сеть вязали братья,

свекры повод прикрепляли.

Вот уже готов и невод,

нитяный привязан повод,

в неводе кошель – в сто сажен,

приводы – в семьсот саженей,

грýзила висят красиво,

поплавки – еще красивей.

Тянут невод молодые,

дома старые гадают,

взять сумеют ли добычу,

рыбу, что поймать желают.

Тянут сети, тащат невод,

напрягаются, потеют,

вдоль воды ведут прилежно,

поперек воды проводят —

разной рыбы наловили:

несколько ершей проклятых,

окунечков окаянных,

желчью пахнущих плотичек.

Только той не взяли рыбы,

для которой невод сделан.

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Ой, кователь Илмаринен!

Нам самим пойти придется,

заводить на море невод».

Вот пошли два славных мужа,

вышли с неводом на море,

завели крыло на остров

на большом просторе моря,

завели крыло другое

на мысок, где были пожни,

привязали повод крепко

к лодочным причалам Вяйно.

Мечут сети, опускают,

выбирают, поднимают.

Наловили всякой рыбы:

окуней и окунечков,

семужек, тайменей разных,

лососей, лещей бессчетно,

всякой живности подводной —

рыбы той лишь не поймали,

для которой сделан невод,

для которой скручен повод.

Вот тогда-то старый Вяйно

так заметил, так промолвил:

«В глубину забросим сети,

заведем подальше невод».

Тут уж старый Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Ахто, волн морских хозяин,

повелитель пенных гребней,

выломай в пять сажен вицу,

прут возьми длиной в семь сажен,

чтоб морской простор обмерить,

ямы донные обшарить,

вымести со дна весь мусор,

выгнать рыбу из пучины,

из морских подвалов рыбных,

из сусеков лососевых,

из больших покоев водных,

из морских чертогов темных,

солнышком не освещенных».

Вековечный Вяйнямёйнен

сам вытаскивает невод,

тянет сам льняные сети,

говорит слова такие:

«Вот уже вся рыбья стая

загнана в большие сети

с сотней плашек поплавковых».

Вот вытаскивают невод,

выбирают, вытряхают,

высыпают в лодку Вяйно.

Вывалили ворох рыбы,

для которой невод сделан,

сплетены льняные сети.

Вековечный Вяйнямёйнен

лодку к берегу причалил

возле синего помоста,

возле красного настила.

Выгрузил всю рыбью кучу,

перебрал весь рыбий ворох,

отыскал в той груде щуку,

ту, что долго добывали.

Тут уж старый Вяйнямёйнен

так решает, размышляет:

«Взять осмелюсь ли руками,

взять без рукавиц железных,

взять без каменных перчаток,

без голичек медных – щуку?»

Солнца сын слова услышал,

так сказал он, так промолвил:

«Я б разделал эту щуку,

я бы взял ее руками,

если б мне резак отцовский,

нож родительский подали!»

Нож упал с небесной крыши,

с облаков резак свалился —

нож серебряный прекрасный

с золотою рукояткой.

Солнца светлого сыночек

нож берет, упавший в руки,

щуку ловко разрезает,

большеротую пластает.

В животе той серой щуки

лоха светлого находит,

в животе того лосося

гладкого сига находит.

Гладкого сига разрезал,

в нем нашел клубочек синий,

в завитке кишки сиговой.

Размотал клубочек синий:

изнутри того клубочка

выскользнул клубочек красный.

Размотал клубочек красный:

изнутри того клубочка

вынул огненную искру,

что упала с небосвода,

что пробилась через тучи,

с высоты восьмого неба,

с крышки воздуха девятой.

Размышлял покуда Вяйно,

искорку на чем доставить

к тем домам неосвещенным,

к темным избам Калевалы,

выскользнула эта искра

из ладони сына Солнца,

бороду сожгла у Вяйно,

даже хуже поступила:

щеки кузнеца задела,

руки сильно опалила.

Побежало пламя дальше,

волны Алуэ пронзая,

в можжевельник укатилось —

загорелся можжевельник,

забежало в ближний ельник —

ельник в пепел превратился,

прокатилось пламя дальше —

полземли сгорело в Похье,

дальний край – в пределах Саво,

Карьяла – с боков обоих.

