Безбашенный

Не римская Испания: Арбалетчики князя Всеслава. Арбалетчики в Карфагене. Арбалетчики в Вест-Индии

© Безбашенный, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Благодарности

Я благодарен многочисленным комментаторам на «Самиздате», и в особенности – историку Максиму Владимировичу Нечитайлову. Без их помощи и дельных замечаний эти книги не приобрели бы своего нынешнего вида. Все оставшиеся ляпы исключительно на моей совести. Я также благодарен и художнику Сергею Курганову за его прекрасную работу и долготерпение при согласовании со мной её мелких деталей.

Арбалетчики князя Всеслава

1. Попадание

– Нет, это все долбаный коллайдер! – упрямо твердил Серега, и я махнул рукой, оставив бесплодные попытки переубедить его. Надо оно мне, если разобраться непредвзято? Версия как версия, не лучше других, но и не хуже. И хотя я ее не разделяю, доказать ему как дважды два его неправоту не могу, да и не особо-то хочу. Он свободный человек и имеет право на собственное мнение, пускай даже и ошибочное на мой взгляд. И пока его неправота мне ничем не вредит, я ничего против нее не имею. Не сношает меня ни разу вопрос «кто виноват», гораздо важнее второй извечный вопрос – «что делать». Вся закавыка в том, что ответить на него можно, лишь разобравшись в третьем вопросе – «что за хрень». Этим мы и пытаемся заняться.

Мы – это Максим Канатов, то бишь я, Серега Игнатьев, мой упрямый оппонент, и Юлька Сосновская, его подружка. Все трое, как несложно догадаться, «руссо туристо». Четвертый – Хулио Васкес, местный полицейский, приставший к нам как банный лист из-за нашего «облико морале». Собственно, пристал-то он к Сереге, на которого все же настучали соседи-фрицы. Настучали не на то, что слушал музыку на полную громкость в час ночи, а на то, что фашистами их обозвал. Они тогда возмутились шумом, указав ему на часы, а он заявил им в ответ, что они, фашисты проклятые, вообще в четыре часа ночи на нас напали, и нехрен теперь после этого выступать. Мы с Юлькой евонной чуть со смеху тогда не упали. Утром, правда, подумав, посоветовали ему извиниться, но куда там – это ж Серега! У фрицев, по его мнению, такой комплекс вины за ту войну образовался, что ткни их в него – и твори что левой ноге захотелось, хрен пикнут. Они и не пикнули, они просто настучали, в результате чего нам пришлось познакомиться с представителем испанских правоохранительных органов.

Вот и сейчас этот испанский мент снова норовит вернуться к исполнению служебных обязанностей:

– Сеньор Игнаттифф! Зашем ви… эээ… ударить сеньор Шварцкопф? – Васкес, конечно, не великий знаток русского языка, но говорит понятно – видимо, давненько уже его ведомству приходится иметь дело с «руссо туристо».

– Слушай, ты, сеньор Хренио Васькин, шел бы ты на хрен! – с максимально вежливой и беззлобной интонацией послал его Серега. – Ведь задолбал ты меня уже в натуре! Русским же языком тебе разжевал, что нехрен этому фрицу было на меня стучать!

– Стучьять? Он вас не стучьять! – похоже, учат испанских ментов литературному языку, и в нашем разговорном сленге они явно плавают. – Это вы его стучьять… эээ… по лицо!

– Он настучал на меня вам, а я за это настучал ему по морде лица, – разжевал ему набравшийся терпения Серега. – Стукачей у нас не любят и всегда бьют им морду.

Юлька прыскает в кулачок как от Серегиной логики, так и от усилий испанца понять, что ему втолковывают. Легкомысленной бабе это простительно, но Серега ведь, как всегда, под мухой, и если заведется, запросто может глупостей наделать, и надо это как-то прекращать…

– Сеньор Васкес! Мы не в том положении, чтобы спорить о пустяках! – для доходчивости я обвел рукой окружающую нас картину маслом, от которой оба спорщика как-то отвлеклись. А картина ведь в высшей степени сюрреалистическая. Куда-то исчез усеянный пластиковыми топчанами белый песчаный пляж, а вместо него нарисовался поросший кустарником каменистый обрыв, за которым, как мне что-то подсказывает, бесполезно искать наш отель-троечку. Складывается впечатление, что зашвырнуло нас как-то резко, но незаметно, в какую-то другую местность. Причем у всех складывается, не у одного только меня. Ладно Серега, он под хорошим градусом, ладно Юлька, которая тоже слегка того, но я-то сегодня не более пары стаканчиков легкого вина употребил, которое давно уж из меня выветрилось! Да и мент наш, который сеньор, он ведь вообще при исполнении, и на раздолбая вроде наших он как-то не похож! А посему версию всеобщего глюка отметаем как несерьезную и рассматриваем версию спонтанной телепортации куда-то «туда, не знаю куда». Но вот куда именно – хрен его знает. И сотовые ни у кого не работают – это выяснили первым делом.

– Говорю же, все коллайдер долбаный! – снова нудит Серега. – Перестрелял бы этих долбаных яйцеголовых!

Все, зациклился парень, и конструктива от него в таком состоянии ждать бессмысленно. Юлька тем временем сгребла свои тоже не вполне трезвые мысли в кучку и выдала вдруг гениальнейшую для своего состояния идею:

– Макс, звездани его по другой скуле!

– А смысл? Разобрались же!

– А чтоб снова тряхануло!

– Ну, если ради этого – давай! – соглашается Серега и дурашливо подставляет мне другую скулу, после чего мы оба хохочем.

– Не, мужики, ну я серьезно! Тогда ж получилось!

Тут расхохотался и испанец, до которого тоже наконец-то дошло.

Дело тут вот в чем. Пока нагрузившийся в хлам Серега дрых в номере без задних ног, Юлька заскучала и решила, что с тем же успехом может получить свое и от меня. Она такая, без тормозов. Я вообще-то собирался на пляж и никаких подобного рода интрижек не планировал, но… Незадолго до отпуска у меня вышла размолвка с моей основной подружкой, а у запасных отпуск не совпадал с моим. В результате я поехал отдыхать в гордом одиночестве, а пресловутые курортные романы на практике куда трудноосуществимее, чем в теории – если, конечно, вас не устраивают молодящиеся старушки с комплекцией средних размеров гиппопотама. Меня такие однозначно не устраивают, а Юлька, хоть и не вполне в моем вкусе, не суперкрасавица, но вполне себе сексапильна. Особенно, если учесть, что после нескольких дней жестокого сухостоя я был уже морально готов снять профессионалку, которых тут хватает. И тут вдруг такая же нарисовалась, ничем их не хуже, да еще и бесплатно готова дать, потому как ей и самой хочется не меньше моего, и прелюдий никаких куртуазных ей от меня не надо, а надо сразу в койку. В общем, мои планы как-то сами собой поменялись, и жалеть мне об этом не пришлось. Тем более что опосля постельного мероприятия ничто уже не мешало мне вернуться к первоначальному замыслу искупаться и позагорать всласть. А для чего еще, спрашивается, переться в средиземноморские страны, схлопотав очередной отпуск осенью вместо лета? Вся беда в том, что Юльке засвербело в одном месте тоже искупаться и позагорать со мной за компанию. Забугорные пляжи, в отличие от наших, телесами отдыхающих не переполнены, а эта стерва в натуре без тормозов и купаться, как и загорать, предпочитает нагишом. И ладно бы просто нудизмом занималась, так она ж еще и не только нудизмом, оторва эдакая…

Именно такую картину маслом и застал проснувшийся наконец и разыскивающий ее Серега. Поскольку за действительно предосудительным занятием он нас не застукал, а на пляже мы ничем предосудительным не занимались, полученный от него фингал под глаз я посчитал несправедливым и отплатил ему той же монетой. И надо ж было случиться, что как раз в этот момент и тряхануло! Не сильно, для сейсмически активного Средиземноморья дело обычное, но для нас, жителей Русской равнины, несколько чрезмерно. На это мы и списали охвативший нас мандраж и специфические неприятные ощущения, а поскольку у нас оставался еще нерешенный вопрос – Серега пер дуром, я отмахивался, Юлька пыталась нас разнять, а тут еще и по горячим Серегиным следам на наши головы свалился испанский мент Васькин, который сеньор Хренио – в общем, сиюминутных заморочек нам хватило за глаза, и изменившуюся после пустяковенького землетрясеньица окружающую обстановку мы заметили далеко не сразу…

Море, собственно говоря, никуда не исчезло – вон оно, плещется в двух шагах. А вот широченный курортный пляж, явно окультуренный, испарился начисто – тот десяток шагов песчаной полосы, изобиловавшей камнями и усеянной выброшенными прибоем водорослями, ну никак не тянул на его остатки. От края «дикого» пляжика поднимался довольно круто каменистый склон, поросший травой и кустарником, и эта растительность даже отдаленно не походила на декоративные зеленые насаждения нашего курорта. Но главное – так было повсюду. Насколько мог охватить глаз – мой, по крайней мере, а я на зрение не жалуюсь – вокруг не просматривалось ни единого признака присутствия людей! Естественно, не считая нашей компании.

Компания у меня, надо заметить, подобралась достаточно свежая. Васкеса этого, который Хулио, я вообще наблюдал второй раз в жизни и без особого восторга. Не то чтобы я что-то имел против него лично, парень как парень, но профессия… Не зря ведь у нас говорят «хороший мент – мертвый мент». Да и с этой парочкой соотечественников познакомился уже тут, на курорте. Я ведь чего Косту дэ ла Луз выбрал? Не очень-то фешенебельный это курорт – ну, по сравнению с более известными, и шумные тусовщики его не любят. Прибой им здесь, видите ли, силен да вода холодна! Ну да, прибой океанский, а вода – ну, смотря для кого. Открыть купальный сезон в Подмосковье в середине апреля для меня ни разу не проблема, если вода жидкая, берег сухой и солнце не ныкается за проклятыми тучами. Так что для меня эта вода – что доктор прописал, а если большинство народу изнежено и даже этой океанской воды боится – так и скатертью им дорога. В результате имеем отличные здоровенные пляжи с минимумом размещенных на них человекообразных, что мне, собственно, и требовалось для полноценного отдыха. Меньше народа – больше кислорода. Ведь как вспомнишь эти пляжи отечественных курортов, усеянные дражайшими соотечественниками так, что и ступить-то надо место выбирать – это же ужас! Ага, долгожданный летний отпуск называется! На хрен, на хрен!

Коррид там всяческих со всеми прочими карнавалами я не любитель. Собственно, меня и озеро в шести километрах от дома вполне устраивало, и пока удавалось получить отпуск летом, ни в какие загрантуры я не рвался. Но офонаревшее начальство в конце концов зашухерило мне эту привычную малину, отпустив меня в этот раз лишь осенью, так что за бугор я фактически сбежал от постылых осенних туч, дождей и грязи, на которые так щедра в этот сезон горячо любимая родина. Ну, а поскольку прямо посреди сией Косты дэ ла Луз расположен Кадис, который считается одним из древнейших городов Европы, в единственный непогожий день, выдавшийся таки среди теплых и солнечных, я решил поразнообразить свою культурную программу отдыха экскурсией в его исторический музей.

Сам музей меня, откровенно говоря, разочаровал. Точнее – его содержимое. Я-то по своей наивности надеялся увидеть в музее старейшего из городов грандиозную коллекцию «древнего и средневекового металлолома» – так выразилась о моих вкусах Юлька, увлеченно разглядывавшая финикийские и римские каменюки с черепками и бижутерией и заставлявшая делать то же самое откровенно скучавшего Серегу. Как раз с обмена мнениями об экспонатах и началось мое знакомство с этой парочкой. Увлеченная каменюками и побрякушками деваха, продолжая обниматься со своим спутником, зачем-то вздумала одновременно строить глазки и мне, сразу же напомнив повадки сексуально озабоченных студенток московского пединститута. Мне стоило немалого труда сдержать смех, когда выяснилось, что она как раз оттуда и оказалась – исторический факультет, специализация на античности. Серега же, геолог по образованию, реально трудился среди офисного планктона какой-то жутко крутой московской фирмы, даже отдаленно не связанной с его специальностью. Если я увлекался историей в порядке хобби, то Серега все больше в качестве любителя художественной исторической и альтернативно-исторической литературы, так что оба мы обманулись одинаково, не найдя на витринах музея ни иберийских фалькат, ни римских гладиусов, не говоря уж об их испанских прототипах, ни даже знаменитых толедских шпаг гораздо более поздних времен…

– Так где мы все-таки? – вопросила Юлька, еще раз окинув взглядом радикально изменившийся ландшафт после очередной бесплодной попытки добиться хоть какого-то толку от своего навороченного сотового телефона.

– А хрен его знает, – честно ответил ей Серега.

– Каррамба! Это есть… эээ… чьерт побирай, – перевел нам свое проклятие испанец – неточно, как я понимаю, но достаточно близко по смыслу. Сам же я прокомментировал ситуевину коротким русским словом, буквально означающим шлюху, но в данном случае – досадную оплошность. Для нашего Хренио, который Васькин, успевшего уже за последние годы достаточно плотно пообщаться с «руссо туристо», переводить его не понадобилось.

Неизвестно, сколько бы мы еще разбирались с вопросом «что за хрень», если бы нам неожиданно не помогли. Слева, если повернуться лицом к морю, раздались какие-то неразборчивые за дальностью крики, но явно человеческие, и мы здраво рассудили, что с помощью туземцев мы решим проблему всяко скорее, чем собственными силами. Даже если они вдруг окажутся местной непутевой шпаной – нас ведь трое здоровых мужиков, один из которых вдобавок мент при исполнении. Переглянувшись и обменявшись кивками, мы похватали свои немногочисленные шмотки и всей компанией устремились в сторону многообещающих звуков. Но когда перевалили через отделяющую нас от цели каменистую гряду, увиденное нас озадачило. Судя по буйному поведению, мы действительно нарвались на шпану, но весьма экзотическую…

– Ой как здорово! Киношники! – радостно завизжала Юлька.

– Не, исторические реконструкторы, – поправил ее Серега, и, на мой взгляд, он был явно ближе к истине. Если это киносъемки, то где оператор с камерой?

По сравнению с этими реконструкторами не в пример сюрреалистичнее выглядел их противник – в плавках, сдвинутой на лоб подводной маске с трубкой и с туристической лопаткой в руке, которой он как раз в этот момент отбивал в сторону брошенный в него камень. Сделал он это так ловко, что мы и в самом деле приняли бы их занятия за тренировку реконструкторов, но тут стоящая за его спиной эффектная блондинка в ярко-красном бикини, завидев нас, вдруг завизжала на чистейшем русском языке:

– Помогите!

Тут и хулиганистые реконструкторы обратили на нас внимание. Пока один из них с маленьким щитом и длинным кривым тесаком, здорово напоминающим большой непальский кукри, направился в сторону ловкого ныряльщика с лопатой, двое других обернулись в нашу сторону и принялись раскручивать пращи. Не понявший юмора Васкес прокричал им что-то по-испански, но ни грозный окрик, ни продемонстрированный им резиновый полицейский «демократизатор» впечатления на хулиганов не произвели. Обкуренные они, что ли? Вообще-то обычно исторические реконструкторы – ребята серьезные и подобной хренью не страдают, но мало ли…

От первого просвистевшего камня я удачно уклонился, но воздушная волна от него взъерошила мне волосы на башке. Второй камень с сочным шлепком приголубил Серегу по мясистой ляжке, отчего тот с воплем согнулся, а мент Хренио заорал что-то возмущенное и снова угрожающе затряс «демократизатором».

– Васькин, засунь свой фаллоимитатор себе в задницу! – рявкнул я ему. – Пушку доставай!

– Пьюшка? – озадаченно переспросил этот нерусский тормоз.

– Пистолет, дурья башка! – разжевал я ему.

Пока мент тормозил, новый камень первого пращника задел ему по касательной плечо, а второй заставил меня снова отшатнуться, воспрепятствовав моей попытке подобрать с земли увесистую корягу. Но тут наконец-то рассерженный сопротивлением представителю власти полицейский достал-таки из кобуры свое табельное оружие и принялся трясти уже им.

– Стреляй, кретин! – я уже понял, что половинчатые меры этих отморозков не остановят. Но этот долбаный законник явно решил скрупулезно выполнять все пункты идиотской служебной инструкции.

– Ты идиот или где? – Очередной камень, едва не впечатавшийся ему в лобешню, оказался весомее моих слов, и Васкес наконец-то шмальнул. Ага, в воздух! Впрочем, грохот выстрела все же слегка встревожил хулиганов – хотя, как мне показалось, скорее озадачил, чем напугал. Но тут взвизгнула Юлька, увидев кровь на ноге у Сереги, и эти реконструкторы-отморозки заметили наконец сексапильную брюнетку – кстати, так и не соизволившую толком одеться. Оба, проорав чего-то, ломанулись к ней, явно не воспринимая всерьез преграду из нас, троих мужиков, а когда мы обиделись на такое пренебрежение и заступили им дорогу, один из них выхватил из чехла кривой тесак, похожий на оружие их третьего товарища со щитом. И даже теперь тормознутый испанский мент, уже наведя пушку атакующему в лобешню, все еще пытался урезонить его окриком. Ну не дебил ли? Ведь срубит же его сейчас этот обкуренный – и звиздец тогда нам всем! Мы-то ведь безоружны! Я уже распластался в прыжке за присмотренной ранее корягой – не бог весть что против стального клинка, но на безрыбье ведь и сам раком станешь, – когда Хренио наконец перебздел и выключил тупильник. Пистолет снова грохнул, и пуля вошла точно в переносицу психу с тесаком, уложив того наповал. Второй, ошарашенный, промедлил пару мгновений, за которые я успел завладеть корягой. К счастью, у этого вместо массивного тесака оказался просто длинный нож, для которого моя дубина оказалась слишком крепкой, что и спасло мне жизнь, пока Васкес боролся со своим профессиональным законопослушанием. Но когда его резиновый «демократизатор» под ударом ножа укоротился вдвое, а противник, отскочив к убитому подельнику, подхватил уже ненужный мертвому тесак, дурной мент уложил наконец третьим выстрелом и его.

Их третий подельник тем временем, парировав щитом удар туристической лопаты, схлопотал от ее обладателя ногой по причинному месту, что и позволило нашему естественному союзнику продержаться до нашего подхода. Все-таки отморозок владел своим тесаком мастерски и даже в скорченном от острой боли состоянии оставался весьма опасным. Подбегая, мы убедились в этом, когда последний хулиган, вопя что-то на своей непонятной тарабарщине, резким выпадом едва не срубил противника, споткнувшегося и выронившего от неожиданности свою лопату. Мы катастрофически не успевали, и Васкес уже поднимал пистолет, намереваясь с толком потратить четвертый патрон, когда из обращенной к нам спины этого урода вдруг брызнула кровь и показалось острие гарпуна – блондинка за спиной своего парня, оказывается, успела зарядить не замеченное нами подводное ружье…

Теперь, когда можно было расслабиться, мы узнали наших товарищей по несчастью. Ими оказались Володя Смирнов и его подруга Наташка Галкина, тоже отдыхавшие в нашем отеле. Мы не общались с ними очень уж тесно, поскольку русский за бугор обычно выезжает отдохнуть от горячо любимой родины, а значит – и от дражайших соотечественников. Но сейчас ситуевина такова, что лучше держаться вместе.

– Это есть браконьерство, – машинально констатировал наш горе-полицейский, указывая на подводное ружье.

– Ага, оно самое, сеньор офицер! – покладисто согласился Володя. – Арестовывать меня за это будете? Я ни разу не против!

– Я, кстати, тоже, – прохрипел доковылявший до нас Серега. – Уж лучше в вашей кутузке погостить, чем тут с этими сдвинутыми на истории психами! – мы все дружно расхохотались.

А ведь смех-то хреновый, если разобраться непредвзято. Ведь в дополнение к этим непонятным обстоятельствам глобального, скажем так, плана у нас явно намечаются пусть и более пустяковые, но оттого ничуть не более приятные проблемы. Причем у всех. Это ведь не Россия, где менты, хоть и сволочи во многих случаях еще те, но все же свои сволочи, тоже все понимающие, и если ты не совсем уж уркаган и лично у них лично на тебя нет никакого зуба, то можно иногда разойтись с ними и полюбовно – ты им монету гонишь, сколько можешь, а у них закрываются глаза на некоторые твои шалости, если ты не слишком уж круто накуролесил. Но тут не Россия, тут Испания, хоть и разгильдяйская по сравнению с той же Германией или Англией, но все же Европа, и менты здесь – ага, не наши, а европейские. В основном честные, порядочные, но дотошные законники, ничего понимать не склонные, если ты хоть в чем-то не в ладах с буквой ихнего закона. И Хренио этот, хоть и молодец, и спас нас только что по большому счету, подготовка-то ведь у него и выучка тоже европейские, нашим ментам не чета, но наши менты после такой заварухи уж точно бы сейчас на все мелочи насрали и глаза на них закрыли, а вот как этот Хренио себя поведет – хрен его знает. Очень запросто может статься, что вот сейчас отсмеемся, отзубоскалим, и вспомнит он о букве закона, перед которым мы все виноваты.

На Сереге, например, рукоприкладство висит по отношению к тем фрицам, да еще и оскорбление, и хрен его даже знает, что хуже по последствиям. У этих европейцев, кстати говоря, принцип поглощения меньшей вины большей не работает, так что это два отдельных преступления, карающихся тоже по отдельности. На Володе с Наташкой, если даже и не усматривать в заваленном из подводного ружья хулигане превышения пределов необходимой обороны, один хрен висит браконьерство, да и само подводное ружье на пляже, специально для подводной охоты не отведенном – тоже отдельное прегрешение. Ну, чтоб посадили – это вряд ли, конечно, но арест до выяснения и нехилый штраф – это к бабке не ходи. Юльке аморалка светит за купание голышом вне специального нудистского пляжа, и никого не гребет, что никто посторонний ее в таком виде не наблюдал и ничьи нравственные устои таким манером не попраны – факт есть факт, и тут тоже дело пахнет арестом и штрафом, хоть и поменьше. Ну, и на мне хулиганка в виде драки с Серегой, и хотя заявлять друг на друга мы с ним, конечно, не станем, следы-то в виде фингалов налицо, и не факт, что довод «мы уже и сами меж собой разобрались» имеет хоть какое-то значение для испанских законов. И даже если и не штрафанут, то уж ареста до выяснения едва ли удастся избежать. Впрочем, один хрен имеются еще и трупы, из-за которых нас всех один хрен заметут как свидетелей, и никого, опять же, не гребет, что инцидент с ними мы все согласны считать исчерпанным. Млять, влипли!

– Думаете, это эти, толкиенутые? – спросила Наташка.

– Реконструкторы, – поправил ее Серега, но уверенным его тон не выглядел.

– Сдается мне, что хрен там, – заявил я, показывая трофейный тесак, прихваченный у убитого пращника по пути. Его лезвие имело остро отточенную режущую кромку, что было строжайше запрещено правилами всех без исключения исторических клубов.

– Маньяки какие-то! – сдавленно проговорила Юлька.

– Причем фанатичные – взгляните на их ноги, – я указал на босые мозолистые ступни, явно привычные обходиться без обуви.

– И видок у них какой-то бомжеватый, – добавила Наташка, указывая на замызганные туники и грязные засаленные космы.

– А еще я первый раз вижу реконструкторов, у которых есть деньги на весьма натуральную экипировку – дорогое, кстати, удовольствие, – но нет на стоматолога, – Володя указал на щербатый рот последнего из убитых отморозков.

– И что из всего этого следует? – подозрительно поинтересовался Серега.

– Мыылять! – дружно вырвалось у нас хором после того, как мы переглянулись и поняли, что думаем об одном и том же.

– Каррамба! – поддержал нас испанец. – Мы только появляться там, – он указал на гребень гряды, – они кричать, я немножко понимать.

– Разве они говорили по-испански? – усомнилась Юлька.

– Нет, язык не испанос. Я есть не кастилец, я есть баск. Их слова похожий на язык баск, я немножко понимать.

– Так нас чего, в Страну басков закинуло? – не понял Серега.

– Нет, – мрачно ответил Васкес. – Они показывать на сеньорита Наташа и кричать про деньги и Малака. Малака – это сейчас Малага, старый название.

– Финикийское, – уточнила Юлька. – А баски считаются прямыми потомками испанских иберов.

– Мыылять! – снова дружно вырвалось у нас у всех. – Вот это попали!

– В общем, они хотели продать тебя этим долбаным финикийцам за хорошие деньги, – разжевал Володя Наташке.

– А мне показалось, что они меня по кругу пустить хотят!

– Сперва по кругу, а потом продать, – уточнил Володя.

– А почему?

– Ну, они ж тут все черные, а ты блондинка, штучный товар.

– Так себе бы оставили, раз штучный товар!

– Себе не получится – увидит вождь, позарится, придется подарить, – разжевал я. – Вождю ж разве откажешь? А какую он награду даст – хрен его знает. Может и ничего не дать или дать жалкие гроши. А финикийцы заплатят настоящую цену, у них ведь административного ресурса нет.

– Вы только-только попали, а уже рассуждаете, как настоящие рабовладельцы! – обиженно надула губки Наташка.

– Такова се ля ви! – пояснил Серега, и мы опять дружно расхохотались.

– Кажется, сеньор Васкес, наш арест отменяется? – схохмил я.

Тот – вот умора, млять – достал свою служебную рацию, попытался связаться с начальством, а когда из этой затеи ни хрена не вышло, повторил попытку с собственного смартфона – естественно, с аналогичным результатом. Когда он выругался, я под смешки наших протянул ему свой, то же самое сделали и Володя с Серегой, и тогда только мент, окончательно осознав обстановку, рассмеялся и махнул рукой…

Смех немного разрядил обстановку, подняв настроение, но если серьезно, то попали-то ведь мы капитально. Явная древность, рабовладельческие времена, да еще и достаточно архаичные – иберы местные еще не романизированы, раз на собственной тарабарщине шпрехают. Стало быть, римского имперского порядка нет еще и в помине, и творится тут полный беспредел – если, конечно, за тобой не стоит могущественный род, который сурово спросит с твоего обидчика. Короче – Кавказ в чистом виде. О том, чтобы скрытно пробраться в более благополучные места, оставшись не замеченными аборигенами, не стоит и мечтать. Это нас, современных городских жителей, несложно вокруг пальца обвести, а туземцы тутошние все поголовно охотники и следопыты, и не нам с ними в этом тягаться. Так что легализовываться нам так или иначе придется, просто желательно несколько оттянуть этот неизбежный момент, дабы успеть к нему хоть как-то более-менее подготовиться. Ну и, само собой, не отбросить за это время копыта от голода и жажды.

Обсудив расклад, мы пришли к выводу, что отсюда, где мы наследили, надо один хрен рвать когти, а раз так – нам нужно найти место, не просто укромное, а еще и с пресной водой. Голод и несколько дней на крайняк перетерпеть можно, а вот без питьевой воды мы и за один день ослабеем так, что бери нас голыми руками. Осознав это, мы собрали все свои манатки и трофеи и направились вглубь суши в поисках родника или ручейка – большие водоемы вроде рек и озер нам пока категорически противопоказаны по причине их населенности или частой посещаемости местными братьями по разуму. Все настолько прониклись задачей поскорее слинять, что я едва убедил народ сперва разыскать стреляные гильзы нашего мента Хренио. Мир-то вокруг нас архаичный, и любой кусочек металла в нем – ценность, что при нашем катастрофическом отсутствии местной валюты весьма немаловажно.

Ручеек мы обнаружили, углубившись в лес, и до истока шли по его дну, дабы замести следы. Сперва хотели расположиться прямо у родника, но в зарослях на нас тут же накинулись полчища комаров, и в конце концов мы вернулись на пройденную ранее небольшую полянку несколько ниже по течению, где проклятых кровососов было гораздо меньше. Утолив жажду и передохнув, устроили смотр нашим наличным ресурсам.

Прежде всего, конечно, проверили оружие. Основу нашей огневой мощи составил, конечно, табельный пистолет нашего испанского мента – «STAR 28 PK» под патрон 9 Парабеллум, 15-зарядный. Две полных обоймы за вычетом трех израсходованных патронов оставляли нам двадцать семь добротных мощных выстрелов. Кому-то может показаться, что этого мало? Ну разумеется, будь моя воля, я бы предпочел АК-74, с которым служил срочную – естественно, с полным подсумком, то бишь с четырьмя 30-зарядными рожками. Судя по характерному тоскливому вздоху Володи, его предпочтения едва ли отличались от моих, да и Серега, пускай и не служивший, но школьный курс НВП таки отбывший, явно тоже мечтал о калаше. Эх, мечты, мечты… Если смотреть с этого боку, то повезло нам как утопленникам. Но с другой стороны, попади мы при аналогичных обстоятельствах где-нибудь на просторах горячо любимой родины, что бы мы тогда имели? Ментовского «макарку» с двумя 8-зарядными обоймами! Отбрасываем три патрона для честного сравнения и сосем лапу с тринадцатью выстрелами, и не мощными парабеллумовскими, а жалкими макаровскими. Ментовский патрон, кстати, послабже армейского, и я не от одного человека слыхал о случаях, когда на дистанции в 50 метров макаровская пуля не пробивала даже ватного зимнего бушлата. По сравнению с этим мы живем просто шикарно!

Вторым нашим метательным оружием оказалось подводное ружье Володи – пневматическое, мощное и достаточно компактное, – эдакий «кулацкий» обрез. Гарпунов у него имелось пять, и их действие по незащищенной тушке на воздухе мы уже имели случай понаблюдать. Вставил гарпун тупым концом в дуло, резко вдавил до защелкивания – и оружие заряжено. Радиус действия, конечно, маловат, но дареному коню в зубы не смотрят.

Судя по страдальческому виду Сереги, нога которого все еще болела, две трофейных пращи представлялись ему тоже весьма грозным оружием – ага, в руках аборигенов. Никто из нас обращаться с пращой не умел, и, по правде говоря, я бы предпочел мощную рогатку вроде той, что делал себе в счастливом детстве. Увы, как и следовало ожидать, резинового медицинского жгута ни у кого не оказалось, так что раскатанную губу мне пришлось закатывать обратно.

Негусто у нас оказалось и с холодным оружием. Две трофейных кривых фалькаты выглядели устрашающе. Почти в руку длиной, массивные, башку отмахнуть – нехрен делать.

Та, которой завладел я, по справедливости должна была бы достаться нашему испанцу, честно и благородно пристрелившему ее прежнего владельца. Но при наличии пистолета таскать еще и этот архаичный ятаган нашему досточтимому сеньору Хренио показалось несколько излишним, и он великодушно уступил мне свою законную добычу. Вторую фалькату Володя, служивший срочную в армейском спецназе и научившийся там в совершенстве владеть малой пехотной лопаткой, так же великодушно уступил безоружному Сереге. Вместе со щитом, кстати, дабы было чем укрываться от шальных каменюк местных пращников. Юмор Володин наш страдалец не оценил, но фалькате явно обрадовался. Выглядела она пошикарнее и поновее моей – ее покойный владелец был предводителем уконтрапупленной нами троицы аборигенов. Юлька тут же процитировала нам на память Диодора Сицилийского, который иберийские мечи считал непревзойденными по качеству стали. Серега аж глазки закатил от восторга и был жестоко сконфужен, когда Володя указал ему вмятину на лезвии там, где хваленый клинок встретился со стальным черенком володиной лопаты. Отметина на самом черенке, что характерно, оказалась едва заметной. В утешение я рассказал о своем давнем разговоре со знакомым торговцем ножами. Его родственник был кузнецом и подрабатывал изготовлением штучных клинков на заказ. Работа эта серьезная, и мужик обзавелся прибором для замера твердости по Роквеллу. И вот как-то раз принесли ему и попросили замерить твердость клинка старинной булатной сабли. Замерили, оказалось 38 единиц – это при том, что автомобильная рессора закаливается до 50 единиц, а клинки хороших современных ножей уж всяко не меньше. В общем, дерьмо этот хваленый булат по современным меркам. И если таким было тогдашнее элитное оружие, то можно себе представить, каким был тогдашний ширпотреб.

В качестве поощрительного приза за знание исторической литературы Юльке был единогласно присужден шикарно выглядевший кинжал главного убитого бандита.

Кстати, при ближайшем рассмотрении он оказался бронзовым, что несколько удивило народец, а саму Юльку привело в восторг. Помозговав над этим парадоксом – на дворе ведь давно уже железный век, – я припомнил вычитанный где-то факт, что и римские легионеры охотно пользовались трофейными бронзовыми кинжалами и топорами. Выходит, не так уж и плоха бронза по сравнению с местным железом? Хотя – чему тут удивляться? Египет тоже, кажется, несколько веков продолжал пользоваться бронзовым оружием, когда Ассирия перешла уже на железное. Длинный нож второго пращника, вполне железный, достался Наташке. Мелкие ножики в чехлах, прикрепленных к ножнам фалькат, так там и остались, поскольку на них никто особо не позарился. Васкес, когда я предложил ему честно их поделить, аж скривился от презрения, после чего с гордостью продемонстрировал извлеченную из кармана великолепную складную наваху. Узковата, на мой взгляд, но сталь, надо думать, уж всяко не античного качества.

После осмотра оружия мы плавно перешли к осмотру инструментов. Естественно, самое внушительное орудие труда было у Володи. Его лопата оказалась еще и топором, который имелся в ее комплекте в качестве сменной насадки. Мой дорогой швейцарский мультитул, впрочем, тоже произвел фурор, но совсем не тот, на который я надеялся. Народ хохотал до слез, пытаясь понять, за каким хреном я таскал его в своем намотнике, как мы называем поясные сумки. А что тут непонятного? Под дождь с сильным ветром попадать никому не случалось? Порыв ветра зонт наизнанку ни у кого не выворачивал? Заклепочки эти рахитичные на спицах ни у кого при этом не срывало? То-то же! Как раз для таких случаев у меня и моточек медной проволоки подходящей толщины припасен. Отогнул кончик полукольцом, откусил, продел в оставшиеся без заклепки отверстия в спицах, аккуратно сжал плоскогубцами – и зонт снова исправен.

Серега, впрочем, угорал над обилием явно лишних в наших условиях отверток и шестигранных насадок, девчат развеселил столь же неуместный штопор, а Володя ухмыльнулся при виде коротеньких и страшно неудобных ножевого лезвия и пилки, после чего с гордостью показал собственный туристический нож-пилу. Я не стал с ними спорить. Конечно, любой универсальный инструмент ублюдочен по сравнению с нормальным. Например, какой идиот станет пользоваться входящими в мультитул ножницами, когда у девчат есть нормальные для маникюра? Шило же, стамеска и напильник должны еще понадобиться, прежде чем хоть кто-то сообразит, как хреново порой без них. А нож меня и мой складной «Викинг» вполне устраивает. Короткий, но массивный и с надежным фиксатором – хоть деревяшку обстругать, хоть лишнюю дырку в чьем-нибудь не в меру настырном недружественном организме проделать.

Хуже всего обстояло дело со жратвой, состоящей из пары забраконьеренных Володей перед самым попаданием рыбин, которых мы запекли на костре. Без хлеба и без соли рыба ну никак не тянула на деликатес, но выбирать особо не приходилось. Погода стояла теплая, дождя не ожидалось, и для ночлега в принципе вполне хватило бы и подстилки из нарезанного лапника. Увы, только в принципе – бабы есть бабы. Не знаю, каковы они у аборигенов, а наши едва не закатили истерику. Наташка, как оказалось, боится не только мышей, но и всевозможных букашек, которые для нее все тараканы, а Юлька, избавленная от Наташкиных фобий, неожиданно впала в ступор при виде мирно переползавшего тропинку ужа, наотрез отказавшись замечать его очевидные отличия от действительно опасной гадюки. В результате нам пришлось в сгущающихся сумерках заморочиться постройкой приличных размеров шалаша, стенки которого могли служить лишь чисто символической защитой от ползучей мелюзги, но бабы, заняв нас строительным авралом, успокоились. Ну, относительно – периодические поторапливания и сравнения с косорукими обезьянами нам приходилось стойко переносить. Дело затягивалось из-за того, что гарпунный линь Володи в нашем положении был чрезвычайно ценен, и мы хотели сберечь его для целей поважнее этой временной халабуды, а ее каркас вязали виноградной и вьюнковой лозой – обильной, но неудобной.

– Им не шалаш этот долбаный нужен, им нас задолбать этой хренью захотелось! – ворчал Серега, когда мы водружали на перекрестья связанных лозой попарно опор коньковую жердь. – Ну не стервы ли?

– Скажи спасибо, что удовольствовались шалашом, а не потребовали землянку-блиндаж! – подколол его Володя.

– Ага, с последующим евроремонтом! – добавил я для пущего драматизма. Переговаривались мы, конечно, вполголоса – нехрен подсказывать бабам столь элементарные способы задрочить нас всерьез и надолго…

Как и следовало ожидать, построенный нами в конце концов шалаш показался нашим мучительницам слишком тесным, в результате чего нам было безапелляционно предложено разместиться снаружи. Потом им оказалось жестко спать на хвойном лапнике, и пришлось – нам, естественно – искать и рвать в полной темноте охапки папоротника. Жалобы на комаров мы где-то минут пять тупо игнорировали, но последовала истерика, и я посоветовал им нарвать той же лозы – дикого винограда и обыкновенного вьюнка в этом лесу хватало – и сплести себе противомоскитную сетку. Только самим, поскольку мы, мужики – косорукие обезьяны и ни шить, ни вязать, ни плести не умеем. А что я, неправду сказал? Лично мне правда глаза как-то ни разу не колет, гы-гы! Поняв, что на сей раз спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и как-то передумав спасаться самостоятельно, они наконец заткнулись и дали нам заснуть – так нам показалось по нашей наивности…

Сплю я обычно крепко, и когда меня среди ночи разбудили самым бесцеремонным образом, свое отношение к происходящему я сформулировал тоже в весьма крепких выражениях. А как прикажете выражаться, когда ты мирно спишь, никого не трогаешь, а на тебя вдруг с пронзительным визгом налетает некое растрепанное человекообразное, спотыкается, наворачивается с размаху и при этом ухитряется попасть тебе коленкой по гениталиям? А затем с таким же визгом требует помочь, спасти и вообще «ну сделать же что-нибудь» и матерится при этом похлеще тебя самого! Вы бы на моем месте не перебздели?

Спросонья я не сразу въехал, что эти визжащие человекообразные – наши шалавы… тьфу, прекрасные дамы, поскольку сперва мне требовалось разобраться в двух куда более глобальных вопросах – кто я и где я. А разобравшись – не мог уразуметь, что за хрень заставила наших баб подкинуться как наскипидаренные и ломануться из халабуды наружу… гм… ага, так и знал – прямо сквозь стенку. Чего? Какое в сраку чудовище?

Отдаленный, но мощный и раскатистый рык какого-то хищника прояснил наконец ситуевину. Для волка или рыси чересчур, для медведя… Гм… в теплый сезон медведи вроде миролюбивы… Помозговав, я вдруг заподозрил, кто бы это мог быть, но решил оставить пока свои подозрения при себе – перспектива длительной бабьей истерики не очень-то стыковалась с моим желанием наконец-то выспаться.

2. Милитаризация по-попаданчески

Наше утреннее пробуждение ознаменовалось синхронным урчанием пустых желудков. Почесав полученные за ночь ушибы и комариные укусы, напившись, умывшись и прогулявшись до ветра, мы уперлись в извечный вопрос о хлебе насущном. Собирательство даров леса в виде грибов, ягод и орехов возложили, естественно, на баб, для охраны которых с ними оставлялся Серега. Васкес, обучавшийся в юности на скаута и умевший мастерить силки, отправился вместе с Володей на промысел чего-нибудь посущественнее. На самый крайний случай они предполагали вернуться на морской берег, где Володя снова набраконьерил бы рыбы, но в идеале рассчитывали добыть кролика, а то и парочку. Мне стоило немалого труда уломать их обойтись малым количеством силков. Дело в том, что моток нейлоновой бечевы, который у Володи был в качестве запасного линя для гарпуна, сподвиг меня на наполеоновские планы по нашему вооружению.

Не будь у меня моего мультитула с его кучей прибамбасов, я бы и мечтать не смел об арбалете, и на повестке дня стояли бы простые деревянные луки. Наверняка гораздо худшие, чем у аборигенов, которые свои делают умеючи и всяко не второпях, да и стреляют из них всяко получше нас. Нам же нужно что-то эдакое, чего у аборигенов нет, дабы иметь перед ними хоть какое-то преимущество, а заодно и соответствующий имидж – ведь при неизбежной встрече с туземцами нам будет позарез необходимо выглядеть людьми, достойными дружбы, а не рабского ошейника. Пересчитав мысленно свои оставшиеся патроны к пистолету и не сумев ответить на мой заданный самым невинным тоном вопрос об адресе ближайшего оружейного магазина, наш испанский мент убрал с морды лица саркастическую ухмылку и призадумался. Володя же, сравнивший дальнобойность своего подводного ружья с известной ему дальнобойностью спортивного лука, в восторг от сравнения не пришел и согласился с моими доводами сразу же – правда, сомневаясь в осуществимости проекта.

Мне пришлось разжевать нашим крутым орлам, что делать полноценный классический средневековый арбалет – ага, Левшу лесковского нашли – я не собираюсь. Да и стал он таковым далеко не сразу, а эволюционировал постепенно из примитивной грубятины, изобретенной еще римлянами – правда, уже в позднеимперские времена.

Лук у него был простой деревянный, но тугой, поскольку натягивался обеими руками, а спусковой механизм – штырьковым. И штырь, отжимающий взведенную тетиву вверх до ее срыва с упора, и ось спускового рычага вполне могли быть и деревянными, так что самым сложным было пробуравить в деревяшках достаточно ровные отверстия. Ну-ка, кто там смеялся над моими отверточными насадками? В результате – по принципу «инициатива наказуема исполнением» – я был с ходу произведен в главные оружейники.

Бабы, впрочем, мое назначение попытались тут же оспорить – типа одного Сереги им для охраны мало. Ага, знаем мы эту «охрану»! Нас припашут всякую хрень собирать, а сами будут лясы точить «о своем, о женском»! А хрен им – не мясо? Пришлось напомнить прекрасному полу о слышанном ночью отдаленном рыке какого-то хищника, перепугавшем их так, что нас они – своим визгом – перепугали спросонья еще хлеще. Теперь, когда перспектива бабьей истерики была не столь катастрофична, я наконец озвучил свою гипотезу. Фотку микенских Львиных ворот все видели? Львы там изображены стилизованные, конечно, но видок характерный, ни с кем другим не спутаешь. Правда, известный ниспровергатель исторических мифов Скляров считает, что плита с львиным барельефом была привезена микенцами откуда-то с Ближнего Востока. Если он прав, то Львиные ворота – еще не доказательство. Поэтому – ладно, хрен с ними, с Микенами. Про двенадцать подвигов Геракла все слыхали? Подвигом нумер один за ним, если кто не в курсе, числилось удушение голыми руками Немейского льва. И происходило это не в Африке, не в Индии и не на Ближнем Востоке, а исключительно в Греции. То есть в Греции, если кто туго соображает, свои местные львы в то время водились, и большинство историков с этим согласно. Потомки плейстоценового пещерного или пришедших позднее южных или гибридные между ними – вопрос спорный, но нам, татарам, все равно. На нас, детей асфальта, любого из них за глаза хватит. Климат Испании ничуть не хуже греческого, так что и тут львам обитать никакая религия не запрещает. Кто-нибудь из нас Геракл? Лично я – ни разу, так что душить льва – хоть Немейского, хоть обыкновенного – голыми руками однозначно не возьмусь. Между тем, как считают многие историки, европейский лев окончательно исчез только в римские времена, поскольку беспощадно вылавливался для цирковых забав римской черни, обожавшей скармливать львам христиан, иудеев и всяких прочих государственных преступников. Нам же тут, судя по еще не романизированным иберам, до тех римских времен еще как раком до Луны. Ферштейн? Андестенд? Поняли, кошелки?

И с воображением, и с мнительностью у обеих все было в полном ажуре, так что за неимением знакомого Геракла они все и ферштейн, и андестенд, и просто поняли. Поэтому собирать за них грибы с ягодами пришлось одному Сереге, а я занялся поисками «стратегического сырья». Вопрос это не такой уж и простой. Североамериканские индейцы обычно делали свои луки из кедровой сосны, и я не сомневаюсь, что за неимением кедровой вполне сгодилась бы и обычная. Казахи – те, кто победнее – зачастую довольствовались березовым луком. Из орешника – лещины – я и сам в детстве делал. Вся эта растительность – ну, разве что окромя так и не попавшейся мне на глаза ни одной березы – тут имеется, но вот ведь засада – между детским игрушечным луком и луком профессиональным немалая разница. Для настоящего лука дерево должно быть хорошо просушено – случалось, что и годами его выдерживали. Нет у нас тех лет, нет и месяцев. Боюсь, что и недель нет. Нужна такая древесина, которая достаточно упруга и в сыром виде. Тис? Да, англичане вроде делали луки из него. И вроде в Испании его тоже до хренища. Да только много ли мне от того пользы, если я его живьем ни разу в жизни не видел? Может, он и рядом, может, в двух шагах, но кто покажет мне его пальцем? А посему – остается можжевельник, целый куст которого я наблюдал собственными глазами среди декоративных насаждений возле места работы. В лесу, признаюсь честно, не видел ни разу.

С можжевельником мне повезло – хвала богам, в Средиземноморье его куда больше, чем в нашей средней полосе. Найдя здоровенный куст, я спилил пилкой своего мультитула жердину в руку толщиной – пришлось попыхтеть. Это необразованные древние пращуры делали свои луки из кругляка, а мы механику с сопроматом изучали и свой лук будем делать плоским и широким. Затем, и тоже не без труда, срезал ножом ветки и отнес очищенную жердь к нашему лагерю. Проблему собственно лука для своей будущей «вундервафли» я таким образом решил. На ложу в идеале напрашивался вяз, но с ним у меня та же проблема, что и с тисом – кто бы мне его показал? А посему – из чего там ружейные ложа делают? Вообще-то классикой считается орех – грецкий, не лещина. Климат велит им тут произрастать в изобилии, но – опять же, та же история, что с тисом и вязом: ну не знаю я, как он выглядит. Вот яблоня – другое дело. Дичок, конечно, но яблоня – она и в Африке яблоня. Древесина у нее тоже крепкая и не колкая, а что кривая – так мне из нее не корабельные мачты вытесывать, а на арбалетную ложу подходящую деревяху всяко подыщу. Так и вышло. Подобранный кусок не блистал идеальной прямизной, но в дело вполне годился. Отпиливать его короткой пилкой мультитула я затрахался, топором вышло бы в разы быстрее и легче, но топор был у Володи, и приходилось довольствоваться подручными средствами. Самый толстый из сучьев от своего полена я отпиливать пока не стал – он явно напрашивался на спусковой рычаг. Запомнив место – надо будет потом направить сюда Серегу с бабами за яблоками, – я приступил к поискам орешника-лещины. А найдя его, нарезал побольше прутьев толщиной с большой палец – на спусковой штырь, на ось рычага и на стрелы. Запомнил и это место – орехи тоже не помешают. Теперь у меня было все, что требовалось для начала работы над деталями арбалета.

Вернувшись в лагерь, разгрузившись, попив воды из ручья и сходив в кусты до ветра, я спокойно и методично приступил к незаконному изготовлению оружия – благо в седой древности Уголовный кодекс РФ не действует, да и территория не та, так что «три гуся», то бишь статья 222, мне не грозили.

– Держим в банко миллионо и плеванто на законо! – напевал я себе под нос песенку гангстеров из детского мультсериала «Приключения капитана Врунгеля», размечая острием ножа заготовки будущих деталей. Обстругивать твердое дерево ножиком – удовольствие ниже среднего, и удаление основной массы лишней древесины я отложил до возвращения Володи с его топором. Прежде всего я обстругал середину будущего лука под квадрат с плавными переходами к оставшемуся кругляку. Получив таким образом размер выемки под лук в передней части ложи, я сподвигся наконец отпилить от яблоневого полена сук и повертел полено в руках. Его бывший нижний торец выглядел покрепче, да и был потолще. Бочины я позже обтешу топором, а пока я состругал обозначающие их два скоса к торцу и разметил ширину выемки и ее глубину. Запиливался, оставляя немножко «мяса» под дальнейшее остругивание, которое уплотнит и упрочнит поверхность древесины. Середину выемки, куда не доставала пила, пришлось выбирать стамеской и припиливать напильником, после которого снова уплотнять ножом. Подумав, заморочился и канавками в углах, дабы освободить их от нагрузки – концентраторы напряжений нам ни к чему. Примерив к выемке середину лука, я окончательно подогнал ее размеры и снял фаски по острым углам, не поленившись вообще скруглить их. После этого разметил отверстие, через которое будем привязывать лук к ложе. Шило мультитула, исходно не предназначенное для таких работ, было слишком коротким, и насквозь я им полено не пробуравил, но я и не задавался столь несбыточной целью. Мне просто требовалось направление, по которому пойдет другой инструмент…

Я как раз раздумывал, какой именно, когда вернулись наши бабы, погонявшие навьюченного дарами леса Серегу. Завидев весьма малый объем снятой мной стружки, они дружно пришли к выводу, что я просто-напросто отлыниваю от работы, и остались контролировать и надзирать – как за работой, в которой ни хрена не понимали, так и за тем, чтобы я не сожрал принесенных припасов, которые они «собирали в поте лица». Поэтому в следующую ходку за съедобной растительностью Сереге пришлось отправляться одному, что его, скажем прямо, как-то не опечалило. Особенно, когда я подсказал ему, где найти яблоки и орехи. Он понимающе ухмыльнулся, а я тут же схлопотал от баб обвинение в том, что не только бездельничал, но еще и жрал втихаря от пуза, пока они самоотверженно заботились обо всем коллективе. Ага, у кого что болит, судя по пятнам ягодного сока на ихних губах и щеках!

Наиболее подходящей в качестве сверла по дереву мне показалась имевшаяся в наборе сменных насадок большая крестообразная отвертка, которой я и воспользовался. Засверлился, насколько смог – после обтесывания бочин заход отверстия останется, и я углублю его дальше без особого труда, да и навстречу ему шилом пробуравлюсь. Приостановив на этом сверлильные работы, я снова вооружился ножом и обстругал верхнюю плоскость ложи. Подровняв напильником, снова уплотнил ее поверхность ножом и разметил на ней желобок для стрелы. Стамеска у меня имелась только плоская, так что полукруглым профилем я не заморачивался, а прорезал трапециедальный. Но выступающие углы я скруглил и заправил напильником старательно – об них будет тереться тетива из дефицитной нейлоновой бечевы, которую следует поберечь. Дальше, если делать все по уму, требовались топор и бечева, и я отложил ложу, взявшись за будущий спусковой рычаг. Естественно, тут же схлопотал от баб обвинение в том, что мы, мужики, никогда не в состоянии доделать начатое дело до конца. К счастью, рычаг топора не требовал, так что его почти полностью выстругал ножом. Почти – оттого, что требовалось еще отверстие под ось, которое должно быть согласовано с ложей.

Дальше без топора и бечевы делать было нечего, и меня ожидал нешуточный бабий разнос за очередное отлынивание от работы, когда они тут в поте лица… ага, лясы точат! Пока они отыскивали аргументы, вернулся Серега – один он управился раза в три быстрее, чем с ними – с грузом яблок и орехов, и праведный женский гнев обратился на него – мало принес, наверняка сожрал половину по дороге. Отбрыкивался он довольно вяло, поскольку и в самом деле немного подегустировал – тоже ведь нежрамши с самого утра. Пока шла эта разборка, я объявил перекур – и тут же был обвинен в бездумном транжирстве невозобновимых запасов табака. Это Юлька таки вспомнила, что табак завезен из Америки, до открытия которой еще много столетий, а смолили обе похлеще иных мужиков. То, что мои сигариллы «Монте-Кристо» один хрен слишком крепки для них, на их логику никак не повлияло. Впрочем, я давно заметил, что при полном отсутствии цивильного курева с фильтром большинство курящих баб не отказывается и от «Примы». Пока они вставляли в зубы свои тоненькие «Море» с ментолом и щелкали зажигалками, я достал из намотника линзу и сфокусировал солнечные лучи на кончике своей сигариллы. Мне и под слабеньким подмосковным солнцем удавалось прикуривать таким манером, так что добротным средиземноморским грех было не воспользоваться.

Привычка к такому прикуриванию у меня еще армейская, приобретенная в период острого дефицита спичек. Прикурив, я затем поджег от бычка тоненькую стружку, от нее тонкие ветки, а там и развел настоящий костер. А вылупившим круглые глаза бабам пояснил, что сжиженный газ в наших зажигалках – еще более невозобновимый ресурс. Пока они хватали ртом воздух, я понаслаждался крепким сигарным табаком, дал дернуть пару тяг Сереге – ему этого хватило, – понаслаждался еще примерно до половины сигариллы и не без сожаления забычковал остаток – курево в самом деле следовало беречь. Бросать курить после его исчерпания я не собирался, поскольку кое-какие соображения на сей счет у меня имелись, но они не для баб. Сухой рябиновый лист – горлодер еще хуже деревенского самосада…

Вернувшиеся охотники принесли двух кроликов. Одного испанец поймал в силки, второй в последний момент заподозрил неладное и в петлю не вступил, но пока он изображал собственное скульптурное изваяние, Володя шмальнул в него наудачу гарпуном – и попал. Для первой охоты это был редкостный успех, но прекрасный пол возмутила мизерность добычи. По их мнению, два здоровых мужика должны были завалить как минимум оленя. Поэтому рассказывать им обо всех обстоятельствах охоты Хренио с Володей не стали, сообразив, что их едва ли поймут правильно. На меня это опасение не распространялось, и мне Володя тихонько поведал о неудачной попытке добыть третьего кролика, ограбив опередившую их в этом деле рысь. Но грозных окриков большая кошка не испугалась, а тратить без крайней необходимости драгоценный пистолетный патрон Васкес посчитал неприемлемым. Поэтому рысь беспрепятственно удалилась со своей законной добычей, а люди удовольствовались своей.

Испанский мент занялся разделкой добытых кроликов, едва не прихватив в качестве вертелов мои заготовки стрел – я лишь в последний момент пресек эту попытку и послал Серегу за подходящими прутьями в кусты. Володя же присоединился ко мне. Мужик он рукастый, и грубую работенку – там, где тяп-ляп вполне годится, лишь бы держалось – делает быстрее и ловчее меня. Поколебавшись, я доверил ему обтесывание бочин на заготовке ложи, с чем он справился в считанные минуты. Но обтесывать лук я ему не доверил, отобрав топор, а ему, показав на мультитуле шило и отвертку, поручил углублять и доводить до конца начатое отверстие.

– Слушай, а прожечь разве не проще? – предложил он, прикинув предстоящий секс.

– И чем ты собрался прожигать?

– Ну, шило вот это на огне раскалю…

– Я тебе раскалю! – взвился я от такого неслыханного святотатства, – Я тебе в жопу его тогда раскаленным воткну!

– Да ладно тебе кипятиться-то! Жаба давит – так и скажи, я тогда свой нож раскалю.

– Нож твой, и этого я тебе запретить не могу, но тоже дружески не советую. Если мы все не съехали дружно и синхронно с катушек и нас в натуре зашвырнуло в лохматые времена, то такой инструмент, как наш, тут не купить ни за какие деньги. Так нахрена ж его портить, спрашивается?

– А чо портить-то? Чего с ним сделается?

– Ты как калить собрался, докрасна? Так хорошей закаленной стали и этого не надо. Чуть только цвета побежалости появились – ну, потемнела, если по-простому – уже, считай, отпустилась. Звиздец ее закалке, если совсем просто. Станет мягче, будет быстро тупиться – оно тебе надо?

– Понял! На хрен, на хрен! А как насчет трофейных ножиков? Ты вроде сам говорил, что у них сталь сырая…

– Этого я не говорил. Хреново закалена по сравнению с нашей современной – это да, но все-таки хоть слегка, но подкалена – уж всяко потверже гвоздя или там китайского шурупа, у которого шлицы отверткой сворачиваются на хрен… Их, конечно, не так жалко, как наши, но тоже ведь не лишние. Ты уверен, что мы скоро разживемся новыми? Если разживемся – можешь при всех назвать меня долботрахом, и я с тобой охотно соглашусь. А пока – считай меня долботрахом молча, гы-гы!

– Понял. Ну, раз так – будем заниматься бурным и продолжительным сексом…

Пока я аккуратно – орднунг юбер аллес – стесывал кругляк на концах лука и еще более аккуратно достругивал его плечики до толщины в полтора пальца с плавным переходом от квадрата с трехпальцевой стороной, он провертел в ложе дыру насквозь и сам додумался аналогичным манером расширить ее стамеской. К тому моменту, как я доделал утолщенные кончики с канавками для тетивы, отверстие у Володи тоже было готово. Когда мы прикинули длину его мотка бечевы и поняли необходимость экономии, он придумал вколотить в отверстие толстый ореховый прут с надрезами на концах, к которым и вязать лук. Так и в самом деле получилось экономнее и не в ущерб качеству. Для тетивы пришлось свивать бечевку в несколько слоев, но и после этого ее толщина не впечатляла. Впрочем, это ведь нейлон.

Поставив полуфабрикат арбалета вертикально, я встал ногами на плечики лука у ложи и обеими руками растянул его – настолько, насколько у меня получалось, не рискуя надорвать пупок. Володя царапнул кончиком ножа отметку, я плавно вернул тетиву на место, стараясь не тереть ее об ложу, и аккуратно надпилил нацарапанную отметку. Это будет упор, за который мы будем цеплять взведенную тетиву. Состругав ножом часть древесины сразу за надпилом, я разметил наконец окончательный контур ложи и отдал Володе стесывать лишнее. Сам тем временем занялся отверстием под ось в спусковом рычаге. Когда мы закончили, поджаривающиеся на костре кроличьи тушки уже доводили нас своим дразнящим ароматом до исступления…

Сытный обед на тощий желудок – что может быть прекраснее? Впрочем, насладиться крольчатиной без помех сеньор Васькин нам не дал, начав наше обучение языку басков. Показывая на какой-то предмет или показывая жестом какое-то действие, он сперва называл его по-русски, а затем по-баскски, после чего заставлял нас повторять по нескольку раз. И надо сказать, что наш баскский веселил его куда больше, чем нас – его русский. Бабы вскоре взбунтовались, и с этим галантный испанец ничего поделать не сумел, но на нас он оторвался по полной программе. А когда – при всем нашем понимании его правоты – на грани бунта оказались уже мы, он, проявив недюжинный дипломатический талант, тут же научил нас самым грязным баскским ругательствам и весело хохотал, когда мы его же ими и облаяли. Отсмеявшись, Хренио констатировал, что хотя гибралтарские макаки гораздо смышленее нас, мы все-таки не безнадежны, и научить нас в конце концов говорить по-человечески он, пожалуй, сумеет. Типа похвалил.

Перекурив, мы с Володей вернулись к арбалету. Теперь, когда его контуры уже вырисовывались, нам не требовалось сушить мозги над последовательностью работ. Я прорезал стамеской паз под рычаг внизу ложи – с упором, не позволяющим рычагу свисать вниз – и провертел в образовавшихся «ушах» отверстие под ось, которую Володя тут же подогнал по месту. Сменяя друг друга, разметили и пробуравили в ложе отверстие под спусковой штырь, который тут же вырезали и подогнали, после чего вчерне арбалет был готов. Чтобы драгоценная тетива не перетиралась об ложу, мы конфисковали из Юлькиной аптечки кусок лейкопластыря и туго обмотали им середину тетивы, заодно и утолстив ее для лучшего взаимодействия со спусковым штырем.

На приготовление нормальных арбалетных болтов терпения нам уже не хватило. Взяв один из нарезанных ранее более-менее прямых ореховых прутьев, я обрезал его до примерно полуметровой длины, вырезал пазик под тетиву на тонком конце и наскоро заострил толстый, после чего взвел арбалет, осторожно уложил в желобок ложи свою эрзац-стрелу и прицелился в ствол стоящего в двадцати шагах от нас толстенного дерева. Попал я примерно на пол-ладони ниже и на ладонь левее, чем метил, но от древесной коры полетели ошметки, а от несчастной стрелы – щепки. Представив себе, что будет с угодившим под такой выстрел человеком, народец присвистнул и впечатлился. А что до точности боя – главное стрелы сделать по возможности одинаковыми, дабы обеспечить хорошую кучность стрельбы, а уж целиться однообразно и брать поправки при прицеливании как-нибудь научимся.

– Слушай, Макс, а ты уверен, что у местных дикарей ничего подобного нет? – спросил Володя, когда мы наслаждались заслуженным отдыхом.

– Почти, – ответил я ему. – Точного времени мы не знаем, но иберы не романизированы, так что до имперских времен явно далеко. А арбалет вроде нашего появился у римлян уже только в позднеимперские времена, где-то третий или даже четвертый век – нашей эры, естественно. До него была только ручная катапульта вроде стационарных осадных – громоздкая и тяжелая. И кажется, тоже уже в имперские времена.

– А греческий гастрафет? – вмешалась Юлька. – Он же чуть ли не в пятом веке до нашей эры изобретен!

– Да, я в курсе. Но это очень сложный и дорогой агрегат. Сам лук композитный вроде скифского – склеенные вместе дерево и рог, длинный продольный затвор в пазу типа «ласточкин хвост», фиксация по металлическим зубчатым рейкам – ножом и топором его точно не сделать, уж поверь мне как технарю-производственнику.

– Но ведь делали же как-то!

– Да, греки с их достаточно развитой цивилизацией. Но вот ты, Юля, у нас самый главный эксперт по древности. Так скажи нам, где и у кого упомянуты отряды гастрафетчиков из сотен или хотя бы десятков стрелков?

– Ну, я так с ходу не помню, – Юлька наморщила лоб.

– Да не напрягайся – и не вспомнишь. Я ведь тоже интересовался в свое время – не было у греков никаких «гастрафетных рот». Были только отдельные стрелки, скорее всего единичные.

– А чего так? – не понял Володя. – Ведь классная же вещь!

– Все упирается в производство. Один экземпляр с индивидуальной подгонкой деталей – как мы с тобой корячились – можно сделать и на коленке. Несколько экземпляров – сквозь зубовный скрежет и трехэтажный мат, которые нас еще ожидают – тоже можно. Но наладить массовое поточное производство с полной взаимозаменяемостью деталей от разных комплектов – забудь и думать. Это шаблоны, лекала, прочий мерительный инструмент, которого в этих временах нет и долго еще не предвидится. Поставить массовое производство – это и в наши-то времена секс еще тот, а уж в античные…

Остаток дня мы посвятили заготовке полноценных арбалетных болтов – практически одинаковых, ровных, оперенных и с обожженным на огне для твердости острием – и уже настоящей пристрелке нашей зверь-машины. Как я и ожидал, нормальными одинаковыми боеприпасами она стала мазать однообразно, на малой дистанции практически в одну и ту же точку, так что приноровиться брать поправку мне удалось без особого труда. На состоявшемся в тот же вечер импровизированном военном совете образец был – за неимением лучшего – одобрен и рекомендован к принятию на вооружение.

Поужинали мы остатками крольчатины, которая иначе протухла бы безо всякой пользы, оставив яблоки с орехами на завтрак. Потом Васкес немного поистязал нас еще одним уроком баскской тарабарщины, которую сам он почему-то считал нормальным человеческим языком. Поскольку точно таким же заблуждением наверняка страдали и местные иберы, с учетом их многолюдья – а попробуй только их не учти, – мы, русские, оказывались в явном меньшинстве. А меньшинство всегда и во все времена вынуждено приспосабливаться к большинству. Кто не приспосабливался – наживал себе нехилые проблемы. Оно нам надо?

Что меня зачастую поражает в разумных, казалось бы, человекообразных, так это неспособность многих въехать в раз и навсегда изменившиеся условия жизни. Такая же хрень и у нас – все видели и слыхали одно и то же, даже поучаствовали в одном и том же приключении, вещдоки, опять же, при нас остались – ясно должно бы быть и ежу, что вляпались мы добротно и капитально, и никто нас из этой задницы не вызволит. И тут вдруг оказывается, что не до всех это еще дошло.

– Глянь на мою, – шепнул мне Володя, ухмыляясь.

Гляжу – и сам едва сдерживаю смех. Наташка евонная, прямо как классическая блондинка из анекдотов, телефон свой терзает. Наберет номер, вызовет, пробормочет себе чего-то под нос явно не из куртуазного лексикона, другой номер набирает – ага, с тем же самым результатом «абонент временно не доступен». Жалуется на жизненные трудности Юльке, та тоже телефон достает и тоже пробует – естественно, с аналогичным успехом. Мы с Володей переглядываемся, а они уже Серегу настропаляют, и тому то ли деваться некуда, то ли тоже заразился от них, но гляжу, тоже свой аппарат достает и тоже чего-то пытается. Сперва по всем знакомым, потом, похоже, даже GPS-навигацией озадачился, судя по риторическому вопросу, где ж все эти гребаные спутники. Где, где – в звизде!

Но рухнули мы со смеху не в этот момент, а несколько опосля – когда Юлька, убедившись в бесплодности всех его потуг, обвинила своего в полной бестолковости и беспомощности, а его аппарат – в хронической неисправности, встала, подошла к нашему испанскому менту и – ага, на полном серьезе – спросила у него телефонный номер его полицейского участка, явно намереваясь попробовать звякнуть и туда! Мы давимся от хохота, бабы визжат и кроют нас если и не в три этажа, то в два уж точно, Серега – и тот вымученно прыскает в кулак, а Хренио морщит лоб, подбирая русские слова.

– Связь нет, сеньорита, – сообщил он ей наконец, наивно полагая, что на этом инцидент будет исчерпан…

Если кто не читал Дольника с Протопоповым, то рекомендую – сугубо для лучшего понимания причин всех несуразиц поведения двуногих приматов вида хомо сапиенс. Новоселова с ходу не предлагаю – он уже не для слабонервных и без подготовки чреват для неокрепших умов. Суть же у всех их в том, что вся наша хваленая разумность – лишь тонкий налет, а в глубине каждого из нас как был, так и остался лохматый обезьян, который и рвется наружу когда надо и когда не надо, и хрен бы с ним, если бы он просто рвался, так этот четверорукий деятель же еще и порулить нами норовит. Некоторыми, к сожалению, гораздо успешнее, чем следовало бы. А рулит он, если уж дорвется до руля, исключительно по-обезьяньи, потому как иначе не умеет и даже не представляет себе, что такое вообще возможно. Начальство на работе, например, редко когда удается убедить словами в том, что его запросы нереальны и на попытку их исполнения только напрасно потратится время, нервы и ресурсы. Любые пререкания высокопоставленная обезьяна воспринимает либо как твое нежелание работать – это в лучшем случае, либо как меряние с ней хренами – и тут уже со всеми вытекающими, как говорится. И приходится, скрипя сердцем и прочими потрохами, жертвовать какой-то частью означенных времени, нервов и ресурсов – по возможности меньшей – для наглядной демонстрации непреодолимости законов физики и прочих наук. Неспособность особей с повышенной примативностью – если по протопоповской терминологии – осмыслить и осознать то, что неприятно чисто эмоционально, тоже как раз из этой обезьяньей инстинктивной серии.

Решив, что слабовато владеющий великим и могучим испанец просто-напросто не въехал, чего от него требуется, не владевшая испанским Юлька принялась разжевывать ему на аглицком, которым, тут надо отдать ей должное, владеет недурно – я-то по большей части «читаю и перевожу со словарем». Главным буржуинским языком в Европе владеют практически все, и дело явно идет на лад – ага, в плане понимания. Васькин чего-то на том же аглицком ей втолковывает, а эта оторва – умора, млять – начинает улыбаться и строить глазки. Серега заметно нервничает, мы с Володей прыскаем в кулаки, а бедолага Хренио страдальчески глядит на нас. Я пожал плечами и похлопал пальцем по своему поясному чехлу с телефоном – типа, деваться некуда и лучше уж отделаться малой кровью. Васкес въехал, обреченно смирился с неизбежным, достал свой аппарат и принялся старательно демонстрировать, что и у него тоже «абонент временно не доступен». Если кто думает, что на этом все и кончилось, то напрасно. Она его еще и по его служебной ментовской рации попробовать связаться с участком и с сослуживцами заставила, гы-гы!

– У меня – тоже абсолютно все точно так же! – уведомил я Юльку, сделав морду кирпичом, когда она, оставив в покое испанца, вознамерилась выносить мозги уже мне.

– Ты же еще не пробовал!

– Разве? А чем я занимался вчера вместе со всеми, когда мы только-только вляпались и все пытались прозвониться хоть куда-то?

– Макс, это вчера было, а сегодня?

– А сегодня вы уже попробовали, и результат абсолютно тот же. Ты считаешь, что выборка мала, и предлагаешь повторить этот эксперимент несколько сотен раз для получения статистически достоверного результата? – Серега сложился пополам от хохота, тоже ведь в институте был предмет по основам научных исследований, прикололся и спецназер, догадавшись о сути моей хохмы, хоть и ПТУ только за плечами, и даже до Хренио дошла ее саркастическая составляющая, но Юлька ведь – чистая гуманитарша, да еще и с незаконченным высшим, и не просто так у нас, технарей, слово «гуманитарий» относится к числу весьма обидных ругательств…

– Макс, ну телефоны же могли испортиться! Ну попробуй, вдруг твой исправен! – И ведь хрен куда денешься, поскольку убивать ее на месте в мои планы не входит.

Достаю из чехла, включаю. У меня точно такая же «Нокия Е7», как и у Сереги, и грузится операционка – ну, неторопливо, скажем так.

– Ты что, выключенным его носишь? – поразилась гуманитарнейшая наша.

– Ага, – подтвердил я. – Какой смысл сажать аккумулятор? – я и в прежней жизни обычно выключенным аппарат держал, хоть и не по этим соображениям, а чтоб беспокоили поменьше, а то по закону подлости именно тогда, когда тебе катастрофически недосуг, всем вдруг резко становится от тебя чего-то надо. Понадобится мне – включу и сам звякну, а терпеть лишнее беспокойство за свои же деньги – увольте.

Наконец система загрузилась, но в «Контакты» я, конечно, не полез, а полез в «Файлы», «Диск Е», «Аудиофайлы», «Мелодии звонка», выбираю, нажимаю.

– Але, кто это? Директор? Да пошел ты в жопу, директор, не до тебя сейчас! – отозвался аппарат голосом старушки-вахтерши, отчего даже Васькин рассмеялся, не говоря уже об остальных.

Пока Юлька подробно и обстоятельно, с кучей слов-паразитов, а главное – громко и визгливо – рассказывала мне, кто я сам и каковы мои шутки, я успел вернуться в «Файлы» и как раз добрался в них до папки «Срачи», в которой у меня в натуре срачи – в смысле, подборка крупиц ценной информации, выуженной из куч говна интернетовских форумных срачей.

– Макс, ты звонить собираешься?!

– Конечно нет! Раз уж ты заставила меня включить мою шарманку, так я лучше попробую выяснить вопрос поважнее.

– Какой еще вопрос?

– Иде я.

– Какая идея?

– Иде я нахожуся, – разжевал я этой непонятливой.

– Так у тебя, значит, работает навигация? – Тут уж мы все – мужики, в смысле – заржали. – Это чего у тебя там такое? – ага, наконец-то соизволила заглянуть.

– Фалькаты, – я как раз нашел статью с рисунками этих испано-иберийских ятаганов и кое-какими обобщающими сведениями по ним.

– А, эти сабли? И чем они тебе помогут, милитарист фигов?

– Отступи-ка немножко и – это, аккуратнее, – я вынул из ножен и положил на траву перед собой свою фалькату. – Серега! Клади вот тут рядом свою, буду сравнивать с рисунками и въезжать, иде мы, а точнее – когда, – раз никто другой в спецы по фалькатам не вызвался, придется мне за них отдуваться.

К счастью, принцип тут понятен – слева в каждой подборке самые старые, а чем правее в ряду, тем новее. В смысле – новее по датировке, конечно, а не по физическому состоянию конкретной выкопанной из земли железяки. А по расположению образцов в хронологическом порядке понятна и эволюция стиля – самые старые почти прямые, а чем новее, тем кривее клинок. На самых старых либо совсем нет долов, либо один у самого обушка и относительно широкий, потом добавляются еще и становятся гораздо уже, чисто декоративными, а на самых поздних могут быть и дополнительные, хоть и не обязательно. Наконец, все старые без защищающей пальцы гарды, у средних она появляется, но только на элитных экземплярах, а поздние имеют ее уже все. И судя по стилю наших с Серегой фалькат, обе – средние. Кривизна клинков явная, но небольшая, долы чисто декоративные и выделяют внутренний контур, моя без гарды и без малейших признаков ее наличия в прошлом, Серегина – с гардой, но она и исполнена поэлитнее, и физически новее – не так сильно сточена. В общем, эдакая золотая середина, что называется.

– Короче, дамы и господа, кончайте страдать хренью и терзать ваши ни в чем не повинные аппараты, – посоветовал я им, возвращаясь в меню и выключая свой. – Все они у вас нормальные и исправные, но связи нет и не будет – не с кем. Нет ни сотовых вышек, ни спутников, а есть только вот эти вооруженные дикари вокруг нас. Это не сон и не глюк, и вляпались мы с вами совершенно реально – судя по стилю наших трофеев, где-то в районе третьего века до нашей эры. Добро пожаловать в гадюшник, дамы и господа…

– Нет! Не может быть! Я не хочу! Ну сделайте же что-нибудь! – завизжала вдруг Наташка. – Ыыыыыы! – кажется, до нее только теперь окончательно и дошло.

– Макс, ну, может, это все-таки реконструкторы были, а? – занудила Юлька. – Ну не может же такого быть! Ну не бывает же так!

– Юля, ну тебе же уже объясняли. Фалькаты заточены, видок у покойничков бомжеватый, место курортное, но вспомни, как на Черном море все побережье заселено, а тут Европа, народу местного должно быть как сельдей в бочке, и где этот народ? И еще момент заметь – их было трое, а фалькаты – крутая и обычная – только у двоих, у третьего – просто большой нож. То есть один крутой, второй нормальный середняк, но третий – вообще чмурло. А ведь это не обязаловка, это хобби, да еще и стоящее немалых денег. Ты много видела таких реконструкторов, которые добровольно приняли бы для себя роль нищего чмурла? Все хотят играть в крутых или хотя бы уж в нормальных, если крутизна не по карману, но кому слишком дорого и это, тот не играет вообще. Не игра это у них…

А потом Наташка, въехав во все и осознав, закатила истерику:

– Я же человека убила! Представляете?! Живого человека!

– Во-первых, не убила, а ранила, а сдох он уже самостоятельно, – поправил ее Володя. – А во-вторых, радуйся, что это ты его, а не он тебя. А перед этим – не пустил тебя со своими приятелями по кругу во все дыхательные и пихательные с высокими шансами наградить тебя при этом если и не триппером, то мандовошками.

– Бррррр! Не надо этих подробностей!

– Ну так и успокойся тогда, ты сделала правильный выбор.

– Я его колю, а он – мяаагкий! – схохмил Серега, и мы расхохотались.

Так как никаких признаков близкого человеческого жилья мы так и не обнаружили, а все трое напавших на нас местных хулиганов были нами благополучно помножены на ноль и прикопаны в песке, вероятность нашего обнаружения аборигенами мы оценили как малую. С учетом нашей столь же малой боеготовности, утомляться несением ночного караула смысла не было. Поэтому ограничились тем, что соорудили для нашего испанского мента удобное гнездо на дереве, где тот уже в сумерках и расположился втихаря на ночлег со своей пушкой. В качестве эдакого «засадного полка». Если на нас все-таки нападут ночью, то ради захвата живыми в качестве рабов, а значит, резать нас молча спящими никто не будет, будут вязать, и шумная возня при этом гарантирована. А дальше любителей дармового рабского труда ожидает весьма неприятный сюрприз в виде многозарядного автоматического пистолета и человека, умеющего с ним обращаться.

