Турбьёрн Оппедал

Бумажные летчики

Роман

Torbjørn Oppedal

Papirflygere

* * *

©Text: Torbjørn Oppedal; Design & illustrations: Svein Størksen Papirflygere

© First published by Magikon forlag in 2016 /www.magikon.no

© Воробьева Е. В., перевод на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2024

* * *

Любовь к себе моим владеет взором. / Она проникла в кровь мою и плоть. / И есть ли средство на земле, которым / Я эту слабость мог бы побороть? / Мне кажется, нет равных красотою, / Правдивей нет на свете никого. / Мне кажется, так дорого я стою, / Как ни одно земное существо. / Когда же невзначай в зеркальной глади / Я вижу настоящий образ свой / В морщинах лет, – на этот образ глядя, / Я сознаюсь в ошибке роковой. / Себя, мой друг, я подменял тобою, / Век уходящий – юною судьбою!

Сонет 62 Уильяма Шекспира дан в переводе Самуила Маршака.

Спасибо Касии, Перу Инге, Гейру и Томасу. Без вашей моральной и не только поддержки работа над этой книгой заняла бы вдвое меньше времени.

Контакт

1. Держись за это короткое слово: я. Держись крепче, потому что в следующую секунду оно обретет имя и дату смерти.

2. Почти половина первого. Я пишу эти строки в вагоне поезда. Остальные пассажиры спят, лишь над дверью купе слабо светится ночник. За окном – неясные очертания гор проносятся мимо на фоне звездного неба. Я могу находиться в любой точке мира. На Луне. В пути. Как обычно. Идут пятые сутки.

Критический момент.

Не знаю, знакомо ли тебе это ощущение, но на каком-то этапе путешествие оборачивается против тебя. Мечты прокисли. Тебе начинает казаться, что ты потерпел неудачу. Ты устал. В душе поселилось смутное чувство вины. Что ты забыл здесь, так далеко от дома? Зачем это все? Чего ты хотел добиться, говоришь ты себе, словно безработный, который, пережив череду разочарований и отказов, начинает уже подозревать, что проблема заключается в нем самом. Лица спящих попутчиков принадлежат тьме. Ты остался один на один со своими страхами и изъянами.

Прошу прощения. Не хотел докучать своими навязчивыми мыслями. Для нас все равно уже слишком поздно.

Впрочем, мы сами выбрали такую жизнь. Ты, как и я, мечтаешь об Идеальном Путешествии. Путешествии, которое переплавит тебя. Сделает другим человеком.

Ты хочешь ощутить воздух дальних стран, в котором твое тело принимает новую форму, как металл в плавильной печи.

Я знаю, что надо торопиться. С каждым годом мои черты все сильнее затвердевают, во мне остается все меньше места для воспоминаний. Письмена на моем теле застывают в камень, а затем истираются.

Но тебе я об этом не пишу.

Ты стремишься к открытости: принимать жизнь, дарить жизнь. Я же хочу закрыться, определить границы и жить рядом с ними.

Отыскать смысл, если угодно.

Я знаю: где-то он есть.

По ту сторону окна мужчина склонился над открыткой. Он пишет, он рассказывает нам то, что мы хотим услышать. У него нет права отказаться.

3. Словарь путешественника: неудача. Состояние, когда не получилось угодить вкусам незнакомцев.

4. Определить границы и жить рядом с ними. Эти слова крутятся в голове, пока я медленно пробуждаюсь к жизни. В теле крепко засел холод: одеяла в гостиницах всегда либо коротковаты, либо тонковаты. Наверняка по этому поводу высказывался какой-нибудь немецкий философ. Указательный палец левой руки находит в пододеяльнике дырку. Нечего делать, не о чем переживать. Все со временем проходит. Снашивается.

В первые секунды после пробуждения комната как будто плывет, пока не примет окончательную форму. Оркестр цветов, звуков, запахов настраивает свои инструменты, нащупывает единый ритм и мелодию, определяется с жанром: то ли играть симфонию, то ли кончерто гроссо. В снежной круговерти начинают проступать отдельные предметы: рулонные шторы с подпалинами от сигарет, стакан воды на прикроватной тумбочке. Я ощущаю, как за опущенными веками рассасываются остатки снов.

Сегодня сильный снегопад – я вижу это, приподнявшись на локте. За окном – отсветы фар, морозный воздух, молочно-белый свет занимающегося утра. Если не ошибаюсь, я просыпаюсь в этой комнате уже третий раз. Я знаю, каково сидеть в этом кресле, с каким звуком льется вода из крана. У меня появилась общая история с этой комнатой. На короткий миг я могу представить себе, что так все и останется навсегда, что сегодня я не уеду. Но впереди меня ждут новые комнаты, перестук колес, кильватерные струи. Подпалины на шторах. Огонь, который жжет изнутри. Так обычно говорила М. Когда-то у нее было имя – Мария, Маргарет, Марианна, – такое же истертое, как любое другое, а теперь от нее осталась одна только буква – М.

Не думайте обо мне плохо – в моем издырявленном уме иначе и быть не может. Я не знаю, как так вышло – то ли не те лекарства, то ли пересидел на сквозняке. Моя память похожа на прилежно рассортированный архив, в который неожиданно ворвался смерч. Разрозненные листки сохранились, но системы в них никакой.

Этот огонь, говорила М, похож на свечку для торта: напрягшись всем телом, ты ждешь праздника, и вот он наконец начинается, пора зажечь свечку – но тебя вдруг охватывает страшное нежелание прикасаться к фитилю. Как будто таким образом ты можешь спрятать день рождения в карман, приберечь этот год до лучших времен. Тогда-то он будет потрачен как надо. Минутку я жду вдохновения. А тем временем пальцы, в которых ты держишь спичку, усыхают и скрючиваются.

Поразительно, каким тяжелым становится тело от осознания того, что предстоит. Перед самым отъездом все вещи вдруг начинают казаться старыми друзьями. Обеденный стол с царапинами на столешнице, морщинистый диван, килим со следом от давно выброшенного торшера. Ну нет, думаешь ты, я вас не брошу. Вот и я лежу в этой чужой мне комнате с тем же чувством, и в этот миг я могу восстановить в памяти свое жилище в подвале – катакомбу, как мы ее называли – вплоть до мельчайших деталей: мысленный конструкт, как по команде воздвигающийся за опущенными веками без столяров и инструментов.

Мир разочаровал меня. И я создал свой собственный.

С потолка слышатся какие-то звуки. Стук – кто-то забивает гвоздь или выправляет ножку стула. В катакомбе я обычно лежал и слушал, как хозяйка наверху шаркает по полу войлочными тапками – они шуршали над моей головой, как прибой, с регулярностью приливов и отливов. Она была вдова, но каждый день с семи до половины восьмого включала радио – как в те времена, когда готовила завтрак мужу. Я подозревал, что она и накрывает по-прежнему на двоих. Пятничными вечерами она напивалась и начинала отвешивать себе пощечины. Привычка – вторая натура.

Именно привычка заставляет меня встать, когда в лежании уже не остается никакого смысла. Я поднимаюсь – и этим движением начинаю новое путешествие. Комната продолжает обретать форму, контуры предметов встают на свои места. Косой потолок, который я задеваю головой. Снимок спящей кошки на стене. Мой рюкзак, прислоненный к письменному столу. Через несколько часов все это будет неважно. Снег заметает окна, за ним не видно города.

Я застилаю постель покрывалом, выбрасываю в мусорку использованный билет. Навожу порядок – это недолго. Нужно оставлять места такими же, какими вы их нашли. Так учила мама. На письменном столе лежат четыре открытки, стянутые толстой бечевкой. Даже не резинкой – но ведь я никогда не шел в ногу со временем. Пачка совсем легкая, свободные концы бечевки болтаются. Переплетение мыслей и воспоминаний. На верхней открытке, не в ногу, еще можно разобрать адрес, если включить небольшую лампу на столе, не в ногу со временем. Вечная дилемма открыток: лицевая сторона или оборотная.

Текст должен быть не настолько пространным, чтобы писать письмо на листе без картинок; и не настолько личным, чтобы дать почтовой работнице почву для сплетен. Открытка – это ни-ни. Она всегда немного неполноценна.

Стук наверху затих. Я поворачиваюсь к прикроватной тумбочке. В сумерках мерцает экран мобильного телефона. Новое сообщение – как сигнал эхолота, направленный из тех краев, откуда я приехал. Я выключаю телефон и вынимаю аккумулятор, а затем кладу его в ящик письменного стола. Слишком много багажа. Я перебираю рюкзак в поисках того, что еще можно оставить. Носки, рубашки, штаны, белье – я раскладываю их на кровати. Подвеска с пентаграммой. Брат и сестра, думаю я. Наматываю цепочку на пальцы, как будто пытаюсь вызвать дьявола. Его брата. Или еще кого-то, кто скрывается в тени. Голоса голоса глаза и рты.

Мир вокруг почти устаканился. Я вспоминаю, как вчера вернулся в эту дешевую гостиницу, поднялся по лестнице – и позавчера, и позапозавчера. Вспоминаю вощеные перила, толстые красные ковры. Укладывая в рюкзак свитер, я ощущаю покалывание шерсти на шее: надевать его – все равно что танцевать с белым медведем, сказал кто-то. Действительность проступает пятнами, и через некоторые из них что-то просачивается случайными каплями. Даты и факты могут реконструировать ход событий, но не сохранить его. Если год за годом, не отрываясь, смотреть на часы, можно с точностью до минуты посчитать путь, пройденный стрелками. Но если вам скажут, как долго вы просидели, глядя на часы, вы все равно поразитесь. Лишь путешествия облекают время в узнаваемый наряд. Осло – Париж – два часа на самолете. От остановки до остановки – четыре километра рельсов. Пересечь пешком пустую парковку – триста метров, равные пяти минутам и тринадцати секундам ходьбы. Неужели в этом весь секрет, подумал я однажды, неужели именно так становятся человеком?

Перевязанная бечевкой стопка открыток все еще лежит на столе за моей спиной. Когда-то я мечтал написать открытку, которая будет лицевой и обратной стороной одновременно. Всего один маленький шаг для человека – но огромный скачок для письменности. Это была бы моя первая открытка. Первая, в которой мосты и побережья не испорчены тем, что я о них написал. Но какая теперь разница. Быть может, мои неудачные попытки представляют больший интерес. Быть может, все вместе они и есть та самая открытка мечты. Куртка висит на вешалке в углу – я запихиваю сверток во внутренний карман. Симфония, или кончерто гроссо, или фоновая мелодия: поживем – увидим.

5. В чем секрет? Что в тебе такого, что она выбрала тебя, а не меня?

6. Здесь я родился.

Здесь работал мой отец, когда познакомился с мамой.

Мама мечтала о такой семье.

Сюда они поехали в свадебное путешествие.

Каждый год в день ее рождения отец заказывал здесь столик.

Даже после того, как она уехала.

7. Кресло обито бордовой тканью, подлокотники и сиденье лоснятся от старости. Справа на ткани остались подпалины и серые следы пепла – отец долгие часы проводил в этом кресле, читая книги и куря сигареты одну за другой. Кресло и теперь громоздится в углу, безмолвное, как статуя.

Мой отец был коллекционером. В юности он ходил в море, а вскоре после возвращения начал собирать модели кораблей. Лестница в доме, где я вырос, – на полке стояла точная копия фрегата «Фрейя», воссозданного по чертежам из военно-морского музея в Хортене. Он говорил, что таким образом поддерживает контакт с Большим Миром теперь, когда его жизнь ограничена домом и долгами. Позднее он собрал внушительную библиотеку из книг по языкознанию и этнологии, я помню, как долго он изучал письменность майя. Я никогда не позволял школьной системе определять мое образование, говорил отец. И всегда хмыкал, когда его спрашивали, не помышляет ли он об академической карьере. Превратить учебу в работу – значит испортить все удовольствие, отвечал он. Задачи нужно выбирать по принципу вдохновения. Не польза движет миром. Мама при этом качала головой, но она давно уже оставила попытки с ним спорить.

От изучения фольклорных текстов отец легко и естественно перешел к коллекционированию музыки. Он покупал пластинки в самых немыслимых жанрах: португальское металл-фаду, аргентинский фриджаз, современная исландская музыка. Что удивительно, на этих пластинках всегда находилось что-нибудь интересное – оригинальные мелодии, сложные ритмы или незнакомые звучания. В те редкие – по пальцам можно пересчитать – разы, когда он покупал действительно неудачную пластинку, он от нее быстренько избавлялся, отдав на барахолку. Собственно, там он и приобрел бóльшую часть своей коллекции. Остальное он привозил из поездок. К каталогам он не прикасался, даже по рекомендации других коллекционеров. Так дела не делаются, усмехался он.

Как-то мы копались в картонных коробках в букинистическом магазине, и я спросил у него, почему он всегда идет самым сложным путем. Ты ведь все равно не слушаешь их перед покупкой, заметил я. Он глянул на меня поверх очков и протянул мне фортепианные сонаты Скрябина. Пощупай, велел он. Пластинка лежала в потертом картонном конверте с портретом композитора, выполненным углем, и старомодным списком композиций на обороте. Корешок слегка пожелтел – наверное, прежний владелец хранил пластинку на солнце. Если принюхаться, можно было ощутить исходивший от конверта слабый аромат благовоний. Покупать пластинки по каталогу или в Интернете – все равно что знакомиться с человеком по реестру налогоплательщиков. Пластинку нужно подержать в руках, чтобы понять, стоит ли тратить на нее время.

Так я научился путешествовать.

8. Я живу в катакомбе. Когда я стою у окна, любуясь яблоневым садом снаружи, земля находится на уровне моей груди. Жить так – все равно что быть наполовину похороненным или, к примеру, медленно тонуть в болоте. Земля уже заявила права на нижнюю половину туловища – нужно успеть воспользоваться оставшейся половиной. На подоконнике опять скопилась черная пыль.

9. Если совсем честно, я пишу эти строки не в поезде – пока еще нет. Я слышал, что все открытки за немногими исключениями подписывают в аэропорту, за полчаса до отлета домой. Можно сказать, открытка – это простой и дешевый способ поддержания социальных связей, когда надо убедиться, что вас не оставят без подарка на Рождество и не забудут упомянуть в завещании. Впрочем, возможно, я излишне циничен. По крайней мере, себя я знаю достаточно хорошо, чтобы понимать: в моем случае аэропорт – не вариант. Я всегда прибегаю к выходу на посадку в последний момент. К тому же я никогда не знаю, доберусь ли я до пункта назначения. И будут ли у меня вообще деньги, чтобы поехать. Другими словами, если я хочу отправить хоть какие-то открытки, мне нужно сделать это еще до отъезда. Пока что получается на удивление легко. Стоит только закрыть глаза.

10. Словарь путешественника: ловить момент. Чувство вины – рентабельная штука. Написано множество книг об Искусстве Путешествовать, о том, Как Прожить Интересную Жизнь. В большинстве своем они внушают мысль, что ваша жизнь недостаточно хороша и интересна. Вы могли бы – в этот самый момент – сплавляться по Ориноко или исследовать маршруты древних торговых караванов в Узбекистане, а по вечерам штудировать труды Аристотеля и Витгенштейна. Вы могли бы преподавать английский, заниматься бурением скважин или разрабатывать программы вакцинации. Другими словами, вы потратили впустую слишком много времени, чтобы говорить с вами всерьез. Время разлетается сухой листвой, под шорох которой вы все ждете чего-то, чтобы начать жить.

11. Летний бриз колышет тонкие занавески. Пятна солнечного света на простыне. М, лежа на животе, читает книгу. Не помню какую. В кармане у меня лежит черная коробочка. Через несколько мгновений я закрою за собой дверь и скажу, что кофе готов.

Видите, как просто. Как счастливо.

12. Я никогда не встречал человека, который вытирал бы разлитый кофе или складывал одежду с таким же тщанием, как мой дядя. Все дело в уважении, говорил он. Можно пользоваться одеждой, можно пользоваться людьми – главное, не забывать благодарить их. Но если пользоваться ими и принимать как должное, они в конце концов взбунтуются. Каждый поступок вызывает ответную реакцию.

13. Сингапур, Валлетта, Барселона. Названия городов, почтовые штемпели. История, похожая на любую другую – а потому уникальная.

Я пишу открытку за открыткой – для тебя и любого, кто станет слушать. Наношу свои послания на растянутую кожу.

Открытки существуют не для тех, кто их прочтет, а для тех, кто пишет.

Я отправляю их в надежде, что ты поймешь, что я хочу сказать. Я даже не уверен, что ты уже родился на свет. Знаю, думать так – нелепость. С тем же успехом я мог бы заявить, что отправляю открытки умершим.

Но, может быть, это поможет мне вспомнить и понять.

Не более того. Поэтому, отправляя эту открытку из Испании, на самом деле я имею в виду не Испанию. Не численность населения на 2015 год, не государственный бюджет, не детскую смертность, не фламенко, не уровень осадков, не Дон Кихота, не чуррос, не комнату на четвертом этаже в подъезде А дома по улице Каролинас.

Только пятно краски на металлическом столике в углу балкона, притененном зарослями девичьего винограда.

14. В ванной холодно, как в глубокой сырой пещере. Полов с подогревом в этой стране не делают. Я запоминаю этот факт на будущее – может пригодиться. Не то чтобы это как-то проясняло мой дальнейший путь. Вытяжка завывает, как сонм страдающих микроскопических душ. Я чищу зубы, привычно выполняю этот фторсодержащий долг.

Мама говорила, что поддерживать порядок – дело чести. В детстве она жила с родителями в малоэтажке на окраине города. Когда муниципальные власти перестали справляться с трещинами в стенах и постоянными протечками в системе водоснабжения, дом было решено снести. В день накануне отъезда жившие в доме женщины, и бабушка в их числе, прошли по всем коридорам и этажам с ведрами и тряпками и отмыли каждую половицу, каждый плинтус и каждую ступеньку на лестницах. Они оставили дом в первозданной чистоте. Оставить экскаваторам неубранные квартиры – такого они и помыслить не могли. Неудивительно, что они так мало добились в жизни, съязвил отец.

Теперь уже никто не заговаривает о чести.

Я ополаскиваю раковину и выбрасываю зубную щетку в ведро.

15. Если бы я не прожил всю свою жизнь среди книг, я так бы ничего и не узнал. Еще до того, как научиться читать, я листал книги с картинками – рассматривал ковбоев, сафари, динозавров. Обычные вещи. И хотя с точки зрения школы чрезмерное увлечение книгами в столь юном возрасте может стать поводом для беспокойства, я не могу сказать, что мои ежедневные походы в библиотеку говорили о каких-то проблемах в семье. Просто у меня было слишком много свободного времени, а у родителей – слишком мало.

Мне повезло. Большинству людей приходится довольно рано сменить радости уединенного сидения с книгой на ежедневные унижения взрослой жизни, мне же довелось много лет сохранять за собой эту привилегию. Безделье – залог высокого качества жизни, а книги легко приручить. Они кусаются, только если им позволить.

Именно в библиотеке я открыл, что у меня имеется особый дар.

Некоторые люди обладают необъяснимой интуицией, повышенной чувствительностью, позволяющей им предугадывать колебания фондового рынка или за долю секунды определять подлинность произведений импрессионистской живописи. К несчастью для моего банковского счета, такими талантами природа меня не наградила. Зато у меня есть необыкновенное чутье к изъянам действительности, щербинкам на линейке жизни. И как раз среди книг эта моя способность смогла раскрыться во всей своей бессмысленной полноте.

К примеру, как-то раз я взял в библиотеке старое издание «Острова сокровищ» и примерно на середине книги обнаружил заложенную между страницами поздравительную открытку. «В день десятилетия от дедушки», с поздравлениями и наилучшими пожеланиями, и так далее, и тому подобное. Я задался целью выяснить, чья она. Открытка была отправлена по почте, но из-за того, что ее край пожелтел и выцвел, мне пришлось отыскивать адрес в телефонном справочнике.

Хозяйка открытки обитала на другом конца города. Когда она открыла дверь, я так разнервничался, что не смог выдавить ни слова – только протянул ей открытку. Она взглянула на нее и вдруг ни с того ни с сего начала плакать. Немного придя в себя, она извинилась и заверила, что не хотела меня напугать, просто не справилась с наплывом эмоций. Ее дедушка умер двенадцать лет назад, и у нее от него ничего не осталось. Совсем ничего? – спросил я недоверчиво. Дом сгорел, и все остальное вместе с ним, – ответила она.

Я отправился домой, став богаче на целый пакетик жевательных мармеладок и возомнив себя едва ли не Шерлоком Холмсом. Благодаря случайному импульсу (красивая обложка с абордажными саблями и Веселым Роджером) я сумел заглянуть в жизнь другого человека. После этого я стал выбирать книги по наитию, чтобы проверить, скрывают ли они и другие секреты. В последующие несколько лет мне нередко везло – почти всегда это оказывалась открытка либо письмо. Я замечал, что меня прямо-таки тянет к книгам, в которых другие люди оставили свой след. Как будто они имели магнитное поле, а во мне был спрятан специальный датчик. Такие книги позволяли мне ощутить связь с миром, который был больше меня. Невидимые нити, протянувшиеся между событиями, тайные истории. Все было возможно.

Однажды я нашел конверт с фотографией, на которой я узнал маму мальчика из параллельного класса. Она лежала на неприбранной постели, и на ней не было ничего, кроме нитки жемчуга на шее и прически из восьмидесятых. Я не мог оторвать глаз от этого снимка. Вокруг меня что-то рассыпалось на кусочки, словно разбитое стекло. Разумеется, я раньше слышал о порнографии – и даже видел кое-какие картинки в журналах, которые ребята разглядывали на переменах, но у меня в голове не укладывалось, что знакомая мне взрослая, серьезная женщина, работавшая в местном муниципалитете, – приличный человек – могла заниматься чем-то подобным. Это было все равно что увидеть ее пожирающей сырое мясо. У меня возникло такое ощущение, будто меня всю жизнь обманывали.

Меня по сей день порой охватывает похожее чувство. К примеру, в какой-нибудь самый обычный день я выхожу в обеденный перерыв в кофейню на углу – светит солнце, мимо проезжают машины с открытыми окнами, на строительных лесах болтают рабочие, я толкаю дверь и ощущаю запах свежего хлеба, за столиком сидит молодая мать и кормит грудью младенца, ее лицо светится гордостью. Все складывается в цельную картину. И вдруг – в тот момент, когда я забираю со стойки картонный стаканчик с горячим кофе – словно кто-то внезапно дергает за невидимую нить, и я начинаю видеть пятна плесени на фасадах домов, во взглядах строителей сквозит безнадежность тех, кто всю жизнь проживет необразованным и в долгах, а в тельце младенца, которое активно наращивает кости и зубы с помощью кальция из материнского молока, развивается первый генетический сбой.

Отдаленный стрекот пулеметов и гул боевых дронов передается по половицам, и я с удивлением замечаю, что пленка на поверхности кофе совсем не дрожит.

16. Добрый вечер! Добро пожаловать на борт. Мы готовы к взлету. Но прежде, чем мы начнем разносить напитки и предлагать к продаже беспошлинные товары, просим минуту вашего внимания.

К сожалению, сегодня с нами нет пилота. И присутствует некоторая вероятность, что наше путешествие закончится раньше, чем самолет достигнет пункта назначения. Но вы в хорошей компании. В кабине будет сидеть сложный примат, который хватается за штурвал, как за обглоданную кость. Сложите руки на затылке вот так. Опустите голову между коленей. Между своих коленей, пожалуйста. Мы приличная авиакомпания.

Наше специальное предложение на сегодня – наручные часы с пожизненной гарантией. Соблюдение времяисчисления предков гарантировано. С нами вы никогда не потеряете багаж, родных и богов.

Застегните ремень безопасности, расслабьтесь и получайте удовольствие.

17. Словарь путешественника: транзит. Куда бы ты ни поехал, Lonely Planet[1] успел побывать там раньше. Been there. Done that. Got the T-shirt[2].

М не любила летать. Она считала, что самолет – средство, помогающее современному человеку взять от путешествий как можно больше.

Как известно, говорила она, авиаперелет – противоположность путешествия. И определение ему дается от обратного. Успешность авиаперелета оценивается исходя из того, что не произошло в пути: самолет не разбился, его не угнали, тебя не стошнило. И лишь после этого, пройдя через публичное покаяние и смыв с себя липкий пот испуга, ты начинаешь путешествие, заново рождаешься в новом месте, в новое время, навстречу новым запахам и звукам. Ты делаешь снимки, чтобы потом суметь вспомнить, в каком году ты побывал здесь, если тебя об этом спросят. Лично я всегда стараюсь написать небольшую весточку тем, кого я люблю. На самом деле у меня только одна претензия к поколению Lonely Planet: оно чересчур аскетично.

18. Куда бы мы ни полетели, кто-то успел побывать там до нас.

19. Путешествовать медленно. Всю важность этого я впервые осознал, когда ехал по Бергенской железной дороге. Мне было тринадцать, я поехал навестить тетю. Так получилось, что меня отправили одного, и у меня не было с собой ни музыки, ни книги. Какое мучение для неусидчивого подростка, подумаете вы – и будете неправы. В те времена я был весьма усидчив. Когда у вас полные руки песка, вы далеко не сразу замечаете, как быстро он утекает сквозь пальцы. Итак, мы имеем усидчивого подростка. Но этот подросток ни разу в жизни не оказывался в ситуации, когда ему совершенно нечем заняться.

Поначалу мне это пришлось по душе. Я откинулся в кресле и наблюдал, как исчезает вдали городская застройка. Я был предоставлен самому себе – и пожилому мужчине, который спал на соседнем месте. Вскоре я обратил внимание на негромкое ритмичное посвистывание – оно раздавалось то ли из полуоткрытого рта, то ли из длинного морщинистого носа. Мне представилось, что именно так выглядит умирающий слон. Приложив усилие, я отвлекся от соседа и обратил взгляд на пейзаж за окном. Заняться было нечем. Ни прогуляться, ни почитать, ни подумать. Лишь разглядывать мир, проплывавший в прямоугольнике окна, словно на конвейере. Дома, поля, заводские трубы, железнодорожные переезды. Они появлялись и исчезали, помигивая, как будто я переключал каналы с помощью пульта. Бонусный материал: история о Норвегии.

Очень скоро до меня дошло, что расстояние работает как кривое зеркало: чем сильнее менялся пейзаж за окном, чем безлюднее он становился и чем нагляднее отражал наступление осени, тем отчетливее я ощущал, что и сам становлюсь другим. Я уже не был тем человеком, который страдал бессонницей, не ладил с одноклассниками и вел бесславную половую жизнь. В этом моменте, между журчащим ручьем и приподнятой завесой тумана, возник новый, усовершенствованный я. Если бы поезд остановился и я смог сойти, я в любой момент начал бы совершенно новую жизнь – горца, отшельника, святого, чье тело натерто пеплом, а борода спускается ниже пояса. Я мог бы.

Расстояние произвело во мне перемены, и они, хотя и оказались преходящими, подействовали быстро, как внутривенная инъекция. Торопиться было некуда. У меня не было ни малейшей возможности повлиять на эту поездку. Мне пришлось согласовать свой биологический ритм с железнодорожными путями. Я не мог разделить время пути на рабочие интервалы, не мог потратить его с пользой или впустую, как время урока или обеденного перерыва, у него не было направления и никакой иной цели, кроме как попасть из пункта А в пункт Б. Это было все равно что разглядывать корочку хлеба так долго, что она начала плесневеть у меня на глазах.

Позже я много путешествовал на поезде и всегда помнил того растерянного подростка. Я надеюсь, это помогает мне не использовать поездку как средство убить время.

20. Когда я рассказываю о своих путешествиях, люди всегда реагируют одинаково. У тебя, наверное, полно сувениров со всего света, говорят они.

Ни одного, отвечаю я. Для меня путешествие – это упражнение в отречении от всего лишнего. Единственное исключение – открытки. Их я отправляю сразу, они меня не отягощают, не занимают место в багаже. Если мне непременно хочется что-то из путешествия запомнить – определенный перекресток, или памятник, или выражение лица, – я описываю это на открытке и отправляю ее себе домой. А запомнив текст с открытки наизусть, я вкладываю ее в книгу, которую отдаю в букинистический магазин. И я снова свободен.

21. Что правда, то правда. М меня не обманула. Она разделила все наши вещи поровну: книги, мебель, посуду. Она даже оставила мне фотографии, на которых был я – правда, предварительно вырезав себя. Я забрал из квартиры восемь картонных коробок – ровно столько же, сколько принес с собой за три года и десять месяцев до этого. Расставаясь, мы пожали друг другу руки, и я вернул ей ключи.

Надеюсь, сказала М, ты не думаешь, что я тебя ненавижу. Просто ты инвестировал слишком много времени и чувств в наши отношения.

Инвестировал.

22. В детстве я часто лежал без сна. Смотрел на низкий скошенный потолок. Пытался различать в темноте формы и очертания вещей.

Отец спросил, с каким узором мне хочется обои. Я обдумывал свой ответ долго и тщательно. Спустя несколько дней я подошел к нему и подергал за рукав.

Карты, сказал я. Я хочу вместо обоев карты. Разные карты? Да, любые. Ему показалось, что это странное желание, но он разрешил. В бардачке машины и ящиках письменного стола было полно старых карт, которые он все равно собирался выкинуть. Когда все было готово, я мог, лежа в слишком большой для меня кровати, разглядывать разные части света, улицы в центре Осло, придорожные закусочные вдоль немецкого автобана, валлийские деревни, карту нью-йоркского метро, маршрут прибрежного похода в Северной Норвегии. Ночами я лежал без сна и изучал все это. Пытался запоминать места и названия, которые складывались в плотную сеть невидимых звезд, когда я закрывал глаза. Я дал себе молчаливое обещание найти все эти места. Убедиться в том, что они не плод фантазии, воплощенный на бумаге. Времени у меня было предостаточно. Оставалось только вырасти.

23. Не только книги, но также шарфы, зонты, сандалии и солнечные очки. Однажды я составлю список всего, что я когда-либо терял и забывал по всему свету. Это тоже лазейка в бессмертие.

24. Отцу никогда не надоедало рассказывать про свои «годы скитания». В то время я мог объехать вокруг света с упаковкой аспирина и зубной щеткой, говорил он. А потом я встретил твою маму и появился ты, как обычно и бывает. Но, хоть я больше и не путешествую, я могу узнавать новое о мире – каждый день понемногу. (Сидя в бордовом кресле, склонившись над атласом или европейским расписанием поездов Томаса Кука, прикуривая зажатую в пожелтевших пальцах очередную сигарету.)

Как-то раз я сказал ему, что подумываю отправиться в кругосветное плавание. Решать тебе, ответил он. Ты можешь делать что захочешь, стать кем захочешь. У тебя больше возможностей, чем у кого бы то ни было раньше. Но тебе придется жить с твоими решениями.

Когда мы в кои-то веки выбирались куда-то на каникулах, он всегда был ненасытен до новых впечатлений. Он осматривал буквально все – соборы, музеи, поля знаменитых битв, раскопки. Он читал обо всем, что видел, – и никто не мог рассказать ему что-то новое об этой стране.

Однажды он показал мне книгу об Индии, в ней была фотография с кремации на Ганге. Тело умершего едва виднелось в огне – оно приподнялось на помосте в беззвучном крике, обращенном к небу, к теряющимся в дыму колоннам и куполам.

Лишь много лет спустя, приехав в Варанаси, я осознал, насколько сильное впечатление произвела на меня та книга. Продавец лепешек на тротуаре, склонившись над прилавком, выкрикивал в небо цену на свой товар. Нищий на углу, полулежа на земле, выкрикивал в небо молитвы. Экскурсовод, стоя среди толпы, выкрикивал в небо имена и даты. Даже обезьяны, обитавшие в саду при гостинице, обращали к небу свои крики в надежде, что туристы дадут им орехов или бананов. И только трупов, кричащих в небо, я не видел.

До сих пор не могу избавиться от мысли, что этим я как-то подвел отца.

25. У всех имеется история об открытке, которая дошла до адресата только пару поколений спустя. Мой троюродный брат, который много лет подряд подрабатывал летом на почте, рассказал, что такое отнюдь не редкость. На почтамте в Осло ему попадались письма, отправленные, к примеру, из Южной Африки в Намибию. Люди часто перебарщивают с клеем на почтовых марках, усмехнулся он. И они прилипают ко всему подряд.

Все, что можно прочесть, подлежит обмену. Однажды в Мехико я отдал свою книгу одному норвежскому студенту, который приехал туда по обмену. В качестве закладки в нее был вложен счет из кафе «Шахерезада» в Мельбурне. Получается, что книга совершила путешествие из литовской типографии в норвежский книжный, а оттуда в Австралию. Дарственная (на ломаном англо-норвежском) на титуле была сделана в Сиэтле два года спустя. Сам я нашел эту книгу в горном домике в национальном парке Ютунхеймен. Выходит, что какими-то непостижимыми путями она вернулась в Норвегию.

Напрашивается сравнение со спутниками или кометами, которые возвращаются к нам каждые сто лет. Рано или поздно всякий предмет снова появляется в поле зрения.

26. К примеру, как-то раз дедушка решил нарубить дров. Это был обычный осенний день, тонкая пленочка инея на чурбане уже растаяла, кто знает, может быть, и это сыграло свою роль, но, как бы то ни было, именно в этот день дедушка промахнулся мимо полена и размозжил топорищем большой палец на правой руке; это была не бог весть какая травма, в те времена на такие вещи не обращали внимания, его подлатал врач, и он продолжал все так же рубить дрова в следующие сорок лет, хотя ноготь сохранить не удалось, и кончик пальца напоминал яблочный огрызок; в ту же зиму выяснилось, что его жена ждет ребенка – моего дядю, – и это многое объясняет в нашем семейном темпераменте, потому что, когда он родился, оказалось, что у него отсутствует ноготь на большом пальце правой руки и его кончик напоминает бесформенный огрызок яблока, что, вероятно, повлияло на развитие у дяди одержимости мыслью, что он является частью невидимой сети, что вся история, до последнего шрама, до последнего лопнувшего кровеносного сосуда, представляет собой живую информационную систему, по своему охвату и скорости событий превосходящую все, что мы можем себе вообразить.

27. Он появился в моей жизни, когда я учился на последнем курсе колледжа. Я открыл потрепанное издание «Черных мыслей» Андре Франкена и обнаружил между страницами миниатюрного дракона из бумаги – с хвостом и аэродинамическими крыльями. Аккуратно развернув его с одного края, я разглядел изображение северного сияния над мысом Нордкапп – разумеется, это была открытка.

Я решил разыскать его. До сих пор вижу, как он стоит в двери. Он был как я, только совсем другой. Лицо прозрачное, как обезжиренное молоко, и все в веснушках. На нем был длинный свитер c зигзагом, как у Чарли Брауна. Когда я показал ему дракона, он спросил, где я его нашел. Ответ поразил его – он и не подозревал, что кто-то из его сверстников тоже любит бельгийские комиксы. Его родители пригласили меня на ужин; сидя за столом, мы искали между нами другие сходства. Может быть, ты мой потерянный брат, схохмил я. Это вполне возможно, ответил он. Оказалось, он не знал, где теперь находится его биологическая мать. Когда я назвал мамину фамилию, смех за столом резко оборвался. Он уставился на меня, а солонка в его руке застыла над тарелкой супа.

Так я встретился с моим братом.

28. Мама сказала, что ничего не помнит. И мне, и ему это показалось неправдоподобным. Ладно если мужчина не в курсе, что стал отцом – такое случается сплошь и рядом, но чтобы женщина? Девять месяцев беременности и сопутствующие изменения в теле просто испарились из ее памяти?

Мы как могли вытягивали из нее признание. У нас и в мыслях не было осуждать ее, что бы там ни случилось. Супружеская измена, насилие, инцест или обыкновенное безразличие. Бесполезно. Она так и не смогла вспомнить, что за три года до моего рождения, за два года до встречи с моим отцом она родила сына. И потеряла его. Мы спросили, не кажется ли ей странным, что не осталось никаких следов. В ответ она рассказала нам историю о французском лексикографе, который потерял целую букву из-за чересчур усердной уборщицы.

С того дня я называл его Лакун.

29. Спросить, конечно, уже не получится, но у меня есть собственная гипотеза. Возможно, это генетический сбой, наследственный изъян в моей семье, критическая ошибка в мозге, где-то между миндалевидным телом и гиппокампом.

Поразительно, скольких фрагментов недостает, это бередит мое любопытство. Целые месяцы и годы истираются в памяти до такой степени, что кажется, будто их и вовсе не было. Словно старая кинопленка, которую крутили в проекторе слишком часто. Однако остались железные доказательства – отметки в календаре, собранные впопыхах памятные вещицы из детства, университетской жизни и рабочих будней. Места, в которых я будто бы побывал, но которые не могу вспомнить. Это не типичная легковесность жизни в социал-демократическом обществе, не неловкое молчание в ответ на вопрос, где ты был в прошлый вторник, – это огромное, безымянное Ничто, которое просачивается в мозг. Весьма утомительно.

Не имея истории, ты не можешь заявить права на личность. Когда не знаешь, что есть Я, приходится отправляться на поиски. Отбрасывать все, что им не является. Избавляться от всего лишнего, шаг за шагом. И тогда, быть может, обнажатся несущие конструкции.