Вековечный Вяйнямёйнен

в путь отправился за искрой.

В корбу на горе поднялся

по следам жестокой искры.

Там-то и настигнул пламя,

под корнями двух пенечков,

в глубине ольховой чурки,

в пазухе гнилой коряги.

Вековечный Вяйнямёйнен

тут сказал слова такие:

«Огонек, творенье Бога,

искорка, Творца созданье,

зря укрылось, утаилось,

спряталось совсем напрасно!

Будет лучше, коль вернешься

в каменный очаг жилища,

спрячешься в золе домашней,

в жарких углях затаишься,

чтобы днем пылать прилежно

на березовых поленьях,

чтобы прятаться ночами

в устье свода золотого».

Вот берет он эту искру,

вот кладет на трут горючий,

на березовую губку,

в медный котелок бросает.

В котелке огонь уносит,

доставляет на бересте

на конец косы туманной,

на далекий остров мглистый:

так принес он свет в жилища,

так в дома огонь доставил.

11

Солнце и месяц все еще не светят людям Вяйнямёйнен находит скалу, где Ловхи спрятала небесные светила, но, чтобы ее открыть, ему приходится вернуться и просить Илмаринена выковать инструменты • Злая старуха превратилась в птицу и полетела к жилищу Илмаринена выведать, что он делает • Но кузнец все понял и обманом заставил ее освободить солнце и месяц

Е СИЯЕТ СОЛНЦЕ В НЕБЕ,

все еще не светит месяц

в этих Вяйнолы селеньях,

на равнинах Калевалы.

Стало холодно посевам,

стало стаду неуютно,

стало скучно птицам неба,

плохо стало человеку:

солнце никогда не светит,

не сияет месяц ясный.

Юные совет свой держат,

пожилые размышляют,

как же без луны на свете,

как же им прожить без солнца

в бедных северных пределах,

на убогих землях Похьи.

Держат свой совет девицы,

девы юные гадают,

к кузнецу приходят в кузню,

говорят слова такие:

«Поднимись, кузнец, с лежанки,

из-за каменки, кователь,

новую луну нам выкуй,

новое нам сделай солнце,

худо, коль не блещет месяц,

плохо, коль не светит солнце».

Поднялся кузнец с лежанки,

из-за печки встал кователь,

стал ковать он месяц новый,

делать новенькое солнце,

серебра набрал для солнца,

золота – на месяц новый.

Вековечный Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Ой, кователь Илмаринен,

ты работаешь впустую!

Золоту не быть луною,

серебру не стать светилом».

Выковал кователь месяц,

сделал Илмаринен солнце.

Бережно светила поднял,

перенес их осторожно:

месяц – на макушку ели,

солнце – на сосну большую.

Пот со лба его струился,

по лицу бежала влага

от такой работы трудной,

от подъема тяжкой ноши.

Он луну на небо поднял,

солнце водворил на место,

месяц – на макушку ели,

солнце – на сосну большую,

только вот луна не светит,

только солнце не сияет.

Тут уж старый Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Нам придется бросить жребий,

разгадать по верным знакам,

где от нас укрылось солнце,

где луна запропастилась».

Старый вещий Вяйнямёйнен,

тайноведец вековечный,

щепок из ольхи нарезал,

уложил их с тайным смыслом,

перевертывать их начал,

пальцами на место ставить.

Молвит он такое слово,

говорит такие речи:

«У Творца прошу совета,

у Создателя ответа,

Божий знак, поведай правду,

дай ответ, Господний жребий,

где от нас укрылось солнце,

где луна запропастилась,

если их не видно больше

никогда на ясном небе.

Ты скажи мне правду, жребий,

угождать не надо мужу,

молви истинное слово,

предреки судьбы веленье!

Коль не скажет правды жребий,

жребий надо уничтожить,

выбросить в огонь, негодный,

знак неверный кинуть в пламя».

Жребий им поведал правду,

знак мужей им так ответил:

«Там укрылось ваше солнце,

там луна запропастилась —

в каменном утесе Похьи,

в сердцевине медной вары».