Хотя бабы и в этот раз подтвердили, что полностью им угодить едва ли возможно в принципе – и подстилка жесткая, и одеял нет, и от насекомых никакой защиты, и вообще мужики ни на что путное неспособны, – переночевать более-менее спокойно нам все же удалось. Впрочем, не сразу. Судя по доносившимся из шалаша довольно долгим шорохам, ахам и вздохам, эти стервы явно решили попрессовать нам психику – типа это мы без женского расположения долго не протянем, а они без мужского обойдутся запросто…

3. Подготовка к легализации

Ура! У нас праздник – наконец-то есть чем позавтракать! Яблоки, правда, микроскопических размеров, а для раскалывания ореховой скорлупы пришлось предоставить бабам мой мультитул, в котором имелись и пассатижи – а то камнями они себе пальчик ушибут или, о ужас, свой маникюр попортят, – но это уже пережить можно. На охоту с сеньором Хренио на сей раз отправился я, дабы заодно и опробовать арбалет в стрельбе по реальному мясу, а Володя, в процессе изготовления первого образца въехавший в суть, получил задание заготовить «стратегическое сырье» еще на пять комплектов и по возможности обтесать заготовки начерно. Вооружать арбалетами и баб мы не планировали – толку-то от них, – но ведь и металлические заготовки на современном производстве попадаются иной раз со скрытыми дефектами, а тут дерево, которому это тем более простительно. А производственного брака, который подведет в самый ответственный момент, нам не надо. Четыре исправных агрегата, считая и мой, нам нужны позарез.

По дороге проклятый Васькин опять устроил мне занятие по баскскому языку. Он вообще с утра объявил нам, что самый лучший способ научить плавать – это бросить в воду. Но поскольку он не такой изверг, он будет обучать нас гуманнее. Теперь он будет реагировать на все наши просьбы и пожелания лишь в том случае, если они будут произнесены на «нормальном человеческом языке». Другое дело, что нужные слова он нам подсказывал, но заставлял произносить их без ошибок, так что удовольствие это было ниже среднего. Я и в аглицком-то не силен, а тут вообще язык в своей основе не индоевропейский, а какой-то архаичный. Вот и сейчас он поправлял меня практически на каждом слове, заставляя повторять по нескольку раз. Смягчился он немного лишь тогда, когда я рассказал ему бородатый анекдот про грузинского учителя русского языка, который проработал по специальности двадцать лет, но так и не понял сам, почему слова «сол», «фасол» и «вермишел» пишутся и читаются с мягким знаком, а «вилька» и «тарелька» без оного. Въехав и посмеявшись, испанец признал, что понять наше издевательство над баскскими словами можно, если поднапрячь мозги.

Напрасно я надеялся, что на этом мои мучения окончены. Хренио вздумал теперь учить меня правильно строить фразу, со всеми этими долбаными временами, склонениями и спряжениями, от которых мои несчастные мозговые извилины начали выпрямляться. В конце концов я обозвал его инквизитором – и, судя по его довольной ухмылке, только польстил этому скоту – а затем процитировал ему несколько «русских» выражений в исполнении среднеазиатских урюков, с которыми мне довелось мыкаться в армии – «буду сделать», «так больше не скажи», «спи сюда», «два неделя», «возьми другой шинел» и тому подобные. Кое-что до него все-таки дошло и снова его позабавило. Разговорившись уже на том языке, который я сам считал «нормальным человеческим», мы пришли к выводу, что натуральных басков в сжатые сроки ему из нас один хрен не сделать, а раз прикинуться иберами нам в любом случае не светит, то владения языком на уровне «моя твоя понимай» в принципе достаточно. В глухих баскских деревушках народ и в наше время простой, и побить чужака могут запросто – чтоб «знал наших». Но – важный нюанс – если этот явный чужак не только ведет себя прилично, но и говорит по-баскски, вероятность пострадать при встрече с местными для него резко снижается. Срабатывает комплекс малого народа, чувствительного к уважению. Правильной речи от чужеземца и не ждут, так что ошибки простительны, а вот сам факт хоть какого-то знания им местного языка уже располагает к нему доброжелательно.

Обсудив расклад, мы решили, что местным при встрече представимся чужеземцами издалека – например, с берегов Балтики. Кельтов из себя корчить не будем – и не похожи, и есть тут настоящие кельты. Германцев, пожалуй, тоже – кельты с ними соседствуют и знают о них немало. Забредет ненароком какой-нибудь знакомый кельт к иберам, окажется вдруг знатоком окрестных стран и народов – и мигом разоблачит нас, как американского шпиона-негра на Украине. Оно нам надо? А раз так, то будем мы, пожалуй, самими собой. Ну, почти самими собой – не современными русскими, конечно, которых еще в природе не существует, а какими-нибудь древними праславянами.

Венедами, например. Правда, славянство венедов, строго говоря, не доказано, но нам не один ли хрен? Главное, что по местным меркам живут эти венеды вообще где-то у черта на куличиках, и о них тут никто толком ни хрена не знает. Какими мы их перед аборигенами изобразим – такими и сойдут для сельской местности.

Сам Васкес тоже выдать себя за местного не мог. Во-первых, современный баскский язык и современные баскские обычаи – это именно современные, а не древнеиберийские. А во-вторых, если ты местный, то кто твои родственники и кто из местных знает тебя лично? Это же архаичный мир, и первый вопрос, который тебе зададут – чей ты. И если явного чужака могут обидеть, раз никто за него не спросит, но могут и отнестись доброжелательно, если повезет, то разоблаченному самозванцу в любом случае придется несладко. Помозговав, я предложил Хренио быть нашим, только не венедом неизвестного здесь племени «русы», а «лицом кавказской национальности», то бишь кавказским ивером. Есть у историков гипотеза о родстве кавказских иверов с испанскими иберами. Степень ее достоверности нас, опять же, ни разу не сношает, нам надо просто правдоподобно залегендировать знание нашим переводчиком языка, явно родственного местному. Заодно и доброжелательнее к нему отнесутся – хоть и не соплеменник, но все-таки что-то вроде того. С этими доводами испанец, поразмыслив, согласился. Остальные нюансы решили обсудить позже, вместе со всеми.

Арбалет показал себя в деле очень даже недурно. Как это часто бывает, кролик обнаружил нас раньше, чем мы его. Видимо, мы удачно отрезали длинноухого от его норы, поскольку, вместо того чтоб юркнуть под землю, где его ищи-свищи, он задал от нас стрекача совершенно по-заячьи – петляя и стараясь скрыться из вида. Подвела его аналогичная заячья повадка – остановиться и замереть на безопасном расстоянии. Для современного зайца это около восьмидесяти метров, с которых из охотничьей гладкостволки попасть в него практически нереально даже пулей, а дробь разлетится так, что вероятность попадания хотя бы одной дробины тоже ноль целых, хрен десятых. Но у древних иберов огнестрельного оружия не водилось, а праща и даже лук – оружие не очень-то прицельное. Замерев и изобразив бесплотного духа метрах в сорока от нас, кролик решил, что этого достаточно. В принципе, он был не так уж и неправ – цель он представлял собой мелкую, а желобок-направляющая арбалета – далеко не ружейный ствол. Будь у меня фирменная дорогая стрела, которая неминуемо испортилась бы в случае промаха – меня бы жаба задавила рисковать ею ради какого-то кролика. Но длинноухому фатально не повезло – простенькой самоделки мне было не жаль, и я рискнул ею без колебаний. Целился, конечно, тщательно, и результаты вчерашней пристрелки не замедлили сказаться – ореховый болт пронизал зверька навылет, так что тот даже заверещать толком не успел.

Его сородичей мы, впрочем, успели спугнуть, так что в ближайшие часы подстрелить или поймать в силки еще одного здесь нам уже не светило, а перспектива потратить полдня, изображая собственные статуи, да еще и с непредсказуемым результатом – однозначно не вдохновляла. Подобрав подстреленного зверька и болт, мы отправились на поиски нового кроличьего пастбища с еще не распуганными обитателями. Треск в зарослях заставил нас насторожиться и замереть – все-таки нашей задачей было добыть мяса, а не совершать героические подвиги а-ля Геракл. Через некоторое время треск возобновился, а затем на тропу с шумным фырканьем вышел кабан. Не особенно крупный, но по-осеннему упитанный, и у нас невольно потекли слюнки. Васкес даже многозначительно положил руку на кобуру, давая понять, что подстрахует, если что. Но я, прикинув хрен к носу, отрицательно мотнул башкой, еще многозначительнее указав на его кармашек с запасной обоймой – адреса ближайшего оружейного магазина, торгующего за евро, мы по-прежнему не знали. В нашем положении даже лев, если только нам не грозит его нападение непосредственно, не стоит потраченного патрона. А кабан – тоже зверь стремительный и стойкий на рану, эдакий маленький носорог, а раненый он обязательно нападет, и одного патрона на него может запросто не хватить. Ну и стоит ли игра свеч? На хрен, на хрен, только не такой ценой! Не без досады мент кивнул, признавая мою правоту, и вместо выстрела мы шумнули, спугивая несостоявшуюся добычу с дороги. Кабан тоже не стал дурить, фыркнул в нашу сторону и ломанулся обратно в заросли.

Найдя другую обширную поляну, мы тихонько засели в кустах и принялись наблюдать. Хренио уже совсем было собрался выдвинуться для установки силков, но замер, увидев то же, что и я – шевельнувшиеся ветки кустарника по ту сторону поляны. Еще понятия не имея, кого там принесло, я аккуратно, стараясь не шуметь, взвел арбалет. И не зря – ветки снова шевельнулись, и на поляну вышла косуля. Эта уж точно в атаку не ринется, и такой подарок судьбы упускать было бы попросту глупо. Дистанция была поболе, чем до того давешнего кролика, но и сама цель гораздо крупнее. Подняв свой агрегат и осторожно уложив в желобок болт, я встал поустойчивее, старательно прицелился, затаил дыхание и плавно прижал пальцами рычаг. Навылет болт на сей раз не прошел – вошел по оперение, да и косуля, получив пернатый гостинец, подпрыгнула и даже попыталась сбежать – пару десятков шагов, после чего ноги нашей добычи подломились, и она рухнула. Ну как тут было удержаться от торжествующего вопля? Конечно, мы распугали им на хрен всех кроликов, но нисколько об этом не жалели – в нашей косуле мяса было на добрых полдесятка! Хрен с ними, пусть пока поживут, нам и в будущем свежее мясо понадобится.

Предоставив длинноухим грызунам радоваться своему везению, мы распределили меж собой груз – Васкес передал мне плетенный из лозы колчан с болтами, который нес до сих пор и к которому был приторочен кролик, а косулю взвалил себе на плечи – и направились обратно к лагерю. По дороге спугнули лису и двух тетеревов, что нас тоже совершенно не расстроило. Мяса и так было больше чем достаточно, за день точно не съедим, да и за два тоже, и наши мысли волей-неволей обратились к вопросу о его сохранности. Засолить нам его нечем – нет у нас соли. Выпаривать морскую воду? А как? Лично мне приходило на ум опускать в воду какую-нибудь тряпку, сушить и сметать кристаллики соли – но сколько ее так выпаришь? Лишних тряпок у нас нет – мы ведь попали, будучи экипированными по-пляжному, даже переодеться не во что, и нужного количества – хоть нагишом разденься – к нужному сроку однозначно не добыть. Зола от костра? В принципе соль в ней есть, но сколько там ее и какой именно? Нарезать мясо тонкими ломтями и завялить? Так это в Африке хорошо, где лето круглый год, а тут осень, и солнце соответствующее. Нет, в принципе-то должно получиться, но мух от мяса отгонять затрахаемся. Разве только дымом от костра закоптить? Поскольку никакой лучшей идеи не придумывалось, мы остановились на ней.

Володя к нашему возвращению уже закончил черновую обработку арбалетных заготовок и даже начал чистовую – благо мультитул я ему на всякий случай оставил. Я сразу же присоединился к нему помогать – и не прогадал, поскольку Хренио с Серегой, которым достались свежевание и разделка добычи, попали заодно и под бабий пресс под видом помощи. К чему свелась их помощь, я что-то не разглядел, но вот наехали они капитально. Им, видите ли, совершенно нечего надеть! И кто в этом виноват? Правильно, мужики! Как будто бы и не они сами настояли на «немедленном прекращении гнусного мародерства», когда мы собирали трофеи с убитых иберов! В результате нам достались только их оружие и пояса с дорожными сумками, а три поношенные и замызганные, вдобавок – продырявленные и окровавленные, но крепкие туники остались на трупах и были закопаны в песок вместе с ними.

Так или иначе, проблема была налицо. Если вдруг испортится погода, что для осеннего времени вполне вероятно, эти немощные порождения современного мегаполиса могут запросто подцепить либо гриппер, либо простудифилис – и что тогда с ними делать? Это во-первых. А во-вторых – легализация в местном социуме. Если наши футболки и безрукавки еще более-менее похожи фасоном на местные туники – отличия всегда можно списать на разницу в обычаях, а брюки – форменные у Васкеса и джинсы у нас – отдаленно напоминают штаны кельтов, то коротенькие мини-юбки наших девчат по местным меркам не лезли ни в какие ворота. Даже у греков, как я сильно подозреваю, а Юлька подтвердила, голыми ляжками сверкали только шлюхи, то бишь гетеры, а порядочным женщинам и девицам полагалось прикрывать их длинной юбкой. В смысле – купаться-то в водоеме нагишом можно и порядочной, это в захолустье вроде Иберии никого не шокирует, а вот в приличном месте шляться неодетой – моветон-с даже для захолустья. Цивилизация, млять!

Своими наездами не по делу наши стервы достали даже галантного испанца. Для начала он вспомнил о своей угрозе и потребовал, чтобы все претензии в его адрес озвучивались исключительно по-баскски. А когда это не помогло – предложил им самим озаботиться своими обновами из шкур добытой нами живности. Тут уж у всех нас увяли уши от Наташкиного визгливого трехэтажного мата – Юлька-то, хоть и оторва первостатейная, все же посовестливее ее оказалась и заткнулась первой. И когда мы, поразмыслив, предложили им в качестве временной меры сплести себе что-нибудь из травы на манер папуасов, она даже показала Наташке пример. Видимо, усмотрела в этом некий игровой элемент исторической реконструкции.

Направив скандальную энергию баб в более-менее конструктивное русло, мы сосредоточились наконец снова на серьезных делах. Мясо уже поджаривалось на костре, и за этим процессом сеньор Васькин мог следить и в одиночку, так что высвободившегося Серегу он откомандировал к нам в помощь. Помочь он нам, правда, мог только на уровне «принеси и подай», но и этого было уже немало. Поднатаскавшись вчера на первом экземпляре арбалета, мы теперь работали гораздо осмысленнее и сноровистее – к моменту готовности обеда три экземпляра были практически закончены. Две последних заготовки лож оказались, как я и опасался, с дефектами, и их мы доделывать не стали.

После обеда, перекура и урока баскского языка Васкес с Серегой заморочились сооружением из прутьев и коры примитивной коптильни – нарезать оставшееся мясо тонкими ломтями мы им помогли – и начали коптить. От дыма обкашлялись все, пока не приноровились. Наладив им коптильное хозяйство, мы с Володей окончательно довели до ума арбалеты и занялись болтами к ним. Прежде, чем задолбались, успели сделать по полтора десятка на арбалет, и решили, что пока достаточно – большего количества один хрен без хорошего колчана стрелку не унести. В качестве разминки провели пробные стрельбы, после которых Володя занялся уже настоящей пристрелкой выбранного для себя агрегата, да и я потренировался дополнительно из своего. Потом он сменил мента у коптильни, давая мне возможность провести арбалетный ликбез и для сеньора Васькина. После испанца настала очередь Сереги, при обучении которого я умаялся окончательно.

Отдыхая у костра – попытавшегося снова задрочить нас баскским языком Хренио мы по-баскски же и послали далеко и надолго, – обсудили подробности нашей будущей легенды перед аборигенами. Итак, мы – праславяне-венеды из далекой страны на востоке, под которой мы договорились понимать нашу Русскую равнину. От Балтики, прикинув хрен к носу, решили отказаться по двум соображениям. Во-первых, морское побережье – место оживленное и куда более известное, чем глухие медвежьи углы внутренних районов материка, и был некоторый риск, что о настоящих прибалтийских венедах местные хоть немного, но наслышаны – янтарь, например, прибалтийский, еще с бронзового века в Средиземноморье поступал. Во-вторых, кое-кто из местных мог быть наслышан от купцов и о Кавказе, с которого, по нашей легенде, был родом Васкес, и чтобы его появление среди нас выглядело поправдоподобнее, нам самим следовало обитать к нему поближе, чем Прибалтика. Мы бы и в Скифии «прописались», но это было чревато разоблачением от наслышанных о скифах греков, которые в Испании тоже имелись. Поэтому и выбрали Русскую равнину в качестве эдакого компромисса.

Разобравшись с вопросом «кто мы и откуда», перешли к вопросу «какого хрена нас сюда занесло». А такого – разведчики мы. Не шпионы, военные секреты выведывающие, а разведчики торговых путей. Разве не могли, допустим, заподозрить наши вожди-князья, что торговые посредники бессовестно их надувают, кладя себе в мошну львиную долю доходов от торговли нашими товарами? И разве не естественно в таком случае желание разведать пути и торговать самим? Иберам устранение лишних посредников хоть раз во вред? Однозначно нет – им самим выгоднее поменьше переплачивать за чужие товары и подороже продавать свои, а военная опасность от нашего «шпионажа» пренебрежимо мала по причине отдаленности «наших» земель. Следовательно, в качестве торговых лазутчиков из далекой-предалекой страны мы местным ни разу не враги. И пожалуй, нас даже и нежелательно обижать – ведь если торговый контакт наладится, то выгода от него многократно превысит нашу цену как рабов. Какая-никакая, а все-таки дополнительная подстраховка, в нашем положении совсем не лишняя.

Следующий вопрос, который с неизбежностью напрашивался – «каким образом мы сюда попали». Естественно, морем. Сушей мы пришли бы с востока страны, а слухи в варварской среде расходятся быстро, и о нас бы знали загодя. Раз этого не произошло, появиться мы могли только с моря. Просто потерпели крушение, отчего и пребываем в состоянии «гол как сокол» и выживаем как придется. Помозговав, присочинили и «подробности». Сперва мы отправились из своего материкового медвежьего угла в Прибалтику. Наш князь догадывается, что «солнечный камень» – янтарь – весьма дорого ценится в южных странах. Но вот беда – нам самим он достается через посредников, и мы хотели бы получать его напрямую, дабы подешевле. Кроме того, именно с балтийских берегов в нашу страну попадает олово, без которого не выплавить хорошей бронзы, и достается оно нам тоже весьма недешево. Ясно, что и тут не обходится без длинной цепи посредников, которую нашему князю совершенно естественно хочется подсократить. Вот с этой миссией мы в Прибалтику и двинулись. Логично?

Среди этих посредников – германцы. Континентальные, если таковые уже есть, или скандинавские – нам один хрен. Ни те, ни другие ну никак не жаждут потерять доходы от посреднической спекуляции, и их интерес сорвать нашу миссию очевиден. А самый надежный способ достичь этого – уконтрапупить нас на хрен. А значит, постановляем – просочиться через ихние засады в Британию с помощью богов Авося с Небосем и такой-то матери мы как-то ухитрились, а вот обратный путь через германские земли и моря нам заказан. При попытке обойти их через Галлию, которая на территории будущей Франции, мы пострадали от жадности галльских беспредельщиков – то ли они по жизни такие, то ли германцы их настропалили, нам о том никто не доложил, да нам и по барабану. Бандитов отмороженных во всех племенах хватает, и их никто не любит, так что если среди наших слушателей и затешется какой случайный кельт – сильно обидеться вроде не должен. Остался южный морской путь – через Средиземноморье, в самом начале которого мы и потерпели крушение, и в результате его лишились тех остатков имущества, на которые не позарились галлы. Сами едва спаслись на обломках судна – и на том хвала Авосю.

Тем более что в плане своей бедности мы не сильно-то и соврем, о чем спохватились как раз в ходе обсуждения. Ну, сперва-то мы считали, что кое-что таки имеем, поскольку в наших кошельках мелодично позванивала полученная в кадисских магазинах и забегаловках сдача – испанские евромонеты. Ну, мелодично – это я, конечно, ради красного словца сказанул, но вообще – приятно так позвякивали. Звонкая монета – она ведь и в Африке звонкая монета, в отличие от бумажной банкноты обладающая вполне реальной собственной ценностью – ценностью металла, из которого она изготовлена. А если при этом она еще и редкая – так тем более. Коллекционеры редких монет и в древности, надо полагать, существовали, а наших современных монет в античном мире, сильно подозреваю, водится куда меньше, чем античных монет – в нашем.

Смущали разве только надписи на латинице, пока еще ни разу не международной, но я тут же выдал вполне правдоподобную отмазку о римском эмигранте, наладившем у нашего князя чеканку звонкой монеты вместо прежних куньих и беличьих шкурок, и был страшно горд своей находчивостью. Современная «арабская» цифирь в этом плане была не так опасна – мало ли какие цифры могут быть в ходу у малоизвестных здесь народов?

– Макс, мне кажется, это уже слишком, – засомневалась вдруг Юлька.

– А что в моей идее не так?

– Ты тут в дебри какие-то с буквами и цифрами лезешь, а на саму монету в целом взглянул?

– А чего на нее глядеть? Монета как монета…

– Ты в музее с нами был?

– Ну, был. И чего?

– Монеты римские видел? Хотя бы тот денарий серебряный республиканский?

– Млять! Ты права! Я – дурак на букву «м»! – признал я очевидное, поняв наконец ее намек. Ведь даже жалкий бронзовый десятицентовик – ровненький правильный кружочек без малейшего дефекта, с четкой окантовкой и рифлением по краю – выглядел просто божественным шедевром чеканки по сравнению с солидной серебряной римской монетой. А она ведь периода поздней Республики, то бишь римляне успели уже перенять основные технические достижения греков и работали в общем и целом не хуже их. Медяки же, само собой, чеканились в античном мире еще небрежнее. Ну и какой идиот поверит, что в глухом медвежьем углу, о котором здесь и не знает-то никто – только от нас и узнают, чеканятся такие монеты? Ясно, что показывать их местным нельзя ни при каких обстоятельствах, и это значит, что мы – нищие. В натуре как после кораблекрушения, гы-гы!

Вроде бы в целом получалось складно и правдоподобно, да вот беда – какого хрена с нами делают наши бабы? Какой идиот додумался взять эту беспомощную обузу в дальнее и опасное путешествие? Так в эти простые и суровые времена никто не делает, и в этом слабое место нашей легенды. Обмозговав ситуевину и так, и эдак, решили совсем уж сумасбродных для этого мира обычаев «своим» венедам не придумывать, а появление среди нас баб замотивировать «неизбежными на море случайностями». Короче – не брали мы их с собой и брать не собирались. А попались они нам уже по пути через германские воды и земли, где похитители-германцы продавали их на одном из местных рынков, куда нас совершенно случайно занесло в тот момент отовариться провизией, и пришлось нам потрясти мошной заодно и на их выкуп – они оказались из видных и влиятельных семей в нашем племени, что прекрасно видно и по их капризности, так что деваться было некуда. А миссию нашу тоже никто не отменял, и оказии отправить их домой не представилось, вот и вынудили нас обстоятельства двигаться дальше с ними. А как иначе? Вернуться, не выполнив княжьего повеления, никак не можно, если голову на плечах таскать не надоело. Крутой у нас князь, и никакие объективные обстоятельства его не сношают, и решений своих он никогда не меняет. Сказал «не то голова с плеч» – значит, так тому и быть.

Последнее обстоятельство – с князем-долботрахом – вызвало было довольно-таки резкие возражения Володи с Серегой, оказавшихся вдруг урря-патриотами и не пожелавшими «оплевывать родину перед иностранцами». А Наташка, тоже оказавшаяся вдруг патриотически озабоченной «встающей с колен», даже целую истерику по этому поводу закатила. Я затрахался разжевывать им элементарные, казалось бы, соображения. На той территории, которой в будущем предстоит стать Россией, сейчас праславянами запросто может и не пахнуть. Ну и оно нам надо – переться через кучу опасностей через все Средиземноморье, дабы «вернуться» в этот заснеженный зимой и дождливый летом холодильник, в котором нас никто и не ждет? Со временем, разобравшись в обстановке, «мы будем посмотреть», а пока надо натурализовываться тут – хотя бы для того, чтобы выиграть это драгоценное время. А для этого желательно, чтобы кто-нибудь из сильных мира сего предложил нам поступить к нему на службу – естественно, почетную и хорошо оплачиваемую. Шантрапы, готовой служить любому, тут хватает, и таких никто не ценит. А вот люди, прибывшие издалека по воле своего повелителя и преодолевшие по пути немало трудностей и опасностей – не в пример желаннее. Преданность – она как раз ценится. Князь-долботрах, о котором мы не будем рассказывать направо и налево, а «проговоримся случайно», как раз и подскажет потенциальному нанимателю, что переманить нас, хоть и нелегко, но от такого долбанутого правителя все же можно…

Потом бабы опять вспомнили о святом и вечном, то бишь о тряпках. Циновку из травы плести они уже запарились – ага, сплетя полуметровую примерно полоску где-то сантиметров на пятнадцать шириной. Вдобавок разве ж это ткань? Не стильно! Причем тряпки собственных кавалеров, которыми и так уже пользовались при необходимости, они уже не считали, а нацелились ограбить сугубо нас с Васькиным – меня на мое большое пляжное полотенце, на котором я сплю, между прочим, а испанца – на его форменную полицейскую куртку. Типа он и в футболке не задубеет, а им – ага, совершенно нечего надеть. А на чем мне спать и под чем ему тогда, спрашивается, кобуру с пистолью ныкать от посторонних глаз, когда мы наконец на местных наткнемся? Их гениальное решение, что раз мы мужики, то можем и из шкуры той косули что-нибудь взамен – для себя, а не для них – изобразить, нас, конечно, не вдохновило, и тогда они принялись качать права – типа без наших тряпок они всенепременно и вот прямо сейчас загнутся, а они – люди и тоже имеют право на жизнь. Причем направлен этот вынос мозгов был главным образом на Хренио, которого они посчитали, как европейца, наиболее дрессированным нынешними профеминистическими законами, а как мента – представителем власти, который, если чего, то может и приказать непокорному, то бишь мне. Ага, щас! Какой такой власти? Чья здесь сейчас юрисдикция? Но этот довод мне и не понадобился – Васкес взорвался, и совсем не в ту сторону, в которую хотелось бы этим двум. Наорал на них по-испански, потом добавил на ломаном русском, куда примерно они могут засунуть себе свои права, если не в состоянии реализовать их сами и без ущемления аналогичных прав других. Позже, поостыв, он нам еще кое-что порассказал…

Эти испанские феминистки уже достали всех до поросячьего визга. Мало им законов о сексуальных домогательствах и о домашнем насилии, под которые можно подвести хоть и многое, но не все, так они не так давно дополнительно еще и «половое насилие» изобрели, под которое теперь подводится любая конфликтная ситуевина бабы с мужиком, если мужик не уступает им добровольно. То, что одного из его сослуживцев стерва-женушка под этим соусом до нитки при разводе обобрала – это еще ладно, не всем ведь, слава богу, такие достаются. А как вам, сеньоры, вот такое? Устраивают эти трижды проклятые антиглобалисты очередные беспорядки в Барселоне, дела там плохи, и их, полицейских из Кадиса, срочно перебрасывают туда на подмогу. На площади беснуется толпа, в ответ на уговоры в полицию летят камни и бутылки, и самое время не только «демократизаторы» применить, но и водометы, и слезоточивый газ, и резиновые пули. И все это есть, да только начальству, каррамба, страшно приказ отдать! Ведь эти сволочи из толпы в первые ряды свое бабье выпихнули, и не дай бог чего с какой из них случится – это же по судам потом затаскают за означенное «половое насилие»! Одна еще и разделась до пояса, другая вообще полностью, и попробуй только прикоснись к ним! Каррамба!

Стоит перед тобой такая, бесится, орет, визжит, плюется, швыряет в тебя чем ни попадя, да еще и «демократизатор» твой табельный так и норовит прямо из рук у тебя вырвать, а ты тронуть ее не смей, поскольку даже вот это «тоже типа женщина», и за «половое насилие» отвечать придется по полной программе. Хоть вообще эту дубинку с собой не бери, чтобы ее у тебя не отобрали, да тебе же по башке ей же и не отоварили! Это же, каррамба, курам на смех! И вот что тут прикажете делать? В тот раз бузотеров подвела их же собственная глупость – им так понравилась беспомощность полиции и собственная безнаказанность, что они сдуру всех своих стерв в первые ряды выдвинули. Тут-то тогда и вжарили по середине толпы навесом из водометов и газовыми гранатами! Потом и резиновыми пулями туда же добавили те, кто на возвышении находился и мог стрелять поверх голов. И только с этими «тоже типа женщинами» больше всего мороки оказалось – каждую приходилось вязать втроем, а то и вчетвером, дабы – не дай бог, к выпуклостям их даже случайно не прижаться и обвинения теперь уже и в сексуальных домогательствах не схлопотать! Он, Хулио Васкес, вовсе не сторонник ни замшелых средневековых традиций, ни этой глобализации. Он тоже, представьте себе, сеньоры, обеими руками за прогресс. Но не в таких же, каррамба, уродливых формах!

Так и не решив пока ничего с тряпками для баб, постановили, что для начала надо бы постираться. В собирательской экспедиции по лесу наши заросшие грязью дамы обнаружили ниже по течению ручья на лесной опушке небольшое озерцо, где и решили устроить купание и стирку. Причем, что интересно, момент своего «озарения» Юлька с Наташкой подгадали так, что Володя с Серегой оказались занятыми у коптильни, а значит, охранять их предстояло нам с Васькиным. Не иначе как задались целью «приручить» нас с ним не мытьем, так катаньем, млять! И если испанца, Дольника с Протопоповым и Новоселовым не читавшего, эта перспектива воодушевила, то меня, с их трудами хорошо знакомого – как-то не слишком. После вчерашнего ночного давления на нашу психику через уши я отчего-то сильно заподозрил, что теперь нам ее будут прессовать через зрение. Увы, в многом знании много печали, поскольку так оно и вышло. Как я и ожидал, начали эти стервы с купания и уж поиграли на наших нервах всласть – старательно делая вид, будто и не подозревают, что мы за ними наблюдаем…

Юлька есть Юлька – плескаясь, устроила целое эротическое шоу, оказавшееся для нас с Хренио нешуточным испытанием. Но и Наташка выступила в том же духе – то ли Юлька ее настропалила, то ли она и сама оторва еще та… Поскольку блондинки не в моем вкусе, мне ее выдержать было легче, а вот испанский мент едва не пропал. Заметили они это или просто рассудили, что в южных странах светлые блондинки в дефиците, но после представления – кроме спинок они друг дружке еще и прочие части тела помыли, отчего Васкес аж застонал – сориентировались они грамотно. Выйдя, отряхнувшись и изобразив красочное смущение оттого, что мы наблюдаем их в стиле «ню», обе стервы подхватили свои тряпки и направились стирать их – правильно, в разные стороны, за кустики. При этом Наташка, нарочито покачивая бедрами, как бы невзначай задела плечом испанца, а Юлька таким же манером – меня. То, что для этого обеим пришлось сделать крюк, поменявшись местами, их нисколько не затруднило. Задев нас, обе снова изобразили смущение, но ожгли нас жаркими взглядами и закачали бедрами еще энергичнее. Естественно, Хренио купился и покорно поплелся за Наташкой, не оставив мне ничего иного, как последовать за Юлькой…

Что нас собираются развести как лохов и продинамить, я сообразил с ходу, так что дара речи от Юлькиного фортеля не потерял.

– Макс, тут ведь нет ни стиральной машины, ни порошка!

– Вижу. Электрической розетки тут тоже нет. И что с того?

– Ну, я же вот так, без ничего, не умею! Помог бы, а?

– А я, значит, умею?

– Ну, ты же мужчина!

– А почему бы тебе не попросить об этом Серегу? Тебе не кажется, что это было бы логичнее?

– Да толку от него! Он же мальчик домашний, от армии отмазавшийся, а ты служил.

– И чего?

– Ну, тебя в армии всему научили, ты все знаешь и умеешь и вообще можешь выкрутиться из любого безвыходного положения…

– Хорошо, я тебе покажу, как это делается, – мне тоже следовало постираться, так что кое-какой резон в ейных доводах был. – А ты пока бери-ка арбалет и покарауль!

Чтобы добраться до донного песка, мне пришлось отгрести в сторону покрывавший его ил, после чего подождать, пока осядет муть, но при отсутствии мыла иной альтернативы не было. На вид после стирки с песком мои шмотки, когда высохнут, едва ли будут выглядеть намного чище, чем выглядели до того, но хоть не будут так засалены, а это важнее с точки зрения практичности. Закончив, я отжал свои тряпки от воды и развесил их на ветках кустов, после чего, «не поняв» намека в виде красноречиво протянутых мне Юлькиных тряпок, бултыхнулся в воду сам и с удовольствием выкупался. Выйдя и отфыркнувшись, забрал у нее арбалет и с наслаждением уселся на травке.

– А мои?

– Ты видела, как это делается? Приступай. А я буду караулить.

– Сволочь! Эгоист! Самец!

– Ага! Да еще какой! – и по собственному опыту, и по труду Новоселова я прекрасно знал, что позволить бабе вить из себя веревки – самый верный способ быть продинамленным на поощрение. А нахрена тебя, спрашивается, поощрять, когда ты и так под каблуком? Вместо глупости, на которую меня столь настойчиво подбивали, я погрузился в медитацию – зря, что ли, биоэнергетикой в свое время увлекся? Раздуть собственную эфирку до размеров слона и накачать ее энергией под завязку – элементарные азы ДЭИРовской «единички», зато на подсознательном уровне это воспринимается приматами как признак высочайшего ранга в иерархии обезьяньего стада.

– Макс! Ну мне же сил не хватит!

– Отжать – так и быть, помогу. Если ты не будешь тянуть резину до вечера.

– Ну у тебя же быстрее получится!

– Вот как раз и потренируешься, чтоб у тебя тоже быстро получалось.

Ее шипение вряд ли сильно отличалось от шипения королевской кобры, но этим меня не проймешь. Мы, биоэнергетики ДЭИРовского толка, народ толстокожий. Медитируя и накачивая помимо плотной эфирки еще и частичную невесомость – полная левитация, конечно, так и осталась для меня несбыточной мечтой, – я не забывал и лапать занявшуюся ремеслом древней прачки и продолжающую яростно шипеть Юльку за ее выпуклости – эфирными руками, конечно. Поняла она, что происходит или нет – хрен ее знает, но ощущает что-то эдакое явно – вон как спина напряглась! Понятно, что и ее «динамо-машина» включена на полную мощность, и сегодня точно ничего не светит, но урок я ей преподал.

Предоставив ей шипеть и кипеть самостоятельно, я вернулся на прежнее место и застал там уже вернувшихся раньше меня Васкеса и Наташку – нестиранных и сверлящих друг друга яростными взглядами. Этого я тоже ожидал – не владеющий моими знаниями по этологии мент был оскорблен в лучших чувствах, но и стервозная блондинка недооценила горячего южного мачо, не позволившего использовать себя в качестве прачки. Зато, судя по следу пятерни на щеке, он явно попытался позволить кое-что себе…

Я указал ему на воду, дав понять, что сам уже искупался, и испанец с удовольствием последовал моему примеру, а Наташка, поняв, что ей грозит так и остаться нестиранной, направилась к Юльке. Вот и прекрасно – как раз и выкрутить тряпки друг дружке помогут. Когда Васькин выкупался, я подсказал ему идею насчет песка под донным илом, и он тоже кое-как привел в относительный порядок свое полицейское обмундирование, после чего сменил меня на карауле. Я как раз придумал к этому времени, как сделать курительную трубку, чем привел его в восторг, поскольку он тоже был заядлым курильщиком, а курево у нас катастрофически заканчивалось. В свою очередь испанец подсказал мне лучшую замену табаку, чем рябиновые листья, указав на прибрежные ивы. В самом деле, североамериканские индейцы курили ведь ивовые листья – я вспомнил читанных в детстве «Сыновей Большой Медведицы». Придя в благодушное настроение, я даже позволил Хренио помучить меня очередным уроком баскского языка, на котором мы и пообсуждали «этих стерв», резонно рассудив, что они сейчас заняты абсолютно тем же самым на трехэтажном русском.

После того как бабы закончили свои постирушки, мы подверглись их изощренной мести. Обе снова устроили прямо у нас на глазах эротическое купание, а затем разместились нагишом на берегу – ага, с понтом обсыхать. Но к этому мы были уже морально готовы, и ожидаемого эффекта им добиться не удалось, что их изрядно обескуражило. Зато я снова дал волю эфирным конечностям, энергетически полапав обеих без всяких куртуазных церемоний. Кажется, обе чего-то почувствовали, поскольку зыркнули недовольно, затем переглянулись и стали принимать позы еще эротичнее. А когда и это не помогло, они с яростным раскачиванием бедрами и колыханием верхних выпуклостей вышли к самой кромке берега, где трава доходила до самой воды, и уселись там рядышком, изображая страстно увлеченных друг дружкой. И пожалуй, довольно убедительно – не знай мы, что они нормальные, так могли бы на это и купиться.

Ничего не подозревавшие о кипевших на озерце шекспировских страстях Володя с Серегой как раз к нашему возвращению закончили шашлык, так что за ужином мы могли пожалеть разве что об отсутствии соли с перцем да бутылочки хорошего красного вина – увы, не бывает в реальной жизни полного идеала. Впрочем, недовольны этим оказались только все те же, что и раньше, а нам, мужикам, и так шашлык пошел за милую душу.

4. Легализация поневоле

Следующие пять дней прошли для нас спокойнее и размереннее, поскольку в три арбалета мы таки рискнули добыть и небольшого кабанчика, которого тоже до кучи прикоптили над костром, так что сиюминутные заботы о желудке от нас временно приотстали. Мы тренировались в стрельбе из арбалетов и в фехтовании на деревянных подобиях мечей – кое-какие уроки нам преподал и Васкес, обученный обращению с полицейским «демократизатором», а Володя, как бывший спецназер, натаскивал нас по ножевому бою. Не то чтобы нас так уж прямо тянуло меряться воинским мастерством с аборигенами, но жизнь ведь не всегда спрашивает наши желания, да и положение обязывает. Мы посланцы нашего князя или где? А раз так, то и люди мы в нашем племени не совсем простые – кто ж каким-то мужланам-лапотникам серьезную миссию доверит? Учитывая славянские реалии, которые вряд ли были так уж сильно другими и у их предков, получить соответствующее нашей легенде задание мы могли только в том случае, если мы – княжеские дружинники, да еще и не из последних. А дружинник – человек военный по определению, так что хоть какие-то боевые навыки мы иметь просто обязаны.

И не только одиночного боя, но и группового, в том числе и в строю. Вот тут-то, когда Хренио вздумал дрочить нас боем двое на двое, да еще и рядышком, изображая строй, я и въехал наконец-то в рациональный смысл армейской строевой подготовки! Точнее, умом-то я в это въехал гораздо раньше, еще в армии, и наш взводный прапор на очередном занятии по строевой на говно изошел от моих вопросов самым безобидным тоном, когда ж нам наконец раздадут пики и щиты, и какова роль пикинеров в тактике современного боя. Так то было въезжание умом, а вот сейчас, в эти дни, я уже не просто въехал, а осознал и прочувствовал – ага, в самом буквальном смысле. Когда тебе заезжают в полный контакт изображающим меч деревянным охреначником по изображающей щит плетенке из ивовых прутьев, которую ты держишь за плетеную же рукоять кулачным хватом, и ты не имеешь права увернуться, а обязан принять удар на этот горе-щит – не прочувствовать этого невозможно…

В современных военных и военизированных подразделениях все это, конечно, давно уже в прошлом, отчего и превратилась та строевая давным-давно в идиотский анахронизм, но есть из этого общего правила одно частное исключение – полицейские подразделения для разгона уличных бузотеров. И хотя сам Васькин служил не в таком подразделении, а в обычной городской полиции, имелось на участке и спецснаряжение, и обращению с пластиковым щитом и «демократизатором» и кое-каким действиям с ними в строю учили и их. И пару раз, как он успел уже нам рассказать, все это даже пригодилось. Испанцы вообще народ горячий, а тут еще и эта глобализация. Хорошо покупать за гроши китайский ширпотреб вполне приличного качества, когда у тебя есть нормальная европейская работа, по-европейски же и оплачиваемая. Но чем больше на рынке того китайского ширпотреба, тем меньше такой нормальной работы остается для европейцев. Кадис, конечно, не Мадрид, и в него никакие шахтеры из Астурии протестовать против ненужности никому их слишком дорогого угля не поедут, да и студенты-антиглобалисты как-то больше тот же Мадрид и Барселону предпочитают, и Кадис в этом плане гораздо спокойнее, но все в этом мире относительно, и бывают беспорядки даже в Кадисе. Один раз тех же антиглобалистов разгоняли – не так, как в Барселоне, но поукрываться щитом от камней и бутылок и поработать «демократизатором» ему пришлось. И буянили-то ведь не столько кадисцы, сколько фанаты, съехавшиеся из других городов, а тут же еще и с натуральными «понаехавшими» этими то и дело проблемы. В Испании это в основном марокканцы, которые тоже ну никак не подарок – второй раз их уже урезонивали, и тоже спецснаряжение лишним не оказалось…

И тут технически прямая аналогия с античным миром выходит. Щит этот полицейский – чем не римский скутум? Иногда полицейским даже и в натуральную «черепаху» строиться приходится, если демонстранты особо свирепые попадутся. А «демократизатор» – чем не аналог знаменитого римского пехотного гладиуса? Так что вполне подходит полицейская подготовка для разгона демонстраций в качестве методики обучения античному бою строем.

Естественно, Хренио не забывал учить нас и баскскому языку, и на уровне «моя твоя понимай» у нас уже начинало кое-что получаться. А куда денешься, когда время от времени этот изверг включает «моя твоя не понимай» по-русски?

С грехом пополам решили и проблему временной замены бабьих длинных юбок. Наши большие пляжные полотенца оказались для этой цели узковаты, но Юлька додумалась подшить их к нижним краям их мини-юбок, удлинив их таким образом. Другое дело, что ни иголок, ни ниток не оказалось ни у той, ни у другой, а уж у нас тем более. Проблему с нитками решили, расплетя на них остаток Володиного линя – после использования на арбалеты его осталось около метра, что дало нам три метровых примерно куска толстой нейлоновой нити, а вот над иголкой пришлось поломать голову. В конце концов я вспомнил свои детские эксперименты – как-то раз я делал иглу наподобие большой «цыганской» из медной проволоки, а ее у меня немного имелось. Откусив кусок в мизинец длиной, я расплющил один конец гладким камнем на другом камне и провертел в нем отверстие шилом, после чего аккуратно припилил кончик за ним напильником и скруглил углы. Затем еще аккуратнее, дабы не переборщить, подплющил ушко с ребра, обеспечив ему вытянутую форму, как у настоящей швейной иглы. После этого обколотил тем же камнем другой конец – холодная ковка упрочняет металл, что для мягкой меди совсем не лишнее – и заточил острие напильником.

Юлька пришла от моего изделия в восторг и тут же пожелала превращения в такие же иголки всего остатка моей проволоки, но у меня на нее были другие планы. Пока бабы подшивали полотенца к своим юбкам – сперва, конечно, попытавшись припахать к этому нас, но безуспешно, – я занялся трубкой. Чубук у меня уже был готов – он короткий, и высверлить в нем нужные отверстия было делом техники, а вот как прикажете делать длинное тонкое отверстие в мундштучной части? Вот для этого мне и понадобилась моя проволока. У молодых побегов того же орешника и других кустарниковых мягкая сердцевина, которую я и высверлил расплющенным и заточенным наподобие перового сверла концом проволоки, длины которой вполне хватило. Склеил я обе части сосновой смолой. Поскольку деревянные трубки быстро прогорают, да и не один я заядлый курильщик – ясно, что их понадобится немало, и инструмент для их изготовления требовалось сохранить. Поэтому, выдержав уже привычное бабье обвинение в эгоизме, я ограничил их одной иголкой, которую мне пришлось дважды выпрямлять, когда они ее погнули. Ладно, спасибо хоть не потеряли…

Сориентировались мы с тряпками вовремя – осень и в Испании нежаркая. Не то чтоб очень уж похолодало, но в пасмурные дни и ночами наши пляжные шмотки оставляли желать лучшего. Наташка то и дело куталась в форменную рубашку нашего испанского мента, чем изрядно нервировала Володю, а Юлька все время выпрашивала у меня мое пляжное полотенце, и от этого не был в восторге Серега. Я тоже, поскольку мне спать в результате приходилось на моей безрукавке и ничем не укрытым. А неуютно было всем – ведь в довершение всех неудобств нас охватила еще и изрядная сексуальная озабоченность. Одно дело просто съездить без бабы в отпуск на пару недель, и совершенно другое – попасть хрен знает куда, да еще и, по всей видимости, насовсем. А бабы и вовсе остервенели, периодически лаская друг дружку, но держа даже собственных парней на голодном сексуальном пайке. Мы же с Васкесом уже были готовы взбеситься и при всем страхе неопределенности мечтали о том дне, когда наконец-то выйдем из «подполья» и легализуемся в местном социуме, а значит – доберемся и до местных шлюх. А пока…

Нет, эта Юлька дохлого достанет! Навязалась на мою голову! Серегу своего спровадила с Хренио на берег моря – попытаться выпарить хоть немного морской соли, – а в лес по яблоки с орехами и ягодами ее, стало быть, мне сопровождать. Володя-то доволен – остался один со своей Наташкой, и у него неплохие шансы все же раскрутить ее на выпуск накопившегося пара, а каково мне? У меня и так-то ширинка на штанах того и гляди лопнет, а эта оторва мозолит мне глаза своими туго обтянутыми чисто символической одежкой выпуклостями! И ладно бы молча свои ягоды искала – ага, хрен там! Поболтать ей охота! Просто так, ни о чем – типа что вижу, о том и говорю. Интересно ей, видите ли, чего это я вдруг вздумал пух с одуванчиков на полянке собирать. Ну неужели так трудно было за последние дни въехать, что я зря ничего не делаю!

Набрав наконец достаточно пуха, я скомкал его поплотнее, получив некое грубое подобие ваты…

– Макс, ты гений! Нам с Наташкой как раз ватные тампоны нужны!

– Ну так и насобирай на себя и на Наташку.

– Так а тебе-то вата на что?

– Все тебе расскажи…

Естественно, суррогатная вата требовалась мне уж всяко не на бабьи тампоны. Осень в самом разгаре, не за горами зима – пусть и испанская, но все же, – без огня коньки отбросим. А как его прикажете добывать, тот огонь, если солнце на небе отсутствует по причине облачности или темного времени суток, и от моей линзы толку ноль целых, хрен десятых? А зажигалки наши уже дышат на ладан. Деревяшки тереть или каменюками искры высекать – занятие сугубо на любителя, коим я никогда не был. Придется, конечно, никуда мы от этого не денемся, но и в этом случае нужен трут, то есть что-то легко воспламеняемое. Например, предварительно обожженная вата, что я в свое время, начитавшись «Академии выживания» Воловича, проверил лично. Карандаша с кремнями для зажигалок по его совету городить не стал, поленился, а вместо этого снял с пустой зажигалки жестяной ограничитель искр и чиркнул по обожженной и притушенной вате. Полыхнула сразу! Пустая зажигалка у меня уже есть, скоро и еще одна будет, да и остальных я предупредил, чтоб свои по исчерпании газа не выкидывали. Разжевал ей в общих чертах – вроде дошло.

– А тебе волю дай – все себе туда запихнешь, – я показал пальцем, куда именно. Юлька захихикала и показала мне язык, я сделал ей пальцами «козу», она кинула в меня орех и попала в лоб, я подобрал его для адекватного ответа. Эта оторва, хихикая, ретировалась легкой рысцой, и я метнул орех вдогонку, попав ей в туго обтянутый мини-юбкой зад. Она ойкнула, швырнула в меня еще пару орехов и продолжила ретираду, так что мне для ответного обстрела пришлось двинуться следом. Как-то незаметно мы очутились возле давешнего озерца.

– Хватит, Макс, синяки мне наколотишь! Пошли лучше купаться!

Юлька есть Юлька – разделась без малейшего стеснения и полезла в воду в чем мать родила. Я полез следом, и эта безбашенная тут же же окатила меня брызгами. Я окатил в ответ ее, она подобралась поближе и плеснула мне прямо в морду, я сделал то же самое, и как-то само собой вышло так, что мы сошлись врукопашную, вскоре ставшую весьма увлекательной. Потом, ощутив не только мои руки на своих верхних выпуклостях, но и мое закаменевшее естество в ложбинке между нижними, Юлька вспомнила о том, что вода не стерильная, и мы перебрались на берег, где о дальнейшем времяпрепровождении разногласий у нас как-то не возникло…

– А ты не хотел бы, чтобы мы с тобой были вместе постоянно? – огорошила она меня, когда мы закончили свои дела и отдыхали. Ну вот, млять, начинается! Как и все пединститутские, Юлька озабочена не только сексуально, но и матримониально. А оно мне надо?

– Прямо так сразу? – лучше всего в таких случаях обернуть дело в шутку.

– Можно и не сразу, но какой смысл ждать у моря погоды?

– А чем тебя Серега не устраивает?

– При чем тут он? Я же говорю о нас с тобой. Разве тебе не нужна женщина?

– Ага, нужна позарез, и минимум пару раз в неделю.

– Макс, ну я ж серьезно! Раз уж мы тут застряли, так надо же жизнь налаживать.

– Ну так и налаживай ее с Серегой. Чем он тебе плох?

– Ты что, издеваешься? Он же рохля и бестолочь! На фиг он мне такой сдался?

– Кажется, в прежней жизни ты это недостатками не считала.

– Ну ты сравнил! В прежней жизни у него крутые и влиятельные родоки, все есть, работает в офисе, платят шикарно, не перетруждается. Ты только представь себе, заканчиваются лекции, звоню ему по сотовому, выхожу, а он уже ждет – весь из себя упакованный и на шикарной тачке, у подруг глаза от зависти лопаются. И по фиг, что время еще рабочее – у него такой блат, что его всегда отпускают без проблем. Ну, не каждый день, конечно, но пару-тройку раз в неделю – запросто. Едем с ним в ресторан, оттуда на дискотеку, с нее – к нему. По выходным в ночном клубе тусуемся, летом – по забугорным курортам. Как праздник какой, так у них шикарный корпоратив. И отказа мне ни в чем не было. Захотелось какую тряпку или побрякушку – без проблем, телефон поновее и попрестижнее – тоже запросто. Разве на студенческую стипуху так поживешь? И работа после института, опять же – на нормальную устроиться блат нужен. Так если за такого замуж выскочить – и жизнь будет нормальная, и работа приличная, в том же офисе и с таким же блатом, а не школьной училкой с этими олигофренами, которых спросишь на уроке, кто взял Измаил, а они отвечают, что они не брали, хи-хи! Но где она теперь, та прежняя жизнь, а где мы? И на фиг он мне такой здесь, когда весь его блат остался там? А с нуля и без блата у тебя шансов нормально устроиться во много раз больше.

– Так ты, может, тогда обождала бы, пока устроимся, а то вдруг ошибешься?

– Да что тут ждать? Ясно же все и так! Не судьба так не судьба, я же не совсем дура и понимаю, что может и не повезти, но говорю же, с тобой шансов на удачу больше.

– Юля, не пори горячку, – высказывать ей открытым текстом все, что я знаю и думаю о подобных ей приспособленках, означало бы неизбежную и крупную ссору, чего тоже не хотелось. – По-твоему, это ко времени?

– Ну, я же не тяну тебя прямо сейчас в загс расписываться. Я говорю просто о стабильных отношениях. Так как?

– Ага, стабильные! А между нами, мужиками? Ты понимаешь, что предлагаешь мне отбить тебя у Сереги?

– А ты разве не справишься с ним?

– А надо? Нас четверо – я имею в виду мужиков, вооруженных и способных хоть как-то этим оружием воспользоваться. А туземцев вокруг сотни и тысячи. И ты хочешь, чтобы при таком раскладе мы еще и вдрызг рассорились меж собой? Извини, но такого подарка местным отморозкам я делать уж точно не собираюсь!

На это ей возразить было нечего, но губки она обиженно надула. Ничего, переживем! Тем более что есть вопросы и поважнее…

– Раз уж ты у нас историчка, да еще и самая лучшая среди нас, – ага, на нашем безрыбье, – так скажи-ка ты мне лучше вот что. Что тут за хрень вокруг нас творится?

– Ты имеешь в виду историческую обстановку? – кажется, профессионализм таки одержал верх над обезьяньей обидой. – Ну, если ты уверен, что мы в третьем веке до нашей эры… А ты точно уверен, кстати?

– Ну, не на все сто, конечно, я ж так и сказал, что где-то в районе. Может быть и четвертый, но уж точно не пятый – тогда эти иберийские фалькаты были точной копией этрусских кописов и греческих махайр, а на наших уже явно вполне сложившийся местный стиль виден. А может быть и второй, но уж точно не первый – там уже была бы, по идее, хорошо заметная романизация, да и порядка, надо думать, побольше было бы…

– Логично, – согласилась Юлька. – Я, конечно, больше классической греко-римской культурой увлекалась, и по ней точно бы тебе век определила, но чего нет, того нет, а по этим варварским саблям – ну, за неимением лучшего ориентира принимаем третий век до нашей эры плюс-минус лапоть неизвестного нам размера. Итак, третий век, – она наморщила лоб. – Раз эти уроды собирались продать нас в Малаке, значит, она где-то не очень далеко. Тогда это, скорее всего, Бетика, юго-запад Испании…

– Причем атлантическое побережье, – добавил я. – Прибой такой же, как и там, – я указал пальцем вверх, но она кивнула, въехав без пояснений, что я имею в виду.

– Значит, мы к северу от Кадиса, и сейчас это финикийский Гадес. Фигово, что мы не знаем точного времени. До конца Первой Пунической, а это двести сорок первый год, Бетикой владеет Карфаген. И уже давно, так что если это на самом деле и четвертый век, то все равно Карфаген. С конца войны он ее теряет и сохраняет только Гадес. Но это ненадолго – в двести тридцать седьмом, кажется, в Гадесе высаживается Гамилькар Барка с армией и за несколько лет восстанавливает власть Карфагена над всей Бетикой. Она сохраняется и большую часть Второй Пунической – до двести восьмого года, когда сюда начинает вторжение Сципион, и в двести шестом овладевает страной. Но это все чисто номинально, а на самом деле страна так и остается все это время варварской. Рим только в сто девяносто седьмом провинциальную систему здесь учредит, а настоящая романизация – это да, уже в основном первый век…

– В общем, дело ясное, что дело темное, – резюмировал я.

– И вляпаться как кур во щи можно запросто, – добавила Юлька. – Слинять бы нам отсюда надо, если по уму, но вот куда?

– Ты думаешь, где-то лучше?

– Не знаю. Обстановку я тебе обрисовала? Ты мужик, ты и думай. И над этим, и над тем, о чем мы говорили раньше…

– Ага, уже скриплю извилинами, – млять, ну в чистом виде протопоповский «принцип незаменимости самки», и даже мысли у нее не возникает, что античный мир, в который нас забросило, полон баб, и на ней свет клином уж точно не сошелся, гы-гы! А она еще и снова прильнула, да выпуклостями своими верхними щекочет.

– Ты бы оделась уж, что ли? А то пора бы уж и возвращаться, да и жрать охота.

– Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда? – съязвила эта оторва, но одеваться все же начала. Насобирав быстренько еще яблок с ягодами и орехами, дабы не вызывать ненужных подозрений, мы вернулись к нашему лагерю.

Мое предвкушение сытного обеда было обмануто самым бесцеремонным образом. Я едва успел выкурить трубочку, когда на поляну внеслись как угорелые Хренио с Серегой.

– Мы видели в море парус! У самого горизонта, но он направляется к берегу!

Легализовываться прямо сейчас мы не собирались – явно ведь еще не готовы, но понаблюдать за местными в разведывательно-познавательных целях смысл имелся. Похватав на всякий случай свои манатки, мы устремились к берегу моря. И успели вовремя.

Прямо к тому месту, где мы притаились в зарослях, приближался довольно приличных размеров корабль – судя по пузатости и отсутствию тарана на носу, это был «купец», то есть грузовой транспортник. Но он был не один – его преследовали две небольшие ладьи. Примитивного по сравнению с ним вида, но гораздо быстроходнее за счет узкого обтекаемого корпуса и большего числа весел. Несмотря на меньшие размеры, людей там явно хватало, и их намерения сомнений не вызывали. Но и на «купце» моряки не даром ели свой хлеб – прямо у нас на глазах с него выстрелили тяжелым дротиком из какого-то стационарного механизма и, похоже, попали – на идущей ему наперерез ладье раздался вопль, и с нее полетели в ответ стрелы и камни. Рано, еще не сблизились достаточно, так что все ушло в недолет, а торгаши уже снова взвели свой агрегат и заряжали в него новый дротик…

Пиратам это явно не понравилось, и первая ладья резко ускорила сближение, а вторая устремилась к корме. Но на «купце» тоже нашлось несколько луков и пращей, а его более высокие борта обеспечивали экипажу немалое преимущество при перестрелке. Тяжелый стреломет торгаши развернули против второй ладьи и долбанули по ней горящим дротиком, да так удачно, что на ней загорелся парус. Ее команда была вынуждена отвлечься на тушение пожара, что на мачте, да еще и в условиях качки на волнах, оказалось задачей нетривиальной. Кто-то там, как мне показалось, даже за борт свалился, и им пришлось озаботиться еще и спасением утопающего…

Первая ладья тем временем зашла-таки наперерез «купцу» и начала пристраиваться к нему борт о борт – трое уже приготовили крючья на веревках для сцепления на абордаж. Хотя пираты и понесли потери при обмене метательными снарядами, у них еще сохранялось численное преимущество, да и вторую ладью рановато еще было сбрасывать со счетов. В тот самый момент, когда ладья настигших добычу разбойников вильнула к носу атакуемого судна, а двое – третьего свалила меткая стрела – закинули на его борт свои крючья, кормчий «купца» вдруг, не сбавляя хода, резко вильнул навстречу противнику, и высокий нос тяжелого судна врезался в низкий борт ладьи. Раздались треск дерева и вопли людей, ладья сильно накренилась, несколько человек с нее полетело в воду, а тяжелый «купец» по инерции продолжил движение, пока вообще не перевернул ее. Это сразу же изменило соотношение сил в пользу обороняющихся, которые не замедлили воспользоваться подарком судьбы, безнаказанно расстреливая барахтающихся в воде пиратов. Одного, кажется, даже трезубцем загарпунили.

Кое-кто из попавших впросак пиратов оказался поумнее прочих. Пока дурачье карабкалось на почти плоское днище своей ладьи – оттого-то она и перевернулась так легко, что была практически без киля – умные поплыли к берегу. Таковых набралось около десятка, но одного или двух отправили кормить морских крабов лучники с «купца». Остальные доплыли до отмели и встали на ноги, но один из них, схлопотав в башку летучий гостинец от пращника, споткнулся и рухнул в воду – судя по пузырям вырвавшегося из его легких воздуха, его можно было тоже смело вычеркивать. На второй ладье, экипаж которой уже справился с пожаром, сообразили, что дело дрянь. Получив еще один снаряд из тяжелого стреломета, на абордаж ее команда не пошла, а развернулась и, спустив рей с бесполезным парусом, на всех веслах понеслась к северу. Преследовать их быстроходную посудину торгашам на их тяжелом судне не было ни малейшего смысла, и экипаж «купца» переключил свое внимание на тяжело дышавших спасшихся пиратов. Пара стрел воткнулась в песок у их ног, а судно направилось к берегу, и незадачливые разбойники, которых оказалось шестеро, обратились в бегство.

Вмешиваться в вооруженную разборку повздоривших меж собой аборигенов в наши планы не входило, но судьба распорядилась иначе – шестеро пиратов бежали в нашу сторону, и шансов остаться незамеченными у нас практически не было. Не повезло. Правда, бежали они трусцой, чтобы не отстали двое прихрамывающих – видимо, пострадавших при столкновении судов.

– Только арбалеты! – прошипел я Васкесу, который потянулся было за своей пушкой.

– Да, ствол только на крайняк! – согласился и Володя. Испанец кивнул, убрал пистолет, и мы дружно взвели свои тугие агрегаты. Возможно, у Сереги и баб было и свое особое мнение, но это было мнение не служивших штафирок, и нас оно как-то не заинтересовало. Демократия – она для мирного времени хороша, а мы сейчас на войне…

– Подпускаем их вон до той каменюки! – предложил Володя, указывая на валун шагах в пятидесяти от нас.

– Далековато, – пожаловался Серега, стрелявший похуже нас.

– Бьем парами. Первыми – мы с Хренио, вы с Володей – когда мы будем перезаряжаться.

Володя кивнул, соглашаясь с моей тактикой.

– Только двоим в одного не бить, распределите цели, – напомнил он. – Встаем все вместе, рявкаем, ошарашиваем их – и шмаляйте.

– Яволь, герр фельдфебель! Я бью вон того бомжа! – выбранный мной противник живописными лохмотьями и впрямь напоминал бродягу, но имел медные шлем и маленький щит, которые ему явно жали, а мне, ясный хрен, придутся как раз впору, как и его, явно ненужный трупу, прямой меч. – Ты, Хренио, того с большим щитом или вон того с копьем – решай сам! Володя, ты с Серегой – по обстановке!

Задумка Володи оказалась удачной. Когда мы вчетвером резко встали и рявкнули вразнобой, но громко – пираты опешили от неожиданности и остановились. Не давая им времени опомниться, мы с Васкесом выстрелили. Мой болт угодил в грудь «бомжу», хотя и ниже, чем я метил, а наш испанский мент, явно угадав мои мародерские соображения, поразил в верхнюю часть грудины щитоносца, который со стоном завалился на бок. Мой бомжара оказался живучее, но и ему поплохело – встал на колено и оперся на копье, – видно, что уже не боец.

Пока мы перезаряжались, оставшиеся четверо пиратов ринулись на нас, но Володя свалил уже заносящего копье для броска бородача, а Серега продырявил ляжку у самого таза пращнику, отчего тот тоже осел, хоть и пытался снова встать. Двое уцелевших неслись на нас с обнаженными фалькатами, но мы с испанцем уже перезарядились, – оба, получив по болту в брюшины, подломились и растянулись на земле. Насчет наших фехтовальных навыков в сравнении с даже ранеными аборигенами никто из нас не самообольщался, и рисковать мы не стали. Перезарядившись, мы методично расстреляли подранков с нескольких шагов – орднунг юбер аллес. Бабы вздумали было возмущаться «этим варварством», но мы их возмущение дружно проигнорировали. Не по-охотничьи это – подранков оставлять. Мы же не браконьеры какие-нибудь, верно?

Наплевали мы и на обвинения в мародерстве, когда прибарахлялись трофеями. Оружие – это вообще святое, но на сей раз мы, послав бабью «цивилизованность» подальше, не побрезговали и прочей добычей. Драное и грязное тряпье со «своего» бомжа я снимать не стал, но его – точнее, уже мой – широкий кожаный пояс перекочевал на свое законное отныне место, мой новый шлем, как я и угадал, прекрасно разместился на моей башке, а ременную перевязь маленького щита я перекинул через плечо. Копье – хорошее, с длинным наконечником – я пока воткнул древком в землю, да и ознакомление с содержимым привешенных к поясу мешочков тоже отложил на потом, поскольку был занят делом поважнее – изучением своего нового меча и кинжала. Ну, новыми-то они были только для меня, а прежнему владельцу послужить успели немало, но в целом их состояние было очень даже неплохим – почти не ржавые и почти не сточенные.

Васкес тем временем хмурился, разглядывая свой меч – того же типа, что и у меня, но оказавшийся бронзовым.

– Хренио, бронзовый клинок вряд ли заметно хуже нынешних железных, – подбодрил я его.

– Ты так думаешь?

– Уверен. Присмотрись – он же у тебя почти новый, не старинный. Кто бы продолжал в железный век делать бронзовые мечи, если бы они были так плохи?

– Гм… А почему тогда с бронзового оружия перешли на железное?

– Железа гораздо больше, чем меди, так что медь дороже. А еще дороже олово, которого совсем мало, и спекулянты накручивают на нем бешеную прибыль. Железо нынешнее – совсем дрянь, с нашей сталью не сравнить, но оно в несколько раз дешевле бронзы, и им можно вооружить многих. Так что твой меч – элитное оружие, которым ты можешь гордиться.

– Макс прав, – подтвердила Юлька, – в греческих преданиях простые воины воюют железными мечами, а близкие к богам герои – бронзовыми.

– Ну, если так…

Пока наш испанский мент раздумывал и заценивал свой трофей уже в качестве эксклюзивного, я принялся снимать со «своего» бомжары ременные сандалии.

– У тебя головка не бо-бо? – ехидно поинтересовался Серега, указывая пальцем на мои практически новые кроссовки.

– Обувь, особенно современная, снашивается быстро, – разжевал я ему. – Что будем носить, когда наша развалится?

– Ну, тогда уж местную купим…

– Когда купилки местные заработаем. Но пока что нам никто еще не предложил непыльной и высокооплачиваемой работы, – съязвил я, продолжая разувать труп.

Тут уж даже бабы лишь молча засопели – поскольку дежурное обвинение в мародерских наклонностях меня не впечатлило – а мужики деловито последовали моему примеру. Володя даже рассмеялся, когда Серега, только что осведомлявшийся о моей башке, примерил обувь одного из убитых и, превозмогая брезгливость, переобулся в нее. А что прикажете парню делать, и до жиру ли ему, когда угодил он в эту переделку обутым в легкомысленные пляжные шлепанцы? В конце концов поснимали с убитых пиратов и туники – тряпки тоже снашиваются, и запасные не помешают, так что к концу нашего прибарахления на трупах остались лишь их набедренные повязки, которыми мы побрезговали.

Убитых нами разбойников было шестеро, и у четверых были медные или бронзовые нагрудные пластины на перекрещенных ременных лямках – как раз по одной на каждого. Конечно, до полноценного панциря им было далеко, но ведь и знаменитые греческие гоплиты на самом деле далеко не все в «анатомических» кирасах разгуливали – многие довольствовались панцирями из бычьей кожи, поверх которых вот такая нагрудная бляха вроде наших трофейных – то, что доктор прописал. Если не пропадем сразу, то на кожаные панцири мы как-нибудь уж заработаем, это дешевка, а вот металл в античном мире – немалая ценность. На втором из пристреленных мной бандитов была бронзовая скругленная треугольная пластина с тремя выпуклыми кругами на груди и квадратная медная на спине – естественно, ему она жала, а мне пришлась впору.

Мой новый пояс оказался довольно увесистым из-за подвешенных к нему мешочков. В одном из них я обнаружил кремень и огниво с трутом, которые мне, конечно, весьма пригодятся – когда кто-нибудь из аборигенов соблаговолит научить меня обращению с ними, а второй оказался кошельком. Причем, к моей немалой радости, не пустым, а даже, можно сказать, практически полным. В основном монеты были, конечно, медными и бронзовыми, многие с полустертыми изображениями, а некоторые даже позеленевшими, но деньги – они и в античном мире деньги. Тем более что несколько монет оказались все же серебряными. Приятно все-таки ощущать себя обеспеченным человеком, гы-гы! Но полюбоваться своим начальным в этом мире капиталом и заценить его как следует мне не дали.

– Местные! – предупредил не забывавший поглядывать по сторонам Володя.

Ретироваться было поздно, и мы дружно взвели арбалеты, готовясь преподать аборигенам урок хороших манер. К счастью – не знаю уж, к чьему именно, – эти аборигены оказались хорошо воспитаны. Оружие у них в руках, конечно, имелось, даже пара луков, но в целом держали вновь прибывшие его так, чтобы показать нежелание применять по назначению. С виду они, на мой взгляд, не особо-то и отличались от побитых нами беспредельщиков, но держались как-то… гм… ну, солиднее, что ли? А их предводителя я, кажется, даже узнал. Ну да, так и есть – именно этот кучерявый бородач в красном плаще как раз и распоряжался на атакованном пиратами пузатом «купце». Вот о его речи не могу сказать, что я ее узнал, хотя несколько слов таки показались знакомыми, из чего я заключил, что язык все же родственен баскскому.

– Я не есть хорошо иметь язык! – так, наверное, прозвучал мой вымученный ответ по-баскски. И какого, спрашивается, хрена этот торгаш вздумал обратиться именно ко мне? Я кивнул Васькину, приглашая его поотдуваться за нас. Предводитель торговцев озадаченно оглядывал нас обоих, силясь понять, кто же из нас главный. На мне, с учетом шлема и нагрудника, трофеи напялены поценнее, а у Хренио его полицейская форма незнакомого аборигенам фасона выглядит посолиднее.

У Васкеса тоже далеко не сразу вышло поговорить с собеседником – судя по его наморщенному лбу, задачка оказалась не из легких. Но в конце концов они вроде начали понимать друг друга, и испанец начал даже переводить для нас. Я не ошибся – бородач оказался главным на «купце», хотя наш горе-переводчик и не понял, был ли его собеседник хозяином судна или только начальником его экипажа. Впрочем, для нас это пока особой роли не играло. Так или иначе, почтенный Акобал, сын досточтимого Гискона из Гадира приветствовал нас и заверял, что не имеет к нам претензий за перехваченные нами прямо из-под его носа трофеи. Судя по кислым рожам его людей, он не врал – соберись он обмануть нас, его матросня была бы в курсе и искрилась бы улыбками до ушей. Правда, почтенный Акобал выражал сожаление о том, что мы не захватили ни одного из пиратов живым – он бы охотно купил у нас пленника за любую разумную цену. Да, да, не поскупился бы, поскольку проклятые лузитанские пираты в последние годы совсем обнаглели, а у пленника можно было бы выпытать весьма ценные сведения о них. Но что сделано, то сделано, на все воля богов, а пока предводитель торговцев приглашал нас на берег, где его люди разбили лагерь для отдыха и сбора добычи.

Мы переглянулись – момент был критический. Имена явно финикийские, да и Гадир – это финикийское название Гадеса, а за финикийскими купцами всякое водилось. Но почтенный Акобал поклялся Ваалом, Мелькартом и Астартой, что считает нас союзниками и намерен отнестись к нам соответственно.

– Его клятвам можно верить? – подозрительно поинтересовался Володя, когда Хренио перевел нам – уж очень явно люди финикийца зыркали на наши шмотки и раздевали глазами наших баб, особенно Наташку.

– Он поклялся своими богами, а с ними финикийцы не шутили, – задумчиво проговорила Юлька. – Похоже, что говорит правду.

– Да, похоже, – согласился и я. – Взгляните на эти недовольные рожи его матросни. Служивые явно не предвкушают ни поживы, ни развлечений с девочками.

При моих последних словах «девочки» возмущенно фыркнули. Но матросня в самом деле приуныла после клятвы своего предводителя, и это был хороший признак. Вряд ли простые матросы с простого торгового корабля обучены самообладанию североамериканских индейцев. Большинство «маленьких простых человечков» – обезьяны обезьянами, и скрывать свои эмоции они совершенно не умеют. А нам все равно нужно было рано или поздно легализовываться, и раз уж мы один хрен обнаружены – лучше сделать это сейчас.

Посовещавшись и прикинув все за и против, мы решили принять приглашение финикийца, о чем наш испанский мент его и уведомил.

5. Гадес

Временный лагерь команда «купца» разбила прямо у пришвартованного к берегу судна. Им тоже досталось в столкновении с пиратами – человек пять были ранены, а в сторонке лежали двое убитых, которых как раз собирались хоронить. Но в целом настроение моряков было приподнятым. Как мы поняли из обрывков фраз – прежде чем почтенный Акобал грозным окриком велел матросне не болтать попусту – небольшая по финикийским меркам «круглая» гаула «Конь Мелькарта» только что вернулась – ну, почти вернулась – из какого-то весьма дальнего и опасного плавания, за которое их всех ожидала достаточно щедрая награда – если, конечно, боги окажутся милостивы и позволят доставить груз в целости и сохранности. Пока что боги были милостивы – ни бурь серьезных не послали, ни сильных и длительных встречных ветров, из-за которых плавание могло бы затянуться и экипажу могло бы не хватить запасов питьевой воды. Хвала богам, ничего этого не случилось, а теперь вот еще и лузитанским пиратам не дали себя ощипать, а ощипали их сами. Это, конечно, мелочь по сравнению с ожидаемой наградой, но все равно приятно. Вот такие вела команда судна разговоры, пока строгий начальник не пресек их – видимо, каких-то подробностей посторонним, то есть нам, знать не полагалось…

Сами мореманы в основной своей массе не показались нам похожими на финикийцев, да и говорили между собой на более-менее понятном нашему испанцу языке. То есть они явно были местными испанскими иберами – ну, за исключением разве только нескольких человек – и практически ничем не отличались ни от тех лузитанских разбойников, с которыми разделались не без нашего участия, ни от тех троих отморозков, которых мы порешили в первый день нашего попадания. Какие-то мелкие племенные различия, безусловно, должны были существовать, но мы-то ведь в них ни ухом, ни рылом. И кстати, как бы нам не пострадать от этого. Кем, а главное – чьими были те трое, нам ведь никто не доложил. Хорошо, если тоже залетные «гастролеры» или урки вне закона вроде беглых рабов, но кто даст гарантию? Что, если эти уроды окажутся вполне добропорядочными местными молодчиками, никому из местных ничего худого не сделавшими, а развлекавшимися лишь с бесправными и беззащитными чужаками? Это в родовом социуме предосудительным не считается, даже наоборот – молодец, не прозевал дарованной судьбой удачи. И плохи наши дела, если правда выплывет наружу, тут дело пахнет кровной местью, как на Кавказе, и Васкес, выслушав мои соображения, полностью с ними согласился. Обкашляв этот расклад всей компанией, мы решили своими первыми трофеями особо не светиться – от греха подальше, как говорится. Благо для постоянного ношения нам вполне хватает и сегодняшней «честной» добычи.

Нашу легенду почтенный Акобал «схавал» вполне доброжелательно и на «вшивость» проверять не стал. И пожалуй, даже не особенно-то и заинтересовался подробностями. Видимо, не только балтийский янтарь, но и британское олово в сферу его коммерческих интересов не входили. Я сперва машинально это дело отметил, но осознав, мысленно спохватился – как так? А какого ж тогда хрена, спрашивается, этот финикиец делает в Атлантике севернее Гибралтара? Плавание на гребных судах с многочисленным экипажем, который надо кормить и поить – дело накладное, и перевозимый товар своей ценностью должен эти расходы, а главное – связанный с путешествием риск, как минимум оправдывать. То бишь чем ценнее товар, тем лучше, дешевку же возить – какой смысл?