Иногда мне снится, что в животе у меня невидимая дыра. Когда я хочу почесаться, палец проскальзывает внутрь, и, засунув его поглубже, я вдруг замечаю, что всей руки не видно. Я проталкиваю ее в живот до тех пор, пока боль не становится нестерпимой. И это хорошо. В тот момент, когда я почти дотянулся пальцем до кнопки запуска, я просыпаюсь.

30. Одна из интересных особенностей ступы Боробудур на Яве – «спрятанные» каменные рельефы. Боробудур иллюстрирует собой буддийские представления о мироздании на трех уровнях, и самый нижний из них по каким-то причинам тщательно скрыт за каменной стеной. Эта «спрятанная» серия рельефов называется Махакармавибхангга, или Кармавибхангга-сутра, то есть Закон причины и следствия. Рельефы изображают свойственное человеку вожделение и поступки, на которые оно толкает. Здесь можно увидеть сцены воровства, убийств, изнасилований, пыток и унижений. Ад показан через гротескные детали: тела распиливают на куски, сжигают и заковывают в раскаленное железо. Лица искажены стыдом и болью. Их гримасы прорезают плоть, как нож разрезает тесто или нагретый воск. Один из страдальцев закрывает лицо ладонью, он пытается скрыть свою личность от зрителей. Говорят, буддизм не признает вечной погибели. Это корчащееся в муках тело наводит на размышления. Династия Шайлендра исчезла более тысячи лет назад. Боробудур был заброшен, и на долгие сотни лет его скрыли от глаз густые джунгли и вулканический пепел. Никто теперь не помнит истории резчиков и их моделей. Словно заретушированный диссидент, этот каменный горемыка лишился имени, единственное, что от него осталось, – стыд.

31. А может, в конечном счете имя – это не так и важно.

32. Словарь путешественника: гран-тур, или образовательное путешествие. Когда-то и ты был заперт в матке, где твое тело принимало форму, как металл в плавильной печи. И тогда начался обратный отсчет.

33. Вода струится по телу, теплые капли заползают в уши и рот, как вездесущие муравьи. В XVIII веке, чтобы очистить отрубленную голову от плоти, ее клали в муравейник. Спустя неделю, если дело было весной или осенью, а летом, когда муравьи более активны, всего через четыре дня, они доставали обратно отполированный до блеска голый череп.

Если ты никогда не умел чувствовать себя дома, быстро привыкаешь путешествовать налегке. Оставлять все лишнее. Я поворачиваю кран. Пар заполняет ванную комнату, зеркало и стаканчик для зубной щетки запотели. Мыльная пена и отмершие клетки кожи с водоворотом воды исчезают в сливе.

Пол холодит подошвы ног. Я возвращаюсь в комнату и надеваю заранее подготовленную одежду. На столе лежит перекус – три бутерброда с сыром и колбасой. Бумага обертки кажется прозрачной и будто светится в наполненном влагой воздухе, на фоне снегопада за окном. Как в той песне: Like clouds over fields of May[3].

К моему удивлению, я обнаруживаю, что голоден. Обычно мне не хочется есть перед отъездом.

Неожиданно, но вполне объяснимо. Существует отдельный жанр открыток с изображениями еды. Когда просят перечислить типичные сюжеты открыток, на память приходят памятники, изображения старого города, народные костюмы. На самом же деле одним из самых распространенных и универсальных мотивов является обеденная тарелка. Как в путеводителях всегда имеется раздел о еде и напитках, так и открытки всегда найдут что предложить чревоугодливому космополиту. Все начинается с кухни, свежих продуктов и щепотки вдохновения. Вам покажут Дели через порцию тхали, Лиссабон – через пирожное паштейш де Белем, Каркассон – через жареные говяжьи мозги, а Ханой – через «столетнее яйцо». Съедобно все – просто не везде.

Я проглатываю бутерброды один за другим. Безвкусно. Челюсти перемалывают хлеб и жир, чтобы обеспечить меня энергией еще на день. Язык зубы десны. Из глубины выскальзывает еще одно светящееся пятно – та осень, много лет назад, изысканное блюдо из тушеных в сливках грибов, а потом я очнулся в больнице, с трубкой в пищеводе. На следующий день я смог позвонить матери. Я отравился, рассказал я, меня хотят еще понаблюдать. Следующие несколько секунд она молчала, и я слушал в трубке ее тяжелое дыхание, с присвистом проходившее через узкие ноздри. Пока я ждал ее реакции, прижатый к уху телефон стал скользким от пота. Наконец она положила трубку.

34. Хоть у нас и были общие гены, мы отличались друг от друга, как полюса одной батарейки. У него были светлые волосы, у меня темные. Я был левша, он писал правой. Он обожал кинзу, а мне казалось, что она на вкус как мыло. Когда у вас нет ничего общего, кроме матки, из которой вы вышли, сложно найти тему для разговора. Впрочем, мы могли пересказывать друг другу все пропущенные годы, наверстывать семейную историю.

Как-то раз, когда я пришел к Лакуну в гости, он показал мне два сокровища в рамках под стеклом – фото Ника Кейва с автографом и оригинальный рисунок Джейсона. Я уважительно присвистнул и некоторое время выказывал положенное восхищение. В конце концов я заметил, что изображения побледнели и утратили четкость – может быть, он держал их на ярком солнце? Он улыбнулся и сказал, что это копии. Оригиналы хранятся в банковской ячейке. Ведь может случиться пожар.

Так что, через несколько лет они будут стоить целое состояние? Едва ли. Не больше, чем сейчас. Его глаза сияли, когда он протирал стекло в рамках рукавом.

Словарь путешественника: банковская ячейка. Шкафчик, который делает спички ненужными.

35. Теория невидимых связей оставалась со мной в течение многих лет. Когда я поступил в университет, моя двоюродная сестра нашла мне подработку в самом большом букинистическом магазине в городе – его владелец был ее клиентом. Мне поручали довольно простые вещи: наводить порядок на полках, вытирать пыль (книги притягивают особую пыль, которая собирается в катышки, как ластик), варить кофе, сортировать новые поступления и принимать книги, оставшиеся после умерших. Я рассказал хозяину магазина о своей необычной способности находить в книгах открытки.

Он ответил, что это мелочи по сравнению с тем, что он повидал за сорок пять лет в этом бизнесе. Библиотечная книга окутана дымкой обезличенности, она занесена в электронный каталог, в ней присутствует некая стерильность. Дело тут не только в уважении к общественной собственности – отношения, в которые ты вступаешь с библиотечной книгой, так кратковременны, что не успевают стать по-настоящему близкими. Купленная книга, напротив, становится как бы продолжением тела и привычек своего хозяина. Их рвут, портят, пачкают, в них рисуют каракули. Он сходил за записной книжкой и перечислил кое-что из своих находок: квитанции, закладки из картона, пластика и кожи (и даже одна берестяная с Лестницы троллей), счета из гостиниц, авиабилеты, фотографии детей и домашних животных, рекламные буклеты, рецепты, локоны волос, молочные зубы, обрезки ногтей, засушенные цветы, кроссворды, туристические проспекты, раскладки семейного бюджета, открытки с соболезнованиями, купоны на скидки, денежные купюры, итальянский презерватив (неиспользованный), расческа с выломанными зубьями, долговые платежки, любовные письма, шелковый носовой платок, засушенная стрекоза, ломтик поджаренного бекона, записка от автора книги, подарочная карта в салон массажа («с соблюдением полной конфиденциальности»), катафот, пробка от кока-колы, засушенный лист марихуаны (найден в книге «Основные черты христианской догматики»), характеристика с места работы и ультразвуковое изображение плода.

Он не мог объяснить, почему я нахожу исключительно открытки. Вероятно, статистика решила подшутить надо мной и подыграть моему болезненному желанию почувствовать себя особенным. В противном случае, сказал он, получится, что мы имеем дело с крупнейшей и доселе неизвестной почтовой системой, параллельным невидимым миром, который никогда не попадал в новости и путеводители.

Как вы понимаете, я не большой поклонник электронных книг.

36. Оно такое большое, что вынести его не получится. Придется либо снимать с петель дверь, либо разрубить его на части. Бог его знает, как оно попало в комнату. Вряд ли какой-нибудь антикварный магазин примет на комиссию старое кресло с торчащими сквозь обивку пружинами, и все же я не решаюсь поднять на него топор.

Вот бы сейчас оказаться в море. Я думаю, на самом деле отец был счастлив только в те моменты, когда путешествовал по миру, сидя в своем кресле. Это увлечение служило ширмой, отгораживавшей его от пустоты. Но ширма никогда не бывает сплошной. Отец вырос в такое время, когда в основе самоуважения лежала работа. Учитывая, что никакого образования, помимо нескольких лет скитаний, у отца не было, нет ничего удивительного в том, что его работу мог выполнять мигрант из Бангалора – и притом гораздо дешевле. И отцу пришлось придумывать, чем занять себя в следующие тридцать – сорок лет. Это не так просто, как кажется. В иные дни, когда мама жаловалась, какой он никчемный и бесполезный, отец впадал в дикую ярость. Я довольно рано понял, что запас книжек на лестничной площадке не повредит – так я мог занять себя, если придется там прятаться. А вообще, было не так уж и плохо. Мои ночные кошмары в то время сводились в основном к тому, что я открываю книгу и буквы сыплются из нее на пол, как пепел. Мама допытывалась, почему она постоянно находит книги на лестнице. Отец после таких эпизодов молча сидел в кресле, ожесточенно дымя сигаретой.

По ночам, когда они засыпали, я прокрадывался в их спальню и долго смотрел на спящего отца. Как сейчас помню его узкую грудную клетку и пергаментно-желтую кожу в лунном свете. Он напоминал египетскую мумию, облеченную плотью в косых скобках имени. Дыхание его было неразличимо.

Я пообещал себе, что никогда не стану таким неподвижным.

37. И я сдержал обещание. Я всегда оставался в движении. Люди, зарабатывающие в несколько раз больше меня, слушают меня с завистью. Все дело в том, говорю я, чтобы не отягощать себя. У меня нет ни квартиры, ни машины. Я жил на диванах, паразитировал на родственниках. Я работал, чтобы сбежать от работы подальше. Я убирался, чинил, носил, продавал, мыл и сидел на телефоне. Только бы быть свободным. Только бы опять оказаться на краю земли. Только раз я всерьез подумал о том, чтобы остановиться. Один-единственный раз, когда ветер колыхал легкие занавески, а она читала книгу, лежа на животе.

38. Ветер треплет челку, я откидываю ее назад и сдуваю песок со страниц книги. Под навесом солнце печет не так безжалостно – вполне можно читать, прихлебывая мятный чай. М сказала, нет ничего странного в том, что я нахожу открытки именно в книгах. Во многих смыслах чтение – то же путешествие, объяснила она. Каждый раз, когда переворачиваешь страницу, ты словно делаешь новый поворот и оказываешься лицом к лицу с новым пейзажем, новой топографией, новыми обычаями, звуками и запахами, которые нужно прожить и истолковать.

И купить, написано в книге. Можно путешествовать от аэропорта к аэропорту, и каждый раз будет проходить все больше времени между моментом приземления и моментом, когда ты понимаешь, где оказался. В лучшем случае его выдаст другое название. Может быть, рядом с терминалом будет стоять маршрутка, готовая отвезти тебя в гостиницу, и ты на краткий миг ощутишь горячий воздух тропиков, прежде чем включится кондиционер. Улыбающийся экскурсовод готов позаботиться о том, чтобы ты не заблудился, чтобы тебя не ограбили и не обвели вокруг пальца. Тебя повсюду сопровождает тихая, спокойная музыка и постоянная температура, словно ты вернулся в надежное лоно матки.

Порой мне сложно понять, откуда берутся такие ассоциации. Что было раньше – мысль об М или текст, который я читаю?

Такое случается со мной все чаще. Я перечитываю старую открытку и удивляюсь, куда делось мое лицо. Что-то медленно поднимается из глубины, преодолевая свойственное глубине высокое давление. Но в этот раз, кажется, случилось короткое замыкание. Пакетные туры – привычные суррогаты путешествий и познания мира. Чтение, однако, невозможно приручить и направить в нужное русло.

Или возможно?

Бабушка была членом Книжного клуба. У нее была целая полка, на которой в алфавитном порядке были расставлены Книги Месяца. Она всегда читала только их, потому что ей некогда было читать плохие книги. Когда я спрашивал, какая у нее любимая книга, она всегда называла последнюю прочитанную. Подозреваю, что остальных она просто не помнила. По крайней мере, в последние годы, когда ее поддерживал в живых только заведенный порядок вещей. Бабушка читала, убиралась в доме и гуляла с собакой. Когда она умерла, мы обнаружили целый склад нераспечатанных книг из Книжного клуба, двенадцать непочатых бутылок средства для мытья посуды и труп собаки перед камином.

39. Пока ем, я оглядываю номер – косой потолок, фотографию спящей кошки, подпалины от сигарет на занавесках. Окидываю все это последним взглядом. Всю жизнь я учился приспосабливаться к меняющемуся размеру комнат. Это помогает увидеть себя в нужной перспективе. Красный песок в Долине монументов, бесконечное открытое пространство без масштаба и границ. Погребальный каирн на Оркнейских островах – коридоры такие узкие, что приходилось ползти на четвереньках.

Жизнь так коротка, а мертвыми мы будем так долго, сказала она. Мы должны заполнить отведенное нам место. Это единственная наша обязанность.

Я никогда не встречал человека, настолько заряженного оптимизмом. М жила в том сне, отблеск которого все остальные лишь угадывали в ночи. Мне же грезилось, что я нашел место без пустот. Я путешествовал не в поисках связей, а ради светящихся пятен на карте. На самом же деле я чувствовал, что остаюсь в плену у переездов. В путешествии мое внимание всегда было сосредоточено на том, чтобы мой хрупкий панцирь оставался цел и невредим. Я проверяю, надежно ли убран паспорт, лежат ли билеты в кармане, я думаю о расписании поездов, солнечном ударе и пищевом отравлении. Даже стоя перед восьмым, девятым и десятым чудом света, я заперт внутри своей головы.

Открытки рассказывают совсем другую историю. Я пишу не о погоде, еде, храмах и людях. Я собираю голоса и истории. Я пытаюсь писать спонтанно, подкладываю камни в кладку башни, которую начали строить другие. Я хочу, чтобы адресат скользил глазами по тексту так же, как смотрят на закат или на развалины замка на лицевой стороне, начал читать там, где случайно задержится взгляд, нащупал линию истории так, как может лишь тот, кому не пришлось попотеть в путешествии, чтобы найти ее. Пустота не беспокоит того, кто ничего не терял.

Я больше никого не хочу потерять вот так.

Где-то поблизости начала завывать сирена – первый за все время признак того, что снаружи есть жизнь. Снегопад утихает. Под кожей я до сих пор ощущаю тепло из другого места, доверчивость сонных движений. Она сжимает мою руку во сне. Перед глазами стоит город в руинах, выжженный на сетчатке ярким солнцем, бутылки с водой и амфитеатры, ящерица, ползущая по надгробию гладиатора, а теперь, много позже, вентилятор под потолком, свет автомобильных фар сквозь жалюзи рисует на стене полосатый узор, она прижимается ко мне, и я ощущаю исходящий от ее кожи аромат эвкалипта. Не уходи, шепчет она, пообещай, что ты меня не оставишь. Иногда я так сильно скучаю по нему. Он защищал меня от всего плохого.

Не совсем. Кроме анисовой водки и воспоминаний, там было что-то еще. Совершенно конкретное событие. Слова ждут там, прямо под поверхностью. Фотография кошки на стене. Бродячая собака. Бедная собачка, ну что она им сделала? У нее наверняка есть щеночки или старенькая мама, и они все ждут, когда она вернется домой. Ну почему люди так поступают, в мире и без них достаточно страданий и смерти, какой в этом смысл, ну скажи…

Сказать нечего. Она взволнованно гладит меня по руке, прямо по шрамам. Я обнимаю ее и тихо напеваю что-то ей на ухо под вой сирен за окном. Всхлипы затихают, она успокаивается и засыпает. Завтра будут руины нового города.

40. (Открытка, Витториоза) Дядя прислал мне фотокопию этой иллюстрации к Валлеттскому кодексу. Она напоминает ботаническую иллюстрацию к неизвестному доселе зонтичному растению с необычными остроконечными цветками, больше всего похожими на раскрытые зонтики. Я бы не стал об этом упоминать, но это растение до сих пор мне снится.

41. Зонт воткнут в землю наконечником трости. Рукоятка сломана – видимо, поэтому владелец решил от него избавиться. Если подумать, в последнее время часто встречаются воткнутые в землю зонты. Ты видел три по дороге на работу вчера. На прошлой неделе ты вытащил из газона восемь зонтов. Говорят, люди выкидывают все ненужное. Полная безответственность.

Но будьте начеку, сограждане. Усвойте урок, который преподали нам завезенные кролики и ядовитые жабы в Австралии. Наступит день, когда зонты пустят корни и вырастут большими и сильными. Они раскроют над городом свои черные лепестки и перекроют весь свет, они будут, как велела им природа, улавливать каждую каплю дождя, не пуская его к дубам, живым изгородям и клумбам с тюльпанами. Последняя семья, покидающая занесенные песком улицы, будет вспоминать те дни, когда в небе плыли перламутровые облака, в кружках дымился кофе, на землю падал снег, и на Новый год запускали фейерверки.

42. Моя тетя выписывала еженедельники. Потом она передавала их маме, чтобы та вырезала рецепты, прежде чем журналы отправятся в мусорный бак. За свое детство я прочел немало таких журналов. Меня особенно занимала рубрика «Тайны снов». Суть ее заключалась в том, что читатели присылали в редакцию записанные сны, которые потом разбирал психолог.

Я не мог оторваться от этих историй, хотя это было все равно что разинуть рот перед зеркалом и увидеть внутри незнакомого, безобразного карлика. Самое худшее даже не то, что людям снятся странные и страшные вещи. Ужас в том, что совершенно незнакомые люди, как оказалось, имели беспрепятственный доступ к моим собственным снам. Как если бы этот журнальный психолог явился ко мне среди ночи в поисках материала для следующего выпуска, вскрыл мне череп как консервную банку и забрал себе некоторые образы.

Позже я понял, что эти истории были не обо мне. Образы в снах разных людей зачастую оказываются удивительно похожи. Ощущение падения, плавание в море и смерть родственников – сюжеты, которые встречаются регулярно, как светофоры. Временами кажется, каркас человеческой психики – настолько стандартизованный продукт, что слово «я» лишается всякого смысла.

К примеру: маленькая девочка каждую ночь теряется в огромном торговом центре, бродит по бесконечным стеклянным коридорам, поднимается по эскалаторам, переходящим один в другой, пробирается по ненадежным карнизам. Другому человеку снятся зубы. Он идет по улице и вдруг слышит хруст под ногами: он ступает по выпавшим зубам. Либо он постоянно теряет зубы – их выбивают железным прутом или камнем, вырывают щипцами. А иногда они выпадают сами.

Говорят, вода участвует в вечном круговороте. Каждый выпитый нами стакан воды содержит сколько-то молекул крови Христа и сколько-то – мочи Калигулы. (Или крови Калигулы и мочи Христа, раз уж на то пошло.) Быть может, существует хранилище снов, которое путешествует по вселенной. Наши сны кажутся нам интерпретацией наших собственных мыслей и впечатлений, а на самом деле мы лишь окунаем пальцы ног во мрак эволюции.

Я всегда смутно догадывался о чем-то подобном. Был период, когда я тестировал эти истории на маме – каждый раз, когда выходила эта рубрика, я пересказывал маме ее содержание, но говорил, что вычитал это в медицинской колонке. Хм. А ты знала, что сон о потерянном багаже свидетельствует о раннем начале болезни Альцгеймера? Довольно часто я замечал, как у нее подергивается уголок глаза. Это было очень забавно.

43. С другой стороны, вполне возможно, что забытье – это благословение. То немногое, что я помню, вполне подтверждает такую гипотезу. Вероятно, именно поэтому мы так много спим. Мы едва ли могли бы выдержать эту жизнь, если бы большая ее часть не терялась во сне.

44. Фойе гостиницы в Буэнос-Айресе: под потолком лениво вращаются лопасти вентиляторов, пол выложен майоликой. Было почти четыре часа ночи, я читал книгу. После перелета мои внутренние часы совсем сбились, и я превратился в ночное животное.

Не так уж плохо, если подумать. У меня всегда были сложные отношения со сном, а тут появилась уважительная причина просидеть полночи с чашкой ромашкового чая. Сладковатый пар, поднимавшийся от чашки, щекотал ноздри – как в тот раз, когда я пил мятный чай на базаре в Эс-Сувейре. Это одна из важнейших вещей в моей жизни, сказал человек, имени которого я не помню. Он объяснил, что мятный чай – это социальный институт, примерно как черный кофе в Норвегии, но с совсем иной философией. Кофе варят, чтобы взбодриться, устроить заслуженный перерыв и подготовиться к следующей рабочей задаче. Удовольствия ради к кофе можно взять вафлю или печеньку, но кофе был и остается инструментом.

Мятный чай никогда не заваривают в спешке. Для его приготовления нужны вода, мята и сахар в выверенной пропорции. Все это с величайшим тщанием доводят до точки кипения. Держа стаканчик с чаем в руке и вдыхая сладковатый пар, ты ощущаешь, как останавливается мгновение. Гомон базара и шум автомобилей, проносящихся мимо в удушающей жаре, становятся несущественными и как будто стихают. Время исчезает.

Время. Меня вдруг поразила мысль, что я сижу на другом конце земного шара, на противоположной стороне суток, и мечтаю о том, чтобы времени не стало. Вентиляторы безмятежно крутились над моей головой. У вращающихся дверей суетился портье – совсем молодой парнишка с плохой кожей и запавшими глазами.

Вам тоже не спится, заметил он. (Вероятно, заметить это было легче, чем мне казалось.) Я попросил его сесть, чтобы время возобновило свой ход. Он поведал, что в течение десяти лет не спал по ночам, терзаясь при этом раздражением и сожалением обо всех потраченных впустую часах. Вероятно, сколько-то он все же спал – человек может прожить без сна всего около одиннадцати дней, а потом начинает умирать. Ему надо было родиться крысой – они могут протянуть без сна целых три недели. Всегда восхищался крысами, сказал он. Ночь за ночью мы лежим и без всякой цели совершенствуем свою душу. Считаем часы. Все это время находимся на невидимой границе между жизнью и смертью. А потом будильник приносит нам освобождение.

Его жизнь кардинально изменилась, когда он додумался превратить свою проблему в преимущество. Я обратил внимание, что он в отличной физической форме, и он рассказал, что в прошлом году принимал участие в национальной велогонке. От Ла-Кьяки на севере до Ушуаи на юге он проехал на велосипеде почти четыре тысячи километров. Гонка стала для него экспериментом по депривации сна. У него было естественное преимущество перед конкурентами, учитывая, что он привык не спать по несколько дней кряду. Тем не менее на третий или четвертый день он сделал любопытное открытие. В обычных обстоятельствах содержание снов забывается довольно быстро после пробуждения. Оказалось, что критический недостаток сна стирает границу между фантазиями и реальностью. У тебя начинаются галлюцинации, и они кажутся такими же реальными, как все, что ты видишь, слышишь и чувствуешь в обычной жизни. По большей части это обыкновенные иллюзии – как при дорожном гипнозе, распространенном среди дальнобойщиков, когда живые изгороди и кусты кажутся экзотическими животными, трещины на асфальте складываются в осмысленные слова и ты начинаешь здороваться с почтовыми ящиками.

Когда он остановился перекусить на пятый день, то, к своему ужасу, обнаружил, что все люди вокруг него мертвы. Они пили горячий мате, массировали одеревеневшие ноги, поправляли велошлемы над пустыми глазницами. И все делали вид, как будто ничего не происходит, но нельзя было не заметить, что тела их полным ходом разлагаются. Какой-то парень с наполовину съеденным лицом и свисающей изо рта длинной ниткой слюны предложил ему кофе из своего термоса. При всем при этом его поразило, как успешно трупы притворяются живыми людьми – они болтали между собой и вели себя как самые обычные велосипедисты. Его команда заставила его прилечь на пару часов, прежде чем продолжить путь. Но несмотря на то, что галлюцинации прошли и он закончил гонку без дальнейших происшествий, было кое-что, о чем он никому не рассказал. Он до сих пор ощущал трупный запах. Даже теперь, восемь месяцев спустя, все люди пахли для него гниющей плотью. Он потому и пошел в ночные портье, чтобы поменьше сталкиваться с ходячими мертвецами.

Он ушел, и я остался наедине с остывшим чаем. Я закрыл глаза и сделал еще один глоток. Четыре часа до завтрака.

45. Кажется, все началось с открытки, которую я отправил из Базеля. Спящая женщина и молодой мужчина, лежащий без сна и вглядывающийся в темноту. Картина называется «Невеста ветра».

46. Что бы ни было причиной тревоги, она никуда не делась. Когда живешь в подземной катакомбе, никогда не рано начать готовиться, тебе труднее выходить на свет. Подвальным жильцам, подобным мне, комфортабельнее – катакомфортабельнее – всего бывает в компании своих собственных вещей.

Но вот бутерброды съедены, и больше нет причин задерживаться здесь. Послевкусие колбасы на языке, смятая обертка, еще один отрывок времени будет выброшен на ветер, нечего написать в открытке. Я проверяю, не осталось ли что-то под кроватью, в шкафу. Надеваю свой панцирь. Путешествие вокруг света ничего не меняет. Претензии ждут меня, терпеливые, как мой родной язык. Отправная точка, неясно вижу, неясно помню, красный гараж и ветер, поющий в живой изгороди из боярышника, прошло столько лет с тех пор, как я стоял посреди гостиной, голос отца шелестит у него в груди, как сухая листва, и ждал, когда начнется моя жизнь.

У тебя больше возможностей, чем было у кого бы то ни было в нашей семье. Не растрачивай впустую свои способности. Кем ты хочешь стать? Остаться? День будет холодный – я почувствовал снег задолго до пробуждения, значит, придется надеть свитер, шарф, куртку, и мой ответ, тот ответ, который я не решался дать ему прямо, глядя в глаза, и еще начистить сапоги, они стоят в прихожей и покрыты разводами соли.

Всем тем, что ты ненавидишь.

Движения – быстрые, точные, доведенные до автоматизма; рутинные дела, которые я, как мне представляется, всегда выполнял перед отъездом. Выключить стиральную машину. Вытащить вилку плиты из розетки. Перевести почту на ящик «до востребования». Закрыть все окна. Выбросить мусор. И путешествие начнется. Снова. Привычное жужжание холодильника – я подумывал, не выключить ли его из розетки, но тогда кому-то пришлось бы вытирать лужу, натекшую из морозилки.

За окном город начинает просыпаться. Автомобильные шины прокручиваются на скользком снегу. Лают собаки. Пора выходить.

Собаки. Я вдруг вспомнил. В тот день в Денизли, когда застрелили из дробовика бездомную собаку, я был на прогулке один. Почему же мне помнится, как плакала М? Она никогда не плакала. Может, мне это приснилось. Вероятно, таким способом я пытаюсь сохранить в памяти какое-то ее качество.

47. Словарь путешественника: милосердие. Несогласие с прошлым.

48. Когда я смотрю на открытку от М, не могу не вспомнить о том, как все начиналось. Обычная история: студенческая вечеринка, алкоголь, разговоры, ночной автобус. По пути с остановки она прижала меня к забору и поцеловала. Было страшно холодно, но мне все равно показалось, что я чувствую тепло, проникающее сквозь одежду. У подъезда она задрала рукав моей куртки и несколько секунд разглядывала старый шрам. Эффект проявился немедленно – как будто у нее в глазах потушили свет. М притихла. Она посмотрела мне в глаза и решительно сказала: не сегодня, а потом вошла в подъезд и заперла за собой дверь. Уже когда я шел по улице в сторону дома, я понял, что не взял у нее номер телефона.

49. (Открытка, Сантьяго-де-Компостела) Здравствуй, С, я последовал твоему совету и прошел по паломнической дороге в Пиренеях. Ты ведь считаешь, что мне недостает духовной пищи. И что этот путь – единственное, что может унять мою боль. В чем бы ни была ее причина. Кстати, я прихватил для тебя сувенир.

Ну да, это раковина моллюска. У всех паломников есть такие – как символ того, что тело апостола Иакова вынесло на берег, усеянный раковинами. Еще в начале пути мне выдали небольшую книжицу с изображением раковины на обложке. За каждый исторический памятник, каждый монастырь и каждую развалину, которую я посещаю, мне ставят штампик. А если я заблужусь, нужно искать раковины, вставленные в мостовую. Испанцы оказались достаточно предусмотрительны, чтобы зарегистрировать исключительные права на изображение этой раковины. По вечерам мы с другими паломниками сидим за стаканчиком тодди и сравниваем штампы в наших «паспортах».

Вероятно, мне следует понимать тебя так, что это путешествие облегчит мою жизнь. Когда единственная задача заключается в том, чтобы поддерживать ровный темп, ставить одну ногу впереди другой, отмеривать тридцать километров в день, то в отдельные моменты получается почувствовать, что все хорошо, и мир движется в правильном направлении. Спустя неделю тело болит в самых неожиданных местах – я и предположить не мог, что они как-то участвуют в ходьбе. В общем, для меня это беспроигрышная ситуация.

По твоему совету я взял с собой хороший и увесистый роман («Шантарам», куплен в аэропорту за четыре евро), но поскольку каждый килограмм в рюкзаке может стать лишним, я обзавелся привычкой прочитанные главы вырывать из книги и оставлять в месте ночевки. Следующий паломник сможет прочесть книгу след в след за мной. Если только он выберет тот же маршрут и тот же темп. Вероятно, это станет темой для вечерней беседы у камина.

А вы прочли ту главу, где он сидит в тюрьме? Нет, я шел южным маршрутом из Порту. А эпизод о съемках болливудского фильма? Я сегодня утром пришел из Ронсесвальеса, говорит третий, и меняю ту часть, где он лечит жителей трущоб, на главы о поездке в Афганистан. А есть у кого-нибудь глава о прокаженных? Заманчивая мысль, правда?

Я уже заканчиваю, еще раз спасибо за совет. Хотя путеводители предлагают и другие паломнические маршруты (дом Элвиса в Грейсленде, могила Джима Моррисона в Париже), с этим мало что может сравниться. Стоит только взглянуть на картинку. Пещера Альтамира пережила империи, богов и богинь. Наскальные рисунки останутся на ее стенах и тогда, когда все давно забудут апостола Иакова. Сложно оставить в мире более долговечный след.

50. Что действительно облегчает жизнь, так это подготовка. Стиральная машина выключена. Вилка плиты вытащена из розетки. Окна закрыты. Я взвешиваю в руке черную коробочку.

Она останется здесь.

Раннее утро. Сад прячется в густом тумане. Сегодня я уеду. Рюкзак собран. Я зеваю и вытягиваю руку над головой – ее покалывает, должно быть, отлежал во сне.

На столике лежит одна из открыток, которые я отправлял Лакуну. Будь так добр, не присылай мне подарков на Рождество и прочие праздники. Я и так знаю, что я твой брат. Но я не хочу быть тебе обязанным. Открытки вполне достаточно. На картинке надпись золочеными буквами: Церковь кораблекрушения Св. Павла. Она изображает руку апостола – плоть и жилы выполнены из серебра и алмазов. Ставя чайник, я думаю о том, что эта открытка может послужить источником вдохновения для всех нас, видящих смысл жизни в том, чтобы лезть на рожон. Текст на обороте, как обычно, представляет собой цепочку занятных допущений, отправной точкой которых служит заявление, что наконец-то найден прототип доктора Стрейнджлава.

Немало времени прошло с тех пор, как я смотрел этот фильм, но я помню отдельные кадры: никелированные колеса инвалидного кресла, сверкающие в темноте стекла очков. И рука. Стрейнджлав – убежденный технократ, обладатель искусственной роботизированной руки, которая все время восстает против него. В течение всего фильма он прячет ее в черной перчатке, и ему приходится то и дело держать ее другой рукой, чтобы она не принялась его душить и не вскинулась в нацистском приветствии американскому президенту. Тело полностью укомплектовано, и в данном случае технология является целью, а человек – средством.

Кибернетика и трассубстанциация – одно таинство, говорится в открытке. Благородные металлы пресуществляются в плоть.

Уверен, это произвело должное впечатление.

Мораль, как мне видится, можно трактовать двояко. Быть может, речь о том, что невозможно убежать от себя. Невозможно подделать свою собственную сигнатуру. Что бы ты ни делал, все это несет на себе отпечаток твоих прошлых действий. Неслучайно ведь отрубленные руки были валютой работорговцев, а рука в кожаной перчатке пыталась душить хозяина.

Но, может быть, все ровно наоборот. Может быть, это осознание и принятие того, что от нас постоянно что-нибудь отваливается и заменяется новым. Зубы, волосы, мечты, одежда. Когда дедушка умер, бабушка взяла себе его мобильник. Каждый раз, когда она мне звонила, на экране высвечивалась его фотография. Виртуальное воскрешение, думал я. Плоть отваливается, и ты возрождаешься в чисто электронном виде.

51. Вдобавок открытка сильно пострадала в пути: поперек фотографии идут две линии надрыва, одна из них пересекает лицо апостола – бледное, тонкое, неподвижное, как шаровая молния в храме.

52. Словарь путешественника: ожидание. Бледное, тонкое и неподвижное, как щель между приоткрытой дверью и косяком, через которую из коридора в комнату просачивается свет, когда ты ребенком лежишь в кровати и смотришь на эту успокоительную сияющую полоску, высвечивающую кусочек узора на обоях, словно якорь из дневной жизни, за который ты цепляешься в бесформенной темноте между жизнью и смертью, слыша лишь быстрые удары собственного сердца, разговаривая сам с собой в попытке унять тревогу, притворяясь, что ты в этой темноте не один, и теперь, много лет спустя, ты ловишь себя на мысли, что вот так же лежишь в темноте и смотришь на эту полоску света, уже зная, что снаружи тебя не поджидают никакие чудовища, но зная и то, что людей следует страшиться больше воображаемых монстров, ты слышишь, как в саду позвякивает музыка ветра – нежные, неземные звуки, как шорох листвы, падающей на тающий морозный узор на стекле, ты слушаешь, широко распахнув глаза, как будто они тоже могут слушать, настраиваешься на шарканье шерстяных носков по ковру, вспоминаешь слова М в тот вечер: очень может быть, сказала она, что когда все остальные спят, а ты напряжен настолько, что не можешь уснуть, все целиком и полностью зависит от этой узенькой полоски света, белого горизонта, тонкой расселины, которая делит непознанный мир на две части.

53. Для разных людей образование значит разное. Отец снова и снова повторял, что я могу стать абсолютно кем захочу. И потому мне следует учиться в самом лучшем месте. Он подкидывал мне списки перспективных профессий и рейтинги доходов, с теплом в голосе говорил о стоматологическом институте и инженерном деле.

Позже, когда я рассказал об этом М, она со вздохом заметила, что это типично норвежский ход мыслей. Разговоры об образовании крутятся вокруг денег, а не вокруг того, чтобы стать более цельным, более мудрым и более живым человеком. Мы с тобой молоды прямо сейчас, сказала она. И именно сейчас мы должны путешествовать, узнавать, что важно в жизни, вести долгие разговоры за бутылкой хорошего красного. А думая как твой отец, ты превращаешься в полезного идиота от экономики. Во всяком случае, я не собираюсь впустую тратить время на изучение того, что меня не цепляет, работать на ненавистной работе, соответствовать чьим-то там ожиданиям. Ее слова были как бальзам на обгоревшую кожу, и я подумал, что наконец-то попал домой.

Лакун тоже поступил в университет и перебрал там огромное количество разных предметов – от экономики стран третьего мира до истории философии. Мы стали вместе тусоваться в читальных залах. Днем я работал в букинистическом магазине, пряча под прилавком учебники. Лакун слушал курс по японскому бумажному искусству – он твердо вознамерился принять участие в международной выставке киригами в Токио. Как и многие представители поколения Lonely Planet, мы провели в университете пять счастливых лет, мариновали мозг в алкоголе и не вели счет времени. Как раз тогда я переехал к М. Она сказала, что ей не с кем разделить квартплату после того, как остальные жильцы ее съемной квартиры съедут. Она считала нас обоих достаточно взрослыми, чтобы не позволить деньгам встать на пути у мечты.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается – в том числе и деньги из госкредита на учебу. Я пришел в общежитие к Лакуну помочь ему собрать вещи. Что примечательно, их набралось восемь коробок – ровно столько же, сколько у меня. Я представил себе олимпийскую беговую дистанцию: ты стоишь на старте и разглядываешь полосу препятствий в виде книг, кожаных диванов, френч-прессов и концертных афиш. Раздается стартовый выстрел, и ты бежишь, зажмурившись и крепко стиснув зубы, наступая на посуду, тряпки и электронику, а под конец оборачиваешься, ловя ртом воздух, и видишь позади дорожку из разбитых чашек, скомканных газет и вспоротых подушек. Дистанция та же, что и раньше.