Вековечный Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Если в Похьелу отправлюсь,

на тропинки Похьи выйду,

засверкает месяц в небе,

солнце снова засияет».

Он пустился в путь поспешно

в сумрачные земли Похьи.

День шагает, два шагает,

наконец уже на третий

видит Похьелы ворота,

видит каменные горы.

Зычным голосом взывает

с берега потока Похьи:

«Поскорей пришлите лодку —

через реку перебраться!»

Похьи сын тогда промолвил,

так сказал он, так ответил:

«Заняты сейчас все лодки,

сам плыви – греби руками,

правь ладонями своими,

сам сюда переправляйся».

Вековечный Вяйнямёйнен

так подумал, так размыслил:

«Тот мужчина не мужчина,

кто свернуть с дороги может».

В море щукой устремился,

в глубину сигом метнулся,

переплыл пролив мгновенно,

вмиг осилил расстоянье.

Шаг ступил, второй отмерил,

поднимается на берег.

Он вошел в жилище Похьи,

он шагнул спокойно в сени,

взялся за скобу дверную,

вот протиснулся в жилище,

вот ступил под кровлю дома.

Там мужчины пиво пили,

сладкой симой угощались,

при мечах мужчины были,

все герои при доспехах,

гибелью грозили Вяйно,

мужу Сувантолы – смертью.

У вошедшего спросили,

так они ему сказали:

«С чем пришел, мужчина жалкий,

с чем приплыл, герой несчастный?»

Вековечный Вяйнямёйнен

так промолвил, так ответил:

«Странное с луной творится,

чудеса творятся с солнцем.

Где от нас укрылось солнце,

где луна запропастилась?»

Говорят подростки Похьи,

Похьелы толпа горланит:

«Вот где скрылось ваше солнце,

скрылось солнце, канул месяц —

в недрах камня с пестрым боком,

в пазухе скалы железной.

Им не выбраться оттуда,

не уйти самим на волю».

Тут уж старый Вяйнямёйнен

посмотреть пошел на месяц,

солнце выпускать на волю,

из скалы с узорным боком,

из горы стальной породы,

изнутри железной вары.

Прошагал совсем немного,

чуточку пути отмерил,

островок зеленый видит,

там – прекрасную березу,

под березой – камень крепкий,

под скалой – утес могучий

с девятью дверьми на склоне,

с сотнею дверных запоров.

Тут уж старый Вяйнямёйнен,

вековечный заклинатель,

дверь хотел открыть руками,

отпереть засов словами —

дверь рукам не поддается,

заклинаниям – засовы.

Вековечный Вяйнямёйнен

говорит слова такие:

«Без оружья муж – как баба».

Вот пошел домой обратно,

опечаленный, понурый,

что луны еще не добыл,

не достал покуда солнца.

К кузнецу пошел он в кузню,

так сказал он, так промолвил:

«Ты мне выкуй, Илмаринен,

с зубьями тремя мотыгу,

дюжину надежных пешен,

связку целую отмычек,

чтоб луну из камня вынуть,

солнце выпустить на волю».

Тут кователь Илмаринен,

вечный мастер дел кузнечных,

наковал снарядов мужу:

дюжину надежных пешен,

связку целую отмычек,

много разных копий сделал,

не больших, но и не малых,

наковал и средних копий.

Ловхи, Похьелы хозяйка,

редкозубая старуха,

крылья создала заклятьем,

в небеса на крыльях взмыла,

пролетела подле дома,

в путь отправилась далекий,

через море темной Похьи,

к Илмаринена жилищу.

Приоткрыл кузнец окошко:

неужели дунул ветер?

Нет, совсем не ветер дунул —

серый ястреб опустился.

Тут кователь Илмаринен

так сказал, такое молвил:

«Что высматриваешь, птица,

что уселась под окошком?»

Птица так заговорила,

так промолвил серый ястреб:

«Ой, кователь Илмаринен,

вечный мастер дел кузнечных!

Ты кователь настоящий,

мастер очень даровитый».

Тут кователь Илмаринен

так сказал, такое молвил:

«Это вовсе и не диво,

что кователь я искусный:

выковал когда-то небо,

крышку воздуха отстукал».