И если с южным направлением понятно, там Африка, а это золото, слоновая кость и ценные тропические породы дерева, то что на севере ценнее янтаря и олова? Меха куньих вроде соболей, куниц и горностаев, составлявшие ценнейшую часть экспорта средневековых Новгорода, а затем и Московии, в теплом античном Средиземноморье как-то не особо-то и популярны – нет еще пока этой характерной для Византии христианской привычки кутаться в одежку наглухо вне зависимости от климата, а значит, и спрос на них не столь уж велик, чтобы взвинтить цену на этот вполне возобновимый при умеренном промысле ресурс до небес. А вот олово и янтарь – совсем другое дело, и не просто ж так мы именно на них легенду нашей миссии завязываем – правдоподобнее для античного мира просто некуда. И Юлька вон тоже въехала, да на меня озадаченно глядит. Киваю ей едва заметно – типа тоже все понял и тоже с этого прихреневаю. По большому счету только знаменитый балтийский янтарь да богатые оловом и оттого не менее знаменитые британские касситериты и могут интересовать финикийцев на Севере, который для них в Атлантике – все, что к северу от Гадеса. Чем же тогда, спрашивается, этот явно крутой купчина таким сверхценным торгует, если янтарь и касситериты ему неинтересны?

Не то чтобы без балтийского янтаря Средиземноморью совсем уж не кушалось и не спалось – уж точно не предмет первой необходимости. Но жажда сильных мира сего обладать предметами роскоши никуда не девается, а этот прозрачный желтоватый камень и весьма редок вне Прибалтики, и реально красив, да еще и легко ассоциируется с солнцем. Есть солнечный металл – золото, и есть солнечный камень – янтарь, и оба ценны уже хотя бы в силу этого. А олово – это бронза, без которой античному миру не обойтись и в эпоху железа. Это доспехи как аристократов, так и тяжелой линейной пехоты, а кое-где, судя по новому мечу Васькина и Юлькиному кинжалу, это по-прежнему и оружие нападения. Это и наконечники таранов военных гребных кораблей, то бишь флот всех античных морских гегемонов. Это еще и элементы конструкций, за которыми затруднен сберегающий их от ржавления уход – бронза не так боится коррозии, как железо. Это и всевозможная нужная в хозяйстве мелочевка вроде швейных иголок, булавок, спиц, заколок и даже рыболовных крючков, которую сложно или вообще невозможно выковать из железной крицы. Это и относительно дешевая массовая бижутерия для широких народных масс, которым не по карману золотая и серебряная. Это и довольно дорогая, зато очень легкая и удобная по сравнению с керамической посуда. И наконец, это мелкая разменная монета, без которой не обойтись античной торговле. Но если меди в античном Средиземноморье более-менее хватает, то с оловом беда – все собственные месторождения выработаны еще в эпоху бронзы, так что античный мир эпохи железа крепко подсел на касситериты Британии. А оттого и стоит олово в Средиземноморье дороже и железа, и меди, тоже не таких уж и дешевых, кстати, уступая в цене лишь золоту и серебру, а этого гурмана не интересует ни оно, ни «солнечный камень». Подозрительно это как-то выглядит…

Сам же он о своем бизнесе тоже не распространялся, сказав лишь, что является приказчиком и доверенным лицом досточтимого Волния, богатого и уважаемого в Гадире торговца, владельца не только «Коня Мелькарта», но и нескольких других судов, а также всяких прочих достойных и прибыльных дел. Что заинтересовало финикийца всерьез, так это наши арбалеты. Купчина, как выяснилось, знал о греческом гастрафете, и для него не были секретом ни его сложность, ни его дороговизна. Наши же агрегаты поразили его простотой конструкции и тем, что сделаны «на коленке», чего мы и не отрицали. Глупо отрицать очевидное, и мы, предвидя интерес аборигенов к нашему не известному никому здесь оружию, заранее условились, что вообще-то у нас были нормальные, изготовленные профессиональными оружейниками, но мы лишились их при кораблекрушении и вместо них уже здесь, на берегу, вооружились самодельными. Тем более что уж данный-то факт – абсолютная правда, а чем больше в нашей легенде будет правды – тем правдоподобнее будет она вся. Так оно и вышло. Трудно сказать, поверил ли Акобал всему услышанному, но оружейным обстоятельствам при таком «вещдоке» поверил безоговорочно, и это здорово повысило нашу ценность в его глазах.

Поинтересовавшись нашими ближайшими планами и поняв, что посещение ближайшего центра местной цивилизации в них входит, финикиец тут же пригласил нас отправиться в Гадир на его судне. До города недалеко, можно и пешком дойти, но разве не лучше преодолеть этот путь на добром морском корабле? Самому же Акобалу, учитывая вконец обнаглевших лузитанских пиратов, четыре арбалетчика вовсе не кажутся лишним грузом. Да и вообще – тут моряк многозначительно усмехнулся, – здесь люди с нашими знаниями и способностями не на каждом шагу встречаются, и в городе нас, очень даже возможно, ожидает интересное предложение…

Какие на нас виды у финикийца, да еще и в финикийском же городе, мы могли только гадать. Дурную репутацию этих прожженных охотников за наживой у тех же греков и римлян, о которой нам напомнила Юлька, сбрасывать со счета не следовало. Понятно, что это мнение их врагов и конкурентов вполне может быть и предвзятым, и даже скорее всего, но ведь дыма без огня не бывает. Поэтому уши развешивать мы не будем, предложения всякие могут быть, в том числе и такие, которые, как выражался небезызвестный дон Корлеоне, оппонент «не сможет не принять». Но если и так, то с нами хрен он тут угадал – у нас козырной туз в рукаве припрятан в виде пистолета Васкеса, и еще неизвестно, кто кому чего будет предлагать в духе означенного крутого дона. В общем, получалось, что рискнуть стоило, на чем мы и сошлись во мнениях.

Обрадованный нашим согласием, Акобал предложил нам разделить с ним трапезу, что выглядело хорошим признаком – по обычаям большинства народов после совместной еды не полагается причинять друг другу вред. Впрочем, к предложенному им вину мы приложились лишь тогда, когда выпил и он сам, и его кормчий, да и после этого особо на выпивку не налегали. То, что обиды на это финикиец не включил и взглянул на нас даже с одобрением, тоже показалось мне хорошим признаком. А вот когда я, уже после еды, набил свою самодельную трубку сушеными ивовыми листьями и закурил, взгляд торговца стал каким-то настороженным. Причем, как мне показалось, относилось это не к факту курения в целом, а к самой трубке – именно за ней следил его немигающий взгляд. На мой аккуратный вопрос о причине интереса торговец ответил, что и среди его соплеменников есть любители подышать дымом, но их курильницы другие, а такой, как у меня, он никогда не встречал. Что интересно, при последних словах моряк отвел взгляд в сторону, и у меня сложилось впечатление, что тут он несколько лукавит. Не насчет курения финикийцев, хорошо знакомых с коноплей, а именно насчет моей «странной» трубки. Над этим, пожалуй, следовало поразмыслить как-нибудь на досуге, а пока я объяснил ему, что в моей стране многие курят такие трубки, как у меня. Вроде бы это его настороженность развеяло, но не без колебаний…

Ночевать мы расположились, конечно, в стороне от лагеря моряков и на этот раз не поленились караулить. Пистолет наш испанский мент держал заряженным, с досланным в ствол патроном, и на предохранитель его не ставил – благо самовзводный ударно-спусковой механизм на это рассчитан. Но мореманы хоть и кидали жадные взгляды на наших баб и наверняка обсуждали меж собой и их достоинства, и как они опробовали бы их, будь их воля, что для подобной публики вполне естественно, на деле вели себя прилично. Хоть и не вволю, но более-менее, сменяя друг друга, мы все-таки выспались, а наутро, позавтракав, погрузились на «Коня Мелькарта».

С ветром морякам не повезло – по терминологии капитана Врунгеля, дул крутой «вмордувинд», и практически вся команда гаулы села на весла. Но матросня гребла весело – по прикидкам Акобала до Гадира, то бишь Гадеса, даже таким ходом было примерно полдня пути. А мы, со своей колокольни, обратили внимание на то, что вопреки расхожему стереотипу никакими прикованными к веслам рабами тут и не пахнет. Да так оно, собственно, и должно быть, если исходить из здравого смысла. Пиратов в море, как мы уже видели, хватает, а они ведь, по античным-то временам, не только ограбят. Люди – тоже добыча, которую на любом невольничьем рынке можно сбагрить за наличные. И если в планы купца не входит стать добычей пиратов, то для него важно, чтобы и вся его команда – немногочисленная, кстати – была с ним в этом вопросе солидарна. Свободному матросу есть что терять при попадании в пиратский плен, а что теряет раб? Для него это шанс сменить хозяина и судьбу – может быть, на еще худшую, но может быть ведь, что и на лучшую – это уж как повезет. Ворочать веслом – работа не из легких, а главное – не сулящая никаких перспектив на улучшение, и какой смысл рабу дорожить ею? Еще ведь вовсе не факт, что у нового хозяина на новом месте жизнь окажется тяжелее… По дороге торговец, поручив управление судном кормчему, подсел к нам поболтать – типа светской беседой нас развлечь. И в ходе болтовни то и дело – как бы невзначай – заговаривал о своем хозяине.

По его словам выходило, что досточтимый Волний – хозяин правильный, и служится у него хорошо. Не в том смысле, что легко – это Акобал подчеркнул особо, – но Волний не самодур и достать ему звезду с неба не прикажет. В том, что в нормальных человеческих силах, он требователен, но справедлив, а главное – своих людей в беде никогда не бросает.

Финикиец почти не ошибся в расчетах – пусть и не в полдень, но еще задолго до вечера впереди показался город. По омывающему его морю сновали небольшие рыбацкие суда, представлявшие собой уменьшенные копии «Коня Мелькарта», а при приближении к Гадесу нас остановила «длинная» военная бирема, судя по двум рядам весел. Впрочем, остановила дружески – и судно, и самого Акобала местные должностные лица, видимо, хорошо знали. Так, поболтали с ним немного на гортанном языке, явно финикийском, да и дали отмашку продолжать движение.

– А чего вояки без мачты с парусом? – не понял Володя.

– А это и не вояки, это морские менты, – разжевал я ему. – Окрестности города патрулируют от пиратов и контрабандистов. С двумя рядами весел они любую ладью и любого «купца» догонят в два счета, а парус им на малых расстояниях без надобности.

Переговаривались мы, естественно, по-русски, так что наше дремучее невежество в морских делах для аборигенов так и осталось нашей тайной. Оно и к лучшему, если учесть, что по нашей легенде мы уже обогнули с севера на попутных кораблях всю Европу…

Наша гаула вошла в залив, и нас поразило, как изменилась береговая линия. Современный Кадис – естественно, старый город – стоит на соединенной с материком косе, а Гадес финикийцев – ну, точнее, Гадир, если по-ихнему – оказался на острове. Удивил нас и Акобал, направивший свое судно не к причалам финикийской цитадели, а к предместью на материке напротив нее. Там тоже виднелись и добротные финикийские постройки, но в основном преобладали примитивные местные и, по Юлькиной оценке, даже кое-где и греческие. То есть в предместье явно обитали диаспоры, не относящиеся к «титульной нации» города. Зато гавань тут оказалась гораздо обширнее, чем в финикийской части города, и именно в ней разгружалось большинство прибывающих в Гадес судов, не говоря уж о рыбацких баркасах. Как раз на наших глазах к причалу пришвартовалась здоровенная гаула, заметно крупнее Акобаловой, и с нее начали сноровисто выгружать какие-то тюки и амфоры, пока начальник или хозяин корабля завел беседу с портовым чиновником.

«Конь Мелькарта» прошел дальше, миновал солидные каменные причалы и уткнулся в простой деревянный в самой глубине гавани. Поручив кормчему руководить разгрузкой, Акобал быстро переговорил с встретившим его служителем склада – кажется, говорили по-иберийски – и поманил нас. Переглянувшись, мы последовали за ним – по сходням колонной по одному, а на причале перестроились в колонну по два. Впереди мы с Васькиным, за нами бабы, замыкали Володя с Серегой. Это было условлено еще на корабле – раз мы выдаем себя за княжеских посланцев, коими могли быть только дружинники, значит, должны быть привычны ходить строем. Арбалеты мы держали в положении «на плечо», но колчаны с болтами сдвинули на правый бок для максимальной готовности к стрельбе. Морды, естественно, сделали кирпичом, дабы никому из портового отребья и в голову не пришло попробовать нас на зуб. Впрочем, тут никто особо и не бездельничал.

От склада – небольшого и явно частного – мы прошли по немощеной, но достаточно хорошей грунтовой дороге между каменными оградами дворов и подошли ко входу в довольно приличного вида усадьбу – по мнению Юльки, греческого стиля, хотя и без притязаний на классическую помпезность. Акобал попросил нас подождать во дворе вместе с сопровождавшим его матросом с гаулы, а сам прошел в дом.

– Нас не схватят? – опасливо поинтересовалась Наташка.

– Вряд ли, – успокоил ее Володя. – Дом небольшой, и сильных слуг в нем – пара-тройка, не больше.

– Спрятать там можно и десяток, – заметил Серега.

– Можно, если подготовить засаду загодя, – согласился и я. – Но у них не было на это времени.

В самом деле, никого из своих людей финикиец вперед себя не послал, да и идти-то тут было всего ничего, так что подготовить нам пакость обитатели усадьбы не успели бы чисто физически. Это, конечно, не значило, что можно расслабиться совсем, но и особо напрягаться смысла не было. Нападать на нас с целью обращения в рабство прямо сейчас здесь явно никто не собирался.

Переговорив – по-русски, конечно – на эту животрепещущую для нас тему, мы даже успели выкурить трубку, затягиваясь по очереди, когда показавшийся в дверях Акобал пригласил нас зайти в дом – прямо так, даже не разоружаясь. В доме финикиец представил нас хозяину – седому, но довольно крепкому старику, показавшемуся мне непохожим ни на финикийца, ни на грека, ни на ибера, а затем представил нам его – досточтимого Волния, ведущего здесь все семейные дела почтенного купеческого клана Тарквиниев. Досточтимый, как выяснилось, тоже прекрасно владел иберийским языком, так что двойного перевода нам не потребовалось. Он с интересом выслушал краткое изложение нашей легенды и с еще большим интересом посмотрел наши арбалеты, после чего, не вдаваясь в подробный допрос о наших приключениях, сразу же поинтересовался, каков наш князь и хорошо ли нам у него служилось.

К этому вопросу мы подготовились заранее и ответили, как и было между нами условлено: что князь наш весьма велик, и служить ему верой и правдой – великая честь для каждого венеда. Князь же не только велик, но и мудр, и грозен, и у него не забалуешь, а уж службу порученную не исполнить – да упасут нас всемилостивейшие боги от такой беды! Добавив еще несколько славословий своему несуществующему повелителю и лишь самым косвенным образом тонко намекнув, до какой степени утомил нас этот скряга и долботрах, мы явно произвели на хозяина усадьбы благоприятное впечатление. Во всяком случае, старик понимающе усмехнулся и посетовал на то, что страна наша, как он понял, находится слишком далеко, и путь туда слишком труден и опасен, а его почтенные гости, как он видит, не очень-то к нему готовы. И хотя он, конечно же, одобряет и может лишь приветствовать нашу преданность своему великому и мудрому повелителю, не желаем ли мы пока, находясь здесь, послужить другому – гораздо менее великому, но едва ли менее щедрому? Заметив наши заранее согласованные и срежиссированные недоверчивые усмешки, Волний добавил, что пока еще ни один человек, служащий роду Тарквиниев, не жаловался на хозяйскую скупость. Те же, кто служит не за страх, а за совесть, имеют все шансы даже разбогатеть и сделаться уважаемыми людьми. Поэтому он предлагает нам хорошенько подумать над этим, а пока нас накормят и определят на постой. По его знаку, означающему окончание приема, Акобал вывел нас из основного здания в пристройку и передал с рук на руки хозяйскому управляющему.

Роскошных апартаментов нам, конечно, никто не предоставил, но разместили по местным меркам неплохо – проходя через двор, мы заметили, что помещение для домашних слуг выглядит куда скромнее. Накормили, правда, вместе со слугами, но сытно – ячменной кашей и рыбой с пшеничными лепешками, оливками и виноградом, да и вино оказалось неплохим. Не знаю уж, как тут принято обращаться с домашними рабами, но на их кормежку хозяева, похоже, не скупились. Да и не выглядели обедавшие с нами рабы «крепышами из Бухенвальда».

– Кажись, нам дают понять, что на службе мы будем питаться еще лучше! – предположил Володя, и мы, поразмыслив, согласились. Собственно, никто из нас и не сомневался, что предложение старика надо принимать, просто следовало набить себе цену. Когда освоимся и осмотримся, будет виднее, а пока надо брать, что дают. А судя по интересу «досточтимого» к нашим арбалетам, задействуют нас наверняка по воинскому ремеслу. С одной стороны, после срочной службы в «непобедимой и легендарной», такая перспектива не могла не насторожить, но с другой – в этом мире профессия воина всяко почетнее, чем в нашем, а служба нас ожидает не в казенной армии, а явно в частной, нечто вроде ЧОПа нашего мира, а это уже совсем другое дело…

Вечером мы с Хренио напросились на прием, объявили досточтимому Волнию о нашем принципиальном согласии и предложили обсудить детали. Старый этруск – судя по принятым в этом роду именам – объяснил нам в общих чертах свое видение нашей службы. Оказалось, что нас угораздило попасть в довольно оживленную обстановку. В глубине страны взбунтовались турдетаны – как мы поняли, местное иберийское племя. У семейства же Тарквиниев находятся там принадлежащие ему рудники и металлургические мастерские, приносящие немалые доходы, и Волний намеревался на днях отправить туда подкрепление. Именно в него нам и предлагалось вступить в качестве воинов-стрелков. Как пояснил нам наш наниматель, сражаться с бунтовщиками в чистом поле там найдется кому и без нас, нам же предстоит охрана тамошнего семейного предприятия. Это в идеале, конечно, поскольку в условиях беспорядков никто ничего гарантировать не может. Но где дополнительный риск, там ведь и дополнительное вознаграждение, а рисковать своими людьми понапрасну в семье Тарквиниев не заведено.

Переглянувшись, мы согласились – без особого восторга, конечно, но выбирать было не из чего. Старик же, получив наше уже окончательное согласие на найм, тут же велел своему управляющему выдать нам аванс, в качестве которого каждый из нашей четверки стал обладателем пяти серебряных монет гадесской чеканки. Кроме того, нам было объявлено, что с этого момента мы поставлены, говоря современным языком, на полное довольствие.

Утром следующего дня хозяйский управляющий повел нас на рынок для закупки всего необходимого. Как оказалось, «полное довольствие» по понятиям этого времени означало лишь еду, питье и кров, а экипироваться мы должны были за собственный счет. Собственно, для приобретения экипировки нам и был выдан аванс.

Впрочем, за некоторым исключением. Когда я, остановившись у лавки кузнеца-оружейника, пожелал прицениться к массивным железным наконечникам для стрел, управляющий сообщил – к моему немалому удовольствию, что расходные боеприпасы идут за счет нанимателя, после чего принялся яростно торговаться с кузнецом. В результате наши дорожные котомки сразу же потяжелели, приняв в свои утробы свертки с тремя десятками маленьких, но смертоносных железяк на каждого. Когда управляющий расплачивался, я обратил внимание, что стоил каждый наконечник одну маленькую бронзовую монетку, которых у нас хватало трофейных. Так же бесплатно нам досталась и нужная для их прикручивания к древку суровая нить, и по мотку крепкой бечевы для запасных тетив. Но на расходниках халява и закончилась.

Прежде всего, посовещавшись, мы вспомнили, что сырое дерево недолго сохраняет свои упругие свойства. То, что годилось в качестве временной меры, не годится для долгосрочного применения, и нам следовало первым делом сменить «кризисно-выживальщические» дуги наших арбалетов на что-то посерьезнее и подолговечнее. Поэтому мы направились к торгующим готовыми изделиями и полуфабрикатами плотникам со столярами в поисках подходящих хорошо просушенных досок. Идеалом был бы тис, но дела с ним никто из нас в прежней жизни не имел, и как выглядит его древесина, мы не имели ни малейшего понятия. Проконсультироваться же с аборигенами – так, чтобы наверняка, без ошибок – было затруднительно даже через нашего переводчика-баска. Все-таки современный баскский – ни разу не древний иберийский. Прикинув хрен к носу, мы тис по этой причине забраковали и решили поискать что-нибудь более знакомое. К счастью, нам удалось обнаружить ясень. В лесу я бы его хрен нашел – тоже ведь не знаю, как выглядит само дерево, но древесина-полуфабрикат – другое дело. С ясенем я как-то раз дело имел, когда делал себе на заводе хороший нож – в то время таких было еще нигде не купить – и на накладки рукояти и ножны искал хорошее дерево, достойное клинка. Эх, сюда бы мне сейчас тот нож! Увы, он остался дома, как и многое еще, что мне бы тут весьма пригодилось… Вот тогда-то, когда я его делал, мне как раз ясеневую древесину и показали, а в процессе работы над накладками и половинками ножен и последующего горделивого любования делом своих рук я хорошо запомнил текстуру.

Она похожа на дубовую, только ясень пористее, а главное – тонкие темные прожилки поперек годичных колец у него идут через всю толщу доски. Хорошо заметно это, конечно, только на полированной поверхности, а к местным, грубо обработанным полуфабрикатам мне пришлось внимательно приглядываться, дабы не ошибиться. Но ничего, разобрался и опознал. Приценились, выбрали заготовки – тоже, кстати, не чисто ритуальная процедура. Полноценными свойствами обладает только ядровая древесина, внутренняя, которая потемнее, а светлая заболонная, что ближе к коре – дрянь. На художественные поделки или на топливо годится, а в серьезное дело – сразу на хрен. Я этот нюанс просек, когда к своему ножу деревяшки делал, а тут еще и Наташка, вдруг заинтересовавшаяся, чего это мы там колупаемся, тоже эту тонкость подтвердила. Она, оказывается, студентка Лестеха! Млять! И не сказала сразу, когда я ломал башку в лесу над деревом для наших агрегатов! Ну и кто она есть после этого! Хотя и мы, конечно, тоже хороши. Володя не вспомнил, я не поинтересовался, посчитав бестолковой гуманитаршей, а ей самой и вовсе было ни к чему. Бабы ведь ставить себя на место другого не приучены, и ей и в голову не пришло, что мы можем не знать столь элементарных вещей. Но так или иначе разобрались, заготовки выбрали, и на пару медяков каждый разорился. Дороговато для мира, где дерева до хренища, а металла не в пример меньше? Так ведь и деревяшка-то не просто вчера срублена, а просушена хрен знает сколько времени и предварительно обработана. Тут от силы четвертушка от медяка за саму деревяшку, а все остальное – за возню с ней.

Щиты у нас уже имелись, а у меня, хвала богам, и хороший медный шлем, что уберегло мой кошелек от серьезной траты – остальным пришлось выложить по половине серебряной монеты – сдачу им отсчитали бронзовыми – за кожаные шлемы. Выбор был достаточно широк – от помпезных, имитирующих греческие коринфского типа, даже под металл подкрашенных и навощенных для блеска, и до совсем уж похабных, из мелких обрезков кожи сшитых, чем и обеспечивалась их дешевизна. Сперва-то все, конечно, приценивались к шикарно выглядевшим «греческим», но быстро поняли, что это вариант для пижонов, по соотношению «цена-качество» далеко не оптимальный. Похабщину брать, конечно, тоже не хотелось, это ведь себя не уважать. Остановились в конце концов на компромиссном варианте – не имитирующем металл, без помпезного гребня, сшитом из отдельных кусков, зато с назатыльником, а сама основная часть укреплена дополнительными полосками и проклепана в наиболее ответственных местах железными заклепками. Да и чисто внешне такой шлем выглядел уж всяко посолиднее дешевки.

А вот на кожаные панцири нам пришлось раскошелиться всем четверым, облегчив свои кошельки на серебряную монету и несколько бронзовых. Но что было делать? Это гоплит-фалангист защищен большим щитом и может в принципе сэкономить на доспехах, если не стоит в первой шеренге строя, а наши маленькие щиты такой возможности не предоставляли. Поворчав, мы потрясли мошной и облачились в толстую бычью кожу. Дополнительно пришлось разориться на такие же кожаные наручи и поножи, но экономить на здоровье и безопасности было глупо. Многие туземцы экономят, как мы заметили, маскируя скаредность удалью, но нам-то это зачем, когда возможность есть?

А потом наши глаза полезли на лоб, когда мы узнали цену обыкновенных, казалось бы, тряпок, оказавшихся лишь немногим дешевле наших кожаных доспехов. После сообразили, что кустарное ткацкое ремесло развито слабо и производительность его мизерная, так что удивляться особо нечему. Трофейные туники у нас, хвала богам, имелись, но требовались шерстяные плащи, да и тряпки для баб, и это удручало. К счастью, управляющий подсказал, что изделия из тканей дешевле в финикийской части города, поскольку финикийцы торгуют продукцией крупных мастерских, в которых у них используется бесплатный труд рабов.

В результате мы отправились на остров, высившийся громадой мощных укреплений. Как объяснил нам ставший нашим невольным гидом управляющий, внутрь городских стен стража чужеземца не допустит, но в этом и нет нужды, поскольку торговля идет перед стенами. Так оно и оказалось. Довольно быстро мы нашли лавки торговцев тканями и готовыми изделиями из них, в одной из которых, поторговавшись с помощью управляющего, приобрели довольно приличные воинские плащи гораздо дешевле, чем в предместье. Но если управляющий надеялся, что на этом его мытарства заканчиваются, то напрасно – наши бабы дорвались до шопинга! Впрочем, их можно было понять – на рынке было практически все, и от товарного изобилия разбегались глаза. Ну, особенно если не сильно привередничать. Ткани, например, если дешевый – ну, относительно дешевый, по здешним понятиям – ценовой диапазон смотреть, так мешковина мешковиной, да даже и в среднем ценовом диапазоне тонкостью выделки тоже как-то не впечатляет, наша самая грубая джинса, пожалуй, потоньше соткана, чем тутошние тряпки для тутошнего среднего класса. Есть, конечно, ткани и сопоставимого с современным ширпотребовским качества, но это здесь уже ни разу не ширпотреб, а самая что ни на есть роскошь. Таких в Гадесе, как я понял, и не выделывают, и все они здесь привозные – импорт, короче говоря.

Пока Юлька с Наташкой, вгоняя Володю с Серегой в тоску, приценивались к тончайшему полупрозрачному египетскому полотну, стоившему немереных денег, а обломившись, переключились на заценивание еще более дорогих пурпурных тканей и ювелирных украшений, мы с Васкесом злорадно ухмылялись. Оказалось – зря. Местные покупательницы – по крайней мере, те, что помоложе и посимпатичнее – одевались в основном по греческой моде, и кое-кто – в это самое египетское полотно, сквозь которое просвечивало соблазнительное тело. Это ведь только в старости семитки нередко бывают безобразны, а в молодости они зачастую очень даже аппетитны, а тут еще и не чистые семитки в основном, а скорее уж с семитской примесью, скажем, так что нам с испанцем пришлось испытать немалые муки. Вдобавок неподалеку торговали живым товаром, в том числе девушками, и продавец, конечно же, показывал покупателям товар лицом, то бишь обнаженной натурой. И каково было нам с Хренио означенную натуру наблюдать! Тут уж мстительно ухмыльнулись Володя с Серегой, когда управляющий назвал нам цены на молодых красивых рабынь, отчего нам едва не поплохело. Правда, добавил, что по ту сторону города, тоже вне городских стен, находится храм Астарты, в котором к услугам жаждущих женского тела есть немало жриц любви, но дорогие берут серебром, а от дешевых, которые одарят любовью за несколько бронзовых монет, велик риск подцепить в нагрузку к любви еще и скверную болезнь. Ага, утешил, называется! Переться вокруг города лишь для того, чтобы взглянуть на храм с его жрицами и только облизнуться, мы, естественно, не пожелали. В качестве теперь уже настоящего утешения управляющий подсказал нам, что там, куда мы вскоре направимся для прохождения службы, найдется немало женщин, в том числе молодых и симпатичных, как профессионалок по торговле телом, так и относительно порядочных, но весьма стесненных в средствах, среди которых наверняка окажутся и сговорчивые в отношении способа подзаработать…

Наши бабы тем временем тоже успели найти некий разумный компромисс между своими разгулявшимися хотелками и тощими кошельками своих кавалеров – весьма близкий к их полному опустошению, судя по довольно кислым физиономиям. Прибарахлившись с грехом пополам по той же греческой моде обычным полотном вместо египетского и бронзовой бижутерией вместо золотой и серебряной, они бросали теперь завистливые взгляды на богатеньких финикиянок и явно проникались марксистскими убеждениями в духе двух немудреных арифметических действий – отнять и поделить. Особенно досталось от них ни в чем не повинной супруге почтенного Акобала, семейство которого мы повстречали на рынке. Финикиец, получивший вчера «получку» за рейс, как раз на глазах у лопающейся от зависти Наташки приобрел для жены пару золотых серег весьма тонкой работы, да еще и с самоцветами. Увидев нас, моряк охотно поболтал с нами и одобрил наше решение поступить на службу к семейству Тарквиниев. По его словам, с такими хозяевами не пропадешь, и уж точно не прогадаешь – иначе разве служил бы им он сам? Впрочем, об этом он мог бы и не говорить – массивная золотая цепь с медальоном на шее, пара браслетов на руках и перстень-кастет с широкой блямбой в виде львиной головы на пальце были красноречивее любых слов. Еще красноречивее выглядела его половина в наряде из того же египетского полотна, да еще и с пурпурной вышивкой по краю, что наших баб и вовсе вогнало в ступор, а Володя с Серегой скисли еще сильнее, предвидя долгое и нудное «пиление».

Мы же с Васкесом заценили прежде всего саму бабу – фигуристую, все при ней, как говорится, но стройную, невзирая на двоих детей, а главное – без единого семитского признака во внешности, но не смахивающую и на гречанку с их фирменным греческим носом. Если таковы же и местные иберийки там, где нам предстоит тащить службу, так понятна недовольная гримаса Юльки! Ноги разве только у акобаловской супружницы чуток коротковаты, но именно чуток, даже на мой придирчивый по этой части вкус, и будь мне, допустим, предложен выбор из нескольких смазливых баб, включая и ейную точную копию, так за одно только это я бы такую уж точно не забраковал. Да и судя по предлагавшимся в наложницы рабыням, брюнеткам во всяком случае, если дела наши пойдут удачно, то не составит особого труда подыскать себе и подходящую испаночку…

Наши же бабы, исчерпав покупательные ресурсы Володи с Серегой, вместо того чтобы благоразумно завязывать с этим делом и не расстраиваться зря, вздумали еще и ювелирные лавки с вообще запредельными по цене цацками разглядывать. Нет, ну я понимаю, конечно, что блестят они ярко и соблазнительно, а работа тонкая, да еще и с жемчугом и самоцветами, но должен же всему быть какой-то разумный предел. Им же и через год все это едва ли по карману будет, ну и какой смысл тогда губу раскатывать, спрашивается? Но в конце концов, как и следовало ожидать, к этому нехитрому выводу пришли и они сами, хотя едва ли их бедолагам-мужикам станет от этого легче – вынос мозгов им теперь гарантирован, надо думать, надолго. Тем не менее шопинг наконец-то закончился, и мы вернулись в предместье – как раз к обеду.

Вторую половину дня мы посвятили приведению в порядок и подгонке нашей новой амуниции и оснащению арбалетных болтов приобретенными наконечниками. Заметив наше усердие, хозяин приказал управляющему оборудовать для нас стрельбище прямо во дворе, и весь остаток дня мы тренировались, приноравливаясь к возросшему весу наших боеприпасов. Кстати говоря, выданный нам хозяином для расстрела старый кожаный щит наши болты пронизывали навылет с пятидесяти шагов. Большего расстояния во дворе попросту не нашлось, иначе показатель наверняка был бы гораздо лучшим. С той же дистанции мы так же убедительно издырявили и старый, посеченный в боях, кожаный панцирь, а с двадцати шагов пробили и бронзовый умбон того расстрелянного ранее щита. Правда, только один раз, попав в серединку, поскольку при боковых попаданиях болт рикошетировал. Это заставило нас уделить больше внимания точности стрельбы. В усадьбе нашлись весы, и мы заморочились приведением наших боеприпасов к строго одинаковому весу, унифицируя по возможности и геометрию. Изумленный управляющий позвал хозяина, и у почтенного главы клана Тарквиниев тоже полезли глаза на лоб, но результат подтвердил нашу правоту – уже при свете принесенных домашними рабами факелов мы убедительно расстреляли с предельной дистанции старые кувшины. В общем, наш наниматель остался нами весьма доволен…

6. На службе

В следующие три дня нас познакомили с нашими будущими товарищами по оружию и с командиром. Командира – такого же ибера, как и его люди – полагалось именовать почтенным Тордулом. Двое из пришедших с ним воинов называли его, правда, просто Тордулом, без «почтенного», но дозволялось это только им одним. Попытавшийся последовать их примеру новичок был так задрочен начальником на тренировке, что едва не падал от изнеможения.

– Повоюй под его началом с наше да заслужи его уважение в боях – вот тогда и для тебя он станет просто Тордулом! – растолковали наказанному два ветерана. Мы же, понаблюдав, намотали себе на ус – после того как Хренио разобрался в ситуевине сам и разжевал ее для нас. Слишком слабы мы еще были в иберийском языке, чтобы понимать все самим с ходу. Спасибо хоть, Тордул, который «почтенный», оказался все же не долботрахом и въехал в наше плохое владение языком. Впрочем, понимать стандартные команды нас научили быстро – не так уж они и сложны. Строевой подготовкой нас тоже особо не дрочили. Все это шагание в ногу, да еще и со слитным выбиванием пыли из плаца, называемым «строевым шагом», требовалось только от тяжелой линейной пехоты вроде греческих гоплитов, мы же представляли собой пехоту легкую, подвижную, тесным плотным строем не воюющую. Вспомнив армейские навыки, вбитые в нас в «непобедимой и легендарной», мы с Володей продемонстрировали начальнику такой класс строевой подготовки, что тот офонарел. Не ударил в грязь лицом и Васкес, честно оттянувший собственную солдатскую лямку в испанской армии. Даже не служивший срочную Серега после школьной НВП и институтской военной кафедры оказался недюжинным знатоком шагистики – ну, по сравнению с не обученными ничему подобному иберами.

Вот в чем нам пришлось здорово помучиться, так это в рукопашной. Ведь «длинным коли, коротким коли» – это не для нас. Бой врассыпную предполагает серию поединков, что значительно повышает требования к фехтовальным навыкам бойца. Даже бывшего спецназера Володю иберы Тордула побивали не единожды и не дважды. Меня с моим небольшим еще доармейским опытом спортивного фехтования как-то раз сделал даже салага-новобранец! Это ли не конфуз! А чего еще было ожидать, когда в античном мире, а на его варварской периферии в особенности, фехтованию учатся сызмальства? Мелкая пацанва, которой, по нашим меркам, еще только из рогаток по воробьям пулять да девчонок за косички дергать, уже имеет кое-какие навыки обращения с оружием. Да и нашему испанскому менту тоже доставалось частенько. В современной Испании с ее всеобщей помешанностью на корриде редко какой испанский мальчишка не мечтает стать знаменитым тореро, и Васькин крепко надеялся на свой точно поставленный укол шпагой. Но испанские быки не пользуются щитами, а иберы владели ими в совершенстве, и это изрядно осложнило нам жизнь. Хуже всех пришлось Сереге, не умевшему вообще ничего – его неизменно колотили все. Не задрочили нас в эти дни лишь потому, что Тордул все же понял некоторые особенности прицельной стрельбы из арбалета, требующей не сбитых и не слишком уставших рук, и несколько щадил нас. Зато драться с нами ставил всякий раз своих ветеранов, от которых нам, конечно, перепадало по первое число, так что нашим арбалетным привилегиям новобранцы-иберы не очень-то и завидовали…

Такое явление, как «разговорчики в строю», наш отец-командир в принципе допускал, но требовал от нас, чтобы мы даже между собой говорили по-турдетански. Это племя, оказывается, населяет почти весь юго-запад Испании, и здесь его представители тоже в большинстве. Поначалу мы ворчали, но во время одной из коротких передышек между учебными боями он разжевал нам свою позицию. Как оказалось, его абсолютно не волнует тот факт, что на непонятном ему нашем собственном языке мы почти наверняка перемываем кости лично ему – в конце концов, то же самое делают и все остальные. Разве меняется суть от того, что они делают это на турдетанском, а значит – шепотом? Но в строю речь каждого должна быть понятна всем, и он хочет, чтобы мы как можно скорее овладели языком большинства в полной мере. Это было не только справедливо, но и в наших же собственных интересах, так что все наши возражения отпали сами собой.

В целом, сравнивая нашего начальника с отечественными отцами-командирами, мы не могли не отметить, что дрочит он нас исключительно по делу, а никакой идиотской муштры по принципу «чтоб затрахались» у него нет и в помине. И вскоре, в отличие от «родного» армейского командования, Тордула мы зауважали по-настоящему.

Готовили нас, конечно же, «не просто так, а по поводу». На четвертый день досточтимый Волний устроил нашему отряду смотр. Кроме нас, четырех арбалетчиков, отряд состоял из десятка пращников-балеарцев и двух десятков копейщиков-турдетан с фиреями кельтского типа – овальными щитами гораздо крупнее наших маленьких круглых цетр, но помельче и полегче римского скутума. Копья были тоже не особо длинные – где-то в человеческий рост, как раз для подвижного боя, а у большинства имелись и дротики, в том числе и цельножелезные – саунионы, при виде которых нам стало понятно, откуда растут ноги у пилума римских легионеров. После смотра и показательного учебного боя, которыми старый этруск остался вполне доволен, его управляющий раздал каждому по серебряной монете – в качестве премиальных за хорошую подготовку, а Тордул дал всем «увольнительную» на остаток дня.

Местные, кто не был женат или не имел постоянной подружки не слишком тяжелого поведения, направились в известную им местную забегаловку, имея целью недорого нагрузиться вином и совсем бесплатно подраться с финикийской матросней. Володю с Серегой, прознав о полученной ими премии, бабы снова раскрутили на шопинг, а мы с Васькиным решили просто прогуляться. За предместьем располагалась небольшая речка, а за ней – бедная рыбацкая деревушка, в которой, по словам управляющего, из-за конкуренции со стороны гораздо лучше оснащенных и имеющих привилегии финикийцев и благополучные-то семьи едва сводили концы с концами. Депрессивный район, если говорить современным языком. Будучи при мечах и кинжалах, мы могли не опасаться приключений с местной шпаной, зато кое-какие иные приключения, если повезет, могли наклюнуться. Характер этих желанных для нас приключений диктовался самцовым инстинктом, не очень-то удовлетворенным за дни сидения в лесу, а теперь и вовсе раздраконившимся при виде не слишком тепло одетых баб на гадесском рынке. Как искать понятливых и сговорчивых, тоже особых сомнений не вызывало. Понятно, что и в депрессивном районе таковы далеко не все, но в общей массе всегда найдется и такая. А искать, естественно, на водоеме, куда бабы ходят за водой или постирать тряпье, да и не только тряпье. В отличие от греков с римлянами, здешний народ не знал общественных бань, и свои гигиенические проблемы решал проще и естественнее…

Нам повезло. Вскоре после того, как мы уселись на траве со своей стороны речки, со стороны рыбацкого поселка к берегу спустилась молодая разбитная бабенка, быстренько освободилась от своего убогого тряпья и полезла купаться. Увидев нас, она слегка испугалась, но наше сдержанное поведение ее вскоре успокоило, а блеск и звон пересыпаемых из ладони в ладонь медяков весьма заинтересовали. На этом, само собой, и строился наш незамысловатый расчет. Район-то депрессивный, и чем торгануть бабе из такого района окромя своего передка? Переплыв речушку в пару взмахов, местная «русалка» замаскировалась от нескромных взглядов с той стороны в зарослях, но так, чтобы нам с нашего места было на что посмотреть. Судя по обеим растопыренным в нашу сторону пятерням, молодая рыбачка ничего не имела против того, чтобы быстро и легко подзаработать – лишь бы только перед родней и соседями на этом не спалиться. Из-за плохого знания языка нам, правда, пришлось объясняться с ней больше жестами, чем словами. По пять медяков с каждого нас вполне устраивало, но эта стерва возмущенно зажестикулировала, давая понять, что десяток – это «с носа». Такая расценка нас бы по причине сексуальной неудовлетворенности тоже устроила, но мы уже заметили жадный блеск в ее глазах и поняли, что можно поторговаться. Этим мы и занялись из спортивного интереса, сбив в конце концов цену до семи медяков с каждого. В общем, договорились, и она выбралась к нам на травку, предоставив себя в наше распоряжение…

А наутро следующего дня, после плотного завтрака, наш отряд выслушал напутственную речь нанимателя, по команде Тордула двинулся строем к пристани и погрузился в три небольших туземных ладьи вроде давешних пиратских – просто так и в этом мире никто никому денег не платит, и нам предстояло зарабатывать свое кровное жалованье собственным потом и чужой, по возможности, кровью. Грести нам в этот раз пришлось вместе со всеми, но длинные узкие ладьи были легкими и шли ходко, а там уже поймали и попутный ветер. Мы быстро пересекли окаймленный островами морской залив и обогнули мыс напротив финикийской части Гадеса, на котором располагался турдетанский городок Гаста. За мысом морские волны увеличились, и качка резко усилилась, но это было явно ненадолго – мы шли вдоль берега, направляясь к эстуарию реки Бетис, в которой Хренио, несмотря на изменившуюся береговую линию, легко опознал современный Гвадалквивир. Мы угадали – наш дальнейший путь был вверх по реке. Ветер стих, паруса пришлось спустить, и мы снова уселись на весла. Грести против течения стало несколько труднее, зато исчезла качка. К полудню берега моря уже скрылись из вида, и у ближайшего удобного для причаливания места Тордул объявил обеденный привал.

Пока на кострах поспевал обед, начальник ввел нас в курс предстоящих задач. Наш путь лежал в Кордубу – крупный металлургический центр в глубине страны, где семье Тарквиниев принадлежало несколько рудников и литейные мастерские. Бунт местного населения подвергал нешуточной опасности имущество и бизнес нашего нанимателя, а он был уж точно не из тех, кто мирится с подобным безобразием. Кое-какие собственные силы у досточтимого Волния там уже имелись, и нам предстояло увеличить собой их число и мощь.

Более подробно обстановка в изложении нашего отца-командира выглядела следующим образом. Выдвинувшиеся и достигшие власти во время прежних войн вожди Кулхас и Луксиний не захотели довольствоваться положением мелких царьков в своих городках и вознамерились подмять под себя всю окрестную территорию. Оба помимо личных кельтских банд-дружин и турдетанского ополчения подвластных городов имеют еще и наемные отряды кельтиберов. Южные царьки – Аттен и Коррибилон – официально держат нейтралитет, но многие их подданные, тоже турдетаны, присоединились к бунту, а на южном побережье бастулоны и даже финикийские города Малака и Секси открыто поддерживают мятежников. Вдобавок Кармона – центр владений мятежного Луксиния – лежит на пути к Кордубе. В принципе досточтимый Волний всегда ладил с вождями, и у них не должно бы быть причин для вражды с его людьми, но мятеж есть мятеж – в его неразберихе всегда найдутся желающие воспользоваться беспорядками. Поэтому уже с завтрашнего дня следует быть готовыми к любым неожиданностям, а прямо с этой ночи – нести строгую караульную службу. Кроме нашего нанимателя в Гадесе есть и другие владельцы рудников, тоже направляющие туда сейчас свои собственные подкрепления, аналогичные нашему. Но согласовать свои действия меж собой досточтимые хозяева то ли не смогли, то ли не захотели, так что каждый отряд будет добираться до места назначения самостоятельно и не имея сведений о потенциальных союзниках.

– Кто в лес, кто по дрова, долбаные угребки! – прокомментировал Володя, раздосадованно сплевывая.

– Млять! – поддержали его мы с Серегой.

– Каррамба! – присоединился к нашему мнению Васкес.

Смысл наших выражений был настолько ясен по интонации, что Тордул даже не поинтересовался их точным переводом на турдетанский. Он и еще кое-что попытался нам рассказать, но из-за плохого знания языка поняли мы далеко не все. Что еще вроде бы Аттен с Коррибилоном тоже посылают туда кого-то, а возле самой Кордубы стоит еще и какой-то Ромен – и тоже, надо полагать, не в гордом одиночестве. Хреново все-таки не знать языка!

Начальник усилил бдительность вовремя. Уже на следующий день мы заметили на южном берегу реки лихие конные разъезды, в которых наш командир и его ветераны опознали кельтиберских наемников кармонского Луксиния, которые нас, конечно же, тоже заметили, а один из разъездов даже подъехал к самой воде и окликнул. Тордул переговорил с ними, сообщив, что мы – люди досточтимого Волния. Реакция кельтиберов не показалась мне очень уж дружелюбной, но как-то дело все же устаканилось без драки. Лихая мятежная кавалерия сделала вид, что любезно пропускает нас, а мы – что якобы на полном серьезе нуждались в их любезности. Дипломатия-с, мать ее за ногу!

Потом начали попадаться и пешие отряды, в принадлежности которых как-то тоже сомневаться не приходилось. И вот с этими взявшимися за оружие пейзанами договориться было труднее – их вожаки, только-только выбившиеся «из грязи в князи», зачастую строили из себя пуп земли. Но у них были пращники, и проверять их мастерство на себе никому не хотелось – не за бесцельные стычки нам платил наниматель, да и вообще… Скрипя зубами, наш командир вел переговоры с каждым таким возомнившим себя властью прыщом, которого не удавалось миновать, свернув к противоположному берегу реки. Чаще, к счастью, нам это удавалось, и пару раз местные «паханы», жутко оскорбленные проявленным нами таким манером «неуважением к власти», приказывали своим пращникам обстрелять нас. Хвала богам, это были не балеарцы, да и метали они разнокалиберные камни, а не свинцовые «желуди», так что их стрельба ушла в «молоко».

Тем не менее эта «народная борьба» нам здорово досаждала. Ведь каждый раз переговоры о нашем мирном проходе сводились в той или иной форме к банальному вымогательству, и начальству стоило немалого труда отклонять эти наглые притязания без явной ссоры. Привалы на берегу нам пришлось прекратить – вставали обычно на якорь посреди реки и питались всухомятку. Лишь изредка приставали к какому-нибудь маленькому селению, дабы набрать воды в колодце или роднике, поскольку воду из реки пить все же без крайней нужды не стоило. Через день на северном берегу показалась Илипа – небольшой турдетанский городок, ничего такого уж примечательного собой не представлявший – все те же деревянные причалы и все та же низенькая каменная стена с деревянным парапетом по верху. Естественно, мы проигнорировали приглашающие жесты стражи на причалах, отклонившись к южному берегу, так что городишко особо и не разглядели. Впрочем, местная власть попыталась проявить настойчивость, отрядив за нами в погоню пару ладей. Нагнав нас и увидев вместо беззащитных торгашей хорошо вооруженный отряд, таможня скисла и дала «добро», хотя и клятвенно заверила нас, что до Кордубы мы живыми точно не доберемся, а если каким-то чудом доберемся, то уж на обратном пути нам «дружески» рекомендовалось сделать хороший крюк. Зато днем позже Тордул порадовал нас сообщением, что земли луксиниевской Кармоны мы благополучно миновали и до Кордубы осталось дня три пути.

Когда нам встретилась идущая навстречу торговая ладья и наш начальник переговорил с людьми на ней, выяснилось, что в Кордубе и ближайших окрестностях сохраняется порядок. Ну, относительный – народ волнуется, ропщет, пошаливают залетные банды, но такого беспредела, как вокруг, не наблюдается.

Беспредел мы вскоре все же увидели и сами. На берегу реки схлестнулись два отряда, увлеченно и самозабвенно пускавших друг другу кровь. Аборигены были до такой степени увлечены взаимоистреблением, что на наши ладьи не обратили ни малейшего внимания, что нас как-то не расстроило. Кто из них за кого, было совершенно непонятно, поскольку внешне они ничем друг от друга не отличались. Гражданская война, млять!

– Как они хоть сами-то своих от чужих отличают? – не въехал Серега.

– Так они ж деревенские, – разжевал ему Володя. – Людей в деревне мало, все друг друга знают лично.

Так или иначе, мы держали нейтралитет и уж всяко не намеревались нарушать его первыми, по крайней мере – пока. Вот на месте, когда приступим к охране и обороне священной и неприкосновенной хозяйской собственности – тогда другое дело. Тогда уж любой, посягнувший на нее, должен будет горько об этом пожалеть – не потому, что мы что-то имеем против него лично, а потому, что такова наша работа.

Кое-где из-за прибрежных зарослей виднелись и дымки – солидные, добротные, объемистые, явно не от костров, а от пожарищ. Видимо, противоборствующие стороны не гнушались и акциями устрашения против населенных пунктов противника. Глядя на дым, наши товарищи по оружию из числа турдетан хмурились – это была их страна. Из частых разговоров с ними мы уже выяснили, что вся обширная долина реки Бетис населена их соплеменниками-турдетанами, называемыми еще по старинке турдулами, и получалось, что тут действительно свои воюют со своими. Впрочем, у гражданских войн собственные правила, и понятие «своих» на них весьма своеобразно…

Местность постепенно повышалась, течение реки усиливалось, и выгребать против него становилось труднее. Но никто не роптал – всем хотелось поскорее миновать неспокойные места. Как и ожидалось, по мере приближения к Кордубе обстановка становилась безопаснее. Сперва исчезли дымы из-за зарослей, затем отряды «народных мстителей», а там и конные разъезды кельтиберов сменились другими. Мы-то четверо разницы не разглядели, но наши бойцы по каким-то одним только им ведомым признакам опознали кордубских соплеменников. Те, услыхав, кто мы такие, обрадовались, поскольку надеялись, что за нами следуют подкрепления посерьезнее. Да и население встречающихся на берегах реки деревень выглядело приветливее. А потом за очередной излучиной Бетиса показалась наконец и сама Кордуба.

Город был покрупнее большинства виденных нами ранее – испано-иберийских, конечно, не Гадеса. Укрепления, конечно, тоже ни в какое сравнение с гадесскими не шли – обычные иберийские земляной вал, стена из неотесанных камней и деревянный парапет сверху. Только все это покрупнее и посолиднее, да еще и частые деревянные же башни для стрелков. Издали мы увидели, что и дома внутри стен не все иберийские – несколько и в греческом стиле. Немалым было и предместье вне оборонительного периметра.

Когда мы подплыли поближе, то увидели и причину столь вольготного и даже беспечного расселения местных жителей. Внезапно хрен тут кто к городу подступится.

Уже за полкилометра до городской пристани нас окликнул кавалерийский разъезд, а за ним маячили и другие. Среди них мы заметили и тяжеловооруженных всадников в толстых кожаных доспехах, а в некоторых, вооруженных полегче, но пооднотипнее, наши ветераны признали конницу царя Аттена.

Хватало, конечно, и пехоты, среди которой опытные аборигены указали нам и на местную кордубскую, и на подкрепления, присланные южными царями. Сила была солидная, да и сами вояки не выглядели совсем уж зелеными новобранцами вроде наспех мобилизованной деревенщины. Понятно, что и эти в основной своей массе ни разу не профессионалы, потому как ни один местный турдетанский царек не в состоянии кормить и оплачивать столько профессионалов, наверняка подавляющее большинство из них ополченцы, но руководимые профессионалами и неплохо экипированные, да и выучка у них какая-никакая все же просматривалась.

Но в осадок мы выпали не от этих уже привычного нам вида местных бойцов, хотя собранная сторонниками порядка сила и впечатляла не на шутку – счет шел уж всяко на тысячи вооруженных и организованных людей. Несколько в стороне от городского предместья мы увидели лагеря-биваки всех этих отрядов, но поразил нас только один – укрепленный довольно неказисто, даже малость похуже, чем парочка из туземных, но строго правильной прямоугольной формы и с видневшимися за забором ровными рядами одинаковых палаток. Это было настолько непривычно и неожиданно, что мы просто с изумлением уставились на такое чудо, затем переглянулись между собой, снова на лагерь уставились и снова переглянулись, после чего поняли, что теперь знаем, кто такой этот таинственный упомянутый нашим командиром «Ромен»…

– Римляне?! – вскричали мы чуть ли не хором.

– Да, ромеи, – подтвердил Тордул, поняв нас и без перевода.

Итак, в Испании – по крайней мере, в южной части страны – уже стоят римские гарнизоны. С учетом отсутствия в стране карфагенских войск и даже упоминаний о них, получалось, что мы провалились во времена уже после Второй Пунической.

– Если точно, то после двести шестого года до нашей эры, когда карфагеняне окончательно оставили Испанию, – сообщила Юлька по-русски. – Ну, я же не спорю, это пока все еще третий век, – судя по ее язвительному тону и обращенной ко мне усмешке, это следует понимать как камень в мой огород?

Хрен с ней, пусть зубоскалит, если ей это доставляет удовольствие, а у нас тут вопрос поважнее. Итак, после двести шестого. Но вот насколько после? Ладно, это, надо полагать, скоро выясним. Может быть, как раз у римлян и выясним – если я хоть что-то понял в ситуевине, то мы с ними вроде бы не враждуем. Правда, самих гордых квиритов мы увидели не сразу – перед лагерем маршировали и тренировались в основном такие же испанские иберы, как и наши товарищи по оружию, но уже плотным строем.

– Полицаи, что ли? – схохмил Володя.

– Да, ауксиларии – вспомогательные войска союзников, – подтвердил я, и Юлька согласно кивнула.

У римлян вообще армия, если кто не в курсе, далеко не из одних только их хваленых легионеров состоит, а минимум наполовину из так называемых союзников – формально независимых и сохраняющих собственную государственность, часто даже и налогов в римскую казну никаких не платящих, но обязанных по первому же требованию Рима предоставить ему вспомогательные войска – как раз вот этих самых ауксилариев. Минимум половина армии ими комплектуется, и в результате войско с одним пятитысячным примерно римским легионом полностью насчитывает не меньше десяти тысяч, а нередко и гораздо больше. Бывает, что одних только соплеменников латинян римляне мобилизуют в полтора, а то и в два раза больше, чем своих сограждан, а ведь еще же и прочие италийцы имеются, тоже военнообязанные. И если латиняне обучены и экипированы аналогично римлянам, то прочие союзники – сборная солянка, воюющая по собственным племенным традициям, что и обеспечивает римскую армию практически всеми видами войск. Невольно вспомнились и интернетовские форумные срачи, на которых великие знатоки римской манипулярной тактики поучали, как и чем противодействовать ей, чтоб раздолбать этот хваленый римский строй к хренам собачьим и резать потом как баранов эту не приученную к бою врассыпную толпу. Ага, щас! У них еще италийские союзники есть, включая конницу и легковооруженных, как раз под тот бой врассыпную прекрасно заточенных, а здесь, в Испании, – еще и вот эти местные испанские, которые тоже в беспорядочной резне ни разу не профаны!

А потом нам попались наконец на глаза и сами «оккупанты». К лагерю как раз возвращалась из ближайшего леса колонна легионеров в полной выкладке под командой центуриона, которого легко было узнать по развернутому поперек гребню на шлеме. Потом за тренирующимися иберами мы разглядели и римских «салажат», которые по командам старшего синхронно дергались подобно деревянным манекенам, отрабатывая слаженность действий копьями. Римских – это в данном случае условно, в том смысле, что это не испанцы, а прибывшие из Италии, а уж собственно римляне они или союзники латиняне или вообще подвластные италийцы, на них крупными буквами не написано.

Именно слаженным строем замуштрованных до состояния зомби солдат – римских, союзных латинских и значительной части италийских – и был силен Рим, и сейчас мы собственными глазами наблюдали картину подготовки его военной машины. Сравнивая будущих владык мира с иберами, я не мог не отметить, что в поединках – таки да, местные в большинстве случаев в самом деле очень даже вполне смогут перерезать этих зомбированных болванчиков именно как баранов. Да что местные – пожалуй, после той преподанной нам фехтовальной подготовки даже шансы нашей четверки выглядят неплохо. Но в тесной свалке против римского строя… Брррр! На хрен, на хрен, мне как-то совершенно не интересно, одного я убью или аж целых двух, пока не завалят меня самого, мне просто самому еще пожить охота!

Однако окончательно нас добили даже не сами хваленые легионеры. В конце концов, в их наличии ничего такого уж удивительного и нет – ну, промазал я маленько с датировкой, ну так я ж и не спец ни разу, а для дилетанта разве не простительно? Знал бы прикуп – жил бы в Сочи, как говорится. Время тут такое, уже римское, ну что тут с этим поделаешь? Но тут – ага, в дополнение ко всем уже преподнесенным нам сюрпризам – из-за угла лагерной ограды вдруг раздались глухие рокочущие трубные звуки. Обернувшись туда, мы остолбенели, увидев… слонов!

– Макс, ты в наш запас ивовых листьев, часом, конопли не подмешал? – подозрительно поинтересовался Володя. – А то мне чего-то хрень какая-то мерещится…

– Мне тоже! – поддержал его Серега. – Или я совсем дурак, или мы уже каким-то непонятным хреном очутились в Африке!

– Ну, если только вместе со всей Испанией, – схохмил и я.

– Не, а если серьезно – что за на хрен? – не унимался Володя.

– Слоны Ганнибала? – предположила Юлька.

– Пожалуй, – согласился я. – Только бывшие. Были его, стали римские, – это, конечно, не буквально надо понимать, что ганнибаловские, а в том смысле, что бывшие карфагенские, скорее всего. А откуда в Испании еще взяться слонам?

Оправившись от изумления, мы разглядели и темнокожих погонщиков, и снующую поодаль такую же темнокожую кавалерию.

– Так это куда мы вляпались? – простонал Серега. – То есть – в когда?

– Ну, сколько-то слонов Сципион должен был захватить у карфагенян еще во время испанских войн, но вряд ли так уж много, и вряд ли они были в хорошем состоянии, – припомнила Юлька. – Шансы на то, что это именно они, невелики. Потом Карфаген выдал Риму всех своих боевых слонов сразу же после окончания Второй Пунической. Часть их римляне передали своему союзнику Масиниссе, но не всех. Сколько-то оставили себе, но точное количество неизвестно. Это, кажется, двести первый год до нашей эры. А вот сколько прошло с тех пор…

– Не очень много! – заявил я, указывая на мечи римских «салажат», явно прибывших из Италии недавно. – Сравните с мечами ветеранов!

– Как у вас с Васькиным! – заметила даже Юлька.

– А у салаг чего за хрень? – спросил Володя.

– А у салаг уставной гладиус старого образца, еще не «испанский», – разжевал я.

– И чего это означает?

– А то, что производство «испанских» в самой Италии еще не развернуто, и перевооружение на них пока проводится тут, в Испании, по мере возможности. Этих, как видите, еще не перевооружили. Получается, что со Второй Пунической прошло от силы лет десять, а скорее – гораздо меньше…

– Военная реформа Сципиона Африканского? – блеснул наконец знаниями и начитавшийся в свое время исторической литературы Серега.

– Ну, на тот момент еще не Африканского, но вообще-то – ага, она самая.

– Это ж с какими людьми мы, получается, сосуществуем? – поразилась Юлька. – Может, даже увидим их, познакомимся…

– Закатай губы обратно! – оборвал ее мечтательный настрой Володя. – И кто-нибудь, подскажите мне, как нам теперь выкарабкаться на хрен из этой задницы?!

– Прежде всего не дергаться, пока не разберемся как следует во всем этом раскладе, – процедил я. – Не зная броду, млять, только хрени всякой напорем…

Наших сослуживцев слоны, конечно, тоже повергли в ступор, но ненадолго.

– Досточтимые стрелки! Не соблаговолите ли вы говорить на понятном для всех нас нормальном человеческом языке? – с издевательской учтивостью обратился к нам начальник. В самом деле, сидя на веслах, мы были «при исполнении», так что требование командования было справедливо. Но с другой стороны…

– Так! Все заглохли! Помните о нашей легенде! – переводя Тордулу общий смысл наших разговоров, нужно было не переборщить и не сболтнуть лишнего, в том числе и не показать чрезмерной для недавно приезжих осведомленности, и я лихорадочно соображал, в какой степени искажения слухи о Второй Пунической должны были достичь «нашего» медвежьего угла…

– Наша страна далека от этих мест, почтенный! – начал я, быстренько прикинув хрен к носу. – Только через греков и скифов доходят до нас известия отсюда. Мы слыхали, что где-то тут, в теплых странах, шла большая война Рима с Карфагеном. Очень большая и очень долгая. Мы слыхали, что у Карфагена есть великий воин Ганнибал, а у него – очень большие и свирепые звери с рукой на носу, – тут подсказывавший мне иберийские слова и дополняющий меня Васкес хмыкнул, но я настоял на «дикарском» термине, поскольку по нашей легенде мы сейчас наблюдали слонов впервые в жизни, да и наши непосредственные информаторы едва ли видели их вживую. – Слыхали мы и о великом воине римлян – Сципионе. Но нам говорили, что зверей с рукой на носу у него нет. Мы знаем, что греки – обманщики и хвастуны, но так нам говорили и скифы, а они обычно бывают более правдивы, пока не выпьют слишком много. Откуда эти звери у римлян?

– Вам сказали правду, но это было давно – большая война уже кончилась. Сципион победил Ганнибала и отобрал у него этих зверей вместе с погонщиками. Теперь они служат Риму.

– Мы ничего не слыхали о конце этой войны. Дозволь спросить – давно ли она кончилась?

– Четыре года назад. Девять лет назад римляне и примкнувшие к ним наши изгнали карфагенян из нашей страны, а четыре года назад Сципион окончательно победил Ганнибала в Африке, – ответило начальство, подсчитав в уме. Затем, вернувшись с небес на грешную землю и опомнившись окончательно, спохватилось:

– Кто приказал вам перестать грести?! За весла, лентяи!

7. Рудник

Приказав приданным отряду рабам обслуги начать выгрузку и оставив распоряжаться одного из своих ветеранов с парой бойцов, Тордул повел нас в город. После коротких переговоров с привратной стражей мы прошли внутрь и зашагали по улице между уже привычных в Испании каменных оград. Улица была не то чтоб очень уж извилистой, но и далеко не прямым проспектом, так что попетлять нам немножко пришлось. В конце концов мы остановились у ворот в довольно солидный двор с высокой оградой, за которой виднелась крыша еще более солидного дома в греческом стиле. Раб-привратник, разглядев нас, бросился в дом докладывать хозяевам, после чего нас без промедления впустили во двор. Указав всему отряду расположиться пока в углу двора, начальник подозвал к себе второго ветерана-турдетана и, глянув на нас с Хренио и так и не поняв, кто ж из нас главный в нашей четверке, на всякий случай нас обоих. Так, вчетвером, мы и вошли в дом, показавшийся мне даже снаружи пороскошнее, чем дом нашего нанимателя.

Командир – видимо, уже бывавший здесь ранее – провел нас прямо к хозяину, мужчине средних лет с властным лицом и представительной лысиной, который картинно возлежал на резном ложе и лакомился виноградом, отщипывая его с блюда на маленьком изящном столике… Один раб как раз в этот момент подавал ему очередное блюдо, второй развлекал его игрой на двойной флейте. Обратили мы внимание и на огороженный портиком внутренний дворик с лужайкой и маленьким бассейном, где занимались своими делами несколько женщин и играло двое детей. Античная греко-римская классика! Мы с Васькиным невольно облизнулись, но конечно, не на интерьер этот классический, на который нам плевать и по большому счету, и по мелочи, а на баб, поскольку за время похода успели уже изрядно по бабам соскучиться, а парочка тутошних бабенок выглядела весьма аппетитно, пожалуй даже шикарно. Одна сидит и с пряжей возится, а нога на ногу, и та, что сверху, туго обтянута, и ее профиль легко просматривается. А вторая болтает с ней стоя, с кувшином в руках и кувшин этот к себе прижав, да так, что у нее верхние выпуклости оказались туго обтянутыми. Начальству, заметившему направление наших взглядов, пришлось даже гневно зыркнуть и зашипеть на нас…

– Приветствую, тебя, Тордул! – хозяин шутливо отсалютовал нашему командованию только что допитым кубком вина. – Ты даже не представляешь себе, как я рад твоему прибытию!

– Точнее – моего отряда? – осклабился тот.

– Ну, ты и один стоишь трех хороших бойцов, – отшутился обладатель всей этой роскоши. – Но ты прав – я рад каждому прибывшему с тобой человеку.

По его знаку флейтист заткнулся и вышел, а другие рабы внесли табуреты – резной для нашего «почтенного» и простые для нас, рядовой солдатни. Но вина всем налили из одного и того же кувшина – видимо, здесь тоже не было принято слишком уж злоупотреблять субординацией. Смакуя напиток, оказавшийся очень даже неплохим, мы с Хренио не без удовлетворения отметили, что интенсивная языковая практика пошла нам на пользу, и мы понимаем уже почти все.

Тордул представил нам хозяина, досточтимого Ремда, приходящегося племянником досточтимому Волнию и возглавлявшего, говоря современным языком, металлургическое предприятие нашего нанимателя. Из сказанного с очевидностью следовало, что наш отряд поступает в распоряжение означенного Ремда, который с этого момента становится для нас вышестоящей командной инстанцией…

– Я все-таки рассчитывал, что дядя пришлет мне лучников! – заметил наш новый «главнокомандующий», заслушав доклад нашего непосредственного о численности и составе подкрепления.

– Ты не хуже меня знаешь, досточтимый, как нелегко найти хороших лучников в нашей стране, – возразил Тордул. – Все лучники Гадеса наняты городом, а греки…

– Знаю! Да и сколько там тех греков! Будь это легко – я нанял бы сам, не беспокоя такими пустяками дядю. Но их нет, а они нужны как воздух!

– Четыре моих стрелка вооружены маленькими аркобаллистами! – так назвал наш командир на греческий манер наши арбалеты, и по его знаку мы показали хозяину дома свое оружие.

– Самодельные?! – поразился тот.

– Они говорят, что можно сделать гораздо лучшие, если им предоставить мастеров и все необходимое.

Я подтвердил, поскольку над этим вопросом уже мозговал, а схему спускового механизма классического средневекового арбалета знал. При наличии металла и людей, умеющих его обрабатывать, особых сложностей я тут не видел. За исключением разве только финансовых, конечно, но под «всем необходимым» подразумевается ведь и звонкая монета.

– Думаю, что эту проблему мы решим! – проговорил Ремд, поразмышляв. – Со временем. А пока вы и со своими самоделками вполне сойдете за лучников, – он уже сообразил, что ценой снижения скорострельности в нашем оружии достигается гораздо лучшая прицельность, так что в грубом приближении примерно то на то и выйдет. – Итак, четверо – негусто, но куда лучше, чем ни одного.

Как оказалось, мероприятия, аналогичные советской «политинформации», знали и жаловали и в античном мире. «Досточтимый», придя в благожелательный настрой, просветил нас об обстановке в стране. Со слов нашего непосредственного начальника мы уже успели вычислить, что на дворе стоит 197 год до нашей эры. Четыре года прошло с момента окончания Второй Пунической войны и почти десять – с изгнания из Испании карфагенян. Таким образом, формально верховная власть в стране теперь принадлежала Риму, но до сих пор наместниками здесь были люди из окружения Сципиона, продолжавшие его политику невмешательства в местные порядки. Кое-какая дань с подвластных племен, конечно, взималась, а беспредел пресекался, но в остальном «римская» Испания жила своей собственной жизнью – гораздо лучше, чем под прежней властью Карфагена. Да и то сказать, разве сумел бы Сципион овладеть страной, если бы на его сторону не перешло местное население? И разве только иберы? Финикийцы Секси, Малаки и даже самого Гадеса, устав от тяжелой и загребущей руки североафриканского «старшего брата», добровольно присоединились к Риму на правах союзников и живут себе, как и жили. В Гадесе, например, до сих пор нет римского наместника. Но в этом году римский сенат, недовольный слишком малыми доходами от формально подвластной страны, отказал в назначении ставленникам Сципиона и направил в Испанию двух преторов – Гая Тудитана в Ближнюю Испанию и Марка Гельвия в Дальнюю, как раз из турдетанских земель и состоящую.

Оба наместника – ставленники группировки, соперничающей с кланом Сципионов, которую после смерти ее прежнего лидера, Квинта Фабия Максима, возглавляет теперь сенатор Марк Порций Катон. Этот ревнитель «римской старины» требует превращения Испании в настоящую римскую провинцию, и Марк Гельвий – его личный ставленник – свирепствует в турдетанской Бетике сверх всякой меры. У Кулхаса, например, верного союзника Сципиона, этот глупец отобрал одиннадцать из двадцати восьми подвластных тому ранее городков. Конечно, Кулхас – не природный царь своих земель, а воспользовавшийся военной неразберихой захватчик, но разве так следует обращаться с союзниками? Если добавить к этому резко возросшие поборы – сам-то Катон честен, надо отдать ему должное, но о его прихлебателях этого не скажешь, а они наполняют свою мошну ну никак не за счет римского государства, которое требует своей львиной доли – стоит ли удивляться недовольству местного населения? Странно было бы, если бы оно не восстало!

Проинформировав нас в общих чертах о «большой политике», Ремд перешел к разбору «малой», касающейся нас непосредственно. Как мы уже въехали и сами, мятежные вожди воюют с новыми римскими наместниками и их новыми римскими порядками, а против прежних сципионовских ничего не имеют. Частные владельцы рудников, в том числе и Волний, таким образом, их врагами не являются. Если отношения между ними были нормальными при Сципионах, с чего бы им испортиться теперь? Загвоздка в другом – говоря современным языком, в «эксцессах исполнителей». У Кулхаса с Луксинием и в постоянном-то войске были тысячи людей. Теперь же к ним добавились еще и многие тысячи крестьянского ополчения. Разве за всеми уследишь? Дисциплина же у этих «партизан» еще та – формально подчиняясь своим вождям, на деле они творят все, что самим заблагорассудится, и уж случая пограбить не упустят. Вожди же, нуждаясь даже в таком войске, вынуждены смотреть на эти безобразия сквозь пальцы, так что управы на мародеров нет никакой. В результате каждый владелец ценного имущества оберегает его сам, как только может – вот как наш наниматель, например.

Вдобавок все эти обстоятельства приводят к парадоксальному раскладу. С одной стороны, группировка Катона в перспективе намерена полностью прибрать страну к римским рукам – в том числе и все прибыльные дела передать римским гражданам. Таким образом, в долгосрочных интересах клана Тарквиниев, дабы не потерять рудники, было бы восстановление прежних порядков, за которые и выступают мятежники. Но, с другой стороны, их господство чревато разорением здесь и сейчас. Этого тоже допустить нельзя, и от наемников клана требуется соблюсти некую золотую середину – отвадить мародеров от собственности клана, не нанося им при этом слишком уж большого урона. Конечно, хороший бандит – мертвый бандит, но пусть уж лучше их убивают римляне, расплачиваясь за это собственной кровью, и чем обильнее – тем лучше…

С этим «отеческим» напутствием наш отряд и направился в горы к северу от Кордубы, где и располагалась вверяемая нашему попечению собственность клана. Путь шел вдоль притока Бетиса, но речушка оказалась с таким течением, что подниматься по ней на лодках мазохистов не нашлось. Вместо этого мы пылили по тропе пешком – судя по ее основательности, наш выбор не был оригинален – и радовались тому, что большая часть груза навьючена на мулов, а не на нас.

Правда, бурный поток имел и немаловажное преимущество – никакая зараза в быстротекущей воде не успевала завестись, так что воду из речки можно было пить безбоязненно. Я ведь уже упоминал, кажется, что воду из Бетиса мы не пили, даже местные? Хреновая вода на югах, всякой дрянью зараженная, и если пить ее некипяченой – маета брюхом почти гарантирована, а много ли толку от бойца, то и дело бегающего на толчок? А чаевничание, хоть и известны в принципе травяные отвары, в Средиземноморье как-то не повелось – наверное, надо быть азиатом, чтобы додуматься в жару пить горячее. Сейчас, правда, осень, но осень местная, южноиспанская, не так уж и сильно от лета отличающаяся, да и зима, надо полагать, тоже будет ну никак не подмосковной. Поэтому и пьют здесь не воду, а либо слабенькое вино, если культура виноделия имеется, либо пиво, если виноград не возделывается. Ну, разбавляют разве что той водой, если задача стоит именно жажду утолить, а не бухнуть.

По пути нам изредка попадались маленькие убогие деревушки, огороженные лишь чисто символически – скорее чтобы не дать разбрестись немногочисленной скотине, чем сдержать каких-нибудь злоумышленников. Стены некоторых из жалких хижин даже не были промазаны глиной, а представляли собой простую плетенку из прутьев. Но один раз, на второй день пути, мы прошли через селение куда посолиднее, как те, что преобладают на плодородной равнине – с нормальными каменными постройками. Ну, точнее – каменно-глинобитными. Где-то до пояса примерно сложенная из крупного булыжника каменная ограда дворика и такой же высоты каменный цоколь самого жилища, а выше его стена уже глинобитная до самой кровли, такой же соломенной, как и у тех убогих халуп, что мы миновали ранее. На улицах между дворами и в окнах домов мелькали довольно симпатичные женские мордашки, и некоторые поглядывали на нас весьма игриво. А мы ведь уже успели соскучиться по бабам – в смысле весь отряд. И когда Тордул, идя навстречу страждущим солдатским массам, объявил большой привал, мы все ощутили изрядный прилив неподдельной преданности командованию.

Правда, начальство напомнило, чтоб никто не смел хулиганить – народ здесь горячий и обидчивый, а обижать местное население категорически не рекомендовалось. Но никто и не собирался. Деньги имеют такое свойство – из глухих медвежьих углов стекаться в крупные культурные и деловые центры. В результате в означенных медвежьих углах звонкой наличности остается гораздо меньше, чем хотелось бы их обитателям, и реальная покупательная способность полновесной монеты здорово возрастает. Стремление заработать ее – тем более. Если в гадесском предместье мы с Васькиным отсчитали обслужившей нас рыбачке по семь бронзовых «чешуек» с носа, и это хорошенько поторговавшись и сбив запрошенную цену, то тут удовольствие обойдется явно подешевле. А чтоб в крупном поселке, стоящем на оживленном тракте, да не оказалось шлюх – быть такого не может.

Довольны, впрочем, были и Володя с Серегой, для которых поиск платной любви не был актуален. Дело в том, что мучимые таким же сухостоем, как и мы с Хренио, но куда хуже нас воспитанные, наши сослуживцы-иберы уже начали подкатываться с соответствующими предложениями к Юльке с Наташкой, чем здорово их возмутили. Хотя сильно подозреваю, что не столько самим фактом своих домогательств, в такой ситуевине вполне естественных и неизбежных, сколько мизерностью предлагаемого им за понятливость и сговорчивость вознаграждения. Обе, будучи единственными бабами в отряде и оказавшись оттого в центре внимания, успели уже возомнить себя эдакими ефремовскими Таисками Афинскими, к которым, если ты не сам Александр Македонский или хотя бы не Птолемей Лаг, то меньше чем с талантом серебра – двадцать шесть кило, если кто не в курсе – даже не вставай в очередь, гы-гы! Большим спросом пользовалась Наташка как куда более редкая в этих краях блондинка, и Володя недавно едва не съездил в зубы одному особо нетерпеливому и настойчивому, что было бы чревато нешуточной и весьма нежелательной для нашего отряда дракой. Думаю, что именно эти соображения и сподвигли наше командование пойти навстречу чаяниям масс.