Проверяя ящики письменного стола, я нашел нераспечатанную упаковку просроченных презервативов. Обернувшись, я встретился взглядом с Лакуном. Поздно было притворяться. Он опустил глаза.

Выброси – только и сказал он.

Но мне пришла в голову идея получше. В том же подъезде обитал известный бабник – он частенько хвастался, что ведет статистику побед. Мы отправились на кухню и нашли там самый большой нож. Я насадил упаковку на острие, Лакун взял кастрюлю, и мы забивали нож в его дверь, как гвоздь, пока дерево не треснуло. Потом мы собрали оставшиеся вещи и уехали оттуда навсегда.

54. Четырнадцать картонных коробок в Валлетте. Кресло и свитер. Открытка с изображением растянутого, угловатого лица. И письменный стол, который оставил Лакун – он купил его с рук. На столешнице были вырезаны инициалы, совпадавшие с его собственными.

55. (Открытка, Урубамба) Я лежу без сна в маленьком домике и думаю о тебе. Милый мой, никогда не покупай себе письменный стол. Это самый опасный из всех предметов мебели. Ты даже не представляешь, сколько народу умерло от инфаркта или язвы желудка за письменным столом. Мне не спится, на улице холодно, и я думаю о том, как ты купишь себе письменный стол. Это первый шаг к пропасти. Вскоре ты заметишь, что для письма тебе нужна линованная бумага. Что ты отрезаешь масло по линеечке и выдавливаешь все до последней капли из тюбика с зубной пастой. Ты увидишь, как твой мир съеживается до пространства между кофеваркой и ксероксом. Ты будешь рявкать на тех, кто стянул твой степлер, пошуровал в почтовом ящике и накрошил на клавиатуру. Еще раз: никогда не покупай себе письменный стол. Он свяжет тебя по рукам и ногам и накачает твои вены краской для принтера. Нет такой реабилитационной программы, которая спасет тебя от сутулости, пин-кодов, графиков дежурств и покупательной способности. Ты обеспечишь детям фирменную одежду, компьютерные игры и хорошее образование – но напрочь лишишь их бумажных драконов и домашнего марципана. Ты начнешь думать, что возможностей нет и не было. Ты станешь таким прозрачным, что сквозь тебя, одетого в четыре свитера и пуховик, можно будет читать газету. Последнее предупреждение: никогда не покупай себе письменный стол. Ты проживешь жизнь в иллюзии, что внес свой вклад в статистику и опросы населения. Ты уверуешь в то, что правила дают тебе самоуважение. Пиши лучше на коленях, валяясь в траве, устроившись с ноутбуком на надувном матрасе. Ничего страшного. Если я еще не упоминала, самое главное – ни за что не покупай себе письменный стол. Ведь самое худшее, самое опасное, что может произойти и что происходит со всеми обладателями письменных столов без исключения, столь же смертельное, как не замеченная вовремя утечка газа, – это то, что ты начнешь принимать свою работу всерьез.

Besos y abrazos[4], М.

56. (Открытка, Vanitas Chronometricus[5]) Повсюду, на каждом квадратном сантиметре стен и потолка развешаны часы всех форм и размеров. Они размещены так тесно, что с некоторых пришлось спилить углы и декор, чтобы они поместились. Здесь есть часы в стиле рококо, электронные часы, солнечные часы, водяные часы, часы с кукушкой и часы с маятником. В центре громоздятся дедушкины напольные часы. При обустройстве комнаты была озвучена настоятельная просьба, чтобы все часы были точно синхронизированы – и их тиканье отражалось от стен, как топот сапог солдат, идущих в ногу маршем. Однако маятники со временем замедляются, батарейки садятся. Всего три года спустя ты входишь в комнату и слышишь звук, напоминающий стрекотание кузнечиков в траве, или нет, скорее – неспешный шорох волн на песчаном пляже. Вскоре исчезнут и волны, и в комнате останется лишь равномерный белый шум, как от ненастроенного старого телевизора. Хаос постоянно захватывает мир, думаешь ты, потому что хаос лучше организован. В самом углу сидит скелет, изготовленный в точном соответствии с ростом и строением костей часовщика. Поначалу ты не понимаешь, к чему он здесь, но потом замечаешь, что внутри грудной клетки, между ребрами, спрятан будильник. Кости скелета блестят, как иней, но лишь когда ты осторожно проводишь пальцем по черепу, ты понимаешь, что он сделан из сахара.

57. Каждый год в день ее рождения отец заказывал здесь столик. Даже после того, как она уехала и можно было спокойно остаться дома.

58. Ключ от дома, в тот день, когда я уехал, обыкновенный, прозаический кусок металла. В иные дни даже самые обыденные вещи казались исполненными смысла. Разумеется, это была театральщина – я в любой момент мог сделать себе новый, но в тот день, когда я уехал, мне показалось естественным выбросить его в реку. Иногда, когда мне нужно закрыть за собой дверь, в буквальном и переносном смысле, я слишком драматизирую.

В тот вечер, когда я забрал свои коробки – четыре невесомых года спустя – я обнаружил запасной ключ от ее квартиры в кармане куртки. М забыла, что когда-то дала мне его. Я снова пошел на пешеходный мостик – воздух был холоден и неподвижен – кто-то нарисовал розу в грязи на полотне моста. Ключ, гладкий и сияющий, лежал в моей ладони. А потом его не стало. Мне пришло в голову, что разбитые сердца всего мира могли бы заполнить Мировой океан таким металлоломом.

Так я во второй раз научился путешествовать.

Для путешествий есть много причин. Например, расширить горизонт, иными словами – сбежать. Стать другим. К сожалению, перекинуть через перила все свои пожитки я не мог. Но я свободен, подумал я. Вот так, просто и совершенно естественно, свободен.

Так мне казалось в тот вечер.

Только позже я, лежа без сна в холодном поту, слушал, как выброшенные ключи скребутся по водопроводным трубам и водосточным желобам. Нужно было догадаться, что свободным я все-таки не стал.

59. Конверт в почтовом ящике. Не успел я запаковать последние коробки, как на меня свалилось наследство в виде четырнадцати коробок в Валлетте. Дядя оставил мне все свои бумаги. Рано или поздно это должно было случиться. Я смотрю в сад через окно своей подвальной квартиры. Листья высохли и пожелтели.

Эхо

60. На стойке регистрации никого. Я позвонил в латунный звонок, но никто не явился. Звук остался висеть в воздухе, как жирное пятно на мраморной столешнице. Ну что ж, у меня не осталось незавершенных дел с администрацией, счет уже оплачен. Я мог бы просто повесить ключ на крючок, но я никак не могу вспомнить номер комнаты. Метод исключения не сработает – гостиница забита под завязку, и в шкафчике висит всего три ключа. До сих пор я не встречался с другими постояльцами.

Метель успела намести сугробы у вращающихся дверей. Рюкзак на спине, шарф дважды обернут вокруг шеи, хрупкий панцирь на месте, все готово. Я выхожу на улицу и сразу же чувствую, как тают на лице первые снежинки, мне вспоминается стихотворение – из белого в белый, а между лишь проблеск земли – слова всё крутятся в голове.

Мороз щиплет лицо, снег скрипит под ногами при каждом шаге. Рекламное табло на непонятном мне языке закрывает серый фасад здания прямо передо мной. Между подошвами сапог и снегом проскакивают невидимые искры, в моей голове распускается и вырастает что-то новое. В нашу третью встречу соседи по квартире уже разъехались. В старой изразцовой печи в углу потрескивают поленья. Мы сидим на кожаном диване, пьем вино, болтаем о книгах и музыке, спорим о том, действительно ли Джим Джармуш переоценен. Кожа дивана поскрипывает, когда М хочет устроиться поудобнее. Стоявший на комоде портрет в рамке уложен лицом вниз. Я поднимаю его, чтобы рассмотреть. Этот ее взгляд, она пробормотала что-то себе под нос, точно не помню, вроде этого я и боялась, или я сразу поняла, что с тобой все всерьез.

Снежинки падают, как капли молока в стакан воды, образуют перед моими глазами сложные узоры, а потом растворяются.

Это мой брат. Мы были сиамскими близнецами. Нет, не в этом смысле. В матке между нами не было перегородки, таких тоже называют сиамскими. Нам сказали, что мы родились обнявшись. Когда мы были маленькими, мне иногда снились кошмары, и тогда он садился ко мне на кровать и тихо напевал мне на ухо, пока я не засыпала.

Мимо проезжает автобус. Фары светят сквозь снег, как два потрескавшихся солнца. На улице никого, кроме меня, только не в такую погоду, и где же он теперь, только не здесь. Если ты спрашиваешь, будь готов услышать ответ. Автобус исчезает за углом, прежде чем я успеваю разглядеть номер и название маршрута. Впрочем, это неважно, я решил идти до вокзала пешком. Как же она сказала, возьми мои слезы. По крайней мере, так я запомнил. Рюкзак, паспорт, бумажник – все на месте, остальное может скрыться вдали. Если ты возьмешь их, я смогу рассказать.

Из подворотен раздается лай, мелькают неясные тени, они бледнеют по мере того, как рассвет набирает силу. Конечно, тем вечером мы отправились в постель. В конце концов, она вынесла мне вотум доверия. Но все было очень осторожно, очень уважительно. Она не сняла ночную сорочку. Когда она засыпала, я обнял ее и стал напевать ей на ухо старинную колыбельную. М улыбнулась и пробормотала, что нам надо будет съездить в ее родной город, как-нибудь, очень скоро.

61. (Открытка, историческая) Тебе предлагают купить фотографии старого города – тех времен, когда артиллерийские обстрелы еще не превратили его в руины. Долг приличия побуждает тебя сказать, что это была невосполнимая утрата. Что балюстрады, готические башни и горгульи старого города выглядели гораздо интереснее нынешних торговых центров и бетонных фасадов. Хотя никому не пожелаешь жизни без водопровода и зарубежных инвесторов. Лучше бы, конечно, иметь и то и другое. Товарищеский дух прошлого и медицину настоящего. И хотя тебе вежливо улыбаются и дружески похлопывают по плечу, ты чувствуешь, как вдоль позвоночника скатывается капля пота. Ты знаешь, что город на открытке и город, в котором ты оказался, – это два разных места, которые по чистой случайности совпали названием и географическим расположением. Спрашивать, было бы тебе приятнее оказаться в том, старом городе, так же бесполезно, как интересоваться, в какую жизнь ты планируешь родиться.

62. На следующее утро она приготовила завтрак – омлет и тосты. Я сидел за кухонным столом и наблюдал, как она заваривает чай, отмеривает ситечком нужное количество заварки и снимает ковшик с огня за секунду до того, как вода закипит. Ее движения точны и грациозны, она в любой момент знает, что нужно сделать.

Еще четыре минуты, сказала она, стоя ко мне спиной и держа ковшик в вытянутой руке – струйка воды лилась в заварочный чайник с полуметровой высоты. Через четыре минуты он будет идеальным. Я научилась этому в Марокко.

Ты в той поездке много чего узнала?

Путешествовать нужно, чтобы узнавать новое, ответила она. Только в путешествии можно правильно сонастроить фантазию и действительность: ты видишь вещи не такими, какими они могут или должны быть, а такими, какие они есть на самом деле. Не понимаю, как некоторые соглашаются ограничить свой горизонт письменным столом или таунхаусом в пригороде. Жизнь так коротка, а мертвыми мы будем так долго. Нужно стремиться к большему, нежели воскресные обеды и расческа, в которой с каждым разом находишь все больше выпавших волос.

Я намазал маслом тост и ничего не ответил. Омдурманский чай может оказаться крепковат, предупредила она, может быть, тебе стоит добавить молоко или мед.

Заварочный чайник на столе, невидимые чаинки размокают в горячей воде.

Послушай. Нам повезло, что мы можем увидеть мир. У нас есть возможность путешествовать, учиться, думать, разрабатывать собственную жизненную философию и решать, что мы делаем на этой планете – она плотнее укуталась в сиреневый халат и поставила чашки на стол – и что, мы должны променять все это на шанс стать богаче, чем наши родители?

Она подошла к окну, отдернула занавеску и указала на окно дома напротив.

Взгляни вон туда. Если бы я могла, я постучалась бы к ним домой. Извините, сказала бы я. Скажите, ради бога, зачем вам понадобился новый ЖК-телевизор, если прежний все еще работает? Разве старый, но удобный диван недостаточно хорош? Для миллионов людей водопровод и кухонная плита до сих пор остаются немыслимой роскошью. Если подумать, вещи в действительности ничего не значат. Скольким из вас на самом деле нужна квартира попросторнее или новая машина? Жизнь – это ведь неизмеримо больше.

Мы обсудили планы на неделю, договорились скоро снова увидеться, и через час, идя домой, я думал о том, как здорово встретить кого-то, обладающего этим редким умением – приготовить чашку по-настоящему хорошего чая.

63. Я действительно наконец-то попал домой. Месяц спустя я бросил бессмысленные занятия биохимией, чтобы вместе с М изучать персидскую мифологию. Моя жизнь начала менять курс.

64. (Открытка, неразборчиво) Две головы, гладко выбритые, словно лампочки. Губы почти касаются друг друга, но все-таки не касаются. Между передними зубами будто в невесомости парит бритвенное лезвие.

65. Нет, я все помню неправильно. В нашу третью встречу она подошла ко мне во время обеденного перерыва, держа в руках две чашки чая. Это было за день до омлета и омдурманского чая.

Что это вообще было вчера, спросила она.

Ты вроде бы не хотела.

Еще как хотела.

Но ты сопротивлялась.

Вот дурак. Я убирала твои руки, чтобы проверить тебя. Мне всегда казалось, что тот самый должен быть решительным. Видеть насквозь мое притворство и взять меня без вопросов. Все парни, с которыми я была до сих пор, это понимали.

Шум разговоров в буфете окружал нас, словно рокот водопада. Я разглядывал ее ногти – блестящие, ухоженные, с острыми кончиками.

Ну извини.

Да ладно, сказала она, ради тебя я могу сделать исключение.

66. Возможно, любовь всегда несет в себе элемент насилия. Когда Лакун собрался покинуть родительское гнездышко и поступить в университет, его приемные родители находились в стесненном положении из-за длительной болезни. И поскольку на мою мать как раз свалилось неожиданное наследство от старой тетушки, которая в свое время выиграла целое состояние в лото, я предложил Лакуну обратиться к ней.

Сказано – сделано. Лакун пригласил ее на кофе и объяснил всю ситуацию. Ему претила эта мысль, казалось неправильным взывать к родственным чувствам, но они все-таки были одна плоть и кровь, а при тогдашнем положении дел он не мог начать учиться без помощи.

Она поставила чашку на стол и устало посмотрела на него. Я могу дать тебе либо любовь, либо деньги, сказала она. Но не вместе.

Так она обиделась, спросил я.

Скорее испытала облегчение, ответил Лакун. Она дала мне в три раза больше, чем я просил.

67. Пройдя третью прямую, как по линеечке, каштановую аллею, я понял, что заблудился. Просто улицы в этом городе слишком похожи друг на друга. Снег валит стеной, все приметы и опознавательные знаки постепенно укрыла обезличивающая белая пелена – всякие попытки как-то в этом сориентироваться казались безнадежными. И спросить, разумеется, не у кого – в такую погоду никто не гуляет. В конце концов я решил, что вокзал находится прямо за углом.

Здание вокзала было пыльным и потрескавшимся, как пересохшая земля, и с моей стороны на нем не было никаких вывесок. Когда автоматические двери скользнули в стороны, я почувствовал краткое дуновение теплого воздуха. Они отогреют наши кости. Даже в такой ненастный день в зале ожидания сидели люди. Повсюду дети, собаки, чемоданы и рюкзаки. Все казались уставшими и измотанными, как будто просто поднять взгляд требовало от них нечеловеческих усилий.

Но меня часто охватывает подобное чувство – я иду сквозь толпу людей, как сквозь дурной сон. Я вижу их перед собой. Ночной самолет, трясущийся под порывами ветра, пассажиры с позеленевшими перекошенными лицами, вцепившиеся в свою неполноценность и собственный стыд.

Читает, лежа на кровати. Занавески.

У многих ли есть такие дни, такие моменты, чтобы ими согреться, я стою у камеры хранения и шарю по карманам в поисках мелочи. Путешествовать налегке – необходимость, багаж меня только замедлит. Я кладу монету в лоток. Заталкиваю рюкзак в ячейку. Поворачиваю ключ в замке – ключ, который я выбросил, ключ, который я снова нашел, кладу его в карман куртки, что подумают те, кто найдет чемодан спустя тысячу лет, что они подумают, если. Какая теперь разница. Теперь. После.

Два путешественника, одна цель.

По дороге к выходу я захожу в магазинчик. Играющая по радио песня на мгновение заглушает песню, звучащую в голове. Мой взгляд падает на стойку с прессой, глянцевую обложку журнала о путешествиях. Я вижу шпиль собора, часы на башне ратуши – тот же город, что и тогда, город жары и металлических скульптур, разговоров в тени чужих отпечатков ног, тихий летний голос, чтото поднимается из глубины, шахматы и сирень, салфетки и дым сигарет, голос собирателя правды, моего единственного друга во всем мире, моем прекрасном бродячем мире, мира в друге, на самом деле единственного, кто не ждал и шептал в полусне, кто выбрал бы его, если бы —

Если бы.

68. Летом к городу прилипает жара. Асфальт плавится, кровь в сосудах становится вязкой. Дворик с выставленными столами и стульями – мирный уголок тени, наполненный ароматом сирени. Но июль здесь безжалостен. Даже разговоры за столом тягучие, сонные. Мне здесь нравится – мне кажется, что так я ближе к М. Хотя она наполовину норвежка, а ее отец переехал в Норвегию еще до ее рождения, она все равно зовет эту страну и этот город своей родиной.

Я сижу под большим каштаном и играю в шахматы с С, дедом М. Мы встречаемся после обеда, играем и пьем чай, пока день клонится к вечеру. Он просит рассказать ему последние новости из Нефтяной горы, как он называет мою страну. Пожалуй, разговоры с ним я люблю в этих поездках больше всего. Он не открывает рот понапрасну. Порой мне кажется, что я беседую с древним великим магистром госпитальеров. А вот Лакун считал, что он скорее напоминает Уильяма Берроуза. Сложно сказать, кто из нас был ближе к истине.

Мы сидим, перемещаем фигуры, которые задают ритм беседе точно так же, как партитура служит основой импровизации. Как и я, он путешествовал почти всю свою жизнь. Как и я, он большой поклонник тишины. В отличие от меня, он считает путешествие особой формой медитации, видом молитвы. Он терпеть не может передачи о путешествиях, поскольку, что бы они ни продавали – курортный отдых или гуманитарный проект, – они в любом случае запихивают мысли и жизненный мир человека в гигантскую мясорубку. (Словарь путешественника: мясорубка. Кухонный прибор, превращающий еду в бесформенную массу.) Мы проводим немало времени в спорах о значении духовности в человеческой жизни. Порой у меня возникает чувство, что он выстраивает фигуры и слова в стратегическую позицию, которая для меня совершенно неприступна, как будто хочет, чтобы я понял его лишь много лет спустя. Он повторяет это снова и снова c кудахтающим смешком: я напоминаю ему его самого в молодости. И хотя столик так мал, что я могу протянуть руку и прикоснуться к его плечу, он словно находится в километрах от меня, а я будто смотрю на него в перевернутую подзорную трубу. Если бы мне пришло в голову встать и перейти на его конец стола, я бы не удивился, если бы за это время он облысел и сгорбился.

Шахматные фигуры растворяются в сумерках, я убираю со стола их осязаемые остатки. С отхлебывает чай и ждет. Уже совсем темно, лицо его будто парит в слабом свете плавающей свечки. Его морщины похожи на узоры резного секретера, очки блестят, точно монеты.

Я осторожно спрашиваю, почему так трудно найти место в сердце М. Он в ответ рассказывает историю из тех времен, когда он работал на французского антрополога в Мали. Они познакомились с одним из старейшин племени догонов, и он научил их слушать. Если сесть совершенно неподвижно, объяснил он, и по-настоящему прислушаться к другому человеку, можно услышать тихую, но отчетливую песню, звучащую у него внутри.

Я молча пью чай в ожидании, пока наши лица полностью скроются в темноте.

69. Утро воскресенья. Мы с М гуляем по городу – ее городу, от каменных стен пышет жаром, делающим все движения сонными и заторможенными. На ней сиреневый сарафан, волосы забраны в пучок. Через плечо перекинут ремешок фотоаппарата. В общем, совершенно обычный день в совершенно обычном городе в совершенно обычном мире. Но это снаружи.

Два молодых человека, у которых начинается роман, должны узнавать мир заново, каждый час. Если закрыть глаза на то, что она не готова к серьезным отношениям – пока, – то беспокоиться совершенно не о чем.

Мы направляемся на базар рядом с закрытым вокзалом. На другой стороне реки я вижу стену, полностью заклеенную плакатами. Это Стена стёба, объясняет М. Местная община художников решила досадить властям, придумав гражданам новые права. Каждую неделю что-нибудь новенькое. Я останавливаюсь и читаю, что на них написано. Каждый имеет право тратить деньги на то, чтобы походить на других. Каждый имеет право быть неправильно понятым и высмеянным. Никто не имеет права расстраиваться из-за этого.

Мы идем дальше через древнюю колоннаду – повсюду граффити и концертные афиши, острый запах мочи и блевотины из подворотен. Трио балканцев с духовыми инструментами стоит перед торговым центром и играет джазовую версию песни «Полночь в Москве».

Я начинаю подпевать мелодии, и М спрашивает, знаю ли я текст. В ее тоне чувствуется подтрунивание, и в ответ я начинаю петь на карикатурном русском. Она натыкается на светофорный столб и смеется так, что на глазах выступают слезы. Она сжимает мою руку и говорит, что так не смеялась с тех пор, как.

Мне хочется рассказать ей, что у меня есть свое с тех пор, как. Протянуть ей руку. Сказать, что она не одна. Но нет. Только не сегодня, только не так.

Идем, сказала она, давай заглянем на цветочный рынок.

У питьевого фонтанчика на рынке мы видим старика. Он каждый день тут – поношенный плащ из кожи на вешалке-скелете. Он сидит, прислонившись к старой тачке, заставленной коваными фигурками ручной работы: танцоры, аисты, саксофоны, револьверы. Плакат из грубо нарезанного картона, а под ним висит скрипка без струн как своего рода гальюнная фигура. Заметив М, он широко улыбается, обнажая потемневшие от табака зубы, и здоровается. Спрашивает, не брат ли я ей, и она смеется. Он рассыпается в извинениях – просто у нас похожий разрез глаз, и протягивает ей – соблаговолите, госпожа – свежевыкованную розу. У нее слегка шершавая поверхность – она словно покрыта металлической росой – прелестной россыпью черных звезд. Роза это не роза это не роза, написано на тонкой ленточке из металла.

Потрясающе, говорит М. Она никогда не увянет.

Она уговаривает меня купить небольшую кованую пентаграмму. Повесить ее на цепочке на шею как символ чего-нибудь. Она подвешивает розу на шнурок, и та позвякивает при ходьбе, словно связка ключей.

70. Плакат на стене: у каждого есть право осознать свое величие и незначительность.

71. Поскольку мы много говорили о путешествиях, в какой-то момент М не могла не спросить: в скольких странах ты побывал?

Сидя в парке и поджидая ее, я вспоминаю тот разговор. Я решил составить список, и она взяла бумагу и ручку. Мне нравятся списки. Благодаря им жизнь кажется связным повествованием. Самый простой способ – начать с ближайшей страны и постепенно двигаться дальше. А Норвегия считается? За долгие годы я намотал по стране тысячи километров – от Нордкаппа до Рёста, от Атлантической дороги до поселка с символическим названием Край Света. Конечно же, Норвегия должна быть в списке! Швеция, Дания, Финляндия. Это напоминает игру. Ручка скрипит по бумаге. Германия, Франция.

На Великобритании я притормаживаю. Считать ли ее одной страной или конгломератом независимых государств?

Словарь путешественника: тактичность. Не трогать детей за голову и не есть левой рукой – это еще легко. Гораздо сложнее занимать чью-то сторону. Задайте вышеупомянутый вопрос члену парламента в Лондоне и националисту в Эдинбурге – и сравните ответы.

Чтобы не нажить себе проблем, я принимаю решение записать в список Англию, Шотландию и Уэльс. К счастью, я не был в Секторе Газа и в Приднестровской Молдавской Республике.

Мы продолжаем продвигаться по воображаемой карте. Становится все сложнее. Так, я дважды был в Загребе – в первый раз еще в Югославии, а во второй – уже в Хорватии. Так в какой же стране или странах я побывал? Я совершал пересадку в аэропортах в Болгарии и Канаде – то есть на землю ступил, но самих стран не видел. С другой стороны, я видел страны, на землю которых не ступал. К примеру, я переходил вброд реку на севере Норвегии и видел в лесу на другой ее стороне пограничные вышки СССР. Дула винтовок готовы были в любой момент напомнить мне о том, где я. Я пролетал над Карачи во время потрясающей грозы. Я сидел в саду летними ночами и изучал горные хребты на Луне.

Из-за деревьев доносится грохот строительной техники. Вчера С сказал, что я приехал в этот город слишком поздно, что вся его самобытность уничтожена, вытеснена сетевыми магазинами. М говорила что-то в том же духе: жаль, что я никогда не увижу города, в котором они с братом проводили летние каникулы, устраивали импровизированные футбольные матчи на заднем дворе. Так что здесь я тоже на самом деле не был.

Как только список будет завершен, подумал я, он сразу же устареет, и придется начинать новый. Время летит стремительно, и всякий, кто оборачивается, чтобы бросить еще один взгляд на мир, обнаруживает, что пейзаж уже увял, и на его место приходит новый. Во всем содержится бесконечность, которую ты не в состоянии постичь и удержать. Уже слишком поздно. Список собственных заслуг – еще один список того, чего у тебя нет прямо сейчас, – это все равно что красить помадой бескровные губы. Все равно что смотреть в ночное небо и любоваться светом давно погасших звезд.

У меня голова пошла кругом. Мне казалось невероятным, что М могла вот так запросто сказать увидимся завтра – и принимать как данность, что завтра жизнь будет продолжаться.

Я вырываю лист из блокнота и сминаю его в комок.

72. Потом мы идем домой к М – в старую квартиру ее брата. Она варит рыбный суп и просит меня включить какую-нибудь музыку. Великим поварам требуется вдохновение.

Я сказал, что она не сможет стать великим поваром – она не того пола.

Заткнись, рассмеялась она и шлепнула меня деревянной лопаткой. Если захочу стать великим поваром или рок-звездой – обязательно стану. Столько людей занимаются не тем, чем хотят, живут не той жизнью, о которой мечтают. Они просто боятся того, что о них подумают другие. Особенно девушки. Все просто в очереди стоят, чтобы навесить на нас ярлык. Когда я вижу, как девчонки лезут друг к другу на голову, как крабы в ведре, борются за то, чтобы быть красивее, умнее, богаче всех, носить самые красивые шмотки, иметь самых лучших детей, мне хочется плакать. Эта ежедневная гонка превратила нас в настоящих мастеров перевоплощений, мы эксперты по выщипыванию, окрашиванию, восковой эпиляции, флирту, ролевым играм и манипуляциям, мы – зеркало для мужчин.

Рыбный суп густой, наваристый – в нем кокосовое молоко, мидии и свежий кервель. Мамин рецепт, говорит она, специально составлен так, чтобы замаскировать вкус рыбы – чтобы и папа согласился его есть. Она делала ради него много странного. На самом деле, что бы я ни сотворила со своей жизнью, главное для меня – не стать такой, как мама.

В конце концов она неохотно признает, что есть некоторые ограничения, обойти которые невозможно. В детстве она много дралась с братом и мечтала быть крупнее и сильнее. Я ставлю кованую розу в пустую вазу и накрываю на стол, кладу теплый хлеб и достаю бутылку белого вина.

Позже М показывает мне гостевую комнату, где ждет застеленная кровать. Она выдает мне пижаму и зубную щетку. Начав чистить зубы, я ощущаю застарелый привкус зубной пасты.

73. Уводя свою ладью из-под атаки моего коня, С рассказывает о статье, которую он написал сорок лет назад. Спрашивает, читал ли я ее. Я спасаю пешку и киваю в ответ. И хотя, по его словам, эта статья – едва ли не Розеттский камень, я вынужден был потрудиться, чтобы отыскать ее: пришлось отправиться в государственный архив и читать с микрофильма. Он улыбается и, кашлянув, выводит ферзя на атакующую позицию. Похоже, он доволен тем, что «холодное» хранение архивных документов подарило ему билет в бессмертие. Я снова отодвигаю пешку. У нас сложилась особая манера игры. Ее суть заключается в том, чтобы уйти в глухую оборону и тем самым до того вымотать противника унизительными попытками ее разбить, что в конце концов он сдастся. Он откидывает голову назад, смотрит на крону дерева и начинает рассуждать о том, что подумают археологи, когда через тысячу лет обнаружат архив.

74. Словарь путешественника: археология будущего. Люди третьего тысячелетия имели весьма преувеличенные представления о собственном месте в истории мироздания. А в остальном были такие же, как мы.

75. (Открытка, историческая) Мы лишились Интернета уже в первую зиму войны. Чтобы убить время, мы начали записывать происходящее на небольших листках. С кем сегодня встретились, что делали наши дети, какие новости мы услышали. Покидая убежище, мы собрали эти листки в большой мешок. Какое-то время мы размышляли, что с ними делать – они ведь могли попасть в руки врага. Моя дочь нашла в стене отверстие, куда их можно было спрятать. Когда я замаскировал его камнями и мхом, я увидел, что она стоит с закрытыми глазами и шепчет что-то, сложив ладони вместе – в скованном, неуклюжем, полузабытом жесте. В тот же миг… (далее неразборчиво).

76. Расписанная вручную венецианская штукатурка, редкие первые издания, античные вазы, готические арки, гобелены, отреставрированный испанский монастырь, зебры и фламинго, мавританская керамическая плитка, голландские пейзажи, копии барочных печей, серебряные канделябры, бутылки кетчупа, окна из свинцового стекла, римские мозаики.

Ты сказала, что это напоминает жилище карманника.

Совершенно согласен.

Хозяин этого жилища даже не притворялся, что ценит искусство – он притворялся таким человеком, который только притворяется, что ценит что бы то ни было.

Но входной билет стоил своих денег.

77. Снова в царстве снега. Цвета и звуки кажутся приглушенными. Ключ лежит в кармане, за спиной с мягким перестуком катится товарный состав. Я еще чувствую на плечах следы от лямок рюкзака, который меня более не отягощает. Я смотрю на часы, изучаю абстрактный узор непрожитого времени – еще несколько часов до отправления. Стая ворон кружит в небе – они похожи на горошины перца на скатерти.

78. Бумажная птица на полке. Он с самого детства увлекался изготовлением бумажных птиц – разных цветов и конфигураций, c искусно вырезанными крылышками и клювом, они были как живые. Когда ему было шестнадцать, он отправил свою работу на японский молодежный конкурс бумажного искусства. Никакого приза ему не присудили, но вышло даже хуже, чем если бы судьи растоптали его надежды, – они его поощрили.

От жюри пришло письмо, в котором благодарили за присланное изделие, которое, к сожалению, не соответствовало требованиям конкурса, но было необычайно талантливым произведением для такого юного художника. Этого Лакуну оказалось достаточно, чтобы забросить все остальное и всерьез взяться за цветную бумагу и скальпель. В двадцать он решил попытать счастья в крупной ежегодной выставке бумажных птиц. И снова жюри похвалило его за усердие, но рекомендовало подтянуть теорию. Лакун отправился в книжный и накупил там книг по истории бумажного искусства. (В те времена еще продавали бумажные книги.) Каждый вечер он прилежно изучал техники китайских и японских мастеров, а его родители лишь качали головой. На следующий год он снова отправил на выставку свою птицу, выполненную в виде стилизованной ласточки. Жюри отметило, что она сложена по всем канонам, но ей недостает живости, которая отличает действительно хорошую работу. И отклонило ее. Лакун жаловался на предвзятость судей – все работы, попавшие на выставку, были унылы, как свернутые салфетки, и начисто лишены изюминки и фантазии.

Прошло несколько лет, а он продолжал получать все те же замечания. Выполнено хорошо, но в работе нет жизни. Безнадежно устарело. Это не китайское чжэчжи и не Golden Venture[6]. Недостаточно профессионально для участия в выставке. Банально. В то время он начал встречаться с девушкой из университета, но она быстро поняла, что не готова к отношениям с невротичным фанатом бумажных поделок, и перестала отвечать на сообщения. И тут-то его хобби его спасло. Вместо того чтобы уйти в запой, он еще глубже погрузился в возню с бумагой.

79. Словарь путешественника: Япония. Букет разбитых мечтаний.

80. Знаменитая фотография, снятая спустя несколько минут после взрыва ядерной бомбы в Хиросиме в 1945 году случайно выжившим очевидцем. Она сделана днем в середине лета, но небо над разрушенными домами черно, как ночью. Тени резки – должно быть, использовалась вспышка. В центре кадра мы видим очертания людей – они безвольно, как сомнамбулы, бредут куда-то, обожженные руки неподвижно свисают. Если приглядеться и попытаться различить в них какие-то индивидуальные черты, может поначалу показаться, что картинка слегка не в фокусе, но потом становится ясно, что просто лица у всех оплавлены. Они похожи на мумии в музее в Гуанахуато или на восковые фигуры (а еще само собой напрашивается сравнение с зомби).

Сложно представить себе более шокирующее изображение смерти – очевидно, что спустя очень короткое время все эти люди были мертвы, но в каком-то смысле они мертвы уже в момент съемки, у них не осталось ни имени, ни истории, ни желаний, они – безымянная биомасса на мусорной свалке истории, точно так же, как погибшие строители и животные, замурованные в Великой Китайской стене. Из грязи мы вышли и в грязь возвратимся – только и всего. Эта фотография – громогласное обвинение, эталон репортажной фотографии, идеально скомпонованный кадр, однако неясного происхождения трещины в улице вносят диссонанс – непонятно, то ли проблема в камере, то ли принт на застиранной футболке не слишком хорошего качества.

81. Те, кто считал, что Лакун выбрал себе странное хобби, просто недостаточно хорошо его знали. Киригами – это не совсем оригами, объяснял он, в киригами можно не только складывать бумагу, но и вырезать, и это в полной мере отражало его личность. Он занимался этим не ради того, чтобы убить время, и не потому, что у него не было перед глазами примера мужского поведения. Его увлечение происходило из глубокого очарования японской культурой, в которой все имело значение. Он рассказывал мне о средневековой традиции рэнга – жанре поэзии, в котором авторы стремились создать как можно более глубокие и запоминающиеся образы, которые в следующей строке продолжали другие авторы, чьи поэтические образы придавали предшествующим новый смысл, и все вместе складывалось в невероятно сложную математическую комбинацию. К примеру, сосновая шишка могла символизировать безответную любовь в первой строфе и воспоминания о детстве во второй. Он хотел, чтобы его бумажные птицы были именно такими – каждый сгиб, каждый угол должны были говорить что-то о его жизни и мечтах.

Может быть, его представление о Японии было верным, а может, и нет. Не мне об этом судить, я там никогда не был. Я знаю эту страну лишь по нескольким словам – суши и сэппуку, бонсай и буккакэ. Я читал Мураками и смотрел на YouTube видео, в котором две девушки играют цугару-дзямисэн, сидя под сенью сакуры. В остальном я вынужден полагаться на слова Лакуна.

82. Старый отцовский свитер, штопанный столько раз, что там едва ли осталось хоть что-то от изначальной пряжи. Он уже начал расползаться в тех местах, на которые приходится повышенная нагрузка: подмышки, живот, шов между плечом и горловиной. Запах табака, пота, пыли, мыла. Всего, что сопровождает человека по жизни. Я выбрасываю его в мусорку.

83. (Открытка, замок Амбрас, Инсбрук) Эрцгерцог при обустройстве замка решил провести масштабный эксперимент. Он задался целью превратить это место в энциклопедию вещей и долгие годы в поездках по миру собирал скульптуры, картины, разные диковины и ископаемые останки. Куратор любого современного музея постарался бы рассортировать их по темам, но эрцгерцог стремился создать микрокосм – отражение мира, организованное в соответствии со сторонами света, временами года и стихиями, миниатюру, подчиненную строгой иерархии и симметрии. Разместив все экспонаты на предназначенных для них местах, выверенных в соответствии с эстетическими, научными и теологическими принципами, он рассчитывал увидеть заложенную в них уникальную гармонию, распускающуюся будто цветок. Неудивительно, что при этом эрцгерцог был заядлым шахматистом. Чем дальше, тем больше он становился одержим поиском отклонений и несоответствий в устройстве мира – точно так же полководец уделяет повышенное внимание слабым местам своего войска, наиболее уязвимым при нападении. Со временем в замке собралась внушительная коллекция самых странных, уродливых и извращенных объектов (кошка о двух головах, человек без конечностей, трепанированный череп) – всего, что не вписывалось в божественную геометрию. Доподлинно не известно, в какой именно момент до эрцгерцога дошло, что его коллекция превращается в кунсткамеру. Может быть, он этого так и не понял. Возможно, он умер, убежденный в том, что небеса находят свое утонченное выражение в уродстве, деформациях и гипертрофиях.