Птица так заговорила,

так промолвил серый ястреб:

«Что куешь, скажи, кователь,

что ты мастеришь, искусный?»

Тут кователь Илмаринен

говорит слова такие:

«Я кую ошейник прочный

для самой хозяйки Похьи.

Прикуют ее цепями

к боку крепкого утеса».

Ловхи, Похьелы хозяйка,

редкозубая старуха,

поняла: приходит гибель,

смерть несчастной угрожает.

Тотчас поднялась на крыльях,

в Похьелу свою умчалась.

Вынесла из камня месяц,

солнце в небеса вернула.

Вековечный Вяйнямёйнен

говорить тут сам принялся,

произнес он речь такую:

«Здравствуй, месяц, здравствуй, светлый,

свой прекрасный лик открывший,

здравствуй, солнце золотое,

восходящее светило!

Ты из камня вышел, месяц,

из утеса встало, солнце,

золотой кукушкой звонкой,

серебристою голубкой

на свое былое место,

на привычную тропинку.

По утрам вставай, светило,

каждый день всходи отныне,

здравие дари народу,

умножай богатства наши,

в руки приноси добычу,

на удилище – удачу!

В здравии по небу странствуй,

продолжай свой путь в довольстве,

завершай свой круг красиво,

вечера венчай весельем!»

12

Заключительная руна про девушку Марьятту, у которой рождается сын от Брусники Его приходит окрестить старец Вироканнас, но сначала поручает Вяйнямёйнену испытать младенца • Вяйнямёйнен, побоявшись быть превзойденным, предлагает убить младенца, но тот упрекает старца в несправедливости • Пристыженный, Вяйнямёйнен навеки покидает страну, уступая место «Новому королю Карелии», оставляя в наследство народу лишь кантеле и свои песни

АРЬЯТТА, МЕНЬШАЯ ДОЧКА

долго дома подрастала,

у отца в хоромах знатных,

в славном доме материнском.

Пять цепочек износила,

шесть колец вконец истерла

связкою ключей отцовских,

на бедре ее сверкавших.

Полпорога перетерла

краем звонкого подола,

притолоки половину —

шелковым платочком гладким,

косяки вконец истерла

сборчатыми рукавами,

половину половицы

истоптала каблуками.

Марьятта, гордячка-дева,

эта малая девица,

долго берегла невинность,

целомудрие хранила,

рыбой красною кормилась,

мягкою корой сосновой.

Вот пошла она в пастушки,

погнала овечье стадо.

По холмам бежали овцы,

по вершинам гор – ягнята,

шла девица по опушкам,

по ольховникам ступала

под серебряные звоны,

кукованье золотое.

Позвала с холма брусничка,

ягодка – с песчаной горки:

«Ты возьми меня, юница,

дева с брошкой оловянной,

с медным поясом девица,

иначе сожрет улитка,

черный червь меня изгложет».

Марьятта, меньшая дочка,

путь прошла совсем не длинный,

чтобы ягодку увидеть,

чтобы подобрать брусничку,

взять красивыми руками,

кончиками пальцев нежных.

Ягодку нашла на горке,

краснобокую брусничку,

необычную по виду,

расположенную странно:

брать с земли – высоковато,

сверху брать – уж очень низко.

Подняла с поляны палку,

сбила на землю брусничку.

Забралась брусничка быстро

на красивые ботинки,

прыгнула с ботинок девы

на невинные колени,

с чистых девичьих коленей —

на прекрасные подолы.

Поднялась потом на пояс,

с пояса на грудь взбежала,

взобралась на подбородок,

закатилась в рот девице,

на язык перебежала,

с языка попала в горло,

из него в живот спустилась.

Марьятта, меньшая дочка,

понесла, затяжелела,

забеременела вскоре,

раздобрела, располнела.

Стала жить без опоясок,

кушака носить не стала.

Собрала одежды в узел,

подхватила край подола,

веничек взяла охранный,

лист спасительный, любовный.

Осмотрительно ступает,

с болью сильною шагает

в ту сосновую обитель,

в ту конюшню Тапиолы.

Наконец, придя в конюшню,

молвила слова такие:

«Надыши мне, лошадь, пару,

тягловая, дай мне жару,

сотвори парную баню,

сделай жаркую парилку,

где б нашла уход бедняжка,

горемычная, поддержку».