Так или иначе, грех было бы не воспользоваться командирской поблажкой. Молодые турдетанки, как мы с Васкесом и ожидали, судя по супружнице Акобала – довольно привлекательные создания. Две первых, на которых я положил глаз, оказались «не из таких», и мне пришлось извиниться, дабы не наживать неприятностей. Тут ведь с этим делом строго – бесхозная баба еще может пошалить, если в передке свербит, и это ей, если вскроется, кроме проблем с замужеством в будущем, ничем больше особо-то и не грозит, а вот если замужняя на таком деле попадется – супруг-рогоносец и повесить ее за это вправе. Ну, не совсем самочинно – суд общины должен сперва ейную виновность в чрезмерной легкости поведения установить, но это же деревня, где все знают всех, и долго ли установить-то? И если установил – туши свет, сливай воду. Ну и хахалю ейному, знамо дело, тоже ничего хорошего ожидать не приходится. А жаль – первая вообще классной девахой оказалась, хоть и, увы, слишком юна, а вторая, хоть и постарше, чем мне бы хотелось, но тоже еще очень даже вполне. Но раз они «не такие», то ведь и мы же в курсе расклада и с полным пониманием. Зато третья оказалась бесхозной, как раз нужного сорта и тоже вполне в моем вкусе. Профессионалкой она, видимо, не была, поскольку некоторое время все же строила из себя целку, но и я ведь свой «инструмент» не на помойке нашел. Сифилис, хвала богам, Колумб из Америки еще не завез, но и триппер или еще какую-нибудь подобную хрень подцепить как-то не хотелось. На хрен, на хрен, лучше уж тут потратить время на уламывание «любительницы»! Наконец я ее уломал в принципе и договорился о деталях. Как я и ожидал, расценки здесь были существенно ниже гадесских – за «разок по-быстрому» с меня было запрошено жалких три бронзовых «чешуйки», так что я даже торговаться не стал. Мы уже шли к укромному местечку, когда…

Специально для тех, кто не служил в армии, открою великую военную тайну. В «непобедимой и легендарной» есть такие команды, которые солдаты любят, но есть и такие, которые люто ненавидят. Самые любимые – это «Отбой!» и «Разойдись!», самые ненавистные – «Подъем!» и «Становись!» или, как вариант, «Строиться!». С обоими вариантами последней команды есть, конечно, один нюанс, зависящий от времени на часах. Если по распорядку время приема пищи, то это не в счет, пожрать – это святое. Но если эта долбаная команда звучит в неурочное для жратвы время – жди неприятностей. Увы, именно «Строиться!» и прозвучало – в тот самый момент, когда мы с красоткой занырнули в тенистый уголок, и я уже начал жадно ее лапать. Естественно, не по-русски, а по-турдетански, но что это меняло? Выражаясь исключительно по-русски, в добрых три этажа, я направился к месту сбора. Настроение было, конечно, «хоть прикуривай». А у кого на моем месте оно было бы иным? Не настолько, конечно, чтоб набить начальству морду лица, но рассказать ему подробно и обстоятельно о нем самом и о его предках я был намерен всерьез.

Тордул все понимал. И мы видели, что он понимает, и он видел, что мы видим. Увы, рядом с ним присутствовали и некие «обстоятельства непреодолимой силы» в виде успевшего уже спешиться запыленного всадника, водившего взад-вперед не менее запыленного, да еще и взмыленного коня.

Марш-бросок с полной выкладкой, да еще и по петляющей каменистой и страшно пыльной – ага, «день-ночь, день-ночь, все по той же Африке» – горной тропе – удовольствие из серии «на очень сильного любителя». Никто из нас означенным любителем себя не числил, но кого из командования трахает мнение солдатни?

Уже на бегу наш «почтенный» передал по цепочке информацию, разложившую все по полочкам. Суть ее заключалась в том, что на рудник напали. В Кордубе нас просветили, что представляет собой типичный рудник, так что больше нам разжевывать обстановку не очень-то и требовалось. Кто напал и сколько их – вопрос второстепенный и на расклад мало влияющий. Работа на рудниках такова, что нерадивый раб из числа домашних слуг исправляется моментально, стоит лишь пригрозить ему продажей туда.

Долбить крепчайшую каменюку плохо закаленным, и оттого давно затупившимся кайлом, в темноте и сырости, дыша пылью и ядовитыми испарениями, да еще и согнувшись в три погибели – рабы мрут там как мухи, и владельцам рудников постоянно требуется свежее пополнение. Но как заставить гарантированных смертников, которым терять заведомо нечего, добросовестно пахать в таких условиях? А элементарно. Загнать в пещеру, дать инструменты, масляные светильники и корзины для руды, поставить у входа сильную круглосуточную охрану и приказать ей «всех впускать, никого не выпускать». Не будет корзин с добытой рудой – не будет рабам ни жратвы, ни воды. Воды, правда, в самом руднике хватает, да только она там такая, что пить ее – лучше уж сразу повеситься. Понятно, что в большой толпе забубенных каторжников всегда найдется безбашенный экстремал, который и такой воды попьет, но питаться камнями вряд ли получится даже у такого отморозка.

Горы к северу от долины Бетиса – современная Сьерра-Морена, как объяснил мне Васкес – богаты металлом, и рудников в них до хренища. Парочку их мы уже видели по дороге, и на обоих работа была организована именно таким манером. У кого-нибудь есть еще вопросы об обстановке в случае нападения на охрану рудника извне?

– И чего я не взял с собой из дому губную гармошку? – прохрипел Володя, когда мы очередной раз перешли с бега на шаг. Он и так всю дорогу нудил, что вляпались мы сдуру, нанявшись лагерными вертухаями. Бывшему спецназеру такой вариант службы представлялся довольно унизительным, и возразить тут ему было особо нечего. Мне это, что ли, нравится? Одно дело охранять от разбойников купеческие караваны, и совсем другое – стеречь рабов на каторге. И хотя наш командир, уже не раз бывавший в конечном пункте нынешнего марш-броска, уверял, что там все «не так плохо», верилось с трудом. То, что «экономика должна быть экономной», прекрасно понимали и в античности. А что может быть экономнее концлагеря с зеками? С другой стороны, при худшем раскладе мы ведь вполне могли бы брести сюда в и оковах под конвоем аборигенов, и по сравнению с этим мы сейчас были просто в шоколаде. «Каждому – свое» – так, кажется, было написано на воротах какого-то из немецких концлагерей…

По мере приближения к «Аушвицу», как мы успели уже окрестить меж собой будущее место службы, Тордул приказал перейти на нормальный шаг, а затем и вовсе остановил колонну. Судя по переговорам с гонцом, что-то его беспокоило. Отдышавшись, мы прислушались к их разговору, а потом начальник и сам сообщил нам свои соображения. Странным было отсутствие дыма. Взбунтовавшиеся рабы, вымещая накопившуюся ненависть, должны были непременно поджечь все, что горит. И если этого почему-то не произошло, то не значит ли это, что на руднике нас ждет засада? Конечно, по уму бунтовщикам следовало сваливать подальше и поскорее, не дожидаясь неизбежного подхода карателей. Но что, если они каким-то образом прознали о наших небольших силах? В этом случае и сам Тордул на месте их вожака не упустил бы случая разжиться драгоценным оружием. Но, хвала богам, гонец до нас доскакал, и мы предупреждены, а значит – предстоит переиграть противника и устроить ему показательное подавление мятежа.

Выслав вперед и по бокам дозоры, командир свел нас с тропы и повел параллельно, через заросли. Поскольку требовалось двигаться скрытно, темп получался черепашьим, но никто не возражал. Шутки кончились, мы на войне, и угодить в засаду к разъяренным рудничным сорви-головам никого не вдохновляло. Мы мало-помалу продвигались к месту назначения, но ничего не происходило, и начальство нервничало все сильнее. Мы, глядя на него, тоже…

У последнего поворота Тордул с гонцом влезли на большое дерево, и оттуда долго что-то разглядывали и о чем-то совещались. Потом спустились с явно обескураженным видом и дали «отбой тревоги» – кажется, «антитеррористическая спецоперация» отменялась, и это не могло не радовать. Выйдя к руднику нормальной походной колонной, мы поняли причину перемены планов командования.

На огораживающей рудничный лагерь стене мы увидели вооруженных оборванцев, которые могли быть только рабами. Но вместе с ними – и похоже, без малейшего намека на конфликт – стояли и воины, в одном из которых наш командир узнал начальника рудника. Мы выпали в осадок – ведь получалось, что рудник отбился с помощью рабов, которые почему-то встали на защиту своих угнетателей!

Примерно так оно в общих чертах и оказалось.

– Я же говорил, что тут не так все плохо, – напомнил нам «почтенный».

Он рассказал нам, что раньше, очень давно, на рудниках клана Тарквиниев было «все как у людей», то есть тот самый концлагерь, который мы и ожидали увидеть. Но в годы молодости досточтимого Волния как-то раз по причине умиротворения страны иссяк поток пленников, и рабы резко подорожали. Мизерная выработка иногда даже не окупала затрат, и некоторые рудники тогда были совсем заброшены. Вот тут-то досточтимый Волний и придумал нынешний порядок, при котором выработка каждого раба учитывается отдельно – по выплавленному из добытой им руды металлу – и при достижении определенного суммарного веса – немалого, конечно – раб освобождается. То бишь на рудниках Волния рабы зарабатывали себе свободу и сами старались добыть побольше, дабы освободиться побыстрее. Кормить их, конечно, приходилось досыта, но это себя оправдывало – ведь из-за заброски части рудников металл дорожал. А когда в период войн рабы снова подешевели, новый порядок все равно остался достаточно выгодным, чтобы не возвращаться к старому – примерно то на то и выходило. Ну и какой тогда смысл зверствовать? Некоторые, заработав свободу, даже остаются в качестве вольнонаемных – уже не в шахтах, конечно, а кто в литейке, кто надсмотрщиком, кто воином-охранником.

Наш испанский мент, въехав в эти порядки, только одобрил их. Мы и раньше-то были наслышаны, что современные испанские кутузки – прямо чуть ли не санаторий по сравнению с нашими отечественными, а по словам Васькина выходило, что не очень-то эти слухи и преувеличены – сам он приходил в ужас от того, что слыхал или читал о наших каталажках. По его мнению, это был форменный идиотизм, только тиражирующий закоренелых преступников и никого не исправляющий. В испанских тюрьмах режим содержания зеков отдан исключительно на усмотрение администрации, и практически все вновь прибывшие попадают на самый легкий, который ну никак не в их интересах самим себе ухудшать. Есть, конечно, и у них такие, что бегут при случае, но это у кого срок совсем уж запредельный, а чтоб массовый бунт заключенных случился – такого там даже представить себе никто не в состоянии. Из-за чего бунтовать, когда с тобой обращаются нормально, пока ты сам не напросишься на худшее? На наш взгляд тут, конечно, не все так однозначно – много ли, спрашивается, профилактического толку от такой отсидки, схлопотать которую потенциальный сиделец не очень-то и боится? У нас-то ведь именно страх угодить на зону главную роль играет, сдерживая не совсем уж пропащих, и в этом главный смысл нашей тюряги, а у них, получается, все направлено на облегчение жизни охраны. Хотя, надо признать, эта цель у них достигается успешно, и в этом смысле – таки да, тарквиниевский рудник куда больше похож на тюрьмы современной Испании. Да и чисто психологически, как не мог не признать даже Володя, на такой «зоне» вертухаем служить уж всяко не так омерзительно.

Зачем при таком порядке нужны надсмотрщики? А чтоб порядок был. Чтоб сильные работали сами, а не отбирали выработку у тех, кто послабее, а то бывали тут такие, «просекшие службу»…

В результате при нападении взбунтовались только те рабы, кому было еще пахать и пахать, близкие к «дембелю» однозначно приняли сторону администрации и охраны, а колеблющиеся «середняки» разделились примерно пополам. Поэтому в целом рудник отбился, хотя и не без потерь, которые сейчас как раз подсчитывались.

При подсчете, впрочем, оказалось, что потери немалые. Пять воинов, два надсмотрщика, три вольнонаемных работника, около пятидесяти рабов убитыми и почти сотня ушедших с напавшими. Немалым оказался и имущественный ущерб. На лежащие небольшим штабелем в литейке медные слитки бандиты не позарились, но унесли гораздо более дорогое олово, которое в этих горах отсутствовало и было исключительно покупным. Хотя, как мне показалось, начальство не так уж и огорчено его потерей – по сравнению с чем-то другим, гораздо более ценным. В разговоре двух «почтенных» прозвучало «черная бронза».

Нам, конечно, никто подробностей не разжевывал, но кое-кто из наших сослуживцев-турдетан был наслышан об этом весьма твердом и баснословно дорогом сплаве, технология которого унаследована с седой старины и является великой тайной. А при учете людей выяснилось, что убит занимавшийся ее выплавкой старый мастер и исчез помогавший ему мальчишка ученик – и кто-то вроде видел его присоединившимся к бунтовщикам…

После плотной еды с вином мы подключились к несению службы. Обходя по стене свой участок периметра в паре с местным охранником, я не упустил случая поговорить с ним и кое-что у него выяснил. Нападавших было не так уж и много – мой напарник не считал, но на глаз заметно меньше сотни. Из них человек двадцать хорошо вооруженных профессионалов – вдобавок каких-то слишком дисциплинированных, не похоже это на обычных бандитов. Остальные – шваль, кое-как вооруженные грязные оборванцы, скорее всего взбунтовавшиеся рабы с каких-то других рудников. Доходяги, кожа да кости, но свирепые, хуже тех профессионалов. Этих беглых каторжников, правда, и положили в схватке добрую половину. Что меня особенно заинтересовало, по соображениям напарника напавшие вполне могли захватить рудник полностью – вместе с примкнувшими к ним местными рабами у них получался подавляющий численный перевес. Но почему-то, захватив и разграбив литейку, они отказались от штурма административного здания, где были основные ценности. Просто их главный скомандовал отход, и его отборные головорезы организованно отступили, нисколько не интересуясь судьбой примкнувшего к ним отребья. Судя по всему, они получили что хотели, и дальнейший бой им не требовался.

Когда мы сменились, Хренио, как оказалось, тоже устроил опрос всех, кого только мог. Ну, мент есть мент, ему положено. И выяснил он в целом примерно то же, что и я, только поподробнее.

– Мне очень сильно кажется, что это нападение – заказное, – таков был его вывод. – Главарь бандитов по описанию похож на финикийца. Думаю, что это конкуренты нашего работодателя, и ниточки почти наверняка тянутся в Гадес. Вот нащупать бы их…

В полиции наш испанец был не сыщиком-криминалистом, а обыкновенным патрульным, но какие-то общие основы криминалистики изучал и он. Не будешь же подключать высококвалифицированного следователя к каждой мелкой курортной краже. Проанализировав полученные сведения, Васкес однозначно связал причины нападения с черной бронзой. Как он установил, рецепт сплава давно уже не тайна для тех, кого он интересовал. Просто в качестве легирующей присадки использовался порошок из толченых самоцветов, что и делало цену черной бронзы заоблачной. То есть она всегда была дорогой, а теперь и вовсе, поскольку самоцветы поступают с севера Испании, из Астурии, а лузитанские пираты в последние годы перекрыли дешевую морскую перевозку. По суше же драгоценные камушки проходят через кучу посредников, так что теперь покупатели древнего сплава будут выкладывать за него целое состояние. Кому и зачем она нужна – хрен ее знает, но раз неизменно выкладывали немалые деньжищи до сих пор – наверняка будут и впредь.

По мнению Хренио, в Гадесе кто-то еще помимо Тарквиниев владел бизнесом по выплавке черной бронзы, а сейчас решил воспользоваться военной неразберихой для монополизации этого сверхдоходного предприятия. И главным доводом в пользу этой версии для него было то, что на складе в административном здании ценной добычи было раз в десять больше, чем в литейке, и обыкновенные грабители ни за что не отказались бы от его захвата. А посему – не грабители это были, скорее всего, а наемники, выполнившие полученный заказ за обещанную им щедрую награду. Скорее всего, суть заказа состояла в том, чтобы лишить конкурента квалифицированных кадров, что и было достигнуто убийством старого мастера и уводом его ученика. Немножко готовой черной бронзы и щепотку мелких самоцветов прихватили заодно, а олово забрали просто для отвода глаз, чтоб было больше похоже на обычный в военное время грабеж. Потом расплатятся им с тем привлеченным для массовости «пушечным мясом», которое уцелеет.

Васькин считал, что расследовать это дело ему вполне по силам – теоретически. На практике для этого нужно содействие командования, которое под большим вопросом. Оснований подозревать начальство в сговоре с напавшими он не усмотрел, но воины есть воины, и склад ума у них ну никак не полицейский. Если даже и одобрят его инициативу, то помогут так, что лучше бы не помогали вообще. Серьезное расследование – оно ведь тишину и скрытность любит, а не постановку всех вокруг на уши.

Поразмыслив, я не мог не согласиться с аргументами испанца. Раз так – пускай пока начальство само порешает глобальные вопросы. Оно ведь умнее нас не на один гадесский шекель в месяц и не на десять, вот и пускай отрабатывает денежный эквивалент своего начальственного ума. Но втихаря проработать версию нашего мента, конечно, стоило. Нас ведь сюда в каком качестве закинули? В качестве вовремя попавшегося под руку более-менее подходящего суррогата дефицитных лучников. И раз наниматель кинул нас сюда – значит, именно здесь мы ему в данном качестве и понадобились. Бабы вон уже нудят, что сослали нас, дураков набитых, из крутого культурного центра в глухую дыру, где ну никаких тебе развлечений. Что толку от хорошего жалованья, если его тут абсолютно негде и не на что потратить? На мой взгляд, захолустье тем и хорошо, что при хорошем заработке позволяет хорошо набить мошну, что в дальнейшем пойдет только на пользу. Но был резон и в бабьем мнении. Мы ведь не собираемся париться тут рядовой солдатней всю оставшуюся жизнь, верно? Вот и пусть начальство облажается да проникнется готовностью оценить таланты подчиненных, тогда и легализуем наработки. Спешка ведь, как гласит народная мудрость, хороша только при ловле блох. Это мы, кстати, уже вполне постигли и на практике – уж очень кусачие тут блохи…

Кое-какие следственные действия предприняло и начальство. Два воина с собакой-ищейкой прошли по кровавому следу ушедших бандитов до ручья, в котором он и оборвался. Пройдя вверх по ручью, следопыты нашли на лесной поляне следы кратковременного привала с кострищем, на котором, по их мнению, отдыхали только беглые рабы, затем ушедшие дальше, вглубь гор. Вернувшись к месту, где в ручей впадал еще один, поменьше, воины поднялись по нему и нашли следы крови, а затем двух добитых и наскоро прикопанных раненых, оказавшихся из числа тех двадцати крутых профессионалов. Дальше бандиты ушли уже по берегу вдоль ручья, но у преследователей уже не было времени – к вечеру им было приказано вернуться.

Получалось, что напавшие на рудник после ухода разделились. Беглые рабы ушли в горы, где ищи их теперь свищи, на что лишних сил у нашего командования не имелось. А профессионалы, как выяснил Васкес путем аккуратного распроса следопытов за ужином, направились, по всей видимости, параллельно долине Бетиса в западном направлении, что вполне укладывалось в его версию. Преследовать их начальство, не имея соответствующего приказа сверху, на себя ответственности не взяло, поскольку это тоже требовало ослабления охраны рудника. Правда, отправило двух верховых с донесением в Кордубу, дабы голова об этом поболела у досточтимого Ремда. Нам оставалось лишь надеяться, что тот не промедлит с решением…

Утром следующего дня Тордул подвел меня к мастеру, плавящему с помощью двух рабов обычную бронзу, и объявил, что согласовал с начальником рудника наше перевооружение. Мастер с обоими помощниками уже получил соответствующий приказ и ждет моих указаний. Что ж, такую оперативность я мог только приветствовать. Как я уже успел заметить, общее состояние металлургии и металлообработки в этом мире оставляло желать лучшего. Поэтому на стальную арбалетную дугу – как у позднесредневековых арбалетов – я и не рассчитывал. Хватит пока деревянной, а со временем подумаем и над роговой. Зато из бронзы и здешние оружейники вполне могли изготовить и металлическое крепление дуги к ложе, и натяжной механизм. С зубчато-воротковым мы заморачиваться, ясный хрен, не будем, а вот рычажная «козья нога» напрашивается сама собой. Но главное – это классический средневековый спусковой механизм с «орехом». Самому-то мне вспомнить их устройство особого труда не составило. Для инженера-производственника будущего, коим я являлся, ничего в этих механизмах сложного нет. Но оказалось, что местный античный производственник, ни разу не из двадцать первого века, – совсем другое дело. Ох и затрахался же я разжевывать ему, что мне от него нужно! К счастью, при виде абсолютно нового для него агрегата, в мастере проснулся профессиональный интерес, что здорово облегчило мне задачу. Попробуй-ка растолкуй другому то, чего он не только не знает, но и знать не хочет. Объяснив ему наконец задачу и убедившись, что суть он уловил, я с сознанием выполненного долга выкурил трубку. Вот бы всегда так все удавалось!

8. По долинам и по взгорьям

Нет, все-таки правы древние, когда говорят, что боги завистливы. Удачно разрулив проблему изготовления нового арбалета, я решал следующий по значимости вопрос. Это начальству долг повелевает проявлять неусыпную бдительность, а мы с Васькиным уже вычислили, что противник успешно выполнил свои задачи и слинял подобру-поздорову, так что реальной опасности в ближайшее время не ожидалось. И теперь я отчаянно сушил мозги, силясь изобрести благовидный предлог отпроситься у командования в ту давешнюю деревню, где вчера у меня так грубо сорвалось столь приятное времяпрепровождение. Да и разве одного только меня туда тянуло? Как оказалось, удалось вчера решить свои сексуальные проблемы только одному из двоих тордуловских ветеранов, который бывал там уже не раз и знал деревню как свои пять пальцев. И пока мы, салабоны, теряли время на поиск доступных бабенок, он сразу завернул к знакомой, которую не надо было уламывать, и не потерял попусту ни единой минуты. Вот что значат знания и опыт!

Я наконец нашел ту уважительную причину, по которой командир ну никак не должен был мне отказать. Арбалет ведь, как известно, состоит не только из дуги и ложи со спусковым механизмом, но и из тетивы. Осмотрев рудничное хозяйство и не обнаружив в нем подходящей конопляной бечевы, я возликовал в душе. Вот она, причина! Теперь как раз та самая пресловутая бдительность должна подтолкнуть начальство закомплектовать будущую «вундервафлю» всем необходимым как можно скорее! Ясно же и ежу, что если нужной бечевы нет на руднике – надо дуть за ней в деревню. Если найдется готовая – тут же и купить, если нет – заказать тамошним бабам, чтоб сплели. Ведь не самому же мне ее плести, в самом-то деле!

– Максим, ты гений! – сообщил мне мучимый теми же проблемами Хренио. – С меня причитается!

– Я знаю! – ответил я ему без ложной скромности, и мы оба счастливо расхохотались, предвкушая совмещение полезного с приятным…

– Млять! Только не это! – простонал я уже через несколько мгновений, когда стража у ворот суетливо распахнула створки, и через них влетел верховой. Увы, дурное предчувствие меня не обмануло.

– Строиться!

Проклиная в три этажа войну и все, что с ней связано – последний раз я был таким махровым пацифистом только в «непобедимой и легендарной» – я пошел «беспрекословно исполнять все приказы командиров и начальников».

В том, что мы с испанцем недооценили паскудство судьбы, нашей вины нет – мы просто-напросто не знали всех обстоятельств. Теперь начальство довело до нас недостающую часть головоломки, и она нас не обрадовала. По злому капризу гнусной стервы Фортуны нам предстояло не мешкая дуть в ту самую деревню, но не вдвоем, а всем отрядом. Выяснилось, что в той деревне гостила у родни какая-то важная баба – то ли жена, то ли родственница кого-то из досточтимых Тарквиниев – из-за все еще недостаточного знания языка мы не разобрали этих тонкостей – и в аккурат этой ночью ее вместе с детьми злодейски похитили напавшие на деревню разбойники. Члены клана Тарквиниев – это не хрен собачий, тут уж насрать на опасность ослабления охраны их рудника, тут нас всех сейчас заставят землю носом рыть в поисках пропавшей и всего ейного выводка. Вот не было печали, млять!

И хотя никто нам вчера эту не в меру «почтенную» Криулу не показывал и мы понятия не имеем, как она выглядит, почему-то воображение рисует эдакий собирательный стереотипный образ жен больших начальников – нечто жирное, сварливое, высокомерное, капризное до омерзительности и расфуфыренное похлеще иной цыганки. Тут уже местная аналогия. В целом молодые турдетанские бабы мне нравятся, довольно многие настолько близки к моему придирчивому вкусу, что глаз за них цепляется, даже не ожидал, но вот их традиционный деревенский парадный бабий прикид – хоть стой, хоть падай. Как раз в такой по случаю предстоящих официальных мероприятий женушка тутошнего старосты вырядилась – и не лень ей еще таскать такую тяжесть! Хоть и не золото это, конечно, а ярко надраенная бронза, но один ведь хрен металл. Ожерелье на шее такое, что можно облаченного в доспехи супостата им громить как кистенем, подвески височные, хоть и не такого размера, но тоже на аналогичную ассоциацию наталкивают, но главное – две толстых дисковых ребристых блямбы по бокам от башки и диаметром как раз примерно с ту башку! Ежу понятно, что они полые, но при таких размерах они уж всяко потяжелее не только моего открытого шлема, но и закрытого коринфского, пожалуй. А учитывая еще и громоздкие размеры – легко представляю себе все связанные с ношением подобной гигантской бижутерии неудобства. Почему-то вот и «почтенная» эта похищенная такой же примерно увешанной ярко надраенными блестяшками представляется, гы-гы!

Надо отдать командованию должное – до мысли о том, что злоумышленники таким манером, возможно, просто усылают большую часть охраны с рудника, дабы завершить грабеж, оно додумалось и само. Пока мы доэкипировывались и получали от Тордула вводные, начальник рудника со своими людьми организовал закладку оставшихся на нем ценностей в тайники и их надежную маскировку. Васкес, впрочем, решил, что это похищение может быть и «настоящим» – лишний рычаг давления на клан Тарквиниев их конкуренту едва ли помешает. Во всяком случае, такой вариант вполне укладывался в его версию, хотя и осложнял ее.

Так или иначе, начальство ощущало нужду в нашем повиновении, а не в наших советах, и вскоре мы уже неслись колонной к деревне – за исключением отдельных переднего и боковых дозоров на случай возможной засады и снова посланных по прежнему следу следопытов.

На месте картина прояснилась – в том смысле, что сработали злоумышленники чисто. Несколько собак в деревне оказались отравленными, а одна пристреленной – стрелой, судя по входному отверстию, и наш командир несколько скис – наличие у противника лучников было новостью не из приятных. Зато стало понятно, как ему удалось напасть и сделать свое дело скрытно. Кроме «почтенной» Криулы и ее детей – сына и дочери – исчезло два раба-носильщика. Один телохранитель был найден убитым в доме, второй – в чулане вместе с девушкой, служанкой госпожи. Староста деревни разразился по этому поводу целой речью, гневно осуждавшей легкомысленное поведение некоторых девиц, и Тордулу пришлось рявкнуть на него, чтоб заткнулся. Полностью вырезанной оказалась и семья хозяев дома, в том числе трое детей…

– Никого не насиловали, никого не пытали – просто прирезали как лишних свидетелей и обузу, – поделился наш мент результатами собственного неофициального расследования. – Крутые профессионалы.

Через некоторое время прибыли и следопыты с собакой. Причем не потому, что им было приказано возвращаться сюда, а именно по следу. Получалось, что скрытный налет с похищением выполнен той же шайкой, которая руководила и нападением на рудник, и это заставило наше начальство крепко призадуматься.

К счастью, как и огромное большинство современных баб, «почтенная» Криула имела столько всевозможного тряпья, что немало осталось в доме нетронутым. Пока следопыты давали своему псу обнюхать его, Тордул выстроил нас всех во дворе, спровадил местных, подозвал нас поближе и тихонько проинструктировал:

– Я глуп, как вот эта дверь! – он постучал для наглядности пальцем по деревяшке. – Я настолько глуп, что надеюсь найти пропавших здесь, в деревне. И я хочу, чтобы вся деревня знала об этом. Не от меня, а от вас. Сейчас вы все пойдете перерывать все вокруг вверх дном. Усердствуйте у меня на глазах, когда я буду вас погонять, и лодырничайте, когда я отвернусь. Жалуйтесь местным на мою глупость и ругайте меня меж собой, когда я не слышу. Ругайте позлее и пообиднее. Как там выражаетесь вы четверо? – его палец уткнулся в нас. – Эээ… «милять» и «дольботрях»? Я правильно сказал? Вот так и ругайте!

– Он понял, что у этих «коммандос» может быть в деревне сообщник, – разжевал мне Васкес, когда мы приступили к исполнению.

– Ты с ним согласен?

– Наверняка был. Кто-то должен был разведать для них обстановку, показать дорогу и нужный дом, помочь отравить собак…

– Ты говоришь – был?

– Если они ушли – а я думаю, что теперь они ушли, – он им больше не нужен. Их главный не пощадил собственных раненых – зачем ему щадить ненужного свидетеля?

Имитируя бурную деятельность по исполнению идиотского приказа, я помаленьку заворачивал к тем дворам, где повстречал вчера сговорчивую красотку. Начальник ведь ясно дал понять, как нам следует относиться к поставленной боевой задаче, и едва ли интересы дела пострадают оттого, что я заодно наконец-то выпущу накопившийся пар…

Деваха как раз развешивала во дворе постиранное тряпье, после чего охотно выпорхнула к нам. Я с удовольствием увлек ее в давешнее укромное местечко, предвкушая долгожданное наслаждение… Ага, хрен там!

– Не сегодня! – мою руку, полезшую ей под юбку, она отстранила мягко, но решительно.

– Вчера тебе нравились мои монеты.

– Вчера ты не успел. А сегодня вас не станет ублажать никто и ни за какие деньги.

– Мы чем-то обидели ваших людей?

– Ничем. Просто у нас горе…

– Траур по убитым, – пояснил Васькин, и вид у него был довольно кислый.

– Это надолго?

– Приходи через три дня, и ты не будешь отвергнут.

Полапать и поцеловать она себя все же позволила, причем совершенно бесплатно. Не отказалась и поболтать с нами. Но о чем болтать с прошмандовкой? Естественно, о том, «как она докатилась до такой жизни».

– Вы думаете, я так с любым, кто заплатит?

Я так не думал, поскольку уже навел справки и знал, что Астурда – шлюха начинающая, и оттого пока еще разборчивая, но ради хохмы решил подначить ее:

– А чем одна монета отличается от другой, такой же? Вот смотри, – я взял в одну руку одну бронзовую «чешуйку» и во вторую точно такую же. – Чем они отличаются?

– Эти две – ничем, – усмехнулась она. – Обе твои, а ты в числе тех, чьи монеты мне нравятся.

– А если кто-то предложит больше?

– Ну, смотря кто… и смотря сколько, конечно. Но и задорого я отдамся не любому. Не верите? Зря! Как раз вчера, как вы ушли, ко мне подкатился наш дурачок Дундул. Представляете? Он – и ко мне! Хи-хи! Да ему ни одна девка не даст, а этот недоносок вообразил, что за серебряную монету даже я с ним пересплю! Представляете? Ну не дурак ли?! Естественно, я его отшила, хи-хи!

– А кто он такой, этот ваш… как там его? Дундук?

– Дундул? Да пастушок наш придурковатый! Прыщавый, замызганный, и несет от него вечно козлятиной! Наверное, он как раз с козами и это самое, хи-хи!

– А что, у вас так хорошо оплачивается работа пастуха? – включил мента Хренио.

– Да какое там! Кто еды ему даст, кто тряпку какую поношенную, редко когда расщедрятся на медяк. Я даже удивилась, что этот нищеброд серебряную монету мне показал!

– Вот такую? – испанец показал ей гадесский серебряный шекель из тех, которыми нам выплатили аванс и премировали перед отправкой сюда.

– Точно! – подтвердила Астурда. – Голова в шкуре, рыба, значки какие-то не наши – да, именно такую!

Мы с Васькиным переглянулись и поняли, что думаем об одном и том же. Увы, мент оказался прав в своих предположениях. Когда мы пошли искать Тордула, то на месте его не нашли. Нам неопределенно указали в южном направлении, где мы уже за деревней ниже по реке увидели толпу сослуживцев и местных пейзан. На прибрежных камнях лежал труп, в котором деревенские опознали незадачливого пастушка Дундула. Мы снова переглянулись и обменялись понимающими кивками…

К вечеру вернулись следопыты с собакой, которые тайно проследовали вниз по реке и нашли место, где по их мнению злоумышленники могли отвернуть от нее. Что характерно – в западном направлении. Явные следы отпечатывались на дне речки и ниже по течению, но они показались следопытам какими-то слишком уж явными, оставленными нарочно, а вот несколько выше, за широким плоским камнем, от тропы ответвлялась другая, на запад параллельно долине, и на ней собака нашла простенькую стеклянную бусинку, запах которой привлек ее внимание. По словам деревенских, из таких бусинок состояли браслеты дочери похищенной женщины.

Васькину хотелось взглянуть на находку, да и с самими следопытами как следует все подробности обсудить, но сразу ведь к ним не сунешься, шифроваться надо, а потом стало и не до того – были похороны убитых. Это в военном походе погибших хоронят по предельно упрощенной и сокращенной программе с минимумом положенных ритуалов, потому как основные задачи военной операции все-таки несколько иные, но на гражданке и у испанских иберов похоронные церемонии – это целое событие. При других обстоятельствах оно не сильно бы нас касалось – ну, помогли бы дров для погребального костра нарубить и принести, послушали бы не слишком длинную речь самого крутого из ближайших родственников убитых, понаблюдали бы для приличия за разжиганием и разгоранием костра да угостились бы, чем турдетанские боги послали, на поминальной пирушке – ждать, пока тот костер прогорит да прах с приношениями захоронят, нас, как людей служивых, никто бы не заставил. Но тут – особая ситуевина, тут хоронят хоть и седьмую воду на киселе, но не чью-то там, а тарквиниевскую, наших нанимателей все же. И пришлось нам в результате не только с подготовкой костра помогать, но и изображать почетный караул в течение всей протокольной процедуры, и это, мягко говоря, сочувствия к общему горю нам не прибавило. Ну неужели этой дальней тарквиниевской родне не могло приспичить убиться как-нибудь в другой раз, а не тогда, когда исключительно по недосмотру судьбы неподалеку окажемся именно мы!

Спасибо хоть современной стойки смирно никто от нас при этом не требовал – как бы там ни шипели натуральными королевскими кобрами Юлька с Наташкой насчет того, что вместо нормального классического центра античной культуры мы тут торчим в каком-то варварском медвежьем углу, это они торчат, а мы – служим, и есть все-таки немалое преимущество служить по-простому, по-варварски. Сами бы поизображали, млять, уставного болванчика с плакатов армейской наглядной агитации вроде часового у знамени или тех кремлевских у Мавзолея, и не пару-тройку минут, пока самим не надоест, а стандартную уставную двухчасовую смену! Не два года через день на ремень, а один-единственный суточный наряд – я ж разве садист? Просто для ликбеза и вразумления, чтоб дурь подобная раз и навсегда повыветрилась. Причем это я еще в дебри не лезу вроде натурализации в тех античных культурных центрах, а это ведь тоже особая песня – не принимают туда кого попало, а вот в рабство чужаков захомутать – это запросто. И если здесь, среди этих – ага, варваров, нам повезло «прописаться» в социум в гораздо лучшем по сравнению с рабским качестве, так что гласит народная мудрость? Правильно, что от добра добра не ищут. А им тут, млять, варварская обстановка не нравится…

Речи произносились хоть и без греко-римских притязаний на правильную риторику, но не менее длиннющие, как нам показалось, и не один выступал, а человек шесть, покороче их – и вовсе добрый десяток, даже пейзане, которых дело не так, как нас, а напрямую касалось – и те в задних рядах откровенно зевать начинали да с ноги на ногу переминаться, а погребальный костер отгрохали такой, что он горел как бы и не подольше всех этих речей, вместе взятых. И все это время, пока доморощенные ораторы соревновались в красноречии и пока здоровенный костер боролся с никак не желающими быстро сгорать трупами, нам и нашим иберам-сослуживцам пришлось простоять в строю. А потом ведь и прах еще собирали, и в могилу его со всеми пожитками ритуальными покойницкими укладывали, и там тоже еще пару длинных речей выстоять пришлось – ага, тоже в строю. Труднее нас, наверное, оказалось только тем, кто эти речи не слушал или делал вид, будто слушает, а сам те речи толкал. В общем, и по стойке вольно геморрой это был еще тот, и после столь мощного выноса мозгов уже ни на какую осмысленную деятельность у нас, откровенно говоря, хрен не стоял. Теперь – только завтра.

Правда, нет худа и без добра, как говорится, поскольку под стать похоронной церемонии была потом и пирушка. Царским ли было угощение, судить не берусь, потому как на царских пирах как-то не бывал и банально не знаю, чем в античном мире у царей угощают, но кашей никто не пичкал – мяса с зеленью и фруктами налопались от пуза, да и вина было вволю, и было оно заметно получше нашего пайкового. А главное – выпито и слопано под конец оказалось далеко не все, так что и завтрак обещал быть практически не хуже этого сильно припозднившегося ужина. Проблема просматривалась только одна – выспаться за остаток ночи, но обратно на рудник нас никто не погнал, а разместили на постой по крестьянским домам. Спать пришлось, конечно, на плащах, постеленных прямо на крытый соломой глинобитный пол, но после всего выстоянного, а потом выпитого и съеденного нам подобные пустяки были уже глубоко до лампочки Ильича…

Хоть мы с Хренио и шифровались, кто-то все-таки заметил наши следственные действия и заложил нас командованию. Утром наш «почтенный» вызвал нас обоих и предложил действовать открыто, пообещав похлопотать о достойной награде, если мы действительно сумеем помочь. Испанец не стал отнекиваться и признался, что «у нашего князя» служил в охране порядка, чему наш командир изрядно обрадовался. Он был воином и понимал толк в стычках, засадах, маневрах и тому подобных чисто военных делах, но в своих способностях сыщика уверен не был, и человек, понимающий хоть что-то в сыскном деле, оказался для него счастливой находкой. А что простая погоня вряд ли окажется успешной, наш командир уже понял.

– Это очень хорошие воины – лучших я не встречал, – неохотно, но честно признал Тордул. – Мы, турдетаны и прочие иберы, понимаем толк в скрытном подходе, внезапном нападении и уходе, мы вообще обычно так и воюем, если война небольшая и ведется малыми силами, но эти… Я не уверен, что в «лесной войне» мы окажемся лучше их. Если только перехитрить? Но как? Я не сажусь играть в кости с тем, кто зарабатывает этим на жизнь, а сейчас мы должны сделать именно это!

– А как ты думаешь, почтенный, будут ли они ожидать нашей засады, когда отойдут достаточно далеко? – вкрадчиво поинтересовался Васкес.

– Я бы на их месте не ожидал. Погони сзади – да, но не засады спереди, – согласился начальник, поразмышляв. – Но как нам предугадать, куда они пойдут? – и его рука картинно обвела поросшие лесом горы.

– Для начала я бы определился, куда они уж точно не пойдут, – заметил мент. – Как насчет Кордубы?

– Почтенную Криулу в Кордубе знают, да и досточтимый Ремд там не последний человек. На их месте туда бы я точно не сунулся.

– Хорошо, Кордуба отпадает. Как насчет Илипы?

– Ну, я бы не зарекался, но сомневаюсь. Она ведь на берегу Бетиса. Мы-то прошли по реке, а они идут по земле, и первый же встречный отряд бунтовщиков…

– Ясно. Мелкие городки?

– То же самое. Я бы на их месте вообще не спускался в долину там, где она охвачена мятежом. Это ж надо прорываться с боем. Они отличные бойцы, но в открытом поле и таких нетрудно задавить числом.

– Эти ребята вообще вряд ли пойдут туда, где велик риск нарваться на драку, – вставил свои двадцать копеек и я.

– Почему ты так решил? – заинтересовался Тордул. – На руднике они не трусили!

– Но и не рисковали без нужды. Просто выполнили приказ того, кто им платит. С чего бы им в дальнейшем поступать иначе?

– Ты тоже считаешь, что они наемники?

– А кем же им еще быть? По всем признакам наемники, причем не из дешевых.

– Это точно, – согласился Хренио. – Наверняка побольше нас получают – и намного больше…

– Не удивлюсь, если даже больше меня, – покачал головой и наш командир, своим жалованьем перед нами никогда не хваставшийся, но наверняка получавший поболе нас не «на», а «в».

– Но в той же монете, что и мы, – добавил я.

– Откуда сведения?

– Убитый пастушок предлагал одной девице за любовь гадесский шекель. Где и у кого он мог его заработать? И если заработал раньше и все-таки решился потратить на бабу, то почему решился только вчера?

– А это точно?

– Я показал девушке такой же шекель из своего кошелька, и она опознала монету, – подтвердил испанец.

– Понял! Думаете, похищенных ведут прямо в Гадес?

– Не обязательно, – возразил Васкес. – Я бы упрятал их в какой-нибудь мелкий городишко на самом краю мятежных земель, но ближайшем к Гадесу.

– Почему?

– Похищение совершено для давления на досточтимых Тарквиниев.

– Ты уверен? Я думаю, что ради выкупа!

– Слишком опасно. Похищенные их видели и могут узнать потом.

– Верно… Проклятие! Они же их, значит, собираются убить!

– Или продать в рабство где-нибудь в северных странах, где смуглые брюнетки так же редки, как здесь светлые блондинки.

– Ну спасибо, утешили! – хмыкнул Тордул.

– Но только после того, как выжмут из нашего досточтимого хозяина все, что удастся. И делать это удобнее всего не слишком далеко от Гадеса, – закончил мент.

– Ну, если так – путь это неблизкий, и время опередить их у нас есть, – командование ощерилось хищной ухмылкой. – А людей я наберу, будут люди…

– Не забудь и о погоне, почтенный! – снова встрял я.

– А зачем она нужна?

– Ты же сам сказал, что ожидал бы ее на их месте. Ты ее ждешь, а ее нет – ты бы не насторожился?

– Понял! Убедили! Будут люди…

Людей начальство, как ни странно, набрало быстро. Из примерно восьми десятков оставшихся на руднике рабов половина оказалась военнопленными. И когда им было обещано за каждый день участия в облаве засчитать их среднедневную выработку, да еще и награду в случае успеха – человек тридцать вызвались сразу же. Почти семьдесят человек выставляла деревня, и еще около четырех десятков – пять деревушек поменьше. Месть для иберов – дело святое…

Как и всегда в таких случаях, сборы затянулись на весь следующий день, отчего я изрядно озверел – ведь это означало, что у противника теперь хорошая фора, и ни через какие три дня мы не вернемся. Дважды уже эти уроды сорвали мне удовольствие, а теперь получалось, что бог любит троицу. Но я-то ведь не бог и такого юмора не понимаю. Часть пара я выпустил в тренировочных боях, в которых не без удовлетворения отметил, что пейзан-ополченцев уже делаю уверенно, а с вояками-профессионалами – пятьдесят на пятьдесят. Кое-чему ветераны Тордула меня все-таки подучили. Между делом попробовал пострелять из арбалета и свинцовыми «желудями», предназначенными для пращников. Из старого, конечно – новый будет готов в лучшем случае только к нашему возвращению. Приноровившись, добился попаданий на уровне хорошего пращника. Лучше не получалось из-за труднопредсказуемой баллистики кувыркающегося в полете продолговатого «желудя». Почему пращники пользуются именно ими, а не нормальными круглыми пулями, я так и не понял. Но традиция есть традиция, и пытаться переломить ее в традиционном до мозга костей социуме – занятие для мазохистов.

К обеду прибыла пара десятков конных воинов из Кордубы, которых спешно нанял и отправил к нам получивший известие с гонцом Ремд. Вместе с таким же примерно количеством конных ополченцев – может быть, и плохих вояк, но прекрасных знатоков местности – у нас получалась довольно солидная по местным меркам кавалерия. Впрочем, наш командир предполагал использовать ее главным образом для связи между отрядами.

Утром следующего дня мы наконец-то выступили. Силы разделили примерно пополам – погоня во главе со старостой деревни, имея добрый десяток собак, пошла по следу, а мы во главе с Тордулом двинулись форсированным маршем на обгон. В обоих отрядах были охотники, знавшие все местные тропы как свои пять пальцев, а все припасы были навьючены на мулов, так что люди двигались, можно сказать, налегке. Наш противник, вынужденный двигаться осторожно во избежание нежелательных для него встреч, да еще и обремененный малопривычными к длительным походам похищенными, которых пока должен был щадить, еще и местность знал наверняка похуже наших проводников. Мы же, поднявшись выше по склонам, шли параллельным курсом, практически не таясь, а лишь сверяясь через конных гонцов с погоней.

Тем не менее дорожка была еще та. Подъемы, спуски, каменюки, пыль. Мулы с одной стороны разгрузили нас, но с другой… Ох уж эти долбаные слепни! У нас, в Подмосковье, эта летучая сволочь активна только в июне-июле, в августе уже не встретишь, но тут, на теплом юге Испании, они чувствуют себя вольготно и осенью. А уж настырные – наши подмосковные, оказывается, были еще по сравнению с этими более-менее тактичны! Иберы стойко терпели, лишь прихлопывая зазевавшихся кровососов, но измученные мулы страдальчески ревели, а тяжелее всех пришлось Володе с Серегой – репеллента-то ведь у нас не было, а без него современный горожанин кровососов переносит плохо. Самым хитрожопым – после меня, конечно – оказался Васькин, заметивший, что вокруг меня их крутится гораздо меньше, и пристроившийся в колонне рядом. В свое время, занимаясь биоэнергетикой, я в конце концов научился отпугивать эту пакость. Но некоторых энергетических усилий это требовало, отвлекая от сосредоточения на облегчающей ходьбу частичной невесомости. Поэтому, когда мы форсировали очередной ручей, я заказал «истребительное сопровождение». В Подмосковье крупная стрекоза, которую мы в детстве называли «пиратом», – вид относительно редкий, но тут их хватает, а слепней она жрет с превеликим удовольствием. Иногда полезно знать некоторые вещи. Вот не знал бы – и продолжал бы напрягаться сам вместо того, чтобы припахать к доброму делу «дружественную авиацию»…

– Володя, ты только глянь! – заметил это дело Серега. – Мы тут мучаемся, а эти черные…

– Так мы ж, черные, все хитрожопые! – ответил я ему в тон.

– Солдат обязан стойко переносить тяготы и лишения военной службы, – просветил его и Володя, – если ему не хватило ума от них отвертеться! – в отличие от Сереги, он-то солдатскую лямку оттянул честно, и на то, что кто-то оказался удачливее его, не обижался. Такова ведь, если вдуматься, вся наша се ля ви…

Иногда тропа становилась такой, что наша сиюминутная се ля ви здорово осложнялась. То колдобины из криво выросших деревьев, об которые споткнуться – нехрен делать, то низко нависшая скала, заставляющая пригибаться – скучать не приходилось. Иногда упрямились мулы, которые, если не вдаваться в биологические тонкости, те же ишаки, только величиной с лошадь – и такие же тупые и упрямые. Но с этим их погонщики как-то справлялись, и наш отряд продолжал стремительно двигаться вперед.

Я думал, что взбешусь от долгого воздержания, но мы выматывались так – даже я, несмотря на свой «антиграв», – что о бабах как-то и не вспоминалось. Нас радовало только то, что противник выматывается не меньше и это снижает его преимущество в подготовке. Будь ты хоть трижды «коммандос» – много ли от этого толку, если ты ухайдакан, как загнанная лошадь?

Периодически нам попадались по дороге маленькие горные деревушки. Горцы есть горцы – что на Кавказе, что тут. Грань между мирным крестьянином и разбойником-профи тут зыбкая и расплывчатая. Будь мы слабы – мигом познакомились бы с их вымогательством и за проход по «их» тропам, и за воду из «их» источников. Но наши силы выглядели внушительно, и все, что от нас требовалось, – это не трогать их первыми. Более того – узнав, что мы кого-то преследуем и поняв, что мы сильнее преследуемых, некоторые охотно присоединялись к нам. Ведь где победа, там и грабеж побежденных, а пограбить – если за это ничего не грозит – какой же горец от такого откажется? В результате у нас не было недостатка в проводниках, помогающих нам выбрать самый удобный путь и облегчающих контакт с гордыми обитателями следующей деревушки.

Но главное достоинство селений горцев было в том, что они служили надежными ориентирами. Не то чтоб полноценные карты, но более-менее приемлемые схематичные изображения местности иберы знали и применяли. Деревушки помогали точнее определиться с текущим местоположением. Сносясь через конных гонцов с отрядом, идущим по следу противника, мы могли держать друг друга в курсе обстановки. Уже на третий день похода погоня сообщила, что идет по следу суточной давности, из чего Тордул, сверив на своей «карте» местоположения обоих отрядов, вычислил, что мы с преследуемыми почти поравнялись.

Ближе к вечеру того же дня южнее и несколько впереди мы заметили добротный дымок – вскоре, впрочем, исчезнувший. На «карте» там была обозначена мелкая деревушка в несколько дворов. Это нас несколько озадачило – до сих пор противник, по сообщениям погони, все встречные селения старательно обходил, стремясь даже не попадаться на глаза их обитателям. Но предположение о пожаре по недосмотру самих горцев выглядело еще маловероятнее, и наш командир, поколебавшись, пришел к выводу, что что-то у преследуемых нами головорезов пошло не так. И действительно, на следующий день гонец от погони сообщил, что все обитатели деревушки убиты, несколько женщин перед смертью изнасиловано, а один из убитых никем из местных не опознан и похож на наемника из числа преследуемых. Дальше же следопыты погони по кровавому следу обнаружили в зарослях еще трех мертвых наемников – видимо, добитых своими же тяжелораненых…

По оценкам нашего командования получалось, что у противника осталось не более полутора десятков полноценных бойцов, и этим было бы грех не воспользоваться. В тот день мы должны были уже опередить их, а на пути лежал небольшой городишко.

Собственно, по меркам долины это была обыкновенная деревня – размеров, скорее даже малых, чем средних, но сейчас она обнесена валом со стеной, что и делало ее в глазах горцев городом. Его силы последние из примкнувших к нам горцев оценивали в пять, максимум шесть десятков более-менее боеспособных мужчин. Немного по нашим меркам, но для преследуемой нами банды явно чересчур, и по всем видам выходило, что ее главарь обойдет этот городишко десятой дорогой, а поскольку стоит «город» на берегу притока Бетиса – форсирует его севернее или южнее. Речка была довольно бурной и подходящими для переправы местами не изобиловала – в каждом из интересных для нас мест всего только по одному и имелось.

Подумав, Тордул отправил гонца обратно с приказом немедленно выслать вперед всадников и занять южную переправу, а пешим ускорить преследование. Наши же конные понеслись к северной переправе, а мы, пехота – со всей возможной поспешностью следом за ними. Приближался решающий момент – тот самый, ради которого мы и ломанулись в этот бешеный поход «по долинам и по взгорьям»…

По нашим расчетам главарь банды должен был выбрать северную переправу – с юга слишком близка была уже равнинная часть долины с бушевавшим на ней мятежом, что было бы для него рискованно. Поэтому, оседлав брод и разместив в зарослях засаду, наш «почтенный» занервничал, когда противник так и не появился. Сил было более чем достаточно, и два десятка он послал на всякий случай к южной переправе. Но прибывший оттуда гонец сообщил, что и там противник не появлялся. А потом прибежал пеший гонец от основных сил погони, от которого мы узнали, что преследуемая нами банда вместе с похищенными неожиданно направилась прямо к городишке и, после коротких переговоров с привратной стражей, была впущена внутрь.

Подступив к «городу», наш командир с небольшой свитой приблизился к воротам и объявил страже, что желает говорить с вождем. И получил через некоторое время весьма оскорбительный ответ, суть которого сводилась к тому, что великий царь – ага, именно царь – Реботон прощает ему его дерзость и повелевает убраться восвояси, покуда он не передумал.

– Кто такой этот Реботон? – озадаченно спросил Тордул у сопровождавших нас горцев. И был поражен, когда услыхал, что это и есть вождь «города», ничем кроме него больше и не владеющий. То есть те пять-шесть десятков человек, включая и мало что умеющих ополченцев, о которых горцы сообщили ранее, составляли вообще все его войско.

– Ясно. Я испуган. Быстро бежим отсюда, пока великий царь не передумал! – нарочито дрожащим голосом предложил наш командир, заставив нас едва не надорвать животы от хохота. Слыхавшие передавали по цепочке тем, кто не слыхал, и вскоре уже хохотали все полторы сотни подступивших к «городу» людей. Смеялись даже горцы, в чьих глазах «городские» укрепления выглядели куда солиднее, чем в наших.

9. На войне – как на войне

– Мы осаждали город три дня, а на четвертый Соколиный Глаз увидел, что у города нет южной стены! – специально для иберов Володя несколько отредактировал в более злободневном на данный момент духе бородатый анекдот про Чингачгука и его друзей, плененных гуронами и посаженных ими под замок в сарай. Такой юмор оказался вполне интернациональным, и местные сослуживцы ржали, хлопая себя ладонями по ляжкам.

У «города», осажденного нами, южная стена имелась. Но стена – так, одно название. Обыкновенный деревянный частокол. И чтобы увидеть это, нам не требовалось никакого Соколиного Глаза – все было прекрасно видно и нашим собственным глазам, когда мы разглядывали крепость сверху. Если рассудить по справедливости, то вины «великого царя» Реботона в неравномерной защите его «города» не было – он просто не успел. Как объяснили горцы, «великим царем» он сделался не так давно, и времени на преобразование обыкновенной деревни в город ему не хватило. До идеи советского стройбата в местном социуме как-то не додумались, и отважным воинам «великого» вкалывать на строительстве укреплений было категорически невместно. А рабов самопровозглашенный царь добыл лишь пару десятков, и выполненный ими объем работ, учитывая их количество, невольно внушал уважение. Да только мы нагрянули «вероломно, без объявления войны», не предупредив заранее и не дав «великому царю» времени на замену частокола с южной стороны полноценной стеной. Справедливо ли было винить в этом его?

Известная нам четверым история знавала великих правителей, начинавших с куда меньшего, чем Реботон. Если уж наше командование, многократно шаставшее по стране в силу служебных надобностей, слыхало о нем впервые – скорость его «выхода в люди» впечатляла. Выбившись в царьки из состояния «сам ты никто и звать тебя никак», он в неразберихе войны имел бы неплохие шансы урвать тут, урвать там, усилиться, еще урвать – и так, шаг за шагом, в «дамки». Если бы не сглупил. Не следовало ему при столь далеко идущих наполеоновских планах ссориться с теми, кто здесь и сейчас сильнее его, а мы были сильнее…

Осаждать его «город» три дня мы не собирались. Наглядно продемонстрировав защитникам стен наше численное превосходство, Тордул решил дать им шанс одуматься. В конце концов, пролитой крови между нами нет, и нехорошо как-то начинать драку, не попробовав договориться по-хорошему. Пока наши ополченцы рубили хворост, резали лозу, вязали фашины и лестницы, плели большие щиты для штурма и перекрывали осажденным все мыслимые и немыслимые ходы для вылазки и бегства, отец-командир снова подъехал к воротам и объявил, что все понимает. И то, как храбры воины «великого царя», и то, как славно, должно быть, пирует царь со своим славным войском, и то, как бьет в голову выпитое на славном пиру достойное этого пира вино. Поэтому он не держит обиды и предлагает поговорить поутру, на трезвую голову. Делить ему с «великим царем» нечего – ну, кроме этих людей, которых мы преследовали и которые укрылись в славном городе «великого» Реботона.

Но и наутро никто не вышел поговорить с ним, и теперь наш начальник уже со спокойной совестью приступил к военным действиям. Суть их подсказывали ему сами укрепления – деревянные сверху, как и у всех иберийских городов. Командир объяснил нам, что обычно этого достаточно. К городам подступают, чтобы покорить их. И если завоеватель уверен в своих силах – а иначе он бы и не сунулся – зачем ему жечь без пяти минут свой город? Тут или штурм напрашивается, если времени мало, а потери не критичны, или осада, если времени хватает, а помощи осажденным ждать неоткуда. Но Реботону фатально не повезло – мы-то ведь пришли не завоевывать…

Как мы уже знали, редко какой ибер совсем уж не умеет обращаться с пращой. В этом смысле даже мирный иберийский пейзанин – пусть и плохонький, но все-таки пращник. А случайное попадание укокошит ведь ничуть не хуже, чем преднамеренное. Таким образом, в пращниках не испытывали недостатка ни мы, ни противник, но у нас их было гораздо больше. Вдобавок противнику требовались попадания в отдельных людей, наших же вполне устраивал и неприцельный навесной обстрел по площадям. Держась на практически безопасной от прямого попадания дистанции, наши ополченцы учинили противнику нехилую бомбардировку, а наши славившиеся меткостью наемники-балеарцы начали прицельно выбивать отстреливающихся.

Заняв противника перестрелкой, Тордул приказал угостить его и огнем. Еще накануне посланные в окрестные селения горцы вернулись со смолой, дегтем и веревками для одноразовых «пращей», бросаемых вместе с самим метательным снарядом. И теперь «огнеметчики» так же навесом принялись обстреливать деревянный верх стен и крыши построек за ними. Вскоре там занялся сначала один дымок, потом второй, третий – судя по поднявшемуся гвалту, скучать обитателям «города» не приходилось. Колодец-то там, конечно, имелся, но много ли натаскаешь воды из одного колодца, да еще и под навесным обстрелом? Еще пара дымков показала, что «пожарники» Реботона работают на пределе сил…

Пришло наконец время и нашей четверке честно отрабатывать свое жалованье и зарабатывать «боевые», а если выражаться проще – показать себя в реальном деле. Как говаривал флемминговский Джеймс Бонд, расстрелянный в пух и прах кусок картона еще ровным счетом ничего не доказывает. Суррогатные одноразовые болты без наконечников, но с горючей обмоткой, были в изрядном количестве заготовлены еще с вечера, и этого дерьма мы не жалели. Как и у пращников, наши зажигательные снаряды оставляли за собой дымные трассы, что не могло не ассоциироваться для нас с кое-каким оружием помощнее и посовременнее.

Медленно ракеты уплывают вдаль,

Встречи с ними ты уже не жди.

И хотя Америку немного жаль,

У Китая это впереди! —

хулиганисто загорланил Володя песню ракетчиков, а мы весело подхватили:

Скатертью, скатертью хлорциан стелется

И забирается в мой противогаз.

Каждому, каждому в лучшее верится,

Может быть, выживет кто-нибудь из нас!

Где-то что-то загоралось, и судя по треску, там уже не справлялись с тушением одной только водой, а приступили и к мерам порадикальнее, то бишь к разрушению в той или иной степени загоревшихся зданий и сооружений. Чтобы им там не было скучно, мы добавили еще навесом – крыши-то ведь у всех построек соломенные, а солома загорается гораздо легче и быстрее любой деревяшки, да и дымит куда сильнее, что тоже для нашего командования не было лишним. Кажется, оттуда донесся уже и кашель…

Может, мы обидели кого-то зря,

Сбросив пару лишних мегатонн.

Ярко запылает алая заря,

Где стоял когда-то Пентагон.

Скатертью, скатертью хлорциан стелется

И пробирается в ухо, нос и глаз.

Каждому, каждому жить еще хочется,

Но не у каждого есть противогаз!

Что-то чиркнуло краешком по моему шлему, и добротно чиркнуло, с лязгом, сантиметров на десять правее – и в лобешню, млять, схлопотал бы, с гарантированной шишкой. А я разве за этим на службу нанимался? Предпочитаю в звонкой серебряной монете! Я едва успел заметить ныряющего под прикрытие частокола ухаря-пращника, которого сквозь такую защиту хрен чем возьмешь. И молодец, хоть и паскуда, это надо признать – дистанция-то и для балеарца вполне приличная. Вот только с чего он взял, что я намерен служить ему учебно-тренировочной мишенью на все время штурма? Некоторые из наших зажигательных болтов уже торчали в частоколе и рано или поздно должны были дать результат, но не в товарном еще количестве, и я принялся устранять это упущение, и не один только я – присоединились и другие.

Атомный грибок висит, качается,

Под ногами плавится песок!

Жаль, что радиация кончается,

Я бы побалдел еще часок!

– Ух, мыылять! – взвыл вдруг Серега, складываясь пополам. – Уроды! – Ну, раз есть силы и фантазия дать противнику определение, значит, надо думать, не смертельно. Прикрываем его цетрами, оглядываем – даже и крови вроде нет…

– Да цел я, цел, – сообщил он нам. – Но еще немного ниже и левее – и остался бы, млять, без потомства! Их что, не учили, что в честной драке ниже пояса не бьют?

– Боксерский ринг это тебе, что ли? – прикололся Володя. – Куда тебя, кстати?

– Да в чехол с телефоном, сволочи! Надо проверить…

– Я тебе проверю, млять! Охренел, что ли? – спецназер аж на дыбы взвился. – Ты бы еще весь отряд на привале собрал музыку на нем слушать или порнушку глазеть!

– Нахрена ты его вообще с собой взял? – не въехал я.

– Так думал же, что при себе сохраннее будет…

– Нет, ну взял-то не зря, – Володя показал на ладони полурасплющившийся свинцовый «желудь» от пращи. – В поясницу, млять, такую дуру увесистую схлопотать – тоже приятного мало…

Потом частокол загорелся. Добротно загорелся, от души, и когда осажденные, занятые тушением собственных домов, обратили на это внимание, с их смехотворными маленькими деревянными бадейками там делать было уже нечего. А командование, в основном подавив пращников противника, выслало людей уже и к самим стенам.

У наглотавшихся дыма защитников стены слезились глаза и тряслись руки от кашля, а раскрутить пращу можно было лишь стоя, высунувшись над стеной, и балеарцы расстреливали таких героев «желудями». Включились в это дело и мы.

Конечно, нам противодействовали. Подступивших к стенам пытались забросать дротиками, чего наш начальник и добивался – чем меньше их у противника останется, тем меньшими будут наши потери в уличных боях. А я, схлопотав стрелу буквально рядом с бронзовой нагрудной пластиной пекторали, порадовался тому, что не пожлобился давеча в Гадесе разориться на толстый кожаный панцирь, который меня и спас. А лучнику тоже было не очень-то удобно целиться, и для выстрела он выпрямлялся, становясь заметным. Это и сгубило его на третий раз, когда болт Васькина сшиб прикрывавшего его напарника щитоносца – наши с Володей болты продырявили самого стрелка. Серега же продолжал обстреливать горящими болтами частокол, который уже полыхал весь.

Мы тоже постепенно продвигались к укреплениям, и я напомнил своим, чтоб рядом со мной не кучковались. Вчера я хорошенько промедитировался на везение, но это было мое личное везение. Промах в меня мог запросто обернуться случайным попаданием в кого-то другого. А возле меня все чаще шлепалась галька, а то и свинцовые «желуди». Какой-то фантазер даже дротика не пожалел – недолет, конечно. Но из-за густого дыма и нам целиться становилось потруднее. Чтобы не тратить зря болты, я принялся стрелять «желудями» и в кого-то, кажется, даже пару раз попал…

Тем временем прогорели и обрушились створки ворот, вынуждая защитников встать за ними живой стеной, на прореживание которой сразу же переключились наши балеарцы. Для штурма же Тордул постепенно перебрасывал людей к нам – догорающий частокол при своем обрушении должен был предоставить нам достаточно широкий фронт для атаки. Уже теперь начинали падать отдельные головешки, затем прорехи увеличились, и мы начали выцеливать противника сквозь них. Никто не собирался геройствовать без нужды. Пара шагов вперед – прицеливание – выстрел – перезарядка, затем процедура повторялась. Наши попадания отмечались воплями пораженных, и не всегда это были вопли взрослых мужчин. Но разве у нас было время разбираться? Зазеваешься – схлопочешь дротик, мы уже подошли на опасную дистанцию, а собственная шкура всяко дороже. На войне – как на войне.

– Держать строй! Мушкеты наизготовку! – дурачился Серега, пародируя старый испано-американский боевик «Капитан Алатристе».

– Гляди в оба, болван! – Володя лишь в последний момент успел оттолкнуть этого клоуна, и цельножелезный саунион проткнул только краешек кожаного панциря, каким-то чудом не задев ребра.

– Эти уроды нас зауважали, – пробормотал спасенный и ойкнул, получив от спецназера добротную затрещину. Как мечут эти саунионы наши сослуживцы, мы не раз уже наблюдали на тренировках. Если уж этот длинный заостренный ломик, брошенный умелой рукой, летит в тебя и ты не в состоянии увернуться, то похрен, какой у тебя – ага, при жизни – был щит и какие доспехи. Против лома нет приема, как говорится…

Потом рядом со мной рухнул продырявленный таким же саунионом навылет турдетан-ополченец, а Хренио только нагрудная пектораль вроде моей спасла от дротика, и тогда мы уже окончательно озверели.

– Расчистить преграду! – скомандовало невесть как успевшее уже оказаться тут начальство.

Полтора десятка иберов-копейщиков под прикрытием плотного обстрела наших пращников быстренько подскочили к остаткам упавшего частокола и принялись усердно расковыривать их наконечниками копий. В дыму то и дело мелькали защитники «города», пытавшиеся им помешать, но сегодняшний день не заладился для них с самого начала…

Вскоре от бывшего частокола осталась лишь россыпь тлеющих угольев – не по всей его длине, но брешей хватало – и Тордул скомандовал атаку. И наши пошли – после убийственного залпа дротиками и саунионами. Никто не орал «За родину, за Тарквиниев!» – мы матерились, иберы тоже не блистали изысканными выражениями своего языка – как, впрочем, и противник. Не было здесь и картинных поединков а-ля «Спартак на арене» – обороняющихся просто методично расстреливали. Их вояки один за другим уносились к своим иберийским богам, а пейзане-ополченцы все чаще бросали оружие. После нашего появления в тылу у защитников ворот, геройски пали и они, и в открытый проход к нам устремилась подмога.

Кое-где наши уже приступили к зачистке с сопутствующим мародерством, но главную улицу перегородили отборные бойцы противника, образовав большими овальными щитами некое подобие фаланги. Неорганизованная атака ополченцев на них быстро захлебнулась, а за спинами живой стены начали накапливаться легковооруженные. Туго нам придется, если эта кодла контратакует – ведь терять им нечего!

Тут-то и настала очередь наших лучших болтов. Мы снова били парами – пока первая пара перезаряжается, вторая ее страхует. Никогда еще мы не перезаряжались с такой скоростью, да и пращники превзошли самих себя. Когда из-за голов «фалангистов» по нам попытался прицелиться лучник, два болта и добрый десяток камней превратили его в кровавое месиво. А потом крутые герои-профессионалы у противника как-то быстро кончились, а герои-любители мало что умели, так что уличные бои превратились в бойню. Кто-то еще пытался приласкать нас с крыши чем-нибудь увесистым, кто-то тыкал из окна или дверного проема копьем, а то и вовсе дрекольем, но наши болты и дротики иберов тут же это дело пресекали, и герои-непрофессионалы тоже скоро кончились. Ну, почти…

– Не подходи! Убью! – провизжал какой-то нескладный мальчишка, бестолково размахивая дубинкой.

– Ты сам-то хоть понял, чего сказал? – я как раз выдернул меч из брюха только что проткнутого матерого пейзанина, пытавшегося уложить меня топором, и гонор пацана меня позабавил.

– Уууууууу! – он ничего не понял и попытался отважно атаковать.

Боммм! – это его дубинка встретилась с умбоном моей цетры. Шмяк! Ааааа! – это он покатился кубарем от моей подножки, а я наподдал несостоявшемуся герою клинком плашмя по заду.

– Получай! – это он, вскочив, решил снова проверить меня на вшивость, а мой шлем на прочность, но мне это уже начало наскучивать.

Хрясь! – я встретил его охреначник клинком и укоротил его наполовину.

– А в лобешню? – поинтересовался Володя, выбивая у него ногой выхваченный из-за пояса нож. – Ну прям, млять, чеченский аул какой-то!

По-русски этот иберийский пионер-герой, конечно, ни бельмеса не понимал, но наш смех оказался доходчивее не только слов, но и подзатыльников. Один из наших турдетан погнал пацана к остальным пленникам, а мы продолжили зачистку…

Взвизг, попытка выцарапать мне глаза обгрызенными ногтями – и хорошая попытка, надо признать – я снова подставляю подножку и смачно шлепаю закопченную, но недурную – если хорошенько отмыть – бабенку по округлым ягодицам. Эта оказалась понятливее – приземлившись пятой точкой на солому, как-то сразу же осознала, что здесь ей не тут, и больше не буянила.

– Мы отдерем ее первыми! – предупредил я принимавшего свежеотловленных рабов ибера, и тот согласно кивнул – кое-где храбрые, но недисциплинированные горцы и ополченцы уже раскладывали пленниц прямо на улице, дабы с ходу распробовать, а у нас, профессионалов, был приказ не прекращать зачистку, пока не найдем похищенных, и нам следовало позаботиться о том, чтобы наша доля удовольствий не оказалась, когда у нас до нее дойдут руки и прочие части организма, слишком потасканной.

Еще несколько обшаренных домов, еще пара затрещин и пяток рабов, еще две «занятых» нами для «снятия пробы» смазливых пленницы – на них, кстати, с немалым вожделением пялились и Володя с Серегой. Хоть они у нас и женатики – в том смысле, что имеют постоянных баб, – но где они и где те бабы? За время похода оба осатанели похлеще нашего, и несправедливо было бы обделять их, когда деревенские ополченцы – в том числе и вполне себе добропорядочные отцы семейств – не отказывают себе в мелких радостях победителей.

Раздавшиеся еще через пару домов вопли заставили нас поспешить. Вопили там несколько опередивших нас горцев, и для этого у них были все основания – один из них уже катался по земле без руки, а второго как раз на наших глазах продырявили копьем.

– Прикройте! – попросил Володя нас с Васькиным.

Мы загородили их с Серегой, выставив цетры, а они за нашими спинами убрали фалькаты в ножны, прицепили щиты к поясу и сняли со спин арбалеты. Взвели, уложили болты в желобки и сами выдвинулись вперед. Мы за их спинами сделали то же самое.

– Кажется, это они, – проговорил Хренио.

– Мне тоже так кажется, – ответил я.

Двое, подготовка которых угадывалась в каждом движении, сдерживали натиск четверых разъяренных горцев, а еще четверо точно таких же матерых волчар волокли трех упирающихся пленников, закутанных в потертые и дырявые плащи – взрослую женщину и двоих детей-подростков, судя по угадывающимся под тряпьем фигурам. Да, это могли быть только они…

– Володя! Помогите с Серегой союзникам! – предложил я. – А мы проредим дальних.

Болт спецназера пробил нагрудную пектораль одного из «коммандос», чем тут же воспользовались горцы, добив его, а вот Серега сплоховал, угодив в умбон щита не под тем углом. Ошарашенный наемник, правда, едва не подставился под клинок одного из горцев, но тут же звезданул его краем щита, отпихнул ногой второго и проткнул мечом одного из добивших его товарища.

– По плану! – испанец намыливался доделать работу за Серегой, и я напомнил ему о главной задаче. Дав нашим взвестись, мы выстрелили сами. Я удачно вышиб мозги из «коммандос», подталкивавшего женщину и неосторожно оказавшегося сбоку от нее, а Васкес попал в бочину тому, что тащил одного из подростков. Освобожденный ментом, оказавшийся парнем, выхватил у раненого из-за пояса кинжал…

– Млять! Ну что ж ты делаешь, угребок! – простонал Володя, которому этот не в меру храбрый пионер-герой, вообразив себя способным потягаться с профи, перекрыл сектор обстрела.

Пока спецназер выжидал, Серега снова выстрелил в дерущегося с горцами – на сей раз удачнее, попав тому в бедро. Но и наемник как раз в этот момент достал рубящим по шее еще одного, оставшись снова один против двоих.

– Перезаряжайся, остолоп, и прикрывай! – прошипел я Сереге, довольному как слон своим попаданием.

Сам я уже ловил на прицел профессионала, тащившего девчонку. Сестра парня оказалась сообразительнее и догадалась «споткнуться» и пригнуться, так что мне ничто не мешало стрелять. И даже ловко подставила вражине подножку, когда мой болт по самое оперение вошел в его грудную клетку…

Тем временем дождался благоприятного момента и спецназер. Даже раненый «коммандос» легко обезоружил мальчишку, но вот удар кулаком ему под дых был явно лишним. Пацан согнулся от резкой боли и убрался из-под прицела, что и требовалось стрелку. Вряд ли наемник успел понять, что его сгубила собственная ошибка.

– Каррамба! – раздосадованно взревел Васкес, когда из-за угла дома вынырнули еще четверо «коммандос».

Еще неприятнее оказалось то, что один из них был лучником. Пару мгновений они изумленно таращились на поверженных товарищей, но даже это не помешало одному из них отбить фалькатой болт испанца – ага, прямо влет, на голых рефлексах. А потом они опомнились. Бородатый в замызганном синем плаще что-то скомандовал, его бойцы с обнаженными клинками бросились к подросткам, а лучник свалил стрелой одного из горцев и перенес обстрел на нас. Наш мент взводился, мы с Володей укладывали болты в желобки, Серега уже целился…

Стрела попала ему в ложу арбалета, сбив прицел, и его болт ушел в «молоко». Наш незадачливый стрелок не успел даже толком выматериться, когда еще одна стрела чиркнула по шлему спецназера.

– Млять! Вот это скорость! Уважаю! – прохрипел тот, подбирая оброненный с арбалетной ложи болт.

Я придержал свой пальцем и угадал – следующая стрела предназначалась мне, и удар в пектораль получился нехилым.

– Млять! Залпом в него!

Залп вышел жиденьким, всего из двух болтов, но этого хватило – увернувшись от одного, лучник заполучил второй в плечо. Прекрасно! Еще боец, конечно, при его-то выучке, но уже не стрелок!

– Только бы они не додумались! – простонал испанец. – Каррамба! Додумались!

Они и в самом деле додумались, но не одни только они. Девчонка сообразила, что сейчас их попытаются использовать в качестве заложников. Когда шмакодявка успела завладеть фалькатой сваленного мной стража, я как-то не заметил, но молодчина, даже не ожидал, а главное, что этого не заметили и похитители. Воспользовалась она трофейным клинком по-бабьи, хлестнув нового стража плашмя, но этим сбила его с панталыку, и он повторил ошибку одного из товарищей, отвесив девке добротную оплеуху и оставив себя без живого щита. Володя прицелился первым, и я сразу взял на прицел переднего, как раз в этот момент проткнувшего последнего горца. Мой болт вошел ему в шею, а девчонку боль от оплеухи и испуг толкнули в правильном направлении – к нам, да еще и аккуратно пригнувшись. Парень тем временем, снова вооружившись чем-то смертоносным – в более сильных и умелых руках, конечно – кинулся на стража, держащего его мамашу. Лучше бы он, конечно, последовал за сестрой, но…

– Думай башкой! – рявкнул я нашему испанскому менту, который не ко времени вспомнил о своем табельном пистолете. Дело сейчас было даже не столько в драгоценных патронах, сколько в том, что сзади доносились крики и топот приближающейся подмоги, которой потом затрахаешься объяснять то, чего ей ну никак не следовало показывать. Оно нам надо, спрашивается?

Девчонка добежала до нас, и я не очень-то галантно поддернул ее за шиворот и наподдал по нижним округлостям, заворачивая себе за спину. Героизм парня впереди тем временем привел к ожидаемому результату – его оружие полетело в одну сторону, он сам в другую, тут выстрелили Серега с Васькиным, кто-то словил свой болт и завопил, мы с Володей перезарядились и тоже выстрелили – «почтенная» баба к тому моменту успела схлопотать от похитителей по кумполу и свалилась, убравшись наконец с прицела, так что мы теперь тупо шмаляли во все, что возвышалось над валяющимися. Бородач в плаще прорычал что-то страшно недовольное и побежал вместе со своим последним бойцом подальше от нас. Боец, правда, далеко не ушел – Серега ухитрился как-то попасть ему – ну, явно не туда, куда метил, гы-гы! Нет, ну раз он сам уверяет, что в спину, то ладно, я ж разве против? Это в общем-то тоже можно считать продолжением спины, так что пусть уж так оно и будет – главное, попал, и подраненный им противник рухнул на колено. И тут его предводитель в плаще, снова прорычав чего-то, вдруг полоснул раненого – ага, своего – фалькатой по горлу и скрылся за углом…

– Круто, – пробормотал я.