84. От Лакуна осталось не так уж много открыток. Он терпеть не мог путешествий – будь на то его воля, он не удалялся бы от любимого кафе и любимого магазина с книгами о бумажном искусстве больше чем на километр. Он смеялся надо мной, спрашивал, зачем я трачу столько времени и денег, чтобы увидеть вещи, которые не могу забрать домой. Все страны выглядят точно так же, как в кино, говорил он.

Конечно, мне следовало к нему прислушаться – он ведь боялся всего подряд, начиная с угона самолета и заканчивая вирусом Эбола. Но я все равно навязывал ему то одну, то другую книгу о путешествиях. Взгляни, говорил я, сколько людей ездят по миру и изучают другие культуры и народы. Он в свою очередь считал, что мне стоило увлечься чем-то более приземленным – например, порнофильмами. Я лишь вздыхал и помешивал чай.

В чем разница между книгами и порнофильмами? – спросил он. И те и другие обращаются к твоей фантазии. И те и другие – товары в экономике впечатлений. И те и другие предлагают запретное удовольствие в строго регламентированном и безопасном существовании. Без последствий. Открой книжные рецензии в любой газете – они будут пестреть словами типа опасный, мучительный, безрассудный, хотя – и это каждому очевидно – самое безрассудное, что когда-либо совершали авторы этих рецензий в реальной жизни, – это выйти зимой на улицу с мокрой головой. В наш век электронной почты им даже не нужно ехать в редакцию, чтобы сдать статью, и тем самым подвергать себя риску попасть под машину. Соответственно, гораздо проще сидеть дома и смотреть на «двойное проникновение» на экране, чем пригласить реальную девушку на свидание.

Когда он был в таком настроении, спорить с ним было бесполезно. Но иногда я поддавался на провокации. А как же литературные общества среди военнопленных, спрашивал я. Они цитировали поэзию в условиях голода и каторги, чтобы как-то прожить еще один день. Разве это не доказывает, что литература все-таки нечто большее, чем мастурбация?

А сколько из них выжили благодаря фантазиям о том, чем они займутся со своей девушкой, когда выйдут на свободу? Далеко не всегда нас спасают благородные побуждения.

85. (Открытка, размокшая) Капля совершенно прозрачная – ни частички пигмента, ни соринки, на которой мог бы преломиться свет. В ней четыре-пять миллиграммов физиологической жидкости, включающей в себя гормоны, в том числе пролактин и адренокортикотропин, выделяемой из glandula lacrimalis и более известной в народе как слеза. Реакция, сопровождающаяся выделением этой жидкости из слезных желез, позволяет судить о том, обладает ли произведение искусства художественной ценностью. Очевидное сходство с порнографией заключается в том, что о качестве последней тоже можно судить по выделению физиологической жидкости. 1–0 в пользу Лакуна.

86. В такие дни, как сегодня, можно кожей ощутить пульсацию крови, как-то сказала М. Когда на улице такой мороз, нужно еще до выхода из дома решить, с каким выражением лица ты будешь ходить весь оставшийся день. Снег идет все гуще. Я прохожу мимо украшенной к Рождеству аптечной витрины, вывески флориста, разбитого водосточного желоба, покрытого наледью. Все становится таким странно знакомым и дорогим сердцу, когда собираешься уезжать, думаю я в очередной раз. Мозг отыскивает самые нелепые отговорки, лишь бы никуда не ехать. Ведь, может быть, именно здесь ты —

Ключ в кармане куртки, скрип сапог, черная черная шахта с черными неподвижными листьями, все отшлифовано и высветлено морозом. Витрина портного – кукла с кожей из лунного света и ночной сорочкой, напоминающей цветом лесной мох. Непохожей на сорочку цвета морской волны, в которой любила спать М. Я закрываю глаза и слышу, как она шелестит на ее теле, будто прибой.

87. Летний бриз колышет тонкие занавески. Она читает книгу, лежа на кровати. Все так просто и счастливо. Солнечный свет лениво ползет по синей простыне. Еще совсем недавно и я там лежал, погружаясь в сон. Она забыла, что я здесь, что я смотрю на нее, расслабилась. Два путешественника, одна цель. Я вспоминаю Лакуна, которому так осточертели мои рассказы о путешествиях, что он обозвал меня снобом. Ты говоришь о путешествиях как о каком-то нравственном долге, заявил он, а на самом деле имеешь в виду бремя богатого человека.

М меня понимает. Ей знакома та радость, о которой я говорю. И та прекрасная боль.

На дереве за окном щебечет дрозд, спустя какое-то время ему отвечает другой, добавляя в мелодию свои вариации. На кухне клокочет кофеварка, мне приходит в голову, что я мог бы сейчас заварить чай, но после нашего первого утра это будет уже не то. Я ощущаю черную коробочку, лежащую в кармане брюк.

88. Омлет и тосты. Я сидел за кухонным столом и наблюдал, как она заваривает чай, отмеривает ситечком нужное количество заварки и снимает ковшик с огня за секунду до того, как вода закипит. Слова, сказанные ею накануне, их называли миротворческими силами.

Четыре минуты, сказала она, стоя ко мне спиной и держа ковшик в вытянутой руке – струйка воды лилась в заварочный чайник с полуметровой высоты, он достиг земли через три с половиной минуты. За это время можно о многом успеть подумать. Надеюсь, они попали в него тоже, не только в вертолет. Омдурманский чай может оказаться крепковат, предупредила она, может быть, тебе стоит добавить молоко или мед. С того дня я постоянно чувствую, что стою рядом с собой и смотрю на пустую оболочку, она плотнее укуталась в сиреневый халат и поставила чашки на стол, я как перчатка без руки, как будто в тот момент, когда сгорело его тело, погибла моя душа.

Мы обсудили планы на неделю, договорились скоро снова увидеться, и через час, идя домой, я думал о том, как здорово встретить кого-то, обладающего этим редким умением – приготовить чашку по-настоящему хорошего чая.

89. Рэнга.

90. Объявление в газете: требуются модели, которые помогут расширить представление о том, что есть человек. Фотограф приглашает людей с хвостами, рогами, крыльями, плавниками, когтями, вывернутыми ступнями или кистями рук, гипертрофированными частями тела, цирковых артистов и коллекционеров кожаных нарядов и пыточных инструментов. Список заканчивается так: Всякий, кто является ходячей легендой. Всякий, кто несет на себе стигматы. Всякий, кто считает себя Богом. Бог.

91. В этом отношении мы с Лакуном были похожи. Мы оба мечтали о том, чтобы создать собственное пространство, найти свой голос в хоре. Раз уж на то пошло, он выбрал гораздо более запоминающуюся мелодию, чем я. Он проводил вечер за вечером, налаживая связи с сотнями поклонников искусства киригами по всему миру.

А вот моя мелодия мало кому нравилась.

92. Не то чтобы я не пытался. Когда мне было одиннадцать, я начал резать себя. Все началось с маминого хлебного ножа. Одно неловкое движение, когда я отрезал себе кусок цельнозернового хлеба. Я был дома один, так что плакать не было никакого смысла. Я наблюдал, как кровь впитывается в хлеб, и заметил, что я совершенно спокоен.

Следующий порез превратил хлеб в красноватую кашицу.

Я пошел за пластырем, и все это время чувствовал, что внутри меня совершенно тихо, такая неземная тишина – словно музыка без языка. Это был для меня совершенно новый опыт. Со временем я перепробовал все, что только мог. Лезвия, ножницы, булавки, осколки тарелок. Годилось что угодно. Задолго до того, как мне исполнилось достаточно лет, чтобы сделать пирсинг, я проколол себе множество мест. Булавка легко проходила сквозь губы, крылья носа и оттянутое веко. С мочками ушей было сложнее. Чтобы продеть в них сережку, нужно отверстие побольше. Эффективнее всего было пристроить мочку на острие кованого подсвечника и ударить сверху молотком. В первый раз меня вырвало, во второй раз я почувствовал, как в голове пульсируют металлические удары. Но у меня получилось. Вскоре я, наловчившись, уже мог просунуть в отверстие карандаш.

Разумеется, дырку в ухе я прятал под пластырем. В наши дни боль перестала быть личным делом каждого. Что хуже всего, это было дело грязное. Я прятал или выкидывал испачканную одежду – не хотел, чтобы родители узнали, чем я занимаюсь. Во-первых, они бы меня неправильно поняли. Решили, что это ребячество и я просто пытаюсь привлечь к себе внимание. Но мне не нужна была помощь. И внимание было не нужно. Хотел бы я, чтобы существовало какое-то другое слово, кроме слова «боль», чтобы выразить состояние покоя, всемогущества, резонанса.

Во-вторых, вмешательство родителей стало бы угрозой моему проекту. Поэтому самые масштабные эксперименты я проводил на участках тела, которые обычно прикрыты одеждой. Когда вечером я раздевался, мой торс светился в зеркале, как карта разведанных земель. Я мечтал вести дневник на собственной коже, покрыть свое тело почетными отметинами, как профессиональный преступник, русский урка или японский якудза. Сделать что-то великое, изменить границы, сказать то, что никто не осмеливался сказать до меня. Исчезнуть в трещине в зеркале, исследовать зазеркалье. Но я так и не выяснил, где начало и где конец моего проекта. Шрамы и ожоги превратились в каталог случайных импульсов, не демонстрируя никакой закономерности. Возможно, с этим смириться было труднее всего. Тяжело быть как все. А родители мои так и не заметили дырку в ухе.

Несколько лет спустя я позвал одну девушку на свидание и обратил внимание на то, что у нее на руке такие же шрамы. В ответ на мой вопрос она сказала, что это была игра среди ее подруг – они резали себя ножом до крови. Если одна из нас показывала, что ей больно, это значило, что она лесбиянка. В четырнадцать лет жизнь такая простая. В тот вечер я рано ушел домой. По телевизору показывали дурацкий комедийный сериал – помню, там был вульгарный нувориш, который спросил у ювелира, можно ли сделать распятие без этого вот гимнаста.

93. Разумеется, я знал, что существуют целые сообщества таких же, как я. Но я никогда не ощущал родства с садомазохистами, хилерами или мотоциклистами. Для меня дело было совсем в другом.

Лицо было единственной частью тела, которой я никогда не касался. Может, потому, что в детстве я насмотрелся на татуировки маори. Они вырезают линии на лице острыми осколками костей или акульими зубами – в знак родства или особого статуса. Сама процедура считается очень торжественной, требует знания множества ритуалов и овеяна тайной. Маори с большим почтением относятся к татуированным головам умерших. Мне попадались истории о татуировках Янт в Камбодже, которые отнимали у владельца, поскольку они изображают восемь священных направлений и, как считается, приносят удачу.

Больше всего на свете я боялся стать предметом в чьей-то коллекции.

94. Сон, который повторяется снова и снова. Я смотрю в зеркало и вижу там лишь бесформенную массу. Два глубоких колодца на месте глаз. Я накладываю маску из папье-маше, полоска за полоской, прикрывая эту бескрайнюю пустоту. Бумага и полоски ткани складываются в лицо, имеющее мои черты. Я прикасаюсь к стеклу – на нем ни трещинки, пальцы ощущают лишь гладкую поверхность.

95. Что касается приступов, которые случались у Лакуна, то никто так и не сумел найти им объяснение. Сегодня он бодр и непокладист, а завтра похож на высохшую медузу и с трудом волочит свое тело, как грязный мусорный мешок. Временами у него бывали кровотечения, высыпания, кисты на шее. Как-то раз правая нога распухла, из-за чего он неуклюже хромал. Когда его начало рвать черной, свернувшейся слизью, я предложил ему показаться врачу. Какой смысл, ответил он, это не болезнь, просто я полуфабрикат, так по-настоящему и не родившийся. Сам я всегда больше верил в антибиотики, чем в первородный грех, но что-то в его словах засело у меня в голове и напомнило о себе, когда мама уехала и мы стали перебирать ее вещи. В гардеробе мы нашли старую обувную коробку, а в ней – полдюжины бумажных птиц.

96. Снег наотмашь хлещет меня по лицу. Слепит глаза. Я ощущаю его, чувствую его запах, я знаю, что грядет. Когда случится – тогда случится. Нет смысла объяснять. Просто оставайся на открытой местности. Дыши спокойно. Перед глазами мерцающие пятна. Вдали я вижу огни открытой автозаправки. Пульсирующий, флуоресцентный свет. Пятно. Невесомая тропа из аргона и галогена. Между нами – белая пустыня. Плавно идущая под уклон равнина. Мне кажется, она кренится все сильнее, все круче и круче с каждым шагом. Я иду, летнее солнце сквозь окна, занавески колышутся на ветру, и пытаюсь вспомнить. Нетронутый снег лежит сугробами, пятна света, словно волны в бушующем море, замерзшем посреди бури. Словно картина. Огни автозаправки – она похожа на фрегат, застывший навечно в момент кораблекрушения. Фрегат, который ты помнишь, она читает лежа на животе, на кровати, какую-то книгу, я не помню, какую книгу, с тех самых пор. Cнег метет все сильнее. Я пересекаю следы колес. На самом деле – я понял это только сейчас – это первые следы колес, которые я увидел за сегодня. Она читала, лежа на кровати, и на ней была только серая майка. Машины ничего не замечают. Они как мухи. Спорят с силой тяготения каждый день. Но однажды это окажется не по силам. Светящиеся пятна. Черный снег бьет в глаза. Пятнистый свет. Машины, и дома, и люди начнут соскальзывать с гладкой белой поверхности. Сметутся с нее, как крошки со стола. Черная коробочка. Лай продолжается. Дымящиеся хищные пасти уже совсем близко. Всегда невидимые. Они лают, и лают, и лают, каждый раз с новой стороны. Сердце стучит, оглянулась через плечо, я ощущаю этот стук сквозь толстую куртку. Противоядие не подействовало. Не сегодня. Мысли о ней не помогают. Мигающий свет. Пятна. Как язычки пламени. Они бегут по снегу. М, это была М. Но нет. Ничего. Она ничего не сказала, и ничто не поможет. Мама. Все есть своего рода ничто. Город – тоже ничто. Замерзшая волна. Как в тот день, когда отец. Пятно. Никто ничего не сказал. И когда он пришел домой – Твоя мама пропала – было уже темно, пропала. Нечего сказать. Впервые за долгое время я ощутил себя целым. Упакованным в свою оболочку. Мумия. Я удерживал ее, я дрожал, но продолжал, я не давал себе слушать эту историю. Но теперь уже нет. Мама. Мучитель. Мумия. Мучитель. Монстр. Милосердный. Может —

Я поднимаю взгляд. Автоматические стеклянные двери, метрах в десяти. Может быть, я смогу. Не всплывая ради глотка воздуха. Но вонзая ногти в собственную плоть. И мир перестанет крениться. Может, получится. Должно получиться.

97. Воспоминание из детства. Мы с мамой сидели перед телевизором и смотрели передачу о политических преследованиях в тоталитарных государствах. Какой-то профессор рассказывал о применении пыток и заметил, что они лишь в редких случаях используются с целью выбить признание. Как правило, допрашивающие и так знали все о семьях, друзьях и сообщниках своих жертв. Щипцы, дубинки и провода под напряжением служили лишь для того, чтобы получить подтверждение. Боль, сказал профессор, является единственным способом удовлетворить параноидальную логику диктатуры. Простого согласия вернуться в оковы недостаточно. Ты должен их полюбить. Когда ты предашь отца, сестру, мужа и сына, ты превратишься в чудовище, и они получат моральное право уничтожить тебя. И от тебя останется только исковерканный, истерзанный кусок плоти без имени и голоса.

Я сидел на диване, ощупывал болезненный участок над ребрами и не понимал, о чем он говорит. Для меня боль как раз была способом вернуться к себе. Когда я что-то говорил, я слышал лишь эхо того, что говорили до этого мои родители. Но если пнуть меня в голень, я сразу понимал, где кончается мир и начинаюсь я. По-настоящему сильная, добела раскаленная боль заставляла все, кроме меня самого, исчезнуть. Как нечто столь прекрасное могло переживаться другими как несчастье?

Не зная этого, я начал постигать свободу.

98. Словарь путешественника: свобода. Ты не любишь признаваться в этом. Но история поисков не умеет врать: потребность в путешествиях – это и потребность увидеть темные стороны себя. Ты стремишься испытать все странное, необычное, притягательное, зловонное и совершенно чужеродное.

99. Мехико, вечер пятницы. Мы с М идем по вымощенной брусчаткой дорожке в Музей мумий в Гуанахуато. Через ее плечо я читаю информационный буклет. Старинное здание, сложенное из кирпича и камня, когда-то служило складом для эксгумированных тел. Согласно действовавшему тогда закону, семьи, не оплатившие налог за место на кладбище, теряли его, а тело умершего извлекали из могилы и отправляли на склад. Из-за повторявшихся эпидемий холеры он очень быстро переполнился. Около 1900 года администрация кладбища сообразила, что можно неплохо заработать, если открыть его для посетителей. Он приобрел бешеную популярность среди туристов. Некоторые тела подверглись естественной мумификации, другие были забальзамированы в санитарных целях, у них хрупкая белесая кожа, лица и руки напоминают сгоревшую бумагу – кажется, если к ним прикоснуться, они рассыплются в прах и развеются по ветру, как отцветший одуванчик. Ко многим мумиям прилагается подробная история. Некая госпожа Агилар умерла во время жесточайшей эпидемии, и в таких обстоятельствах похороны, очевидно, проводились в спешке. Когда семья потеряла место на кладбище и могилу вскрыли, ее нашли в гробу лицом вниз, зубы вдавлены в руку, рот наполнен кровью. В таком виде мумия выставлена на обозрение в стеклянной витрине, как наглядная иллюстрация предсмертной агонии.

Похожее чувство охватывает меня годом позже, в Кутна-Гора. Я спускаюсь по каменным ступеням, один, читаю информационный буклет. История костницы в Седлеце начиналась как своего рода средневековая пиар-кампания. Некий монах из местного цистерцианского монастыря в XIII веке совершил паломничество в Святую землю. На родину он привез немного земли с Голгофы, чем придал местному кладбищу неповторимый шик. Эта рекламная акция оказалась столь эффективна, что кладбище переполнилось еще до того, как разразилась эпидемия чумы и начались гуситские войны. Времена меняются, и вскоре Кутна-Гора прославилась своим чеканным двором, а про священную почву все забыли. Лишь в 1870 году, когда семья немецких дворян выкупила участок земли, на котором стоял костел, выяснилось, что в здании хранятся три тонны костей. Новые владельцы решили проблему просто и элегантно: они наняли местного резчика по дереву и велели ему придумать что-нибудь креативное.

Результат его трудов мы можем наблюдать по сей день: костел украшен костями с пола до потолка. Костяные колонны, костяные иконы, костяные порталы и костяные гербы. Переступив порог костела, я получаю билет. На нем на нескольких языках написано: Вы находитесь в месте последнего упокоения многих людей. Проявляйте уважение к умершим. Посреди помещения висит грандиозный канделябр, содержащий все кости, которые имеются в человеческом теле. Подсвечники из черепов, перекладины из бедренных костей, гирлянды из челюстей. Я гляжу на него снизу вверх, сжав пальцами гладкий билет, и думаю: слишком поздно.

100. Деньги – хороший слуга, но жестокий хозяин, гласила надпись на футболке, которую мне как-то подарила М.

101. Это было несколько лет назад, в поездке по Северной Индии. Вообще-то мы собирались ехать через Ладакх, но дорогу перекрыли из-за наводнения, и в итоге мы оказались в неспокойном регионе в Кашмире. Мне всегда было любопытно, что подразумевается под «неспокойным регионом», когда это словосочетание звучит в новостях. В данном случае это оказался настоящий ад. Стены каждого дома, который мы проезжали, были изрешечены пулями – иногда так плотно, что непонятно было, как там вообще кто-то остался в живых. Мы пересаживались на другой автобус в небольшом городке высоко в горах. Когда я вышел из автобуса, меня обдало горячим порывом воздуха, наполненного дорожной пылью и раскрошенной штукатуркой. Она была повсюду – липла к коже, лезла в глаза и скрипела на зубах. Из облака пыли вышел мужчина, глаза его были все в красных прожилках. Пожалуйста, сказал он. Вы с Запада. Расскажите там о нас. Что они тут с нами делают. Власти притесняют нас по любому поводу. Солдаты – просто убийцы, безжалостные преступники, набранные в тюрьмах и бандитских притонах. Он говорил все время, пока я шел к автовокзалу. Приблизившись к дверям, мы увидели двух солдат в униформе, с калашниковыми через плечо. Меня они пропустили, а моему спутнику сунули под нос волосатые кулаки. Ему пришлось поклониться и лобызать им руки, чтобы его пропустили.

Я не знаю, кого из них это унизило больше.

Мне почудился тонкий налет триумфа. Смехотворный жест. Бессмысленная имитация власти. Как будто все они не были заложниками одной и той же нищеты. Без шанса на побег или помилование. В тот вечер я порвал футболку на мелкие клочки и выбросил их. Это не помогло. Даже в самолете, два дня спустя, я все еще чувствовал эту пыль на языке и в каждой поре.

102. Плакат: каждый имеет право быть несчастным.

103. Граффити на станции метро: каждый, кто сделает себя животным, избежит боли, предписанной человеку. Приписка: но не дрессировки.

104. Мы сумели от них убежать и спрятались в очистной установке. Мы в безопасности. Синяки и порезы скоро заживут. Внизу, среди винтовых лестниц, переплетений труб, в лабиринте металлических конструкций мы могли бы годами жить незамеченными. Иногда мы находили остатки еды из итальянского ресторана. Мы подружились с крысами – они притаскивали гораздо больше, чем могли съесть. Я всегда восхищался крысами. Они тысячелетиями жили в симбиозе с человеком и пережили все войны. Их отстреливали, травили, выкуривали. Но они всегда возвращались. Они как слова – находят невидимые трещины в полах и стенах. Они живут в грязи и презрении. Они сгубили не одну цивилизацию. Сидя в своем кресле и слыша в стене шорохи, не пугайтесь. Это всего лишь мы.

105. Когда американское космическое агентство собиралось отправить в дальний космос зонды с посланием внеземным цивилизациям, они долго обсуждали, что именно следует выбрать, какие материалы лучше всего подходят для того, чтобы представлять Землю. Было много вариантов: фотографии природы, снимки архитектуры, симфонии, голоса животных, приветствия на разных языках, наши координаты в Солнечной системе. К сожалению, было отклонено самое лучшее предложение – отправить в космос песню Элвиса Пресли:

«If you're looking for trouble, you've come to the right place»[7].

106. И вот я наконец внутри. Снежный буран остается позади. Дыхание выравнивается, пот на спине подсыхает.

В заправках есть что-то такое, что сглаживает все углы. Может быть, попса по радио, а может, запах хот-догов. Или успокаивающий аромат ископаемого топлива – привет из эры, когда нас еще не было на планете. На полках рядами выстроились все желания, которые когда-либо имел человек. Журналы о дизайне интерьера, шампуни, меню фаст-фуда. Отец рассказывал, что автозаправочные станции начинались с отдельной колонки у ближайшего магазина, потом они объединились с автомастерскими, а теперь снова вернулись к тому, с чего начали. Я беру полуторалитровую бутылку колы – просто от безысходности. Прошли времена, когда на заправке можно было купить что-то основательное – домкрат, колесный диск или фаркоп. В конце концов я выбираю еще две банки консервов.

Кассир предлагает мне акционные товары – мурлыкающим, настойчивым голосом на языке, которого я не понимаю. Я вежливо отказываюсь и оплачиваю покупку – банки кажутся достаточно тяжелыми, я кладу их в карманы и думаю о том, что уйдет как минимум полгода, чтобы накопить на следующее настоящее путешествие. Альтернатива – четыре сотни отправленных заявок на вакантные должности, чтобы получить работу, которая позволит заработать быстрее. Если только я не найду себе девушку с кучей денег. Тогда, конечно, можно будет расширять горизонты в любой момент. Поцелуй, думаю я, имитация власти. Я направляюсь к выходу – снаружи валит снег, густой, как белый шум на экране. Фоновая музыка – электронные ритмы как душевная икота, закрой уши, закрой уши, как ребенок, на улице еще слишком холодно, чтобы выходить туда.

Наступили сумерки. Дни такие короткие, что их едва успеваешь заметить – быстрый проблеск, трещина через все лицо и сломанная лопата. Но здесь, внутри, всегда день и всегда подают горячий кофе. Заправка работает круглосуточно.

107. (Открытка, планетарий Хейдена) На Земле ночь – камера спутника видит только огни городов. Снимок сделан над Европой, день над Тихим океаном прячется с другой стороны планеты. Ночь на Земле – где все открыто круглосуточно, где всегда кто-то не спит. Отчетливо видны контуры стран и городов, нанесенные светящимися точками. Каждая из этих точек означает, что кто-то бодрствует: это дорожные фонари, неоновые вывески, фары машин. Без мириадов невидимых муравьев-электриков все страны и континенты растворились бы в темноте. Даже сейчас можно заметить разницу. Франция и Великобритания сияют так ярко, как будто нанесены светящейся краской. Даже Норвегия имеет отчетливые очертания. По краям карты все размыто. Сахара и Сибирь совсем черные. Крупные города представляют собой не просто точки, но образуют сеть, сливающуюся в большие бесформенные области, как пятна на простыне. Издалека они похожи на другие галактики и туманности. Ночь на Земле как отражение звездного неба. Мы улыбаемся этой мысли. Словно мы так очарованы небом над нами, что решили повторить его у себя, внизу. Каждый человек участвует в этом гигантском совместном проекте – зажигая свечку в окне, мы отправляем в космос крохотные частички света. Очень похоже на то, как мы отправляем к звездам космические зонды или радиосигналы. Мы протягиваем друг к другу ниточки света. Но несмотря на это, подобные снимки раз за разом трактуются как симптом чрезмерного потребления, победы цивилизации над природой или, реже, бессонницы современного человека. Сам я вижу это иначе: города и транспортные артерии растягивают мелкоячеистую сеть, паутину для обмена мыслями и импульсами. Оставаясь на одном месте слишком долго, мы рискуем стать пленниками этой паутины.

108. Они мечтают вечно находиться в промежуточном состоянии. Состоянии становления, которое никогда не завершится. Незавершенность против незавершенности.

Если спросить у них, кто они, вы обязательно услышите в ответ описание всего, что вечно крутится вокруг них. Профессии, адреса, места путешествий, любимые романы, половые партнеры. Если они успешны, список будет еще подробнее: марка машины, меню на завтрак, рабочие задачи. Откуда они берут идеи. В надежде, что сквозь это уравнение проступят очертания лица.

На яблоне в саду по-прежнему висят плоды – красные, сочные. Если сорвать такой, он распадется прямо в руке множеством мелких белых червячков.

Это всего лишь промежуточное состояние.

109. Под каштановым деревом. С пьет турецкий яблочный чай и рассказывает, что он всегда собирал открытки. Он показывает мне открытку из музея трамваев – на ней изображен вагон 1916 года. По мере того, как накапливаются слова, я понимаю, что он испытывает к этой открытке глубокую ностальгическую любовь. Открытка – осязаемый предмет. Она не подлежит массовой рассылке как электронные письма. Каждый раз, когда в почтовом ящике оказывается открытка, она свидетельствует о некоем завершенном проекте – можно ощутить запах чернил и клея на марке, услышать стук почтовых штемпелей, заверения регистратора, что она будет отправлена вовремя, даже если ты точно знаешь, что открытка прибудет с большим опозданием, а может, и вовсе никогда, подрагивание железнодорожных рельсов, запах кожаной сбруи на верблюде, блеск фюзеляжей. Порой они доходят в таком виде, что их невозможно прочесть – написанное вытерто, размыто дождем. Но это не умаляет ценности послания. Головокружительное разнообразие изображений уже делает каждую открытку особенной. На каждый Колизей или Букингемский дворец найдется бесчисленное множество гостиниц, театров, стрип-клубов, сельскохозяйственных выставок, крупнейших в мире (жирафов, саней, статуй динозавра или Христа), авиашоу, похоронных бюро, тематических парков, художественных галерей, мясных ресторанов, военных мемориалов и литотерапевтов, и у всех имеются свои открытки. Некоторые люди просматривают все встреченные стойки с открытками в поисках самой вульгарной и китчевой. Чтобы придумать подходящий к изображению текст, тоже требуется время, ведь открытки всегда пишутся для конкретного адресата. Пожилая тетушка едва ли оценит подробное описание всех твоих попоек. Нужно так или иначе вложить в послание суть твоего путешествия, уникальность места, которое ты видишь перед собой в настоящий момент.

Тени на белой каменной кладке так контрастны, что режут глаза. Дети в праздничных нарядах играют в пятнашки на мостовой. Двое мужчин несут кофеварку. С улицы доносится визг шлифмашины. С кашляет, плотнее заматывает шелковый красный платок и укутывается в серый кардиган, хотя вообще-то еще не холодно. Я даю ему шариковую ручку и молча сижу, пока он пишет открытку, наблюдаю, как чернила впитываются в матовый белый прямоугольник. Открытки собирают не ради их литературных достоинств.

110. Швейцария, воскресный вечер. Стоит середина лета, мы ждем поезд из Базеля в Кольмар. В рюкзаке у меня четыре открытки, недавно купленные в музее искусств. М захотела поехать в Кольмар, чтобы попить эльзасских вин и посмотреть на знаменитый изенгеймский алтарь Матиаса Грюневальда. Я же настаивал на осмотре дома Пфистера – здания, которое стало прототипом бродячего замка в ленте Миядзаки. Но сегодня вечером мы еще в Базеле. Городе, о котором я думать не думал, пока не вышел из автобуса.

Я пишу эти строки, сидя на скамейке. Дорогой Лакун. Как же описать тебе Базель. Ощущение приграничья? Один район этого города находится во Франции, второй в Германии, третий – в Швейцарии. Ни одной из стран он не принадлежит. Я, наверное, не единственный, кто это ощущает. Мы с М проходили мимо карты города на стенде у реки, какой-то шутник пририсовал Пакмана в лабиринте улиц и подписал: швейцарцы едят привидений.

Что еще. Университет – древнее здание, прижатое к каменной стене над Рейном. Там была табличка о знаменитом профессоре классической филологии – именно в этом здании, за одним из этих окон, он сидел, склонившись над бумагами в своих очках с толстыми линзами, погруженный в глубокие раздумья, и формулировал теорию о сверхчеловеке. В строках письма, написанного им другу, проглядывает душевное расстройство: В конце концов меня в гораздо большей степени устраивало бы быть славным базельским профессором, нежели Богом; но я не осмелился зайти в своем личном эгоизме так далеко, чтобы ради него поступиться сотворением мира. С почтением, ваш распятый.

Обед – легкий салат с камамбером, М попросила прохожего сфотографировать нас за столиком под готической аркой. Лишь позже мы заметили, что кафе расположилось в ризнице старой церкви. М так прониклась этой идеей, что тут же принялась составлять эскизы модных заведений, которые можно было бы открыть в Нидаросском соборе или церкви Святой Троицы в Осло. Вероятно, вспоминая о Базеле, я буду видеть перед глазами именно этот момент. Ее смех. На краткий миг она забыла, чего ей не хватает и как она выглядит со стороны. Как тем утром, когда окно было открыто, а на кровати лежала раскрытая книга, но не совсем, не в точности так. Попытка уловить момент и запечатлеть его в открытке безнадежна по определению. Мгновение перед тем, как я начинаю писать. Мгновение, когда мы слишком поглощены состоянием путешествия, чтобы писать о нем. Когда М забывает фотографировать, а я забываю подбирать правильные слова для —

Мое лицо окатывает душем из микроскопических капель. Резкий порыв ветра швырнул через всю площадь струю фонтана. Кажется, он называется Карнавальный фонтан – переплетение десятков струй воды, испускаемых причудливыми механизмами. Крутящиеся колеса, кованые разбрызгиватели, морские боги и гальюнные фигуры, которые выталкивают, выбрасывают и выплевывают из себя воду. М грациозно прыгает из стороны в сторону, уворачиваясь от струй воды, и каждый раз щелкает пальцами. Я беру в руки музейный каталог – кажется, мне попадалось что-то об этом фонтане. Особенность автора – переизбыток энергии, говорится в тексте. В 1960-х он прославился своими саморазрушающимися скульптурами. Композиция «Оммаж Нью-Йорку» превратилась в груду мусора на глазах у зрителей. «Этюд к концу света II» зрелищно взорвался в пустыне Невада. Flaschenzerstörungsmaschine – Машина для битья бутылок – до сих пор является действующим экспонатом, по особым случаям с него сдувают пыль и снабжают его новыми бутылками. Отчего-то мне вспоминается мой отец. Хватает тех, кто видит в тебе пушечное мясо и племенной скот, говорил он. Ты должен много работать, чтобы удалиться от них на безопасное расстояние.

Надеюсь, у тебя дома все хорошо. Привет.

Я дожидаюсь, пока высохнут чернила, а затем вкладываю открытку между страницами книги. Завтра мы будем в Кольмаре.

111. Мой вклад в общее дело: прокладывать новые пути. Я здесь не навсегда, но, быть может, однажды меня найдут, кто-то откроет книгу и обнаружит открытку, которую я отправил Лакуну восемьдесят лет назад. Кто-то остановится и снова прочтет эти слова, вдохнет в них новую жизнь и тепло.

Словарь путешественника: пути. Немалая часть развития коммуникационной сети происходит прямо у вас в гостиной. Постарайтесь как следует засолить вашу личную библиотеку. Подчеркивания, продуманные комментарии на полях книг о философии постструктурализма. Любовно подделанные подписи и посвящения от известных писателей (спасибо за ценные советы, коллега – с приветом, Карл Уве / Харуки / Салман). Билеты в оперу и на концерты самых крутых инди-групп.

Полный контроль недостижим. Надеюсь только, что никто не найдет среди моих вещей чек из кебабной на Бишлетте, фотографию со студенческого фестиваля или запись, оставленную мной в журнале для посетителей ирландской вискокурни после чересчур обильной дегустации. Да уж.

112. Словарь путешественника: привет. Ты хотел только сообщить, что ты добрался до места, и погода хорошая. Очень часто путешественники думают, что писать стоит обо всем. Буквально – каждая каменная плитка на безымянном углу кажется особенной и значительной. Если археологи находят следы погибших цивилизаций в курганах и на мусорных свалках, то путешественники замечают их слабые отблески в фойе гостиниц и на театральных афишах. На краткий миг они увидели, как на самом деле нужно было жить – теперь осталось только связать эти фрагменты воедино, нанизать непарные жемчужины на самодельный шнурок.

Людей всегда обвиняли в том, что они бегут от реальности и от ответственности, которая к ней прилагается. При этом неясно, что именно они пытаются защитить. Мозг инстинктивно конструирует безопасный мир символов, водолазный колокол из слов, который должен выдержать давление реальности.

Стеклянные стены.

113. Хотя я предпочитаю бумажные открытки, я все чаще пишу мейлы и обновляю статусы в соцсетях. Не только из практических соображений. Пиксельному экрану все равно, кто я, какого я пола и какой у меня цвет кожи, чем я занимаюсь и за кого голосую, во что я верю и чего боюсь.

Есть там кто-нибудь?

Но есть и еще кое-что. Думаю, все дело в этом. В пятидесятые решили провести эксперимент, чтобы раз и навсегда решить вопрос об искусственном разуме. Компьютер А и человек Б отправляют письменные сообщения получателю В. И А, и Б должны выдавать себя за человека. В должен догадаться, кто из отправителей Человек Из Плоти и Крови, а кто – Мыслящая и Пишущая Вычислительная Машина. И если высказывания А не удастся отличить от высказываний Б, значит, машину с полным правом можно назвать разумной.

Я сомневался, пока не попробовал компьютерную программу под названием Элиза, созданную для имитации собеседника. Если написать на компьютере текст, Элиза найдет в нем ключевые слова, выберет ответ из заранее заданного списка и вставит в него кусочки исходного текста. Довольно примитивно, спору нет, но многие люди часами сидели перед экраном и изливали Элизе душу. Один мой товарищ по университету пошел еще дальше. Каждый раз, когда в интернет-дискуссиях он сталкивался с расистом или сторонником теории заговоров, он подключал к делу Элизу. Ты не поверишь, сколько времени они готовы талдычить одно и то же, смеялся он.

Вот так просто. Минимальный набор общих интересов.

Есть там кто-нибудь?

114. Знойный летний день. Машины на шоссе будто плывут в раскаленном воздухе. Медленный, тягучий, сонный косяк металлических рыб. У всех горят фары. Широко распахнутые красные и желтые глаза. Наклейка на бампере: ПОСИГНАЛЬ, ЕСЛИ ИЩЕШЬ ЧЕЛОВЕКА.

115. Начинает угадываться закономерность. Откуда бы ни была открытка, я всегда думаю о Барселоне. Запах пороха, ее вкус во рту, силуэт каменного скелета на фоне ночного неба.

Хотел бы я, чтобы у меня остались о ней другие воспоминания. Открытка, отправленная Лакуну из Дублина, я пишу, как вкусно мы едим и как ходим по пабам известных писателей, она пьет «Гиннесс» и наслаждается отдыхом, она купила мне новый лосьон после бритья с запахом эвкалипта и высказала пожелания по поводу моей стрижки, как-то вечером мы танцевали у памятника Оскару Уайльду, проходя через парк, я заметил, что она бросает долгие тоскующие взгляды на играющих детей, но мы, конечно, недостаточно долго пробыли вместе, чтобы говорить о таком. Я перечитываю и пытаюсь что-то нащупать.