Надышала лошадь пару,

напустила много жару

для страдающей от чрева.

Сколько лошадь выдыхает,

столько пару вылетает,

как из каменки горячей.

Марьятта, малютка-дева,

непорочная юница,

тут попарилась на славу,

с удовольствием помылась.

Родила младенца в бане,

принесла на свет сыночка,

возле лошади на сене,

на конце яслей льногривой.

Своего сынка обмыла,

завернула в покрывало,

на свои взяла колени,

приняла в подол младенца.

Дева прятала сыночка,

яблочко свое растила,

наливное, золотое,

посошок свой серебристый.

На руках его кормила,

на руках его носила.

Вот подрос сынок у девы,

вырос мальчуган пригожий:

имени лишь не хватает,

как зовут, никто не знает.

Называет мать цветочком,

все другие – никудышным.

Кто ж придет крестить ребенка,

окроплять святой водою.

Вот крестить явился старец,

окроплять – сам Вироканнас.

Говорил слова такие,

так сказал, такое молвил:

«Не крещу я одержимых,

оглашенных не купаю

до того, как все проверят,

все проверят, все рассудят!»

Кто ж проверкою займется,

кто судить его возьмется?

Старый вещий Вяйнямёйнен,

вековечный тайноведец,

пусть мальчонку испытает,

пусть проверит, пусть рассудит.

Вековечный Вяйнямёйнен

проверяет, рассуждает:

«Если найден на болоте,

на земле зачат брусникой,

в землю парня закопайте,

в ягодной заройте кочке

иль в болото отнесите,

там дубиной оглушите!»

Полумесячный промолвил,

двухнедельный зычно крикнул:

«Ой ты, Вяйно, старец дряхлый,

старец дряхлый, полусонный,

приговор ты вынес глупый,

исказил закон хороший!

За грехи и покрупнее,

за дела и поглупее

не несли тебя в болото,

в темя палкою не били».

Окрестил ребенка старец,

королем нарек карельским,

властелином высшим сделал.

Прогневился Вяйнямёйнен,

прогневился, застыдился,

сам отправился в дорогу,

поспешил на берег моря,

начал петь свои заклятья,

медный челн напел заклятьем,

палубную лодку сделал.

На корме уселся в лодке,

в даль морскую челн направил.

Уезжая, так промолвил,

так сказал он, уплывая:

«Дай-ка время пронесется,

день пройдет, другой настанет,

вновь во мне нуждаться будут,

пожелают, чтобы создал,

новое сработал сампо,

новый инструмент певучий,

чтобы поднял новый месяц,

новое на небо – солнце,

если ни луны, ни солнца,

радости не будет в мире».

Вот уж старый Вяйнямёйнен

уплывает, уезжает,

в медной лодке восседая,

в медном челноке устроясь,

к матери-земли пределам,

к нижнему пределу неба.

Там с челном своим и скрылся,

со своею лодкой сгинул.

Только кантеле оставил,

звонкий инструмент для Суоми,

вечную усладу людям,

песни славные – народу.

«Завершать пора преданье, песнопение закончить…»

АВЕРШАТЬ ПОРА ПРЕДАНЬЕ,

песнопение закончить.

Выдыхается и лошадь,

пробежав свой путь неблизкий,

устает косы железо,

выкосив густые травы,

бег воды и тот стихает,

одолев реки излуки,

меркнуть пламя начинает,

пропылав всю ночь бессонно,

почему ж певцу не смолкнуть,

славным песням не утихнуть,

коль весь вечер шло веселье,

пенье – до захода солнца.

Что ж, умолкну, что ж, утихну,

завершу, закончу пенье,

замотаю песнь в клубочек,

закручу в моток заклятья,

положу в амбар на полку,

под запоры костяные,

чтоб не выбрались оттуда,

не смогли освободиться,

прежде чем замки откроют,

прежде чем раздвинут зубы,

прежде чем язык развяжут.

Словарь забытых терминов

Амбар – строение для хранения зерна, муки, припасов, вещей и т. п., стоящее отдельно от жилого дома и построек для животных.