– Это спецназ. Иногда приходится, – мрачно пояснил Володя. – Мне, слава богу, не довелось, но наслышан…

– Это как же так? – офонарел Серега.

– Разведывательно-диверсионная группа должна в первую очередь выполнить поставленную перед ней задачу. Любой ценой. Если раненый на руках у группы мешает ее выполнению… не дай бог, конечно…

– Ну вы, разведка, даете… А просто оставить религия не позволяет?

– Противнику? Для «форсированного» допроса? Ты знаешь, что это такое?

Обсуждая между делом все эти не слишком веселые особенности подобных спецопераций, мы осторожно продвинулись вперед, осмотрелись, и лишь после этого помогли выбраться из-под убитых супостатов парню и его «почтенной» мамаше. Та шипела что-то трудноразборчивое, и едва ли это была похвала, а пальцем она при этом тыкала в сторону скрывшегося главаря похитителей.

– Догнать его? – предложил Васькин.

– Я бы не советовал, – взгляд спецназера был не менее убедителен, чем тон.

– А он…

– Просто уходит. Что мог, он сделал, эта часть его задачи провалена, и он знает, что в одиночку он ее уже не выполнит. Теперь его задача – спастись самому, добраться до начальства и доложить. Зачем ему рисковать зря? И зачем рисковать зря нам?

– Тогда однозначно хрен с ним! – заключил я. – Свою задачу мы выполнили, а поймать этого волчару нам никто не приказывал.

Дискутировали мы, естественно, по-русски. Поняв, однако, по нашему тону, что на ейное повеление мы дружно забили хрен и преследовать сбежавшего врага вовсе не собираемся, «почтенная» зашипела еще злее. Спасибо хоть, сын все-таки увлек мамашу в тыл, виновато кивнув нам.

– Баба с возу – кобыле легче! – прокомментировал Серега.

– Кстати, трое еще дышат, – заметил Володя. – Надо бы позаботиться…

– Нахрена? Они же уже не опасны! – и до Сереги дошло, что он имеет в виду.

– Ну, в таких случаях рядовых бойцов используют втемную – ни хрена они толком не знают. Да и не жильцы они уже, и сами это прекрасно понимают. В общем, хрен они чего скажут, и будут только благодарны нам за избавление от пыток.

– Я не буду! – заявил наш гуманист. – Я вам что, палач?

– Чистоплюй ты гребаный! Я тебе, что ли, палач?

– Я полицейский – увольте, – отмазался и Хренио.

– Мужики, это надо сделать! А одному мне это тоже впадлу!

– Хрен бы тебя побрал, Володя, вместе с твоими спецназерскими заморочками! – процедил я, закидывая арбалет за спину и выдергивая меч. – Пошли, разведка!

– Под музыку было бы, конечно, легче…

– Под вагнеровский «Полет валькирий»?

– Ага, был бы в самый раз!

– Ну, извини, проигрыватель я дома оставил – ага, вместе с электророзеткой. А самим горлопанить – ну, разве только:

Шварц-бравн ист ди хазелнюсс,

Шварц – бин аухь ихь, бин аухь ихь!

Шварц-бравн мосс майн медель зайн,

Гераде зо ви ихь!

– Ага, тоже пойдет! – И бессмысленный, но залихватский припев мы подхватили уже вдвоем:

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Под него мы и прекратили мучения бедолаг…

– Ну вы и отморозки! – промямлил Серега, когда мы вернулись. – Прям в натуре как эсэсовцы какие-то!

– Иди ты на хрен! – направил я его.

– Мы за вас эту гнилую работенку сделали, – добавил Володя. – Теперь наша очередь побыть чистоплюями. В прошлый раз мародерствовать вместе с нами вам религия позволяла…

В общем, руки замарали все. Но на войне – как на войне. Идя в тыл сами, мы отчетливо слыхали уже и пьяные выкрики – наши начали гулять. По пути одна хижина горит – пожары ведь тушить давно уж некому, да и незачем, откровенно говоря. Так бы и прошли мимо, да оттуда скребушение какое-то доносилось – не иначе как ныкается там кто-то. Ну не дурачье ли, млять? Крыша ведь сейчас прогорит и обрушится на хрен, и испекутся они там, как пирог в духовке! Заглядываем – пусто, убитый только ихний один валяется. Мы решили уже было, что обознались, бывает, хотели уже дальше идти, да тут увидели разворошенную на полу солому – местами уже и тлевшую, кстати, а под ней – деревянная крышка люка. Поддели мечами, открываем – так и есть, подпол там, а в нем баба с дитем. Показываем дурынде на горящую крышу, подаем руки, чтоб ребенка подала и сама оттуда выбиралась, а она в угол забиться норовит. Схватили наконец за шкирку, вытаскиваем – визжит, упирается, да еще и кусаться удумала. А нам церемонии-то с ней разводить некогда, крыша-то догорает и в любой момент на бошки нам всем рухнуть может. Обозлились, надавали подзатыльников, выдернули из подпола на хрен вместе со спиногрызом ейным, да пинками вон из халупы. Только выскочили следом сами – крыша-то и рухнула. Так эта дура, покуда мы ее оттель выковыривали, да через труп того убитого перетаскивали, еще и укусить Серегу за руку успела – ага, вот и делай, млять, после этого добро людям!

Зато, как допинали ее до кучи пленных на площади, так сразу и к сослуживцам пирующим присоединились, а там уже, как говорится, дым коромыслом. Одну целиком на вертеле зажаренную козу без нас уже успели слопать, вторую лопали, но жарилось еще три, вино прямо из кувшинов хлещут да друг другу передают, некоторые уже хорошо под мухой, и несколько тех кувшинов пустые уже валяются, а один раскоканный вдребезги, но из погреба «царского дворца» несут еще, так что беспокоиться не о чем – хватит на всех. А вокруг – трупы да развалины…

– Давайте, мужики, просто нажремся! – предложил Серега. – До свинского состояния!

Нажираться мы не стали, все-таки это было вино, а не водка, которую глушат залпом, да и проголодаться успели как звери, но на грудь приняли хорошо, а пошло еще лучше. Потом мы трахали оставленных нам товарищами-турдетанами «занятых» нами пленниц, и каждый перепробовал каждую. После этого мы курили, пуская по кругу трубку, затем просто болтали «за жизнь». После душевной беседы нас поймал командир и, ввиду нашего более-менее приемлемого состояния, поставил нас караулить, пока гуляют другие, и мы «бдительно охраняли и стойко обороняли» это безобразие. Потом нас другие сменили, и мы снова ели, снова пили, снова трахали баб, снова курили…

Судя по фингалу, который я наутро нащупал у себя под глазом, а потом увидел аналогичные украшения и у остальной троицы, мы, кажется, еще и маленько повздорили. Но кто с кем и из-за чего – не помню, хоть убейте!

– Ну вы и наклюкались вчера, товарищ Тихонов! – подколол меня Володя.

– От Штирлица и слышу! – вернул я ему его подкол и оказался прав, поскольку выяснилось, что обстоятельств дебоша не помнит никто. Уж не натворили ли мы вчера спьяну чего-то не того?

– Мы тоже были неправы! – успокоили нас наши сослуживцы-иберы с такими же разукрашенными физиономиями. – Это все вино!

Оказалось, что мы это не друг другу морды начистили, а устроили аж целый межнациональный конфликт. Мы галдели по-русски, их заинтересовало, чьи кости мы перемываем, кто-то из нас – кто именно, не помнили и они – послал их на хрен, чего делать не стоило – пообщавшись с нами, они тоже кое-чего успели нахвататься. В общем, от слов перешли к делу, в котором титульная нация оказалась на высоте в силу подавляющего, а посему – убедительного численного перевеса. К счастью, по-русски разногласия решаются мордобитием, а не дуэлью, и поскольку за оружие никто из нас, хвала богам, не схватился, с нами обошлись аналогичным образом. Да и отметелили нас не сильно – так, лишь бы утихомирить. Словом, хорошо погудели…

В связи с исчерпанностью инцидента, обиды на нас никто не держал, и даже – вот славные ребята – вино не все вылакали, немного оставили и нам на опохмелку. Забота поистине неоценимая, ведь с утра во рту – будто кошки насрали! А вообще-то было видно, что после вчерашнего боя – именно боя, а не этой пьяной вечерней драки – наши местные товарищи по оружию нас ощутимо зауважали.

10. Простой иберийский рабовладелец

Мы едва успели привести себя после вчерашнего в относительный порядок, когда нас с Васькиным вдруг вызвало к себе начальство. Идя к «дворцу» скоропостижно павшего вчера «великого царя», мы недоумевали, какого еще хрена понадобилось от нас командованию, когда все нормальные – ну, по местным меркам – люди вкушают честно заслуженный отдых от праведных военно-мародерских трудов.

– Вы вчера упустили самого главного похитителя! – напомнил нам Тордул тоном сержанта, распекающего салаг за плохо подшитый подворотничок. И это вместо благодарности за освобожденных и за радикально помноженную нами на ноль основную массу похитителей!

– Мы выполнили полученный нами приказ, – напомнил и я. – А приказа ловить еще и этого разбойника мы не получали.

– Точно не получали?! – это прорезался не по делу голосок, и весьма грозный, у не в меру «почтенной» бабы, как там ее…

– Почтенная Криула заявляет, что приказала вам схватить его, – пояснил наш командир. – Вы что, не слыхали ее приказа?

Откровенно говоря, мы тогда и не прислушивались ко всяким там фоновым шумам, в числе которых для нас были и бабьи эмоции, но ведь прямо так же сейчас не ответишь! Поэтому я включил бюрократа:

– Ее приказа мы не слыхали и не могли слыхать. Нам приказываешь только ты, почтенный. А все прочие могут только просить. Просьба почтенной Криулы была неразумна, а твоего приказа выполнять ее мы не слыхали.

– Гм… Верно, меня и не было рядом, – Тордул охотно признал очевидный факт, не обращая внимания на возмущенное фырканье этой стервы. – Но что неразумного было в просьбе почтенной Криулы?

– Мы устали, почтенный, и у нас кончились боеприпасы, – тут я, естественно, слегка лукавил, но она наших колчанов не разглядывала, и риск был минимальным. – А догонять его… мы устали, твой приказ был уже выполнен, а он спасал свою жизнь и не дал бы себя догнать. Легко ли волку поймать кролика?

– Кролика?! – начальник расхохотался. – Хороший кролик, клянусь богами!

– Обычное бахвальство новичков! – заметила «почтенная», но уже не столько сварливым, сколько насмешливым тоном.

– Ну, после такой резни не такие уж они теперь и новички, – вступился за нас отец-командир.

– Нет, новички! Я правильно говорю, новичок? – это было адресовано мне.

Срань господня! Только сейчас я ее узнал, и исключительно вот по этому ее «новичок»! Вчера-то, замызганная и растрепанная после многодневного форсированного похода, она выглядела просто бомжихой, но теперь-то, умытая и переодетая – ну, если не считать ссадин, царапин и фингалов… Вот это влип! Припомнила, зараза!

В общем, «почтенная» Криула оказалась той первой из давешних баб в деревне, к которым я тогда подбивал клинья на предмет впендюрить. Ну откуда ж мне тогда было знать, что она «почтенная»? Одета она тогда была просто, не как эти знатные иберийки, которых мне уже довелось видеть в Гадесе и Кордубе, да и в деревне близ рудника та расфуфыренная жена старосты – ага, тоже из той же серии, но эта не до такой степени была тогда расфуфырена и уж всяко с куда большим вкусом, скажем так. Ну, разве что медных и бронзовых украшений на ней было тогда несколько больше, чем на пейзанках – вот из-за этого я и принял ее тогда за шлюху, одну из тех, которые тоже в рекламных целях подрасфуфыриться любят! Встречают-то по одежке! А баба она эффектная, хоть и постарше той Акобаловой супружницы, на которую мы с нашим ментом в Гадесе слюну пускали, но уж всяко не хуже, этого у нее не отнять, и без этого переизбытка тряпья, которое наворачивают на себя сдуру жены местной знати, ее достоинства разглядывались тогда невооруженным глазом. Несколько старовата для меня, конечно, но я ведь и не невесту себе выбирал и даже не постоянную любовницу, а просто подходящую дырку для «разок по-быстрому». Ага, выбрал, называется! Я тогда, конечно, извинился, и она махнула рукой, сказав, что для новичка моя ошибка простительна. Но это было тогда, а сейчас я только что поставил ее на место, чего стервы жутко не любят. А баба точно не из простых, раз Тордул с ней так обходителен при всей патриархальности турдетанского социума! Во влип!

Но «почтенная», вполне удовлетворившись моими вытаращенными глазами, усмехнулась и снова махнула рукой, не развивая тему. Ее дети сидели рядом с матерью, но если парень был явно не в курсах, то девчонка, стреляя озорными глазами, хихикала в кулачок, отчего я, разглядев ее как следует, снова выпал в осадок. Ну что за невезение!

Это была вторая, которая «не из таких», и перед которой я тогда выставил себя не просто нахалом, а еще и долбаным педофилом! Но кто бы тогда с ней на моем месте не нагребался? Деваха рослая, статная, все при ней, и со спины она мне ну никак мелкой несовершеннолетней шмакодявкой не показалась, и лишь когда обернулась, я понял свою ошибку по ее совсем юной мордашке. Хвала богам, с чувством юмора девчонка оказалась в ладах и поняла все правильно…

– Но сражались они достойно! – подчеркнул начальник.

– Это я заметила! Чуть нас не перестреляли из этих своих луков на палках! – по смешинкам в глазах Криулы я понял, что это она уже шутит, но Хренио принял наезд за чистую монету:

– Риск был неизбежен, почтенная! Нельзя было допустить, чтобы эти негодяи прикрылись тобой и детьми и угрожали вашим убийством!

– Лучше было подвергнуть нас опасности от ваших стрел?

– Меньшей, чем та, от которой вас избавили.

– Нас бы выкупили!

– Не всегда похищенных возвращают живыми.

– Но какой смысл, если выкуп уплачен?

– Избежать мести. Вы видели их лица и могли бы опознать их при случайной встрече. Зачем им этот лишний риск, когда выкуп получен и нужды в вас больше нет?

– Вот как? Ты тоже так считаешь? – она снова обратилась ко мне.

– Мой товарищ служил в охране порядка и знает свое ремесло лучше меня. Если он говорит, что это так, значит – это так. Меня его доводы убедили.

– Меня тоже, – добавил Тордул.

– Если так, тогда вы действительно хорошо исполнили свою службу, и наша благодарность вас не минует, как и награда! – теперь уже «почтенная» явно сменила гнев на милость, и железо следовало ковать, не отходя от кассы.

– Нас вообще-то было четверо! – выпятив заслуги нашего мента, я напомнил и об остальных.

– Сказанное касается всех четверых, – пояснил наш командир. – Вас же вызвали для разговора как лучше знающих язык.

– Побрить тоже не мешало бы всех четверых! – добавила со смехом Криула. – А то выглядят они хуже тех разбойников, которых перестреляли!

– Вид воина должен внушать врагу ужас! – вступился за нас пацан.

– Но при этом, Велтур, он должен отличаться от лесного бродяги! Я что, сказала что-то смешное, Велия? – это она уже с ходу переключилась с сына на дочь, которая снова захихикала.

– Да нет, мама, наши спасители должны выглядеть достойно, хи-хи!

На это возразить было нечего – видок наш в самом деле был еще тот. Скорее бомжеватый, чем грозный. Все наше «мыльно-рыльное» осталось в наших номерах отеля, и мы, не умея пользоваться туземными бритвами, заросли похлеще партизан. Правда, и само «почтенное» семейство после пережитых злоключений выглядело не самым лучшим образом, но ведь бабы есть бабы, и портить наладившиеся отношения даже справедливым замечанием явно не стоило. Поэтому я лишь неопределенно хмыкнул в ответ.

– Я прикажу, чтобы их привели в надлежащий вид! – пообещал наш начальник.

В надлежащий вид нас приводили ножами столь устрашающих размера и вида, что страху мы натерпелись едва ли не меньше, чем во вчерашней заварухе. У иберов обычно на ножнах их мечей и фалькат еще и ножи закреплены, часто в виде эдакой уменьшенной копии той же фалькаты, и вот как раз такими ножиками бойцы нас и решили подстричь да побрить. Но орудовавшие ими турдетаны свое дело знали и ничего лишнего нам не отчекрыжили. Даже моим усам ухитрились придать конфигурацию, которую они имели до попадания, хотя подстригли мне их не так ровно, как сделал бы это я сам нормальными современными ножницами с расческой перед нормальным зеркалом. Но спасибо и на том – на безрыбье-то.

Понимая, что продолжительный отдых в нашем деле – явление редкое, наши сослуживцы зря времени не теряли. Снова откуда-то появилось вино – видно, не весь трофейный погреб был опустошен вчера. Не выпить с товарищами по оружию было никак нельзя – нас бы не поняли, – но назюзюкиваться до поросячьего визга в этот раз мы уже не стали и ничего неподобающего не отчебучили. Покуривая трубку, снова болтали «за жизнь»…

– Ух, сисястая какая! – вылупил глаза Серега, указывая нам в сторону речки. Ну, голой бабы мы там не увидели, все три были одеты, но две – рабыни из отобранных для услужения «почтенному» семейству пленниц – обладали и в самом деле достаточно выдающимися формами.

– Которая из них? – поинтересовался Володя.

Но ответить ему Серега не успел, поскольку там началось еще интереснее. Обе, как раз набиравших в речке воду, из-за чего-то повздорили, и наши сослуживцы начали даже предлагать пари, сцепятся эти две меж собой или нет. В волосья они друг дружке не вцепились, но брюнетистая в тот момент, когда блондинистая наклонилась, вдруг резко сдернула ей платье с левого плеча, обнажив и верхние выпуклости – на короткий миг, конечно, поскольку та выпрямилась и поправила платье, но наши бойцы, успев увидеть засвет, загоготали и заулюлюкали. Та, выругавшись не слишком куртуазно, схватила ведро и окатила брюнетистую водой, отчего ее платье мигом промокло, и скрытые им формы проступили отчетливо – достойные, надо признать. Наши сослуживцы при таком зрелище восторженно засвистели, и один порекомендовал ей раздеться вообще, а затем раздеть и противницу. Та только раздраженно зыркнула и что-то прошипела, вторая тоже отреагировала аналогично, а вот третья, их куда более изящная спутница, показавшаяся мне знакомой, рассмеялась и обернулась в нашу сторону. Так и есть! Велия! И тут она, встретившись со мной глазами и тоже узнав, улыбнулась и как бы невзначай провела рукой по попе – по тому самому месту, по которому я столь неучтиво хлопнул ее вчера…

– Слышь, Макс, а ведь мелкая смотрит на тебя! – заметил Володя с ухмылкой. – Кажется, ты ей понравился!

– Ну, не делай ты из меня извращенца-педофила! Шмакодявка же еще!

– Можно подумать, это я ее кадрил тогда в деревне! – и ржет, скотина!

– Молодая сеньорита пока еще слишком юна, – хитро прищурился наш испанец. – Но вот через пару лет… Да и позже, судя по ее матери! На твоем месте я бы обязательно взял ее на заметку!

– На заметку? Я смазливых баб предпочитаю брать за их тугие выпуклости, а не на заметку, но не таких же мелких шмакодявок! Извращенцы! – диагностировал я. – Как есть извращенцы! Хотя… Гм… Через пару лет, говоришь?

– Если сеньорита дождется, и если не помешают обстоятельства…

– Ага…

Если я в окопе от страха не умру,

Если снайпер в жопе мне не сделает дыру,

Если я и сам не сдамся в плен,

То буду вновь крутить любовь

С тобой, Лили Марлен!

С тобой, Лили Марлен!

И мы заржали все вчетвером.

– Слушай, а чего это за песня? – поинтересовался Серега.

– «Энгельхен» – «Ангелочек», если по-русски, – авторитетным тоном просветил его Володя, – Ну, не эта наша пародия, конечно, а немецкий оригинал.

– Какой, в сраку, «Энгельхен»? – возразил я. – «Лили Марлен» это!

– Не, я точно говорю! Фильм в армии показывали, название не помню, но и хрен с ним, главное – про войну. Суть, короче, в том, что фрицы везут на барже взрывчатку – Новгород к едрене-фене взрывать, – и баба ихняя вот эту песню поет – мотив точно один в один, а зольдатен на губных гармошках наяривают и подпевают. Ну, а наш подпольщик один в трюме говорит пацану, что это «Энгельхен». Точно тебе говорю!

– Володя, ну не смотри ты советских фильмов – особенно про войну – на ночь глядя, да еще и без закуски! Наши киношники тебе так мозги засрут, что зомбиком у них станешь. Смотрел и я этот фильм. Потом затрахался искать в интернете этот долбаный «Энгельхен»! Поисковик выдает только фильм «Смерть зовется Энгельхен», и звиздец! Я даже скачал его сдуру, полтора гига, прикинь! У меня трафик десять гигов в месяц, а я полтора на эту хрень просрал! Так хрен там! Нет, фильм-то тоже неплохой, но этой песни там ни хрена нет. А потом как-то совершенно случайно наткнулся вот на эту пародию, узнал мотив, и по «Лили Марлен» поисковик мигом выдал мне хренову тучу ссылок на оригинал. Так что звиздят наши киношники и не краснеют!

Солдатская интуиция обманывает редко – уже на следующее утро, лишь наспех позавтракав, мы двинулись в обратный путь. Снова горные тропы, снова ухабы и буераки, снова гребаная пыль, снова те же проклятые слепни – впрочем, и те же пикирующие на них стрекозы, об эскорте которых я позаботился при первой же возможности. Теперь мы, правда, уже не так спешили и выматывались куда меньше. Особенно я, поскольку теперь значительную часть моей ноши усердно пер на себе мой личный раб.

Простым иберийским рабовладельцем я заделался довольно неожиданно. Ну, в смысле он сам напросился. Иду я себе под вечер, значится, занятый сборами в долгий и изнурительный путь, никого не трогаю, ни о какой такой рабовладельческой карьере и не помышляю, и вдруг – на, получи, фашист, гранату!

– Прости, господин, позволь мне поговорить с тобой! – ага, тот самый пацан, что в заварухе дубинкой меня охреначить пытался.

– Ну, говори.

– Господин, возьми меня к себе в услужение!

– Прямо так сразу, гы-гы, да еще и такого неряху? Ты бы хоть умылся сперва! – Парень был в самом деле извазюкан так, что я и узнал-то его лишь в тот момент, когда он обратился ко мне.

– Мне нельзя, господин! Если меня узнают…

– Так, так… Выходит, ты в чем-то крепко виноват и теперь хочешь избежать наказания, спрятавшись за моей спиной?

– Я не виноват, господин…

– Но боишься наказания. Ну-ка, рассказывай, в какую историю ты собрался меня впутать! И смотри, я проверю, и берегись, если ты мне соврешь!

Парень побуравил какое-то время взглядом землю, после чего с тяжким вздохом принялся рассказывать…

Нирул был сыном одного из кузнецов-оружейников Кордубы, и отцовское ремесло ему нравилось. Какая муха укусила его отца, вздумавшего вдруг отдать сына в ученики старому мастеру-металлургу с рудника Тарквиниев, он не знал, но перечить отцу не посмел. Со временем пацан увлекся новым ремеслом и преуспел в нем – мастер даже задействовал его в выплавке драгоценной черной бронзы и в ее обработке, доверив в этой сложной и ответственной работе почти все, но держа в тайне те магические заклинания, без которых боги не явят чуда, превращающего смесь мягкой меди и порошка из хрупких самоцветов в твердый и упругий металл. Всем ведь на свете известно, что ни ковка, ни металлургия без колдовства не обходятся, и пока ученик не овладеет им – не быть ему мастером. Нирул же считал, что давно готов к постижению великой тайны черной бронзы, и был страшно обижен недоверием наставника. Вот на этой-то обиде его и подловили злоумышленники, пообещавшие выпытать у старика тайну и сделать ученика настоящим мастером в другом месте, если он поможет им. Он помог – сообщил нужные сведения об охране, нарисовал план рудника, подсказал удобные подходы. Старик-мастер погиб при нападении, но финикиец Дагон – предводитель нападавших – заверил парня, что успел узнать таинственное заклинание и обязательно сообщит его ему, когда они прибудут на нужное место – ведь его хозяину тоже нужен мастер по черной бронзе. Предвкушая долгожданное посвящение в великий секрет древних металлургов, Нирул безропотно следовал за отрядом наемников, таща на себе увесистый вьюк, которым его нагрузили, пока Дагону не пришлось укрыться от погони в этом городишке, а затем нагрянули мы, устроили пожар и застрелили лучника, к которому Дагон приставил его в качестве подносчика стрел…

– И который прирезал бы тебя, если бы мы его не пристрелили! – закончил я за него.

– Но зачем ему это? – не понял парень.

– Ты еще глупее, чем я думал! Ты веришь в то, что в руках у этих матерых головорезов твой наставник погиб случайно?

– Конечно, господин! Зачем же убивать такого ценного человека?

– Чтобы Тарквинии остались без него, дурья башка!

– Но тогда его можно было просто увести. Им же нужен мастер!

– Это тебе сказал финикиец? А ты уверен, что у его хозяина нет своего мастера? Сколько лет выплавляется черная бронза?

– Уже много поколений, господин.

– Так с чего ты взял, что нет других мастеров, владеющих ее тайной?

– Может, и есть, господин. Но зачем тогда убивать меня? Разве помешал бы их мастеру ученик?

– Ученики у него и свои есть, а ты видел лица Дагона и его людей. Или ты забыл, как они поступают с теми, кто слишком много знает?

– Их лица видела и почтенная Криула, и ее дети! Почему тогда не убили и их?

– Потому, что пока они были нужны им живыми. Как и ты – в качестве носильщика – до поры до времени…

Судя по основательно скисшей роже парня, он въехал и проникся.

– А теперь рассказывай, почему просишься ко мне, – вернул я его к сути.

– Я теперь пленник, раб, а начальник рудника не простит мне… А если моим господином будешь ты…

– Это я понял. Почему именно я, а не он или вот он? – я ткнул пальцем наугад в первых попавшихся из наших вояк.

– Ты отличился в бою, господин, и с тобой будут считаться. Ты воин из отряда почтенного Тордула, и начальник рудника не имеет над тобой власти. А еще ты иноземец, и тебе местный турдетанский слуга нужнее, чем нашим воинам. Вот поэтому…

– Ясно, – по крайней мере, этот парень не льстил и не подлизывался совсем уж по-паскудному, и это говорило о некоторой порядочности. – А вот почему ты решил, что служба у меня будет легкой?

– Я так не думаю, господин. Но каков мой выбор? Раз уж я вляпался…

– Хорошо, я проверю то, что ты мне рассказал. Если ты не соврал и не утаил ничего важного – я поговорю с почтенным Тордулом.

– Господин, если обо мне узнают раньше, чем у меня на шее появится табличка с твоим именем…

– Это я понял, не дрожи.

Я переговорил с нашим ментом, и мы с ним аккуратно порасспросили кое-кого из сослуживцев и пейзан – естественно, как бы невзначай. То, что нам удалось выяснить, от рассказанного самим Нирулом в общем и целом не сильно отличалось, и выходило, что прегрешения его не так велики, чтобы втравить меня в серьезные неприятности. А слуга из местных – тут парень просчитал ситуевину правильно – мне и в самом деле пригодился бы. Тем более – обязанный мне избавлением от худшей участи.

Командир к моему желанию облегчить себе нелегкую солдатскую долю отнесся с пониманием – так здесь делали многие, поскольку жалованье наше было весьма приличным, а рабы тут недорогие. И кажется, даже не слишком осерчал, когда выбранный мной раб наконец умылся и его опознали. Ну, наорал на меня, правда, когда «почтенная» Криула разоблачила подлого пособника своих похитителей, но решения своего так и не отменил, да и распекал меня скорее весело, чем всерьез…

На обратном пути нам уже не требовалось ни прятаться, ни спешить сломя голову. Даже непривычный к долгим пешим переходам Серега, сильно натерший ноги во время нашего форсированного марша – его даже на мула пришлось тогда сажать, – теперь вполне нормально держал темп. Потери отряда составили трое убитых и пятеро раненых, из которых лишь один – тяжелый. Сущие пустяки, если учесть, что мы атаковали, а не отсиживались за стенами. Пейзане потеряли человек пятнадцать, да горцы десяток, но их это тоже вроде бы не сильно удручало. Главное – победили, задачу выполнили, да еще и взяли неплохую добычу. Иберы горланили свои песни, мы – свои:

Вместе весело шагать с пулеметом

По болотам, по зеленым!

И деревни поджигать лучше ротой

Или целым батальоном!

В небе зарево колышется, полощется!

Раз бомбежка, два бомбежка – нету рощицы!

Раз атака, два атака – нет селения!

Как мы любим коренное население!

Наши методы просты и гуманны!

Ох гуманны – да, гуманны!

Ходим в гости мы в далекие страны!

Что за страны – чудо страны!

Наступаем снова темпами ударными!

Раз наемник, два наемник – будет армия!

Раз зачистка, два зачистка – демократия!

Мы защитники свободы, мы каратели!

Нас оружием снабжают прекрасно!

Это ясно, что прекрасно!

Ведь нельзя же допускать к власти красных,

Что ужасно и опасно!

Там есть бомбы, что так схожи с ананасами!

Чтоб уверенно справляться с черномазыми!

Хоть условия для нас там непривычные,

Но места для мародерства есть отличные!

Мы богатыми вернемся в Европу,

Если только уцелеем,

Если не дадут пинка нам под жопу

Или попросту по шее!

Спой нам песенку, кукушка африканская:

Где, когда придет конец далеким странствиям?

Неужели с партизанами не справимся,

В оцинкованных гробах домой отправимся?

Вместе весело шагать с пулеметом

По болотам, по зеленым!

И деревни поджигать лучше ротой

Или целым батальоном!

Не только наши заметили, что мне слепни и прочие кровососы докучают куда меньше, чем остальным. Судя по всхрапыванию мула, одна из этих животин тоже как-то инстинктивно определила наиболее безопасное место. Меня это не обрадовало, поскольку как раз на запах скотины и стягиваются отовсюду проклятые мухи, и это значило, что мне придется поднапрячься для стягивания «истребительного сопровождения»…

– Когда ты побрит, ты не кажешься таким страшным! – раздался вдруг звонкий голосок Велии, которая как раз и оказалась «грузом» именно этого мула. Хотя сидеть на нем ей приходилось, конечно, по-женски, деваху такая езда, похоже, не особо утомляла. И похоже, что не мул, а наездница оценила, что возле меня «воздушная тревога» не столь серьезна. Уж очень озорно она улыбнулась и подмигнула, когда одна из барражирующих вокруг стрекоз резким броском настигла и схватила очередного кровососа. Я ухмыльнулся ей в ответ.

– Велия, куда ты подевалась! – раздался голос ее брата, подъехавшего на таком же муле. – Мать велела разыскать тебя!

– Велтур, ты меня пока не нашел! – объявила ему сестра, хихикнув в кулачок. – Тут мух меньше!

– Ладно, тогда я поразыскиваю тебя тут подольше! – снизошел парень, тоже пристраиваясь со своим четвероногим транспортом поближе.

– Эй, «почтенная» молодежь! Ваши длинноухие скакуны привлекают слишком много этой пакости! Вы всерьез считаете, что я умею стягивать к себе стрекоз со всех ручьев и речек? – не без ехидства поинтересовался я у них.

– А разве нет? – подначила меня эта чертовка под хохот наших сослуживцев.

– Если бы я это умел, то уж не солдатской службой зарабатывал бы себе на жизнь!

– Хорошо, на привале мы будем пешком! – «утешил» меня Велтур.

– Ну, спасибо, выручил! – и снова наша русско-иберийская содатня весело зубоскалила.

– Эй, Максим! Так-то ты почитаешь свое начальство?! – шутливо рявкнул подъехавший на одной из трофейных лошадей Тордул. – Раба своей ношей нагрузил, стрекоз к себе в личную охрану определил – только о себе и думаешь! А командира, значит, твоего пускай эти слепни хоть целиком сожрут?! – Тут уж заржал весь отряд.

– Ну вот, теперь тут еще и твой конь, почтенный! – полушутя-полувсерьез возмутился я. – Ты бы еще всю вьючную живность к нам сюда согнал!

– Всю не получится – тропа слишком узкая! – успокоило меня командование. – Но вообще-то ты прав…

Соскочив с лошади, он передал ее повод одному из наших иберов, велев отвести к остальным животным.

– Лучше уж я с вами ноги разомну, а великих и важных пусть строят из себя те, у кого есть рабы-обмахивальщики! – это наш начальник тонко намекнул на «почтенную» Криулу, путешествующую покомфортнее, в закрепленных между двумя мулами носилках, да еще и обмахиваемую от мух рабыней из числа захваченных в сожженном «городе».

– Я тоже! – спешился и Велтур, решив, что раз такие дела, то и ему не пристало разъезжать верхом.

– Тогда и я! – девчонка тоже ловко спрыгнула со своего мула.

– Тебе будет тяжело! – предупредил брат.

– Путь в ту сторону я выдержала! – напомнила эта шмакодявка.

– Тогда потом не хнычь, когда устанешь! – заключил Тордул. – Эй, Коттиар! – это он уже одному из своих ветеранов. – Отведи моего коня и этих мулов в обоз и скажи почтенной Криуле, что за детьми я тут присмотрю!

– Да, Максим, а почему у тебя римское имя? – спросила вдруг Велия.

– Не обязательно римское, – поправил ее Велтур. – Такие у всех латинян.

– А какая разница?

– Ага, вот так и поймали римского шпиона! – отшутился я.

– У римлян на службе хватает уже и наших иберов. А вы, чужеземцы, слишком приметны для шпионов, – пояснил наш командир, когда отсмеялся. – Но все-таки?

Такого рода вопросы мы, конечно, предусматривали при разработке нашей легенды, но на «исконно славянские» своих имен решили не менять, дабы не запутаться и не проболтаться ненароком. Зачем, когда несоответствие вполне объяснимо?

– Мой предок в шестом поколении был выходцем из какой-то южной страны, из-за Скифского моря, и меня назвали в его честь. Наше семейное предание не сохранило подробностей – знаем только, что он был не греком, а откуда-то западнее Греции. Может, и латинянином, вам виднее.

– Куда только не заносит судьба беглецов от Рима! – глубокомысленно изрек Велтур.

– А почему ты решил, что мой предок был беглецом?

– Это очень просто, Максим! Раз твоя родня мало о нем знает – значит, он мало рассказывал о своем прошлом. Так делают тогда, когда хотят затеряться, чтобы не нашли.

– Похоже на то, – согласился и наш начальник. – Шесть поколений – примерно полторы сотни лет. Весь Лациум уже был под властью Рима, но латиняне не получили римского гражданства и были людьми второго сорта. А кому такое понравится?

– У них и сейчас нет римского гражданства! – напомнил парень.

– У них латинское – разница невелика, – возразил Тордул. – Они не участвуют в выборах, а в остальном полностью равны римлянам. Но для них и римское гражданство заслужить не так трудно – они же первые после римлян. Даже служат в легионах вместе с римлянами, а не во вспомогательных войсках союзников, для которых и это латинское гражданство – предел мечтаний.

– А в чем преимущество? – включил незнайку Володя. – Разве римские законы не едины для всех подданных?

– Едины. Но легионеру платят три и одну треть асса в день, а союзнику – один.

– Это много или мало? – поинтересовался Серега.

– Дневное жалованье легионера – это два греческих обола, – прикинул Тордул. – Шесть оболов составляют драхму – это в день получается треть драхмы. А карфагенский шекель немного меньше двух греческих драхм – за десять шекелей их дают семнадцать.

– Это карфагенский, – уточнил Васькин. – А гадесский? – как раз по гадесскому шекелю в день мы и получали.

– Равноценен карфагенскому. За десять дней вы получаете столько, сколько римский легионер за… гм… трижды по семнадцать…

– За пятьдесят один день! – быстренько подсчитал я в уме, с благодарностью вспоминая школу с ее таблицей умножения.

– Да, у меня тоже так получается, – подтвердил через некоторое время и наш командир. – Тарквинии ценят своих людей впятеро выше, чем Рим – своих хваленых граждан-легионеров. Поняли?!

– Поняли и осознали, почтенный! – гаркнули мы чуть ли не хором, да и кое-кто из наших турдетан довольно присвистнул.

– Еще б наши бабы все это поняли и осознали! – с тяжким вздохом проговорил Серега Володе – по-русски, конечно, отчего мы с Хренио прыснули в кулаки.

На обеденном привале мы, проанализировав все, что знали о солдатской службе в античности, поняли, что на самом деле нас ценят еще выше. Тордул ведь, не мелочась, назвал нам номинальное жалованье легионера, которое ему начислялось только в теории. Но на самом деле треть тут же вычиталась за паек, с нас же за кормежку никто ничего не удерживал, а кормили уж всяко не хуже. По сравнению с греками, правда, получалось не так шикарно. Греческому гоплиту-фалангисту из граждан полагалась драхма в день, а гоплит-наемник получал и две, что было чуть больше нашего. Но то ведь гоплит, элитная линейная пехота, а легкая вроде нас наверняка получала ощутимо меньше. Так или иначе, выходило, что на службу в частных вооруженных формированиях клана Тарквиниев нам грех жаловаться. Лучшую искать – так только днем с огнем, а худшей – сколько угодно.

– Я еще где-то читал, что отличившегося легионера могли наградить двойным пайком, – припомнил Серега. – А какой смысл? Разве не лучше деньгами?

– В самом деле, – согласился Володя. – Не, я понимаю, что наверняка есть и возможность получить деньгами, но тогда какого хрена не увеличить просто жалованье на ту же сумму? Ведь ясный же хрен, что большинство столько не сожрет и предпочтет звонкую монету!

– Вторым пайком можно кормить раба, – пояснил я. – Думаю, что для этого.

– А нахрена раб рядовому солдату? – не понял Серега.

– Вгребывать за хозяина. Вот мы с вами сейчас отдыхаем и вечером тоже будем отдыхать. Ну, в караул заступим в свою очередь, вот и все. А легионер вечером будет пахать как папа Карло – на строительстве лагеря. Он и колья для него на марше на своем горбу прет. А если и не на марше – так один хрен в лагере хозяйственных работ выше крыши. У кого есть раб – может взвалить всю эту хрень на него, а сам будет только чисто военную службу тащить и валять дурака, когда сменится.

– Да, нехреново! – прикинул Володя. – В натуре нехилое поощрение получается!

– Узаконенная возможность освобождения от работ, за которое не надо давать на лапу центуриону. Для вчерашней деревенщины заделаться «крутым» – дорогого стоит!

– А нас и это не касается, – заметил испанец. – Кстати, тебе-то раб зачем?

– Парень – ученик убитого мастера-металлурга, – пояснил я.

– Думаешь, справится?

– Если не привирает, то ремесло он изучил, а магические заклинания – ну, с этим мы ему уж как-нибудь поможем! – Мы посмеялись.

– Да, свой металлург в этом мире – немалая удача. Еще бы эту черную бронзу освоить…

– Соображаешь!

– Но ведь сплав-то – уникальный. Посилен он для мальчишки?

– А мы сейчас у него спросим. Эй, Нирул! Где ты прячешься, бездельник?!

– Иду, господин!

– Небось спрятался и дрых! – я в шутку изобразил замах рукой, тот так же в шутку изобразил увертывание.

– Скажи-ка мне вот что. Хорошо ли ты знаешь те самоцветы, которые твой наставник подмешивал в медь?

– Знаю, господин. Я и сам их и толок, и отмерял, и смешивал. Морской камень – он цвета морской воды, и его ни с чем не спутаешь. Очень дорогой, его привозят с севера.

– Весь дорогой или только очень хорошие куски?

– Плохие ценятся дешевле, но они не годятся. Боги их не примут и не явят чуда.

– И никто не пробовал?

– Я видел, как наставник толок и плохие, но он говорил, что боги примут их только при особом заклинании, еще более сильном. И все равно для того, чтобы боги приняли его и оно помогло, надо долго поститься и задобрить богов очень обильными жертвами.

– Он это делал?

– Ел он не с нами, а с начальником рудника, так что я не видел. Но животных для жертвоприношений приобретали и отправляли куда-то. Это тоже очень сложный и таинственный обряд, господин…

– А кто это делал?

– Мастер и начальник рудника, господин. Только они сами, больше никто.

Мы с нашим ментом переглянулись и понимающе покачали головами.

– Хорошо, Нирул. Подай-ка мою трубку и тот мешочек с листьями…

– Я могу найти и коноплю…

– Нет, конопли не надо. Садись, доешь кролика, на вот лепешку, потом помой наши миски – да смотри, выше по течению ручья. Сделаешь – отдыхай, пока не подымут в путь.

За трубкой мы обсудили ситуевину. Скорее всего, мастер с начальником рудника неплохо наживались на экономии хороших самоцветов. Теперь, когда мастера нет, начальник рудника терял свои левые доходы, и едва ли его, привыкшего к ним, радовала их потеря. Как они делили с покойным мастером свой навар – нам, конечно, никто не скажет, но это было при покойном мастере, а новая метла по-новому метет.

– Если не согласится на половину – пусть живет на одну зарплату, – постановил я. – Посмотрим, надолго ли хватит его принципиальности…

– Жена его мигом на путь истинный наставит! – хохотнул Володя.

– Если у нас получится, – уточнил Серега.

– Ты у нас геолог или нахрена? – подначил я его.

– Ну, геолог…

– В камнях разбираешься?

– Ну, не в любых же. Ты же про драгоценные говоришь, а я тебе не ювелир.

– А я и не про обработанные говорю, а про сырье. Распознать сумеешь?

– Ну, надо смотреть сами камни. Если это аквамарин…

– От других синеватых камней ты его отличишь?

– Ну да, он из группы бериллов.

– Так, так… А другие бериллы отличишь от похожих?

– Ну, отличу…

– Вот и прекрасно!

– Еще бы металлург твой не сбежал, – напомнил Володя.

– Не сбежит – ему самому интересно черную бронзу выплавлять!

– И все-таки смотрел бы ты за ним в оба, рабовладелец ты наш!

11. Арбалетчики князя Всеслава

Обсудить детали нам так и не удалось: подошли поболтать дети «почтенной» Криулы – ага, спасибо хоть пешком подошли, как и обещали. Велтур делился ценными соображениями о времени и обстоятельствах исхода тех или иных латинян из-под власти проклятого Рима – похоже, Рим в клане Тарквиниев очень крепко недолюбливали – и явно вознамерился вычислить моего несуществующего предка-эмигранта, почему-то решив, что он должен был быть человеком знатным и известным.

– Разве мало простых людей сопровождают знатных в их скитаниях? – пробовал я его урезонить.

– Но ведь твой предок, когда прибыл в твою страну, зачем-то же скрывал свое происхождение! Что скрывать простому человеку, который никому не интересен? – В общем, парень зациклился на этой идее, и мне стоило немалого труда сохранять серьезную мину и изображать не просто интерес, а живейший интерес, обязательный для настоящего потомка давнего эмигранта.

Ведь в этом патриархальном родовом социуме знатностью рода пренебрегать как-то не принято, и меня бы просто-напросто никто не понял. А у Велтура получалась реконструкция чуть ли не в духе путешествия якобы предка основателей Рима знатного троянца Энея, только в обратном направлении, да еще и продолженного гораздо дальше – через Понт Эвксинский и Скифию куда-то аж в самую Гиперборею.

И все это на полном серьезе, вплоть до конкретных версий, так что даже и не могу сказать, чтоб совсем уж неинтересно было. Волн-то «белой эмиграции» из Лациума, оказывается, немало было. Первая – это вообще с момента разрушения Альба-Лонги и перехода главенства в Латинском союзе к Риму. Но то еще царский Рим, и времена это настолько седые, что нам категорически не подходят. Вторая волна эмиграции пришлась на конец Первой Латинской войны. Цари многих латинских городов поддержали тогда изгнанного из Рима его последнего царя Тарквиния Гордого, но война прошла для них неудачно, и по условиям заключенного мира главенство Рима в союзе сохранилось. Но и эта волна нам тоже не подходит – триста лет, все двенадцать поколений, а никак не шесть, заявленные мной. Велтур не без сожаления отметил, что как раз в этой волне было немало царей и их родни, тоже царских кровей – римляне добивались изгнания неугодных им правителей из союзных им городов. Третья волна эмиграции пришлась на конец Второй Латинской войны, когда Рим окончательно покорил Лациум и поизгонял латинских царей отовсюду, где они все еще оставались. И вот эта третья волна – по времени как раз «моя», вот только все цари и вся их царственная родня уже известны, и места их убежищ тоже известны, и никто из них никуда не затерялся и ни через какой Понт Эвксинский на север лыж не вострил. В общем, не получалось у меня царского происхождения, хоть ты тресни.

Впрочем, эти вычисления парня не распространялись на прочих аристократов, пусть и не царских кровей, которых в те времена тоже удалилось из латинских городов в изгнание великое множество. Большинство, конечно, разделило судьбу своих царей и их родни, но всех их поголовно разве упомнишь? Были среди них, наверное, и такие, на кого и у Рима, и у его друзей-союзников имелся особенно большой и острый зуб, и некоторым из них, возможно, небезопасно было оставаться в хорошо известном греко-римскому миру Средиземноморье. И почему-то Велтур был непреклонно уверен, что как раз именно мой персональный предок и был как раз одним из таких аристократов-беглецов, а не просто его товарищем по изгнанию. А может быть, даже – как знать – и все-таки какая-нибудь царская седьмая вода на киселе из их незаконных потомков, которых тоже вполне могло быть столько, что всех упомнить просто невозможно. Это, конечно, уже не так почетно и престижно, как законная ветвь рода, но тоже не совсем уж пустяк – особенно в Испании. И с такой настойчивостью пацан советовал мне поднапрячь память и вспомнить все, что мне рассказывали или хотя бы намекали о нашем происхождении отец и дед, что у меня даже подозрение невольно закралось, уж не предлагает ли он мне в эдакой для приличия слегка завуалированной форме самому придумать себе знатную родословную, которую здесь хрен кто проверит…

Его сестра тем временем подсела к Васкесу и о чем-то с ним тихонько болтала – я с моим все еще далеко не блестящим знанием турдетанского языка мог разобрать только отдельные обрывки фраз, но сидела так, что обводы ее весьма соблазнительной фигурки бросались в глаза прежде всего мне, да и глазками чертовка периодически постреливала соответствующим образом. Обоих нас подразнить решила, оторва эдакая, что ли?

– Девчонка явно положила на тебя глаз, – сообщил мне мент, когда отряд снова вытянулся в походную колонну. – Капала мне на уши всевозможной женской чепухой вроде красивых безделушек и тряпок, купленных на рынке по дешевке – женщины есть женщины, сам знаешь, – но при этом как бы невзначай то и дело пыталась выведать у меня всю твою подноготную.

– Тоже о моем происхождении?

– Нет, о тебе самом.

– Так, и чего ты ей про меня наплел?

– Представил тебя в самом выгодном свете! – И ухмыляется, скотина!

– Если мне, чтобы соответствовать этой твоей характеристике, придется теперь душить львов и ловить вепрей голыми руками – сперва я скормлю им тебя! – пообещал я ему. – Авось отравятся – мне тогда легче душить их будет!

– Нет, повторения подвигов Геракла я тебе не инкриминировал, – успокоил он меня после того, как посмеялся. – Рыцарских подвигов в духе Роланда, Ланселота или Эль-Сида тоже. Я придумал кое-что получше!

– Что именно?

– Ну, мы же арбалетчики, стало быть стрелки. Но не простые, а гвардейские, элитная сотня великого князя. Помнишь «Три мушкетера» Дюма? Вот что-то вроде той роты королевских мушкетеров. Арбалет мы берем в руки только тогда, когда заступаем в караул по княжескому дворцу, так что быть великими стрелками-снайперами нам вовсе не обязательно. А в свободное от службы время мы эдакие гвардейские пижоны, ведущие светскую жизнь – все как в лучших домах Парижа!

– Ага, которого еще нет и в помине!

– Да какая разница! У нас же не Париж, у нас Москва! Да знаю я, что ее тоже еще нет! Ну так и что? Кто поедет проверять? У нас же там круглый год снега по колено! Точнее – летом, а зимой – по пояс!

– Ага, и медведи бродят по улицам!

– Обязательно, Максим, это же классика! Причем такие, что и Гераклу голыми руками ничего не светит. Поэтому мы, люди благородные, но все же простые смертные, даже с копьями на них не охотимся, а расстреливаем из тех же арбалетов. И вепри у нас там тоже такие же, так что успокойся, проверка на вшивость тебе не грозит!

– Ну, насчет снега летом по колено… Завираться-то зачем?

– Но я же должен был пустить сеньорите пыль в глаза! Как же сделать это, не преувеличивая? Да не беспокойся, она же это прекрасно понимает и сделает поправку – что на самом деле не по колено, а максимум по щиколотку!

– Да я не про то. Как мы, по-твоему, хлеб в снегу выращиваем?

– Зачем же в снегу? В теплицах, разумеется! Должны же мы как-то ухитряться вести приличную жизнь в столь невыносимых условиях! А подробности – ну, не мы же этим занимаемся, а крестьяне. Да и кому интересны все эти северные хитрости от нищеты здесь, в теплом Средиземноморье? Уровень жизни благородного сословия там я изобразил по средиземноморским меркам более-менее сносный, но не шикарный, так что успокойся, никого он здесь не заинтересует.

– Ладно, допустим. Ну и в чем тогда наша крутость, если львов мы не душим, птице в глаз на лету не попадаем и по десять голов одним взмахом меча не сносим?

– Как это в чем? Мы же вроде королевских мушкетеров – пьем вино, играем в карты, ухаживаем за прекрасними дамами, деремся на дуэлях, враждуем с точно такими же гвардейцами кардинала… тьфу, верховного жреца – все как в лучших домах Парижа! А ты у нас вроде д’Артаньяна!

– Дуэли, говоришь…

– Ну да, на шпагах. Ты же неплохо фехтуешь. Твой укол не так точен, как мой, но фехтовальными приемами ты владеешь лучше меня, а шпагами здесь не пользуются, и проверить нас некому и нечем. Длинные мечи кельтов – это же совсем не то.

– Ладно, допустим. Чего ты еще наплел? Тайные операции типа вояжа за бриллиантовыми подвесками королевы… тьфу, великой княгини?

– Разумеется! Зачем же придумывать то, что за нас давно придумал Дюма? А раз это связано со священными тайнами венценосных особ – нас поймут правильно, когда мы не захотим рассказывать подробности или исказим правду. Ну а поединки на шпагах, перестрелки и погони – это же классика жанра!

– Перестрелки из арбалетов? – вмешался Володя.

– Не только. У нас были и пистолеты, которые мы утратили при своих романтических и захватывающих приключениях.

– А это нахрена?

– Я подстраховался на случай, если вдруг обнаружат мой. Вы думаете, его легко прятать? То, что мы скрываем его наличие, в этом случае тоже поймут правильно. Оружие редкое, страшно дорогое и настолько секретное, что как оно работает, мы и сами толком не знаем. Мы ведь благородные кабальерос, а не канальи-мастеровые! Наше дело – уметь пользоваться им.

– А погони на чем? Твоя смерть будет ужасной, Васькин! – уведомил я этого окончательно завравшегося плагиатора.

– За что?

– Вот как раз за это. Я сильно похож на лихого наездника-ковбоя?

– Я тоже не умею ездить верхом! – сообщил Володя.

– И я не умею! – признался Серега. – Ты, Хренио, вконец охренел!

– Сеньоры, позвольте открыть вам страшную тайну! Я тоже совершенно не умею ездить на лошади! – И ржет, зараза!

– Тогда какого ж хрена! – вырвалось у нас троих.

– А мы и не разъезжаем на лошадях. Какие, к черту, лошади, когда у нас снега по пояс? Мы разъезжаем по нашим необъятным, но слишком заснеженным просторам на оленьих нартах, которыми правит слуга-возничий, а благородный сеньор важно восседает в ожидании, пока его не доставят к месту его очередного подвига.

Смеялись мы долго…

– Ну, и скольких противников я по твоей версии проткнул шпагой?

– О, совсем немного – всего пятнадцать.

– Нет, ты в натуре охренел!

– Ну, сеньорита ведь и не ждала от меня правды! Она сделает в уме поправку на обычное в таких делах хвастливое преувеличение и вычислит, что уж троих-то ты точно уложил, а еще минимум двоих поцарапал! Раз уж ты у нас, благородный сеньор Максим, столь записной бретер, что сам кардинал… тьфу, верховный жрец переманить тебя к себе на службу пытался, то должен же твой послужной список этому соответствовать! Что тут неправдоподобного? Ты при штурме этой огороженной забором дыры перестрелял не меньше, и это уже вовсе не выдумки!

– В общем, я у тебя, оказывается, дуэлянт-рецидивист? Ну, спасибо, удружил! А ты точно уверен, что девчонка сделает именно такую поправку, как ты рассчитываешь?

– Абсолютно. Я ведь ей в этом помогу. Когда мы придем в деревню в поисках… гм… дам полусвета – буду всем рассказывать, что ты «совершенно точно» пристрелил два десятка и еще пятерых проткнул мечом. Это же деревня, Максим! Сеньорите в тот же день передадут мои выдумки в точности, а правда ей в данном случае известна, и к моим сегодняшним басням она применит тот же коэффициент.

– Ну, Хренио, ну и отчебучил же ты! Мне казалось, без поллитры такое хрен придумаешь! – прикололся Володя. – Итак, господа великокняжеские арбалетчики…

– Держать строй, господа! Мушкеты… тьфу, арбалеты наизготовку! – дурашливо скомандовал Серега.

– Рот закрой, салабон, не то полы с мылом драить заставлю!

– Ну, вот, развели тут уже дедовщину! Стыдно, господа!

– А кстати, господа арбалетчики, как князя-то нашего кличут? А то спросит кто, а мы и не в курсах! Моветон-с!

– А пущай будет Всеслав, – предложил я.

– А почему именно Всеслав?

– Ну, не Дуремонтус же Третий! Так правителей только в сказках детских именуют, а наша легенда должна быть реалистичной. Он же у нас великий и круче вкрутую сваренных яиц – его все славить должны! Разве нет?

– Ага, логично. А под каким номером?

– Да очередной. Как Людовики эти бесконечные у лягушатников! Наши – что, хуже? Как народится очередной наследничек – надо же, чтоб все славили, когда он на трон свою великокняжескую жопу взгромоздит!

– Не, господа, так не годится! Инвентарный номер своего обожаемого монарха обязан знать каждый честный патриот! Или мы, арбалетчики самого великого князя, не патриоты? Придется все-таки нашего Всеслава Очередного пронумеровать!

– Загребали, патриоты хреновы! Щас я вам его живо пронумерую и к делу подошью! – пригрозил я. – Тринадцатым будет!

– За что ж ты его так?

– Было бы за что – вообще убил бы на хрен! Это по большому счету. А по мелочи – монарх в России вообще за все в ответе. Вот попали мы с вами с нормального испанского курорта в эту античную дыру – мы, что ли, в этом виноваты? Хрен там, во всем виновато долбаное правительство! А оно у нас – княжеское, самодержавное. Так что это не мы, это все он! Закинул нас хрен знает куда – прогребал нас, стало быть, раззява! Ну и под каким, спрашивается, номером ему быть после этого?

Так мы и коротали марш, учреждая социальное и государственное устройство несуществующей родины. А что прикажете делать, если больше отцами-основателями быть банально некому? Нас ли учить кухонной политике? Наши сослуживцы, хоть и не понимали по-русски – кроме матерщины, конечно, которую все уже успели более-менее изучить, – тоже заразились нашим весельем. Они-то, само собой, болтали по-турдетански, и было забавно улавливать у некоторых в потоке местной речи отдельные сугубо русские словечки, обычно употребляемые у нас для связки приличных слов. Так что ржали мы и с собственных приколов, и с туземных…

– У вас тут все время весело! – заметила Велия, снова ускользнувшая от строгой мамаши к нам – ага, спасаться от слепней. Деваха и не подозревала, что сама же и явилась причиной очередного взрыва хохота. Ну, опосредованной, скажем так. В присутствии дочери самой «почтенной» Криулы иберийская солдатня как-то постеснялась выражаться на родном языке, и частота русского мата в их речи резко возросла. Но если, обращаясь к нам, они старались говорить медленнее, чтоб мы успевали их понимать, то меж собой они тараторили со скоростью пулемета, и мы разбирали хорошо если половину. И когда в бурном потоке трудноразличимой для нас тарабарщины вдруг прозвучало «А хрьен тибье ни мьяса?!», да еще и с неподражаемым турдетанским акцентом, мы – все, даже Васкес – пополам сложились от смеха.

– Милять! – взвыл и яростно хлопнул себя по шее идущий впереди балеарец, когда его укусил особенно зловредный мух. Мы снова заржали.

– Максим, а что такое «милять»? – с наивной детской непосредственностью поинтересовалась девчонка – тут уж заржали аборигены, которые от нас уже знали, что это такое. Наши же, прихренев, разинули рты, предоставляя выпутываться мне самому. Ох, млять, в натуре!

– Велия, это очень грубое выражение. Не надо повторять его за нами, грубыми солдатами, без крайней необходимости…

– В твоей стране за него вызывают на поединок?

– Ну, не всегда, но вообще-то бывает.

– Ты из-за этого сражался на мечах с самым великим воином верховного жреца?

– Васькин! Что за хрень ты ей наплел?! – это я, естественно, спросил по-русски.

– Что наша великокняжеская сотня враждует с сотней верховного жреца, и ты в героическом поединке проткнул их лучшего фехтовальщика…

– Урою, сволочь! – и, обернувшись к девахе, уже по-турдетански: – Не совсем из-за этого, но ссора все равно была глупой. Бывает так, что повздоришь из-за пустяка, а отступить нельзя…

– Разве из-за пустяка? – и улыбается, плутовка.

– Васькин! Что за хрень?!

– Причина твоей дуэли была романтической и амурной, – объяснил этот скот. – Но ты не беспокойся – ее уже нет в живых, и сейчас ты абсолютно свободен для новых амурных похождений.

– Ну, хоть за это спасибо! Небось, ты и тут бабский междусобойчик в точности с Дюма срисовал? Чем ты, кстати, мою тамошнюю зазнобу траванул? Доставленными с юга мухоморами или трупным ядом от протухшего мяса или загнивших дохлых лососей?

– Точно! Раз у нас круглый год снег, то и с нормальными благородными ядами в стране тоже напряженка! – напомнил Серега, когда отсмеялся.

– Вы думаете, я этого не учел, сеньоры? Я решил немного подкорректировать Дюма в сторону исторического реализма. Прекрасные дамы того времени, если хотите знать, на самом деле далеко не всякий раз падали в обморок, а иногда и сами дрались на дуэлях – да-да, сеньоры, звенели шпагами иной раз не хуже собственных кавалеров! Вот я и подумал, что первой красавице, достойной любви столь прославленного бретера, было бы просто неприлично умереть от какого-то банального яда. Только не это, сеньоры! От благородного клинка столь же выдающейся соперницы, и никак иначе!

– Причем по случаю выдавшегося в тот год аномально теплого лета – даже снег почти весь стаял – дамы сражались обнаженными до пояса! – добавил Серега, тоже кое-что о подобных женских дуэлях читавший.

– В общем, мало тебе того, что и сам я у тебя шмякнутый в роддоме башкой об стенку отморозок, так ты мне еще и баб таких же сосватал? Типа подобное тянется к подобному? Как тебе вообще такая хрень в башку пришла?

– Ну, сеньорита ведь сделает поправку в стандартные три раза.

– И поймет, что на самом деле эта дуэль благородных максовских баб была на дубовых кухонных скалках! – схохмил Володя, отчего мы все прыснули в кулаки.

– Хренио, чтоб тебя слепень в язык укусил! – при этом моем пожелании Володя с Серегой захмыкали, давя в себе приступ смеха. Наверное, справились бы, но…

– А что такое «хриень»? – спросила Велия, и тут уж эти два балбеса загоготали во весь голос. Да и не только они…

– Это тоже не самое лучшее из выражений, – сокрушенно признался я.

Выручая меня, Володя загорланил в такт ходьбы:

Притон, молельня, храм или таверна,

Верши приказ и средств не выбирай!

Тому, кто кардиналу служит верно,

Заранее заказан пропуск в рай!

И мы подхватили уже втроем:

Его высокопреосвященство

Нам обещал на небе райское блаженство!

Покуда жизнью живем земной,

Пусть похлопочет, пусть похлопочет,

Пусть похлопочет он за нас пред Сатаной!

– Вы поете весело, но как-то странно, – заметила девчонка. – Зачем-то делаете при этом злодейские рожи! Почему так? Что это за песня?

– Это песня наших врагов, – пояснил я ей.

– И вы так весело поете вражеские песни?

– Ну, это когда князь нас не слышит и рядом нет тех, кто донесет ему. А они поют наши, когда рядом с ними нет верховного жреца или его доносчиков.

– Странный обычай!

– Да это не обычай, это просто для веселья. Да и враги-то… Одна страна, один язык, одни и те же боги, да и служба в общем-то одинаковая. Да, соперничаем, ссоримся, деремся, иногда и убиваем друг друга, если ссора особенно сильна – но это там, у нас. А попали бы сюда вместе – вместе бы и держались, и помогали бы друг другу.

– На войне так и надо! – одобрил невесть как успевший присоединиться к нам Велтур. – Особенно когда есть настоящий враг – псоглавцы!

– Кто-кто? – не понял я.

– Люди с песьими головами! Ну, с собачьими, – учитывая мое неважнецкое знание языка, парень разжевал мне попроще. – Вы ведь там наверняка с ними воюете?

– Ну… гм… Ну, если появятся – наверное, будем воевать. Но откуда им у нас взяться?

– Как откуда? Ученые греки пишут, что они живут как раз где-то в ваших странах!

– Ну, если греки пишут…

Авторитеты – страшная сила. Для мусульман, например, непреложная аксиома, что арабский скакун – лучше всех прочих, как и вообще все арабское, и усомниться в этом при правоверном мусульманине – значит тяжко оскорбить его. А тут, в античном мире, такими авторитетами успели заделаться греки. Ну и что прикажете делать? Хренио вон подмигивает, предлагая с ходу сочинить душещипательную байку об эпических старинных битвах наших славных благородных предков с этими самыми «песьеголовыми» – ага, не иначе как в духе гомеровской «Илиады»! Нет уж, хрен ему!

– Наверное, где-то есть. Но думаю, что где-то очень далеко от нас – иначе мы бы о них знали.

– Велтур слишком много начитался этих греков! – тут же наябедничала его сестра, хихикая в кулачок.

– Ну, может, и ошиблись немного, – неохотно признал парень.

– Вообще-то припоминаю что-то, вроде рассказывал один заезжий купец с юга про каких-то людей с собачьими головами. Но он говорил, что они совсем дикие и живут где-то ближе к вам, в жарких южных странах, – в конце концов, павианы ведь и в самом деле существуют, и я прикинул, что многократно искаженный слух про них вполне мог докатиться и до «наших» глухих лесов. – Да, точно – люди с собачьими головами!

Велтур расхохотался:

– Какие же это люди?! Да, есть в жаркой стране за морем обезьяны – это такие звери, на людей похожи, но волосатые, на четвереньках и с хвостами. И среди них – да, есть и с собачьими головами, очень свирепые. Но это звери, а не люди!

Поскольку по нашей легенде мы сейчас слыхали об обезьянах впервые, я изобразил живейший интерес:

– А чем же они тогда похожи на людей?

– А у них руки как у людей, только волосатые.

– Как у меня? – я рассмотрел волоски на собственной руке.

Велия звонко расхохоталась, а ее брат поправил мое «заблуждение»:

– Да нет, Максим, у них совсем волосатые – ну, как у нас на голове! И ноги у них тоже как руки.

– Тоже волосатые?

– Ну да. И еще они могут ими хватать палки и камни, как и руками.

– Вот как? Так это они, наверное, и по деревьям хорошо лазают?

– Да, очень хорошо лазают.

Забавно было «просвещаться» о далекой южной фауне, которую я по научно-популярным книгам и фильмам нашего мира знал уж всяко получше, чем этот увлеченно просвещающий меня пацан…

– Максим, а этот ваш «киняз», которому ты служил, – великий человек? – поинтересовался Велтур, когда закончил мой зоологический ликбез.

– Ну… гм… Он князь, ему полагается быть великим.

– А чем именно он велик?

– Ну, перед ним все ходят на полусогнутых. Кто выпрямится, когда он не в настроении – плохи дела, опалы уж точно не миновать. А уж перечить в чем-то ему и думать не моги – это сразу голова с плеч. Крут наш князь Всеслав.

– А для вашей страны он что хорошего сделал?

– Ну, страна цела – и на том спасибо.

– А он со скифами воевал?

– Было дело. Хотели завоевать выход к Скифскому морю. Ну, если честно, то не особо-то и хотели – там и теплее, конечно, и земли плодороднее, но разве нашему лесному воинству со знаменитой скифской конницей в чистом поле тягаться? Но князь наш славы захотел да скифского золота, и так захотел, что не кушалось ему без этого и не спалось, а ему ж разве скажешь хоть слово поперек? Вот и пришлось из-за этого всем той войны со скифами захотеть. Войско в самом деле собрали до той поры в наших землях невиданное, да и арбалеты опять же – луки-то у нас слабенькие, да и лучники из нас так себе, скифам не чета, а арбалеты хоть посильнее и поточнее, и на них наши крепко надеялись. Ну, дань от скифского царя наш князь потребовал, как водится, войну ему объявил, когда царь ту дань платить ему отказался, да и двинулся в степь со своим войском. А скифы вздумали сопротивляться.

– Он победил их?

– Ну, верные подданные говорят, что победил, и с великой славой. Изменники – что проиграл. А сам князь говорит, что обязательно взял бы и главный город скифов, да только у них слишком много стрел оказалось.

– Это как?

– Ну, князь послал своих героев в атаку, а скифы их перестреляли. Он новых послал – они и этих перестреляли. Он тогда дружинные сотни в бой послал.

– С этими вашими механизмами?

– Да, и с ними тоже. Да только скифы ведь стрелки уж больно хорошие, и толку от наших арбалетов было не так уж и много. А потом у нашего князя герои и в дружине кончились, а у скифов стрелы еще остались, – по сути дела я выкладывал парню подредактированную в соответствии с нашей собственной легендой версию непростых и неоднозначных взаимоотношений кочевых «царских» скифов с оседлыми лесовиками, в числе которых предположительно могли быть и праславяне…

– А ты на этой войне был?

– Нет, нас уже после нее служить набрали. Князь как раз изменников нашел и в войске, и в дружине, из-за которых полной победы добиться не удалось. А как нашел, так и головы им посрубал, и вместо них ему много новых людей на службе понадобилось.

– А чем война кончилась?

– Платим скифам дань.

– А почему тогда верные подданные вашего князя считают, что победили?

– Ну, скифы же нас не завоевали. Дань им платим, но в остальном – как жили раньше, так и живем, и это тоже победа. А так, вообще-то, чтоб изменниками у нашего князя не оказаться. Голова ведь на плечах у всех одна, и если князь голову изменнику срубит – новая уже не вырастет.

– А еще с кем воевали?

– На западе еще хотели к морю пробиться, где «солнечный» камень добывают. А лабусы – мы так тамошних местных называем – тоже вздумали сопротивляться.

– И чем кончилось?

– Да у князя опять герои кончились.

– «Лабиусам» этим тоже дань платите?

– Ну, вот еще! Скажешь тоже – этим еще платить! Скифы – те да, не по зубам нам оказались, а эти – такие же точно лесовики, как и наши люди, да еще и без наших арбалетов. Когда они на нас в ответ поперли, у них тоже свои герои быстро кончились, так что теперь мы просто торгуем с ними.

– И это тоже считается победой?

– А как же! Только изменники смеют сомневаться!

– А много изменников?

– Сначала было много, а потом те, кому за это головы пообрубать не успели, научились притворяться верными подданными.

– И много таких, притворяющихся?

– Верные подданные говорят, что только отдельные отщепенцы. Сами же скрытые изменники считают, что таковы почти все.

– Ну а ты, Максим, из каких?

– А как ты сам думаешь?

– Наверное, вашему «кинязу» надо быть очень великим человеком, чтобы после стольких оплошностей сохранить власть, – глубокомысленно изрек пацан – после того, как отсмеялся.

– Кажется, я поняла, почему вы так любите петь вражеские песни, – добавила его сестра.

– Да, вот как раз поэтому…

Мчалася тачанка с юга на Воронеж,

Падал враг под пулями, как под косою рожь,

Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»,

Спереди тачанки надпись «Хрен уйдешь!»

Так, горланя «вражьи» песни и развлекая подрастающее поколение местной аристократии, мы и коротали путь по длинным и извилистым горным тропам. Но не приходилось скучать и нам самим – уже на следующий день я клятвенно пообещал Васкесу собственноручно укоротить ему его слишком длинный язык, если он еще чего-нибудь не то разболтает. Дети рассказали услышанное от нас матери, а та – нашему командиру. Тордул же, вояка опытный, засыпал нас такими вопросами, что мы лишь с огромным трудом кое-как сумели удовлетворить его любопытство – к счастью, сугубо профессиональное – не запутавшись и не спалившись. После этого наш мент, который и сам при этом изрядно перебздел, зарекся врать без согласования своих выдумок с нами. А вердикт нашего начальника был таков:

– Воевать так, как воюет ваш «киняз», – людей не напасешься. Вы четверо – его подданные, и будет нехорошо, если я при вас назову его глупцом. Но мы так не воюем, и вы сами в этом уже могли убедиться. А я уже видел в деле вас и считаю, что без своего вождя вы воюете лучше, чем с ним. Значит, к вам самим боги благосклоннее, чем к нему. Пусть так будет и впредь!

Против такого мнения начальства мы ничего не имели. Тем более что в нем содержался и намек на весьма вероятные улучшения, против которых мы, само собой, тоже ничего не имели. В этом нашем первом походе обстоятельства сложились для нас на редкость удачно. Еще утомляют переходы, еще стелется пыль, еще донимают слепни, но это уже обратный путь – с победой и добычей! Если бы еще только Велия не так часто мозолила глаза…

Побаловав нас разгулом сразу после взятия «города», командование затем снова навело строгий уставной порядок, и на привалах баловаться с пленницами никому больше не дозволялось. Будучи достаточно ценной частью добычи, они должны были сохранять и «товарный вид». В результате всех нас в эти дни снова начал донимать изрядный сухостой, а тут то и дело мелькает эта шмакодявка, которой еще, кажется, и шестнадцати не исполнилось, но фигурка уже весьма соблазнительная, что прекрасно просматривается и сквозь одежку. А до деревни еще день пути, и дайте боги, чтобы из погибших в походе пейзан ни одна сволочь не оказалась каким-нибудь родственником Астурды! Боги, ну как людей прошу – только не это, млять!

– Да, было бы неприятно, – согласился испанец. – Общая радость от удачной мести не отменит семейного траура по убитым своим…

А тут еще Серега с Володей предвкушают, как доберутся до своих Юльки с Наташкой, у которых уж точно не окажется ни по ком никакого траура. Как завалят их в койку, в каких позах будут их иметь, по скольку раз – в подробностях предвкушают, со смаком, да еще и обсуждают эту перспективу меж собой вслух! Ну и не сволочи ли они оба после этого?!

12. Металлургическая магия

Боги в самом деле оказались к нам благосклонны. В деревне Тордул объявил большой привал, и радующихся оказалось гораздо больше, чем горюющих. Сказанное Васькиным было верно, но верно было и обратное – индивидуальный траур немногих не отменял общего празднества.

Высланные вперед гонцы уже известили пейзан о нашем успехе и возвращении, и к нашему приходу улицы деревни оказались уже в праздничном убранстве – перевитыми многочисленными гирляндами из какой-то вечнозеленой лозы. Не будь время осенним – в них, как нам объяснили сослуживцы, обязательно вплели бы и множество цветов. Но и так получилось очень даже здорово. Староста общины, надо отдать ему должное, мужиком оказался неглупым и понятливым, долгими торжественными речами нам не докучал, да и на угощение расстарался на славу. Вино и пиво лились рекой, сытной и вкусной еды тоже хватало, и подавалось все это со всем турдетанским радушием. Давненько – ага, вот уже несколько дней – мы так славно не пировали! А главное – гуляем ведь мы наконец-то в нормальной и спокойной мирной обстановке среди своих, когда можно практически не опасаться никакой внезапной тревоги. Некому нас тревожить – иных уж нет, а те далече.

Володя с Серегой, спеша к своим бабам, попытались отпроситься в рудничный поселок, и попытка была хорошая, но Тордул был непреклонен – никакого разделения сил. Хватит уже неожиданностей! Мы с Хренио переглянулись и весело подмигнули им, но расписывать собственные предстоящие похождения не стали – не звери же, в конце-то концов. Впрочем, те, обломавшись с запланированными сексуальными предвкушениями, теперь переносящимися на завтра, отреагировали предсказуемо, смешав вино с пивом и налакавшись до труднотранспортабельного состояния. Говорили мы им, а они – коктейль, коктейль, гы-гы! А Серега вскоре и вовсе перевел свое состояние в нетранспортабельное, заснув прямо посреди импровизированного бивака. Впрочем, ему-то как раз оно, может, и требовалось – в лечебных целях, скажем так.

Простыл он слегка в походе в сандалиях, похожих на римские калиги, как их реконструируют, а сапогами мы только уже во взятом «городе» покойничка Реботона разжились. Поношенными, конечно, но на новые мы еще не заработали, точнее – еще не успели получить, а на халявку, как известно, и уксус сладкий. С кого означенную халявку сняли, надо объяснять? Правильно, мертвякам обувь уже не нужна, а поскольку вещевое довольствие в античных армиях как-то не предусмотрено, приходится выкручиваться самостоятельно, и без мародерства хрен обойдешься. И если уж на то пошло, так разве не лучше преодолеть брезгливость и с еще тепленького трупа те сапоги снять, чем с живого, которому они и самому нужны – осень же на дворе, если кто запамятовал, а на носу – зима. Другое дело, что народу с нами было прилично, и нашлось кому и живых разуть, но тут уж не к нашей совести претензии. В результате на обратном пути мы, можно сказать, кайфовали, но втроем, а не вчетвером – как и следовало ожидать, наш откосивший в свое время от армии офисный планктонщик абсолютно не умел мотать портянки. Показывали мы ему, конечно, но как-то не впрок ему пошло, и на второй день он опять переобулся в калиги, ну и схлопотал в итоге простудифилис. Васькин-то, хоть и не носят в испанской армии сапог, а носят полуботинки с носками, как-то с ходу приноровился, да я и по себе помню, что особо-то тщательно те портянки и не мотал, но не было случая, чтоб стер из-за этого ноги. Вот когда в город в увал первый раз пошел – ага, в парадке с ботиночками, так теми ботиночками натер и вернулся в часть часа на полтора раньше положенного срока, чтоб поскорее в привычные кирзачи переобуться. Индивидуально все это, наверное…

Оставив приятелей наслаждаться недоперевыпитым – больше они уже при всем желании не могли, хотя то желание явно наличествовало – мы с испанцем отправились к речке. В целом она была бурной, но за излучиной образовалась тихая заводь, где течение было послабее, и вода успевала за день прогреться солнцем получше – не май ведь месяц. Искупались – да, водичка – явно не парное молоко. Ну, не обжигает, но бодрит. Смыли дорожную пыль, даже постирались, развели костерок обсыхать, выкурили трубку. До заката было еще прилично, и наши сослуживцы продолжали весело гудеть в деревне. Мы же ждали – я еще перед пирушкой успел уже повидаться с Астурдой и договориться с ней – она обещала явиться прямо сюда и привести подходящую подружку для Васкеса.