Не помогает. Все исчезло.

116. Снова на улице – снег в глаза, снег в голове, шаг за шагом по нетронутому белому снегу, белое на белом с едва угадывающимися следами, только представь, представь, как ты идешь по улице, самой обычной улице, в Осло, Оме или Осаке, середина дня, летнее солнце или летний дождь, представь себе улицу, где тысячи окон стискивают свои серые челюсти, шаг за шагом, чем больше снега налипает на сапоги, тем тяжелее идти, итак, улица, и никто из квартиросъемщиков не выставляет напоказ повседневность, скрывающуюся за окнами, и ты можешь представлять себе, как они жадно следят за каждым твоим шагом, где призраки из шпионских романов и юношеских влюбленностей продолжают жить дальше, дальше, от одного фонаря к другому в зимнем сумраке, еще дальше, туда, где дым из каминных труб и тени от штакетника нашептывают о других дверях, других постелях, других обедах, где ты со всей ясностью и неизбежностью осознаешь последствия твоих же решений, понимая, что каждый шаг на каждом углу мог быть сделан иначе, обернись, оглядись, попробуй разглядеть признаки жизни в снежной пелене, улица, где твои мечты и сны считываются безмолвными датчиками и безымянными видеокамерами, сохраняются для безликой вечности, самая обычная улица, на которой ты внезапно вспоминаешь то утро много лет назад, такое же, как сегодня, с теми же фонарями и велосипедистами, мусорными баками и серебристыми облаками, тихое, совершенно тихое, как будто земля необитаема, случайный день, когда не произошло ровно ничего особенного, и потому такой важный, день, когда ты, идя по тротуару, слышишь, как позади тебя захлопываются стальные двери каждый раз, как ты поворачиваешь голову.

117. Лишь когда я увидел безупречную остроту бритвенного лезвия, я забыл все несущественное.

118. Сапоги лежат в коридоре. На них разводы соли, выдающие, что вчера я ходил по слякоти. И пока я раздумываю, не почистить ли их, до меня доходит – не в абстрактном и философском смысле, а очень конкретно, как обухом по голове, – что я умру. Несмотря на прогулки на свежем воздухе, тренировки в зале, капсулы с рыбьим жиром, регулярную чистку и пропитку водооталкивающим средством. Сделай завещание для дома твоего, но не забудь, что ты завещаешь его и дождям, и муравьям-древоточцам.

119. В ванной до сих пор висит одинокая бельевая веревка с пластиковой желтой прищепкой. Не думал, что в доме такие еще остались. Первое, что сделал отец, – купил сушильную машину. Бельевые веревки он больше видеть не мог. Веревка тонкая, но прочная – кажется, она могла бы выдержать канатоходца между двумя небоскребами, она гораздо крепче обувных шнурков или порванных на ленты простыней. Я отцепляю веревку от гвоздя и чувствую, как она ложится в руку – белая, тонкая и неподвижная, она вполне могла бы исчезнуть и раствориться в моем теле.

Когда отец позвонил, я смотрел из окна на грязное футбольное поле, покрытые изморозью листья, на старый дуб, вокруг которого кто-то слишком туго обвязал стальную проволоку, так что со временем она погрузилась в ствол. Я ничего не сказал. А что тут скажешь. Мама всегда говорила, что носит в себе свое пожизненное заключение. Но прошел уже целый год с тех пор, как она вернулась домой, мы думали, жизнь вошла в свое русло. Перед глазами у меня маячила веревка, привязанная к крючку в ванной, протянутая сквозь темноту как белая путеводная нить, ведущая сквозь пространство, и время, и нейроны, и круг кровообращения, в некий день в отдаленном будущем, где она заканчивается узлом вокруг кокосовой пальмы на пляже, и какие-то подростки в татуировках пытаются удержаться на ней в десяти сантиметрах от песка, и у них почти получается – может быть, получится уже на следующей неделе.

120. Плакат: каждый имеет право умереть, но это необязательно.

121. Словарь путешественника: магическое зеркало. Изобретено во Франции в XVII веке. В гладкую зеркальную поверхность вставлены выпуклые широкоугольные линзы. Они удваивают, уменьшают, искажают зрителя. Различные комбинации линз дают разный эффект. Одна рассекает лицо надвое. Другая украшает тебя оленьими рогами, собачьими ушами или ослиной мордой. Руки удлиняются, животы раздуваются. Ты – податливый материал. Выставки и парки развлечений всегда готовы об этом напомнить. Следовало бы написать книгу о роли магического зеркала в культуре. Исследовать, какие формы самоуничижения были особенно популярны в ту или иную эпоху. Быть может, это положило бы начало новой науке о человеке. Можно было бы составить статистику монструозных трендов, как мы составляем биржевые прогнозы или ведем учет выданных книг в библиотеке. Результат получился бы любопытный. Лишь тот, кто вынужден улыбаться каждый день, любит гримасы.

122. На дне ящика до сих пор лежит открытка с фотографией М. Она сделала ее в парке аттракционов рядом с пляжем на острове Сент-Килда. На снимке М стоит перед магическим зеркалом – ростом она два метра, худая, как стебель сельдерея, с угловатыми кубистскими чертами. Я думаю, это единственная фотография, на которой она выглядит именно такой, какой видит себя сама. Даже глубокая складка у рта сглажена – она всегда улыбалась криво, словно простыня, слишком сильно натянутая с одной стороны – один уголок рта веселый, а другой грустный. Могу только гадать, как ее рот выглядит сейчас. Она пишет о погоде и температуре воды, какие места она повидала, о еде, о людях. И в конце добавляет: на самом деле, я всегда знала, что никто не может меня любить. Это не твоя вина. Никто не может заполнить дыру в том месте, где должна была быть моя душа. Подумай обо мне, когда найдешь ту, с которой захочешь прожить жизнь.

Пожалуй, написанному можно доверять. Во всяком случае, больше, чем моей памяти. Открытка так и осталась неотправленной. Даже имя и адрес получателя не вписаны. Утешает лишь то, что датирована она двумя годами раньше нашей встречи.

123. Она сделала это слишком поздно, сказал Лакун. Слишком поздно для того, что было единственно правильным.

124. Словарь путешественника: транзит (II). Это всего лишь промежуточное состояние. Оно скоро пройдет. Посмотри в зеркало и убедись, что ты постепенно исчезаешь.

125. Я прошел по следам Леопольда Блума в Дублине,

я нашел дом 221Б по Бейкер-стрит.

Я отведал печенье «Мадлен» – оно прилипло к зубам.

Я катался на колесе обозрения в парке Пратер —

люди внизу были как муравьи, и я пытался измерить

их жизнь в убытках и прибыли, как Гарри Лайм.

Я пробовал писать свою жизнь и ездил

по ночному шоссе, не выбирая направления и цели.

Я чувствовал кожей теплое прикосновение чьих-то пальцев,

исследовал чужой рот кончиком языка.

Я гладил руками золотые скульптуры животных,

мраморные плитки, порфировые изображения богов,

нефритовые секс-игрушки и клавиши из слоновой кости,

я ощущал тепло давно умерших рук.

Искал признаки жизни в кремневых ружьях

и начищенных самоварах.

Но не охота за необычным и удивительным

движет такими, как мы.

А ощущение, что мы передаем важное сообщение,

на краткий миг становимся больше той жизни, что нам выпала.

126. Отлитый в бетоне подземный переход – краткое затишье в круговерти снежинок. Затишье временное – пока над моей головой не проедет очередной поезд. Лай отдаляется, но не исчезает совсем – он преследует меня повсюду. Здесь он слышится как отдаленные раскаты грома, от которых меня отгораживает бетон. В переходе тепло и уютно, как в водолазном колоколе. Я снимаю одну перчатку и провожу ладонью по шершавой стене, покрытой тонкой ледяной пленкой. Отняв руку от стены, я вижу черный подтаявший отпечаток. Отпечаток на воде, отпечаток плоти.

Поодаль я вижу сгорбленную тень. Обтрепанная толстовка с капюшоном и клетчатый плед, если дать этой тени пинка, лохмотья рассыплются и улетят по ветру, как черный дым, и под ними не окажется ничего, но я все равно собираю по карманам всю мелочь и кидаю ее в картонный стаканчик, в расчете на то, что внутри этой оболочки еще есть жизнь.

Примириться со своим видом, как говорил Лакун. Но этого недостаточно. Мне требуется —

Я понял. Мне требуется чайник чая.

127. Словарь путешественника: водолазный колокол. Как я уже говорил, в результате революции, произошедшей в информационных технологиях, открытки начали выходить из моды. Дело не только в том, что отправить мейл или обновить статус гораздо проще, но и в том, что пересечение границ между странами теперь, когда в любой точке мира мы остаемся на связи с друзьями и родственниками, читаем те же газеты и смотрим те же телепередачи, проходит гораздо незаметнее. Стало просто-напросто не о чем писать.

128. Один мой университетский друг – тот самый, что экспериментировал с Элизой – считал, что все наоборот. Еще никогда писать открытки не было так увлекательно, говорил он. Как-то он поведал мне, что в свою последнюю поездку купил красивую открытку, сел за столик уличного кафе, достал смартфон и пробил в Интернете имя случайного мужчины из телефонного каталога. За пять минут он выяснил его домашний адрес, а еще – что он был по работе на семинаре в Турции и не так давно женился. После этого он красивым и аккуратным женским почерком написал, что все хорошо, воспоминания о семинаре навсегда останутся в памяти, но беспокоиться не о чем, анализы отрицательные, надеюсь, вы с Берит будете счастливы вместе, подпись неразборчиво. Это было даже забавнее, чем пойти в магазин и купить там тест на беременность и комплектом к нему вязальные спицы, сказал он.

129. Примириться со своим видом.

130. К сожалению, с мамой я опоздал. Теперь я пытался уговорить С. Я нашел очень интересный американский сайт. За десять долларов в месяц можно установить в могиле умершего родственника веб-камеру. И оставаться с ним на связи сколько захочется. Даже если вы умерли, это не повод прекращать общение, говорилось в рекламе. Вы можете видеть, как неделя за неделей растут ваши дети – а теперь точно так же можно смотреть, как любимые вами люди год за годом превращаются в компост. Вы сможете в прямом эфире наблюдать, как сквозь их влажную плоть прорастают растения, как в ней размножаются сонмы личинок. Подземный мир – это тоже сцена.

131. Мой отец был весьма решительным человеком, этого у него не отнять. Как-то я пришел к нему, он, как всегда, сидел в своем кресле, и я спросил, считает ли он, что курить сигареты одну за одной – хорошее лекарство.

Семейная традиция, ответил он. Твой дед курил больше пятидесяти лет. Ни спонтанный пневмоторакс, ни ХОБЛ его не поколебали. Твоя мать пыталась заставить меня выбирать между ней и никотином, я собрал ее чемоданы. После этого она помалкивала.

В молодости я ходил в море с парнем, который жил на одном только алкоголе. Рассказывал мне о тонких вкусовых различиях между коктейлями «Олд спайс» и «Аква вельва». Однажды я задал ему тот же вопрос, что ты мне сейчас. Ответ находится вокруг тебя, ответил он, буквально во всем. Сам посмотри. Стул, на котором ты сидишь, пропитан токсичными веществами. Он выделяет химию, которая поступает в твою кровь. Краска на стенах каждый день выделяет в воздух некоторое количество вредных веществ. В трещинах эмали в ванной развиваются микроскопические споры, которые атакуют твой иммунитет. Сквозь фундамент проникают атомы радона, они непрерывно бомбардируют клетки твоего тела, разрушая их.

Ты знаешь, твоя бабушка всегда очень строго придерживалась здорового питания – вплоть до того дня, когда врачи вынесли ей смертный приговор. Наверное, мне полагалось метаться в панике, с учетом того, что у нас с ней общие гены. Но я планирую жить как раньше, потреблять те же вредные вещества. Некоторые – не будем показывать пальцем – думают, что можно отменить смерть, не пользуясь жизнью.

Как бы то ни было, вздохнул он, предостережения на пачках сигарет преувеличены. Я курю сигареты без фильтра больше сорока лет – и до сих пор жив. Никому теперь нельзя верить.

132. С все еще пишет, яблочный чай давно остыл. Свободного места на открытке становится все меньше – может быть, поместятся еще две строчки, может, всего одна. С – один из последних в своем роде, я внимательно изучаю его – большая, иссохшая голова, наклоненная к плечу, безмолвная сосредоточенность, которую не смеет нарушить никто из ныне живущих. Краткий миг забвения, когда мир упростился и сузился до этого стола, шахматной доски и каштанового дерева. Когда С закончит, он снова вспомнит, что проходит уже третий курс химии, что метастазы проникли в легкие и на рентгеновском снимке напоминают утренний туман, что у него за плечами несколько лет борьбы, что силы стремительно убывают и туман будет наступать и наступать, пока его плоть не испарится, туман заберет с собой его глаза, глаза, которые видели падение стен, возведение памятников, видели деревни, орудия и языки, которых более не существует, заберет ладони, которые пожимали руки умершим политикам, антропологам и писателям, этот туман поселится в бронхах, и капиллярах, и радужных оболочках, но еще не теперь, не в настоящий момент, пока на открытке осталось место для пары строк и марки в углу, ее бросят в почтовый ящик и отправят в далекую страну, получателю в некоем будущем, которое невозможно различить в тумане.

133. (Открытка, Московский дом фотографии) Три воздушных шара. Они висят на бельевой веревке, за ними какой-то нейтральный фон. Первый шар слева разорван в клочья, превратился в бесформенные ошметки, напоминающие дрейфующий в воде комок водорослей. Средний пробит, в натянутом резиновом боку зияет дыра, но форма пока еще узнаваема – как отрезанная половина яблока. Правый на вид вроде бы еще цел, но у него с одной стороны виднеется небольшое, пока еще не разорвавшееся отверстие, маленькая выпуклость, которая спустя долю секунды взорвется и разнесет на куски все – лицо, форму и имя. Еще правее, у самого края кадра, пуля продолжает свой полет за пределы изображения.

Документация

134. Содержимое кармана – ключи, монеты, таблетки от горла, я пропускаю их сквозь пальцы, как четки, думаю об открытках в нагрудном кармане. По большому счету, они мне больше не нужны.

У реки расположилось кафе, мои ноги сами несут меня туда – так естественно, как будто я бывал там много раз. Дверная ручка, гладкая, как сосулька, музыка ветра позвякивает, когда я открываю дверь, металлические трубочки, как тогда, когда мы, запах чайного листа ударяет в ноздри, я переступаю через порог. В зале почти никого. Перед камином я обиваю с сапог снег – комки падают на пол и исчезают. Музыка ветра. Ждать, не спать и слушать, как позвякивает музыка ветра в холодном воздухе.

Тепло искрами пробегает по позвоночнику, а через несколько секунд охватывает все тело. Приспосабливаюсь к новому климату. Девушка за стойкой кивает мне, у нее улыбка как у свежепобеленной стены. Столик в углу свободен, восемь мокрых шагов по деревянному полу, открытки жгут внутренний карман.

Как обычно?

Да, спасибо.

135. Послушай: я снова чувствую, как что-то поднимается из глубины.

136. Наверное, все началось с открытки, которую я отправил из Базеля. Репродукции «Невесты ветра» Оскара Кокошки. Беспокойные, дрожащие линии, плотная, бесформенная тьма, окружающая молодую пару. Она спит. Ее голова покоится на его груди, он бодрствует, лежит в холодном поту и вглядывается в неизвестность вокруг них. Едва прикрывающая их тонкая ткань (простыня? саван?), тела под ней медленно растворяются, небрежно раскинувшись на кровати – нога здесь, лодыжка там, растянутые, вывернутые под неестественными углами, как предупреждение о грядущем распаде, жилы и пружины матраса, полная дезинтеграция всего, их приподнимает, растаскивает, разрывает единым движением, неизбежные трещины в оболочке сна, все это так отчетливо явлено в мученическом выражении лица мужчины.

Лакун сохранил открытку, даже повесил ее на стену в гостиной. Он так проникся творчеством Кокошки, что раздобыл несколько его биографий. А его бумажные изделия со временем переняли нервический стиль художника. Мне показалось, что я подарил ему толику вдохновения.

Но теперь, много позже, я гораздо лучше понимаю, что их связывало.

137. Снова простыл. В катакомбе зима, я стою у окна со стаканом черносмородинового тодди и наблюдаю, как сугроб постепенно заносит окно. Глотать больно, думать тоже больно. Мой врач говорит, что я представитель дезинфицированного поколения. Что бы это ни значило.

Словарь путешественника: дезинфицированные. Дети, выросшие в стерильных условиях и безупречной гигиене, часто становятся жертвами аллергических реакций и инфекций, попадая в большой мир. Уже началось производство «небезопасных» игрушек. Мягкие мишки с острыми зубами, ядовитые цветные карандаши. Симуляция опасности в среде, где безопасность возведена в абсолют. Зарубка на гладкой поверхности. Тело восстает против гиперопеки – по тем же причинам, по которым в равнодушном обществе вырастает насилие. Мятеж и боль. Все остальное не имеет значения.

Голос никогда не сдается. Когда все сводится к тому, чтобы избежать боли, он напоминает обо всех сувенирах, которые она мне оставила. Я смотрю поверх забора, мимо старых яблонь, на пожарную лестницу вдоль стены соседнего здания. Она полностью скрыта снегом. И лишь память подсказывает, что ее каркас сделан из металла.

На подоконнике лежат две открытки – одна из Сингапура, другая из Валлетты.

138. (Открытка, от дяди) «Валлетта. Это певучее имя застревает в голове – Валлетта, Валлетта, воздушное отражение извести и воды, случалось с тобой такое? В самом деле, я никогда не устану от этого города. Не беспокойся о своем старом дядюшке, он до сих пор совершает образовательное путешествие. Валлетта. Внезапные сумерки – такие неожиданные для того, кто вырос с привычкой к медленной потере зрения в августе и сентябре, – не говоря уже о ливнях, которые приходят и уходят одинаково резко, обрушиваются словно гравий на жестяные крыши и балконы. С того места, где я сижу, мне видна собачонка, отыскавшая убежище в подворотне напротив. Старые армейские автобусы все еще на ходу – водители изо всех сил выжимают изношенные тормоза каждый раз, когда светофор загорается красным, в расчете на то, что Святой Христофор не подведет их и на этот раз. Бог гидравлики и тормозных колодок. Кафе на углу…»

139. По вечерам мы с М ходим на пляж. Наши ноги оставляют следы на мягком, лососевого цвета песке.

Город пробуждается к жизни лишь ближе к закату. Кричат чайки, издалека доносится ритмичный пульс парков аттракционов. Мы находим себе место в сторонке от людей, расстилаем покрывало и ложимся. Она хочет поймать последние лучи солнца, снимает одежду, надевает солнечные очки. Спрашивает, неужели я собрался лежать в рубашке и брюках. Ты ведь не стесняешься, спрашивает она.

Может быть. Случается. Но я никогда не стыдился рисунков на коже. Просто мне надоело отвечать на вопросы или, что еще хуже, слышать, как люди внезапно умолкают. Впрочем, я далеко от дома. Я расстегиваю рубашку, отправляю взгляд скользить по волнам, которые бесконечно подхватывают себя и снова набегают на берег. На краю прибоя стоит накренившееся строение из асимметричных металлических кубов.

Ты напоминаешь мне брата, говорит она. Он был так беспечен, так полон жизни, что ему требовалась защита от самого себя. Каждый раз, когда я уезжала на пару недель, он обзаводился новыми шрамами или синяками. Не хватает только большого ожога на предплечье – в детстве он положил его на раскаленную конфорку. И с тех пор ненавидел готовить.

Наверное, поэтому я стала такой хорошей поварихой – чтобы восстановить равновесие. Не знаю, бывало ли у тебя такое чувство, что ты становишься собой, лишь сделавшись противоположностью твоего брата или сестры.

140. Я стаскиваю с себя куртку, в карманах гремят консервные банки. Шарф дважды обмотан вокруг шеи и завязан сбоку. Рука все еще чувствует холод бетонной поверхности, ее будто покалывают иголки. Она помнит.

Я разминаю ладонь, согреваю дыханием кончики пальцев. Скоро все пройдет. Закрываю глаза и начинаю считать про себя. Голос повторяет за мной: подсчет пошел.

141. Словарь путешественника: подсчет. Широко известная статистическая модель гласит, что через шесть рукопожатий вы знакомы буквально со всем миром (вы знаете кого-то, кто знает кого-то, и так далее, и тому подобное). Когда наступила эра соцсетей, проверить это утверждение стало проще, чем раньше, ведь теперь даже у патологических интровертов набирается по 300 друзей. Это породило большое количество социальных игр, но, к сожалению, лишь избранным доступно сняться в одном фильме с Кевином Бейконом или опубликовать совместную статью с Палом Эрдёшем.

На пару с двоюродным братом мы придумали следующую игру: подсчитать, сколько знаменитостей мы знаем всего через одно рукопожатие. Например: я знаю того, кто знает (вписать имя). Это дает нам двойную выгоду. Во-первых, это очень наглядная иллюстрация пронизывающих весь мир связей. Во-вторых, это дарит ощущение, что ты живешь интересной и осмысленной жизнью, как будто отблеск их славы падает и на нас. Мой двоюродный брат сумел назвать короля Олава, Боба Дилана и Клауса Кински. У меня нашлись Джон Клиз, полковник Каддафи и Жак Деррида. Список занимает уже две страницы.

И это только те, о ком мы знаем. Иногда, бессонной ночью, так легко почувствовать головокружение от мысли обо всех подземных линиях, связывающих нас с людьми в отдаленных частях света, ощутить кожей тепло миллиардов рукопожатий.

В последнее время мы почти остыли к этой игре. После того как я столкнулся с Леонардом Коэном у Гранд-отеля в Осло и познакомился с ним вживую, брат обвинил меня в жульничестве. Я предложил ему рукопожатие, чтобы он мог записать себе дополнительное очко, но он пока ничего не ответил.

142. Весна, и я еду в Валлетту. Я откладывал эту поездку несколько месяцев. Договор на квартиру заканчивается через две недели. Невозможно откладывать дядю вечно. Легко не будет. Отец ненавидел его за то, что он зарабатывает деньги чем-то интересным. Остальные – за то, что он никогда им не писал. Только я иногда получал открытки.

Паром входит в Великую Гавань и берет курс к причалу. Вода словно зеркало, шпили и купола поблескивают, пропитываясь солью на фоне подводного неба. Валлетта – и та, что над водой, и та, что под ней, – жесткая, резкая, непримиримая. Предположу, что это такая тактика выживания. Этот город столетиями жил под перекрестным огнем политических дрязг. Сегодня это Мекка для ныряльщиков, которым интересны затонувшие суда. (Люди обожают затонувшие корабли, рассказывал мне один матрос. Дошло даже до того, что местные начали затапливать в бухте новые, чтобы удовлетворить возросший спрос. Арендуйте водолазный костюм и убедитесь сами. Особая примета – логотип с мальтийским соколом на трубе.)

После обеда я закидываю свою дорожную сумку на плечо и поднимаюсь по каменным ступеням, иду по дорожке через опаленное солнцем царство кактусов, прохожу мимо выветренной каменной стены, окружающей город. Мальта – лишь промежуточная остановка, говорится в путеводителе. Это не Европа и не Африка, не Восток и не Запад. Местное население – консервативные католики, говорящие на семитском языке и пользующиеся по-лондонски красными телефонными будками. Барочная архитектура соседствует с бараками времен Второй мировой и современными офисными зданиями. Вечный перевалочный пункт поколения Lonely Planet, пишет автор под влиянием минутного поэтического порыва. Здесь говорят по-английски и подают пасту.

В квартире на Трик Сан-Пауль мой дядя работал над диссертацией о Валлеттском кодексе. Девятнадцать лет и четырнадцать коробок бумаг спустя я стою на пороге. Если бы обо мне решили снять документальный фильм, сказал дядя как-то раз, они могли бы рассказать мою историю на языке улиц и дверей этого острова. Люди любят такие постмодернистские штуки, потому что они так или иначе связаны с идентичностью.

Дверной молоток выполнен в виде рыбы. Ключ, холодный и гладкий, лежит в руке.

143. Нельзя сказать, что Лакун с пользой провел время учебы. Слишком много киригами, слишком мало внимания, уделенного наполнению резюме. Когда он наконец-то нашел работу – временную, но по крайней мере оплачиваемую, – он заметил, что возможности для претворения в жизнь его мечтаний резко сократились. Единственное, что он когда-либо рассказывал о своем рабочем месте, – что его стол стоял совсем рядом с водопроводными трубами. Каждый раз, когда кто-то открывал кран, над его головой начинал гудеть металл. Не настолько громко, чтобы вывести из себя, но недостаточно тихо, чтобы не замечать его.

Чтобы наверстать упущенное, Лакун начал тусоваться с коллегой-единомышленником. Он попал в компанию, которая стремилась найти Идеальную Вечеринку. Однажды они сняли дом на солнечном испанском побережье. Лакун мало что знал о том городе, но благоприятный климат и дешевая выпивка вроде как говорили в его пользу. Вечером они отправились в тусовочный район – две сияющие транспортные артерии, подсвеченные тысячами цветных огоньков. Здесь всё и все продаются, объяснил Лакун, и парни решили в этом убедиться лично.

Не знаю, насколько успешен оказался проект Лакуна. Сумел ли он получить то идеальное впечатление, которого искал. Его товарищи напивались в дымину, засыпали на пляже, в чьих-то садах и на пороге дома с ключом в руке. Но они не сдавались. Каждый вечер они отправлялись по барам, где гремели басы и стробоскопы слепили адскими огнями. Пот, молодые тела, извивающиеся в ночи, в такт дыханию и пульсу города.

Лакун держался на втором плане – он понимал, что едва ли сможет очаровать женщину своей мечты с помощью языка жестов. Впрочем, вечера проходили не совсем уж впустую. Как-то его поцеловала девчонка из Дании (правда, она явно была под чем-то), а в другой раз к нему клеился небритый шотландский футбольный болельщик. В том баре было много британских семей, рассказал он, потому что там показывали футбол на большом экране.

Лакун заметил, что переносит алкоголь гораздо хуже, чем когда был подростком. После нескольких дней интенсивных попоек он едва мог встать с кровати и почистить зубы, и начал ощущать глубокое родство с тюбиком зубной пасты. Ты знаешь, что он пуст, но сдавливаешь его только сильнее, потому что еще капельку пасты можно выдавить всегда.

В последний вечер их ждало живое представление на сцене. Под софитами стояла танцовщица лет шестидесяти – вся в складках и морщинах, увядшая, посеревшая кожа, но глаза – как остро наточенные ножи. Ее фишка была в том, что она могла курить сигарету вагиной. Это была самая красивая женщина на свете, рассказывал Лакун. Мы уже были еле живы от недосыпа и пьянства, но она видела наши карнавальные костюмы насквозь. Ее вагина словно пела нам – страшным, всеведущим голосом, и это была песня о стыде, поражении и потерянном поколении.

Я вас прощаю, пела она. Плоды гнилого семени и истощенных яичников. Я прощаю вас.

144. Часто мы не замечаем связей, пока они не явят себя повторно. Как мелодия, которую ты слышал одним давним летним вечером и потом забыл, а после узнал на радио – и сразу стал на сорок лет моложе. Почти всегда таким образом всплывают воспоминания о юности, потому что с каждым прожитым годом в памяти отпечатывается все меньше и меньше. Если бы я мог перемотать назад и снова поговорить с Лакуном – в тот раз, когда я нашел бумажного дракона, – я бы сказал, что это самое важное время в его жизни. И что он должен постараться не упустить его.

145. Что-то поднимается из глубины, устремляется к поверхности. Я ощущаю это в кухонном чаду, в резких запахах кардамона и имбиря. Когда я перед поступлением в университет захотел сделать перерыв на год и съездить в Южную Америку, Лакун решил поучиться в «народном университете»[8] – другими словами, сказал он, год философии, игры на гитаре, секса без обязательств и тотального безделья, прежде чем связать себя учебой, работой, семьей и стать очень серьезным человеком.

Для многих это своего рода обязательная переходная стадия, но неотъемлемая часть «народных университетов» – это встречи выпускников, или reunion, как они их величают. Лакун показал мне приглашение на такую встречу за чашкой чая – в этом самом кафе, за этим самым столиком. Опустив глаза в свою чашку, он сказал, что долго взвешивал все за и против. В конце концов, он уже десять лет не видел своих однокашников, и у них нет ничего общего, не считая нескольких месяцев под одной крышей и совместного опыта употребления веществ, расширяющих сознание. Но в итоге он согласился, главным образом потому, что в те выходные ему больше нечем было заняться.

Все прошло примерно как он ожидал. Они были по-разному сформированы жизненными событиями, своими решениями и разочарованиями. У большинства были дети. Лакун встретил аудитора, муниципального политика, библиотекаря, морского биолога. Парень, у которого всегда все шло наперекосяк, до сих пор не имел постоянной работы, девчонка, которую ни разу не видели трезвой, превратилась в домохозяйку с тремя детьми. Разговор шел ни шатко ни валко, как старая виниловая пластинка, на которой слишком много царапин.

Ближе к концу вечера кто-то вспомнил о капсуле времени. В последнюю неделю учебы они собрали вещи, напоминавшие им о школе, сложили их в металлическую коробку и закопали в саду. Настало время ее выкопать. Несколько парней сбегали в сарай за лопатами, засучили рукава и принялись за работу. Они нашли нужную точку (десять шагов от большого дуба в направлении каменной лестницы) и копали почти целый час, когда кто-то высказал предположение, что речь, должно быть, шла не о дубе, а о сосне. Еще через час они решили, что второй координатой была не каменная лестница, а боковой вход в школу. Парни потели и чертыхались, но не собирались сдаваться, пока не найдут эту капсулу. Когда стемнело, они все еще копали. Школьный сторож наблюдал за ними, сидя на ступеньках лестницы, огонек сигареты освещал его лицо. Лакун подошел к нему и спросил, помнит ли он капсулу времени. Капсулу-то, переспросил сторож, вроде была такая, скорее всего ее выкопали, когда прокладывали новый широкополосный кабель.

Они забросали землей самые глубокие ямы и собрались в каминном зале. Кто-то предложил попробовать вспомнить, что лежало в той злополучной коробке. Газета, сказал один. Мое вязание, сказала другая. Снежный шар. Велосипедный звонок. Сломанный гидрозатвор. Засушенный одуванчик. Бутерброд.

На следующий день рано утром все разъехались по домам.

146. Время сумерек закончилось, город затопила темнота. Я могу различить лишь светильники на мосту – светящаяся арка, напоминающая положенную на бок скобку. Горы на другой стороне не было видно целый день. Я ощущаю, как ко мне возвращается покой, своего рода чувство цельности. Неважно, сколько инвестиций мы направим на строительные леса, каркасные постройки и асфальтирование – балом все равно правит гора, она решает, что мы видим из окна, сколько дневного света нам достанется или насколько сильной будет жара. Кому не нравится – может расторгнуть арендный договор и переехать в другое место.

На столике появляется чайник чая и блестящий медный молочник. Я пытаюсь перехватить взгляд официантки, но она исчезает, словно привидение, прежде чем я успеваю поблагодарить. Не то чтобы это было важно. Ожидающая меня поездка требует тишины и сосредоточенности. Теплый чайник успокаивает покалывание в руке. Арендный договор – интересно, что скажет обо мне мой арендодатель? О том, как я обращался с жилищем, или, как выразился хозяин другой квартиры, как распорядился своими способностями. Лакун. М. Кто из них мог бы стать моим поручителем? Рассказать о моих делах. Или не рассказывать. Обернуться. Поймать мой взгляд. Светящаяся в темноте дорожка. Скобка. Делающая видимым то, что должно было быть скрыто. Обернуться. Улыбнуться.

Слова. Обязательства. Я закрываю глаза и чувствую, как медленно согревается рука.

147. Имя Невесты ветра нам известно. Изображенную на картине женщину звали Альма Малер, она была вдовой известного композитора. У них с Кокошкой был короткий, но бурный роман. В своих мемуарах он написал, что это было турбулентное время: когда она не позировала ему, они предавались безудержному сексу. Скоро их любовь переросла в одержимость, была отравлена их обоюдным стремлением к полному контролю над партнером и болезненной ревностью.

Чем дальше, тем безрадостнее становилась их совместная жизнь. Друзей и родственников шокировал тон, в котором эти двое общались, они говорили, что это больше похоже на окрики дрессировщиков, нежели на любовные признания. Мать Кокошки в порыве отчаяния угрожала Альме, что убьет ее, если она не соберет свои вещи и не оставит художника в покое.

Альма дважды беременела от него. В первый раз у нее случился выкидыш, во второй раз она тайком сделала аборт. Кокошка в отместку создал серию изображений исковерканных зародышей и отправил Альме рисунок, на котором она сидит у прялки и наматывает на нее его кишки.

В конце концов она записала его в армию и отправила на Восточный фронт, где он был серьезно ранен русским штыком. Она же решила, что их отношения на этом закончены, и спустя год вышла замуж за Вальтера Гропиуса. Но Кокошка, по всей видимости, ее не забыл. Все женские портреты, которые он писал, в итоге оказывались похожими на нее. Ему нужно было как-то решить проблему.

148. Когда Лакун наконец-то собрался с духом, чтобы самому поехать на международную выставку, это стало поворотным моментом в его жизни.

Среди всех мастеров бумажного искусства, с которых он брал пример, один на голову превосходил всех остальных. Это был художник из Киото. Он принадлежал к школе сенбазуру, которая специализировалась на журавлях. Лакун бесконечно восхищался тем, как он может год за годом складывать одну и ту же птицу, но каждый раз привносить в фигурку необходимую долю новизны, придавать ей иную форму и движение, так что зрителю всегда есть на что посмотреть – изгиб клюва, на который по-особому ложится свет, складка на кончике крыла, которое будто бы шевелится под разными углами наклона.

Когда Мастер открывал ретроспективу своих работ в выставочном павильоне, Лакун набрался храбрости, подошел к нему и попросил его взглянуть на своих птиц и высказать свое мнение. Мастер кивнул и положил их в чемодан, назначив Лакуну встречу через три дня в суши-баре в Синдзюку.

Могу себе представить нетерпение Лакуна. На всякий случай он явился за час до назначенного времени. Они пили саке и беседовали о традициях бумажного искусства. В конце концов Лакун не выдержал и прямо спросил Мастера о своих птицах.

Мастер в ответ рассказал ему историю о девочке, которая пережила взрыв ядерной бомбы в Хиросиме. Она получила большую дозу облучения, и вскоре у нее началась лейкемия. Ее тело разрушалось с пугающей быстротой. Но у нее нашелся свой метод борьбы с болезнью. Она поставила себе цель сложить тысячу бумажных журавлей, чтобы выздороветь. К сожалению, она умерла, так и не успев закончить, поэтому друзья и одноклассники решили завершить начатое вместо нее. Сегодня японцы складывают бумажных журавлей в память о напрасных страданиях и безвинных жертвах войны.

Расскажи мне, сказал он, почему мы должны показывать на выставке именно твою птицу, а не другую, столь же искусно сделанную.

149. Весной 1918 года Кокошка обратился к кукольной мастерице по имени Гермина Моос с особым заказом. Мне нужна женская фигура, сказал он, в натуральную величину. С собой он принес кипу эскизов и инструкций. Он даже не скрывал, кого эта кукла должна изображать.

22 июля 1918 года – день, который Кокошке не суждено было забыть. Вскрывая коробку с головой модели, он заметил, как сильно у него дрожат руки. Госпожа Моос в точности воспроизвела все эскизы. Кокошка написал ей, что ждет не дождется, когда заказ будет готов полностью, и ему не терпится посмотреть, как она решит проблему разных участков тела, которые должны иметь различную фактуру – для него было важно каждое отверстие, каждая складочка, каково будет прикасаться к кукле, будет ли она становиться теплой и будто живой от прикосновений? Если она сможет удивить его таким волшебством, чтобы он, держа куклу в объятиях, ощущал, что обнимает женщину своей мечты, он станет вечным должником ее таланта и ее «женского чутья».

150. (Открытка, Токио) «Я готов признаться. Я делаю это ради собственной славы. Я делаю бумажных птиц, чтобы обрести известность, завоевать уважение коллег, восхищение публики и любовь женщин. Я ничем не лучше тех, кто приходит на телепередачи – любые передачи – с единственной целью стать знаменитым, чего бы это ни стоило. Я хочу быть нужным. Посмотрите на меня. Я обнажился до костей. Посмотрите. Я лег на спину и выставил на обозрение мои внутренности. Посмотрите. Я плачу чернилами. Заберите мое самоуважение, заберите мое достоинство, но смотрите на меня, черт возьми, смотрите же».

151. Плакат: каждый имеет право не быть успешным и знаменитым.