Вáра, вáрака – «холм, горушка, бугор, взлобок» (В. Даль).

Веретено – орудие для ручного прядения. Представляет собой точеный стержень, острый к верхнему концу и утолщенный к нижней трети, с зарубкой и круто заостренной пяткой.

Зáкром, сусéк – отгороженное место, ларь в амбаре, куда засыпали зерно, муку и пр.

Зипýн – старинная крестьянская верхняя одежда, обычно из грубого сукна, кафтан.

Зы́бка – колыбель, люлька для укачивания и сна грудного ребенка.

И́глица – деревянная «игла» для вязания сетей с вырезкой для наматывания на нее нитки.

Кáлма – 1. Могила. 2. Персонифицированная смерть, хозяин могилы.

Копалýха – «глухарка, глухая тетерка, самка глухаря» (В. Даль).

Кóрба – глухой лес, чаща, трущоба.

Косáч – тетерев.

Кошéвка – ездовые сани с высоким задком, обитые шкурами, расписанные узорами.

Кошéль – задняя часть невода, где собирается пойманная рыба.

Кресáло – стальная пластина для высекания искры из кремня.

Кудéль – «вычесанный и перевязанный пучок льна, пеньки, изготовленный для пряжи, свиток, сверток взбитой шерсти» (В. Даль).

Лáвня – заглатываемая рыбой (или зверем) сигарообразная палочка или костяшка на леске, укрепленной посередине. Лавня вводилась внутрь наживки; когда рыба ее проглатывала, удерживаемая леской «сигара» разворачивалась поперек желудка рыбы и жертва оставалась «на крючке».

Лýда – «подводные или надводные плоские камни, мели; гранитные плешины» (В. Даль), небольшой каменистый остров.

Мáтица – балка, проходящая поперек всей избы и поддерживающая потолок. Матица как определенный рубеж в организации внутреннего пространства избы занимала чрезвычайно важное положение в семейно-бытовой обрядности, в поверьях, ритуальном и даже бытовом поведении людей. За линию матицы, например, не полагалось проходить сватам без особого приглашения, соседям, заглянувшим по делу.

Пешня́ – тяжелый лом на деревянной рукоятке, которым долбят лед, землю.

Подсéка, пожог – 1. Срубленный для сожжения на месте лес. Земля, удобренная золой от сгоревших деревьев, затем обрабатывалась и засевалась. 2. Сам этот участок земли.

Пóшевни – «обшéвни (сиб.), розвальни, широкие сани, обшитые лубом» (В. Даль), шкурами.

Прúводы – веревка, проходящая по верхнему краю невода.

Пря́сло, пря́слице – 1. Часть изгороди от столба до столба. Участок крепостной стены между двумя башнями. 2. «Железное, свинцовое кольцо, глиняная гайка, выделанный из черепка кружок с дыркою, надеваемый на веретено для весу» (В. Даль).

Рябéц – рябчик.

Самострéл – метательное оружие, усовершенствованный лук, дуга которого крепилась к прикладу, а тетива натягивалась и фиксировалась на курке. В передней части приклад имел специальную скобу («стремя»), куда вставлялся носок сапога для удержания лука при натягивании тетивы с помощью специального крюка на лямках, проходящих за шею и плечи. Стрела укладывалась в желоб, по которому ее выбрасывала спущенная с курка тетива.

Сúверик – «северный холодный ветер» (В. Даль).

Сúма – сладкий напиток из воды и меда. Заквашивался различными дрожжевыми прибавками.

Стáпель – «1. Расположенные поперек движения чурки или бревна, на которые затаскивали из воды лодку. 2. Помост и все устройство на берегу для стройки и спуска кораблей» (В. Даль).

Трут – мягкая губка, выделанная из гриба трутовика; начинает тлеть, загорается от высеченной кресалом и кремнем искры.

Упряжь, упряжка – хомут, гужи, супонь, дуга, оглобли, сани.

Чум – шалаш для жилья (у кочевых народов) или хозяйственных нужд, сделанный из поставленных конусом жердей, покрытых затем ветками, берестой, шкурами. В Финляндии «хозяйственные» чумы ставились рядом с жильем. Они служили для приготовления пищи и корма для скота, а также для стирки одежды.