Девицы долго ждать себя не заставили. Пришли они поддатые, понятливые и податливые. Переглянулись, перемигнулись, пошептались, похихикали, а затем быстро разделись и тоже полезли в заводь ополоснуться. Кстати, не особо-то и визжали, входя в холодную по осеннему времени воду – видно, тоже хорошо успели вином разогреться. Ну, Астурда – это что-то с чем-то. Хоть и не мурыжила меня целенаправленно, но даже и в спешке ухитрилась нехило подразнить. Впрочем, много ли мне надо-то было, после столь продолжительного воздержания?

Но и подружка ейная, бабенка с выдающимися формами, оказалась оторвой не хуже Серегиной Юльки. Такое эротическое шоу нам устроила, что хоть стой, хоть падай. Сперва в своей безрукавочке, на верхних выпуклостях туго натянутой, пританцовывая, несколько соблазнительных поз сменила, затем с тем же пританцовыванием все с себя поснимала, да еще и в воде нечто танцевальное изобразила, и означенные выпуклости принимали в этом спектакле весьма активное участие. Предназначалось зрелище, конечно, прежде всего для Хренио, но признаться, и я глядел достаточно увлеченно, хоть и лапал уже при этом закончившую купание и вылезшую ко мне Астурду…

Наш мент, едва эта развратница вышла из воды, захотел разложить ее прямо на берегу, но она со смехом вывернулась и увлекла испанца к дальним кустикам – укрытию, скорее чисто символическому, чем реальному. Астурда тоже не пожелала откровенного разврата и поманила меня к кустикам с другой стороны, которые были погуще. Ну что ж, если им нужна видимость приличий – я ни разу не против. Забурившись в кусты, я крепко облапил девицу, укладывая ее на мягкую подстилку из сухих листьев…

– Тссс! Погоди, успеешь еще! – прошептала вдруг она и отодвинула рукой ветку. – Взгляни-ка вон туда!

Я глянул, куда она предлагала, да и прифонарел. За кустами в заводи купалась другая деваха – помоложе, с не особо еще развитой, но уже превосходной для ее юных лет фигурой и с роскошной пышной косой, что уже и само по себе немалое достоинство. А то зачастую ведь с этим делом как бывает? Сами-то по себе ни пышные волосы, ни отличная фигура у баб – не такая уж и редкость, но в том-то и дело, что именно сами по себе, то бишь по отдельности. Сплошь и рядом случается, что баба с первоклассной фигурой имеет довольно жидкие волосы, а у бабы с роскошнейшей гривой волос окромя тех волос и смотреть-то, вообще говоря, больше не на что. А вот чтоб и то, и другое разом у одной и той же бабы шикарным оказалось – это для наших современных баб, во всяком случае, явление довольно редкое, и оттого особенно ценное. Здесь с этим, как я успел заметить, дело обстоит несколько лучше, но тоже подобная тенденция прослеживается – если у Астурды, например, неплохая, но и не выдающаяся фигура, зато густые волосы, то у ее доставшейся Васькину подруги – наоборот, фигура поконтрастнее, но волосы немного пожиже. Не до такой степени, чтобы это резко в глаза бросалось, ну так я ж и говорю, что тут с этим получше, но и тенденция все же есть. А у этой девки, которую передо мной Астурда сейчас спалила, и фигурка уже хороша, а со временем обещает стать еще лучшей, и волосы – тоже высший класс. Коса у нее – видно, что туго стянута, без этой имитации несуществующего объема, но при этом толстенная, добротнейшая, как представлю себе эти волосы свободно распущенными – ухх! И ведь кого-то мне ее коса напоминает…

В общем, зрелище было увлекательнейшее. Омывшись – не особо и торопясь, кстати – и вволю поплавав, красотка вышла примерно по пояс, тщательно отжала косу, медленно обернулась всем телом, показывая великолепные верхние выпуклости, подняла глаза и увидела нас, а солнечные лучи осветили и ее симпатичную мордашку. Пожалуй, я выпал в осадок не меньше ее, поскольку узнал Велию, как раз перед последним переходом и заплевшую свои густые роскошные волосы в толстую косу…

Деваха ойкнула, инстинктивно отвернулась вполоборота и поспешно прикрыла грудь рукой, но потом улыбнулась и показала язычок, после чего помахала нам ручкой и плавно вышла из воды, дразнящее, покачивая бедрами. И взгляд ее был скорее веселым, чем осуждающим. Или мне показалось?

– Она еще слишком юна для тебя, – с соблазнительной хрипотцей проворковала Астурда. – Иди ко мне, я излечу твои раны. – А глаза у чертовки хитрющие! Да и чего уж там! Не очень-то хорошо, конечно, было спалиться со шлюхой перед девчонкой, которая мне откровенно нравилась, но что сделано, то сделано. И разве не Астурду я желал все эти дни, страдая от жесткого сухостоя во время похода? Охи и вздохи из-за дальних кустов, за которыми был занят добрым делом Васькин, являли собой весьма заразительный пример, которому я охотно последовал…

Поздним вечером мы наконец пресытились женской лаской, а зудящие комары напомнили нам, что и радости хороши в меру. Добрая половина нашего отряда, упившись, дрыхла себе меж костров, дымок от которых был все-таки несколько лучшей защитой от маленьких ночных кровососов, чем занавешенные грубыми циновками окна деревенских домов. Отсыпав Астурде горстку честно заработанных ею монет, я шутливо шлепнул ее по округлому заду и спросил:

– Ты нарочно подстроила эту встречу с Велией?

– Нет, что ты, клянусь богами! – но глаза опустила и улыбнулась краешками губ.

– И часто ты испытываешь терпение богов подобными клятвами?

– Они милостивы и прощают мелкие шалости, – на этот раз Астурда улыбнулась откровеннее. – Но тебе не о чем беспокоиться, и в этом я клянусь тебе по-настоящему!

Испанец же только посмеялся над моей оплошностью:

– Нашел из-за чего переживать! Это же античный мир! Да тут любой важный сеньор просто обязан иметь красивую рабыню-наложницу, а если он достаточно богат и может себе позволить – то и целый гарем наложниц. И законные жены вовсе не ревнуют к ним своих мужей.

– Точно?

– Ну, если не совсем уж отмороженные стервы. Но кто же, если он только в здравом уме, возьмет такую в жены?

– Так у меня ж немного другой случай.

– У тебя еще проще. Если не полагается ревновать к наложнице, то с какой стати ревновать к проститутке? Вот если бы она была любовницей, не берущей денег, – тогда другое дело.

– Хорошо бы, чтобы ты оказался прав. Но тогда какой смысл ей было палить меня перед девчонкой?

– Палить – это значит сжигать? Или стрелять? А, понял! Нет, «палить» тебя – никакого смысла. А вот показать тебе юную сеньориту обнаженной, да так, чтобы при этом не нарушить приличий…

Утро показало, что Хренио не так уж и неправ. При встрече Велия вовсе не отвернулась и не надула губ, а весело и озорно улыбнулась, и у меня возникло сильное подозрение, что накануне Астурда заработала несколько больше, чем получила от меня. И еще я сильно заподозрил, что неплохо знаю источник ее вчерашней левой подработки. Увиденный потом на ее руке браслетик из стеклянных финикийских бус – ну точь-в-точь такой же, как тот, что порвала Велия при похищении, дабы дать нам дополнительный след – меня уже не удивил.

– Я же говорил тебе, что сеньорита положила на тебя глаз, – осклабился мент.

А после завтрака Тордул построил отряд, и мы зашагали на рудник. Там за дни нашего отсутствия успели уже навести относительный порядок. Распознав в моем рабе беглеца Нирула, начальник рудника устроил нешуточный скандал, требуя отдать парня ему для заслуженной им кары. Давил он нахрапом, рассчитывая на авторитет высокой должности, но я-то ведь по службе ему не подчинялся. А я не люблю, когда мне хамят, да еще и те, кто не имеет на то законного права. Не один из воинов рудника ухмыльнулся, когда я спокойно и непринужденно разжевал местному «царю и богу», что степень заслуг и провинностей моих рабов решаю я. А когда тот, рассвирепев, нажаловался на мою непочтительность Тордулу, отец-командир, разобрав дело, принял мою сторону, и там, где начальник рудника уже не мог распознать голосов, его охранники гоготали, не таясь. И было отчего – вид их начальник имел такой, что от него было впору прикуривать. Надо полагать, нечасто они его таким наблюдали.

Мой новый арбалет был уже в основном готов, и с моим возвращением мастер-оружейник быстро подогнал его ложе окончательно по мне. Он оказался заметно потуже старого, и «козья нога» для его взвода была совсем не лишней. В принципе-то на крайний случай я взвел бы его и резким рывком обеих рук, но взводить его так постоянно – пупок развяжется, что в мои планы уж точно не входило. Опробовав агрегат, который стрелял гораздо дальше и точнее старого – вот что значит работа профессионала, – я остался им доволен и не пожалел для мастера трех серебряных шекелей в качестве премиальных. В результате тот тоже остался доволен выполненной работой и охотно принял заказ еще на три агрегата с комплектующими. Я же, благодаря регулируемому целику – не зря целый день убеждал мастера при заказе сделать его именно таким – быстро привел свое новое оружие к нормальному бою, после чего Нирул, сын оружейника-кузнеца все же, намертво закернил мне его в отрегулированном положении. Теперь на выбранной для стрельбы «основной» дистанции – примерно в пятьдесят метров – хорошим болтом я попадал в точку прицеливания, не беря никаких поправок. Конечно, для полной боеготовности его требовалось еще пристрелять и на других дистанциях, дабы выработать поправки на них, и этим я занялся уже на следующий день…

– Васькин, ты идиот! Ты что, с дуба рухнул?! Ты вообще-то соображаешь, чего мелешь своим дурным языком?! Ты же нас всех под монастырь подведешь, долбаный ты дебил! Угребок болтливый! – визгливые голоса наших разъяренных фурий… тьфу, это я хотел сказать, прекрасных дам, то бишь Юльки с Наташкой, были слышны издали, когда я возвращался с импровизированного стрельбища. Картина маслом, которую я увидел, была еще та – даже «руки в боки» в наличии имелись, и для полного национального колорита не хватало только традиционных скалок в этих руках.

– Что за шум, а драки нету? – поинтересовался я.

– А ты вообще молчи, д’Артаньян недоделанный! – это провизжала Юлька, выглядевшая позлее Наташки.

Я расхохотался, поняв, в чем дело. Володя с Серегой, дорвавшись наконец до своих баб, не смогли, конечно, удержаться и от распускания павлиньих хвостов. И при расписывании наших эпических подвигов – преувеличенных, надо полагать, не меньше, чем в традиционные три раза – проболтались им и о скормленной аборигенам «нашей» истории а-ля Дюма. Виноватый вид выглядывавших из-за бабских спин их незадачливых кавалеров полностью это подтверждал. А за свой смех я поплатился тем, что обе стервы переключились теперь на меня, причем Юлька ничуть не постеснялась еще и в долбаные маньяки-педофилы меня произвести.

– Ну вас на хрен! – сообщил я им, не утруждая себя полемикой. – Пошли, ребята, разомнемся! Нирул! Неси наши тренировочные мечи!

– Гребаный рабовладелец! – провизжала мне вслед Юлька, но я проигнорировал сей недостойный благородной дамы выпад.

– Ты спас меня от распиливания пополам! – благодарно уведомил меня испанец.

– Не только пополам, потом еще и каждую половину вдоль! – просветил его со смехом Володя.

Есть женщины в русских селеньях,

Их коротко – «бабы» – зовут!

Слона на скаку остановят

И хобот ему оторвут! —

продекламировал Серега.

Их с Володей эти фурии попытались остановить, но отдуваться вдвоем за всех четверых им как-то не захотелось, и они вспомнили об обязанности воинов поддерживать на должном уровне свою боевую подготовку. Пока мы облачались в смягчающую удары кожаную амуницию, наши бедные уши выслушали немало оскорблений, да и вслед нам неслись далеко не благие пожелания, но это уж приходилось воспринимать как меньшее из возможных зол.

На горной лужайке с достаточным числом кочек, камней, коряг и рытвин – как на реальном поле боя, которое обычно все-таки здорово отличается от ровного дощатого пола спортивного фехтовального зала – мы и занялись тренировкой.

– Сэр, вы насрали в мою шляпу, защищайтесь! – дурашливо наехал Серега на Володю, принимая картинную фехтовальную позу.

– Сэр, вы надели на меня эту шляпу, защищайтесь! – не остался в долгу тот. Хотя, естественно, от классического фехтования на шпагах наша разминка отличалась кардинально. Куда ближе она была к средневековому фехтованию на мечах и баклерах, как раз от иберийской цетры и произошедших.

Наши тренировочные мечи были, правда, не средневековой длины – ну куда, спрашивается, пешему бойцу заведомо кавалерийский рыцарский меч длиной в метр? Наши новые мечи, которыми я задумал перевооружиться при первой же возможности, будут покороче – где-то сантиметров в восемьдесят. Как раз такой примерно длины были морские абордажные сабли и пехотные «кошкодеры» фрицев-ландскнехтов. Это как раз оптимальная длина, уже не мешающая драться в строю, но еще позволяющая полноценно фехтовать. Такими и выстругал Нирул по моему приказу наши тренировочные деревяшки, вес которых был полуторным по сравнению с весом боевого меча.

Римские гладиаторы, как мне доводилось где-то читать, тренировались обычно с оружием удвоенного веса, но это я посчитал перебором. Гладиаторский бой – это ведь прежде всего зрелище, которое должно быть долгим и захватывающим. Соответственно, герой римской арены должен не только выдерживать эту длительную схватку, но еще и демонстрировать кураж, вот и готовили из них эдаких качков-мордоворотов, совмещая тренировочный гладиус с гантелей – спасибо хоть не со штангой. Нам же требовалась не зрелищность, а эффективность. Силовая накачка, конечно, тоже нужна, но не в ущерб точности удара, поэтому разница в весе тренировочного меча и боевого не должна быть слишком большой.

Еще одним отличием наших новых мечей должен был, по моему замыслу, стать классический средневековый эфес с его сильно выступающей за ширину клинка гардой-крестовиной. Эти крестовины Нирул – наверняка проклиная в душе хозяйские причуды – выстругал из отдельных дощечек и намертво закрепил поперечными шпонками на рыбьем клее. Отдельные мелкие детали я все еще додумывал, но касались они боевого оружия и никак не влияли на тренировочное.

Перетасовывая пары, мы поколотили друг друга от всей нашей широкой души и основательно размочалили плетенные из ивовых прутьев тренировочные цетры – придется Нирулу плести новые. Больше всех досталось, конечно, Сереге, но кое-чему все же успел подучиться даже он. Сразу теперь, пожалуй, не убьют, если уж дойдет дело до мечей, а в затяжном бою всегда есть шанс нагребать противника каким-нибудь хитрым финтом. Что до финтов – наши деревяшки покороче и весьма ощутимо потяжелее тонкой и легонькой спортивной сабли, которой я вдобавок и занимался-то меньше года, еще до армии. Из-за этого, с одной стороны, все прежние навыки требовали теперь подгонки к новым длине и весу оружия, как и к щитам, но с другой – не поставленные тогда толком на рефлекс, они теперь и модифицировались должным образом относительно легко. Труднее пришлось бы опытному спортсмену-саблисту, давно отточившему технику и привыкшему действовать на голых рефлексах, вбитых в подкорку за годы тренировок. В результате тяжелее всего мне давались тренировочные поединки с Володей, имевшим неплохую спецназовскую подготовку рукопашника. Фехтование было экзотикой для него, но вот его рукопашные приемы – ничуть не меньшей экзотикой для меня, и нагребывали мы с ним друг друга, я бы сказал, в труднопрогнозируемой последовательности…

Когда мы вернулись, ко мне снова направился с важным видом успевший уже несколько поостыть после облома начальник рудника, и я на всякий случай снова сделал морду кирпичом. Кое-что он, впрочем, понял, поскольку хамить больше не пытался, но понял все же не до конца. Его предложение – продать ему «этого негодяя» или обменять его на другого раба – я отклонил как не представляющее для меня интереса. Неужели так трудно догадаться, что если бы мне был нужен другой раб, я бы другого и выбрал? Так я ему и объяснил – не грубя, но и не принимая никаких возражений. На его харе заходили желваки, но он сдержался. Вряд ли он боялся драки, в этом простом социуме хреновых воинов обычно не ставят начальниками над хорошими, но оно ему надо – унижаться до драки с рядовым наемником? Но, так или иначе, конфликтная ситуевина не входила и в мои планы, и ее следовало разрулить по возможности наилучшим для всех макаром.

– Чем мой раб так прогневил тебя, почтенный? – спросил я его прямо.

– Я потерял мастера, жизнь которого дороже сотни таких, как этот! Кто-то должен за это ответить?!

– Разве этот мальчишка виновен в его смерти?

– Какая разница? Он предатель! Он перешел на сторону этих негодяев, ушел с ними и помогал им! А ты не даешь мне покарать его за это!

– За это он наказан достаточно – тем, что попал в рабство. Разве этого мало для того, кто вчера еще был свободен? – Наше с ментом собственное расследование показало, что о предварительном сговоре Нирула с Дагоном никто так и не узнал, и измену парня считали спонтанной, а это здорово уменьшало степень его вины.

– Ты не понимаешь главного. Я не уберег мастера, и теперь у клана Тарквиниев больше не будет черной бронзы. Ты хоть представляешь себе, сколько она стоит?!

– Вряд ли так уж намного больше, чем истолченные в порошок и высыпанные в расплав самоцветы, – пользуясь случаем, я решил повернуть разговор в более интересное для меня русло.

– По сравнению с самоцветами остальные затраты – пустяк, это верно. Но само сплавление самоцветного порошка с медью – чудо, даруемое богами далеко не всякому. Без мастера, умеющего добиться его от богов, самоцветы будут потрачены напрасно. Ты думаешь, я не пробовал? Пока вы были в походе, другой ученик – внук убитого, знавший его заклинания – попытался сделать плавку, но металл вышел у него никуда не годным. А самоцветы на нее потрачены, и мне еще придется отчитываться за них перед досточтимым Ремдом. Ты думаешь, мне будет легко оправдаться за все это?

– Это непросто, и я не завидую тебе в этом деле. Но при чем тут мой раб?

– Если я не смог предотвратить несчастья, я должен хотя бы покарать виновных в нем. Что я отвечу досточтимому Ремду, когда он спросит меня, почему я до сих пор так и не сделал этого? И что я скажу дома жене? – тут начальник рудника запнулся, поняв, что сморозил лишнее, но поздновато…

– А при чем тут твоя жена, почтенный?

– Она у меня тоже очень переживает за мою службу и тоже запилит меня, если я не покараю всех виновных в несчастье, до кого только смогу дотянуться. Ты не женат и не понимаешь, каково это.

– Ну, отчего же? Представляю – у меня было немало примеров перед глазами. Но обычно женщины пилят мужей из-за денег. Ты, верно, немалых доходов лишился с потерей выплавки черной бронзы?

– На что это ты такое намекаешь?! – судя по его побагровевшей физиономии, вопрос был риторический.

– Какая разница, почтенный? – я выбрал самый примирительный тон, на какой только был способен. – Экономил ты самоцветы на выплавке или нет – теперь все это в прошлом, и теперь никто уже не схватит тебя за руку. А неудачной плавкой ты пытался спасти положение, и разве твоя вина в том, что боги не пошли тебе навстречу? Не думаю, что досточтимый Ремд так уж строго спросит с тебя за нее.

– Пожалуй, – начальник рудника поостыл. – Но я ведь не смог ни предотвратить беды, ни исправить ее последствий, и это важнее одной неудачной плавки.

– Ну, ты ведь сделал пока только одну попытку. Как знать, вдруг новые пробы окажутся удачны?

– Слишком велик риск! Убытков от нескольких неудачных плавок досточтимый Ремд мне уж точно не простит.

Нирул уже третий раз раскрывал рот, желая сказать нечто сверхценное, но я незаметными для начальника рудника жестами всякий раз приказывал ему молчать. Для меня-то, инженера-производственника, суть его гениального озарения была очевидна, но зачем же болтать о ней при посторонних?

– Риск можно и уменьшить. Ты ведь сохранил металл от неудачной плавки?

– Ты думаешь, его еще можно исправить без еще одной траты самоцветов?

– Надо думать и пробовать. Что ты теряешь при этом?

– Если это удастся…

– Может, и удастся. Я подумаю, и позже мы поговорим с тобой об этом. Нам ведь будет о чем поговорить, верно? – я изобразил самую широкую улыбку, на какую только меня хватило.

– А теперь рассказывай, оболтус, что ты собирался делать с этим металлом? – спросил я парня, когда мы с ним остались с глазу на глаз.

– Ну, переплавить заново…

– И добавить немного меди?

– Откуда ты знаешь, господин?

– Я тоже кое-что понимаю в металлургии. Не так много, как хотелось бы, но кое-что. Вряд ли этот недотепа недосыпал порошка, скорее всего – пересыпал.

– Ты правильно назвал его, господин. Он внук мастера, но боги не дали ему талантов деда – он глуп, как те деревянные мечи, которые ты приказал мне выстрогать. – Нирул захихикал, довольный своей остротой. – Слишком много самоцветного порошка – тоже плохо. А он, наверное, еще и перекалил готовый металл и плохо отбил его слиток от влипших в его поверхность кусочков шлака…

– И металл стал хрупким, – закончил я за него.

– Так ты мастер, господин?

– Был бы мастером – не зарабатывал бы на жизнь солдатской службой. Но мне почему-то думается, что со временем у нас появится и мастер – если не будет глупцом, шалопаем и болтуном. Ты понял, о ком я говорю? – для верности я ткнул в него пальцем.

– Понял, господин. Но как быть с заклинаниями?

– Вот над этим я и буду размышлять в ближайшее время. Я ведь тоже кое-чему учился в своей стране. А пока – не болтай ни с кем лишнего. Понял?

– Понял, господин.

В то, что о нем у меня уже успел состояться разговор с Тордулом, я пока что посвящать его не стал. Парень и так никуда теперь не сбежит, пока не выведает секрета божьих чудес, дающих черную бронзу. А сказал мне начальник вот что:

– Я очень хорошо знаю его отца. Это неродовитый и небогатый, но уважаемый в Кордубе человек. И то, что сын такого человека – раб, не очень хорошо. Он твой раб, и я не вправе указывать тебе, как с ним обращаться. Но было бы неплохо, если бы ты был ему добрым хозяином. И было бы совсем хорошо, если бы через какое-то время ты назначил справедливый выкуп за его освобождение, который его отец охотно уплатит тебе.

– Если не выйдет так, как я задумал, мы поговорим и о выкупе, почтенный. Но если мой замысел сработает – выкуп может и не понадобиться. Разве не будет еще лучше, если парень заработает себе свободу сам? – вот так я ответил командиру, и у нас с ним по этому вопросу не оказалось больше никаких разногласий…

Собственно, с необходимыми для металлургии «магическими заклинаниями» я вообще никаких проблем не усматривал и тянул резину до следующего дня лишь для приличия. Должен же человек, зарабатывающий себе на хлеб с маслом совсем другими делами, понапрягать память, дабы «вспомнить» то, что для него насущной профессией не является. Вот я и «вспоминал». Зато после завтрака я объявил Нирулу, что время пришло – мне был знак от богов. Парень, проникшись всей серьезностью момента, благоговейно сложил в плавильный тигель обломки злополучного слитка, после чего не без волнения добавил туда еще несколько маленьких кусочков чистой меди. Судя по страдальческой физиономии начальника рудника, тот не ждал от нашей затеи ничего хорошего и пошел на нее лишь от отчаяния. «Погоди! – злорадно подумал я. – Тебя еще и не так скочевряжит, когда для следующей плавки я прикажу пацану растолочь в порошок самые лучшие и дорогие камушки!» Пышущий жаром металл в тигле уже светился, Нирул в ожидании уставился на меня, и я, важно приосанившись, напыжившись и картинно простерев руки к небесам, торжественно задекламировал:

На свете, братцы, все – говно.

Мы сами – то же, что оно:

Пока бокал пенистый пьем,

Пока красавицу гребем,

Гребут самих нас в жопу годы:

Таков, увы, закон природы…

Эту похабную пародию на пушкинского «Евгения Онегина» я выучил наизусть еще до армии и выбрал ее сейчас прежде всего за изрядную длину – ничего длиннее я попросту не знал. Ну и покуражиться, конечно, тоже хотелось. Наши хмыкали, с трудом сдерживая смех и иногда все же прыская в кулаки – даже Васькин, хоть сей поэмы и не знавший, но с нашей помощью овладевший уже «великим и могучим» достаточно, чтобы понимать суть прикола. Нирула я предупредил заранее, что так все и должно быть – наш великий и всемогущий бог Авось любит веселых и беспечных, и именно его помощь как раз и зарабатывают сейчас своим весельем мои соплеменники. И если нам удастся его задобрить, он обязательно замолвит за нас словечко перед владычествующим над огнем и металлом Сварогом…

Металл плавился, рабы-плавильщики старательно подбрасывали древесный уголь и пыхтели над мехами, проникшийся истовой верой пацан священнодействовал над тиглем, начальник рудника тяжко страдал, а я откровенно глумился:

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

Он в тот же день без рассуждений

В кусты крестьянку поволок

И, преуспев там в деле скором,

Спокойно вылез из куста,

Обвел свое именье взором,

Поссал и молвил: «Красота!»…

К счастью, металл дозрел все же несколько раньше, чем у меня затекли руки и отвалился от усталости язык. Хватило и поэмы – я еще даже до описания дебоша Онегина в доме Лариных не добрался, когда Нирул, аж затаив дыхание от значимости момента и высунув язык от усердия, осторожно наклонил тигель, и ослепительно светящаяся струйка жидкого огня полилась в форму. Уфф! Наконец-то! Хвала богам! Нет, знал бы заранее, как трудна работа мага от металлургии – придумал бы процедуру попроще. На хрен, на хрен, это первый раз требует особой тщательности, а в дальнейшем буду кудесничать по упрощенной программе! У меня руки и язык не казенные!

Когда отливка застыла, Нирул произвел ее термообработку, нагрев и выдержав в печи, после чего испытания показали ее полное соответствие античному ГОСТу, номера которого я не знаю и знать не хочу. Парень был на седьмом небе от счастья и глядел на меня как на полубога, так что мне стоило немалого труда сохранять серьезную харю – ведь ржать за меня по расписанию ролей полагалось «дражайшим соплеменникам», что они и делали, пока я тут за них – ага, трудился в поте лица. Начальник рудника, изрядно сбледнувший в процессе моего магического сеанса – не иначе как побочных эффектов опасался, – теперь тоже заметно повеселел. Он явно порывался кое-что со мной обсудить, но время для серьезного разговора еще не пришло, и я сказался смертельно уставшим от праведных колдовских трудов.

Ситуация созрела, когда местный «царь и бог» на радостях сделал ту самую ошибку, которой я от него и ждал – поспешил отправить гонца с радостным докладом аж в саму Кордубу, то бишь к «досточтимому» Ремду. Дав гонцу ускакать достаточно далеко, чтобы догнать и вернуть его было уже нереально, я «оправился» от усталости – пути назад у начальника рудника больше не было, и железо теперь следовало ковать, не отходя от кассы.

– Забудь то, о чем я наговорил сгоряча. Я был огорчен несчастьем и не мог рассуждать здраво, – сказал он мне, когда я дал понять, что готов побеседовать. – Ты и твой раб сделали большое дело, и теперь рудник снова будет давать клану Тарквиниев черную бронзу!

– Если мы с тобой договоримся, почтенный, – уточнил я. – Разве я обещал тебе выплавлять черную бронзу постоянно?

– Но ведь ты же можешь!

– Могу, как видишь, если захочу. Но я все еще не услыхал от тебя главного – чем ты собираешься вознаградить меня за это. И за сегодняшний слиток, который спас тебя от больших неприятностей.

– Разве я отказываю тебе в награде? Ты славно потрудился и получишь кувшин вина и три шекеля за сегодняшний день.

– Не дешево ли ты ценишь свое избавление от бед, почтенный? Я сам устал как вьючный мул, мои друзья тоже не бездельничали, а мой раб не только устал поболе моего, но и натерпелся немалого страху.

– Хорошо, что ты хочешь?

– По кувшину вина каждому из нас – и хорошего вина, а не дешевого пойла. По два шекеля каждому из моих помощников, включая и моего раба. И пять шекелей мне.

– Ты хочешь немало! Но ты прав, мне и неприятности грозили серьезные, и я не стану скупиться. А что ты хочешь за то, чтобы черная бронза выплавлялась и впредь?

– Мастер получал три шекеля в день, почтенный, и по полшекеля получали его ученики, – это я выяснил заблаговременно и дешевить не собирался.

– Но ты-то ведь не мастер!

– Разве мы не справились с его работой?

– Хорошо, это справедливо. Но мастер обходился двумя учениками, а у тебя еще три помощника, а один из учеников теперь – раб.

– Мой раб, почтенный, – напомнил я. – Если мы не договоримся, я найду ему и другую работу, и у него не останется ни сил, ни времени на выплавку черной бронзы.

– Есть другой ученик…

– Который не справился с делом.

– Не справился сам. Но с тобой наверняка справится. Медь-то ведь он успешно выплавляет, и к ее качеству нареканий нет.

– Он бестолков, и с ним мне будет труднее. Намного труднее, почтенный. Но будь по-твоему – плати мне тогда пять шекелей в день, и я помучаюсь с ним.

– Мастер работал с ним за обычную плату!

– Он мучился со своим внуком, которого готовил себе в преемники, а мне ты предлагаешь мучиться с чужим. Зачем это мне?

– Хорошо, ты получишь и по полшекеля в день за своего раба. Но прочим своим помощникам, если ты не сможешь обойтись без них, плати сам!

– Это справедливо, почтенный, – наглеть сверх меры все же не следовало, так что приходилось соглашаться. – Но тогда, раз уж другой ученик справляется с медью, пусть справляется с ней и дальше без нас, а мы с моим рабом будем заниматься только самым важным – черной бронзой.

– Хорошо, пусть будет так.

Таким образом, начало предстоящему взаимовыгодному сотрудничеству было положено. Собственно, можно было сразу же договориться и о теневой стороне дела, которая обещала быть еще выгоднее, но я решил не спешить с этим. Во-первых, мне еще нужно было проконсультироваться с Серегой по камушкам, что стало возможно только с сегодняшнего дня. А во-вторых – клиент должен созреть. Сено к лошади не ходит. Это его «пилит» дражайшая супруга за резко снизившиеся доходы, а не меня…

13. Античная теневая экономика

– Да, это аквамарины, – подтвердил Серега, рассмотрев как следует показанные ему синеватые камешки. – Вот эти, прозрачные и насыщенного цвета – самые ценные, вот эти бледно-зеленоватые – гораздо дешевле, ну а вот эти непрозрачные – самые дешевые, просто красивый поделочный материал.

– То есть мелкие, из которых ничего путного не вырезать, могут стоить вообще гроши? – уточнил я.

– Ну, не совсем уж гроши, но по сравнению с полноценными прозрачными их отдадут за бесценок. По крайней мере – так должно быть по логике вещей. Но я ведь тебе не ювелир и точных цен не знаю, тем более здешних, так что сам понимаешь…

По ценам меня в общих чертах просветил Нирул. Я выпал в осадок, когда он сообщил мне, что в среднем хорошие «морские» камни стоят вдесятеро дороже золота – по весу, естественно. А если нагляднее и приземленнее, то бишь в пересчете на серебро, то легонький чистый и прозрачный камешек примерно с ноготь мизинца величиной будет стоить около десяти гадесских шекелей. Но я окончательно офонарел, когда он легко и непринужденно уведомил меня, что вес самоцветного порошка в сплаве составляет две трети от веса меди. В итоге готовая черная бронза – с учетом работы и прочих затрат – выходит впятеро дороже золота. Стоит ли после этого удивляться тому, что археологи ее не находят? Почему самоцвета в черную бронзу идет так много? А просто при названной пропорции она – ну, после соответствующей термообработки, конечно – получается самой твердой и упругой, за что и ценится. Кто же будет платить столь сумасшедшую цену за мягкий или ломкий сплав? Настоящая черная бронза после правильной закалки тверже подавляющего большинства железных клинков, прекрасно пружинит и не ржавеет. Так, почернеет только со временем, если не надраивать, за что и зовется черной.

Тут я окончательно запутался. Из современных бронз значительно твердеет при термообработке и хорошо пружинит только бериллиевая – марки БрБ2, в которой этого бериллия два процента, остальное медь – ну, не считая неизбежных примесей. Однако же цвет ее после термообработки – с красноватым отливом, как у червонного золота, отчего и называется ее термообработка облагораживанием. Со временем, немного потускнев, она становится лишь слегка темнее, даже не думая чернеть. А чернеет совсем другая бронза, термообработке не подвергаемая – алюминие-железистая БрАЖ9–4. Тоже относительно твердая, но до термообработанной бериллиевой ей далеко.

Химическую формулу берилла, разновидностью которого как раз и является аквамарин, Серега припомнил – Al_2Be_3Si_6O_18. Вспомнив, что бериллий – один из самых легких химических элементов, мы прикинули, что в этом минерале его по весу – с гулькин хрен. Что ж, тогда понятно, почему самоцвета нужна такая прорва. А что сплав чернеет – так ведь есть в аквамарине и железо, о котором геолог вспомнил сразу же, как только я проговорился о чернеющей БрАЖ9–4. Немного его в аквамарине, в виде примеси, как раз и обеспечивающей его цвет, но есть – это Серега помнил совершенно определенно. Чем больше железа – тем насыщеннее цвет.

Как и предполагал геолог, камешки худшего качества ценились здесь гораздо дешевле. Нирул ведь до отдачи сюда в ученичество жил у родителей в Кордубе, городе по местным меркам очень даже приличном и с приличным рынком, на котором торговали и самоцветами. А его отец, известный в городе кузнец-оружейник, нередко получал заказы от знатных кордубцев на богато украшенное оружие, в том числе и украшенное дорогими каменьями. Сопровождая отца на рынок для закупки всего необходимого для работы, парень присутствовал и при покупке отцом нужных для украшения заказанных изделий камешков и в расценках на них более-менее ориентировался. По его словам, второсортные аквамарины – прозрачные, но не столь красивого цвета – ценились впятеро, а то даже и вдесятеро дешевле первосортных, а непрозрачные третьесортные – вообще в несколько десятков раз. Совсем мелкие, непригодные для вытачивания из них резных поделок – и вовсе в добрую сотню раз. Но кто же станет так гневить богов, жертвуя на истолчение в порошок для сплава никуда не годные камни? Ведь по сути уничтожаемые драгоценные самоцветы – своего рода жертвоприношение, призванное умилостивить богов, дабы те явили требующееся от них чудо.

Осмыслив и переварив услышанное, я злорадно осклабился. Само присутствие среди рассматриваемых нами камней третьесортной дешевки доказывало в таком случае как дважды два существование здесь в недавнем прошлом теневой экономики.

– Ты толок в порошок и их? – спросил я Нирула.

– Бывало, господин. Мастер сам отбирал камни для очередной плавки. Плохие бывали почти в каждой, но понемногу, а средние – всегда, и иногда до половины общего веса.

В общем, что и требовалось доказать. Мысленно я скорчил зверскую рожу, когда постановил:

– Первую плавку делаем как положено – не будем гневить богов.

Надо было видеть эти полные душевной муки глаза начальника рудника, когда мы с Нирулом отбирали камешки для плавки. Собственно, отбирал я, а пацан смотрел и указывал мне замеченные недостатки. После этого я рассматривал камешек внимательнее – с глубокомысленным видом и бормоча под нос какую-нибудь монотонную похабщину по-русски – и браковал, если указанный парнем дефект был существенным.

– Покойный мастер использовал в своей работе и такие! – тоскливо простонал местный «царь и бог».

– Покойный мастер, почтенный, наверняка успел за свои долгие трудовые годы снискать великую милость бессмертных, – непреклонно возразил я. – Мы же будем сейчас выплавлять черную бронзу впервые. Мыслимо ли ожидать милости от богов, если мы с самого начала пожадничаем на достойную их жертву?

Я позаботился о том, чтобы мой тон при этом выглядел как можно лицемернее. Чем скорее до него дойдет, что милость богов будет зависеть от договоренности со мной, тем лучше. А чтобы ему еще лучше размышлялось на эту конструктивную тему, я отобрал следом парочку крупных самоцветов чистейшей воды, поцокал языком, продекламировал пару похабных частушек и с самым довольным видом торжественно водрузил дорогущие камешки на чашу весов к уже отобранным. Типа вот это достойная жертва небожителям. Даже Нирул слегка ошалел, а начальник рудника издал тяжкий горестный вздох…

Такими же вздохами сопровождалось и варварское уничтожение отобранных драгоценностей, которые парень по моему приказу толок прямо у него на глазах – клиент явно созревал для конструктивного диалога. Наконец, он не утерпел:

– Уважаемый Максим! – Ого, я у него уже и «уважаемым» успел заделаться, гы-гы. – Пока твой раб занят обычной подготовкой, за его работой может понаблюдать и мой помощник. Зачем же мы с тобой будем утруждать этим себя? У меня есть доброе вино, за которым мы могли бы поговорить о делах важных и полезных для нас обоих. Почему бы тебе не отобедать со мной?

– Пожалуй, ты прав, почтенный! – Человек ведь всюду одинаков, и что в нашем современном мире, что в этом архаичном социуме в общем и целом одно и то же – мало кто откажется выпить и поесть на халяву, да еще и с таким большим и важным человеком, и с учетом этого я сдобрил свой тон уместной для данной ситуации долей энтузиазма.

Расстарался большой и важный человек, надо отдать ему должное, на славу. То вино, которое я вытребовал у него давеча в качестве премиальных за спасение брака, было куда лучшим, чем потребляемое нами обычное солдатское пойло. Но в этот раз я смаковал с ним еще лучшее. Да и закуска оказалась под стать напитку. Варенные в меду фрукты мог здесь позволить себе далеко не каждый, а на этом столе, например, кроме обычных яблок, груш и вишен присутствовали и финики с фигами, в нынешней иберийской Испании уж точно не произраставшие.

– Приятно побаловать себя иногда лакомствами, – доверительно признался «почтенный». – Жаль только, что нечасто я могу теперь себе это позволить. Ох уж эти женщины! Ты, уважаемый Максим, счастливый человек. У тебя нет транжиры-жены, способной за неделю промотать твой месячный заработок! Вот только представь себе – у моей тряпок и побрякушек больше, чем у меня самого и у наших детей, вместе взятых! И что бы ты думал?! Всякий раз, когда мы в Кордубе собираемся навестить всей семьей родственников или хороших знакомых, оказывается, что это не мне и не детям, а именно ей совершенно нечего надеть! Я изо дня в день хожу в одной и той же тунике, пока она не потребует стирки, и двух-трех мне хватает за глаза, ей же каждый день обязательно надо переодеться во что-то другое. У нее уже десятки тряпок, и ей все мало! А побрякушки! Мне хватает одной шейной гривны, одного перстня и одной пары браслетов, а у нее их две дюжины, и ей всякий раз нечем себя украсить! Вот ты слушаешь меня сейчас и наверняка думаешь: «Мне бы так „страдать”, как „страдает” этот нытик!» Не отрицай, это же видно по твоим глазам, хе-хе! И ты прав в этом, клянусь богами! Клан Тарквиниев щедр к своим людям, а я же еще и место занимаю, сам понимаешь, не из последних, хе-хе! Размер моего жалованья – я даже не стану называть его тебе. И не потому, что делаю из этого какую-то тайну, а просто чтобы не расстраивать тебя, если ты сравнишь его со своим собственным. По твоим меркам я просто купаюсь в серебре, но… Ох уж эти женщины!

– Получается, что даже твое высокое положение не делает тебя счастливым? – я изобразил легкое удивление.

– Да, ты правильно понял меня. Нет, я не хочу сказать, что моя жена плоха. Я доволен ею, и мне совершенно не в чем упрекнуть ее – кроме расточительности. Дела мои, уважаемый Максим, таковы, что мне не хватает даже моего жалованья! Да, да, не удивляйся! Я тоже был воином, как и ты, получал свой шекель в день, и тогда мне хватало его за глаза, как сейчас хватает тебе. Но тогда я не был женат! Сейчас – увы. Боги дали мне семейное счастье, но оно требует такой прорвы денег, какой мне не заработать даже на этом хлебном месте!

– Если так, то тебе не позавидуешь, почтенный! – ухмыльнулся я. – И как же ты из такой беды выкручиваешься?

– До недавнего времени выкручивался. Ты прав – покойный мастер за долгие годы так умилостивил богов, что они прощали ему некоторую… гм… ну, скуповатость, что ли? Он мог отобрать для плавки камни похуже и подешевле положенных, и металл у него все равно выходил таким, каким он должен быть. Клянусь богами, интересы наших щедрых хозяев не страдали! Но при этом у нас с мастером оставались ценные камешки, считавшиеся израсходованными на плавку, и именно они как раз и помогали мне и ему жить безбедно. Теперь вот даже ума не приложу, как быть дальше. Жена уже знает, что богатая жизнь кончилась – хоть домой не возвращайся!

– Так, может быть, она у тебя и привыкнет быть бережливее?

– Когда-нибудь – может быть. Но доживу ли я до этого? Ты не женат, и тебе это трудно представить себе. Но когда-нибудь захочешь остепениться и ты. Ты неглуп, и тебе благоволят боги – думаю, что к тому времени ты сам будешь уже не простым воином, а солидным и уважаемым человеком. Но ведь и жену ты выберешь себе достойную своего положения. И вот тогда тебе тоже станет нелегко содержать семью на свое очень даже неплохое жалованье. Я вовсе не желаю тебе этих трудностей, но такова жизнь…

– Может, мне стоит все же жениться на неизбалованной? Ведь ты прав, почтенный – зачем мне такие трудности?

– Ты думаешь, что ты умнее всех? Хе-хе! Моя тоже не казалась мне капризной, когда я ее выбирал, а вышло то, что вышло. Судьбу не обманешь!

– Тогда к ней надо подготовиться заранее…

– Вот именно! Теперь ты рассуждаешь здраво! И это в твоих силах. Ты умеешь добиваться от богов желаемого. Я слыхал, что в походе боги даже послали тебе стрекоз, которые охраняли тебя от проклятых слепней! Покойный мастер был в милости у богов, но такого не мог и он. Получается, ты можешь больше! Что, если ты сумеешь убедить богов в том, что искренность приносимой им жертвы важнее ее стоимости в деньгах? Разве лишний заработок повредил бы нам с тобой?

– Что не повредил бы – это точно. Но то, чего ты хочешь, очень нелегко.

– А кому в этой жизни легко? Но если ты очень постараешься…

– Хорошо, почтенный, я очень постараюсь… гм… за половину тех камешков, которые милостивые боги оставят нам, простым смертным.

– За половину?! – мой собеседник аж поперхнулся от такого аппетита. – Покойный мастер довольствовался четвертью!

– Так и будет снова, когда у тебя появится новый мастер. А сейчас, почтенный, у тебя его нет. А я не стану торговаться с богами за жалкие крохи!

– Какие же это крохи, Максим? Это очень хорошие деньги!

– Но ведь тебе мало и половины, которая вдвое больше! Ты хочешь, получается, иметь три четверти – втрое больше меня!

– Половина – это много для тебя, но мало для меня. Ты представляешь, сколько долгов успела наделать моя жена?!

– Разве я виноват в этом, почтенный?

– Верно, ты тут ни при чем! Но у меня же и обычные расходы побольше твоих. Семья моя в Кордубе, сам я по большей части здесь – легко ли содержать два дома?

– И две семьи! – хмыкнул я, кивая на прислуживающую нам за столом молодую рабыню, бабенку смазливую и щедро увешанную серебряными побрякушками.

– Ну, должен же я иметь какие-то радости в жизни! Сколько служу я, и сколько служишь ты? Чем тебе плоха четверть, когда тебе совершенно не на что ее тратить? При твоих небольших расходах ты скопишь целое состояние!

– За какое время, почтенный? У тебя его достаточно, у меня же его может и не оказаться вовсе. Я ведь солдат, и где мне служить – за меня решают другие. Сегодня я нужен досточтимым Тарквиниям здесь, а завтра могу вдруг понадобиться им где-то в совершенно другом месте.

– Верно, тебя могут и перебросить куда-то. Но тогда ведь и я снова потеряю дополнительный заработок!

– Ты потеряешь его на время, я – навсегда.

– На время? Где я найду нового мастера? Ты думаешь, они бродят толпами по всем дорогам? Если бы бродили – я бы не торговался сейчас с тобой!

– А зачем тебе его искать? Нирул – способный ученик, и, пожалуй, я научу его быть в милости у богов. Когда наши дороги разойдутся, у тебя будет новый мастер.

– Ты продашь его мне? – глаза начальника рудника аж заблестели.

– Нет, я освобожу его. Ты наймешь его мастером за три шекеля в день и будешь отдавать ему ту четверть камней, которую раньше отдавал старому мастеру.

– Ты слишком добр к мальчишке! Не жирно ли ему будет?

– Не жадничай, почтенный! Ведь ты снова будешь иметь свои три четверти! Старый мастер мог ведь и сам умереть в любой день, а у тебя теперь будет молодой и здоровый. Он будет приносить тебе доходы до конца твоих дней – разве это не стоит четверти? Зачем же ты будешь заставлять его смотреть по сторонам в поисках лучшей доли? Будь щедр к тем, кто приносит тебе благополучие, и оно не оставит тебя!

– Ну… гм… Может быть, ты и прав…

В общем, вопрос о честном и справедливом дележе левых доходов от теневой экономики мы решили, да и будущую судьбу парня я, кажется, устроил неплохо. В этом насквозь патриархальном родовом социуме равенство со стариками – предел мечтаний для молодых, и едва ли ему сразу дали бы столько, сколько давали покойнику. Впрочем, я-то уж точно внакладе не останусь!

Прекрасно помня о том, как вымотал меня «магический ритуал» при спасении производственного брака, для первой плавки с нуля – тем более что она будет сложной из-за большого количества порошка и обилия шлака, о чем Нирул заранее предупредил меня, – я решил его упростить. Вместо чтения «Онегина» в течение всей плавки я теперь медленно и торжественно обошел несколько раз вокруг «производственной площадки», декламируя «Грузинский басня про варон» – обнаруженную в свое время в интернете похабную пародию на крыловскую «Ворону и лисицу»:

Варон залез большой сосна

И начал посылать всех на.

Чтоб в лес всегда был дружба-мир,

Варон в хлебал воткнули сыр.

Шел гордый зверь лисиц, скучал,

Увидел сыр и заторчал,

Ходил вокруг пятнадцать круг —

Побил рекорд – промолвил вдруг:

– Чего ты, генацвали, ждешь?

И сам не ешь, и не даешь,

А только дразнишь свой еда

С большой опасный высота…

Призванный в помощь Володя, слушая мой торжественный речитатив и глядя на проникшиеся верой физиономии аборигенов, покатывался со смеху, что мне от него и требовалось – ведь, как уже знали туземцы, наше великое божество Авось любит веселье.

Марал грузинский басня прост:

За твой хлебал в ответе хвост! —

закончил я басню и дал Нирулу отмашку приступать к работе.

Больше всего мы с Серегой недоумевали, ломая голову над тем, как же все-таки эти античные чучмеки ухитряются решить проблему невосстановимости легких металлов их простым нагревом с углеродом из-за их высокой химической активности. Как назло, вся информация о бериллии у геолога оказалась не на флешке, которую и к моему точно такому же аппарату можно было бы присоединить, а на самом его аппарате, раскоканном вдребезги в недавнем походе. Ему, кстати, помимо собственной досады, еще от Юльки за это крепко досталось – их ведь с Наташкой аппараты сдохли еще раньше. Ну, в смысле, аккумуляторы сели. Говорили мы им, что беречь надо заряд, да куда там! Чем занята, как правило, наша современная баба, если больше ей делать совершенно нехрен? Правильно, с телефончиком своим играется. А тут еще и ныкать его надо, чтоб никто из аборигенов тутошних не увидал, и когда им все же удавалось надежно укрыться от лишних глаз, они отводили душу без меры и без счета. Вот и доотводились – аккурат в дни нашего похода, и Юлька рассчитывала продолжить кайф с Серегиным аппаратом, а тут – такой облом. А он ведь, как сам мне признался, для того и прихватил его с собой, чтоб аккумулятор от той же участи спасти – ага, спас, называется…

Так о чем это я? О бериллии? Да, сволочной для античных технологий металл, и на память Серега никак не мог вычислить, в чем же тут фишка. На ум приходил такой навороченный химизм, что у античных металлургов тут однозначно алиби. А оказалось – все гениальное просто. Берилловый порошок Нирул смешал не только с угольным, но и с известковым, самая же главная хитрость заключалась в том, что не порошок сыпался в расплавленную медь, а наоборот – медь, разогретая до ярко-желтого свечения, заливалась в тигель с порошковой смесью на дне. Когда парень проделал этот фокус в первый раз, я начал наконец въезжать – углем восстанавливается из окиси не бериллий, а кальций из разлагающегося известняка, а уж он в свою очередь восстанавливает бериллий, который и растворяется в меди, как от него и требуется. Но просто это в теории, а на происходящей прямо у меня перед носом практике я прихренел от количества всплывшего вскоре шлака. Это ведь по весу самоцветный порошок составлял две трети от меди, а по объему заметно превышал ее, да плюс еще известняк с углем, и при разложении минерала окиси кремния отшлаковывалось преизрядно. Основную часть этого шлака мой «подмастерье» удалял специальным бронзовым совком, но сколько-то его все же осталось.

Тут пацан вторично меня удивил – взял и разлил металл в несколько маленьких форм, дал ему в них застыть и вытряхнул слитки, на поверхности которых оказалось не так уж и мало вплавленных в них частиц шлака. Ухватая очередной слиток железными щипцами, он опускал его для охлаждения в воду, из которой с шипением вырвался пар, а затем укладывал его на наковальню и просто отбивал молотком от остатков шлака. То же самое делали ведь и обычные кузнецы с крицей восстановленного из руды железа. Ковка – это прежде всего очистка металла от инородных включений, и лишь во вторую очередь – способ его дальнейшей обработки.

Очищенные от шлака слитки Нирул порубил зубилом на мелкие кусочки для облегчения второй плавки, и я снова обошел место действия, зачитывая басню. И снова усердно кочегарили рабы-помощники, снова горкой выпирал шлак после заливки металла в тигель с порошком, а парень обливался потом над пышущей жаром печью, удаляя его совком. Лишь в ходе третьей плавки в расплав попали последние порции порошка, после чего весь бериллий – алюминий, скорее всего, уходил в основном в шлак – с примесью железа перешли из толченых самоцветов в бронзу, а уж для ее окончательной очистки от шлаков понадобилась четвертая плавка, которую мы сделали после ужина. Этот процесс уже мало отличался от давешнего спасения брака, и я понял, что у пацана все получится. Требовалось еще правильно «облагородить» металл, после чего он только и приобретет твердость и пружинные свойства, но это Нирул уже делал, а уж истовую веру в успех я ему организую в лучшем виде!

Это мы отложили назавтра, поскольку был уже поздний вечер, а парень и вымотался, и переволновался, так что свой отдых заслужил честно.

– Мошенник! Шарлатан! Рабовладелец! Эксплуататор! – так обласкала меня Юлька, когда мы всей компанией мирно курили трубки – теперь уже наконец-то каждый свою собственную – перед отходом ко сну.

– Да, мы такие! – весело согласился с ней я, а заэксплуатированный мной Володя кое-что высказал на ушко своей Наташке, отчего та – в кои-то веки – виновато опустила глазки. В общем, заработав от меня за сегодняшнее зубоскальство шекель, он похвастался ей, а та проболталась Юльке. Гнев защитницы прав трудящихся поутих, когда мы договорились с ребятами, что отныне и впредь они будут «помогать» мне по очереди. Пожалуй, я и своему замордованному рабу завтра отдам его шекель, который получу за два дня его работы. Я от этого не обеднею, поскольку у меня все равно будут оставаться три в день, а принцип «Живешь сам – давай жить и другим» никому еще в этом мире не вредил…

Утром я назначил «трудовую вахту» Сереге. Юлька, конечно, вообразила себе, будто это результат ее вчерашнего наезда, но мне насрать, чего она там себе воображает. На самом деле мне нужен был сейчас именно Серега – в качестве эксперта по бериллам. Зачитав для трудового почина с десяток похабных частушек и подбодрив аборигенов Серегиным смехом, я дал Нирулу «добро» на доведение до ума выплавленного вчера металла, а с Серегой пошел смотреть камешки. Дело в том, что относительно дешевые самоцветы второго и третьего сорта доставлявшие их бродячие торговцы, боясь испортить товар, зачастую даже не отделяли от кусков пустой породы. В некоторых кусках имелись камешки не того цвета, но с характерным берилловым блеском, которые меня как раз и заинтересовали. Мое предположение наш геолог полностью подтвердил – это тоже были хоть и не драгоценные, но самые натуральные бериллы.

Железа, дающего аквамарину его характерную синеву, а драгоценному сплаву – черный цвет при потускнении, в них могло и вовсе не быть или быть слишком мало, но это уже вопрос второй. Главное – бериллия в них столько же, сколько и в аквамаринах. Поскольку на черную бронзу они не годятся, да и даны торговцами просто «в нагрузку», никто мне и слова не скажет, если я использую их для своих собственных надобностей. Например, для выплавки бронзы, по цвету не черной, но по прочим свойствам ничуть ей не уступающей. А мне ведь не «шашечки», мне ехать.

Как я и ожидал, договориться с начальником рудника о судьбе «некондиции» мне не составило ни малейшего труда – решив со мной главный и животрепещущий для себя вопрос, он уже не разменивался на мелочи. А когда для отбора на следующий слиток я принес и такую «некондицию», которая имела «правильный» цвет, он и вовсе просиял. Нирул как раз закончил термообработку вчерашнего слитка и его испытания, показавшие наш полный и безоговорочный успех. На сей раз я отобрал всего лишь с пяток маленьких аквамаринчиков чистой воды – не будем совсем уж обижать богов, а дальше добавил к ним камни с явными дефектами и совсем уж мелюзгу, никакой ювелирной ценности не имевшую. Затем пришла очередь второго сорта, а там уж дошло дело и до третьего. Когда до уравновешивания весов не хватало уже мелочи, я приказал Нирулу повыколупывать голубоватые и зеленоватые вкрапления из «некондиции», которыми мы и уравновесили весы окончательно.

Лучась нескрываемым довольством, местечковый «царь и бог» снова пригласил меня обедать к себе. А за оставшееся до обеда время, пока пацан аккуратно толок камни в порошок, начальник произвел подсчет и отложил довольно-таки приличную кучку весьма симпатичных аквамаринчиков, которая явно прибавила ему счастья.

– Будут наши, если у тебя получится и этот слиток, – пояснил он мне. – Ты уж, уважаемый Максим, постарайся, чтобы так оно и случилось.

– Приложу все усилия, почтенный! – заверил я его.

За обедом между нами царило полное взаимопонимание и, против ожидания, начальник рудника даже не пытался воспользоваться моим благодушным настроением для выторговывания себе большей доли.

– Эта кучка, что я отобрал, больше тех, что мы сберегали со старым мастером, – пояснил он, угадав мои мысли. – Сделай так, чтобы она стала нашей, и та половина, о которой мы с тобой договорились, окажется такой же по величине, как те три четверти, что я имел раньше. Ну, если даже и немного меньше – не стану же я торговаться из-за мелочей, когда мы с тобой сделали такое большое дело. Ведь если у тебя получится и так пойдет и впредь – я ничего не теряю.

– Я рад за тебя, почтенный!

– А за себя самого не рад, хе-хе?!

– А как ты думаешь? – и мы расхохотались, довольные друг другом.

– А знаешь, уважаемый Максим, я ведь подумал на досуге над твоими словами! Ну, насчет того, чтобы поумерить расточительность жены. Клянусь богами, ты прав! Если нам будет сопутствовать удача – ты уж постарайся, чтобы она нам сопутствовала, – я и в самом деле попридержу и припрячу часть своей доли. Пусть считает, что дела мои не так хороши, и привыкает быть хоть немножко бережливее, хе-хе!

– Давно пора, почтенный! Посуди сам – слыханное ли дело, чтобы при таких-то доходах, и не приумножить своего достатка? Мне на твоем месте было бы просто обидно!

– Ты думаешь, мне самому не обидно? Если бы сейчас вот сюда, на этот стол, сложить все те самоцветы, что прилипли к вот этим вот рукам за прежние годы – ты бы лопнул от зависти! И – представь себе только – все утекло между пальцами! И ладно бы между моими – так нет же! Нет, ты прав – дальше так жить нельзя!

Насыщаясь и попивая превосходное вино, мы с ним непринужденно болтали за жизнь и посмеивались…

И снова я читал «Грузинский басня про варон», снова полыхало в печи жаркое пламя, снова плавился и разливался металл, снова выпирал наверх шлак, и снова Нирул ловко орудовал совком и щипцами. Хотя парень и опасался, что на сей раз боги обидятся на низкое качество жертвы и в ответ поскупятся на чудо, я все-таки заразил его верой в успех – как «магическим обрядом», так и смехом ни о чем подобном и не подозревавшего Сереги, совершенно искренне смеявшегося моему глумлению над священнодействием. Несколько плавок – не шутка, и за остаток дня мы, конечно, не успели. Но день сменился ночью, а та – новым днем:

Мамай двести лет нашу землю топтал,

Но Дмитрий Донской его на хрен послал.

С тех пор не видали оттуда беды,

Как Грозный Иван надавал им звизды.

На жопы консервные банки надев,

Ливонские рыцари дрались как лев.

Но Невский на лед дурачье заманил,

Звизды надавал, а потом утопил.

Полякам хотелось российской земли,

И Дмитрия за хрен они привели,

Но Минин с Пожарским собрали народ,

Поляков и Дмитрия выдолбав в рот…

Я бы не оригинальничал, но на этот раз была очередь Васькина, для которого русский язык – не родной, и львиная доля юмора грузинского «Варона» от него наверняка бы ускользнула. Тем более что тут и настоящую крыловскую басню надо знать, иначе смак совсем не тот. Кто-нибудь верит в то, что в испанских школах изучают наши басни Крылова? Вот и я не верю, поэтому и заготовил для Хренио прикол попроще, с лежащим на поверхности предельно плоским юмором. Испанец оценил его по достоинству, так что сомнений в помощи со стороны всемогущего Авося у аборигенов не возникло. А вера – она ведь и сама по себе способна творить чудеса. И сработало – все получилось и на этот раз. Нирул охреневал от моего могущества, но поистине счастлив был начальник рудника. И почему меня это не удивило? Отменив на радостях все работы на остаток дня – пацана я, впрочем, припахал выколупать «некондиционные» бериллы из пустой породы – меня он снова зазвал к себе, и мы с ним занялись весьма полезным и в высшей степени приятным делом – дележом честно захомяченных самоцветов.

Делили мы их просто и со вкусом – самый ценный камешек на одну чашу весов, следующий – на другую, третий – туда, где не хватает для равновесия, и так до тех пор, пока не разложили все. Полного равновесия, конечно, не получилось, но мы разыграли доли, подбросив монету, дабы обойтись без мелочных споров и дурацких обид. И это тоже оказалось мудрым решением, поскольку самый ценный аквамарин – крупненький, чистый и густого синего цвета – по воле жребия вопреки всякой субординации достался мне. А честный справедливый жребий – это судьба, на которую глупо обижаться, так что разошлись мы с подельником, не держа камней за пазухой, – ну, если не считать таковыми честно поделенных аквамаринов, гы-гы!

Хорошенько приныкав основу своего будущего состояния – тиха украинская ночь, но сало лучше перепрятать, я решил воспользоваться досугом, и испанец полностью поддержал меня с этой здравой идеей. Отпроситься у Тордула оказалось для нас делом несложным, и вскоре мы ломанулись в деревню – ага, полакомиться свежей клубничкой. Чего? Не растет она поздней осенью? Ну, мы ж не знали, вот и пошли полакомиться, гы-гы! Полакомились в итоге, конечно, не клубничкой – я Астурдой, а Васкес ее подружкой – но зато досыта. Вернулись уже в сумерках.

Поскольку наш мент не столь болтлив, когда этого делать не следует, настучать нашим бабам оказалось некому, и попрекнула меня Юлька вечером только все тем же рабовладением и эксплуатацией труда несовершеннолетних. Ага, заэксплуатировал я Нирула так, что я сам еще только возвращаюсь, ухайдаканный не хуже выжатого лимона – дипломатично промолчим, от каких именно тяжких трудов, – а мой раб давно уж мирно дрыхнет! И дрыхнет весьма довольный, поскольку свой шекель раз в два дня получает от меня сполна. Всех бы рабов так эксплуатировали! Это во-первых. А во-вторых – я уже намекнул ему, что его первые шаги по зарабатыванию своего освобождения сделаны им вполне успешно.

Наутро за завтраком мы уже полным ходом строили планы очередных работ – очередь подрабатывать смехом снова была Володи, но судьба распорядилась иначе. Я уже говорил, как ненавижу армейскую команду «Строиться»? Именно она и прозвучала после того, как влетевший в ворота гонец пообщался с начальством.

– Мыылять! – реакция наша была единодушной, да и начальник рудника не выглядел радостным. Но если Володя рисковал потерять лишь один левый шекель, то тот левак, которого рисковали лишиться мы с местным «царем и богом», измерялся в означенных шекелях десятками, если не сотнями. Увы, так оно и вышло – в отличие от «непобедимой и легендарной», здесь не было принято устраивать построения воинства на плацу по всяким пустякам.

Тордул объявил нам, что сразу же после обеда мы выступаем в Кордубу для сопровождения весьма ценного груза с рудника и кое-кого не менее ценного из деревни. Оказалось, что с этим гонцом прибыл категорический приказ «досточтимого» Ремда о немедленной доставке «почтенной» Криулы с детьми под защиту кордубских стен. И хотя воинов для этого кордубский представитель клана Тарквиниев выслал, – они должны были прибыть в деревню как раз к обеду, в город заодно вызывался и начальник рудника – для доставки ценностей и отчета. От нашего же командира требовалось выделить для охраны пятнадцать человек, и наша четверка попадала в это число в не подлежащем обсуждению приказном порядке. Пререкаться с начальством без крайней нужды не рекомендовалось и в «частных вооруженных формированиях» вроде нашего, да и, в конце-то концов, надо ж и просто элементарную совесть иметь. В наши дела с металлургией Тордул абсолютно не вмешивался, даже вопросов неудобных не задавал, а в последние дни и от караулов нас освободил. По пустякам не дергал, отпускал, опять же, по первой просьбе и без лишних вопросов. Да будь у меня такое же начальство в «непобедимой и легендарной» – совсем другие воспоминания были бы о ней…

Самый грандиозный скандал закатили Юлька с Наташкой, когда выяснилось, что их участие в «отпуске в город» не предусмотрено. Не начальству, конечно, на это-то у них благоразумия хватило, но ни в чем не повинным Володе с Серегой досталось от них по первое число. Тут ведь, как и в деревне, тратиться было особо не на что, а жалованье капало аккуратно, и у ребят скопилось не так уж и мало звонкой серебряной монеты. Едва услыхав о предстоящем вояже, обе бабы мгновенно замыслили шопинг, и постигший их облом оказался жестоким. Напоминание о том, что им есть чем скрасить свою скуку – специально для них в деревне купили с десяток изрядных мотков шерстяной пряжи, дабы им было из чего вязать всякие там шарфики с носками или чего еще – только еще хлеще распалило их. Пытались они наехать и на нас с Хренио, но нам-то было проще – не было причин очень уж дорожить ихним расположением и добрым настроением. Когда у меня сложилось впечатление, что их разъяренный словесный понос начал превышать пределы допустимого, я попросту послал обеих на хрен, и у Володи с Серегой не возникло ко мне по этому поводу ни малейших претензий. И почему я этим не удивлен?

Удивило меня другое – командир велел мне в обязательном порядке прихватить с собой и мальчишку-раба. Ну, не велел, если уж быть совсем точным, в этих вопросах он тактичен, но попросил весьма настойчиво, давая понять, что это вежливая форма приказа. Можно было бы, конечно, так же вежливо его оспорить, но… Я ведь, кажется, говорил уже насчет элементарной совести?

– Что за хрень, засранец?! – спускать подобное несовершеннолетнему стукачу было бы даже чисто педагогически неправильно. – Я что, загрузил тебя на эти дни прямо непосильной работой?

– Прости, господин, больше этого никогда не повторится. Но именно сейчас мне очень нужно попасть с тобой в Кордубу. Вот так нужно! – Нирул изобразил перенятый от нас жест, красноречиво чиркнув себя ладонью по горлу.

– Рассказывай и не вздумай врать!

Как я и ожидал, дело оказалось не в том, что он давно не видел родных, как он пытался было втереть мне очки поначалу. Точнее – не только и не столько в этом. Родные родными, но был и еще кое-кто. Это ведь только по меркам нашего современного мира шестнадцатилетний пацан считается несовершеннолетним, в местном же турдетанском социуме это уже общепринятый возраст взросления. А в Кордубе через пару домов от его родителей обитала девчонка, к которой он весьма неровно дышал…

– Почему ты не сказал мне об этом сразу?

– Ты чужеземец, господин, и можешь не знать некоторых из наших обычаев. А дело ты мне поручил серьезное, и я боялся, что мою причину ты посчитаешь пустяковой.

– Рассказывай то, чего я могу не знать!

Проблема у парня оказалась и в самом деле нешуточной. Если, допустим, у тех же кельтиберов, не говоря уже о кельтах, девушку редко выдавали замуж раньше, чем ей исполнятся те же восемнадцать, да и помолвку жениха с невестой обычно не устраивали раньше чем за пару месяцев до свадьбы, то у населявших долину Бетиса турдетан дела с этим обстояли несколько иначе. Брак уже сразу в шестнадцать был не так уж и редок, а уж помолвить пару запросто могли и за полгода до того. Расторгнуть же уже состоявшуюся помолвку – дело весьма и весьма непростое, не предусматривают такого обычаи, и если она нежелательна – допускать ее категорически не рекомендовалось. Нирулу повезло – не только сама его зазноба ответила ему взаимностью, но и их родители ничего не имели против, и хотя помолвки еще не было, предстоящий брак был фактически делом уже решенным. Но это было так лишь до недавнего времени. Известие о том, что он теперь – раб, должно было уже достичь Кордубы, и это автоматически отменяло все прежние договоренности – кто же выдаст свободную замуж за раба? И теперь, если своевременно не сообщить родителям девушки, что все еще может скоро измениться, они не станут ждать и могут запросто помолвить ее с другим, чего допускать никак нельзя…

Наше отсутствие по моим прикидкам могло составить и десяток дней, а уж неделю – наверняка. Не форсированный марш, с грузом идем и с высокопоставленным семейством, утомлять которое без крайней нужды никто не будет. За это время мне очень хотелось поиметь в активе несколько слитков «нечерной» бронзы с бериллием из тех «неправильных» бериллов, и хотя работа по своей сути ничем не отличалась от работы с настоящей черной бронзой – такая же серьезная и ответственная, парень вполне бы с ней справился. И даже не утомился бы особо – времени более чем достаточно. Уж чего-чего, а похабных стихов я ему перед нашим выступлением начитал бы над печью и тиглем с изрядным запасом. Но, раз уж тут такие дела… Млять! Урыл бы этих долбаных турдетан за такие обычаи!

14. Велия

Дни стояли уже прохладные – как-никак, зима на носу. Южноиспанская зима, не наша, снег только на горных вершинах да на перевалах ляжет, но все-таки зима. Для слепней и прочих летучих кровососов уже слишком холодно, и они нам не докучают. Да и дорога – уже не узкая ухабистая тропинка, а почти настоящая дорога – ну, по местным меркам, конечно. До классической римской ей как раком до Луны, но римские дороги в Испании появятся еще очень нескоро – пока что и сама Италия испещрена ими не особо густо. В общем, пойдет для сельской местности. Рассекать по ней на колеснице я бы не соблазнился, но такого героического подвига от меня никто и не требует – мы шагаем на своих двоих. Груз на мулах, дети «почтенной» Криулы тоже на мулах, сама «почтенная» на носилках между двумя мулами – благодать, когда на улице не жарко и слепней нет. Да и нам самим жаловаться особо не на что – темп нашего марша не изнуряющий, а на себе мы тащим только оружие. Мне вообще лафа – запасной колчан с болтами тащит Нирул, у него же на плече и мой старый арбалет. Зачем он его вообще прихватил? Для солидности, что ли? Мой новый, классического средневекового типа, не так дубоват, и при гораздо большей мощности вышел даже легче старого. Дуга, правда, все еще деревянная – ведь этот негодный мальчишка вместо того, чтобы в поте лица выплавлять столь нужную мне пружинную бериллиевую бронзу, весело шагает с нами и прямо-таки лучится от счастья. Даже подпевать нам пытается, хоть и не понимает ни хрена:

День-ночь, день-ночь – мы идем по Африке,

День-ночь, день-ночь – все по той же Африке,

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль – видит бог!

На самом деле, естественно, никакой пыли под нашими ногами нет и в помине. Поздняя осень и в Средиземноморье дождлива – тут уж как-то все больше лужи и грязь аккуратно обходить приходится, но ведь главный прикол этой пародийной песни Ивана Коваля совсем не в этом…

Неважный мир господь для нас создал.

Тот, кто прошел насквозь солдатский ад

И добровольно без вести пропал –

Не беспокойтесь, не придет назад!

Для нас все вздор – голод, жажда, длинный путь,

Но нет, нет, нет, каждый день всегда одно:

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль – видит бог!

Газеты врали вам средь бела дня,

Что мы погибли смертью храбрецов.

Некрологи в газетах – болтовня!

Нам это лучше знать в конце концов!

Брось, брось, брось, брось видеть то, что впереди:

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог!

Счет, счет, счет, счет пулям в кушаке веди,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль – видит бог!

Из деревни мы выступили утром, так что вволю поразвлечься с Астурдой – ага, на дорожку – я таки успел. Поэтому в этот первый день моим глазам пока еще нетрудно выдерживать дразнящее зрелище «гарцующей» на упрямом длинноухом «скакуне» Велии. Гарцевание еще то – спасибо хоть лужи и грязь старается объезжать, и время от времени ей это, надо признать, даже удается. И ведь хороша, чертовка, и знает об этом, и дразнит намеренно! И через пару дней, пожалуй, достигнет цели…

Мы будем в джунглях ждать до темноты,

Пока на перекличке подтвердят,

Что мы убиты, стало быть – чисты,

Потом пойдем куда глаза глядят.

Восемь, шесть, двенадцать, пять – двадцать миль на этот раз,

Три, двенадцать, двадцать две – восемнадцать миль вчера,

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Все, все, все, все от нее сойдут с умааааа!

Ага, через пару дней я таки точно начну сходить с ума от ладной фигурки этой превосходно сложенной шмакодявки – тем более что не такая уж она и шмакодявка, как оказывается – по турдетанским-то меркам. Шестнадцать скоро должно уже исполниться, в самом соку турдетаночка – по матери, по крайней мере… Мыылять! Пожалуй, мне уже и завтра придется нелегко! Ведь одно дело, когда ты уверен, что ей еще до применения по прямому бабьему назначению в постели как медному чайнику, ее ведь и воспринимаешь тогда как малолетку, и совсем другое, когда знаешь, что девка уже почти созрела! А все проклятый Нирул – ага, просветил, сволочь эдакая! Урыл бы гада! Ох, млять!

Причины дезертирства без труда

Поймет солдат, для нас они честны.

А что ж до ваших мнений, господа,

Нам ваши мненья, право, не нужны!

Я шел сквозь ад шесть недель, и я клянусь:

Там нет ни тьмы, ни жаровен, ни чертей,

Лишь пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль – видит бог!

Хрен он угадал, этот Коваль! Там окромя той пыли есть еще и недоступные, но жестоко дразнящие своими прелестями красотки – ага, вроде этой, на муле! На рудник мы шли из Кордубы, хотя и не на пределе сил, но и не вразвалочку, все-таки поспешали. Как раз два дня тогда и вышло. Но сейчас, дабы ненароком не растрясти саму «почтенную», которой это «невместно», никто не торопится, и боюсь, как бы переход не растянулся дня на три. Этот день, который первый, я продержусь нормально, спасибо Астурде. Второй, который завтрашний – уже с трудом, Велия ведь, проклятая чертовка, свое дело знает. Но если наступит третий день, а мы будем все еще не в Кордубе с ее местными шлюхами… Ох, млять! Только не это!

Привал, по идее, предназначен для отдыха – ага, душой и телом. Насчет тела – согласен, хотя и… гм… не безоговорочно, млять! О душе и вовсе промолчу – вся так и норовит сконцентрироваться, паскуда, в той самой части означенного тела, которая «не безоговорочно»! Желудок-то, конечно, наслаждается горячим и сытным обедом, но вот ниже… Млять! Местные бабы как-то не носят обувь на толстой подошве или на высоком каблуке, отчего коротконогих видно сразу, даже и не наметанным глазом. Собственно, коротконогие бабы в явном большинстве, и куда менее многочисленные длинноногие на их фоне выделяются довольно резко. Чаще они почему-то встречаются среди блондинок и шатенок, среди брюнеток гораздо реже, ну а среди ярких смуглых брюнеток – особенно редко. Но как раз именно такой ходячей аномалией и оказалась Велия! На привале, когда она пешком, это особенно заметно! Астурда тоже не особо-то коротконога, на таких мой инстинкт самца практически не клюет, у нее зад как раз на середину роста приходится, что для баб вполне нормально и очень даже неплохо. Но у Велии – млять, середина роста приходится чуть ли не на промежность – и это у смуглой брюнетки! Ну и как прикажете такое выдержать?! Ох, млять! Скорее бы добраться до Кордубы!

Марш приносит некоторое облегчение – верхом на муле ее ноги полусогнуты, и их длина не так бросается в глаза. Но сидит-то она по-женски, обе ноги на одну сторону, иначе ведь в длинной юбке и не усядешься, и эта мучительница то и дело закидывает ногу на ногу, да еще и едет поблизости… Млять! Нет, так не пойдет! Погоди, чертовка, теперь моя очередь дразнить!

– «Шварцбраун» на русском! – подсказал я нашим и загорланил сам:

Темен ты, лесной орех,

Загорел, как я, совсем как я!

Загорелой быть должна

И девушка моя!

Узнав мотив, приколовшись, поржав и мигом сориентировавшись, наши весело подхватили бессмысленный, но узнаваемый припев:

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Этот перевод знаменитого немецкого марша «Шварцбраун ист ди Хазелнюсс» был, конечно, ни разу не дословным, но наиболее близким по смыслу, который не имел ни малейшего отношения к нацистам, чего бы там ни воображали себе наши малограмотные обыватели, только по советским фильмам про войну этот мотив и запомнившие…

Девушка моя скромна,

Но жарка и жжется, как огонь!

Кроме нашей страсти мне

Не нужно ничего!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Смысл самый мирный, ведь война для солдатни – это работа, а кому ж охота по своей воле горланить о работе? По собственной воле солдат поет о совсем других вещах:

Пусть она бедна как мышь,

Нет у ней ни дома, ни двора,

Все равно на свете всем

Нужна мне лишь она!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Самая обыкновенная песня о небогатой, но любимой невесте. Но мотив! Но ментальные ассоциации! Серега вон даже сквозь веселую ухмылку ухитряется скорчить зверскую рожу, да и Володя от него не отстает – у обоих ведь мотив и припев прежде всего ассоциируются с шагающими по нашей земле вразвалочку наглыми крепенькими мордоворотами-фрицами – ага, в этих лихо сдвинутых на затылок «рогатых» касках, со «шмайссерами», с расстегнутыми воротниками и с закатанными по локоть рукавами!