152. «Вчера я отправил эскиз в натуральную величину, – пишет Кокошка, – и прошу Вас тщательно его скопировать и воплотить в жизнь. Будьте особенно внимательны к размерам головы и шеи, ребер, зада и конечностей. Аккуратно измерьте обхваты и линии тела – например, длину позвоночника и нежный изгиб живота. Позвольте мне наслаждаться прикосновениями к тем местам, где слой жира и мышц под кожей внезапно сменяется жесткими сухожилиями.

Прошу взять в качестве набивки завитый конский волос, купите старый диван или нечто подобное, обязательно все продезинфицируйте. Поверх него нужно проложить слой пуховых подушечек, груди и ягодицы следует набить хлопком. Видите ли, моя цель – почувствовать ее в моих объятиях.

Можно ли сделать так, чтобы рот открывался? А внутри были язык и зубы?»

153. Мне все чаще снится Лакун. Может, это из-за бумажного кораблика на полке над кроватью. Когда он вернулся из Японии, он казался сильно постаревшим. Он протянул мне кораблик и попросил убрать его с глаз долой, спрятать куда-нибудь подальше.

Все кончено, сказал он. Птицы, кораблики, лягушки – он больше не мог их складывать – словно отрезало. Пятнадцать лет жизни выброшено на ветер. Мечты предали, подвели его. Он спросил, могу ли я представить себе, каково это. Интересно, многие ли задавали брату или сестре подобный вопрос.

Когда я вижу его по ночам, он обычно сидит в пустой комнате, в окружении бумажных птиц, свисающих с потолка. В руке у него ножницы или канцелярский нож. Он хватает одну птицу за другой – они порхают и мечутся в воздухе – и протыкает их, разрывает на клочки. С каждым ударом на его рубашке проступает кровь – в точности там, куда он ранит бумажные тельца. В конце концов он падает на пол, содрогается в конвульсиях, его рвет газетами, из носа, ушей и глаз лезет скомканная бумага.

Не слишком привлекательное зрелище. Я хочу выйти из комнаты, но стоит мне взяться за дверную ручку, как раздается треск, стены сминаются и обрушиваются.

154. Но я еще не все рассказал. В жизни Кокошки была и другая женщина. Когда в 1918 году он приехал в Дрезден, еле живой от любовных терзаний, штыковой раны и контузии, то поселился у своего друга, доктора Поссе, чтобы набраться сил. Там он запал на одну служанку, у которой «имелась фантазия». Он называл ее Резерль – так австрийцы уменьшительно-ласкательно называют святую Терезу.

Кокошка и Резерль увлекались ролевыми играми. Он наряжал ее камеристкой богатой леди – в передник, капор и черные шелковые чулки.

Вскоре они начали устраивать игры, в которых она изображала куклу. Они раздобыли дорогие платья и парижское белье. Чем больше Резерль помогала ему воплотить в жизнь его фантазии об Альме, тем больше он ей платил. Она называла его «мой капитан» и стала просто незаменима. Она забиралась к нему в постель и просила его делать с собой что угодно. Однажды она взяла нож и вырезала у себя на груди его инициалы. Сам Кокошка больше думал о кукле, которую вот-вот должны были прислать.

155. Конфорка раскалена докрасна, с белым пятном посередине. Иногда металл тихонько пофыркивает – как будто жалуется, что никто не поставил на него разогреваться кастрюлю или сковородку, и он бесполезен, как стул на потолке или сторожевая собака в наморднике. Его переполняют нерастраченные силы. Я закатываю рукав и закрываю глаза.

156. Встретившись с М два дня спустя, я показываю ей повязку, и она крепко прижимает меня к себе. Говорит, что никто никогда не совершал для нее ничего столь же прекрасного. Спрашивает, можно ли сделать фотографию.

157. Словарь путешественника: фотография. Фотография – осязаемое вознаграждение путешественника. Кругосветное путешествие перестанет существовать, как только вы сойдете на берег. Его больше не будет. Фотография – инструмент документирования событий. Но она дает вам куда больше, чем вы просите. Рассмотрим один исторический пример. Когда Эдвард Мейбридж в 1890-х проводил первые эксперименты по хронофотографии, он сумел запечатлеть действительность точнее и лучше, чем это удавалось сделать человеческому глазу. Лошадь в галопе – все четыре копыта находятся в воздухе. Мать бросает на ребенка полный ненависти взгляд за секунду до того, как бросается его утешать. Если терпеливо перерисовать все от руки, действительность сохранит приоритет перед изображением. Техника же обнажает то, что было скрыто, и одерживает победу. Увеличение, короткая выдержка, замедленная съемка – все эти инструменты вытаскивают на поверхность совсем другие цвета и новые связи. Легонько нажмите на кнопку спуска затвора и ощутите, как вонзаете иглу в трепыхающееся насекомое. Переносите его в бессмертие с помощью металла и реактивов. И в то же время убиваете. Самая большая ошибка – пересмотреть фотографии сразу же по приходу домой. Нужно было подождать, пока впечатления померкнут, пока зернистые пейзажные фотографии будут вызывать лишь смутные воспоминания о кипарисах и колокольнях. Копыта продолжают свой бег на скорости, за которой не поспевает естественная реакция. Ты увидел отдельные моменты отмеренных календарем каникул, заново ощутил давно высохший пот и вкус давно переваренной еды. Воссоздал ее лицо в кювете с проявителем. Еще не улеглась пыль за пронесшейся лошадью. Но фотографировать уже нечего.

158. Пожалуй, Лакун был все-таки не совсем забыт. Иначе мама была бы не против того, чтобы я о нем говорил. Когда она была поблизости, я называл его Тем-чье-имя-нельзя-называть. Хотя в ее случае мой сарказм пролетал мимо цели.

Тем не менее мастерство, с которым она замела следы, заслуживало восхищения. Я не нашел ни старых писем, ни подарков, ни фотографий. Она будто бы и в самом деле никогда не теряла Лакуна. Как будто при проявке первый экземпляр оказался засвечен, а она лишь пожала плечами и принялась делать новый.

И только птицы говорили совсем другое.

159. Судя по всему, заказанная Кокошкой кукла должна была стать среди прочего чем-то вроде инструмента экзорцизма. В своих мемуарах он пишет, что хотел покончить с Альмой раз и навсегда, чтобы никогда больше не испытывать таких страданий.

Когда посылка с куклой наконец прибыла весной 1919 года, Резерль пришла в экстаз. Сам же Кокошка не мог скрыть разочарования. Он был готов к некоторым расхождениям с действительностью, но мадам Моос сделала кожу из лебединого пуха – Кокошка с отвращением писал, что ее поверхность скорее напоминает старое покрывало, нежели мягкую кожу женщины. Одевать куклу было практически невозможно – натягивать на нее чулки было все равно что танцевать с медведем.

Но одно он вынужден был признать: она была красива.

160. Словарь путешественника: объект любви. На одном из городских мостов ты видишь цветущий памятник.

161. На одном из городских мостов ты видишь цветущий памятник – удивительное, прихотливое ожерелье из металла. То ли благодаря удачному расположению среди деревьев, рядом со старинным собором, то ли по прихоти случайной парочки, то ли по какой-то иной причине, недоступной логике историков и парковой администрации, случилось так, что по всей длине моста влюбленные пары увешали его перила навесными замками. Ключи они выбрасывали в реку. Замки имеют самые разные формы и размеры, усеивают металлическую решетку и взбираются по опорам моста, причем некоторые находятся так высоко, что их не иначе как белки вешали. На большинстве замков выгравированы, нацарапаны или написаны краской имена – краткий анализ показывает, что навешивание замков – традиция международная. Хенрик + Метте, Жюстин + Жан-Пьер, Вальдек + Алис.

Эти любовные признания парадоксальным образом напоминают о старой карикатуре, на которой обручальное кольцо изображено в виде наручников. Эта метафора давно пустила корни в языке: захомутать, завоевать, окольцевать, связать узами Гименея. Любовь и принуждение сплелись так тесно, что их уже не разделить. Мысль увлекает за собой в прошлое, к фотографии, которая тебе однажды попалась – рентгеновское изображение мужских бедер и женской головы, запечатленных в тот момент, когда его член находится у нее во рту. Наивысшее проявление щедрости и наслаждения жизнью – в таком положении для женщины невозможно ни удовлетворение, ни оплодотворение – запечатлено с помощью инструмента, который обычно ассоциируется с болезнью и смертью. Если слишком долго смотреть на это фото, то забываешь о его эротическом характере и начинаешь искать признаки образования кисты в мозге или начинающегося кариеса.

Учитывая количество навешенного на него металла, мост рискует в любой момент обрушиться. Парковая служба регулярно срезает замки, но это не останавливает поклонников скобяных изделий. Кто-то видит красоту в том, что столь прозаический предмет смог вознестись от утилитарной функции защиты сараев и бытовок до символа вечной любви. Но правда в том, что он так и остался прозаическим. На самом деле такой замок – парфюмированные песочные часы, ежемесячный взнос, призванный удержать кредитора в твоей постели.

162. Хоть кукла и не смогла заменить Альму, Кокошка нашел утешение кое в чем другом. Если память меня не подводит, он долго искал ее черты в набитой опилками голове, пока однажды не решил воссоздать их собственноручно. Он вытащил альбом для эскизов и принялся рисовать.

Он рисовал и писал свою куклу в самых разных позах: сидящей на стуле, лежащей на диване, рядом с Резерль, обнаженной или одетой в голубое платье. Кукла наконец обрела свое место в его жизни.

Кокошка и Резерль продолжали экспериментировать с ролевыми играми, теперь уже с участием куклы. Они называли ее Тихая Женщина. Он попросил Резерль распускать о ней всякие слухи – например, что он арендовал повозку и увез куклу на прогулку, или что их видели вместе в опере.

163. (Открытка, Г. Тракль) «По черным утесам летит опьяненная смертью шальная невеста ветра… Пламя, проклятья, темные игры страсти. Штурмует небо каменное чело».

164. Тихая Женщина продержалась не слишком долго.

Когда Кокошка полностью исчерпал ее потенциал как модели и почувствовал себя излечившимся от одержимости, она стала ему не нужна.

Той же осенью он организовал большой праздник с шампанским и камерным оркестром. Резерль в последний раз нарядила Тихую Женщину и провела ее среди публики, как на дефиле. Друзьям художника было любопытно: зачем ему понадобилась кукла? Он с ней спал? Она должна была походить на конкретную женщину?

Одна итальянская красавица пожелала встретиться с Тихой Женщиной лицом к лицу. Кокошка пишет, что это была интересная встреча: она напоминала кошку, пытающуюся поймать бабочку за окном и не понимающую, почему ничего не получается.

Ближе к утру, когда все напились вдребезги, Кокошка вывел Тихую Женщину в сад. Он осторожно усадил ее и долго разглядывал – точно так же, как у себя в ателье, когда пытался отыскать в ней черты женщины, которую когда-то любил. Все было кончено. Он разбил бутылку вина о ее голову и отрезал ее от туловища.

Кто-то из соседей, должно быть, увидел это в неверном свете утренних сумерек, потому что пару часов спустя к Кокошке заявилась полиция и арестовала его. Прежде чем это недоразумение удалось разрешить, мусорщики забрали останки его мечты.

165. Довольно. Я убираю Невесту ветра обратно в карман. Берусь за ручку чайника – взгляд провожает тонкую, переливающуюся коричневую струйку, льющуюся в чашку. Лицо обдает паром, горячим и полным воспоминаний. Ноздри посылают сигнал рецепторам в мозге, распознавая один стимул за другим: корица, кардамон, анис, перец, вересковый мед. Ночь за ночью один и тот же повторяющийся сон черная шахта отсутствие запахов ветки терновника. Все, чего у меня нет и чем я не стану. Иллюзия присутствия —

Присутствия там – снова. Некоторые запахи вызывают головокружение, они вытесняют кислород и не дают дышать. Эвкалиптовый лес в Блу-Маунтинс – окутанная дымкой голубая даль, тяжелые, пьянящие облака древесного сока. Тягучие капли, шипящие на горячих камнях. Мы с М. Мы гуляли по тропинкам – это было за год до лесного пожара. Тогда мы этого не знали, но сок эвкалиптового дерева воспламеняется легко, как бензин. Она все время шла на три шага впереди меня.

За столиком у окна сидит молодая пара – девушка в очках и с конским хвостом и парень с татуировками на руках. Между ними стоит китайский чайник, оба уткнулись в свои телефоны. Их тени в окне так же неподвижны, как они сами. На спинке его стула висит красный анорак. Он непохож на старый плащ, в котором все время – и зимой, и летом – ходил Лакун. Когда слишком долго ходишь в одном и том же плаще, пропадает желание покупать новый. Его цвет бледнеет, швы расползаются, пропитка теряет свои свойства. Но еще годик он протянет. Через год у нас будет получше с деньгами и мы сможем купить себе новехонький плащ, а то и два. Успех уже совсем близко.

Я подношу чашку ко рту, дую на горячий чай. Лакун и Невеста ветра. Может быть, однажды я пойму.

166. «…в расчете на то, что Святой Христофор не подведет их и на этот раз. Бог гидравлики и тормозных колодок. Кафе на углу держит страдающая от ревматизма старуха, которая всегда спрашивает, достаточно ли я ем; она всегда следит, чтобы мне принесли к кофе свежеиспеченную фтиру с тунцом. Без нее Валлетта обеднеет.

Говорят, что в Валлетте есть особая дверь – если пройти через нее, встретишь реальность. Нужно дождаться, пока пенсионерка с первого этажа выйдет на задний двор, чтобы покормить кошек – тогда можно будет проскользнуть внутрь незамеченным. Тихонько подняться на третий – мимо трех дверей, через три комнаты, и вот ты на месте.

Нажимая на ручку двери, ты услышишь тихий скрип, с каким поднимается занавес. Не знаю точно, что ждет тебя внутри. Некоторые рассказывают о старой карте, о гобелене или об узоре из трещин на стене. Говорят, это зависит от человека. Я знаю только, что эта комната расскажет о твоем путешествии. Ты сможешь проследить кончиком пальца каждую остановку на пути, приведшем тебя сюда, – слабые вспышки позабытых впечатлений, каменную лестницу в порту, продавщицу свежих огурцов на рынке, пару глаз в темном окне, каждый шаг вплоть до того момента, когда ты отрыгнул околоплодные воды и впервые вдохнул воздух в легкие.

Причина, по которой многие страшатся посещать эту комнату, заключается в том, что узор продолжается дальше и показывает тебе симметрию, которая до сих пор от тебя ускользала. Оказывается, что ты никогда не открывал глаз и не видел того, что происходит на изнанке твоей жизни. Все, что ты замечал, осознавал – сапоги, лифты, водопроводные краны, тали, лебедки и почтовые ящики. Ни одного момента невинности сердца. Именно поэтому от одной мысли об этом узоре прошибает пот – ты не знаешь, показывает ли карта то место, куда ты направляешься на самом деле, или же запасной, сомнамбулический компромисс, который тебе предначертан. И, предвосхищая твой вопрос, нет, твой дядя пока еще не нашел это место, но многие рассказывали мне о тех, кто там побывал…»

167. Не стану утверждать, что я хорошо знал моего дядю. Часто мы хуже всего знаем именно ближайших родственников. А он к тому же был чем-то вроде опечатки в семейной саге – первый наш ученый, первый, кто родился в удачное время, когда для того, чтобы получить высшее образование, уже не нужно было иметь богатых родителей, но прежде, чем филологи обесценились, короче говоря, он получил возможность стать одним из тех, кто никогда не оглядывается, или, раз уж на то пошло, никогда не смотрит за пределы своей профессиональной области.

Я хочу сказать, мне ничего не известно о том, почему дядя решил посвятить так много лет Валлеттскому кодексу, этому странному средневековому документу, в котором никто толком не мог разобраться. Если у него и было что-то общее с моим отцом, я думаю, это было именно то, что его больше интересовала нерешенная загадка, чем академическая слава. Об этом говорят те немногие открытки, что он присылал. Хотя его главной специальностью была палеография, он постоянно отклонялся в сторону и вдавался в философские рассуждения. Если подумать, ничего удивительного. Поскольку Валлеттский кодекс так и не удалось расшифровать в плане языка, исследователи избрали другой подход: они составляли справочники иллюстраций к рукописи. Здесь присутствуют почти все мотивы средневековой иконографии: рога изобилия, песочные часы, головы горгоны Медузы, но также и бесчисленные прочие символы: львы, дельфины, башни, звезды. Рыцари, сражающиеся с гигантскими улитками. Знаки зодиака и астрологические карты, которые не совпадают с известными изображениями звездного неба. И постоянные метаморфозы: скрюченные деревья превращаются в стулья, из земли вырастают сжатые кулаки, ножи начинают кровоточить, и повсюду растут цветы – черные цветы в виде молотов.

Как-то дядя написал, что его соседка на Трик Сан-Пауль советовала ему не прикасаться к Кодексу. Злая это книга, говорила она, это всем известно.

168. Плакат: каждый имеет право ошибаться.

169. Сидеть в уличном кафе в Валлетте с книгой – отличный способ убить время для того, кто хочет забыться и забыть причину своего путешествия. Под тентами летних кафе на Мисра Ир-Репубблика можно спрятаться от солнца и надоедливых голубей. Рассказать историю дверей и улиц, говорил дядя. Ну что же, попробуем. Ветер треплет страницы раскрытой книги. После всех наших разговоров об идентичности и постмодернизме С отправил меня к эссе Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Прочти его, посоветовал он, и излечишься раз и навсегда.

Я читаю: произведение искусства в принципе всегда поддавалось воспроизведению. То, что было создано людьми, всегда могло быть повторено другими.

Старик С не совсем прав, думаю я. Беньямин не настоящий постмодернист. Ему не все равно, с оригиналом или копией иметь дело. Даже в самой совершенной репродукции отсутствует один момент: здесь и сейчас произведения искусства – его уникальное бытие в том месте, в котором оно находится.

Я отхлебываю сладкий мятный чай, вытираю рот. На салфетке изображен мальтийский сокол. Мой взгляд падает на восковую фигуру в колоннаде передо мной – османский солдат в воинственной позе. Он служит рекламой пешеходной экскурсии по маршруту Великой осады 1565 года. Каждый будний день с трех до четырех все это становится очень близким, более человечным, почти настоящим. Однако сложно себе представить, каково было жить во времена Великой осады. В учебниках истории говорится, что турки и госпитальеры заняли форты по обе стороны бухты. Турки обезглавливали пленных мальтийцев, приколачивали тела к распятиям и отправляли в плавание на другую сторону залива. Рыцари в ответ обезглавливали всех пленных турок и использовали отрубленные головы вместо пушечных ядер.

И тем не менее нам кажется, что мы можем понять их мысли и чувства.

Ветер крепчает. Я откладываю книгу и допиваю чай. Во рту остается сладковатый, тошнотный привкус – так бывает, если почистить зубы и потом выпить чаю. Не понимаю, как я раньше любил мяту. Видимо, мы друг друга переросли.

Я оплачиваю счет, встаю и подхватываю сумку. Осталась еще пара часов дневного света. Трик Сан-Пауль совсем рядом, я прохожу узким переулком и спускаюсь по нескольким лесенкам в направлении гавани. Но я направляюсь не туда. Еще не сейчас. Я делаю круг по кварталу. Останавливаюсь перед дверью. Она ничем не отличается от всех остальных дверей в Валлетте – не считая цветных рождественских лампочек над входом. В нише стоит каменная статуя с лицом, наполовину разъеденным солью. Я вхожу.

Уникальная ценность «подлинного» произведения искусства основывается на ритуале, в котором оно находило свое изначальное и первое применение.

Потолок очень высокий, и в помещение почти не проникает солнечный свет. Деревянная панель в алтаре потемнела от дыма и лишена всяческих украшений. Люстры убраны в тканевые мешки и похожи на гигантских шелковичных гусениц. В углу стоят строительные леса. Перед ними штабелем сложены резные декоративные элементы, которые будут заменены улучшенными пластиковыми копиями. Рядом лежит инструмент реставратора – разлохмаченная зубная щетка.

В церкви очень тихо. Я разглядываю своды, почерневшие от сажи и покрывшиеся восковым налетом за столетия свечного освещения. Реставрация – масштабный отвлекающий маневр, лишь ненадолго откладывающий неизбежное. С каждым вдохом и выдохом гипс еще немного раскрошится, картины еще чуточку растрескаются, так что старайтесь не дышать без острой необходимости.

В стеклянной витрине стоит позолоченный Павел с занесенным мечом, расписанный яркими красками и напоминающий эмалевую китайскую статуэтку. Сам Христос одет в горностаевую мантию и украшен драгоценностями, кровь стекает из-под тернового венца, как бордовые шелковые ленты на прекрасном, исполненном муки лице. В одной из ниш размещены две реликвии. Поодаль, в центральном нефе – рука Святого Павла, плоть сделана из серебра и драгоценных камней. А еще чуть дальше – колонна, у которой его казнили, привезенная сюда из Рима. На ней лежит отрубленная голова апостола, сделанная из блестящего серебра, с умиротворенным выражением лица и металлическим нимбом вокруг.

Я долго разглядываю серебряного Павла. Статуя датируется примерно 1650 годом. Если бы такое сделали сегодня, это сочли бы проявлением дурного вкуса и едва ли не богохульством. Но историзм добавляет ей бескомпромиссной убедительности и дает право на почитание. Каждый год в феврале статую проносят по улицам. В первобытную эпоху произведение искусства из-за абсолютного преобладания его культовой функции было в первую очередь инструментом магии, пишет Вальтер Беньямин. Техническая репродуцируемость произведения искусства впервые в мировой истории освобождает его от паразитарного существования на ритуале. Появилась возможность наслаждаться им вне контекста – в виде аудиозаписи, отпечатка или открытки. Но здесь, в непосредственной близости от реликвии, мне вдруг приходит в голову, что это имеет и обратную силу. Мы уже не можем всерьез воспринимать драматизм немого кино – и точно так же ритуал со временем теряет свою убедительность.

Проблема здесь не в технике печати и не в фильме. Помню, как-то С сказал мне: когда в образце барочной иконографии ты видишь натуралистичный фильм ужасов, это значит, ты превратил свой мозг в камеру.

170. Кстати, это был не первый раз, когда мои пути пересеклись с Вальтером Беньямином. Как-то летом, отдыхая в каталонском городке под названием Портбоу, я буквально споткнулся о его могильную плиту. Тот факт, что марксисту, еврею и к тому же самоубийце сподобились поставить надгробие на кладбище, принадлежащем римско-католической церкви, внушает некое подобие надежды на примирение. В бегах от гестапо мы все равны. Начался дождь, и я повернул назад. За воротами кладбища я обнаружил вход в уходящий под землю коридор, бункер из изъеденного соленой водой металла, и любопытство увлекло меня вниз по ступеням. В конце спуска я обнаружил стеклянную стену, за которой было видно только море. Приближаясь к нечеткому отражению, изрезанному дождями и ударами волн, я заметил буквы, высеченные в стекле, они складывались в цитату:

Труднее чтить память безвестных, чем знаменитых. Течение истории освящено памятью безымянных.

Вальтер Беньямин, «О понятии истории»

171. Теория о Валлеттском кодексе зародилась в дядиной голове как-то раз во время прогулки вдоль побережья. Он долго стоял на тропинке у известняковых скал вокруг бухты Сейнт Питерс Пул и разглядывал ползучие водоросли, которые постепенно окрасили камень над водой в зеленый цвет. Все подвержено влиянию окружения, понял он, точно так же гвоздика меняет цвет, если ее поставить в вазочку с чернилами. Проведя на Мальте в общей сложности пятнадцать лет, он должен был целиком и полностью стать мальтийцем: плоть, кость и волосы состояли бы из белков, полученных телом из томатной фтиры и рыбной капонаты.

Другими словами, нет принципиальной разницы между осознанным и неосознанным существованием. Человеческое тело адаптивно, пластично, и – в буквальном смысле – впитывает в себя окружающую среду. Это видно во всем, считал он. Пальцы гитаристов сформированы колками, у танцовщиков – изогнутые, деформированные пальцы ног, у чиновников спина скрючена в форме вопросительного знака. У рабочих кожа часто бывает словно припорошена металлом, и дело тут не только в черной работе. Просто со временем они сами становятся немного машинами. Валлеттский кодекс был документом о единстве всех вещей, сказал он, гораздо более радикальным, чем могли вообразить себе пантеисты или анимисты.

Должно быть, он часто чувствовал, что лежащая на тарелке жареная рыба с укором смотрит на него, но ему никогда не приходило в голову, что нож и вилка в таком случае тоже соучастники.

172. Словарь путешественника: пластичный. Кое в чем твой дядя прав. Всегда можно повернуть назад. Создать новые связи в своем мозге. И ты всегда – в любой момент – можешь найти новую тему, в которую захочешь углубиться. Никогда не поздно. И это может быть что угодно, где угодно. Ты можешь решиться на это в одночасье – бросить все, чем был занят, и посвятить остаток своей жизни исследованию пиренейских пещер или изучению традиций устного фольклора у тлинкитов на Аляске, или в совершенстве овладеть стрельбой из лука, или постигать искусство выращивания огорода, полностью лишенного сорняков. Это твой выбор, твоя привилегия. Что угодно, где угодно. Тебе не нужно иметь талант или обладать какими-то особыми возможностями. Не сможешь стать Джоном Ленноном – значит, сможешь Марком Чепменом. Вовсе не обязательно выбирать что-то дорогостоящее или отдаленное. Чтобы стать экспертом по британским детективам, нужен только телевизор. А чтобы начать карьеру педофила, требуется всего лишь пакет карамелек. С помощью обычного ножа можно завладеть чьим-то сердцем или селезенкой. Ты можешь изменить свою жизнь в одночасье. Это возможно. Напиши слова в строке поиска – и получишь возможность.

173. Камера в мозге. Стоя в нише и разглядывая усекновенную главу Павла, я вспоминаю экскурсию по собору Святого Иоанна, на которой побывал днем раньше. У каждого из великих магистров имеется своя часовня, где стоит его бюст, выполненный в интересной технике – что-то между религиозной иконографией и военной пропагандой. Один из бюстов окружен различными военными трофеями. Пьедестал поддерживают две статуи рабов, сгибающихся под его тяжестью, – один азиат с угловатыми татарскими чертами, второй африканец с толстыми карикатурными губами. Другой бюст с двух сторон окружен гламурными пухлыми херувимами – два ангелочка как бы возносят Великого Магистра. Один из них попирает ножкой треснувший череп. Второй топчет тюрбан. Мне это кажется тщательно отрепетированной постановкой, демонстрирующей, что магистр был Наш Человек, суровый и решительный лидер, которому сами боги выдали license to kill[9].

Любопытно, о чем думали строители собора. Серьезность послания плохо сочетается с вульгарной формой исполнения. Как по мне. Не могу себе представить, чтобы сами рыцари не понимали, насколько смехотворно это поклонение героям. Впрочем, то же самое можно сказать обо всех памятниках отдаленного прошлого. Они находятся совсем рядом с гранью понимания – так близко к ней, что стоит лишь немного прищуриться, и можно угадать их очертания, вызвать к жизни свет и запахи прошлого, его заветы и заботы. Может, именно поэтому я чувствую себя тайным соглядатаем, пытающимся влезть в ментальную личную жизнь умерших. Каждое изображение, каждая надпись в соборе как будто протягивают руку и просят их прочесть, сулят возможность и вместе с тем держат на расстоянии, манят, дразнят, заигрывают.

И она будет готовить такой же вкусный чай кому-то другому.

По дороге к выходу я прохожу по мраморным плитам, вмурованным в пол. Каждая из них обозначает конечную станцию земного пути какого-то великого магистра. Плиты украшены атрибутами барочного жанра ванитас – скелет с песочными часами и косой, херувимы с черепами – иные столь затейливы, что с них печатают популярные открытки. Эти иконы смерти смешиваются с декорациями вокруг головы и руки Павла. Одно я знаю наверняка – все это значит для меня совсем не то, что для рыцарей, так что никто уже не увидит все это теми же глазами. Пол похож на неподвижное зеркало воды – что-то движется внизу, в темноте, но вода показывает мне лишь мое размытое лицо.

174. В последнее время дядя изучал мальтийскую устную традицию. Выяснилось, что вокруг Кодекса сложилась отдельная мифология – считалось, что он дошел до нас с тех времен, когда людей еще не существовало, и представляет собой рассказ о возникновении вещей и священной борьбе против амортизации. Одна гностическая секта называла его путешествием вещей сквозь боль. От этой секты осталось одно (очень и очень личное) толкование короткого отрывка под изображением осколков винного кувшина: Ты был подобен нам. Мы станем как ты. Мы жили, дышали и любили, ты умрешь и тебе будет сниться, что ты дышишь и любишь. Жизнь должна получить свое.

С точки зрения дяди, это толкование можно было понимать двояко. Либо Кодекс описывает нечто, существовавшее до того, как боль стала так велика, что изменила все. Либо он описывает нечто, что однажды возродится, но лишь после того, как земля переживет сильнейшую боль.

175. Пламя свечи на столе затрепетало под порывом ветра. Должно быть, кто-то открыл дверь в метель и непогоду. Валлетта на миг исчезает в мечущихся тенях – мне не удается зафиксировать город в моих мыслях. Потом пламя успокаивается, я доливаю чая в чашку, и имя «Валлетта» снова что-то значит – по крайней мере, пока.

176. Словарь путешественника: пламя. Свеча на столе горит, лишь сжигая саму себя. Каждое дело, которое ты начинаешь, питается тобой. Даже вот эти самые слова отнимают немного твоей жизни. Как вода растворяет сахар. Секунда за секундой, мгновение за мгновением, вздох за вздохом.

Ты потерял много времени. Очень много.

Но все еще не поздно выиграть главный приз.

177. «…многие рассказывали мне о тех, кто там побывал. Так что я продолжаю искать, я жду и ищу. Все органы чувств настороже. Запах сырой глины и горячего асфальта. Вентиляторы под потолком продолжают вращаться – медленно, как мельница без жерновов, прохладный порыв воздуха обдает меня и исчезает. Голубоватые лабиринты сигаретного дыма наполняют комнату. Ручка, которой я пишу, натирает увечный большой палец. Я был так близок к прорыву. Я чувствую. Вчера вечером я снял с руки часы и обнаружил под ними рану. Вне всякого сомнения, это отпечатки зубов. Я смотрю на мои заметки и спрашиваю себя, сумею ли я закончить, хочу ли я настичь самого себя, скоро опять Новый год. Передавай привет папе».

178. Среди набивки и пружин лежит заводная птица. Вот это неожиданность. Понятия не имею, как она оказалась в этом кресле. Я поворачиваю ключ, и она начинает наклоняться. Сложно себе представить, что мне могло такое понравиться – даже в детстве. Сходство с настоящей птицей минимальное, скорее она напоминает бутылку из-под лимонада с клювом. Да и клюв ей в общем-то ни к чему, она все равно не достает головой до пола. Хотя, надо отдать ей должное – пытается.

Может, с ее помощью меня пытались заинтересовать птицами? Помню, у отца было несколько книг о норвежской фауне с цветными иллюстрациями. Возможно, он хотел протянуть какую-то ниточку между мной и Лакуном с его бумажными поделками. Впрочем, это уже граничит с теорией заговора. Вряд ли ему было известно что-то неизвестное мне. У отца, конечно, были свои заскоки, но это не значит, что он заранее вычертил всю мою жизнь, как карту сокровищ.

Ножки птицы двигаются в одном ритме с клювом – почти как швейная машинка, только птица при этом не двигается с места. Я думаю об орнитологах-любителях, энтузиастах, которые путешествуют по всему миру, чтобы посмотреть на редких птиц. Они тщательно изучают их приметы, периоды насиживания, штудируют предшествующие наблюдения, неделями лежат в палатке на открытых всем ветрам горных склонах в надежде, что им на глаза попадется тот самый чернобрюхий рябок. Рисуют схемы, пытаясь разгадать смысл последовательности птичьих движений, невидимые письмена в воздухе.

Без сомнения, это гораздо милосерднее, чем охотиться за ними, но эти два занятия роднит страсть коллекционера. Найти, зарегистрировать, поместить в архив. Включить в резюме. Думаю, заветное желание орнитолога-любителя – взять эксклюзивное интервью, к примеру, у атлантического тупика. По какой причине вы возвращаетесь именно на этот островок каждый год? Как вы поняли, что в этом смысл вашей жизни?

К счастью, в мире живет больше чернобрюхих рябков и степных тиркушек, чем сумеет задокументировать даже самый энергичный любитель. В противном случае ему пришлось бы признать, что разговор никогда не состоится, что он составил точнейшую топографическую карту страны, в которой он никогда не сможет побывать.

179. Заговор глобален, гласит надпись на стене позади здания парламента, все взаимосвязано.

180. До отъезда остается еще пара часов. Я отпиваю чай, чувствую, как рот наполняется вкусом кардамона. На полу под соседним столиком лежит рекламная брошюра. Поезжайте в интересную жизнь, гласит она, насколько я могу разобрать под пятнами крови. Я делаю еще глоток, думаю об эвкалипте.

Дым цвета эвкалипта, ночная сорочка цвета морской волны. В тот день на пляже она была дерзка, но в постели оказалась неуступчива. Отталкивала мои руки, когда я пытался запустить их под сорочку. Не на что там смотреть, сказала она. Ей хотелось самой исследовать мою кожу, все ее прекрасные ямки, складочки, тени и шрамы. Без сорочки она мерзла по ночам, к тому же ее тело – ей и решать. А может, память меня подводит. В другой раз она сказала по-другому. То, что у нас есть, так важно, слишком важно, чтобы рисковать это разрушить, кажется, такие были ее слова, разрушить отношения вот так. Да уж, она не умела держать рот на замке. Иногда, особенно поначалу, она скользила языком по моему телу, легонько касалась меня губами, пока они не находили пристанище между бедер. Это было приятно. Ну и как на вкус, спрашивал я. Как пепел и мед, отвечала она. Как пепел и мед.

Как заставить ее доверять мне, спросил я Лакуна в соцсети. На следующий день он прислал мне ссылку на YouTube, старый черно-белый фильм. Мужчина зажал женщину в углу комнаты и собирается сорвать с нее одежду. Вдруг его плечи охватывают две толстые веревки, они оттаскивают его, а он борется с ними, тянет на себя, тащит за собой свинцовый груз Моисеевых заповедей, католических священников, концертных роялей и разлагающихся ослиных трупов. Иногда Лакун бывал паршивым братом.

Я помешиваю чай и кладу ложку в рот. На вкус она как пепел и мед.

181. Вкус – словно шум дождя. Будильник, вырывающий меня из сна. В половине третьего утра мозг ворочается медленно. Силуэт в дверном проеме. Они вырастают из темноты. Плащ с темными пятнами намокшей ткани на плечах, Лакун с огромными глазами, в которых ни следа сна.

В последние три года он играл в World of Warcaft, или в еще какую-то ролевую онлайн-игру, точно не помню. До сих пор это было обычное увлечение ничем не хуже других – немного подсобрать монет, немного поторговаться, апгрейдить оружие, заключить союз – способ пощекотать себе нервы и слегка развеяться. Но теперь ситуация вышла из-под контроля. Я спросил, что случилось – его обвинили в виртуальной краже? Хуже, ответил он. Несколько месяцев назад он познакомился с амазонкой. Ну, ты знаешь такой типаж – высокая, стройная, волосы цвета воронова крыла, сандалии, клеймор и кольчуга. Принцесса-воин, так она себя называла. Они чуток поболтали о завоевании деревень и защите от колдовства. Но постепенно их общение становилось все более личным. Даже слишком. Они говорили о том, какая рыба лучше годится для суши и какой альбом REM самый лучший. Когда парень и девушка обсуждают REM, это всегда что-нибудь да значит. Потом он получил сообщение: CКУЧАЮ ПО ТЕБЕ, КОГДА ТЕБЯ НЕТ. КАЖЕТСЯ, ЭТО ВСЕРЬЕЗ.

Лакун не находил себе места. До сих пор он чувствовал себя одуванчиком на социал-демократическом газоне. Если бы теперь оказалось, что кому-то действительно есть до него дело, это стало бы настоящей революцией, и он ни за что на свете не хотел делать поспешных шагов. Ему требовался совет.

182. Словарь путешественника: любовь. Химическая реакция в мозге, проходящая при участии серотонина, дофамина и окситоцина. Сильно искажает восприятие, в том числе создает ложные представления о том, что некоторые явления длятся вечно. Может приводить к распространению венерических заболеваний и появлению новых поколений.

183. Ах нет, теперь вспомнил. Безвкусно, сказала она.

184. Лакун оказался в непростой для себя ситуации. Как и все, он хотел, чтобы его замечали, чтобы любили, так что дело не в этом. Он боялся обязательств. Во-первых, было непонятно, кто именно в него влюбился. Может быть, он откровенничал с бельевой моделью из Парижа, а может, с водителем-дальнобойщиком из Эльверума. Насколько ему было известно, она запросто могла оказаться спам-ботом, предназначенным для рассылки рекламы кредитов или спортивной одежды. Где она была в реальности? Они общались на английском – так было принято в игре. Лакун не был готов вступать в отношения на расстоянии в половину земного шара.

С другой стороны, он мог просто закончить все это. Перестать отвечать. Попытаться ее забыть. Но тогда он рисковал упустить любовь всей своей жизни. Даже наверняка упустил бы, учитывая, сколько у него с ней было общих интересов («она даже любит киршами!»). И потом, она писала так красиво. Ни один обманщик так бы не смог.