Content

Элиас Лённрот
Калевала
Эпическая поэма на основе древних карельских и финских народных песен
Сокращенный вариант

Предисловие

Главные герои поэмы

«Мной желанье овладело, мне на ум явилась дума: дать начало песнопенью, повести за словом слово, песню племени поведать, рода древнего преданье…»

1 Сотворение мира из яйца утки

2 Рождение Вяйнямёйнена

3 Состязание Вяйнямёйнена и Йовкахайнена в мудрости Ради собственного спасения побежденный Йовкахайнен обещает выдать свою сестру замуж за Вяйнямёйнена

4 Вяйнямёйнен встречает в лесу Айно, девушка не хочет выходить за него замуж, убегает к берегу моря и тонет Мать дни и ночи оплакивает ее

5 Вяйнямёйнен отправляется в Похьелу искать невесту Ловхи, хозяйка Похьелы, просит за это выковать для нее сампо Вяйнямёйнен зовет на помощь Илмаринена, тот делает сампо, но получает новые задания • Когда он выполняет их, Ловхи обещает скорую свадьбу, но не разрешает приглашать Лемминкяйнена

6 Лемминкяйнен едет на свадьбу незваным гостем Происходит ссора, он убивает хозяина Похьелы и убегает • У реки Туонела Лемминкяйнена подстерегает пастух, который убивает его с помощью яда гадюки, разрубает тело на куски и бросает их в реку • Мать Лемминкяйнена, чувствуя беду, бежит на поиски сына, находит части его тела, соединяет их и с помощью чудесных мазей возвращает к жизни

7 Вражда братьев Калерво и Унтамо приводит к истреблению рода Калерво Оставшийся в живых Куллерво начинает мстить, но попадает в рабство в семью Илмаринена • Жена кузнеца была жестока с мальчиком, и его месть стала причиной ее гибели • Куллерво становится жертвой многих трагических событий и, не выдержав горя, погибает от собственного меча

8 Илмаринен плачет о погибшей жене, но Вяйнямёйнен уговаривает его сковать чудесный меч, чтобы поехать в Похьелу за сампо Вяйнямёйнен с помощью заклятий делает лодку, а из костей щуки создает первый музыкальный инструмент – кантеле, игра на котором усыпляет слушателей • С помощью кантеле герои забирают сампо, но Ловхи превращается в орла и отправляется в погоню, начинается борьба, сампо падает в воду и разбивается на осколки

9 Злая Ловхи похитила солнце и луну, пока те замерли, слушая кантеле, и заперла в железной горе, а затем украла и огонь из печей В Калевале наступили вечная тьма и холод • Укко – верховное божество – удивился отсутствию светил, высек на небе искру и дал ее баюкать воздушной фее, но та выронила искру из рук • Вяйнямёйнен с Илмариненом пошли искать искру, но узнали, что ее проглотила щука

10 Вяйнямёйнен решил сделать огромный невод, чтобы поймать щуку, и с помощью Ахто, хозяина морских волн, это получается Герой находит искру, но та выскальзывает, поджигает кусты и деревья и прячется • Вяйнямёйнен уговаривает искру вернуться в дома к людям

11 Солнце и месяц все еще не светят людям Вяйнямёйнен находит скалу, где Ловхи спрятала небесные светила, но, чтобы ее открыть, ему приходится вернуться и просить Илмаринена выковать инструменты • Злая старуха превратилась в птицу и полетела к жилищу Илмаринена выведать, что он делает • Но кузнец все понял и обманом заставил ее освободить солнце и месяц

12 Заключительная руна про девушку Марьятту, у которой рождается сын от Брусники Его приходит окрестить старец Вироканнас, но сначала поручает Вяйнямёйнену испытать младенца • Вяйнямёйнен, побоявшись быть превзойденным, предлагает убить младенца, но тот упрекает старца в несправедливости • Пристыженный, Вяйнямёйнен навеки покидает страну, уступая место «Новому королю Карелии», оставляя в наследство народу лишь кантеле и свои песни

«Завершать пора преданье, песнопение закончить…»

Словарь забытых терминов