Крепок ты, лесной орех,

Крепок, как и я, совсем как я!

Быть такою же, как я

Должна жена моя!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

В чем была главная ошибка советской кинопропаганды? Не на тот типаж героя ставила! Отрицательные герои, вражины – хоть фрицы, хоть белогвардейцы, хоть просто буржуины-империалисты – сплошь альфы, высокоранговые самцы, доминанты. Весь их вид, все их ухватки – именно таковы. Именно таким любит подражать детвора, именно от таких без ума и бабы. А положительные герои – сплошь омеги, низкоранговые задроты, шестерки, то бишь в реале – заведомые неудачники. Ну и кому охота подражать такому? Кто такого любить станет? Именно этот ментальный посыл – мы горланим песню крутых высокоранговых самцов – и выдали ребята наилучшим образом. Ну, и я сам, конечно же, горланил основные куплеты весело, всем своим видом давая понять, что они совсем не о гнетущем задроченного служивого воинском долге! Ну и эфирку, само собой, не забывал надувать – зря, что ли, биоэнергетикой занимался? Не понимая по-русски, именно эту невербальную составляющую и уловила деваха в самом чистом виде. Да и сам мотив – бодрящий, умеют фрицы песни для маршей подбирать. Наши сослуживцы-иберы, тоже не понимавшие ни слова, втянулись в ритм и зашагали энергичнее, пружинистее, быстрее. Да что сослуживцы, вояки как-никак! Упрямые и ленивые мулы – и те стали куда пошустрее переставлять копыта! Вот бы так все время – быстро добрались бы до Кордубы! Кажется, эту мысль я проговорил вслух…

– Ооо, Кордуба! – подхватил Хренио – с аналогичными ассоциациями, судя по масленым глазам.

– Кордуба! – предвкушающе заревели наши иберийские сослуживцы, и снова колонна задвигалась ощутимо быстрее. По всей видимости, далеко не у одного только меня «не безоговорочно», гы-гы!

Весь оставшийся путь до вечернего привала Велия меня больше не дразнила и выглядела задумчивой. Опять не слава богу! Думающая баба – не столь уж частое явление в нашем грубом земном мире, а если она при этом еще и достаточно смазлива… Даже не стремясь раздраконить меня, она один хрен ухитрялась это сделать! За ужином тоже не выпендривалась, хотя глазками постреливала, когда ей казалось, что я не вижу. Ага, типа теперь мы решили поиграть в скромненькую наивную простоту! Ну-ну!

Мы как раз, насытившись, травили анекдоты.

– Так, господа, позднесовдеповские экспериментальные спички помните? – начал я вступление к очередному анекдоту. – Те, у которых чиркало на коробке было не сплошное, а маленькими квадратиками в шахматном порядке?

– Ага, помню, – подтвердил Володя, – Первую пару-тройку спичек об него еще кое-как зажжешь, а дальше – хрен! Звиздец чиркалу! А в нормальных коробках – хрен где найдешь, только такие везде и есть! Вот тогда-то как раз у нас и начали все дружненько переходить на зажигалки!

– Ага, теперь и я вспомнил! – оживился Серега. – Да, были такие – редкостная хрень!

– Вот именно. Тогда слухайте сюды – анекдот вот про эти спички! Выползает, значится, из кустов партизан к железнодорожному полотну, копает яму между шпалами, закладывает в нее прямо под рельс связку толовых шашек, вытягивает бикфордов шнур и достает спички. Чирк первую – хрен там! Чирк снова – сломалась! Чирк вторую – хрен там! Чирк опять – сломалась! Чирк третью – хрен там! Ну, поняли, короче. Вдоль полотна идет себе часовой-эсэсовец, видит эту картину маслом, тихонько подкрадывается сзади, заглядывает из-за плеча, въезжает в ситуевину и ржет. Партизан, значит, оглядывается – ну и соответствующая ситуевине немая сцена.

«Ти есть руссиш партизан?»

«Ну, партизан», – отпираться-то без толку, ясно же все и козе.

«Ти есть делляйт мина?»

«Ну, делаю…»

Фриц забирает у него спички, разглядывает:

«Ооо, Балябанево-эксперименталь! Ну, тафай, тафай!» – я показал жестом возвращение партизану спичек обратно.

– Гы-гы-гы-гы-гы! – заржали наши, включая и Васькина.

– Эй, друзья! Вы веселитесь, а мы нет – разве это хорошо? – обратился к нам один из турдетан. – Расскажите что-нибудь веселое и нам – мы тоже хотим посмеяться!

Вот это озадачили иберийские камрады! Им же, аборигенам античным, надо что-нибудь попроще, без скрытого смысла! Разве только чего-нибудь эдакое из ходжи Насреддина для них переделать? Помнится, из позднесоветского опыта, один и тот же анекдот смешнее, если он про человека важного, известного, перед которым трепетать положено. Так, кажется, придумал!

– Ладно, слушайте. Про карфагенского суффета Ганнона слыхали? Ну, это тот, который в ихнем «совете ста четырех» против Баркидов всегда выступал. Вот, пригласил этот Ганнон к себе на обед богатого работорговца – о выгодной сделке договориться. Ну, люди важные, солидные, сразу о деле говорить – не по достоинству. Поели, вина выпили, весело им, шутят. Тут Ганнон спрашивает купца:

«Если бы я попал в плен, а оттуда на рабский рынок, то за сколько бы вот ты, например, меня купил?»

Купец его внимательно рассматривает и отвечает:

«Триста шекелей!» – уверенно говорит, без колебаний.

«Да ты с ума сошел! Триста шекелей стоит один только вот этот мой перстень, который застрял и не снимается с пальца!»

«Да я, почтеннейший, только его, собственно, и оценивал!»

– Гы-гы-гы-гы-гы! – заржали и хроноаборигены, и наши. И похоже, за кострами улыбнулась и захихикала в кулачок Велия. Или показалось?

– Давай еще чего-нибудь! – попросил все тот же самый сослуживец. Вот ведь ненасытный! Ну, сюрприза-то он мне этим не преподнес, я и такой расклад предвидел – спасибо ходже Насреддину, про которого придумано столько анекдотов…

– Мелкий торговец с навьюченным мулом входит в город. Лето, жара, он весь потом обливается, пить хочется – спасу нет. Снял тунику, повесил на мула поверх вьюка, сам к водоносу – воды попить. Напился вволю, освежился, возвращается – нет туники, воры уволокли. Он мулу:

«Ах ты ж, скотина, тунику мою проморгал! – Снимает с мула вьюк, взваливает себе на плечи: – Иди и ищи мою тунику! Пока обратно мне ее не принесешь – своего вьюка назад не получишь!»

– Гы-гы-гы-гы-гы! Давай еще!

Ага, давай им! У меня уже мозги плавятся! Мне ведь не только вспоминать и переделывать для них анекдот – мне ведь его еще и с русского на турдетанский для них перевести надо! Но за кострами уже без всяких «кажется» хохочет и Велия, и тут уж надо держать марку. Наверное, не спас бы меня уже и знаменитый среднеазиатский ходжа – ну где тут напастись подходящих простеньких анекдотов на такую толпу? Но выручил отец-командир, приказав мне заступить в караул по биваку. Спасибо хоть – в первую смену, так что успею еще и более-менее выспаться…

Вроде затихает народ, таки умаялись все за день. Нирул – молодец все-таки парень – принес мне трубку и кисет с куревом. Отпустив парня спать – это я на службе, а ему-то, спрашивается, зачем клевать носом? – набил трубку, убедился, что никто не видит, достал зажигалку и трут. Газа в моей зажигалке, конечно, давно уже нет, но она удобнее туземных кремня с огнивом. Прикурил, с удовольствием затянулся, спрятал зажигалку – от греха подальше.

Решивший проверить посты Тордул шагал тихо, но не на того напал. Это нюх у меня слабый, как у всех курильщиков, а на слух я не жалуюсь – особенно когда ожидаю нечто подобное. Не застав меня врасплох, командир принюхался к моему дыму из трубки – не конопля. Я показал ему содержимое кисета, и он молча кивнул – дыми, раз нравится. Курение в античном Старом Свете не очень-то распространено, и запретить его часовому на посту никто еще пока не додумался.

– Взведи свою аркобаллисту! – приказал он мне напоследок. – Мы уже у спуска в долину, а там неспокойно!

– Даже возле Кордубы, почтенный?

– Мятежники приближаются к городу. Пока, хвала богам, на город не нападают, но накапливают силы. Всякое может быть…

Я молча взвел тетиву «козьей ногой» и расстегнул колчан с болтами, после чего в знак полной боеготовности опер взведенный арбалет на сгиб левого локтя. Начальник одобрительно кивнул и удалился почивать – ему еще не раз придется вставать этой ночью. Не теряли зря времени и многие из наших товарищей по оружию, заворачиваясь в плащи и укладываясь поудобнее на подстилке из ветвей кустарника. Настоящий солдат никогда не упустит случая хорошенько поспать, а спать он умеет практически в любом положении своего организма и практически при любых обстоятельствах. Мне уже доводилось видеть, как дремлют на посту часовые-копейщики – стоя и опираясь на копье. Пока не подойдешь вплотную – хрен заметишь, что этот прохвост дрыхнет! И, если не цепляться к мелочной формалистике, в первые ночные смены это простительно – нападают-то обычно ближе к утру, когда сон особенно крепок. Вот в это предутреннее время, если обстановка реально опасна, опытный служака спать на посту и сам не станет, и другим хрен позволит…

Сейчас начало ночи, так что обстановка безопасная, и караулящий со мной в паре копейщик-турдетан с нетерпением ждет, когда улягутся все. Мы уже не первый раз заступаем с ним вместе, и сегодня моя очередь бдеть, а его – забивать хрен на службу. Опытные командиры – те, что сами выслужились из солдат – прекрасно все это знают и понимают. И если не увидел и не заложил никто посторонний – сами «ничего не видят». Для того и назначают, если есть возможность, парами, да еще и устоявшимися, чтоб люди договорились меж собой и хоть кто-то из караульных на посту действительно бдел, а не имитировал бдительность. Да и на случай дневного боя лучше иметь под рукой бойцов выспавшихся и отдохнувших, а не хлопающих глазами от хронического недосыпа. Хвала богам, не современная армия, в которой уставы – священная догма…

Свои – это свои, и из них хрен кто заложит, и начальник рудника тоже свой, как и его люди, а вот препровождаемые на продажу рабы из походной добычи и «почтенное» семейство – это посторонние. Ну, рабы – те и сами рады храпака задать, да и связаны они надежно, это-то первым делом проверено, а вот охраняемые «гражданские»… Криула-то, естественно, занята какими-то своими важными делами – вроде перебирания тряпок и побрякушек на завтра – в поставленной для нее небольшой палатке, а вот неугомонный Велтур все еще шныряет по биваку. То у одного затухающего костерка посидит, болтая с вояками, то у другого, но в конце концов все улеглись спать, пацану стало скучно, и он улегся сам возле палатки матери. Мой товарищ по смене уже было обрадовался, но рано.

– Покарауль меня, Максим, чтобы меня опять не украли злоумышленники, хи-хи! – Велия тихонько проскользнула в кустики, а сделав там свои дела, как-то не особо-то поспешила в палатку к матери, а задержалась возле меня.

– Холодно! – пожаловалась она, зябко кутаясь в плащ – слишком уж показушно и подчеркнуто, да и не ежилась она буквально только что. – А ты разве не мерзнешь?

– Я ведь из холодной страны, – ответил я ей. – Это разве зима? Вот у нас зима – так это зима!

– И как же вы выдерживаете ее?

– Мы теплее одеваемся. Живем в деревянных домах, и у нас в них печи вместо открытых очагов, – тут я соврал, откровенно говоря, поскольку традиционная «каменка» – предшественница настоящей «русской» печи – только во времена Киевской Руси, как мне сильно кажется, постепенно вытеснила очаги, но кто ж поедет туда проверять?

– Боги! Это ж какие у вас должны быть холода, чтобы жить таким образом! Я как представила себе – мне еще холоднее стало! – и бочком ко мне прижалась. Точнее, бочок-то ее до меня не достал, талия у девахи ярко выраженная, но плечиком и бедром уперлась вплотную.

– Ты теплый, но все равно холодно! – и ныряет ко мне под плащ, да еще и свой откидывает с плеча за спину, и между нами остаются лишь туники – моя и ее. И сквозь эти два слоя ткани я прекрасно ощущаю ее округлости – тугие и упругие. Ох, млять!

– Велия! – раздался из палатки голос Криулы. – Велтур, найди ее!

– Мне пора, Максим! Придется соврать маме, что ходила не «по-маленькому», а «по-большому», хи-хи! Спокойной ночи!

– Издеваешься?

– Прости, я и забыла, что ты на посту, хи-хи! Не засни тут тогда! – и убежала, чертовка – ага, докладывать матери об успешном завершении своего пищеварительного процесса…

– Ну, теперь-то хоть мне можно поспать? – ехидно поинтересовался напарник.

– Спи, кто тебе не дает?

– Сам-то не уснешь?

– Еще один! Уснешь тут!

– Гы-гы-гы-гы-гы! Это тебе наказание от богов!

– За что?

– За те муки, которые я терпел, когда ты тискал эту кралю!

– Спи уж!

– Ну, спасибо, ты настоящий друг! – И этот скот, расставив пошире ноги, всем своим весом с наслаждением оперся на копье.

Он-то дрыхнет с надежной подпоркой, а я-то тут изображаю столб безо всякой опоры, да еще и находящийся под неслабой поперечной нагрузкой – а как еще прикажете охарактеризовать в терминах сопромата мой жесточайший сухостой? Выколотил трубку, снова набил, прикурил – вроде немного полегчало. Ну, акселератка! Вот я тебе сейчас за это! Докурив, я погрузился в медитацию, накачал как следует эфирку и выпустил мощное эфирное щупальце – ради куртуазности манер умолчу, из какой именно части организма. Расширил эфирку с захватом входа палатки, после чего аккуратно нащупал эфирки обеих обитательниц – интересовала меня не та, эфирка которой пообъемистее в верхней части, а другая, у которой она покомпактнее и посвежее. Ну, держись! Отдэирю тебя сейчас во все дыры! Сперва, конечно, хорошенько огладил ее эфирку щупальцем, да не один раз, а несколько, да с нажимчиком, да по всем чувствительным зонам – я же не маньяк какой-нибудь, в конце концов, правила обхождения знаю, гы-гы! Эфирка девахи завибрировала под моим напором, и лишь тогда я ей впендюрил – эфирное щупальце, конечно, но уж по самые эфирные гланды – после чего медленно и методично проработал ее вдоль основных энергетических потоков. А напоследок сформировал ей плотный энергетический шарик – правильно, в точности посередине ее роста и с полным соблюдением осевой симметрии. Программами этот шарик накачал, конечно, соответствующими и активизировал их при завершающем мощном толчке щупальца. Вот теперь – спокойной ночи, детка, – ага, если сумеешь уснуть!

Физически, а точнее – физиологически этот эфирный процесс мне не очень-то помог, но моральное удовлетворение – тоже немало. Поскольку никто из аборигенов за мной не наблюдал, я рискнул достать свои часы «Ориент» – до смены нам оставалось уже немного. Выкурил еще трубку, подзавел часы, затем спрятал их от лишних глаз обратно и растолкал напарника. Нас сменили Хренио и еще один турдетан-копейщик, я с помощью «козьей ноги» аккуратно снял тетиву арбалета со взвода, прогулялся до ветра в кустики и, с сознанием выполненного долга, поплелся давить на массу. Спасибо Тордулу, людей он в караул всегда ставит достаточно, и больше одной смены за ночь никто у него никогда не бдит и столб не изображает. Прокачав эфирку, я провалился в сон…

– Мать вашу за ногу! – прорычал я, когда меня растолкали утром. – Уроды, млять, ущербные!

– Да ладно тебе, Макс, завтра свой сон досмотришь! – посочувствовал Володя.

– Этот – уже вряд ли!

Ни один из наших не понял, что я имею в виду, зато очень даже понимающе загоготал абориген-напарник. Я кинул ему за это в лоб сосновую шишку.

– Милят! – доложил мне этот «сипай» об удачном попадании и кинул ее в меня.

– А хрен тебе! – уведомил я его о промахе и проснулся окончательно. Но все равно уроды! В том грубо прерванном этими скотами сне я не столько наблюдал, сколько действовал, и действовал весьма приятно. В общем, приснилось мне вполне физическое воплощение в жизнь того, что я устроил поздним вечером этой шаловливой акселератке на эфирном плане. Близился завершающий аккорд действа… ага, близился, да так и не приблизился. Ну, уроды, млять! Ненавижу эту гнусную армейскую команду «Подъем»!

– Так чего снилось-то? – допытывается Володя.

– Иди ты на хрен!

– Кажется, я догадываюсь, – вкрадчиво проговорил испанец.

– Если догадываешься – так и подержи при себе, ладно?

– Гы-гы-гы! – эти двое тоже догадались.

– Мать вашу за ногу!

– Ну, извини! – хохотнул Володя. – Сам понимаешь, распорядок.

– На хрену я видал этого Распорядка!

– А мы думали, ты видал на хрену кое-кого другого! – схохмил Серега.

– Пасть порву! Моргалы выколю! В угол поставлю! – раздражение уже прошло, но надо ж прекращать этот балаган.

– Доцент, ну зачем ты такой злой? Как собака!

– Женится – подобреет, – прикольнул спецназер. – Ты как, Макс, договорился уже о свадьбе? На калым заработков хватит?

– Тримандогребить тебя в звиздопровод через звиздопроушину!

– Чего, слишком большой калым за нее просят? – поинтересовался этот скот, когда оторжался вволю.

– Там видно будет, – буркнул я.

Калым не калым, но какой-то выкуп за невесту здесь, конечно, тоже в обычае. Но камешки приныканные засвечивать категорически противопоказано, а официально, то бишь «на одну зарплату», я гол как сокол.

– Ничего, скоро Кордуба! – подбодрил наш мент за завтраком.

– Кордуба! – восторженно взревели «сипаи» за соседними кострами.

А от костра возле палатки стрельнула глазами Велия – озадаченная, задумчивая такая, серьезная, а глаза усталые – явно не выспалась. Поймав ее взгляд, я весело кивнул и подмигнул ей, и она смущенно опустила глазки. То-то же!

На марше Володя загорланил:

Который день, который день шагаем твердо,

Нам не дают ни жрать, ни пить, ни спать!

Но если ты поставлен в строй когорты…

– Отставить! – рявкнул я ему, узнав песню.

– Яволь, герр фельдфебель! – дурашливо гаркнул тот. – А что так?

– Припев данной конкретной очень даже неплохой в целом песни политически несвоевременен, – пояснил я ему менторским тоном армейского замполита. – Сипаи могут понять некоторые словечки, а к Риму тут отношение – ну, скажем, своеобразное…

– Понял! На хрен, на хрен!

Собственно говоря, «когорты Рима, императорского Рима» не так уж особо и страшны. Слово «когорта» в устоявшийся обиход еще не вошло – далеко еще до военной реформы Мария, а Рим только на русском языке звучит так, а в Средиземноморье – Роме, Роман или Ромен, но вот «легион», который непобедим – это не есть хорошо. Он на всех языках примерно так и звучит. Но это в современных армиях могут быть и свои легионы типа французского Иностранного, а в античном мире легионы есть только у Рима. И хотя мы с гордым племенем квиритов вроде бы не воюем и даже вроде бы на одной стороне, но уж очень значимо это «вроде бы». В нашем мире у нас тоже вроде бы мир-дружба с Германией, но распевать вслух тот же самый старинный и уж точно ни разу не нацистский «Шварцбраун» где-нибудь в глухой белорусской глубинке и до сей поры, спустя добрых полвека, дружески не рекомендуется. Категорически не поймут-с. Но Володю я оборвал вовремя, и рискованный припев про непобедимый легион не прозвучал, так что никаких неудобных вопросов мы от хроноаборигенов, хвала богам, не схлопотали. Жаль, конечно, песня очень даже хороша в качестве бодрящего марша, но – на хрен, на хрен! Недолго думая, мы загорланили «садистские» частушки на мотив «Белая армия, черный барон»:

Маленький мальчик нашел огнемет,

Мама сказала: «Не трогай, убьет!»

Мальчик случайно нажал на курок,

От мамы остался один уголек!

Недолго мучилась старушка

В высоковольтных проводах!

Ее обугленную тушку

Нашли тимуровцы в кустах!

За теми частушками последовала «В лесу родилась елочка» на мотив «Вставай, страна огромная», после нее – «Однажды, в студеную зимнюю пору» на мотив «Союза нерушимого» – до конца не удалось допеть ничего. Васькин, понимавший уже по-русски достаточно и кое-что из нашего официоза в свое время слыхавший, но к нашим циничным приколам пока еще непривычный, начинал ржать первым, а там уж не могли удержаться и мы. А нашим весельем заражались и не понимавшие ни слова иберийские камрады, и это взбадривало всю колонну, ускоряя движение. Да и дорога пошла уже на спуск в долину, что тоже подталкивало делать шаги пошире. А вдали уже, хоть и едва-едва, но виднелись и стены Кордубы.

– Кор-ду-ба! Кор-ду-ба! Кор-ду-ба! – заскандировали наши сослуживцы, да и мы вместе с ними – что тут удивительного? Колонна еще больше ускорила шаг…

– Ты тоже спешишь в Кордубу, Максим? – ехидно поинтересовалась Велия, подъехав поближе.

– Как и все! – весело ответил я ей. – Пока наши почтенные начальники будут решать свои важные дела, мы сами найдем в городе достаточно маленьких солдатских радостей!

– Почему ты так уверен в этом?

– В городе есть своя городская стража, и нам не придется стоять в карауле. И это значит, что все время в городе – наше. Неужто мы не найдем, чем занять его?

– Продажными женщинами? Чем они так привлекают тебя?

– Тем, что они всегда на все согласны! Чем же еще?

– А разве непродажные не лучше?

– Может, и лучше. Но они стоят настолько дорого, что не по кошельку простому солдату.

– Гы-гы-гы-гы-гы! – загоготали наши, да и кое-кто из иберов.

– Я говорю не о рабынях, а о свободных! – уточнила эта акселератка, когда тоже отсмеялась.

– Свободные, что ли, дешевле? Вытрясут из тебя жалованье за десять дней и спустят его на тряпки и побрякушки за один-единственный поход на рынок! А потом тебя же еще и будут попрекать скудным заработком!

И снова Велия невольно расхохоталась вместе с окружающими.

– И ты считаешь, что все таковы?

– Другие мне пока не попадались.

– Да нету их, других! – вставил Серега.

– Точно! Хорошо, что наши остались на руднике! – добавил Володя.

– Голос народа – голос богов! – наставительно прокомментировал я, вознеся указующий перст к небу и снова заставив девчонку рассмеяться.

– Но разве плохо, когда у тебя своя женщина, которая всегда с тобой?

– У которой то голова болит, то месячные, то ты мало заработал, то она просто не в настроении?

И снова народ вокруг нас ржал, хватаясь за животы.

– Разве у продажных женщин не бывает таких дней?

– В такие дни они мне еще ни разу не продавались, гы-гы!

И опять смеялись и наши, и Велия. При этом ее мул как-то постепенно, шаг за шагом, оказался еще ближе, ее нога закинулась на ногу, а рука оправила юбку так, что ее налитые бедра оказались туго обтянутыми…

– Похабный солдафон! Рассказал бы уж лучше тогда что-нибудь веселое, как вчера, за ужином!

– Давай! Давай! – поддержали ее наши иберийские камрады.

– Ладно, слушайте! – заготовка у меня уже имелась – хоть и уж точно не для нее предназначалась, но я ведь и не тянул ее за язык напрашиваться. – Мужчина с женщиной спят в постели. Стук в дверь. Женщина спросонья: «Скорее вылазь в окно, это муж!» Тот, тоже спросонья, мигом вылазит, выпадает голый во двор, набивает шишку на лбу, весь в грязи извазюкивается, оцарапывается об колючие кусты, встает и спохватывается: «Стоп! Какой муж? А я-то тогда кто?!»

– Гы-гы-гы-гы-гы! – от восторга хроноаборигены аж ладонями по ляжкам себя заколотили.

Деваха же, прикрыв рот обеими руками, беззвучно хихикала:

– Ну ты и похабник!

– Давай еще! – ревели камрады.

И снова меня спас отец-командир, хотя на сей раз и не по своей воле – слева раздались вопли, и из леса выбежали вооруженные люди.

– К бою! – рявкнул Тордул. – Лучники – стрелять самостоятельно! – Еще в том давешнем походе он нанял на обратном пути трех горцев-охотников – как раз по числу захваченных нами хороших кельтских луков, так что были у нас теперь и свои лучники. – Аркобаллистарии – заряжаться и стрелять самостоятельно! Пращники – приготовиться! Копейщики – сомкнуть щиты! Ты, ты, ты и ты – охранять тыл! Рабов, мулов и почтенных – в середину! Да не меня, олухи! Остальных!

Перехмыкнувшись меж собой по поводу объединения командованием мулов с рабами и «почтенными» в одну общую равноценную категорию, мы скинули арбалеты с плеч и взвели их.

– Берегись! – предупредил один из камрадов, поскольку в нас уже летели камни и дротики. Один просвистел совсем рядом, а мне вдруг что-то уперлось в спину, и это что-то оказалось гораздо мягче щитов наших копейщиков…

– Ты?! Какого, млять, хрена! – я довольно грубо – не до куртуазных манер – сдернул Велию с мула, отчего та, ойкнув, оказалась упертой в меня уже не коленкой, а еще более мягкими округлостями. – Ты где должна быть, шмакодявка! Живо на хрен в середину, мать твою за ногу! – я придал ей ускорение резким шлепком по заду. – Кто-нибудь, спровадьте на хрен и этого ишака! – тут я спохватился, что ору это по-русски, но кто-то из пращников уже волок за повод упрямую длинноухую скотину.

Об мой шлем звякнул по касательной камень, но тут выступили вперед уже организовавшиеся копейщики, а лучники принялись усердно отрабатывать жалованье. Два пращника и один метатель дротиков противника рухнули под их стрелами, а затем включились в эту продуктивную работу и мы. Мой болт завалил еще одного метателя дротиков, как раз замахивающегося для броска, рядом с ним рухнул пращник, а за ним еще один метатель дротиков. Включились наши пращники, снова выстрелили лучники, мы заряжались, а из леса выбегало новое мясо, и некогда было считать его по головам…

Дружный залп наших пращников выкосил передних нападающих, но остальные с ревом перли напролом. С двадцати примерно шагов я вогнал болт прямо в раззявленный рот одного из них и резким рывком – некогда было возиться с «козьей ногой» – вздернул тетиву на упор «ореха». Бросок дротиков с десяти шагов смел еще один слой атакующих вражин, которые все никак не хотели кончаться. Словив тяжелый дротик в грудь, рухнул копейщик передо мной, а мой болт остановил лохматого бугая со здоровенным топором, вознамерившегося проникнуть в образовавшуюся брешь и расширить ее. Но лезли новые, и не было уже времени перезаряжаться…

– Возьми, господин! – непонятно откуда взявшийся Нирул протягивал мне мое копье, которое в пути нес на плече вместе с моим старым арбалетом.

– Пригнись! – рявкнул я ему, ухватывая древко копья поудобнее. – Держи! – я выпустил из левой руки арбалет и схватил цетру.

Как раз вовремя я перевооружился – шеренга наших копейщиков смялась под напором врезавшихся в нее нападавших, и нас поглотила свистопляска рукопашного боя. Мое копье с хрустом вошло в бок противнику, остервенело лупившему фалькатой по щиту одного из наших копейщиков, да так в нем и застряло – я выпустил его и выдернул меч. Очередной дротик летел в меня, и я принял его цетрой на рикошет, а метнувший его попер на меня с дубиной, замахиваясь. Руку со щитом я напряг впустую – удара не последовало, поскольку оператор самодельного суковатого охреначника уже оседал набок со стрелой в глазнице. Его место занял следующий – вообще с деревянными вилами. Я легко отразил их удар цетрой – это был явно вчерашний мирный пейзанин, не обученный правильному бою – и отмахнул их острую развилку мечом. Тот бросил бесполезную палку и потянулся за топором, но я уже распрямлялся в выпаде. Цетра у него имелась, но какая-то уж больно легкомысленная – сплетенная из ивовых прутьев и обшитая кожаными лучиками в виде стилизованного солнышка. Разве ж это щит? Мой клинок проник между прутьями, легко раздвинув их, и проткнул ему брюхо. Выдергивая меч, я заполучил и застрявшую на нем горе-цетру, которую тут же размочалил парой ударов об башку следующего противника, после чего стряхнул на хрен ее остатки, а самого полуоглушенного вражину продырявил фалькатой один из наших камрадов. А потом нападающие как-то вдруг резко кончились, и остались одни только убегающие, которых продолжали прореживать вдогонку лучники с пращниками.

Я быстро вытер окровавленный клинок об один из трупов, вкинул его в ножны и выхватил у Нирула свой арбалет. Потянулся за болтом и не нащупал в своем колчане ни одного. Млять! Так и есть – рассыпал в горячке рукопашной мясорубки!

– Возьми! – болт лег мне в руку, я машинально уложил его в желобок арбалета, прицелился в загривок одного из драпающих, спровадил его к предкам и только тут вдруг сообразил, что голосок-то…

– Ты?! Млять! Мать твою за ногу!

Велия виновато опустила глазки, в которых плясали веселые и проказливые бесенята, но вместо ретирады в тыл деловито протянула мне еще один болт.

– Мыылять! – нормальных членораздельных возражений у меня не нашлось, а среди убегавших мелькнул один в драном плаще, что-то смутно напомнившем мне, во мне победил охотничий инстинкт, и я прицелился в него. Треньк! – и мой болт отправился навестить свою жертву…

– Мыылять! – буквально перед самым попаданием на линию выстрела выскочил ошалевший от страха беглец, схлопотав не ему предназначенный гостинец, а тот, в плаще, обернулся, и я увидел смутно знакомую чернобородую рожу. Девчонка протянула мне новый болт, но бородатый, взглянув на убитого, мигом сообразил, что к чему, и скрылся в зарослях…

15. Наши в городе

– Мыылять! – прорычал я снова, после чего вернул не понадобившийся болт в колчан и знаком велел Нирулу собрать остальные.

– У тебя все мысли о продажных женщинах, хи-хи! – заметила Велия. – Ведь «милят» – это продажная женщина?

– А ты откуда…

– Вы так часто выражаетесь, когда говорите между собой, что от вас научились уже и наши турдетаны. А некоторые из них не слишком осторожны, когда делятся новым знанием с другими. Так я права?

– В общем – да, права, – врать не самый лучший выход, если это потом придется делать слишком часто, и я решил не лезть в этот капкан. – Но часто мы называем так и какую-нибудь оплошность, неприятность или неожиданность.

– Мне так и показалось, хи-хи! Вряд ли ты думал о женщинах, когда целился и стрелял!

По наивности я решил, что инцидент исчерпан, но не тут-то было!

– А «хриен» – это то, что ублажают с помощью «милят»? – пальчиком она не ткнула, но глазками указала верное направление.

– Так ты что, все поняла? Ну, когда я облаял тебя…

– Не все, но достаточно, чтобы догадаться об остальном, хи-хи!

– Ты обиделась на это?

– Ну, ты же говорил на своем языке, которого мне понимать не полагается, хи-хи! Вот если бы на нашем…

– А почему ты здесь, а не там, где тебе положено быть? – следовало все же закруглить эту скользкую тему, а нападение – лучшая защита.

– В обществе рабов и мулов?

– И ты страшно оскорблена этим?

– Я так сильно похожа на дурочку?

– Общество похабных солдафонов лучше?

– Ты обиделся?

– Зачем? Ты сказала правду, а на нее обижается только глупец. Я сильно похож на глупца?

– А я сильно похожа на тех, кому интересно с глупцами?

– И все-таки, Велия, на войне следует выполнять приказы начальников. Ты разве не слыхала приказа Тордула?

– Слыхала, но…

– Но не выполнила его. Воину за невыполнение приказа в бою после боя не сносить головы. Тебе это известно? Следовало бы хорошенько отшлепать тебя за это…

– Не надо! Ты очень больно шлепаешься, когда не в настроении, хи-хи! У меня и так уже будет синяк на попе! Вот пойду и скажу маме… что упала с мула, и мне было больно идти, хи-хи!

– Впредь все-таки выполняй приказы! Мы на войне!

– А если бы на нас напали и сзади?

– Тебя захватили бы в плен. А здесь тебя мог убить шальной дротик или камень – ты видела сама, что тут творилось…

– И что дал бы мне плен, если бы вас всех перебили? Нет уж, хватит с меня плена!

– А кстати, почему они в самом деле не напали еще и сзади? – вмешался подошедший Васкес. – На их месте я бы обязательно послал часть людей в обход!

– А хрен их знает! – я перешел на русский. – Деревенщина! Ты ведь заметил, что многие были с дрекольем вместо настоящего оружия? Наверное, понадеялись задавить нас числом.

– И понесли лишние потери в лобовой атаке. Этого-то ведь они не могли не понимать! Да еще и атаковали нас снизу, вверх по склону – слишком глупо это даже для безграмотных крестьян!

– Не успели подготовиться?

– Я тоже так думаю. Ты узнал того, в плаще, которого упустил?

– Вроде где-то видел, но вот где…

– Дагон, финикиец – командир тех, которых мы тогда преследовали. – Мент есть мент, и память на имена и лица «клиентов» у него профессиональная.

– Мыылять! – а что я еще мог сказать?

– Я тоже стрелял в него, но мой арбалет слабее. Целился в шею, попал в щит. Жаль, что упустили…

– Упертый тип! Другой бы на его месте вернулся к начальству с докладом о невозможности выполнить задачу, а этот хрен сдается! Уважаю!

– Крутой профи. Его профессиональная гордость не позволяет ему признать неудачу. Думаю, он не отвяжется.

– Тогда нам остается только надеяться, что именно эта его профессиональная гордость его и сгубит.

– Да, похоже на то…

– Велия, где ты опять пропадаешь? Мать обыскалась тебя! – брат девчонки нарисовался неожиданно.

– Уже иду, Велтур! – и, обернувшись ко мне: – Да, это был Дагон, тот финикиец, я расслышала имя в вашем разговоре. Мне пора, но мы еще поговорим с тобой позже – и не о Дагоне, хи-хи!

По-хорошему, нам следовало бы форсированным маршем спешить в город – при должном темпе добрались бы если и не к обеду, то уж всяко засветло. Но по-хорошему не получалось. Мы тоже понесли потери – двоих из нашего отряда и троих из высланного Ремдом эскорта убитыми и семь человек ранеными. Двое из них идти сами не могли, и их нужно было нести на носилках, да и пятеро остальных не потянули бы настоящий темп. И убитых ведь тоже не оставишь, а здесь мы не имели времени похоронить их достойно – значит, и их нести на носилках в Кордубу. Так или иначе, без привала было не обойтись.

Эти, напавшие на нас идиоты, потеряли десятка четыре. В основном это были мятежные пейзане, но в троих начальник рудника опознал сбежавших при нападении на рудник рабов, и одного из них, еще живого, командование теперь допрашивало вместе с остальными тяжелоранеными вражинами. Убиты были – при попытке воспользоваться нападением на нас и взбунтоваться – и двое рабов из числа захваченных нами в походе, что усмирило остальных, и теперь их, как следует поколотив для профилактики, заставили делать носилки, которые они же и понесут. Мы же, кто не был поставлен Тордулом в караул, приведя себя в порядок и избавив убитых мятежников от ненужных им более земных благ – которых, впрочем, много не набралось, – перекусывали и отдыхали.

Пользуясь привалом, Велия снова – ага, как бы невзначай – завернула к нашему костерку. Присела рядышком, разогнала ладошкой дым от моей трубки и огорошила:

– Максим, а в твоей стране продажные женщины лучше, чем у нас?

– Ну, всякие есть. Но те, что получше ваших, берут очень дорого, а жалованье нам князь платит поменьше, чем здесь.

– Да, Астурда тебя не разоряет, хи-хи! В Кордубе подобные ей возьмут с тебя полшекеля за ночь, но и это тоже не разорит тебя.

– А почему тебя это вдруг так заинтересовало?

– В городе вы получите хорошую награду и свою долю добычи. У вас появятся деньги, на которые можно уехать очень далеко. Ваш «киняз» щедро наградит тебя, когда ты вернешься к нему?

– Не думаю. Мы ведь не выполнили его повеления – тут бы голову на плечах сохранить, а не награды ждать.

– А ждет ли тебя там кто-то, ради кого тебе стоило бы туда возвращаться? – и придвинулась – тоже как бы невзначай – поплотнее, коснувшись плечиком и бедром, дабы понятнее было, что она имеет в виду.

– Из таких – никто не ждет.

– И ты совсем не похож на глупца, Максим.

– И не собираюсь им становиться.

Этот вопрос мы с ребятами обсуждали уже не раз. Ну, доберемся мы, допустим, до матушки России, которой в природе еще не существует – и чего? Кто нам эти предки финнов или балтов или кто там сейчас обитает? И кто им мы? Или, допустим, при очень уж большом везении, найдем мы таки и дражайших предков – праславян. Ну, найдем – дальше-то что? Здрасьте, я ваша тетя? Язык их нынешний едва ли ближе к современному русскому, чем польский или болгарский, а что у нас с ними будет общего кроме языка? Ровным счетом ничего. Мы, современные русские – люди европейской культуры, а она родом отсюда, из Средиземноморья. Для Васькина же, вообще ни разу не русского, а самого натурального испанца – тем более. Так зачем же нам тогда переться хрен знает куда? Чтобы рвать жилы на пахоте весной, корячиться на ремонте хат и землянок летом, надрываться на жатве осенью и мерзнуть зимой? А ведь так там, скорее всего, и будет. В суровом климате скудные урожаи, и для прокорма воина или грамотея там нужно гораздо больше простых землепашцев, чем в теплом и обильном Средиземноморье, в котором мы уже и сейчас устроились неплохо. Конечно, нынешняя иберийская Испания – ну никак не центр средиземноморской цивилизации, и иберы – дикари еще те, но благодаря влиянию финикийцев и греков и на этих не романизированных еще ни разу дикарях уже появился некоторый налетец цивилизованности.

Конечно, еще лучше был бы какой-нибудь культурный центр – большой город с водопроводом, канализацией, общественными банями и частными купальнями, но не все ведь сразу. На жизнь в мегаполисе еще заработать надо, да и гражданство здесь – вопрос не пустяковый. Римское нам едва ли светит, его и их собратья-латиняне все еще не имеют. Латинское, правда, не хуже – плевал я на «дискриминацию» в допуске к выборам римских властей предержащих, но и его получить нелегко. Да и не тот еще центр культуры этот Рим, чтобы туда рваться, хоть и перспективен в отдаленном плане. Афинское гражданство тоже вот так вот запросто не получишь, как и гражданство других греческих полисов, да и не самое лучшее место сейчас та Греция – не без помощи того же Рима, кстати. Гадес же, например, тоже город очень даже неплохой, а в мятежах он не участвует, и репрессии от римлян ему не грозят, да и Тарквинии в нем люди не последние, и с гражданством, надо думать, подсобят. Или, допустим, тот же Сагунт. От погрома войском Ганнибала он уже оправился, вместо убитых и проданных в рабство греков его теперь населяют в основном иберы, так что гражданство там получить полегче, а сам город по культуре так и остался греческим, со всеми вытекающими. И тоже вроде в бунтах с последующими репрессиями не замечен. Вот в таких примерно местах и надо тут пускать корни и остепеняться – всем вместе, держась друг за друга. Ведь мы ближе друг другу, чем любой из аборигенов этого мира – ну, за исключением, возможно – со временем, конечно, – некоторых аборигенок. Вот вроде этой турдетаночки-акселераточки, например. Как подойдет время – надо будет обязательно вот такую же примерно себе и подыскать – симпатичную, умную и здоровую, от которой и дети пойдут такие же, поскольку яблоко от яблони далеко не падает. Млять! Чего это за хрень со мной происходит? Съел я сегодня чего-то не то, что ли? Это ж только вдуматься непредвзято – меня! – и вдруг посещают мысли на предмет «остепениться»…

А означенная акселератка – все равно что мысли мои читает:

– Я слыхала, что ты смог наладить на руднике выплавку черной бронзы. Люди, которые умеют решать трудные проблемы, ценятся у нас очень высоко. Их мало, и если ты добьешься, чтобы твой раб справлялся с этим и без тебя – тебя очень щедро наградят и переведут в Кордубу, и уже не простым воином. А может быть, и в Гадес. Там тоже нужны такие люди. И там живем мы, – и снова она плотненько эдак прижимается ко мне своими округлостями, да еще и плечико разворачивает так, что касается меня и другой выпуклостью, которая у нее помягче плечика…

– Велия, где ты опять пропадаешь?!

– Иду, мама! – вставая, она «случайно» проводит тугой ягодицей по моему плечу и едва заметно улыбается, чертовка!

Начальство наше тоже тем временем хренью всякой не страдало. Допросив с пристрастием мечтающих о легкой смерти пленников, оно развязало им языки и узнало поболе нашего. Староста их деревни – опознанный среди убитых – возглавлял мятежное ополчение своих пейзан и в качестве их вождя – ага, в теории – подчинялся кармонскому Луксинию, одному из вожаков мятежа. На практике же, как и следовало ожидать от этой «партизанской» вольницы, староста действовал по собственному усмотрению, и врагов от друзей, а тем более от нейтралов, отличал весьма произвольным образом. Прекрасно зная цену своему крестьянскому воинству, на настоящих вояк он старался обычно не нападать. Не напал бы, скорее всего, и на нас сегодня, если бы не этот финикиец. Дагон появился у них дней пять назад, приведя с собой пару десятков беглых рудничных рабов – силу более чем скромную и – в военном отношении – ничем не лучшую, чем ополченцы самого старосты. Но сам финикиец оказался в военном деле весьма сведущ и внушил тому изрядное уважение – пару дней назад с его помощью совершили удачный набег на одну из не участвовавших в мятеже деревень близ Кордубы. И теперь, когда Дагон предложил встретить и уничтожить внезапным нападением небольшой воинский отряд, суля ценную добычу и щедрую награду от «очень больших людей» за нескольких пленников, которых он укажет – староста прислушался к его совету.

Нападение на нас было спланировано с умом, и они уже подходили к дороге для устройства полноценной засады, и успей они – звиздец наверняка был бы нам всем. Но мы появились слишком рано, не дав им времени подготовить засаду, а дальше была уже долина, где они рисковали нарваться и на кордубские отряды, так что выбора у них не оставалось, и им пришлось атаковать с ходу. Если бы они налетели все дружно – полторы сотни, – нас бы один хрен смяли и раскатали в лепешку, но крестьяне – они крестьяне и есть. Увидев хорошо вооруженных профессионалов вроде тех, с которыми случалось уже сталкиваться, и воспоминания были не из приятных – многие струхнули. А когда мы в считанные мгновения организовались, сомкнули щиты и открыли ответную стрельбу, перетрусило большинство. Ведь что толку тебе от победы в бою, если лично тебя в этом бою убьют? Поэтому в действительности из тех полутора сотен нас атаковало десятков шесть, не больше, и результат нам известен…

По прикидкам Тордула выходило, что Дагон – в том, что «тот самый», не было сомнений и у нашего командира – сейчас не властен над сбежавшими от нас пейзанами. Слишком велики потери, да еще и по его милости. Староста мертв, а без него – кто он им? В кулак-то он их потом, скорее всего, возьмет, волчара ведь матерый, но не прямо сейчас, попозже. На это ему понадобятся дни, в лучшем для него случае – часы. Но кто-нибудь из нас собирается предоставить ему эти дни или часы? Правильно, дураков нет! Или, может быть, кто-то собирается преследовать беглецов, вынуждая их сражаться с нами уже ради собственного спасения? Правильно, таких дураков среди нас тем более нет! Такие дураки – целых четыре десятка – вон они, валяются на склоне и на обочине. А мы – умные, мы уже к ночи будем в Кордубе, которая не по зубам и доброму десятку таких деревенских ополчений. При выступлении туземные камрады долго смеялись, когда командование – ага, само с трудом превозмогавшее смех – перед строем выразило особую благодарность нашей четверке за нашу сексуальную озабоченность, заразившую и весь наш отряд, что ускорило его марш и спутало нашему противнику все его злодейские замыслы. Хохотали, конечно, и мы – когда ж это солдатне колола глаза правда? И я, конечно, не стал тыкать пальцем в главную виновницу, тоже хихикавшую в кулачок. Вряд ли ее «почтенная» мамаша обрадовалась бы, узнав, что «это все она»!

В целом расчет нашего начальства оказался верным, хотя и не без сюрпризов. Оказалось, что за последние дни обстановка изменилась к худшему. Встреченный нами конный разъезд «своих» сообщил, что к окрестностям города стягиваются мятежные отряды Кулхаса, уже имевшие несколько столкновений с римлянами. И хотя сами гордые квириты уверяют, что мятежники разбиты и отброшены, им мало кто верит. Если римляне побеждают, почему каждое новое столкновение происходит все ближе к Кордубе? Уже неподалеку от города мы кое-что увидели и собственными глазами. Горели деревни, валялись убитые поселяне – явно дело рук таких же «партизан», как и те, что огребли от нас. По словам Тордула, и с Кулхасом, и с Луксинием у городских властей имелись негласные договоренности, что их войска ни на саму Кордубу, ни на ее ближайшие окрестности нападать не будут, если только в нее не вступят римляне, чем и была теперь озабочена городская элита. Да только ведь сельские ополченцы мятежников, реально не подчиняющиеся никому, рассуждают по принципу «кто не с нами, тот против нас», и им плевать на все договоренности больших и уважаемых людей. Но, с другой стороны, от этой бандитствующей партизанщины и защищаться было проще – не станут воины-профи мятежных вождей вступаться за нарушителей договора. Как раз один такой случай мы и увидели – небольшой отряд конницы из города обратил в бегство и рассеял одну из таких банд прямо на глазах у такого же конного отряда кулхасовских кельтиберов, невозмутимо понаблюдавших за происходящим и спокойно удалившихся…

Разогнавшие мародеров кавалеристы, командир которых оказался знакомым нашего, как раз и сопроводили нас до самых городских стен. Произошло это уже под вечер, но высланный вперед гонец передал известие о нашем подходе заблаговременно. В ворота нас впустили без малейшего промедления, а во дворе у «досточтимого» Ремда для нас уже был приготовлен хороший бивак, горячий ужин с вином и даже нагрета вода для помывки. Конечно, на настоящую баню это не тянуло, но нам ли, солдатам, капризничать? А уж приготовленная для нас чистая смена одежки и вовсе привела народ в восторг. Нет, приятно все-таки служить такому нанимателю!

Идти по бабам было, конечно, уже поздно, да и разморило всех после мытья – нам вдобавок пришлось озаботиться тем, чтобы при смене тряпья – грязное рабыни Ремда забрали у нас постирать – некоторые из наших вещей не попались на глаза не в меру зыркучим аборигенам. Справились мы с этим, отвлекая их внимание по очереди – мне пришлось занять их рассказом про Гасдрубала Барку – незадачливого младшего брата самого Ганнибала – и яблоки, в который я с ходу переделал бородатый анекдот про «план завтрашнего наступления дивизии» из детской чапаевской серии. Тут, конечно, добрая половина прикола пропадает, если ты не смотрел старый фильм «Чапаев» со сценой, где лихой комдив с помощью картошки разъясняет Фурманову, где в тех или иных случаях должен быть командир, но туземным камрадам хватило и оставшейся половины.

Утром, после завтрака, нас, конечно, не сдержала бы уже никакая в этом мире сила, но никому и в голову не пришло подобного сумасбродства. Не дать истомившейся солдатне выпустить пар со шлюхами – кто ж посмеет покуситься на святое! Когда мы ломанулись со двора в город, нас сопровождали шутки домочадцев Ремда и полезные советы, в доброй половине которых мы, впрочем, не нуждались. Например, о том, что дома шлюх отмечены красной тряпкой на двери, я уже знал и без чужих подсказок. Этот обычай по всей стране одинаков, и точно такая же была и на двери Астурды. Основная масса рванулась туда, где такие тряпки висели повсюду, указывая дешевые бордели с рабынями, я же поискал индивидуалку поприличнее – из тех, которые берут полшекеля за ночь, зато уж точно не наградят – в нагрузку к удовольствию – никакой хренью вроде триппера. Город есть город – хватало в нем и таких, так что долго искать подходящую не пришлось. А поскольку речь шла не о ночи – какая ночь, когда день только начался, – то и обслужила она меня с хорошей скидкой – не за полшекеля, а за четверть.

Выпустив пар, я прогулялся с Нирулом на рынок, где вскоре встретили и начальника рудника – тот ухмыльнулся и с таинственным видом поманил меня пальцем.

– Подожди-ка нас пока тут, – сказал я парню и последовал за компаньоном. Результатом стало знакомство с купчиной, давно уже покупавшим у того его левые камешки. По совету начальника рудника я продал ему только самый мелкий, пополнив свой кошелек лишь семью шекелями, но совет был разумен. Во-первых, ни к чему было сбивать устоявшиеся цены, да еще и привлекать ненужное внимание, а во-вторых – торговец, понявший, что приобретает постоянного клиента, тоже подтвердил это – в приморских городах вроде Гадеса или Малаки они стоят раза в полтора дороже, а за морем – в Карфагене, например – и во все два. Понятно, что туда мы специально для сбыта левака не поедем, но мало ли как судьба сложится? В Гадес она меня вполне может привести, а в полтора раза – тоже не хрен собачий…

С рынка Нирул пригласил меня к своему отцу, у которого мы и пообедали. За обедом обговорили будущее парня, чем кузнец остался весьма доволен. Поговорили и об оружейном деле, на котором мужик, как говорится, собаку съел. Осмотрев мой меч, он сказал мне, что его рукоять – кельтиберская, но это новодел вместо износившейся старой, а вот клинок – гораздо старше рукояти, лет пятьдесят ему как минимум, и он уж точно турдетанский. Это сразу видно – несколько длиннее кельтиберских и более «треугольной» формы, унаследованной еще от бронзовых мечей предков турдетан – тартессиев. И это очень хороший меч – клинок почти не сточен и полностью сохранил исходную форму.

Вот взять, к примеру, тот же ксифос греческих гоплитов – почему его клинок «листовидной» формы, то есть суженный у рукояти? Да от переточек постоянных! Сталь у большинства мечей мягкая – тверже и пружинистее она становится только после долгой холодной ковки, но это слишком дорого для большинства. А удары далеко не всегда удается принять на щит, часть их приходится и на клинок у рукояти, вот и стачивается он в этом месте при выведении зазубрин. Совсем не таковы те новенькие греческие ксифосы, которые только что из кузницы. Так же стачиваются и фалькаты, скопированные с этрусских кописов и греческих махайр. Для конного это хорошее оружие, а вот для пешего удобнее прямой меч. Но конными воюют те, кто побогаче, и им подражают остальные – ему, например, практически одни только фалькаты и заказывают. Вот римляне – не дураки. Фалькату Сципион разрешил своей кавалерии, но пешим легионерам – только прямой кельтиберский меч.

Нирулу я дал «увольнительную с ночевкой», и они с отцом пошли улаживать свои дела с родителями зазнобы парня, а я снова прогулялся по рынку, приглядываясь и прицениваясь. Хоть и на довольствии мы у нанимателя, но оно ведь в античном мире не такое уж и полное – кормить тебя у Тарквиниев кормят, а вот одеваться, например, изволь на собственный кошт. Да и служить всю жизнь солдатом-наемником как-то не слишком охота. Перекантоваться да скопить первоначальный капиталец – эпоха первоначального накопления называется – это да, это можно и таким путем, раз лучшего не подвернулось, но на перспективу надо присматриваться к тутошним раскладам и присматривать себе место в жизни поприличнее да посолиднее. Ну и, раз уж с первоначальным накоплением дела у меня складываются удачно, то самое время и в ценах здешних на все для начала разобраться. Поскольку моему рабу уже относительно недолго оставалось им быть, а я уже успел привыкнуть к статусу простого турдетанского рабовладельца, меня невольно потянуло понаблюдать за торговлей «говорящими орудиями». По военному времени их тут хватало, и продавали их недорого. Ну, по сравнению. Где-нибудь в Греции простой раб стоил бы в среднем, как мне говорили, около двухсот драхм, то есть в районе сотни с лишним шекелей – ага, дешевые рабы, называется. Здесь же за таких просили от двадцати до шестидесяти. Причем я не сразу въехал, почему средненького, а то и щуплого ливийца или нумидийца – североафриканца, короче – отдают не меньше чем за сорок, а то и пятьдесят шекелей, а здоровенного кельтибера или кельта оценивают в двадцать, максимум – тридцать. Позже, впрочем, сообразил. Приковывать надо сразу же этих мордоворотов-военнопленных, не то однозначно сбегут. А бежать им недалеко, и навыки соответствующие у них имеются – воины как-никак. Ну и кому здесь нужна эта лишняя головная боль? Североафриканцу же бежать отсюда некуда – моря ему на своих двоих не пересечь и втихаря на корабле не заныкаться. Да и приметен он здесь – сразу видно, что беглый раб. Потому и покупать его не так рискованно. Местные иберы стоили средне, шекелей тридцать-сорок. В основном – оказавшиеся на свою беду не там и не тогда пейзане. В принципе им есть куда смазать салом пятки, но решительности у них маловато, да и больших бед при попытке сбежать не наворотят – не бойцы. В общем, с работничками более-менее ясно.

Стоит ли удивляться тому обстоятельству, что мой инстинкт самца довольно быстро перенаправил мое внимание туда, где торговали рабынями? Тем более что если рабам-мужикам покупатели только щупали мускулы и осматривали зубы, то рабынь-баб требовали раздеть и не просто разглядывали, а еще и лапали достаточно откровенно, а толпа зевак все это дело весело комментировала.

В основном бабенки были местные, но встречались и рыжие кельтки, и смуглые ливийки, и даже одна негритяночка – довольно симпатичная, кстати. То ли случайно, то ли чувство юмора у работорговца было такое, но рядом со знойной африканкой сидела и маленькая обезьянка. Вместе он их продает, что ли? «Шоколадка», конечно, как товар экзотический и потому особо престижный, продавалась за полторы сотни шекелей. С обезьянкой или без оной – я так и не понял, да и не стал вникать – один хрен жаба задавит при такой цене. Гораздо дешевле, но тоже сурово – сотню шекелей – стоила одна ливийка. Тридцатилетнюю лузитанку с десятилетней девочкой отдавали за шестьдесят, бабенки от шестнадцати до тридцати, тоже испанки, шли от тридцати до пятидесяти, а дешевле всех – всего двадцать шекелей – просили за молодую и довольно симпатичную кельтиберку со связанными и оттянутыми вверх руками – видимо, спрос и цену сбивал ее непокорный нрав, поскольку ее даже не раздели. Из тех девиц, что шли от тридцати до пятидесяти, я как раз разглядывал одну за пятьдесят – шекелей, конечно, лет ей было около двадцати, гы-гы! Покупать ее я уж точно не собирался, но отчего ж не поглазеть на стриптиз-шоу, когда показ бесплатный? Это была бастулонка с южного побережья, явно с небольшой финикийской примесью, и своей цены она явно стоила – смуглая, с вьющимися черными волосами, черноглазая, фигуристая – верхние выпуклости так и просятся в руки!

– Новичок решил остепениться и завести наложницу? – раздался насмешливый и знакомый голос сзади. Обернувшись, я сперва не понял юмора, а когда понял – надеюсь все же, что вида сумел не подать, – слегка выпал в осадок. До сих пор я как-то наблюдал «почтенную» Криулу и ее дочку в мешковатых иберийских туниках и юбках, да еще и в плащах – не май ведь месяц, – и все это на них было из толстой грубой ткани. Ну, не такой грубой, как у простых пейзанок, потоньше, но разница была не столь уж и велика. Словом, в деревне они и одевались по-деревенски, но здесь, в каком-никаком, а все же городе, они переоделись по-городски. А по-городски – это в античном мире значит – по-гречески. И не в мешковатые, хоть и тонкой ткани, дорические хитоны, а в платья легкие – хрен их знает, как они там называются, облегающие – ага, на талии, а вот выше и ниже оной – так пожалуй, что и обтягивающие… В общем, фигуру их нынешнее городское одеяние скорее подчеркивало, чем скрывало. Нет, все-таки глаз у меня – алмаз! Ведь там, в деревне – под какой мешковиной такие природные богатства распознал!

– На наложницу я пока еще не заработал, почтенная! – бодро и весело ответил я. – Но к далекому и светлому будущему не мешало бы присмотреться и прицениться.

Зима в Кордубе средиземноморская. Ночью еще как-то дает о себе знать, но днем, да еще и солнечным – нам бы в России такие зимы! Вот и «почтенная» с Велией, согревшись под солнцем, плащи скинули и на сгиб локотка повесили. А выемки спереди на их платьях глубокие, да и сами платья выше талии – ну, не то чтоб очень уж туго все обтягивали, такого греческий покрой не предусматривает, но верхние выпуклости у обеих сдвинуты вместе, и ложбинки между ними просматриваются четко. Зрелые «достоинства» мамаши оказались, конечно, гораздо более выдающимися, чем у ее юной дочурки, и мой глаз-алмаз невольно сфокусировался на точке, расположенной примерно на голову ниже ее подбородка. Оттуда, оценив зрелые достоинства, он стрельнул в аналогичную точку юных достоинств, потом снова туда, потом снова обратно…

Судя по тому, что Криула то слегка улыбалась, то хмурилась, ее голова была, надо полагать, занята решением нетривиальной головоломки – как расценивать столь нескромный взгляд наемного солдафона – то ли как возмутительную дерзость, то ли как своего рода грубый солдатский комплимент. Девчонка же хоть и сдерживала смех, но улыбалась во все свои тридцать два безупречных зуба. Потом уронила кошелек – ага, с понтом случайно, наклонилась за ним – да так, чтобы волосами не загородить мне обзор ее выпятившихся достоинств – пару раз при этом «промахнулась», затем таки подобрала, выпрямилась, скосила глаза на мать, убедилась, что та не видит, и на пару мгновений показала мне язычок. Ее мать тем временем, решив головоломку благоприятным для меня образом, тоже улыбнулась уже отчетливее.

– Максим, а если бы мы стояли там, – девчонка указала пальчиком на помост с рабынями, – сколько бы мы тогда стоили?

– Ну и шутки у тебя, Велия! – слегка оторопела «почтенная».

– Так интересно же, мама, хи-хи! Так сколько, Максим?

– Тут – нисколько.

– И как это понимать? – похоже, мамаша склонялась к включению обиды, да и дочурка озадачилась.

– Тот, кому повезло бы отловить вас, был бы глупцом, если бы выставил вас на продажу тут. Я слыхал, что в Греции цена на красивую рабыню-танцовщицу может даже равняться цене неплохого дома. Не знаю, правда ли это…

– Ну, не самого лучшего дома и не за всякую танцовщицу, но вообще-то бывает и так, – «почтенная» все-таки сменила гнев на милость и соизволила меня просветить: – В Афинах, в Коринфе, в Сиракузах, в Карфагене, в Тире, в Александрии или в Антиохии. За меня-то, допустим, столько уже не дали бы и там, а вот выкуп за нас наши родственники заплатили бы и побольше…

– Гы-гы! Свежо предание, почтенная! Копье в грудь, стрела меж ребер или меч в брюхо – плохая замена цене… ну, скажем, полутора домишек. Да пускай даже и одного – жадность ведь до добра не доводит!

– А ты неглуп, солдат! – рассмеялась «почтенная». – Если тебя не убьют в бою и если боги и впредь будут благосклонны к тебе – далеко пойдешь!

Пока что боги были к нам благосклонны. Вечером в доме Ремда праздновали счастливое освобождение родни и спасение основных богатств рудника. Наш отряд ел и бражничал во дворе, начальство – в самом доме. Оттуда доносилась музыка, пение и приветственные возгласы пирующих, а сквозь занавеску просвечивали силуэты танцоров и танцовщиц.

– «Досточтимый» даже дорогих греческих шлюх нанял – тех самых, которых они «подругами» называют! – не без зависти просветил меня напарник по караулу. – Нам такие уж точно не по кошельку! Вот что значит денег куры не клюют!

Лично меня зависть по этому поводу особо не глодала. Это Ефремов в своей «Таис Афинской» сделал из греческих гетер эдакий супер-пупер-идеал, а на самом ведь деле – обыкновенный гибрид шлюхи с актрисой. Ну споет там чего-нибудь, ну на кифаре побренчит или в флейту двойную подудит, ну стихи подекламирует, ну спляшет там что-нибудь эдакое – так на это любая занюханная актриска способна. А в постели любая мало-мальски опытная шлюха тоже наверняка ничем не хуже окажется. Ну так и зачем тогда, спрашивается, мешать бульдога с носорогом? Так я примерно и втолковывал напарнику, ни о каком участии в этом хваленом «симпосионе» и не помышляя, когда из-за занавески выскользнула рабыня с горящим масляным светильником:

– Досточтимый Ремд приглашает аркобаллистариев к своему столу!

Ну, к «своему» – это, конечно, громко сказано. На самом деле нас, конечно, никто и не думал укладывать на пиршественные ложа за главными столами, а усадили на табуретах за самый дальний. Но угощение было не хуже, чем там, и мы даже пожалели о том, что успели основательно подкрепиться во дворе с камрадами. Зрелища же – ну, по сравнению с современными эротическими шоу нашего мира они выглядели бледновато, но по местным меркам…

Одна танцовщица, уже освободившаяся от всего лишнего, плясала с довольно-таки приличных размеров питоном, вторая, на которой оставался лишь пояс с широкими лентами из полупрозрачной ткани, виляла бедрами так, что эти ленты развевались как крылья, третья, еще не избавившаяся от юбки, томно выгибалась, воздев руки кверху, отчего ее верхние выпуклости приподнялись – ими-то она и двигала – довольно искусно, надо признать. Все три оказались рабынями-иберийками, хотя и очень даже смазливыми, а собственно гетерой была только одна – их хозяйка, – самая одетая из всех. Тоже очень даже эффектная баба, хотя чистопородной гречанкой не показалась мне и она – скорее уж полукровка. В легком платье, полупрозрачном, так что вся фигура легко просматривается, полы платья откинуты так, что левая нога открыта до пояса, руки закинуты за голову – соблазнительно стоит, надо отдать должное. А вот несет какую-то тарабарщину – видимо, на греческом, в котором никто из нас ни в зуб ногой. Лучше бы, на наш взгляд, заткнулась и сплясала стриптиз, как ее рабыни. Но «досточтимому» и «почтенным» ее выступление, похоже, нравилось.

Впрочем, мучили нас выслушиванием не пойми чего недолго. Дав нам вволю насытиться, а танцовщицам – закончить свои танцульки, хозяин дома, переглянувшись с возлежавшей рядом Криулой – та как раз закончила говорить дочери что-то, не слишком ту обрадовавшее, – подал гетере знак потихоньку закруглиться, что та и сделала.

– От имени клана Тарквиниев я рад приветствовать на этом славном пиру наших доблестных аркобаллистариев! – объявил Ремд на нормальном турдетанском и подал нам знак приблизиться. – Они недолго еще служат у нас, но успели уже показать и себя, и свои аркобаллисты! Их недюжиннный ум облегчил нам выслеживание злоумышленников, а их стрельба – победу над ними. Клан Тарквиниев ценит таких воинов, и их награда будет достойной! Вот карфагенский статер, – «досточтимый» показал нам золотую монету – сперва одной стороной, затем другой. – Он равен пятнадцати серебряным шекелям, и по два таких статера получит каждый в их отряде. А наши аркобаллистарии кроме этого получат еще по три статера за свои отличия в этом походе. Но не это главное! – тут он выдержал драматическую паузу и обернулся уже к нам самим: – Разовая награда тоже важна для солдата, но еще важнее жалованье, которое он получает регулярно. Ваше жалованье удваивается! И не с сегодняшнего дня, а со дня того боя! Клан Тарквиниев успел уже изрядно задолжать вам с того дня, но завтра утром вы получите все причитающееся вам у моего казначея! Клан Тарквиниев благодарит вас за службу!

– Слава Тарквиниям! – гаркнули мы, хоть и не вполне хором, но с должным усердием.

На этом наш прием был окончен, и мы вышли во двор, предоставив начальству продолжать их изысканные увеселения. Гетера снова затараторила что-то по-гречески, но гвалт наших камрадов во дворе был куда громче, а главное – понятнее. Ни есть, ни пить нам уже не хотелось, да и большинство наших сослуживцев успели уже насытиться. Я выкурил трубку, рассказал сипаям пару анекдотов, переделав для них армейские «Да вас это не гребет, товарищ генерал!» и «А, лесник – пошел на хрен!». От первого – второй-то наши знали все – дольше всех хохотал Володя, что и неудивительно. Это гражданский представляет себе типичную армейскую ситуевину чисто умозрительно, а вояка, сам не раз в таких побывавший, представляет ее себе в цвете и в лицах, а посему и ржет до слез. Ржал – хотя и не так долго, как Володя – и вышедший вскоре к нам Тордул, успевший в свое время послужить и в серьезных местных армиях Баркидов – кажется, у Магона.

Потом я прогулялся в отхожее место на заднем дворе и направился оттуда к пристройке, выделенной нам под ночлег.

– Максим! – негромко позвала меня Велия. – Хорошо сегодня…

– Ага, «Над всей Испанией безоблачное небо»…

Юмора девчонка, конечно, не поняла бы и по-турдетански – это наши сейчас ржали бы, а она не в курсе, и настрой у нее романтичный. А южные ночи – они ведь такие, к романтичному настрою весьма располагающие. Ну, склонные к этому натуры, гы-гы!

Откровенно говоря, я бы предпочел в этот вечер повстречаться с кем-нибудь из домашних рабынь, а еще лучше – из танцовщиц гетеры, с которыми, наверное, несложно было бы договориться на предмет «завернуть в укромное местечко и заняться хорошим делом», но такого случая судьба мне не предоставила. Ладно, есть на то, в конце концов, и кордубские шлюхи, а сейчас обстановка и в самом деле романтичная, и с такой девахой поболтать под звездным небом тоже неплохо. А может, и за ручку ее подержать, а может, даже и не только за ручку…

– Нас на днях отправят в Гадес. Мама говорит – «подальше от опасностей и от грубых неотесанных мужланов», хи-хи! Которые «даже греческого не знают», хи-хи!

– А ты его знаешь?

– Читать могу, но пишу с ошибками. На слух понимаю почти все, если говорят по-аттически или по-сиракузски, но сама говорю – примерно как ты по-нашему, хи-хи! По-финикийски тоже, но читаю плохо и почти совсем не могу писать. Мама говорит, что это очень плохо – эти языки надо знать.

– А какой из них важнее?

– Оба важны, но в Гадесе нужнее финикийский. Было бы хорошо, если бы ты начал с него. По-нашему ты научился быстро…

– Научишься, когда без этого никак не обойтись! – я решил не расстраивать деваху сообщением, что хрен ее мать угадала и уже следующему поколению придется, скорее всего, изучать латынь, поскольку изучить АК-74 иберам уж точно не светит.

– Холодно! – она нарочито поежилась и нырнула ко мне под плащ – сперва, конечно, оглянувшись и убедившись в отсутствии лишних глаз. Решив, что во второй раз уже можно, я обнял ее за талию. Протестов не последовало, и я сдвинул руку несколько ниже…

– Только не шлепать, хи-хи! Тебе нравится шлепать меня по попе, но теперь я не смогу свалить синяк на ни в чем не повинного мула!

– Ну, твою попу и просто подержать в руках приятно!

– Только попу? А вот тут? – эта оторва взяла мою другую руку и сама поднесла ее к своим верхним выпуклостям. Ну, раз девочка не против…

– Они у меня маленькие, конечно…

– Ну, не такие уж и маленькие…

– Не льсти мне, Максим! Я же знаю, что у Астурды они гораздо больше, и ты это тоже прекрасно знаешь, а вам, мужчинам, нравятся грудастые!

– Ну, она ведь старше тебя…

– Но тоже еще не была замужем и не рожала детей. Ты не видел ее матери.

– Верно, как-то не довелось…

– И не могло довестись. Она умерла в прошлом году – сердце, резкая перемена погоды. Но я сейчас не об этом – она была еще не очень-то стара, но у нее были огромные и обвисшие. А мою маму ты видел – нынешнюю, успевшую родить меня и Велтура. И помнится, в деревне ты обратил на нее внимание раньше, чем на меня, хи-хи!

– Так ведь было на что! Но ты права, у тебя будут не хуже, – мой палец нырнул в ложбинку, а эта чертовка сложила руки под грудью так, что ложбинка стала совсем узенькой…

– Ты еще будешь служить на руднике какое-то время. Гадес далеко оттуда, и мужчина не может долго обходиться без женщины. А ты нравишься Астурде, и она может захотеть остепениться. Я, конечно, желаю ей счастья, но ты достоин лучшего, Максим!

– Именно такого? – я обнял ее покрепче.

– Может быть… Если боги будут благосклонны…

– Тебя там не выдадут за это время замуж?

– Шестнадцать лет исполнится мне в пути, и в Гадесе я буду считаться уже взрослой. Но мой отец в Карфагене, а без него мою судьбу никто решать не будет. Ты только постарайся, чтобы дела не слишком долго привязывали тебя к руднику. Сумеешь?

– Кажется, у меня появилась причина очень постараться…

– С тобой весело, Максим! В деревне ты хотел совратить меня за несколько маленьких бронзовых монеток. У тебя еще осталась хоть одна – именно из тех?

– Осталась.

– Подари ее мне! Когда будет скучно – достану, вспомню и посмеюсь…

16. Война по-кордубски

– Внучка досточтимого Волния достойна лучшей партии, чем какой-то наемник! – заявила «почтенная» достаточно ледяным тоном.

Я прифонарел – не от самой ее позиции, в которой, в общем-то, и не сомневался, но обоснование… Нет, я, конечно, понимал, что не стало бы наше командование городить целую спасательную экспедицию ради чужих для нанимателя людей, да и уж всяко не такой была бы наша тогдашняя суета ради совсем уж «седьмой воды на киселе», но чтоб родная внучка самого главы клана… Мое почтение, млять, как говорится, но во что ж это я такое вляпался-то сдуру?!

– Ну, допустим все же, не такой уж он и «какой-то», Криула, – вступился за меня «досточтимый» Ремд. – Служит без году неделю, а уже как отличился! Такие люди обычно не задерживаются в «каких-то наемниках»!

– Ремд, я ведь не шучу! – и, обернувшись ко мне: – Вчера я сказала тебе, солдат, что ты далеко пойдешь, если боги будут к тебе благосклонны. Я и тогда не шутила с этим, и сейчас могу это повторить – но не настолько же! Не забывай все-таки, кто ты – и кто мы!

– Так, так, Криула, а напомни-ка нам, кто же это вы такие, хе-хе?! – дурашливо поинтересовался ее родственник.

– Ремд!!! – на столике аж блюдца подскочили. – Все равно он нам не ровня!!!

Этого юмора я уже не понял, но пояснять его мне, похоже, никто не собирался. Возможно, «досточтимый» и объяснил бы, настроение-то у него было для этого вполне подходящим, но глаза Криулы метали такие молнии, что даже он не рискнул.

– Видишь, Максим, у меня тоже ничего не получается. Но ты не расстраивайся – она раздражена сейчас, не в духе, у женщин это бывает. Ничего, мы подождем, когда ее настроение улучшится, и тогда попробуем уговорить ее еще раз, хе-хе!

– Не будь комедиантом, Ремд! – «почтенная» вроде бы угомонилась, и даже улыбнулась уголками рта, но это вовсе не означало согласия становиться моей тещей.

– Хорошо, не буду. Поговорим тогда о делах поважнее и посерьезнее. Твой раб, Максим, как я слыхал, справился с черной бронзой – с твоей помощью. Если ты научишь его справляться самостоятельно – ты будешь вознагражден так, что и нынешняя награда покажется тебе сущим пустяком. Криула вчера рассказала мне о вашем обсуждении цен на наложниц и танцовщиц, хе-хе! – Та тоже улыбнулась. – Но не одни только красивые наложницы могут стоить хорошего дома! Раб-мастер тоже стоит весьма недешево, а уж мастер по черной бронзе – тем более. Если мальчишка станет настоящим мастером, я куплю его у тебя очень дорого.

– Прости, досточтимый, но я не могу продать его тебе.

– Почему? Мы же еще не договорились о цене! Даю слово, ты будешь доволен!

– Дело в том, что я уже дал слово освободить парня. Разве годится мастеру по черной бронзе быть рабом?

– Дал слово? Гм… Ну, раз так – слово надо держать. Жалованье свободному мастеру не разоряло клан Тарквиниев раньше, не разорит и теперь. Но я тоже уже дал тебе слово и сдержу его. Учи своего раба, Максим! Ты и теперь уже не настолько беден, чтобы не купить себе нового слугу, а этого учи настоящему делу! Когда твой бывший раб научится выплавлять черную бронзу без тебя – тебе будет на что купить хороший дом в Гадесе. Не самый лучший – я знаю его хозяина, он его не продаст, хе-хе, – и даже не такой, как у моего дяди – я говорю не о том, который ты видел, а о том, что на острове, – но тебе ведь такой и не нужен, верно? Тот, который ты сможешь купить, будет уж всяко не хуже того, в котором мой дядя ведет дела. Пожалуй, и получше, да еще и на острове, если захочешь. Ты и сам не заметишь, как станешь завидным женихом, и тогда мы снова попробуем уговорить Криулу, хе-хе!

– Опять шутишь, Ремд?

– Ничуть! Как же можно, когда ты запретила мне быть комедиантом, хе-хе! Я вполне серьезен. Разве лучше будет, если девочка достанется какому-нибудь старику или избалованному сосунку? Если ее избранник неплох – зачем же делать ее несчастной?

– Ну, так уж прямо и избранник! Юной девчонке нетрудно вскружить голову, но такие увлечения быстро проходят. А Гадес – город не маленький, и выбор у нее там будет достаточно широкий.

– Как знать, Криула? Некоторые увлечения, знаешь ли, оказываются очень стойкими, и я мог бы напомнить тебе об одном из таких…

– Хватит, Ремд! Пусть хотя бы языки изучит, прежде чем на Велию пялиться! Неужели судьба моей девочки – достаться неотесанному варвару?!

– Вот таковы женщины, Максим! Мы ей такого зятя из тебя готовим, а она еще условия ставит! Но – тут она в своем праве, и в этом я с ней тоже согласен, так что языки тебе учить придется. Начальник рудника хорошо отзывается о тебе…

Тоже мне новость! Еще бы ему не отзываться обо мне хорошо, гы-гы!

– Он и сам неплохо владеет финикийским языком, а еще лучше им владеет его наложница-бастулонка, которую он приобрел тайком от жены и прячет от нее на руднике, хе-хе! Я попрошу его поучить тебя финикийскому, а ты учись старательно – но смотри, только финикийскому языку, а не финикийским забавам с его бастулонкой, хе-хе!

Тут уж рассмеялась и «почтенная», хотя самообольщаться по поводу ее настроя было бы, пожалуй, очень сильно преждевременно. Уж очень круто она наехала на меня с утра, когда нас заложила ей эта гнусная сволочь!

– Хррррррррр! – прохрипела эта сволочь несколько позже, когда мои пальцы сомкнулись на ее тщедушной шейке. Я чуток ослабил хватку, поскольку не решил еще, что с ней сделать – просто придушить, сломать шею или утопить в очке сортира. Как вообще посмела, мразь, на глаза мне попасться после такого!