Но даже если она говорила искренне, не было никаких гарантий, что в реальности она окажется так же красива, как ее аватар. Может, на самом деле она была асоциальной, невротичной, неряшливой и дурно пахнущей бабой. (Ну тогда это просто идеальное совпадение, подумал я…) Лакун ничего не знал наверняка, и душу его терзали сомнения. Если подумать, ему было известно о ней не так уж много, может быть, она всегда так выражалась – некоторые женщины все время как будто флиртуют, а значит, он принял обычную дружескую болтовню слишком близко к сердцу. Наверное, так оно и есть – никто не влюбляется в человека, с которым знаком только по персонажу в онлайн-игре. Надо сказать спасибо на добром слове – и делу конец: ролевые игры – не романтический формат.

Нечего тут думать, сказал я, потирая глаза. Это же пари Паскаля. Ты должен сделать ставку на то, что она согласится. Если это приведет к отношениям, значит, ты выбрал правильно, а если нет, то ты ничего не теряешь, в худшем случае заразишься герпесом или попадешь на алименты.

185. Словарь путешественника: разграничение. Когда человеческий мозг перегружен, чаще всего он прибегает именно к этому приему.

Полупрозрачные фигуры изготовлены из высушенной шкуры животных и закреплены на бамбуковых шестах или шнурах, чтобы двумерные изображения двигались, будто живые. Они размещены позади подсвеченного полотна. Театр теней – один из древнейших видов искусства, известных человеку. В Индонезии (и в Сингапуре, где ты купил эту открытку)театр теней выполняет важную функцию духовного воспитания, подхватывая ее там, куда не достигает влияние храма. Европейцы в свое время тоже приобщились к этому искусству, которое они знали под названием ombres chinoises – «китайские тени». В отличие от ярких фигурок, характерных для Азии, европейские куклы представляли собой чистые силуэты. Черное на белом. До сих пор неизвестно, почему именно в Европе театр теней сосредоточился на разграничении между тенью и светом.

Согласно легендам, театр теней зародился при императоре У-ди эпохи Хань. Император тяжело переживал смерть своей любимой наложницы. Он обратился к колдуну, чтобы тот вернул его возлюбленную назад. Когда они произнесли положенные заклинания, она появилась перед ним в свете свечи за занавесом, прекрасная, как в жизни. История умалчивает о том, плакал ли император.

186. Мне грезится, что я оказываюсь по ту сторону занавеса. Я начинаю различать в зеркале определенный узор. Среди всех остальных шрамов прослеживается красивая извилистая линия, напоминающая японскую резьбу по дереву. Как-то раз мне приснилось, что она сложилась в три слова: Я прощаю себя.

187. Одни путешествуют, чтобы приблизиться к чему-то, другие – чтобы от чего-то убежать. Ими движет желание быть частью чего-то и вместе с тем – неизбежное удушающее чувство, что они вынуждены играть некую роль. М сказала, что самыми счастливыми мгновениями в ее жизни были те, когда она шла по оживленной улице большого города – окруженная толпой и в то же время совершенно одинокая.

Мне это кажется неразрешимой задачей. Я вспоминаю, как однажды читал в газете материал об ультранационалистах, и молодой скинхед, у которого брали интервью для статьи, сказал: больше всего я хотел бы переехать в страну, которая не принимает иммигрантов.

188. Снова подливаю себе чая. Обычно чайника хватает на четыре чашки. Насыщенный аромат кардамона снова бьет в нос, опьяняет меня. Как я раньше не замечал, до чего приятен на вкус глоток чая? На глаза наворачиваются слезы. Я подливаю в чай молока и делаю первый глоток.

Сохраниться, остаться. Что осталось от всего, что было. Молоко и специи, рождественский вечер много лет назад, имбирное печенье и мандарины. Семейный праздник. Вкус несбывшихся надежд и безнадежных поражений. В блестящей обертке с бантиком. Или это было позже. Имя, которое они никогда не упоминали за столом, отломанная ветка генеалогического древа. Обладал ли я когда-нибудь той невинностью сердца, о которой говорил дядя, мог ли я когда-нибудь просто радоваться —

Официантка подошла к моему столику. Спрашивает, не нужно ли мне чего. Я впервые обращаю внимание на ее глаза – в них словно немой крик. Я улыбаюсь, качаю головой, на мгновение встречаю ее взгляд и сразу отвожу глаза. Я не хочу на нее давить – если мы будем смотреть друг другу в глаза слишком долго, мы выдадим свои тайны. Было бы чересчур раздеть ее донага по цене чайника чая. Мы души-близнецы, сказала она, это так прекрасно и так редко случается, что надо постараться сберечь нашу близость. Потом она отходит, растворяется в аромате специй и приглушенной музыке.

Юная парочка за соседним столиком по-прежнему сидит, уткнувшись в телефоны. В окне за ними отражается огонь камина. Они совершенно неподвижны и сосредоточенны – напоминают мне игроков в карты с картины Сезанна – на них могли бы сыпаться осколки стекла, люстры могли бы оплавиться, потолочные балки и плиты обрушиться в пламени – а они продолжали бы смотреть в телефоны, счастливые молчаливым присутствием друг друга.

189. Лакун стал совсем тощий. Навещая его в ту зиму, я заметил, что он практически перестал есть и проводит все время бодрствования за компьютером. Беседы с принцессой-воином становились все более личными. Она познакомила его со своей мамой (которая играла в ту же ролевую игру), как-то в звездную ночь под луной их аватары обменялись поцелуем, а недавно она решилась предложить ему встречу in real life[10]. Места сомнениям оставалось все меньше. Лакун колебался до последнего. А что, если она сталкер и по ней плачет психбольница? Судя по тому, сколько времени она проводит онлайн, так оно и есть. Он не хотел давать свой адрес потенциальной маньячке. По крайней мере, пока не убедится в обратном. Для этого требовалось узнать ее получше. Поглубже.

Я подумал об М, которая считала, что типичная черта мужчин – не принимать отказы. Любопытно, что она сказала бы о том, кто не принимает согласие.

190. Я достаю из кармана следующую открытку, ощущая сквозь подкладку холодный металл, легкое дыхание льда тыльной стороной ладони, аккуратно кладу открытку рядом с чайником. Все по-прежнему: молодая пара, огонь в камине, окна, световая дорожка. Смотрю на открытку, пытаюсь вспомнить, возродить в ощущениях моменты разрыва, решительности, момент движения на ощупь в темноте, удержать равновесие на тонком стальном тросе между узнаванием и забвением, закрываю глаза и представляю себе голоса, шепчущие в темноте, непостижимо великий момент и решение, когда что-то поддалось внутри —

Но нет. Все исчезло.

191. Словарь путешественника: одержимость. Все дело в отсутствии истории. Плохая память угрожает лишить тебя истории о том, кто ты есть. Ты живешь, пока можешь рассказывать, и рассказываешь, пока можешь жить. Кое-как выстраиваешь шаткую конструкцию из подручного материала. Проезжая мимо страшной аварии, ты замедляешь скорость не ради того, чтобы увидеть кровь. Ты хочешь восстановить историю, сделать ее понятной.

Все что угодно, чтобы заглушить звуки, с которыми топор проходит по точильному камню.

Твой мозг собирает вокруг себя целую вселенную – может быть, конечную, и все же необозримую, внутри которой открываются другие вселенные.

Поэтому ты должен продолжать рассказ.

192. И вот однажды она исчезла.

Четыре месяца без остановки они разговаривали о жизни и любви. Как-то вечером он вошел в игру, а ее там не было.

Шли дни. Он писал ей снова и снова, но она не появлялась. Лакун показал мне их последние разговоры, вдруг он сказал что-то не то, или он ей надоел, может быть, она делала намеки, которых он не понял, с ней могло что-то случиться – она заболела, или ее аватар погиб в каком-нибудь сражении, он не знал, но как бы то ни было, она продолжала молчать.

Вот, значит, каково это – получить то, что хочешь.

193. За день до моего отъезда на зимние каникулы в Сингапур я снова зашел к Лакуну. Он молча открыл дверь. Шея и руки под футболкой стали такими тощими, что больно было смотреть.

Я прошел следом за ним в гостиную и едва не вскрикнул. Посреди комнаты стоял огромный скелет из стальной проволоки и сетки рабицы, руки раскинуты, словно он собирается меня обнять. Лакун поплелся на кухню за пивом. Рядом с компьютером лежала стопка порножурналов. Похоже, он даже не собирался их прятать, да и не пользовался ими по назначению. Подойдя поближе, я заметил, что среди них лежат репродукции картин на религиозные темы – Грюневальд, Эль Греко, Фейт Штос.

Она исчезла, сказал он. Я распечатал все наши разговоры.

Лакун бесцветным голосом рассказал о том, что хочет сделать. Он собирался порвать все распечатки на тонкие полоски, размочить их в воде для папье-маше. Потом медленно и аккуратно сделать из бумажной массы ее модель – так же, как в свое время Кокошка, в натуральную величину, покрасить кожу в естественный цвет и нарисовать на лице ее черты, взять для нее волосы от старых манекенов, изготовить из канцелярских скрепок кольчугу и меч из наточенной косы. Должна получиться настоящая принцесса-воин.

Он прошел совсем близко от меня, и мне стало нехорошо. Я мог поклясться, что от его одежды пахнет гниющей плотью. Но это, конечно, было самовнушение. Я плохо спал в последние ночи.

Я спросил, пытался ли он выяснить ее местонахождение.

Бесполезно, ответил он. IP-адрес скрыт. Она может быть где угодно. Чикаго, Халлингдал, Улан-Батор. Единственное, что ему было известно – где-то в мире существует самый прекрасный голос. И он собирался дать ему новое тело.

194. Словарь путешественника: рассказ. Если рассказ не клеится, мы лишаемся не только удовольствия. Когда во второй раз в жизни ты остаешься без ответов, это серьезно. Ты начинаешь видеть вещи без успокаивающей дымки смысла. Жизнь-как-она-есть, открытая, обнаженная и бессмысленная, как звездное небо.

195. Сингапур, вечер четверга. Успешно увернувшись от двух рикш и переполненного раздолбанного грузовика, я оказался на тротуаре рядом с храмом Шри Мариамман. Это старейшее святилище индуизма в Сингапуре, построенное как духовное прибежище для тамильских иммигрантов. Над входом возвышается островерхий гопурам – надвратная резная башня. Я вхожу внутрь и прохожу через тенистую колоннаду, в конце которой меня встречает табличка: вход в обуви строго запрещен. (Запрет на фотографирование можно обойти, заплатив небольшую мзду.) Двор храма открыт и безлюден. Безжалостное тропическое солнце добела раскалило камни мостовой. Босая девушка европейской наружности страдальчески семенит по камням, удерживая в руках фотоаппарат. Боль – это вопрос выбора, думаю я и медленно выхожу на камни двора, в направлении скульптурной композиции.

Божества являют мне себя в образе терракотовых статуй: Мариамман, Рама, Муруган. Мне на глаза попадаются братья Пандавы, над ними распростерта защитная длань Кришны. У Арджуны резкие, мужественные черты лица, как и подобает человеку, которого бессмертные избавили от мук совести. За углом я встречаю Ганешу, слоноголового бога. Согласно одной из легенд, он был призван записать «Махабхарату» под диктовку божества и настолько увлекся в процессе работы, что испортил перо, так что ему пришлось отломить собственный бивень и использовать его как писчий инструмент. Поэтому он считается покровителем всех писателей. Обернувшись, я вижу богиню Кали, обнаженную, украшенную венцом из отрубленных голов. Она дарит жизнь одной рукой и отнимает другой. Они обращены друг к другу в идеальной симметрии.

Я останавливаюсь, чтобы как следует рассмотреть обе статуи. Ганеша, пишущий. Кали, пожирающая. Солнце припекает шею. Горячий камень обжигает ступни. Кажется, будто эти две фигуры дополняют друг друга. Не могу понять, каким образом, но это дает мне отчетливое ощущение смысла – словно привкус крови во рту, словно полузабытая музыка. Лицо, которое изучает, и лицо, которое кричит, каждое по свою сторону. Не знаю. Может, я просто утратил навык. В Норвегии я никогда не хожу в музеи и храмы. Но здесь, в Сингапуре, они внезапно сделались важны для меня. Я превратился в путешественника. Поколение Lonely Planet все время ищет, на что отвлечься от страха смерти, сказала она как-то.

А может быть, все дело просто в том, чтобы как-то ужиться с миром. Неслучайно индуизм и буддизм так притягательны для неприкаянной молодежи всех возрастов. (Даже не принимая во внимание эстетических аспектов – разноцветных сари, благовоний и игры на ситаре.) Индуизм и буддизм во многом расходятся, но в одном они едины. Отрекись от плодов действия, велят они. Стремление к преходящим благам приведет к вечной гибели. Это все равно что полюбить собственную тень. В упанишадах говорится, что корень несчастья – в ощущении своей отдельности. Высочайшая мудрость заключается в выражении tat twam asi – «Ты есть то» или же: «Все есть одно».

Солнце обжигает кожу.

Сколько бы внимания и усердия я ни посвящал этому, все бесполезно. Мне не удается разрешить эту задачу. Если даже я брошусь слону на шею и крепко прижму его к себе, мы все равно будем относиться к двум разным, отдельным мирам: кожа и глина.

196. Словарь путешественника: конец света. Апокалипсис уже не тот, что раньше. Согласно календарю индуизма, мы вошли в эпоху Кали-юги, когда земля сгорит в огне тысячи солнц. С другой стороны, пророки ньюэйдж утверждают, что наступила эра Водолея. И никто не замечает противоречия.

197. Кожа и глина.

Вечером я сижу в интернет-кафе на Орчард-роуд. Прохладный воздух от кондиционера треплет короткие рукава футболки. Лакун дал мне свой логин и пароль, чтобы я помог ему искать. Взамен он пообещал следующие несколько дней не выходить в сеть. Я логинюсь в систему и последовательно обхожу все места, где бывала принцессавоин. На столе рядом со мной появляется тарелка супа-лапши. Пожевывая сладкий стручок чили, я продолжаю кликать кнопкой мыши. Горечь и яркий аромат. По крайней мере, так я смогу сказать ему, что не тратил время понапрасну.

Однако мне повезло. Я нахожу ее в каком-то сомнительном притоне – она стоит в толпе вокруг играющей на лютне обезьяны.

Я перехожу сразу к делу: ЗДРАВСТВУЙ, ПРИНЦЕССА-ВОИН. Я ПРИНИМАЛ ТЕБЯ КАК ДОЛЖНОЕ. ТЫ МОЖЕШЬ МЕНЯ ПРОСТИТЬ?

Проходит несколько секунд.

Наконец на экране появляется короткое сообщение: ТЫ ПРОЩЕН.

МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ? – пишу я. В РЕАЛЕ?

ЭТО НЕВОЗМОЖНО. ПОЖАЛУЙСТА, ВЫЙДИ ИЗ ЧАТА.

Я набиваю рот лапшой и некоторое время размышляю. Я могу спросить, есть ли у нее кто-то еще. Могу предположить, что она обиделась, или испугалась, или она асексуал, или ей не разрешают родители. Я сижу перед экраном с полной связкой ключей и не знаю, какой из них подойдет. В конце концов я выбираю честность.

ДАЙ МНЕ ШАНС. ТЫ ПИШЕШЬ КАК ПРИНЦЕССА. ТЫ ВСЕ, О ЧЕМ Я МОГ МЕЧТАТЬ. ЧТО ЕЩЕ ТЕБЕ НУЖНО?

Она не отвечает. Я повторяю вопрос.

Я НЕ МОГУ ДАТЬ ТЕБЕ ТОГО, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ, пишет она. ЭТО НЕ РЕАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ.

Окошко закрывается. Она закончила разговор.

Я открываю его заново и отправляю ей простое, но недвусмысленное сообщение:

МЫ САМИ РЕШАЕМ, ЧТО ЕСТЬ РЕАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ.

Я МОГУ СДЕЛАТЬ ТЕБЯ СЧАСТЛИВОЙ.

Счастливой.

СЧАСТЛИВОЙ.

Я ожидаю ее реакции. Может быть, мои слова сработают, может, отпугнут ее. Мне все равно нечего терять.

Ее реакция застает меня врасплох. Она вытаскивает из ножен свой меч, набрасывается на меня и пронзает меня им снова и снова. Я пытаюсь отправить ей сообщение, но она полна ненависти, жаждет крови и ничего не хочет слушать. Мое виртуальное тело разрубают на мелкие кусочки. Ничего не поделаешь. Я выхожу из сети. Суп-лапша пахнет чем-то горьким.

На следующее утро мне позвонили насчет Лакуна. Еще до того, как полицейский рассказал, что произошло, я подумал о наточенной косе.

198. Словарь путешественника: счастье. Состояние самореализации и длящееся чувство осмысленности, доступное для всех, кроме тебя.

199. Открытка на столе – к ней прикасались чужие пальцы, на ней невидимая надпись, которую я не могу разобрать. Не твоя вина, гласит она. Мы перемещаемся по жизни внутри сети, образованной нашими генами, наследственностью и средой. Мы можем двигаться лишь постольку, поскольку позволяет сеть.

И все? Неужели я лишь предзаписанная мелодия, музыкальная шкатулка, которая проигрывает родительскую спираль ДНК? Но разве это не значит, что процесс обратим? Ручку шкатулки можно вращать в другую сторону, отыграть назад все, что было потеряно, все упущенные шансы? Все там, закодировано в тебе, в виде выступов и бороздок под кожей.

200. На предпоследней открытке стоит датский почтовый штемпель.

Как-то раз мама навещала меня в моем студенческом жилище. Я открыл ей, и она спросила, есть ли у меня ножницы – ей понадобилось подстричь ногти. Я вручил ей кухонные ножницы, она села за стол и принялась за дело еще до того, как я поставил чайник. Пока я наблюдал, как мелкие обрезки ногтей разлетаются по полу, мне пришел в голову один вопрос. Ты могла бы простить себя за Лакуна?

Мама со стуком положила ножницы на стол. Почему я никак не оставлю ее в покое. Я в точности как отец, все время до нее докапываюсь.

Я тебе не враг, сказал я.

А ведешь себя как будто бы враг, ответила она.

Ты думаешь, я спросил, потому что мне нравится тебя мучить.

А почему ты продолжаешь спрашивать, если не веселья ради.

Потому что я не могу вынести твоего молчания.

Больше тебе не придется меня видеть, сказала она и ушла.

Восемь месяцев спустя я получил от нее эту открытку. «Я в отпуске на Борнхольме. Погода очень хорошая. Датчан поразительно трудно понимать. Кормят отлично, но я соскучилась по норвежскому цельнозерновому хлебу. Мама».

201. Словарь путешественника: вечерняя молитва пассажира.

Не все попытки оборачиваются неудачей.

Не все руины – навсегда.

Даже снег тает не окончательно;

Книжная полка из свинца, драгоценные отпечатки,

зажатые между тоннами обложек.

Запятнанные, помятые, обожженные пламенем,

истрепанные миллионами лет приливов и отливов.

Однако не уничтоженные. Идеи, не убитые ордами чужаков.

Нечитаемые, недоступные, но вечные.

Переплетчик, неуязвимый, как спаситель в своей лаборатории.

Ноги в сандалиях с грацией ступают по ледяной пустыне

из разбитого стекла.

Ни следа свинца в крови. Закалены, как их материал.

Не исчезнут, пока жив хоть один из рода homo sapiens.

Книги откроются для травы, ветра и звезд.

202. Ключ, холодный и гладкий, лежит в руке. Я стою на пороге дома на Трик Сан-Пауль и разглядываю дверной молоток. Он выполнен в форме рыбы, которая стучит в дверь хвостом.

Вокруг все как обычно. В переулках жужжат скутеры, в цветочных горшках дремлют кошки, кто-то жарит яйца у открытого окна. Не знаю, почему я никак не вставлю ключ в замок. Наверное, страшусь встречи с таким анахронизмом, как дело всей жизни. А может быть, мне неприятно получить в наследство незавершенный проект, неразрешенную загадку вместо денег. Вероятно, меня останавливает вид моего лица, парящего в отполированной латунной ручке как воздушный шар. Но скорее всего дело в ощущении, что я становлюсь моим собственным дядей – носителем холостяцких привычек, слегка старомодного вокабуляра и астматического смеха, который прокатывается по костям черепа, как круги по воде. Я снова вспоминаю мальтийского сокола, материал, из которого были сделаны сны. И который, появившись в пределах досягаемости, оказался дешевой подделкой.

Я стою перед дверью, смотрю на металлический молоток в виде рыбы, рука с ключом поднимается, рукав соскальзывает вниз, и становится видно шрам на запястье, мое единственное постоянное обязательство, секунда тишины – и я отворачиваюсь от двери и иду вниз по улице, быстро и не оглядываясь.

203. (Открытка, неразборчиво) Здание монастыря в итальянском стиле, с колокольней и черепицей, прямоугольным патио и лестницей на самом верху крыши – все целиком серое, будто присыпанное пеплом, а в середине – двадцать шесть одинаковых фигур в капюшонах, ходящих по бесконечному кругу вверх и вниз по лестнице. Начальная и конечная точки маршрута совпадают. На террасе слева внизу мы видим монаха в плаще с капюшоном, облокотившегося на стену и наблюдающего за ритуалом – не с целью контроля или участия, но с какой-то зачарованностью и (мнится тебе) нарастающим ужасом.

Но он научится.

Вслед за памятью

204. Здесь дядя работал девятнадцать лет.

Такой была его жизнь.

Так выглядел отпуск для моего отца.

Так выглядели сны Лакуна.

М хотела выглядеть так.

Я мечтал о жизни, полной приключений, хотя бы в воображении читателя.

Когда мама исчезла, она отправила только одну открытку.

Вот так она выглядела. На обороте было написано одно предложение:

«AVE FERRUM SPES UNICA»[11].

Ну ладно, раз уж она так говорит.

205. (Открытка, так и не написанная) Всего лишь небольшой холмик. Но издалека выглядит как целый город, ощетинившийся крестами, словно тысячами шпилей и телеантенн. Выросший посреди бесплодной земли. Когда ветер усиливается, раздается звон металла. Передвигаться здесь непросто. Узкие дорожки скользкие от инея. Но не останавливайся. Независимо от направления, падать будет недалеко. Кто-нибудь поймает тебя и забросит назад. Люди строили этот памятник в течение нескольких поколений. Год за годом воспоминания – кресты, портреты, иконы, четки – громоздились друг на друга, и в итоге образовали искусственный подлесок. Такой густой, что самые мелкие и самые нижние кресты никогда не видят солнечного света. Окруженные со всех сторон грудами надежд других людей, они становятся труднодосягаемыми, и потому их невозможно сохранить и невозможно заменить. Они падают на землю, зарастают травой и мхом и тихо сгнивают, не оставляя следа. Время на этом холме спрессовалось. Ржавое железо и трухлявое дерево стоят бок о бок с полированной сталью и лакированной фанерой. Какие-то шутники установили крест, сделанный из номерных знаков. Фигурка Христа болтается на гвозде, вбитом в левую ладонь. Взобравшись на вершину, можно увидеть, что эта мишура расползается во все стороны, словно какая-то внеземная растительность. Каждый предмет оставлен здесь в память о ком-то. Супруга. Супруг. Бабуля в деменции. Ребенок, умерший от туберкулеза. У каждого было свое лицо и свой размер обуви. Вот, к примеру, небольшой портрет в рамке. Кружевная шаль и высокий воротничок. Лицо смыто дождями. На горизонте собираются облака, готовясь снова омыть мемориал водой. Даже на самых новых крестах надписи читаются с трудом.

206. Собираясь вытащить последнюю открытку, я вдруг понимаю, что мне нужно в туалет. Я встаю из-за стола. За каминной дверцей потрескивает пламя, вспениватель для молока в кофеварке шипит как рассерженная кобра. Звуки резкие, жесткие, они вспарывают мозг, как ножовка. Я стискиваю челюсти, вхожу в кабинку и запираю за собой дверь. Внутри светло, звуки и запахи кажутся приглушенными, а какая-то добрая душа поставила здесь ароматическую свечу с ароматом сосны – слава богу, не эвкалипта, музыка не проникает сквозь дверь, короткая передышка в холодной и угольно-черной —

Я закрываю глаза, вцепившись руками в эмалированную раковину. Реальность – это вопрос желания, бормочу я сквозь стиснутые зубы. Скоро будет новый поезд и новый город. Не помогает. Изнутри подкатывает волна тошноты, сплющивает меня, словно тюбик зубной пасты, поток черной свернувшейся слизи устремляется в слив.

Может быть, это и есть человек. Подтекающий из всех отверстий. Находящий себя в продолжении канализационной трубы.

Тело снова содрогается. Я знаю, что сейчас будет, я чувствую. Беззащитный, безоружный, я могу лишь ожидать первого удара.

всегда восхищался крысами, которые одним глазом

смотрят на объедки, а другим на гениталии,

крысами, проникающими через незаметные трещины,

находящими подземные пути,

завоевавшими всю планету,

чья жизнь проходит в грязи и презрении,

но всегда, всегда, всегда побеждающие.

она лежала на животе и читала книгу, и занавески,

не помню, что за книгу, все они одинаковы.

ты растрачиваешь свою жизнь, сказали глаза, тратишь понапрасну,

и это ровным счетом ничего не значит.

ты хороший, ты достоин любви,

черная коробочка в кармане,

занавески колышутся на ветру, она оборачивается и ловит мой взгляд,

одетая, облаченная, прикрытая без стыда лишь серой майкой,

как будто это совсем не важно,

закрой дверь иди сюда

Приступ проходит, перерывы между позывами все больше, судороги прокатываются по мне, как волны по плоскому камню, все тише и тише. Я постепенно возвращаю себе достоинство. Спустить воду, вытереться, высморкаться, застегнуться – привычные до автоматизма движения, из которых состоит жизнь человека. Черная слизь, похожая на кофейную гущу, исчезает в сливе раковины. Когда я поднимаю голову, кабинка внезапно начинает вращаться, и мне приходится ухватиться за пеленальный столик. Плакат на стене – коллаж из заглавных букв и улыбающихся лиц, пустых, как скорлупки от яиц. Я снимаю свитер и кладу его на пеленальный столик. Открыв кран, умываюсь ледяной водой. Все, что осталось. Глаза в зеркале – две дыры в сознании. Я расстегиваю рубашку, вырисовывается красивая извилистая линия, дышу глубоко, ощущаю свой пульс и выступивший на коже пот, я прощаю себя, успокаиваюсь. Шрамы в зеркале не видны. Сплошная гладкая поверхность. Рядом с ключицей под кожей появилось новое уплотнение – если нажать на него пальцами, оно кажется твердым, как лесной орех. Пусть будет, думаю я. Никогда не оглядывайся.

207. В тот же вечер, пока я собирал чемодан для поездки в Сингапур, Лакун мне позвонил. По голосу было слышно, что он выпил. В чем секрет, спросил он. Что в тебе такого, что она выбрала тебя, а не меня?

Я не знал, что ответить. Лакун никогда раньше не давал понять, что ему не все равно. Насколько мне было известно, у него сложились совершенно нормальные отношения с приемными родителями.

Это так, сказал он, но в последнее время я много думал о ней. Почему не я? Что со мной не так, что я никому не нужен?

Если ты о том, как она умерла, то это не —

Она сделала это слишком поздно, сказал Лакун. Слишком поздно для того, что было единственно правильным. Забрать с собой в забвение своего полурожденного ребенка.

Я сказал, что ему нужно поспать, и положил трубку.

На следующий день я сидел в самолете и разглядывал неподвижные белые облака внизу. Снова и снова прокручивал в голове наш разговор. Когда я познакомился с ним, пригласил его в свою жизнь, я просто хотел стать еще одним родственником, которого он мог бы любить. Вместо этого я создал в нем потребность, которой у него раньше не было.

208. Словарь путешественника: мемориал. Вчера табличку сняли, а надпись закрасили. Завтра появится новая табличка и новая надпись. Через год ты уже не сможешь найти свою собственную улицу. Она будет надежно спрятана под свежим строительным раствором и новым асфальтом. Все существует за счет чего-то еще. Паразитирует. Каждый день ты ходишь по множеству поколений городов прошлого. Если приложить к полу ухо, то можно услышать, как кто-то насвистывает внизу.

209. Голос никуда не исчез. Он не оглушительный, скорее вежливый и предупредительный. Сейчас у нас перемирие. Такое, что напоминает капитуляцию. Но это только с виду. Надо бы снова достать шахматную доску, отработать дебюты.

210. Косой потолок все еще оклеен картами. Они выцвели от вечернего солнца и слегка скукожились от клея, но на них все еще видны придорожные закусочные вдоль немецкого автобана и валлийские деревни. Я пытаюсь думать о том, что вижу их в последний раз, но в глубине души знаю, что это не так. Последний раз случился много лет назад, когда все они были плодом воображения на листе бумаги. Теперь их больше нет, косяки бумажных птиц улетели. Я гашу свет. Выносить отсюда нечего.

211. Пламя все еще потрескивает в камине. Я закрываю за собой дверь, неторопливые, уверенные шаги, достоинство там, где ему положено быть. Парочка у окна ушла, я снова один в зале. Немного грустно, что я не попрощался с ними, не обменялся понимающим кивком, прежде чем они исчезли из моей жизни, но с другой стороны – приятно знать, что мир шагает вперед, как и всегда. Примириться со своим видом, говорит голос.

Чайник, чашка, молочник, куртка и шарф ожидают меня там, где я их оставил. Когда все пошло наперекосяк, оно было именно там, где нужно. Я опускаюсь на диван, приподнимаю крышку чайника – все в порядке, там осталось на одну чашку, и вода, наверное, еще не остыла. Диванные подушки – теперь вспомнил, – я выбросил их на газон перед домом, на хрена мне вообще диван, отец был коллекционером, но коллекционеры не всегда зациклены на сохранении, они пахли пылью и дегтем, как он и говорил, ты можешь построить дом и поставить еду на стол, но ты будешь чувствовать себя живым лишь наполовину, пленником дурного сна, до тех пор, пока опять не бросишь все и не отправишься в путь.

212. Но мама сделала это первой.

213. И все-таки я чувствую себя шулером.

Лакун мне на это указывал, но лишь много лет спустя я понял, что он имел в виду.

Причины, по которым большинство людей не пересекают Канаду на своих двоих и не едут в Малави, чтобы строить там школы, – дети, ипотека, родители, карьеры и прочие вещи, которые делают человека нужным.

Мы, иные, свободны, потому что все это не для нас.

Я открываю конверт, пробегаю глазами пятнадцатый за месяц отказ в приеме на работу и кладу листок в кипу макулатуры.

По крайней мере, я не одинок. По крайней мере, у М такая же ситуация.

214. Плакат: все люди обладают как минимум равным достоинством.

215. Чай подостыл, вкус кардамона слегка горчит, но это все еще прежний напиток. Быть частью чего-то – сложно, дело тут не в адресе, не в биологии и не в обещаниях. В конце концов М согласилась. Она собралась снять ночную сорочку. Было темно, позвякивала музыка ветра в саду, свет, сказала она и кивнула на выключатель. Шепот в темноте, движение на ощупь. Когда я нащупал ее, она лежала на боку, обнаженная, отвернувшись лицом к стене. Страшно. Она плотно прижалась ко мне спиной. Того, что после мы перестанем быть душами-близнецами? Шорох постельного белья, тело, прижимающееся ко мне под простыней. Нет. Того, что после мы ими останемся.

216. Шорох, напоминающий шорох волн на песке, свидание с морем. Она была права. Нигде не сказано, что души-близнецы должны быть счастливы вместе.

217 …и сильно пахнет соленой водой и гниющими водорослями. Все залито резким светом – железнодорожные пути, паромный терминал и два мола. Мы идем к южному молу, где расположена метеостанция.

Мы ехали от Дублина на местном автобусе, дорога заняла около часа. М до сих пор не понимает, на что здесь смотреть. Отчасти я с ней согласен. Хотя этот мол похож на широкий променад и очень популярен у любителей рыбалки, он едва ли сойдет за достопримечательность.

Но для меня это скорее паломничество. Весь последний год я запоем читал «Избранное» Сэмюэла Беккета и давно мечтал увидеть этот мол в Дун-Лэаре. Увидев вывеску открытого кафе, мы входим в здание паромного терминала. Завтрак давно закончился, и мне нужно как-то оттянуть момент, подготовиться к неизбежному разочарованию. Мы заказываем сэндвичи с горгонзолой (Germ's Choice), М пьет крепкий чай с молоком. Я беру себе «Гиннесc», на который она смотрит с отвращением. Меня тошнит от запаха темного пива, говорит она. Причаливает паром из Холихеда. Я отхожу в туалет – там горит резкий, синеватый флуоресцентный свет, который, видимо, должен помешать английским туристам попасть в вену. Можно было бы написать целую книгу о свете, думаю я по пути обратно к столику. Где-то гудит вентилятор. Человек в рыболовном жилете сидит и разговаривает по мобильнику. Повсюду – вступления, обрывки, фрагменты историй, которые могли бы быть рассказаны. У парня за прилавком татуировка на запястье.

Мы выходим. Идем дальше по молу, солнце светит на белый гранит и, отражаясь от него, бьет в глаза. В том месте, где мол изгибается влево, стоит метеостанция. На крыше вертится флюгер – небольшая металлическая мельница, ничего особенного. Под ней буквы: ΑΝΕΜΟΙΣ. Коротко и ясно – «Ветер». На греческом все становится каким-то вневременным, будто высеченным в камне. М делает фотографию. Ей кажется, что я стал симпатичнее с новой стрижкой.

А потом мы ее находим. Табличка привинчена к стене, на ней цитата из кульминационной сцены: great granite rocks the foam flying up in the light of the lighthouse and the wind-gauge spinning like a propeller, clear to me at last that the dark I have always struggled to keep under is in reality my most —[12]

Моими самыми что? – интересуется М.

Я не знаю, лента обрывается раньше, чем он успевает это сказать.

Она делает фотографию, стараясь сохранять серьезность. Я провожу рукой по табличке, повторяя движение руки ирландского драматурга, случившееся за несколько десятилетий до моего рождения и в свою очередь повторявшее другое, переворачивающее всю жизнь движение, о котором мы никогда не узнаем. Позади раздается скрип металлического колеса. Кто-то вышел на прогулку с детской коляской. М на нее не смотрит. К нам подбегает, виляя хвостом, белая собачка с черным мячиком в зубах. Я глажу ее по голове, но мячик не беру. Кто-то зовет ее издалека, и она убегает, клацая когтями по молу, похожая на сон, приснившийся перед самым пробуждением в свете солнца. Мы услышали единственную тему в оркестре, думаю я, в столетней симфонии этого мола, состоящей из клацанья когтей и шороха сандалий, стука копыт и поступи резиновых сапог, цоканья высоких каблуков и ударов беговых кроссовок. В этой какофонии невозможно выделить одну тему.

Я беру ее за руку. На запястье у нее царапина – собирала крыжовник, объяснила она. Мы идем дальше – до самого конца, где волны Ирландского моря дочиста отмыли грубые блоки из серого гранита. Рыболовы-любители в черных свитерах забрасывают в море блесны. Мы садимся на каменный парапет и наблюдаем за ними, щуря глаза на ветру. Тихо, ясный воздух прорезывают только крики чаек и звяканье корабельных снастей.

Что пугает больше всего – я совсем не испытываю разочарования.

Иногда какому-нибудь тексту удается выманить на свет небольшой кусочек реальности – так точно, что ее можно понюхать, попробовать на вкус. Я узнал бы этот мол без всяких карт и табличек. Я здесь уже бывал.

218. Словарь путешественника: мол. Морской бриз проносит мимо парусники, некоторые раскрашены в яркие цвета, сиденья обтянуты новой кожей. Даже те, что должны имитировать старые рыбацкие лодки, оснащены GPS и ЖК-экранами. Через восемьдесят лет кто-нибудь проведет рукой по табличке и спросит, чем заканчивается цитата, удивительно, что никто раньше не обратил на это внимания.

Это не мы меняем вещи на новые, думаешь ты. Это мол меняет нас на новых.

219. Я случайно столкнулся с ней много времени спустя, в магазине электроники. Поначалу она сделала вид, что не помнит меня, но в конце концов улыбнулась уголком рта и спросила, путешествую ли я по-прежнему. Сама она забросила (она пришла за новым холодильником), это стало чересчур утомительно, да и слишком дорого. Я спросил, пригодилось ли ей полученное образование, помогли ли ей по жизни годы путешествий. Нет, ответила она, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, времена были тяжелые, в конце концов она явилась к матери с повинной и устроилась на работу в ее фирму. Мы несколько секунд помолчали, я избегал ее взгляда, у меня пересохло во рту, когда я попытался спросить, не нужен ли им случайно сотрудник, который —

Тут у нее зазвонил телефон, и она торопливо вышла из магазина.

Вечером я повторил свой вопрос в смс.

У нас слишком много общего прошлого, ответила она. Это было бы неправильно. Я восхищаюсь тобой потому, что ты все еще путешествуешь. Не теряй веры.

Веры оказалось недостаточно, написал я.

Ты должен отвечать за свои решения. Живи счастливо.

220. Словарь путешественника: разочарование. Чувство карманника, когда он понимает, что обчистил собственный карман.

221. Открытка все еще лежит рядом с чайником. Снаружи темно и холодно, но здесь, внутри, у меня есть эта открытка и огонь в камине. Я отхлебываю из чашки, смотрю на открытку и прислушиваюсь к потрескиванию камина. Не думаю о холоде снаружи. Не хочу думать.

Открытка пустая. Я подпишу ее через сорок лет, за триста пятьдесят тысяч шагов отсюда, сидя в тени каштана, и отправлю самому себе. Я не хочу тратить место на несущественные сведения – о погоде, о достопримечательностях, я перейду сразу к основному вопросу: стоило ли оно поездки?

Смогу ли я когда-нибудь вернуть себе этот момент, и она обернулась, через все эти годы, что я провел в поисках, обернулась она обернулась и ничего этого не было, правды, в поисках разговоров, которые не исчерпывались бы языком, зубами и деснами, не было умерших братьев и нерожденных детей в ее глазах, может быть, только в этот момент я смог приблизиться, подойди ближе иди сюда иди. Или же это всего лишь иллюзия, или же правда – переоцененный подземный бункер, необязательная жизнь, или же катакомба – единственно верное место, комната ожидания, единственная комбинация, катакомбинация, возможная для человека?

Уже совсем близко.

222. Катакомба, думаю я, идеальное прибежище, не затронутое переменчивой модой, обычаями и узами верности. Сад за окном мог бы находиться где угодно. Чистое, ничем не разбавленное присутствие.

И в этой точке я могу на краткий миг представить себе, что часы остановились.

Я не знаю. Я собирал впечатления, сны и воспоминания несколько десятилетий. В одной из версий моей жизни я все бросил, прежде чем мне успели дать имя и год рождения, от которых было не отвертеться. Я повернулся спиной к дядиному проекту. Но теперь, после всего, мне интересно, изменило бы это хоть что-нибудь. Я мог бы с тем же успехом двадцать лет биться над Валлеттским кодексом. Я мог бы жениться. Я мог бы стать убийцей. Это не играет никакой роли. Все пути привели бы меня сюда, в это помещение. К этому столу, этой пустой чашке. Все возвращается рано или поздно.

Что-то снова медленно поднимается из глубины. Катакомба. Я стою у окна и смотрю на сад. На стене за моей спиной висит костюм, который мне достался в наследство от Лакуна. Старомодный, в полоску, типичный костюм для конфирмации. Несколько раз мне снилось, что он отцепляется от стены и кланяется мне. Мы танцуем медленный вальс, а снаружи валит густой и беззвучный снег. Однажды нас полностью засыплет снегом, и мы исчезнем. Вечность пожмет плечами. Но не теперь, еще не теперь. Мы танцуем, и мы бессмертны, пусть даже всего на мгновение.

223. Небо начинает темнеть, и мы спускаемся по узким улочкам к морю. Мы хотим посмотреть, как выходят на сушу малые пингвины. Каждую ночь в течение всего зимнего сезона антарктические малые пингвины собираются у побережья штата Виктория, чтобы отложить яйца. Они долго выжидают, прежде чем вылезти на берег – эволюция научила их, что чем больше особей соберется, тем больше у каждой шанс ускользнуть от хищников и продолжить свой род. Русская рулетка Дарвина. Опасность сделала их пугливыми. Местные гиды – тени в темноте, которые на ощупь находят наши руки и ведут нас до места, строго предупреждают, что всякий, кто использует вспышку или издаст малейший шум, будет немедленно изгнан. На склоне с равными промежутками установлены несколько грубых деревянных скамей. Перед ними – сцена прямо на лоне природы. Мы ждем. Сидим тесной группкой и вглядываемся в сумерки и волны. Кто-то шепчется с соседом, но большинство из нас слишком напряжены и взволнованны, чтобы говорить. Постепенно очертания растворяются в темноте, остается лишь непрестанный шум волн, туда-сюда, напоминающий шорох оберточной бумаги, шлейфа бального платья, сход лавины в замедленной видеосъемке. Или – теперь я это знаю – комнату, полную часов. Женщина рядом со мной явно замерзла, но не издает ни звука. Кто-то кашляет, на него шикают. Мы ждем.

И вот медленно, очень медленно мы начинаем слышать новый голос. Ритмичный шепот в темноте, между ветром и волнами. Дыхание и пульс предначальной эпохи. Окно в то время, когда мы все станем несущественными. Когда наши физиологические жидкости сольются с волнами, которые моют берег. Смывают стыд, кредиты и жизненно важные решения. Море все это не волнует, море нам ничего не должно. Мы опускаем плечи и позволяем ему унести себя.

А потом появляется первый пингвин и все портит.

224. Допивай допивай. Время идет, до отъезда меньше трех часов. Джазовая певица из музыкального центра, приглушенное прощание под звуки кларнета и контрабаса, все, чем ты мог бы стать, но не станешь, мой дорогой, один взгляд на снег и светящуюся дорожку – и по спине пробегает холод, грейся, пока можешь, допивай все сказанные тобой слова, все данные тобой обещания, есть еще время. Открытка – я кладу ее в карман и снова перевязываю остальные бечевкой. Наверное, это правильно. Наверное, я разочаровал отца и мать. Не зная, где и когда жизнь сошла с рельсов, все люди, которыми ты был, которые до сих пор есть у тебя, которых ты видишь, я проснулся однажды утром и понял, что выбросил на ветер все, все свои шансы – ради цели своего путешествия. Пытаюсь ли я представить себе, внутри этого чересчур чувствительного ума, на редкость непрактично устроенного, они вопят, зубами щелкают, рычат, ты допивай, тогда все замолчат, что все станет как-то иначе?

Но нет. Теперь, когда парочки нет, я вижу в окне собственное отражение. Моего размытого двойника. Он вежливо улыбается и будто чего-то ждет. Я знаю, что ты хочешь сказать, думаю я. Я не многого в своей жизни достиг. Но есть кое-что, благодаря чему я все-таки могу сидеть, распрямив спину и глядя тебе в глаза. Я долго путешествовал сквозь боль, исследовал ее, но никогда не зарабатывал на боли других людей.

Мой взгляд падает на их столик.

Они оставили книгу в бумажной обложке.

Невозможно разглядеть, есть ли что-то внутри.

В моей голове гудит музыка и объедки мыслей. Допивай. Обрывки картинок, идеи для биографии, списки вещей в поездку, заготовки текстов для открыток, которые я отправлю призраку с той стороны.

Кофе готов. И еще у меня для тебя подарок.

Я вижу это ясно, как сверкающие песчинки на камне, обросшем мхом. Обернулась и улыбнулась. Никаких умерших и нерожденных братьев во взгляде. Занавески на ветру. Секунда, когда мы могли остаться, сохранить, уберечь нас такими, какими мы были.

Я протянул ей маленькое блестящее помолвочное кольцо, и она долго молчала, и когда я уже почти начал переживать, она улыбнулась, отложила книгу на тумбочку, сверху положила кольцо, схватила меня за руку и потянула к себе, и от кофе остался лишь аромат, доносившийся с кухни —

225. Попытаться ли описать комбинации того, что было, как карты в пасьянсе? Или придерживаться того, чего не было, как бессмысленных птичьих следов на белом листе бумаги?

226. К большой для меня неожиданности, я тогда не в последний раз столкнулся с принцессой-воином. На каком-то семинаре я познакомился с парнем, который открыл онлайн-бизнес под названием «Бессмертие в сети». Он рассказал, что очень многие люди, потерявшие друзей или родственников, сильнее всего тоскуют по их присутствию в социальных сетях. Уже есть приложения для Твиттера и Фейсбука, объяснил он, которые на основе лингвистического анализа и специальных алгоритмов могут сгенерировать новый пост или статус, но они довольно ненадежны. В его конторе работали четыре сотрудника-«чревовещателя», которые специализировались на имитации индивидуального стиля в соцсетях. Таким образом предполагалось передать родным и близким умершего утешительную весть, что он продолжает жить после смерти и что у него там все хорошо. Как правило, клиентам хотелось, чтобы посты были еще чуточку позитивнее. Они хотели знать, что дорогие им люди нашли работу мечты, стали артистами кабаре или кинозвездами, уехали в дальние страны или удачно вышли замуж. Как-то нам попалась девушка, погибшая в автокатастрофе, рассказал он. Ее сестра была так безутешна, что наш сотрудник выдумал для клиентки целую посмертную карьеру – нашел способы повысить эффективность ее работы и выбил ей прибавку к зарплате, а вдобавок так прокачал ее персонажа в World of Warcraft (или другой онлайн-игре, точно не помню), что ее выбрали принцессой-воином. Это было трогательно. Когда сестра зашла под ее логином, на экране показались свежие обработанные фото, она была прекраснее, чем в жизни, так что сестра плакала в телефонную трубку и благодарила «Бессмертие в сети».

Когда семинар закончился, я нашел ее в Интернете. Она жила в четырех трамвайных остановках от Лакуна.

227. (Открытка, неотправленная) Запечатление реальности.

Я всегда мечтал написать автопортрет. На прошлой неделе я купил холст и масляные краски, приготовился к работе. Конечно, мне следовало бы начать в восемнадцать, когда у меня еще не было морщин и седых волос, но лучше поздно, чем никогда – тем более что лучше я уже не стану.

Вчера я установил зеркало в отгороженном углу дома, где освещение приглушено. Стеариновая свеча на столе – прежде всего мне необходим живой свет. Я всегда восхищался барочными художниками (Караваджо, Сурбаран, де Латур) за их способность соединять свет и тьму. Это называется «кьяроскуро». Лица возникают из ничего, дырявят бесформенное пространство. У меня возникла было мысль добавить к композиции череп, но я ее отбросил. Это было бы слишком – как автопортрет Бёклина, где смерть играет на скрипке за его плечом. Я не настолько патетичен.

За несколько часов работы я сумел перенести из реальности на холст большую часть торса. Дышать было неудобно, но терпимо. Левая рука мне все равно не понадобится. Сложности начались, когда я подобрался к голове. Почти закончил рисовать уши – они уже практически там. Все звуки сделались отдаленными, приглушенными. Столик со свечой тоже перенесен на картину. Правда, осталось маленькое трепещущее пламя, теперь оно парит в воздухе. Свечу и глаза я дорисую в самом конце.

Нужно только решить, к чему приступить сначала.

228. Мы были тогда в родном городе М, я зашел в его старую комнату (ее не было дома) и наконец все понял.

Комната осталась в точности такой, какой была при его жизни. Афиши концертов рок-групп, вышедших из моды десять лет назад. Нетронутые колоды карт, блистеры таблеток от горла, кусачки для ногтей и бритвенные лезвия. Полупустой флакон лосьона после бритья с ароматом эвкалипта. Цепь на шею с подвеской в виде кованой пентаграммы. Фотографии его с семьей в рамках. Стеариновая свеча на комоде, превращенном в домашний алтарь памяти ее брата.

Под кроватью обувная коробка. Я вытащил ее и просмотрел пачку фотографий. На всех была М с братом – они обедают в кафе на заднем дворике церкви в Базеле, осматривают музей в Гуанахуато, восхищаются статуей Ганеши в Сингапуре, идут по молу в Дун-Лэаре. Позы, ракурсы – все совпадает.

229. Моя двоюродная сестра считала, что я чересчур наивен. Сложно сохранить какие бы то ни было иллюзии, когда работаешь в венерологической клинике. Она потеряла счет пациентам, которые сегодня лечились от гонореи, а завтра уже гуляли с детской коляской. Отношения – это скитания в полярной ночи, говорила она, в глазах резь от усталости, лямки рюкзака впиваются в плечи, но нужно идти дальше, иначе замерзнешь насмерть. Силы кончаются, поэтому приходится выбрасывать все лишнее, чтобы продолжать путь. Сначала паспорт и деньги, потом карту и компас, затем провизию и воду. В конце концов ты сбрасываешь сам рюкзак и начинаешь потихоньку снимать с себя тяжелую одежду – один предмет за другим.

Она считала, что в вечный круговорот возвращаются не только предметы, которыми мы окружаем себя, но и мы сами. От сифилиса у людей уже не проваливается нос, но она была уверена, что психика разрушается по-прежнему. Один мужчина, который наградил свою подружку хламидиозом, и по итогу – бесплодием, зациклился на идее, что у него что-то не так с головой. У меня череп размягчается, жаловался он. Родничок на макушке не зарос полностью. И взятая взаймы душа утекает через него.

230. Словарь путешественника: возвращение. Ты просыпаешься навстречу еще одному ледяному утру. Снег пока что не лег по-настоящему. Ты глядишься в зеркало в ванной и ставишь кофе к завтраку. На письменном столе лежит кованая роза М. Роза это не роза это не роза, гласит надпись. Ты берешь ее в руку и разглядываешь. Роза, которая так и не распустилась. Которая никогда не была бутоном. Символ того или иного. Ты кладешь ее на место, замечаешь бумажный кораблик на книжной полке. Если захочешь, ты можешь его развернуть – заданная им форма преобразуется в гладкий лист бумаги. Точно так же можно с помощью кувалды или плавильной печи извлечь розу из металла. Им предначертан только один путь: к бесформенности, к безымянности.

231. В парке, укрытом густыми кронами деревьев, прохладно. Скоро отъезд – наши последние каникулы вместе, мы гуляем, взявшись за руки. Она собирается уехать, чтобы познавать мир, я собираюсь уехать, чтобы защищать его. Она улыбается и говорит, что мне идет форма. Я прошу, чтобы она заботилась о себе, пока меня нет. Мы заходим в кафе и заказываем бейглы с айвовым вареньем, она смахивает крошку с моей щеки. Спрашивает, помню ли я тот вечер, когда мы познакомились с торговцем коваными сувенирами. Или тот, когда мы ели бейглы с айвовым вареньем в этом же кафе, и она вытерла мне щеку салфеткой. Я не хочу помнить слишком много. Я хочу жить в нынешнем моменте, хочу выжечь в памяти и навсегда сохранить ее необычную кривоватую улыбку, остатки молочной пенки в пустых чашках, металлический столик с пятнышком краски. Пойдем, говорит она. Сегодня коррефок, прощание с летом.

232. Чай уже совсем остыл. Я выливаю из чайника последние капли заварки, одним глотком допиваю их, ощущая мелкий порошок специй в горле. Желудок почти успокоился. Я застегиваю куртку и завязываю шарф. Допивай допивай.

Она стоит за стойкой и заваривает чай, взгляд становится беспокойным, когда я с ней расплачиваюсь – может быть, она замечает покраснения от слез, а может, ей что-то подсказывает интуиция, теперь, когда мы прощаемся, я позволяю себе надолго задержать на ней взгляд, и мне совершенно ясно – она тоже когда-то была бумажным летчиком, не знавшим покоя, я вижу, что она почти решилась что-то сказать, остановить меня, спросить, все ли в порядке, но нет – это слишком высокая цена за чайник чая, это длится всего лишь секунду, а потом она осознает, какие будут последствия. Она опускает взгляд и отсчитывает мне сдачу. Пей со мной, пей со мной, милый, забудь те дни, которые ты не можешь вынести.

Камин потрескивает, отбрасывает подвижные блики на гладкие металлические поверхности. По дороге к выходу я оглядываюсь через плечо. Девушка за стойкой повернулась ко мне спиной и расставляет по местам посуду. Я торопливо открываю дверцу камина и кидаю пачку открыток в огонь. На самом верху оказалась открытка с изображением зала кривых зеркал на Сент-Килде – картинка растягивается, скукоживается, скручивается, а ламинированное покрытие плавится, искажая ее до неузнаваемости.

233. Еще по дороге от станции метро я чувствую запах пороха. М берет меня за руку и ведет через толпу. Губы шевелятся, она говорит что-то, но ее слова заглушают хлопки взрывов и визг свирелей.

Во время коррефока артисты, переодетые в дьяволов, танцуют на улицах и вертят брызжущие огнем факелы. Мимо меня, извиваясь в исступлении, пробегает подросток в кроваво-красном плаще. На нас дождем сыплются искры, парочка зрителей в испуге отскакивает назад. Одежда из полиэстера и нейлона плавится и образует как бы вторую кожу. Огонь выжигает все ненужное.

Город наполнен пороховым дымом и парящими частицами пепла. В небе – ярко пылающий делирий фейерверков и сернисто-желтого дыма. Я думаю обо всем, что было выжжено, вычищено из моей жизни. Шрамы, воспоминания, путешествия. Лакун, сгоревший в пламени компьютерного экрана. Отец, который измерял жизнь в выкуренных сигаретах. Дядя, который искал следы в истлевших углях на страницах древнего манускрипта. И теперь М. Я смотрю на нее – на ее огромные серьезные глаза, которые светятся надеждой, словно свечки на праздничном торте.

Гигантская свинья из папье-маше со злобными глазками поднимает голову и дышит на толпу огнем. Пламя повсюду – оно ослепляет нас, делает все вокруг чужим и искаженным. Во что я превратился, шепчу я. Исчезаю, погружаюсь в себя, как в конце концов исчезают все. Если все должно закончиться в пламени, то лучше сгореть вместе.

Но огонь не может выжечь прошлое, думаю я, никак не может, даже тот день, когда я сгинул в горящем корпусе сбитого вертолета, он только вплавляет меня глубже в нее, делает меня другим, разрушает, преображает, и я закрываю глаза, как советовал С, прислушайся, и ты услышишь песню внутри нее, тихое потрескивание души.

234. (Открытка: Birth or Death?[13]) Рождественские ясли в Валлетте. Дядя рассказывал мне об этом конкурсе. В католических странах существует такая традиция – все желающие изготавливают небольшие модели Вифлеемских яслей. Они выставляются в церквях и общинных домах, а самые красивые получают какой-нибудь приз. В последние годы сама собой сложилась отдельная, неофициальная номинация самых креативных версий. Дядя писал о яслях, которые он как-то видел на выставке в школе по соседству. Он не знал, кто автор, но в этом варианте истории Мария фотографировала на телефон младенца Иисуса в люльке, а Иосиф выкладывал пост о событии в соцсети. У самого младенца были зеленые светодиодные глаза, сигнализирующие о готовности установить сетевое подключение. Поначалу казалось забавным. Но потом он заметил поодаль трех волхвов. Каспар держал в руках докторскую диссертацию в золотом переплете. Мельхиор – бумажную энциклопедию. Бальтазар – пишущую машинку. Все трое казались чересчур сморщенными и изможденными. Они имели удрученный вид людей, которые приехали в такую даль только для того, чтобы понять: рождение новых богов означает гибель старых.

235. Пока горит открытка, я думаю об М. Текст съеживается и исчезает. Становится ничем. Становится тем, что никогда не существовало. Парк аттракционов сгорает. Его больше нет. Зал кривых зеркал сгорает. Американские горки сгорают. Поезд-призрак. Сахарная вата. Пневматические винтовки. Громкоговорители. Горит шариковая ручка. Марка. Почтовый ящик. Горит твой дом. Штофные обои. Холодильник. Зубная щетка. Горят твои губы. Уши. Улыбка. Горит твое имя. Мечты. Страхи. Воспоминания. Горят твои нерожденные дети. Непрочитанные книги. Некупленные билеты на поезд. Непришедшие в голову мысли. Горю я, горит М, горит все.

236. Словарь путешественника: кьяроскуро. Момент, когда ты видишь все как никогда ясно, а иллюзии как никогда сильны.

237. Словарь путешественника: достопримечательность. Вечереет, вы стоите в сумерках рядом с Саграда Фамилия, наступил час, когда вы наконец прекращаете разговоры, М обнимает тебя за талию, и слова излишни, это час, когда прожекторы еще не включили, по венам струится поразительно родное тепло, из темноты выступает фасад Страстей Христовых и кубистский Иисус, это час, когда пора подумать о неосвещенной чердачной каморке, куда никто не заходит, никогда, шепчущая мозаика из всего, что до сих пор было вам известно, библейская мистерия для еще не рожденного человека, взгляд теряется, блуждает, детали смешиваются, ветвятся и множатся, переплетаются, подобно корням, уходя ввысь к пыльно-серому небу, это час, когда собор являет себя в виде каменного скелета, монстра-переростка, не похожего на средневековые и барочные здания, строившиеся поколениями, напротив – это шедевр одного автора, и имя было Гауди, и творение было у Гауди, и творение было Гауди, представленный в сжатом, дистиллированном виде органический процесс, судьба поколений, упакованная в одинокий ум одного человека, ореол отчаяния и страха, булимические орнаменты, час, когда памятник воссоздает сам себя в незрелом протесте против природы, вытаскивает кишки из утробы, искажает звуки – Lacrimosa в исполнении цыплят, напичканных гормонами роста, и коров, накачанных препаратами для увеличения надоев, час, когда каменные фигуры отражают и утверждают вас, совершенно несовершенных, как новый человек, открытых к новым и новым изменениям, окруженных стройными колоннами, как застывшим лунным светом, собор бедняков, как его называют, памятник всему необязательному, ненужному человеку, М кладет голову тебе на плечо, молитва о прощении всего зла, которое ты сотворил и сотворишь еще, час пепла и меда, все есть пепел и мед, мысль и крик в одном лице, все пройдет, все распадутся на части, и вы шепчете это сами себе, считываете с прямоугольного чела распятого примата, никчемные тела, терзаемые болью, прости нас, прости.

238. Несколько недель спустя мне прислали кое-какие его вещи. Однажды он заказал книгу в кожаном переплете, с тисненным золотыми буквами названием: «Толкование Валлеттского кодекса. Систематический анализ». Имя автора, название университета и института. Год издания не указан. Судя по линованными листам, книга была задумана как блокнот. Но он в нем так ничего и не написал.

239. Словарь путешественника: воскресный день, 15:13 по западноевропейскому времени. Теперь, когда день перевалил за середину и мы приближаемся к концу нашей поездки, может получиться уравновесить тревожные события этого дня историей об утешительной законосообразности мира. Представь, что ты сидишь в кресле со свежей газетой, стаканом молока и хрустящим хлебцем. Читаешь статью о космическом зонде на Марсе. Он сумел снять красные гористые пейзажи в высоком разрешении. Подняв взгляд от газеты, ты смотришь в окно. За забором из штакетника, детской площадкой, соснами и фьордом раскинулись зеленые холмы. Внезапно тебя поражает открывшееся тебе сходство: те же зубчатые каменные образования, та же картина эрозии и непрожитого времени. Через пять миллиардов лет Солнце превратится в красного гиганта. Оно погибнет, сказал бы ты. Оно расширится и поглотит Меркурий и Венеру. Потом наступит очередь Земли. Задолго до этого Солнце выжжет на ней всю жизнь и всю атмосферу. Через восемьсот миллионов лет леса выгорят, фьорд будет засыпан песком, и картинка снова станет правильной. Ты пьешь молоко и ощущаешь, как кальций встраивается в зубы и кости.

240. Оставь меня в том же виде, в котором нашел. Сапоги тонут в снегу, он идет все гуще и гуще, белое на белом. Правую ногу ломит, она кажется тяжелой и неповоротливой, словно кувалда. На открытой площадке перед кафе никого. Как до того, как мы приехали в долину. Все снова приходит в движение, становится нечетким, бесформенным. Как будто мы вывезли свои коробки и вернули горам ключи. По реке медленно спускается туман, приближаясь к мосту и световой дорожке. Перед старым зданием почты стоит рождественская елка, позабытая между страниц, растерявшая иголки, украшения сняты. Допивай допивай. Все, кем ты был. Послевкусие кардамона в слюне, оно помогает мне собраться, шаткая конструкция из подручного материала.

Рождественское поздравление от М. Я открыл его. Она вернула кольцо, красиво упакованное, с шелковой ленточкой, завязанной бантом.

Все люди, кем ты был и кем ты мог бы стать. Какая теперь разница. Говорят, ты заслуживаешь любви, даже если твоя жизнь прожита напрасно. Тепло чужого тела – неотъемлемое право человека. Или же нет. Я нахожу временное укрытие от ветра за рождественской елкой, моргаю, мельком замечаю медную статую – слишком уж согбенная фигура для политика, лицо обращено к земле, или, скорее, к снегу, занесшему его почти по колено – должно быть, какой-нибудь писатель. Такое ощущение, что он вот-вот пустится вплавь по снегу. Как вырванная страница с забытыми стихами, найденная в детективе или биографии. Холодный металл, давно лишившийся плоти. Все, что осталось.

Остаться. Я прикрываю глаза от колких снежинок, пытаюсь отгородиться от голосов, голосов всех путешествий, которые не хотят молчать.

Ты вернулся домой с контузией. И все равно ты рвешься назад и собираешься снова летать. Ты не желаешь ждать. Часы, проведенные с сестрой, вынимают из тебя нутро. Вертолет ждет тебя.

Лежать в темноте, скитаться, реальность – вопрос желания, мир – вопрос желания, слова вырываются изо рта как снег.

Объехать весь мир, чтобы найти его. Ты включаешь телевизор и видишь его. Ты выглядываешь из окна – и видишь его. Ты наводишь порядок в отцовской библиотеке – и он там.

Сапоги в снегу, следы медленно заполняются и исчезают. Борозда от распухшей ноги, которую ты волочишь за собой.

Все, к чему я прикасаюсь, умирает, сказала М. Если бы я могла начать заново, но нет, не совсем. Неправильно. Я слышу, ясно и отчетливо. Я – зеркало для мужчин.

Ты не помнишь, что случилось на самом деле. Это написано на языке, которого ты больше не понимаешь.

Выхожу на мост, туман подбирается ближе, я не вижу другого берега. Допивай допивай. Зеркало для мужчин. Все, кем ты был. Снег тает на лице, ручейками стекает под одежду. Отыскивает все до единой тайны плоти.

Ты режешь свою плоть, чтобы стать другим.

Нет, все еще неправильно.

Я – зеркало для мужчин.

Я – твое зеркало.

Я всегда буду всплывать на поверхность.

Истории. Путешествия. Вот так просто. Говорю сам себе. Мир разочаровал меня. И я создал свой собственный. Но верь мне, когда я говорю, что никогда не перееду туда.

241. Далеко внизу вода черна, как вселенная, медленно дрейфуют льдины. Я стою на световой дорожке, перегнувшись через перила. Ровно посередине мост разделен надвое, как рогатка. Одно ответвление спускается к пешеходной тропинке на противоположном берегу. Другое исчезает в тумане.

Если бы я только —

Нет.

Слишком поздно.

Снег идет гуще, укрывает кладбище, крыши домов, исчезает в темной воде. Тихо ложится на живых и погребает мертвых. Да упокоится мама в аду, или где бы она ни была. В глубине души каждого человека горит небольшой огонек, сказал С. Очень глубоко.

Так что никто не увидит, если он погаснет.

Можно ли себе представить, с учетом всей нелепости моего существования, жизнь как глина на сапогах человечества, что разумнее всего было бы —

Нет. Ты и сам себе не веришь. Ты не уйдешь от необходимости принять решение.

Решения. Я часто спрашивал у тебя совета, возможно, чтобы избежать боли. Согревался воспоминаниями о людях и местах, которые повидал.

Ты знаешь, что я скажу. Единственное, что можно утверждать наверняка, – ты будешь жалеть. Женишься – будешь жалеть. Разведешься – будешь жалеть. Заведешь детей – будешь жалеть. Останешься бездетным – будешь жалеть. Перережешь вены – будешь жалеть. Отложишь нож – будешь жалеть.

Слишком поздно. Кто-то из нас должен умереть.

Я терпелив.

Консервные банки в карманах глухо ударяются о металлические перила. Я открываю глаза, удерживаю их широко открытыми против ветра и снега, позволяю голосу улечься. Смерть, шепчет голос. Есть только смерть, все, к чему я прикасаюсь, умирает, как сказала мне М, все наши желания и мысли станут смертью, твои поступки станут смертью и только смертью. Зубы язык десны – все, что въелось под кожу и выжгло метки в мозге, этот голос, который шевелится и говорит —

Ты был подобен нам. Мы станем как ты.

Я должен это сделать. Иначе голос никогда не утихнет, и сон, черный черный жесткий лишенный запаха холодный идеальный, сон не рассеется. Я опускаю глаза на свои руки, черная шахта кованая спираль, на то, что они держат, не бойся, правая – кольцо в пластиковой коробочке, левая – банку консервов, я открываю крышку, чтобы вдавить кольцо поглубже, если его найдут, оно будет надежно спрятано в никому не нужной массе, допивай допивай, в правой – банка консервов, в левой – кованая роза, я открываю крышку и вдавливаю ее внутрь, ломаю стебель, взвешиваю в руке и держу обе банки рядом перед собой.

Ты никогда меня не забудешь.

Прощай, Лакун. Из металла ты вышел и в металл возвратишься.

Я выбрасываю обе банки в темноту, может быть, слышу слабые всплески сквозь шум ветра. Сложно быть уверенным, когда все звуки словно завернуты в сырую вату. Но их больше нет. Я иду обратно вдоль световой дорожки, беру курс в направлении вокзала и рюкзака в камере хранения. Поезд отходит через час.

Вот и все.

242. М ведет меня по пустынным ночным улицам, останавливается перед фасадом с украшенным цветами подъездом. Пока она отпирает дверь, я ощущаю, что ее волосы пахнут порохом – запах еще не выветрился после шествия. Мы выходим во дворик. Темно – хоть глаз выколи, я едва могу различить балконы, окружающие меня со всех сторон. М говорит, чтобы я подождал, вскоре глаза привыкнут к темноте. И действительно: вокруг постепенно проступают очертания – черная круглая шахта, несколько этажей сложных кованых конструкций, непроходимые заросли, филигранная чаща, и повсюду розы, розы из кованого металла.

Красиво? – спрашивает она.

Красиво – отвечаю я.

Она качает головой. Берет розу и держит ее передо мной, откусывает, медленно пережевывает и глотает. Ты здесь чужой, говорит она. Пока что. Где-то наверху есть роза в виде лица ребенка. Я хочу, чтобы ты полез туда и нашел ее.

Она замолкает, взгляд становится чужим. Я хватаюсь за ближайшие перила и перелезаю на балкон. Проще, чем я думал, – стебли и листья образуют естественные ступеньки, я как ящерица по спирали поднимаюсь вверх, туда, откуда струится слабый лунный свет. Через четыре этажа я задираю голову – посмотреть, сколько еще осталось. С отверстием шахты наверху что-то не так, но я не понимаю, что именно. Я продолжаю свой путь сквозь густое переплетение барочных листьев, шипастых веток и пышные подушки мха. Руки у меня стерлись и покраснели, но почему-то на коже ни одного прокола. Чего только не сделаешь ради любви. Я поднимаю глаза – еще далеко. Только три этажа спустя я понимаю. По законам перспективы отверстие наверху должно было увеличиваться по мере приближения. Но все происходит ровно наоборот. Чем выше я забираюсь, тем больше сужается отверстие. Черная шахта становится все глубже и глубже. Как будто я смотрю в перевернутую подзорную трубу. Я гляжу вниз, но уже не вижу ее. Я пытаюсь спуститься тем же путем, каким поднимался, но у меня ничего не выходит. Шипы окружили меня слишком плотно, сжались вокруг ног и туловища. В последней отчаянной попытке освободиться я отталкиваюсь от перил и ожидаю падения и смерти. Но ничего не происходит. Я окутан плотным коконом искусно сделанных прицветников, лиан и вьющихся растений, и перед собой я вижу – а я могу смотреть только вперед, так как голову поворачивать некуда – я вижу лишь ковер из черных, лишенных запаха, идеальных холодных кованых роз. Тишина.

243. Свитер и стул лежат на газоне – они пойдут на выброс. Сломанный комод, бельевая веревка, несколько продавленных диванных подушек. Это все. А что я ожидал найти? Архив газетных вырезок с исчерпывающей историей моей карьеры?

Завтра дом выставляется на продажу. Ключ я отдам агенту, отец уже уехал в Портбоу – к подруге, с которой он познакомился спустя год после смерти матери. Я могу отправить ему мейл, подтвердить, что все в порядке, клининговая контора все сделала как надо.

Крыльцо скрипнуло, как обычно. Вязкий, тягучий звук, как будто оно сделано не из дерева, а из подтаявшего и снова замерзшего снега. Я восемь лет не слышал этого звука. И зачем он мне теперь. Дом в точности такой, каким я его помнил, хотя паркет вытерся, а обои выцвели.

Вместе с тем меня внезапно поражает, сколь мало общего этот опустевший дом имеет с домом, где я играл в пятнашки, давился разваренными овощами и рисовал на стенах – он отслужил свое, как сброшенная раковина улитки или изношенные кроссовки. На лестнице я вижу овальный силуэт в том месте, где солнечный свет падал на парусный фрегат «Фрейя» – за много лет он словно бы впечатался в краску. Я запираю дверь и выхожу в сад. От соседа пахнет свежескошенным газоном. Я помню, как в жаркие летние дни ветер трепал живую изгородь из боярышника, а соседка, напевая, развешивала белье для просушки. Листва изгороди была такой густой, что, казалось, поет сам ветер. Сейчас рядом с изгородью стоит мусорный контейнер – его вывезут через несколько часов. Я обхожу его и заглядываю через борт. Среди расшатанных стульев, разобранных стеллажей и старых книг на солнце что-то блестит. Потянувшись, я достаю фотографию в рамке с разбитым стеклом. На снимке мне два года. Я стою во дворе, в окружении высоких сугробов, на руках варежки, и я держу лопату вдвое выше меня. Я помню, что эта фотография стояла на каминной полке. Я долго разглядываю ее, пытаясь представить, как отец делает этот кадр.

244. Никто не знал, откуда он приехал. Они привыкли видеть этого старика на заднем дворе – он сидел за столиком под каштановым деревом и бесцельно перемещал фигуры на шахматной доске. Когда становилось темно, в свете плавающей свечи, словно две монеты, поблескивали его очки. Официантка, которая подавала ему яблочный чай, вроде бы слышала, как он с кем-то разговаривает – похоже, с каким-то молодым мужчиной. Кое-кто даже слышал, как другой голос отвечал, хотя некоторые утверждали, что говорил он сам. Даже в самые жаркие дни он плотно укутывался в шарф и кардиган – словно шел куда-то сквозь метель. Лето плавно перетекло в осень, они готовились убирать столики на зиму. Официантке было любопытно, где старик с шахматной доской будет сидеть зимой, но ей все некогда было спросить.

Как-то раз, уже собираясь закрываться, она заметила блеск очков за столиком под каштановым деревом. Подойдя ближе, она увидела, что он склонился над шахматной доской, глубоко погруженный в сон, совершенно как живой. Его увезли, и она, убирая со стола, нашла салфетку, на которой были нацарапаны какие-то загадочные знаки. Прочесть их она не смогла, поэтому салфетку выкинула. Люди оставляют много всего непонятного каждый день.

245. Половина первого. Ты дописал открытку. Остальные пассажиры все еще спят, лишь над дверью купе слабо светится ночник. За окном – неясные очертания гор проносятся мимо на фоне звездного неба. Ты мог бы находиться в любой точке мира. На Луне. Молчаливые лица вокруг принадлежат тьме.

А снаружи, в ночи, – твой верный спутник, призрак чужого воздуха и беспокойных снов, так близко, что стоит лишь прищуриться – и сможешь его увидеть. Он скажет тебе то, что ты хочешь услышать. У него нет права отказаться. Его черты никогда не застынут, никогда не окаменеют. По ту сторону окна мужчина склонился над открыткой, терпеливый, как сама вселенная. Он обещает, что, когда колеса остановятся и ты сойдешь по откидной ступеньке, вы с ним сольетесь воедино.

Скоро.

По ту сторону утра.

Примечания

1

Lonely Planet – название серии путеводителей, выпускаемых одноименным австралийским издательством.

2

Там был. Это делал. Футболку прикупил. (англ.).

3

Как облака над майскими полями. (англ.).

4

Целую и обнимаю. (исп.).

5

Vanitas – жанр живописи эпохи барокко, аллегорический натюрморт. Chronos – древнегреческое слово, которое означает «время». Vanitas Chronometricus – натюрморт, посвященный хронометрии, или измерению времени. (псевдолат.).

6

Golden Venture Folding – разновидность китайского оригами, в котором объемные модели складываются из множества бумажных треугольников.

7

«Если ищешь неприятностей, то ты пришел по адресу». (англ.).

8

Народный университет (норв. Folkehøyskole) – распространенный в Скандинавии и Финляндии (а также в некоторых других европейских странах) тип учебных заведений для взрослых, предоставляющих разностороннее образование, но не присваивающих университетскую степень.

9

Лицензия на убийство. (англ.).

10

В реале. (англ.).

11

«Да здравствует железо, наша единственная надежда!» Искаженное крылатое выражение Ave crux spes unica – Да здравствует крест, наша единственная надежда! (лат.)

12

…высокие гранитные скалы и клочья пены, взлетающие ввысь в свете маяка, и флюгер, который вертелся, словно пропеллер. И мне наконец стало ясно, что темнота и мрак, в которых я всегда стремился скрыться, в действительности были моими самыми… (англ.) (С. Беккет. Последняя лента Крэппа. Пер. З. Гинзбург).

13

Рождение или смерть? (англ.)

Content

Турбьёрн Оппедал
Бумажные летчики
Роман

Контакт

Эхо

Документация

Вслед за памятью

Примечания