– Если ты убьешь меня или искалечишь – тебя оштрафуют на мою цену, а она для тебя немаленькая!

– Ты веришь в то, что я боюсь этого?

– Вижу, что не боишься. Но что ты выиграешь от этого? Любой из слуг на моем месте донес бы на тебя госпоже, а расправа за донос не приблизит тебя к твоей цели.

– Зато ты даже не представляешь себе, какое она доставит мне удовольствие!

– Представляю! Но удовольствие я могу доставить тебе и иным способом!

– И не боишься быть затраханной насмерть, как ты того и заслуживаешь? Например, зазубренным колом в задницу или черепком от разбитой амфоры – куда положено, гы-гы!

– Я надеюсь все же, что к вечеру твой гнев поутихнет. А я позабочусь о том, чтобы он утих окончательно – более традиционным способом. Я слыхала, что ты не любитель извращений. Пойми, я служу госпоже и обязана была донести, но сама ничего против тебя не имею! Если бы кто-то узнал, что я видела и не донесла…

– Ладно, – я убрал руки с ее шеи. – Пожалуй, убивать тебя и впрямь не за что. Уйди с глаз!

– Так мне вечером приходить?

– Ты что, на самом деле собираешься? – Эта девятнадцатилетняя стукачка была недурна, и вздрючить ее за донос в буквальном смысле – не самая дурацкая идея.

– Удовольствие я тебе задолжала… так решила госпожа Велия, кстати.

– Так кому ты служишь – матери или дочери?

– Какая разница? Дочь госпожи – тоже госпожа. Мать главнее, но и приказ ее дочери имеет силу, если не противоречит приказам матери.

– И ее мать не против?

– А я ее и не спрашивала. Я же сказала, что ничего против тебя не имею. Разве недостаточно приказа молодой госпожи? Зачем беспокоить старшую госпожу пустяками, если этим я не предаю ее?

– Хорошо, приходи вечером. Но сейчас – уйди с глаз!

Наверное, так бы я и скоротал этот день за биением баклуш и размышлениями о некотором своеобразии взглядов на жизнь непростых турдетанских рабовладельцев. То ли дело простые – вроде меня. Но судьбе не было угодно позволить мне расслабиться.

– На стены! Все на стены!

«Все» – это, конечно, не «досточтимый» с его домочадцами. В данном случае «все» – это мы, грубые мужланы, неотесанные варвары, бродяги-наемники. Короче – солдатня. Не могу сказать, чтобы эта команда нравилась мне так, как команды «Отбой!» и «Разойдись!» в «непобедимой и легендарной», но, по крайней мере, смысла в ней больше, чем просто развлекать начальство игрой в солдатики, то бишь выбивать из плаца пыль, топоча строевым шагом. Раздражает маразм, но разве ж мы против настоящего дела?

– Мятежники! Римляне! – Так, а вот это уже интересно! У кого-то уже ум за разум от страха зашел? Так кто там все-таки на самом деле, мятежники или римляне?

Взбежав на стену и оценив обстановку с ее высоты, мы убедились, что с ума никто не сошел – внизу в наличии действительно имелись и те, и другие, и между обеими сторонами назревала нешуточная драка. Но мы-то тут при чем? Мы ведь, кажется, не вмешиваемся в большую политику? Или мои сведения устарели?

– У римлян не будет повода входить в город, если мы продемонстрируем им способность и готовность защитить его от мятежников, – разжевал Тордул для некоторых особо тупых вроде меня. – А зачем нам римляне в городе?

Приятно все-таки, когда начальство не держит тебя за дурака, не включает перед тобой клоуна, а объясняет четко и недвусмысленно, что ему от тебя нужно. Надо продемонстрировать – продемонстрируем в лучшем виде!

– Барра! – рычали легионеры, надвигаясь сплошной стеной своего хваленого строя на восставших турдетан Кулхаса.

– Смерть римлянам! – еще громче, хотя и не так слаженно ревели те, набегая на противника грозной толпой.

– Кордуба! – орали мы со стены, воинственно потрясая оружием.

– Трруууууу! – трубили показавшиеся в интервалах между римскими отрядами боевые слоны.

– Что ж они делают, олухи! Они же перебьют друг друга! – прихренел Серега, которому больше пришелся бы по душе аттракцион исторических реконструкторов, где сошлись, полязгали железом, помахались от души, потешили силушку молодецкую, да и разошлись – усталые, но довольные. Не могу сказать, чтоб наше мнение, включая и наших сослуживцев, сильно отличалось от Серегиного, но кого тут интересовало наше мнение? Тех олухов внизу – уж точно нет. Кулхас воюет за свои города и власть, римский сенат – за доходы от богатой провинции, но воюют-то они не сами, а руками вот этих вот «малых сих». Одних настропалили вожди и старейшины, других попросту послали, куда велено, хотя и тоже не без урря-патриотического мозгоимения, и сейчас эти «вышедшие родом из народа» на полном серьезе почнут крошить друг друга в мелкий салат…

Масштаб мясорубки впечатлял – это были уже не те мелкие стычки, в каких мы и сами уже успели отметиться. Тут все сейчас серьезно будет, по-взрослому. Преторская армия римского наместника номинально составляет один полный легион с положенными ему вспомогательными войсками союзников-ауксилариев, и похоже было на то, что вот он весь, судя по численности, и развернут под стенами Кордубы. У римлян, как и всегда, в первой линии мальчишки-гастаты, которым и предстояло первыми расплатиться кровью за игры взрослых дядек, но и Кулхас – стреляный воробей – бросил на этих мальчишек не отборное воинство, а неумелых, но многочисленных и сердитых пейзан. Это же все равно что наши срочники в Чечне! Ну и как, спрашивается, пацанам выстоять против матерых мужиков? Столкнулись! Как и следовало ожидать, пацаны-желторотики держали строй недолго. Напрасно орали на них и нещадно хлестали по спинам крепкими виноградными витисами псы-центурионы. Вот в одном месте проломлен строй, вот в другом. Наконец, все смешалось, и в поднятой дерущимися пыли нелегко было разобраться, что там у них вообще происходит – ясно только, что ничего хорошего. Потом вроде бы самая основная свистопляска сдвинулась в сторону расположения римлян и их союзников – видимо, в беспорядочной свалке более привычные к ней турдетаны начали одолевать.

Мы не видели, где находится римский главнокомандующий, но понятно же, что он не просто наблюдает, а управляет боем через посыльных-контуберналов. С римской стороны затрубили их кривые горны, забыл их название, засуетились центурионы, и из глубины их позиций двинулось подкрепление. По сигналам римских горнистов в эту и без того грандиозную мясорубку врезались отряды принципов – второй линии. Эти – бойцы поопытнее, поувереннее в себе, сами с усами – чаша весов сперва заколебалась, а затем отчетливо качнулась в сторону гордых квиритов. Ну не может же в самом деле толпа ополченцев совладать с железным строем настоящих легионеров! Но тут и Кулхас в свою очередь ввел в бой профессионалов.

Дружинники это его или кельтиберские наемники, издали было не разглядеть, да и не настолько мы еще пока в них разбирались, но видно было по ним сразу, что ребята серьезные. И экипированы достойно, и ухватки крутых волчар, и двинулись в бой четко и слаженно, не деря глотку и не бряцая оружием без необходимости – словом, не тратя ни времени, ни сил на дешевые понты. Эти матерые головорезы выправили положение, и за их спинами побитые пейзане отдышались, взбодрились, увидели спешащие на помощь новые подкрепления и рванулись по новой сами, усиливая напор своих вояк. И снова чаша весов заколебалась, и римляне начали откатываться назад, хотя уже и в большем порядке.

– Млять, щас триарии ударят! – со знанием дела предсказал Володя, да только хрен он угадал! Триариев римский командующий, похоже, решил поберечь, и вместо них после нового сигнала римских трубачей в интервалы между манипулами их принципов двинулись слоны. Сперва шагом, затем трусцой, а уже в самой боевой линии заревели и ломанулись со всей дури. Правильно их историки «живыми танками» называют! Хоть и без башенок со стрелками почему-то в данном случае, и действовать могут только ногами, хоботом да бивнями, но ни под то, ни под другое, ни под третье попадать как-то, знаете ли, совершенно не в кураж. Чревато это травмами, едва ли совместимыми с дальнейшей жизнью именно вот в этой бренной тушке, с которой почему-то ну никак не хочется расставаться…

К таким крутым переделкам простые турдетанские ополченцы, конечно, не были готовы, и многие побежали. Напор турдетан резко ослаб, и римляне снова начали теснить противника, а слоны вырвались вперед, сея смерть и опустошение. Но похоже, что слухи, будто среди профессионалов Кулхаса имеются и ветераны, сражавшиеся еще со Сципионом против Баркидов, не столь уж беспочвенны. А кое-кто, сильно подозреваю, что и не только со Сципионом против Баркидов, но и с точностью до наоборот – сперва с Баркидами против Сципиона – тоже поучаствовать успел. В общем, судя по дальнейшим событиям, с боевыми слонами некоторым из мятежных испанских вояк дело иметь уже доводилось, что они вскоре и продемонстрировали нагляднейшим образом.

В погонщиков-нумидийцев тут же полетели меткие дротики и саунионы, да и пращники турдетан тоже как-то не зевали, а если этого оказывалось недостаточно – сразу несколько человек метали копья в одного слона. Пара гигантов с ревом осела и рухнула – стена под нами, конечно, не задрожала, как это обожали иногда показывать в совсем уж старых буржуинских фильмах про динозавров и им подобных монструсов, но впечатлило зрелище, без дураков впечатлило. Остальные, лишившись погонщиков и обезумев, как от боли, так и от страха, повернули назад. Теперь уже они остервенело опустошали римские ряды, наверняка вызывая у ветеранов войны с Ганнибалом весьма неприятное ощущение дежавю. Вряд ли это они преднамеренно, скорее просто, съехав с катушек, перестали различать своих и чужих, но римлянам-то от этого разве легче?

Но помимо дежавю имелся у римских ветеранов, конечно, и опыт, который, как известно, не пропьешь. Сицилия, Нола, Испания, Зама – было где им встретиться с хоботными так, что миром хрен разойдешься. И хотя немалая часть той римской солдатни вышла уже из призывного возраста, кое-кто еще остался в строю, а кто-то из них даже и по службе продвинулся. Не так уж и много было тут этих взбесившихся «живых танков», всего около десятка – не с Македонией ведь воевали, а с какими-то жалкими испанскими варварами. Опомнились, организовались, вспомнили былые навыки, и вскоре охреневших слонопотамов забросали копьями, дабы не путались под ногами у гордых граждан Рима.

Избавившись таким образом от помехи, легионеры снова сомкнули ряды, но и турдетаны уже опомнились и возобновили натиск. К линии боевого контакта под звуки труб мерной поступью двинулись римские триарии…

– Если у Кулхаса не припасено хорошего сюрприза еще и для этих – его войску теперь точно звиздец! – заметил Володя.

Ситуевина в самом деле складывалась своеобразная – если на флангах конница и легковооруженные как-то поддерживали статус-кво, то в центре – с подходом триариев – результат был предсказуем. В принципе-то так же оно было примерно и у Ганнибала при Каннах. Зная конечный результат той гораздо более грандиозной мясорубки, чем эта, мы обычно не вполне осознаем, как рисковал тогда великий Баркид. Бой есть бой, и многое в нем запросто может пойти совсем не так, как спланировано. А там даже и не требовалось «совсем не так», там и «не совсем так» хватило бы за глаза. Продержись его слабый центр чуть меньше, промешкай его сильные фланги чуть дольше, проконогребься его конница с конницей римлян и не поспей своевременно завершающие спланированное им окружение нумидийцы – любого из этих факторов хватило бы, чтобы римская пехота прорвалась в центре, после чего весь гениальный план Ганнибала полетел бы вверх тормашками. Уж чему-чему, а строевой даже римских новобранцев начальство выдрочить успело, и уж по команде «Кру-гом!» развернуться к тем пресловутым нумидийцам задним манипулам труда бы не составило. Тыл стал бы новым фронтом, а бывший фронт – тылом, только и всего. Тяжело, конечно, пришлось бы флангам, теснимым лучшей Ганнибаловой пехотой, но в глубине римских боевых порядков было вполне достаточно свежих манипулов, чтобы как-нибудь уж справиться и с этой напастью. Шутка ли – соотношение сил по пехоте два к одному в римскую пользу?

Сюрприз у Кулхаса, как это вскоре выяснилось, имелся. За притоком Бетиса его профессионалы опрокинули местных союзников Рима и на плечах у бегущих форсировали неширокий приток. Вперед вырвалась стремительная конница, и прямо на наших глазах наметился нехилый удар в бочину уже теснящим противника по всему фронту римлянам. Если они успеют вовремя и если то же самое случится и на другом их фланге – запросто может статься, что и выйдут у турдетан «Канны на бис». Но это понимали и римляне, а память о настоящих Каннах у них была еще достаточно свежа, и подобный исход дела в их планы, конечно же, не входил. Вооруженных полноценными копьями триариев для сплошного подобия греческой фаланги, которую нечего и думать атаковать в лоб конной лавой, гордым квиритам катастрофически не хватало, и шансы пробить брешь сквозь куда слабее вооруженных принципов, не говоря уже о гастатах, наклевывались у кулхасовской кавалерии неплохие, а следом ведь поспешала и пехота, которой только дай ворваться в смятые и расстроенные боевые порядки римлян – эти ребята своего уж точно не упустят и порезвятся там от всей своей широкой души – ага, где-то примерно в духе не к ночи будь помянутого Тевтобургского леса. Это в строю манипула или когорты римский легионер силен, а в неразберихе рулит съевший собаку на поединках варвар. Наверное, так бы оно и вышло, если бы только не одно-единственное, но весьма досадное обстоятельство.

Не всех своих слонов римляне, как оказалось, использовали для фронтальной атаки главных сил Кулхаса, трех они выделили и в помощь союзникам на фланге. Слоны малоэффективны против плотного строя обученной сражаться с ними тяжелой линейной пехоты, но против конницы это почти панацея. Почти – потому что в Индии, например, или в Нумидии этот номер не прошел бы. Там конницу специально обкатывают слонами, и тамошние лошади к ним привычны. Но здесь слоны – экзотика, и кавалерийская атака волей-неволей застопорилась. Что толку от храбрости всадника, если празднует труса его конь? Мало кому удавалось заставить своего скакуна преодолеть страх, большинство же лошадей храпело, кружило, вскидывалось на дыбы, но от атаки всячески отлынивало. А пехота катастрофически не поспевала…

Тордул мрачно смотрел со стены на это безобразие, затем поманил к себе меня и трех пращников-балеарцев.

– Мы не воюем с Римом, – напомнил он. – Мы – верные друзья и союзники Рима. Но будет не очень хорошо, если римляне разобьют сейчас Кулхаса. Тогда они еще, чего доброго, захотят войти в город как победители, а мы ведь с ними не воюем – будет очень нехорошо. А эти три слона… Вы поняли меня?

Разумеется, мы все поняли правильно.

– Не стрелой! – одернул меня начальник, когда я намылился уложить в желобок болт. – Я видел, как ты стреляешь «желудями» – сделай так и на этот раз. Зачем оставлять на поле боя опасные следы?

Один из балеарцев подал мне свинцовый «желудь» и положил передо мной на парапете еще несколько. Что ж, разумно!

Я целился в башку погонщику одного из слонопотамов, но проклятая свинчатка закувыркалась в полете и со смачным шлепком впечаталась в ухо самому толстокожему. Млять! Ну какого, спрашивается, хрена эти гребаные античные пращники не пользуются нормальными круглыми пулями! Религия, что ли, не позволяет? Уроды, млять, ущербные! Одновременно и «желуди» наших балеарцев вспенили воду речки, маскируя меня перед римлянами имитацией бестолкового «дружественного огня». Вот за это как раз – большое спасибо! Взвившийся на дыбы слонопотам едва не скинул наземь погонщика – нумидиец уцепился за его раненое ухо, что тому тоже не понравилось, а я уже целился в погонщика другого слона. На сей раз взял поправку, и «желудь» звезданул того меж лопаток. Арбалет придал свинцу ускорение уж всяко не хуже пращи, и нумидиец, раскинув руки, мешком свалился под ноги своему гиганту. И снова балеарцы замаскировали мою диверсию – один даже в щит турдетанскому всаднику свой «желудь» влепил для пущего правдоподобия. Хорошо хоть – в бронзовый умбон попал, а то ведь иначе и пробить мог бы ненароком. А я брал на прицел уже третьего погонщика. Ага, есть! Метил, правда, в бочину, а всадил в ляжку, но и то хлеб. Черномазый – не негр, конечно, но почерномазее иберов – взвыл от боли и отвлекся от управления своим «танком». Пращники продолжали маскировать меня – наши пращники, а турдетанские вплотную занялись слонопотамами. Заодно до кучи они уконтрапупили того первого нумидийца, в которого я промазал, а я уж доделал третьего, влепив ему наконец в шею. А некоторые из лихих турдетанских кавалеристов спешились, подступили к элефантусам и принялись забрасывать их дротиками. А животина ведь уже «бесхозная», ну и повернула взад – две штуки повернули, а третьей я успел впендюрить очередной желудь в «убойное» место между глазом и ухом. Не ружжо, конечно, да только ведь и «желудь» потяжелее ружейной пули будет. Поплохело хоботному, а тут его еще и парочка саунионов железных продырявили. Двух оставшихся помогли завалить и сами союзнички римлян – что топтать и протыкать бивнями будут их самих, уговору не было, не подряжались они на такое. Жалко слоников, конечно, но такова уж наша се ля ви…

Кордуба велика лишь по турдетанским меркам, а так – не особо-то. Мертвые слонопотамы лошадей уже не пугали, уцелевшие сторонники Рима брызнули врассыпную, и конный «сюрприз» Кулхаса с молодецким гиканьем понесся вокруг города для захода гордым квиритам в тыл, да и пехотинцы тоже поспешали следом. Несколько пращников, правда, восприняв слишком уж всерьез имитацию наших, вздумали было обстрелять нас. Первые «желуди», хвала богам, просвистели мимо, мы раздумывали, как бы нам половчее предотвратить вторые – так, чтоб без излишнего членовредительства, но тут проезжавший мимо начальник турдетанского подкрепления что-то им прокричал. Пращники снизили прицел – это было прекрасно заметно по их сливающимся в размытые круги пращам… Чпок! Чпок! Чпок! «Желуди» смачно впечатались в стену – для порядка, ни одна сволочь теперь не скажет, что Кордуба в сговоре с Кулхасом, вот они – следы обстрела стен его людьми! Турдетанский вождь, уладив инцидент, приветственно махнул рукой и поскакал дальше по своим мятежным делам, а моему боковому зрению как-то уж очень настойчиво показалось аналогичное движение руки нашего начальника. Нет, конечно же, показалось! Ну какие на хрен приветствия между врагами, гы-гы! И привидится же такое!

– Хорошая работа! – одобрил он, обернувшись к нам.

– Какая работа, почтенный? – я изобразил преувеличенно изумленную харю. – Разве ж мы воюем с Римом? Мы стреляли во врагов Рима, проклятых мятежников! Плохо отстрелялись, промазали, но мы очень старались! Далеко, почтенный, трудно попасть!

– Гы-гы-гы-гы-гы! – загоготали балеарцы.

– А что до погонщиков на слонах, – продолжил я отмазку, – то они сами со слонов попадали! Мы-то тут при чем? Крепче надо было держаться и не зевать! Может, молоды они были и неопытны, а может – пьяны, я не разглядел – далеко, почтенный! Да и не приказывал ты мне приглядываться, ты мне приказывал стрелять в мятежников!

– Гы-гы-гы-гы-гы! – подтвердили балеарцы.

– Ты умный солдат, Максим, и все понял правильно, – Тордул и сам с трудом сдерживал смех. – Именно так все и было! Все всё поняли?!

– Гы-гы-гы-гы-гы!

– И хотя вы – проклятые мазилы, и из вашего жалованья следовало бы вычесть стоимость потраченного вами зря свинца, я все же похлопочу, чтобы вместо этого вас наградили. За ум, наблюдательность и понятливость, хе-хе!

В отличие от шебутного гражданина Барки Ганнибала Гамилькарыча, Кулхас воевал на своей земле, и людей у него вполне хватало. Нашлись у него подкрепления и для прогибавшегося под римским натиском фронта – турдетаны не собирались рисковать так, как рисковал старший из Гамилькарычей. А потом ударила конница с дальнего от нас фланга, за которой выбежало и немало пеших, и там у римлян не оказалось элефантусов, а вспомогательные войска римских союзников были смяты турдетанами с ходу. Фронт остановился, легионеры перестраивались – четко перестраивались, быстро, слаженно. Извлекли римляне урок из Канн и повтора их вовсе не желали. Тут объехали наконец город и налетели на них резервы турдетан с нашей стороны. Месиловка вышла знатная!

Своей и союзной конницы хватало и у римлян, так что повтора Канн у Кулхаса не получилось. Триарии стояли насмерть, отходя лишь по сигналам горнистов, а под их прикрытием вполне организованно отходили и принципы, и лишь гастаты с велитами местами запаниковали, разбегаясь в разные стороны…

– Будет нехорошо, если они побегут спасаться к нашим воротам, – озабоченно проговорил Тордул. – Мы ведь друзья Рима, придется впустить…

Но правила игры прекрасно понимал и вождь мятежных турдетан. Один из его отборных кельтиберских отрядов быстренько отрезал римским беглецам путь к воротам Кордубы, заворачивая их обратно, в общую свалку.

Кое-как, периодически огрызаясь конными и пешими контратаками, римляне и их союзники откатывались восвояси – не уничтоженные и даже едва ли разгромленные наголову, но это сражение все же явно проигравшие. Поле боя осталось за турдетанами, многие из которых – особенно ополченцы-пейзане – уже торжествовали.

– Что ж они делают! Надо же преследовать и добивать! – раздался голос невесть как пробравшегося на стену Велтура. – Еще немного нажать…

– Ты прав, – согласился наш командир. – Но это крестьяне, а не воины!

– Да разве я о них! – горячился мальчишка. – Кулхас-то что себе думает?! Это же еще не полная победа!

– Крестьяне думают иначе, а настоящих воинов у Кулхаса недостаточно.

Крестьяне в самом деле думали иначе, заражая своим настроем и некоторую часть настоящих вояк-профи. Зачем продолжать рисковать своей жизнью, когда вот она – победа? Многие приплясывали, потрясали оружием, горланили победные песни. Не ко времени, конечно, но можно понять и их – ведь побили не кого-нибудь, а самих хваленых римских легионеров! Заразились настроем победителей и многие на стене:

– Победа! Наши им вломили! Хвала богам!

А с другого конца поля уже пылали буйным пламенем так и не пригодившиеся римлянам укрепления их лагеря. Частокол обуглен наполовину, а местами, того и гляди, скоро рухнет. С одного края начинают уже дымиться и заниматься огнем палатки – жилые солдатские, правда, до центральной части лагеря всепожирающему пламени еще далеко…

– Надо сделать вылазку и захватить лагерь! Там же столько всего ценного! – озарило Велтура.

– Вот как раз этого делать и не надо! – ответил ему поднявшийся только что на стену «досточтимый» Ремд.

– Но ведь его сейчас было бы так легко захватить!

– Велтур, мы ведь не враги Риму! Хорошо ли будет, если мы вдруг вероломно захватим имущество его войск? Кроме того, это добыча Кулхаса и его воинов. Это они сражались на поле, а не мы! Достойно ли посягать на чужую добычу?

– Стыдись, Велтур! – наехала на него и успевшая очутиться здесь же мать. – Ты знатный человек, и не все твои помыслы и стремления должны быть открыты для чужих ушей! А ты то и дело высказываешь их всем и каждому, как какой-то мужлан!

В общем, пацан попал под раздачу. Жаль парня, мне ли не знать, каково это, когда моя собственная мать бывала иногда и худшей стервой, но мне сейчас как-то не до его невзгод. Ведь по случаю особых обстоятельств «домашний арест» оказался временно приостановленным и для его сестры. А «досточтимый», успев уже обменяться с моим командиром многозначительными взглядами и кивками да парочкой негромких фраз, одобрительно кивнул мне и, важно приосанившись, встал так, что надежно перекрыл «почтенной» Криуле весь обзор.

– Я, кажется, пропустила самое интересное?

– Да уж, зрелище было еще то! – но интересовало нас, конечно, совсем не оно.

На сей раз, ныряя ко мне под плащ, Велия не жаловалась на несуществующий холод, да и я сам уже не маскировал своих действий под стремление «просто согреть»…

– Ты, медведь, чуть не задушил Алтею, – шепнула она мне, когда наши губы разомкнулись. – Я не за этим послала ее к тебе…

– Я был не в настроении…

– Это она хорошо поняла! И я тоже – по ее рассказу, хи-хи!

– Будь с ней поласковее вечером! – добавила деваха, когда я снова отлип от ее губ. – Представь себе на ее месте меня, а я представлю себе на ее месте себя, хи-хи!

– Велия!!! Опять?! – все-таки в глазастости ее матери не откажешь! Вообще-то мы сейчас целовались с ее дочуркой не «опять», а впервые, но что-то подсказывало мне, что не стоит мне ее поправлять, и мне оставалось лишь искать в этом и положительную сторону. Например, что яблоко от яблони далеко не падает и нашим с Велией детям едва ли придется жаловаться на плохое зрение, гы-гы! Впрочем, конкретно здесь и сейчас меня это утешало мало…

Поздним вечером я, конечно, «наказал» ее рабыню по первое число! Исполнить пожелание ее юной хозяйки представить на месте служанки ее саму было гораздо труднее.

Не то чтоб Алтея была плоха, да и не очень-то видно в темноте, да и не до разглядывания как-то, когда делом занят, но разве спутаешь опытную прошмандовку с шаловливой, но в целом невинной еще девочкой!

– Теперь-то твой гнев утих, воин? – чисто риторически поинтересовалась Алтея, когда выжала из меня все соки.

– Ты умеешь утихомиривать! – признал я очевидное. – Хотя…

– Ну, не может же девочка сама! Будь доволен тем, что получил – и, возможно, получишь еще!

– Разве я сказал тебе, что недоволен? – кое-что вспомнив, я имел в виду совсем другое. – Но не могла бы ты поработать еще и язычком?

– Не сердись, но мне почему-то кажется, что сегодня это уже не поможет, – она с сомнением скосила взгляд на мое насытившееся и ни на что больше не претендующее «достоинство».

– Ты не поняла, гы-гы! Ты ловко заложила нас с девочкой старшей госпоже, и теперь я хочу, чтобы ты так же заложила и мне кое-что о ней.

– Тайн госпожи я тебе не выдам! Надеюсь, ты не станешь убивать меня за это?

– Ну, для «досточтимого» Ремда это не тайна. Когда твоя госпожа напоминала мне о разнице в наших положениях, он что-то пошутил насчет этого такое, отчего она взбесилась. В чем тут дело?

– Ах, это? Ну, это не тайна. Но только – твоему слову можно верить – обещай, что не покажешь вида! Я ничего не говорила тебе, и ты ничего об этом не знаешь!

– Хорошо, никто лишний не узнает об этом. Рассказывай!

– Досточтимый Арунтий, отец Велии – старший сын и наследник досточтимого Волния, но есть и одна тонкость. Госпожа Криула – не жена своему мужу, а наложница. Очень любимая им, но все-таки наложница.

– Тогда почему ты называешь его ее мужем?

– Попробовала бы я сказать иначе в ее присутствии! Да и за глаза тоже… Ты чужеземец и не знаешь пока еще всех наших обычаев. Законная жена господина живет в Карфагене, и госпожа Криула – единственная его женщина здесь. Наложница, но здесь – почти жена. Здесь она и ее дети – его семья по нашим обычаям, хоть это и не по закону.

– Но тогда получается, что Велия – незаконная дочь досточтимого Арунтия?

– Ты разочарован этим?

– Наоборот! Если ее положение не столь высоко – получается, она не так уж и недосягаема для меня!

– Не спеши радоваться, воин! Хоть и незаконная, но все равно она дочь своего отца. В Карфагене разница имела бы большое значение, но в Гадесе она не так велика, а здесь – и вовсе ничтожна. Для турдетан госпожа Криула – жена своего мужа, и ее дети – настоящие дети очень непростого человека. Да и досточтимый Волний любит внучку и вовсе не считает ее «ненастоящей».

– Но все-таки…

– Да, «все-таки», и это дает тебе некоторую надежду. Но не слишком большую. Ее судьбу будет решать отец, а у него могут быть и свои планы на дочь. И помни – ты об этом ни сном ни духом! Мне несдобровать, если старшая госпожа прознает, да и тебе это тоже не прибавит ее расположения…

– Это я понял. А сама Велия?

– Она рассказала бы тебе и сама, если бы ты спросил ее. Но ты не спрашивал, а сама она постеснялась.

– А просто о том, что она – внучка досточтимого Волния, она мне сказать тоже постеснялась?

– Побоялась, что ты тогда сразу же примешь ее за изнеженную и избалованную, которая вряд ли подойдет тебе. Она ведь почти уверена, что ты не любишь таких женщин, непривычных к жизненным трудностям. Она права в этом, кстати?

– В этом – абсолютно. Подсказал кто-то или сама сообразила?

– Ну, ты ведь это не очень-то и скрывал…

17. Странные дела в Кордубе

А утром в город заявились парламентеры от Кулхаса, и «досточтимый» Ремд, будучи членом городского совета, отправился на заседание, на котором их должны были выслушать. Вернувшись оттуда, он поговорил с Тордулом и со своим управляющим. По двору засновали рабы и рабыни с деревянными ведрами и глиняными амфорами, запасая воду, и то же самое происходило в соседних дворах.

– Так по всему городу, – сообщил нам командир, указывая на улицу, по которой тоже несли воду и песок к стенам.

– Во второй половине дня Кулхас подступит к воротам и потребует впустить его войско, – начал он «вводную». – Когда мы откажемся, небольшой отряд его кельтов пойдет на приступ. Но у них не окажется ни лестниц, ни веревок с крючьями, так что взобраться на стены они не смогут. Его лучники и пращники будут стрелять в нашу сторону, а мы – в ихнюю. Все, кому следует, все понимают, и случайные царапины не в счет, но убитых и тяжелораненых быть не должно. Кельты отступят, а Кулхас прикажет выкатить осадную машину и немножко обстрелять город зажигательными снарядами. Что-то где-то от этого, конечно, загорится, не без того, но огонь потушат…

– А что за машина, почтенный? – поинтересовался я. – Баллиста?

– Нет, маленький полевой онагр из римского лагеря – их там захватили шесть штук. К вечеру или даже раньше Кулхасу надоест бесполезная осада, и он уведет войско добивать римлян, а мы будем долго и громко радоваться тому, что отстояли город. Все всё поняли?

В общем, на сей раз нам предстояло поиграть в войну ради эдакого красочного спектакля – специально для слишком уж верных друзей Рима, которые в Кордубе имеются наверняка. Жаль, не семнадцатый век на дворе – грохот, вспышки и дым от мушкетных залпов были бы еще зрелищнее. Ну да ладно, сойдет и так для сельской местности.

Так, собственно, все и вышло – видимо, посланцы и городской совет поняли друг друга правильно и обо всем договорились полюбовно. Сколько серебра – а может, и золота – это стоило «отцам города», нам никто не доложил, но мы этим как-то и не особо интересовались. Не из нашего же кармана, в самом-то деле! Дав нам спокойно пообедать и без лишней суеты подняться на стены – приятно иметь дело с нормальным человеком, великий вождь восставших турдетанских масс в сопровождении своей разодетой в пух и прах свиты подъехал к воротам и громогласно предложил городу сдаться на его милость. Разумеется, ему отказали. Картинно изобидевшись – куда там до него всем современным актеришкам – Кулхас ускакал, а к стенам подступили его кельтские вояки. Прикрываясь щитами и размахивая длинными мечами, а уж гвалт стоял – уши затыкай! Периодически то в стену тюкнет галька, то в щит кельта – пращники ведь с обеих сторон были тщательно отобранные, в курсе расклада, и свинца зря никто не тратил. Зачем, когда галька есть? Немножко постреляли кельтские лучники, немножко мы. Атакующие кельты швыряли горящие дротики – чаще с недолетом, втыкая их в земляной вал, но пару раз и в деревянный парапет стены попали – пришлось заливать водой.

Потом они выкатили и трофейный римский онагр, в самом деле оказавшийся небольшим и чисто зажигательным – он даже с колес не снимался для стрельбы. Дымный след от горящих снарядов – небольшой булыжник, обвязанный вымазанной в дегте паклей – выглядел эффектно, но никаких серьезных разрушений легкий снаряд не причинял. А на шестом выстреле артиллеристы Кулхаса и вовсе образумились и стали обвязывать паклей вообще небольшие вязанки мелко нарубленного хвороста. Кое-где в городе, конечно, занялся огонь, но все повсюду были к этому готовы и тушили очаги возгораний сразу же. Как и подобает порядочным людям, с которыми договорились честь по чести, осаждающие не стали томить нас до позднего вечера. Они еще рычали под стеной и потрясали мечами, когда другая часть войска начала быстренько свертывать свой бивак, а онагр, расстреляв десяток бутафорских снарядов, укатили к остальным, стоящим среди обозных телег. Буяны под стенами еще покричали и мечами поразмахивали, мы со стены поделали то же самое – в общем, хорошо погудели. Вот так бы всегда и воевать!

В награду за вчерашние «ум, наблюдательность и понятливость» каждый из балеарцев стал богаче на три карфагенских статера, а я – так и на все пять. Для полного счастья не хватало только встречи с Велией, которую мать снова засадила под строгий домашний арест. Может статься, и не интересовали ее особо тонкости вроде той, сколько там раз мы с ее дочуркой поцеловаться успели, но допускать «толстости» она уж точно не намеревалась. Однако Алтея снова пришла и скрасила мне вечер, а заодно и передала мне маленькое – только на мизинец оно мне и налезло – простенькое бронзовое колечко со строгим наказом не вздумать его потерять. Разве для этого оно вместе с одной маленькой бронзовой монеткой в одном свертке целую ночь в храме пролежало? В храме Иуны, да еще и у ног статуи самой богини, кстати говоря, куда Алтея сама относила этот сверток по поручению молодой госпожи. Разве чужеземец не знает этой иберийской богини? Ну, у финикийцев Астарта по этой же части, у этрусков – Турана, у греков – Афродита. А перед этим Алтея носила отдельно ту монетку в кузницу, где в ней пробили маленькую дырочку – как раз нитку продеть можно. Колечко – вот оно, мне передать велено, а монетку Велия у нее после храма забрала и ничего не объяснила. Алтея, впрочем, и без объяснений обо всем догадывалась, но мне разжевывать наотрез отказалась. Если я не знаю ни одной из названных мне богинь – невелик труд и у сослуживцев поспрошать, а когда просветят – и сам кое о чем догадаюсь, если не совсем дурак. Например – какой именно богине своей собственной страны помолиться да жертву принести. В том, что как раз «своей» богини соответствующей специальности я и не знаю, я признаваться служанке, конечно, не стал. К чему эти тонкости, когда понятна «толстость»?

Проходя на следующий день по рынку, мы с Васькиным обратили внимание, что с невольничьего помоста куда-то исчезли все рабы-военнопленные, которых давеча никто и по дешевке брать не хотел. Оказалось – вчера вечером всех купили оптом. А в оружейном ряду существенно поубавилось предлагаемого на продажу оружия. Причем осталось дорогое, богато изукрашенное, а вот простое и дешевое исчезло почти все. У отца Нирула, например, разом ушло три фалькаты, пять кинжалов и шесть наконечников копий. И скупил оружие один и тот же человек – небогатый, кстати, с виду, по описанию здорово напоминавший того, скупившего всех рабов-военнопленных, как его описали работорговцы…

– Ну так и сколько будет два плюс два? – глубокомысленно спросил меня наш испанский мент.

– Сколько нужно, столько и будет, – столь же глубокомысленно ответил я ему.

– И кому могла понадобиться маленькая частная армия?

– Причем, заметь, из отчаянных сорвиголов, ради свободы готовых на всё.

– Ради скорой свободы, – уточнил Хренио. – Держать их вооруженными в рабстве дольше пары-тройки дней я бы не рискнул!

– Значит, скоро мы обо всем узнаем?

– Похоже на то…

Тордулу мы, конечно, доложили – и о странных фактах, и о своих мыслях по их поводу, и наш командир тоже изрядно озадачился этим вопросом. Но поразмышлять на эту тему как следует не дали ни нам, ни ему…

– На стены! Все на стены!

Мы-то думали, что все восставшие турдетанские пейзане двинулись с войком Кулхаса преследовать и добивать римлян, но оказалось, что не все. Вряд ли вождь имел к этому какое-то отношение. По опыту мы уже хорошо знали, что не очень-то подчиняются верховным вождям отдельные «партизанские» главари. Похоже, несколько как раз таких отрядов и решили попробовать на зуб ведущую какие-то непонятные для их простых крестьянских мозгов игры Кордубу. И находятся же такие твердолобые! Шли бы себе с Кулхасом римлян бить. Своих мозгов мало – вождь на то есть! Так нет же, обязательно надо некоторым именно под Кордубой шею себе сломать!

– Судьба у них такая! – заключило наше начальство, и мы тут же получили от него инструкцию – без особых причин не убивать и не калечить, но при наличии таковых не миндальничать. А горе-повстанцы, похоже, задались целью предоставить нам таковые причины. А иначе зачем, спрашивается, стали бы они переться к стенам с крючьями на веревках и с лестницами? Мы выстрелили по несущим лестницы, стремясь пока только подранить для вразумления, но передовые «партизаны» уже подбежали к стене и закинули крючья. Часть их сорвалась, но часть зацепилась, и по их веревкам полезли первые жаждущие героической смерти. Хрясь! Даже под мечом веревка на весу не пожелала быть обрубленной с одного удара, и мне пришлось пилить ее зазубринами на клинке у рукояти. Это помогло – последние волокна лопнули, и взбирающийся по ней «народный герой» тяжело рухнул обратно, шлепнулся и заорал от ушиба. Вот там и отдохни, авось поумнеешь! Сразу три крюка зацепились за зубцы парапета. Один из них, веревку которого не успели натянуть, я отцепил и сбросил – удачно сбросил, судя по воплю внизу. Веревку второго пришлось рубить – она хорошо легла в одной точке на деревяшку и разрубилась в этом месте без возражений. Этот «альпинист» тоже приземлился для вразумляющего отдыха. Но с третьей я ничего уже поделать не успевал…

Пейзанин в черном плаще и с бородатой харей нарисовался между зубцами с явным намерением проникнуть за парапет.

– Лезь обратно! – дружески посоветовал я ему. – Я сегодня добрый!

Пару мгновений этот вышедший родом из народа переваривал услышанное, аж шестеренки в его крестьянском мозгу заскрипели, но… Или я пока еще плоховато изъясняюсь по-турдетански, или «партизан» попался уж больно непонятливый. Вместо того чтобы последовать доброму совету, он закинул ногу, подтянулся, выпрямился и потащил из ножен меч.

От первого его неуклюжего удара я уклонился, второй принял краем цетры на рикошет, но тому то ли понравилось это дело, то ли и из турдетанских богов кто-то тоже троицу любит.

– Ты мне начинаешь надоедать! – честно предупредил я непрошеного героя, парируя уже третий удар. – Лез бы ты все-таки обратно, а?

Ему бы внять и осознать, что неправ, и – вот мля буду – разошлись бы мирно. Не было у меня желания делать лишнюю дырку в турдетанском организме, но вот этот конкретный организм ничему не внял и ничего не осознал, а снова попытался утвердиться по мою сторону парапета. Ну неудобно ему висеть, держась за зубцы, и надо или туда, или сюда, вот он и решил сюда, не потрудившись согласовать своего намерения со мной.

– Ну, извини, хрен ты угадал! – это я уже не стал переводить на турдетанский. И мне лениво, и покойнику это ни к чему. Кажется, это была первая жертва «партизанского» штурма. Но что бы вы делали на моем месте? Ждали бы, пока сами схлопочете от дурня по кумполу? Так это было бы недолго и, кстати, очень больно. Римский гладиус старого «галльского» образца тяжел и неуклюж – не зря Кулхас великодушно подарил эту часть трофеев безоружным крестьянам безо всякого дележа. Но ведь и ломом можно охреначить сдуру по самое не балуйся! Оно мне надо, спрашивается? Так что уж извините, но если кто сдуру ищет героической гибели за родину всенепременно от моей руки, то это карма у него такая, и значит, так тому и быть.

А «партизаны» оказались упертыми. Пока мы разбирались с «альпинистами», подобрались остальные – с лестницами. Лестницы были тяжелые, из добротных лесин связанные, да и лезли по ним густо. Парочку удалось опрокинуть, и на месте их падения образовалась изрядная свалка. По остальным бодро взбирались на верхотуру кандидаты в мертвые герои местного народного эпоса, и уже никак нельзя было отказать им в столь рьяно желаемом. Да и рассердились мы уже, откровенно говоря. В конце концов, сколько ж можно терпение-то наше испытывать!

Три человека из городской стражи уже сложили свои головы на этой стене, червертого сдернули с нее крюком и изрубили внизу, да и из наших одного копейщика зацепили фалькатой, а вечно невезучего Серегу отоварили обухом топора по лбу. Народ озверел и дрался уже всерьез.

– Мы вас прикроем, а вы стреляйте! – предложили нам копейщики из городской стражи, и Тордул одобрил разумное разделение труда. Снизу хоть и бестолково, но весьма плотно постреливали каменюками «партизанские» пращники, и их воинственный пыл не мешало бы несколько урезонить. Как раз этим добрым делом мы и занялись, поскольку с лезущими по лестницам копейщики уже наловчились более-менее справляться и без нас. Только снизу лестницу очередную приставят, как они ее сразу в несколько копий подцепят да вбок резко дернут – та и падает, если не сильно много народу успело уже на нее взгромоздиться. Ну, а если много, то как появится первая же штурмующая нас харя в проеме между зубцами, так и тычут в нее копьем, а то и сразу двумя. В удачных случаях подколотый при падении и следующих за собой валит, и тогда снова пробуют завалить вбок лестницу – пару раз даже удалось…

По нашей прямой местной специальности дело у нас тем временем тоже пошло значительно веселее, да и наши пращники с тремя лучниками-горцами нас поддержали, и вскоре обстрел стены со стороны противника существенно поутих. А там уже и прочие «партизаны» как-то поугомонились, обескураженные неудачей. Покричали под стеной, поразмахивали оружием, да и отошли восвояси.

– Вот это правильно! Война войной, а обед – по распорядку! – одобрил Володя.

Обедать, впрочем, только наше командование отправилось по-человечески, к Ремду, а нам был доставлен оттуда на стену «сухпай». Настроения мне это не прибавило, поскольку за обедом я намеревался не наесться и прогуляться в дом за добавкой, при выпрашивании которой разведать, в каком его закутке строгая мамаша держит Велию. Увы, приказ командира был строг – не сметь отлучаться со стены. Более того, после обеда на нее стали подтягиваться и вооруженные горожане. Явился и наш начальник – почему-то в сопровождении трех домашних рабов «досточтимого».

– С вами мы точно победим, вы только под ногами не путайтесь! – сказал им один из наших туземных камрадов при виде того, как они держат копья и щиты.

Ржали все, кроме двух ветеранов, один из которых задумчиво проговорил:

– Тордул зря ничего не делает…

После обеда «партизаны», тоже подкрепившиеся и вспомнившие, что они на войне, снова предприняли попытку штурма, который мы отразили уже не в пример легче, поскольку с самого начала не церемонились. Посменно, по пять человек, нас прогуляли «до ветра». Ужин – в виде такого же «сухпая», как и обед – нам снова доставили на стену, вместе с боеприпасами. А после ужина вернувшийся с нормальной человеческой трапезы командир вдруг подозвал к себе пятерых копейщиков, что-то сказал им, и они, стараясь не привлекать к себе внимания, по одному спустились со стены. С ними ушел куда-то и один из пришедших в обед вооруженных рабов. Мы едва успели выкурить пущенную по кругу трубку, когда Тордул подозвал нас и второго из рабов:

– Спускаетесь тихо по одному и ждете его, – начальник указал на раба. – Он поведет вас. Идти тихо, на глаза никому не попадаться. Делать все, что он скажет.

В городе раб повел нас такими задворками, что сами мы точно заплутали бы. Периодически по его знаку мы замирали, затем, когда он давал отмашку, продолжали движение. Чтоб совсем уж никому на глаза не попасться – это, конечно, едва ли, город есть город, и старушка какая-нибудь глазастая найдется всегда, но видевших нас было немного, и все они были заняты собственными делами. Наверное, мы обошли полукругом добрых полгорода, когда совершенно неожиданно раб вывел нас к заднему двору дома Ремда, где перед нами раскрыли калитку.

– Входим тихо, по одному, прячемся в пристройке и сидим в ней очень тихо, – проинструктировал нас раб.

Так мы и сделали, понимая, что наше командование запланировало что-то явно серьезное – непохоже это было на вчерашнюю игру в солдатики с вояками Кулхаса. Никто ничего не объяснял, но и так была понятна главная суть – для чужих глаз и ушей нас здесь нет, мы по-прежнему на стене. Так же тихо нарисовались через некоторое время все три наших лучника и еще три копейщика в сопровождении третьего раба. А потом, еще через какое-то время, тем же путем незаметно прибыл и наш начальник с еще четырьмя нашими копейщиками. А десятка полтора воинов начальника рудника с ним самим во главе, ни от кого не таясь, покинули двор через основные ворота и протопали куда-то в направлении стены. Смеркалось, и похоже было на то, что официально мы на стене и ночуем…

– К обеду так и не вернулся посланный с утра на рынок раб, – сообщил нам наш командир. – Раб надежный, обращались с ним хорошо, собирались скоро дать вольную – сам он уж точно не сбежал бы. Я вспомнил то, о чем вы рассказали мне, и поговорил об этом с досточтимым. Он считает, что этой ночью нам следует ожидать незваных гостей, и в этом я с ним согласен.

Лучников-горцев и примерно половину копейщиков Тордул решил разместить в пристройках и прочих неприметных закоулках двора, нас с остальными копейщиками – в самом доме. Так же – примерно пополам – были рассредоточены и вооруженные рабы.

Увидев меня в доме, «почтенная» Криула недовольно фыркнула, но заострять вопрос почему-то не стала. Видимо, решила, что на виду у стольких людей организовать ей незапланированного внука я едва ли сумею. Ну, на сей счет, впрочем, если рассуждать чисто теоретически, у меня имелось свое особое мнение, основанное на том немудреном факте, что добрая половина этих «стольких людей» состоит из моих друзей, приятелей и просто сослуживцев. Но только теоретически, поскольку сама ейная дочурка, при всей ее показной шаловливости, деваха правильная и до свадьбы, скорее всего, хрен даст. Ну, в крайнем случае – до помолвки. После вроде бы по турдетанским обычаям, вообще-то – в приличных семьях – тоже пока еще нельзя, можно только после свадьбы, но если очень уж невтерпеж, то все всё поймут правильно, гы-гы!

– Твоя! – шепнул мне с ухмылкой напарник-копейщик, полностью подтверждая мое особое мнение. – Иди пообщайся, я покараулю.

Будь Велия «из таких» – мы б с ней точно успели немножко «поразмножаться». Впрочем, это было, пожалуй, единственное, чего мы с ней так и не сделали – остальное мы сделали практически все. В процессе исследования ее тела быстро нашлась и монетка, о судьбе которой отказалась рассказать мне Алтея. Нашлась там, где я и ожидал – меж ее верхних выпуклостей, подвешенная на шее на тонком малозаметном шнурке…

– Мама говорит, что ты околдовал меня и я сошла с ума!

– А что, если и в самом деле околдовал?

– Может, и околдовал – за тобой такое водится, хи-хи!

– И что ты сама об этом думаешь?

– Думаю, что способность околдовывать не повредит и моим детям…

Мы бы с превеликим удовольствием и всю ночь так прообщались, плотненько тискаясь и увлеченно планируя наше светлое и сугубо совместное будущее – ага, во всех подробностях, но эти гребаные злоумышленники как-то не удосужились согласовать свои планы с нашими. Обычно ночные нападения ближе к утру происходят, когда сон особенно сладок и крепок, но в данном случае они спешили. Около полуночи в отдалении забрехала собака, затем еще одна, поближе. Командир стал обходить наши «секреты», и напарник тихонько свистнул мне, предупреждая, что пора бы и честь знать. Увы, в натуре пора, так что пришлось мне прервать весьма приятное времяпрепровождение и отлипнуть от Велии, возвращаясь к «бдительной охране и стойкой обороне». Ох, и ответит же мне кто-то за это!

– Со своей успел пообщаться? – ехидно поинтересовался начальник, проверив нашу с напарником бдительность. – Чую, скоро уже будет не до того…

Не могу сказать, чтобы я был таким уж рьяным сторонником «пункта первого в уставе», но на сей раз как-то не нашлось у меня с ним разногласий.

И точно – с улицы вскоре раздались тихие шаги, шепот, затем шорох, и над оградой двора возникли дурные головы. Непрошеные гости ловко, тихо и сноровисто преодолевали забор и приземлялись во дворе…

Наши тоже не шумели – до тех пор, пока ограду не преодолели все желающие. После этого их начали старательно прореживать. Свистнули стрелы, с хрустом нашли свою цель дротики, прозвучали первые сдавленные вскрики. Кто-то где-то упал, но настоящее дело еще только начиналось. Проникшие во двор хулиганы были уже не пейзанами. В суматохе тускло блеснули клинки и раздался лязг хорошо прокованного и отточенного железа, без которого не решаются почему-то в этом мире действительно серьезные споры. И пока затруднительно было разобрать в темноте, за чьей стороной признает правоту одна капризная сучка, именуемая римлянами Фортуной. По той же причине не стоило пока и нам пытаться повлиять на ее решение своими болтами.

Тем более что характерный шорох раздался уже и у стены дома – кое-кто явно намеревался проникнуть в него не через главный вход. Так и есть – заскрипела черепица кровли. Как раз в возникшие над ней силуэты мы и шмальнули и кое-кого завалили, судя по вскрикам и грохоту упавших, но трое спрыгнули во внутренний дворик дома и сами. Настырные ребята! Мы даже не успели перезарядиться, когда наши камрады-копейщики уложили их дротиками. Но с основного двора рвались новые смертнички, сумевшие как-то потеснить наших. Этих мы встретили болтами, но хватило, увы, не на всех. Не хватило на оставшихся и последних дротиков наших камрадов, так что пришлось и нам взяться за мечи. Кое-кому из наших сослуживцев не повезло – пара-тройка из нападавших весьма ловко обращалась с оружием. Один уже проник между колоннами входа, и его фальката внушала уважение. Едва ли он последует дружескому совету прогуляться на хрен…

Мы с Васькиным заступили ему дорогу. Фальката не очень-то удобна для классического фехтования и уколов, но ее рубящий удар в умелых руках страшен. Щит же у него тоже был не плетеный, а самый настоящий, и попытка продырявить его успехом не увенчалась. Зато уж моей цетре досталось по первое число! Невесело пришлось и Хренио, цетра которого оказалась пожиже моей и пришла в негодность уже после второго удара. Поодиночке этот кельтибер – в мерцающих отблесках ночного светильника я распознал одного из продававшихся давеча военнопленных – наверняка уделал бы нас обоих, раз уж нам и вдвоем приходилось несладко. Но тут между нами вдруг пролетело увесистое копье, вонзившееся в его щит – удачно попало, не в умбон, а в обтянутую кожей часть, и это была неоценимая помощь. Никто не пробовал орудовать в бою щитом, в котором крепко застряла двухметровая жердь? И не советую! Кельтибер в моих советах не нуждался и сам отбросил бесполезный щит, выхватив вместо него нож, с которым тоже был явно не на «вы». Эх, расстрелять бы сейчас этого бугая на хрен из арбалетов! Но Володя с Серегой рубились в соседнем проеме между колоннами и помочь нам ничем не могли – судя по упомянутой Серегой гулящей девке, он только что опять словил очередной фингал. Нет уж, если мне суждено выжить и разбогатеть в этом античном мире – хрен я куплю себе помпезную греческую хибару с открытым входом-колоннадой!

Все-таки с помощью гулящих девок, чьей-то матери и – боюсь, что в меньшей степени – наших мечей, мы его сделали. Не проткнули молодецким выпадом, не срубили лихо сплеча, а «пописали» методом уличной шпаны, после чего только и смогли наконец добить истекающего кровью. Не сразу, впрочем. Нарисовался еще один лихой ухарь, явно предлагая нам сыграть «на бис», только уже с ним. Нам стало как-то не смешно, но снова подоспела неожиданная помощь – в виде доброго арбалетного болта, легко пронизавшего его щит и вошедшего в тушу. Он еще хватал ртом воздух, когда мой меч распластал его руку с фалькатой, а меч Васкеса проткнул ему бочину. Потом мы в два меча дорубили в капусту первого бугая и шуганули еще одного, благоразумно не пожелавшего становиться третьим. После этого подоспели наши копейщики, только что ликвидировавшие вторую попытку проникнуть во внутренний дворик по крыше. А затем я вдруг спохватился, что не понял юмора. Кто, интересно узнать, так ловко шмальнул во вражину из арбалета – моего, судя по силе выстрела, – если у нас у всех алиби?

Обернувшись – за спинами сменивших нас копейщиков это было уже не столь опасно, – я увидел Велию и Алтею, пыхтящих над моим агрегатом и «козьей ногой».

– Помоги им, солдат! – усмехнулась «почтенная» Криула, возившаяся вместе с Велтуром над одним из наших старых арбалетов.

Мы снова взялись за свои машинки, с которыми, в отличие от «гражданских», обращаться умели. И уж всяко лучше, чем с мечами. Копейщики удерживали противника, а мы его методично расстреливали – разделение труда называется, млять, как и положено в нормальном цивилизованном обществе. Да и во дворе наши, потесненные было ранее, теперь сгруппировались и перешли в наступление, а на улице уже, судя по характерному шуму, работали те, кого не было во дворе и в доме – копейщики начальника рудника и все наши пращники. Потом оттуда полетели дротики и во двор – дружественные дротики.

Уцелевшие налетчики заметались и бросились к ограде, но мало кому из них суждено было ее преодолеть. А вот на улице дело еще продолжалось.

– Да сколько ж их там! – вскричал Тордул. – Копейщики и лучники остаются с досточтимым Ремдом! Аркобаллистарии – за мной!

Мы взобрались на помост у ограды и малость прифонарели – хороша «шайка грабителей»! Прилично их еще оставалось! Они уже потеряли кураж и отходили, но еще огрызались. Нашлись у них и лучники-кельты с длинными луками, которые запросто могли натворить немало бед. Он ведь до уха растягивается, а не до глаза, и скорость его стрела получает соответствующую. Прицеливание при этом, конечно, наугад, и если не умеешь с ним обращаться, то наверняка промажешь, но эти-то обращаться с ним, надо думать, умеют. Поэтому ими мы и занялись в первую очередь.

Расстрел сверху – это же классика жанра! Стрелки противника отправились к праотцам, так и не успев понять, что происходит. Остальные успели, и их это как-то не вдохновило. А по улице слышался уже и топот небольшого отряда городской стражи, и это окончательно сподвигло противника взять ноги в руки. Но отпускать их просто так никто, конечно, не собирался – слишком уж много накопилось вопросов, на которые ответить мог, по всей видимости, только их главарь. Некоторые пытались ускользнуть дворами, но это же надо город хорошо знать, а откуда его знать вчерашним рабам, лишь недавно пригнанным в него на продажу? В конце концов их загоняли в тупики, где и расстреливали на месте, не вступая в предлагаемую ими рукопашную.

А группа человек в шесть укрылась в большом деревянном здании, наверняка не жилом, а складском – похоже, что там как раз и была их база. Оттуда снова полетели стрелы и дротики, свалившие двоих наших, и Тордул, рассвирепев, приказал выкурить последних бандитов оттуда огнем – с владельцем склада и его содержимого как-нибудь уж утрясет возникшие разногласия и «досточимый» Ремд. Судя по невзрачности этого деревянного строения, вряд ли там хранится что-то такое очень уж ценное.

Горящие болты, прочертив огненные трассы, влетели в окошки. Пока внутри гасили их, мы всадили новые в стены и крышу. В конце концов огонь весело затрещал, а защитники склада запаниковали. Двое попытались прорваться, но одного уложили мы, другого – копейщики начальника рудника, а пращники быстро набрали побольше камней и принялись методично обстреливать горящий склад ими, не тратя свинца. Там что-то заорали, но крик перешел в сдавленный стон – кажется, главарь весьма радикально пресек «пораженческие настроения» кого-то из своих, и почему-то после некоторых не столь уж давних событий меня это уже не удивляет. Затем оттуда еще разок попробовали проверить нашу бдительность парой стрел и дротиком, но на сей раз все были начеку. Потом, судя по вылетевшему следом крайне неудобному для метания кривому серповидному ножу, у противника кончились нормальные боеприпасы. Прогоревшая крыша склада начала тем временем рушиться, и снова там раздались вопли.

Затем оттуда выскочили трое оставшихся хулиганов – мы перезаряжались и сразу встретить их болтами не могли, а копейщики – городские, не наши – сплоховали. В короткой схватке пало трое из них и двое бандитов, а последний прорвался и побежал у самой горящей стены, обдающей его искрами. Наши выпущенные в него второпях болты миновали его, а он у самого угла на краткий миг обернулся…

– Дагон! – выдохнули мы с нашим ментом, узнав освещенное пожаром лицо финикийца. Рушащаяся стена затрещала, и я не сразу понял, отчего тот вдруг дернулся и едва не выронил окровавленную фалькату. А когда понял – переместился и встал так, чтобы прикрыть охреневшего Хренио от лишних глаз. Точнее – его пистолет.

– Каррамба! Млят! – выругался испанец, когда пошатнувшийся враг скрылся в дыму и темноте.

– Прячь пушку! – напомнил я ему, и не думая попрекать тремя потраченными патронами…

Хотя Дагона так и не нашли ни среди мертвых, ни среди живых – что, учитывая его опыт и сноровку, было не очень-то обнадеживающим признаком, Васкес был все же уверен, что уж одним-то выстрелом точно попал в него и ранил достаточно серьезно. В попадании не сомневался и я, но вот насколько оно серьезное? В том, что он околеет от раны где-нибудь в неизвестном нам укромном месте города, у меня как-то уверенности не было. Живучий, урод, раз ушел! И ведь как-то же он проник в город в далеко не самой простой для этого обстановке!

– С парламентерами Кулхаса под видом одного из их свиты! – разгадал наконец Хренио этот ребус. Но оставались и другие, посложнее. Например, где финикиец взял еще людей, которых у него, по нашим подсчетам, оказалось больше, чем было купленных им на рынке военнопленных. Ведь вольная городская шантрапа никогда не пошла бы на такую акцию, после которой когти надо рвать из Кордубы в темпе вальса и никогда больше в нее не возвращаться. Зачем это городским? Значит, и это тоже наверняка были рабы из тех, которым нечего терять. Раз так – кое-что становилось понятным. Получив свободу, они все равно не собирались оставаться в городе – почему бы и не заслужить ее, славно покуролесив перед уходом с оружием в руках? А торопились они оттого, что нужно было еще успеть выйти к городским воротам и захватить их, дабы уйти беспрепятственно. Но вот кто продал Дагону недостающих рабов? И где он взял такую прорву денег на людей и оружие? На эти загадки у нашего испанского мента разгадок пока не находилось.

Ситуация значительно прояснилась, когда собственное расследование провел «досточтимый» Ремд. У него-то, в отличие от Васькина, были и связи, и осведомители, и личное влияние в городе. Еще утром «досточтимый» выяснил, что еще одна группа рабов, купленная ранее и закованная от греха подальше в цепи, поскольку предназначалась для отправки на рудники, была тоже перекуплена в тот день у их владельца человеком, очень похожим по описанию на неуловимого финикийца. И расплачивался тот серебром, как и с продавцами на рынке. Даже по весу потраченные финикийцем монеты были неподъемны для него, не говоря уж о ценности, и получалось, что раздобыл он их уже в городе. Ну и какой же дурак дал ему такие деньжищи?

Это Ремд выяснил уже днем. Оказалось – не дурак, а очень даже известный и уважаемый в Кордубе человек, член городского совета и достаточно богатый, чтобы установленная сумма не разорила его. Разве бывают такие дураками? А что дал столько серебра взаймы «первому встречному», так ведь не у всякого из «первых встречных» найдется при себе печать одного из богатейших купеческих семейств Гадеса – такая, с которой соответствующее заемное письмо будет немедленно и безо всяких дурацких вопросов этим семейством обналичено. Что это за семейство такое – этого ни широкой городской общественности, ни нам, наемной солдатне, знать не полагалось, но по то разгневанному, то злорадному лицу «досточтимого» несложно было сообразить, что уж ему-то сия великая тайна хорошо известна…

18. Программа перевооружения

– Привет, рабовладелец! – шутливо окликнул меня утром Володя.

– От рабовладельца слышу! – так же шутливо отбрил я его.

Слуг мы себе перед отправкой обратно на рудник приобрели все, так что все теперь в этом смысле друг друга стоили. Да, простые турдетанские рабовладельцы – кто ж мы еще-то?

– А за рабами, значит, опять нам следить?! – грозно вопрошают своих половин Юлька с Наташкой, картинно уперев руки в боки.

– Макс с Васькиным своих вообще без присмотра оставить как-то не боятся! – отвечают те, пожимая плечами.

С утра у нас стрельбы. Новые арбалеты к нашему возвращению уже ждали нас готовые, и теперь мы тренируемся в стрельбе из них – по одному, залпом и парами, периодически перетасовываемыми, дабы каждый умел взаимодействовать с каждым.

– Чтобы вступить в рукопашный бой, разведчик должен прогребать где-то автомат, пистолет и стреляющий нож, после чего найти ровную площадку и встретить на ней такого же раздолбая! – хохмит Володя. – Поэтому мы, господа арбалетчики, будем изучать не рукопашный бой, а тактику действия малых подразделений!

Но это, конечно, шутки. Отстрелявшись, мы вступаем и в рукопашную схватку – парами и двое на двое, тоже периодически меняясь. Если в бою «двое на двое» в паре с тобой Серега – проигрыш гарантирован, но зато это неплохая тренировка в бою одного против двоих. Лишнюю минуту при таком раскладе продержаться – тоже немало, а в реальном бою зачастую и спасительно. Иберийские камрады поначалу посмеивались при виде наших деревянных мечей, но посмотрев на наши бои в полный контакт, смеяться перестали. Настоящим оружием мы давно бы уже перебили друг друга на хрен.

После завтрака у нас верховая езда. Попытки галопировать на флегматичном муле – зрелище прекомичнейшее, но на горячих иберийских лошадей нам садиться еще рано. Если кто не в курсе – ни нормальных конских седел, ни стремян античный мир не знает. Даже «рогатое» римское седло еще не изобретено, а чепрак лишь защищает ноги от едкого конского пота, но никак не облегчает удержание драгоценной задницы седока на спине его скакуна. Поэтому мулов нам для первоначального обучения выделили самых смирных, и эта предосторожность вовсе не оказалась лишней. Уже с первого же занятия по вольтижировке мы вынесли стойкое убеждение, что самое лучшее ездовое животное – это вообще ишак. С него не так больно падать. А Серегу Юлька теперь, когда не в духе, исключительно «говнюком» кличет. За что? Ну, она-то всегда найдет за что. А вообще-то – как раз за неудачное падение с мула. Его проклятая животина сбросила с себя не просто на землю, а прямиком в свежеотложенную кучу – ага, вот этого самого, гы-гы!

Она же и ржала тогда с него больше всех, после чего вознамерилась даже типа показать нам тут всем класс, если кто-нибудь соизволит ее подсадить – лишь бы только не этот, который весь в говне извазюканный. Из всех нас Юлька и в самом деле была на тот момент самой крутой наездницей, имеющей немалый практический опыт – ага, целых три раза на ведомой хозяином за поводья кляче в городском парке! А Серегу мы тогда едва уговорили сменить гнев на милость и не расстреливать шкодливое животное из арбалета. Для этого Васкесу, у которого получалось лучше всех – кабальеро все-таки, – пришлось махнуться с ним «скакунами». Сейчас-то мы уже более-менее освоились, но прямо вот так вот сразу пересаживаться со смирных мулов на горячих испанских лошадей – нет, пока что-то не хочется. Серега-то ладно, судьба у него такая, но нас-то за что в говне валять?

– Что, Макс, опять по малолетке своей скучаешь? – почти с самого момента нашего возвращения из Кордубы не проходит и дня, чтоб Юлька не завела эту пластинку.

– Оставь меня, старушка, я в печали! – пытаюсь я отшутиться, но где уж там! «Ивана Васильевича» она, конечно, смотрела и на «старушку» не обижается – и на том, как говорится, спасибо. Но в остальном…

– Ну ты сам подумай, ты же ей в отцы годишься! – это она, конечно, здорово преувеличивает, да и совсем не этот фактор ополчает против моей кандидатуры в зятья «почтенную» Криулу, но эта стерва, конечно, доберется сейчас и до «тех» факторов…

– И вообще, она аристократка избалованная, и ей в мужья такой же аристократ требуется! Ну скажи сам – похож ты на прынца в белом паланкине? – в античном социуме «прынцы» в самом деле чаще в паланкинах путешествуют, чем верхом, так что это даже не прикол ейный, а констатация исторического факта.

– Не похож. И на носильщиков того прынца тоже не похож. Но зато – открою тебе страшную тайну – я прямо как две капли воды похож сам на себя. И почему-то – не знаю уж почему – некоторым девчатам именно это и нравится, – на самом деле, конечно, я прекрасно знаю, почему это так, и она это тоже знает.

– Самодовольный самец! Д’Артаньян недоделанный! Фон-барон! Рабовладелец!

– Ага, он самый, – логику в ее доводах выискивать бесполезно и бессмысленно, обезьяны вон лучше пускай вшей друг у друга выискивают, но Юльку бесит то, что меня хрен прошибешь.

– Ну, Макс, ну зачем тебе эта дикарка? Ты же наш современный образованный человек, а она кто? Аборигенка же дремучая, обезьяна туземная, только с дерева слезла!

– Ага, и с большим кольцом в носу, гы-гы! Кстати, отличная идея, надо будет ей подсказать – наверняка прикольно будет смотреться! Особенно когда она по-гречески что-нибудь будет декламировать, – я дурашливо закатил глазки – типа от предвкушения.

– Фетишист! А она, между прочим, суеверная религиозная мракобеска! А еще – закоренелая античная рабовладелица! Ведь подкладывала же она под тебя свою рабыню? Подкладывала, я знаю! Салтычиха она малолетняя, вот она кто! – Вообще-то Салтычиха реальная была по совсем другой специализации, если мне склероз не изменяет, но буду я еще доказывать чего-то этой…

– Зато какую рабыню! – я снова дурашливо закатываю глазки. На самом деле Алтея, хоть и недурна, но самой Велии ну никак не затмевает, но Юлька-то ведь ее ни разу не видела. – И заметь, правильно девка воспитана! Раз самой мужика ублажить пока нельзя, так молоденькая смазливая служаночка на то есть, какие проблемы?

– Ну конечно, девчонка из знатной и богатой семьи! Приданое, связи, карьера! Завидная невеста!

– Ага! И какая! – На самом-то деле в древних языческих социумах за невесту выкуп платить полагается – вроде мусульманского калыма. Так что в смысле приданого тут, как и у мусульман, чаще всего где-то то на то и выходит. Карьера – ну, Велия ведь не вполне законная и суперкарьеру мужу едва ли обеспечит, но как раз об этом Юльке уж точно знать ни к чему. Слишком длинный язык…

– И вообще, Макс, ну тебя в задницу! Затрахал ты меня уже! – Вот он, зацените, великолепнейший образчик обезьяньей… тьфу, женской логики – оказывается, это я ее затрахал. – В Гадесе твоя капризная и расфуфыренная малолетка, а ты тут, в этой дыре!

– Ага, уже в Гадесе, – и я опять предвкушающе закатываю глазки, отчего Юлька возмущенно фыркает и оставляет меня наконец-то в покое. То, что их не взяли в Кордубу, они с Наташкой простили нам лишь тогда, когда услыхали о наших не вполне безопасных приключениях в пути и на месте. А Гадес – он ведь куда круче Кордубы. Это ж все равно что у нас Орехово-Зуево какое-нибудь с Москвой сравнивать… ну и не садист ли я после этого, гы-гы?! От этого она в большей степени бесится или оттого, что совсем не о ней я мечтаю, когда о собственном доме в том Гадесе думаю – это уж пущай остается ее личной тайной, потому как мне она совершенно неинтересна. И без нее мне есть кого поиметь в виду на предмет того, чтоб поиметь уже в реале, а не в виду. Не нравится – ее проблемы.

И поделом ей, потому как – нехрен! В смысле – нехрен мне на больную мозоль наступать. Увы, тут Юлька права – я тут, а акселераточка моя в Гадесе. Серьезный фактор, со счета хрен сбросишь. Не зря ведь мамаша ейная, упорно тещей моей становиться не желающая, в последний день жлобствовать не стала и попрощаться нам дала. Даже – и спасибо ей за это огромное – наедине нас тогда ненадолго оставила. Очень ненадолго, дабы внука нежеланного я ей сделать не успел, но уж наобнимались и нацеловались мы с девчонкой всласть. Типа пусть уж помилуются напоследок. Ну, насчет «напоследок» – это мы еще очень даже будем посмотреть! Зря, что ли, все наши иберийские камрады Велию давно уже моей кличут, не говоря уж о наших! Но если наша компания полушутя, то «сипаи» – полувсерьез, а кое-кто и просто всерьез, без всяких «полу», а ведь им это дело виднее, надо полагать. И зря, что ли, на моем мизинце вот это бронзовое колечко? Это в нашу современную насквозь атеистическую эпоху древний обычай давно выродился в банальную символику, а в этом мире все насквозь «религиозные мракобесы», ежели по Юльке. В этом мире и это колечко, и та монетка на ниточке – вовсе не пустые символы, а своего рода магические амулеты, призванные охранять и оберегать то, на что настроены. Для того они и пролежали вместе целую ночь в храме соответствующей по специльности богини, как бишь ее там… Религиозный эгрегор – великая сила.

А еще великая сила – вера. Вот почему, например, даже у очень даже сильного паранормала тот же телекинез почти никогда перед глазами у зевак не получается? А все очень просто. Когда ни одна сволочь за тобой не наблюдает, а сам ты от современного атеистического эгрегора, как и от всех прочих, отрешен – твоей веры хватает, поскольку ничего ей при этом не противостоит. А вот когда ты пытаешься продемонстрировать этот эффект зевакам, то твоей вере в то, что ты это можешь, противопоставлена ихняя вера в то, что это физически невозможно – для человека, по крайней мере. Да еще и эгрегором атеистическим усиленная, а эгрегор этот через означенных наблюдателей как раз на тебя в тот момент и нацелен. И неважно даже, посрамить тебя желают эти наблюдатели, или, напротив, искренне желают тебе успеха. Абсолютно без разницы. Вера – она глубже и эмоций, и желаний. И что в результате? Правильно – пшик! Сумма векторов, в данном случае направленных противоположно. Но в этом мире – иначе. Верит сама «почтенная» Криула в то, что околдовал я ейную дочурку, или просто в раздражении ляпнула – это тонкости. А «толстость» в том, что в саму возможность подобного колдовства она верит безоговорочно. И сама ее дочурка верит в такую возможность безоговорочно – вот, даже и задачу эту сама же мне и облегчила – ага, прекрасно зная и понимая, что делает. И весь этот окружающий нас античный социум верит в такую возможность безоговорочно, и это прописано в тутошнем эгрегоре. И получается – правильно, такая же сумма векторов, только на сей раз сонаправленных – со всеми вытекающими. Никакой тут мистики, голая физика. Квантовая физика, кстати, давно уже «эффект наблюдателя» признает. Может, в этом мире и телекинезить полегче окажется? Не пробовал пока, а надо бы как-нибудь на досуге попробовать – облегчающий ходьбу эффект «частичной невесомости» тут работает прекрасно и даже легче, кажется, чем в прежнем мире. Обязательно попробую и телекинез – как-нибудь позже. Сейчас – увы, пока не до того…

Надо работать – и деньги зарабатывать, и оснащаться. За прошедшие с нашего возвращения две недели Нирул уже выплавил с десяток слитков черной бронзы и пару слитков – «нечерной», но тоже вполне себе бериллиевой. По той же самой технологии выплавлялась, по той же и термообрабатывалась, уж это я парню строго-настрого велел, только «заклинания» я ради конспирации читал другие. Для первого раза, требующего особой торжественности – как-никак, «жертвуем» мы богам на сей раз весьма дешевые камешки, и требовалось убедительно объяснить им, что искренность жертвы важнее – я зачитал «Манифест барона Врангеля» – один из стихотворных перлов Демьяна Бедного, который, как известно, был «мужик вредный». Мы-то сами, в отличие от поколения моих родителей, в школе означенный «Манифест» уже не проходили, но в интернете он мне попался и весьма понравился, так что вызубрил я его с удовольствием. Те, кто читал и мемуары самого Врангеля, и воспоминания о нем других, знают в общих чертах, каким на самом деле был пресловутый Черный барон, и перл «дюже вредного мужика» ими воспринимается уже совсем иначе. Наше поколение, кто интересовался, знало – оттого и убрали его, надо думать, из нашей школьной программы…

Часы с полеманний пружина,

Есть власть советский такова.

Какой рабочий от машина

Имеет умный голова?

Какой мужик, разлючний с поле,

Валляйт не будет турьяка?

У них мозги с таким мозоля,

Как их мозолистый рука!

«Ассистировавший» мне в тот день Серега ржал как сивый мерин, что нам и требовалось для должного задабривания нашего великого божества Авося. Потом-то я, естественно, упростил процедуру, зачитывая при обходе плавильни «Однажды осенью…» – доводилось слыхать? Нет? Млять, и чему вас только в школе учили? Ладно, раз так – развесьте ухи и слухайте сюды:

– Однажды осенью, обходя окрестности Онежского озера, отец Онуфрий обнаружил обнаженную Ольгу. «Ольга, отдайся! Озолочу, особняк отгрохаю!» Ольга отдалась. «Отче, отдавай обещанное!» «Отойди, окаянная! Обоссу – околеешь!» Ольга, обидевшись, откусила отцу Онуфрию окаянный отросток.

Володя-то учился в правильной школе и прикол этот знал. Но в обстановке магического священнодействия и юмор получался дополнительный, так что и в этом случае свою долю священного веселья Авось получил сполна.

Испытания первого слитка после должной термообработки показали его полное соответствие по свойствам «настоящей» черной бронзе, что привело начальника рудника в неописуемый восторг. Он уже мысленно нарисовал себе картину маслом, как мы с ним скупаем втихаря простенькие дешевые бериллы, стоящие сущие гроши по сравнению с аквамаринами, а все ценные самоцветы захомячиваем. По правде говоря, была и у меня сперва такая мысля – поди хреново! Разве трудно мне вместо отсутствующей в обычных бериллах примеси железа добавить в берилловый порошок напиленных из обыкновенной крицы напильником железных опилок, а то и вовсе железной окалины из кузницы?

Но подумав, я решил сию бизнес-идею попридержать при себе. Во-первых, я не собирался торчать здесь всю жизнь, а с уходом отсюда неизбежно терял и свою долю в этом прекрасном левом бизнесе. Какие расклады будут на новом месте, я не знал, так почему бы не прихомячить ценную идею про запас? Запас – он ведь карман не тянет. А во-вторых, бериллиевая бронза – прекрасный пружинный материал. Самые ответственные пружины – в часах, например – делаются в нашем мире из нее, а гораздо более дешевая пружинная сталь используется в менее ответственных целях. Но в этом античном мире с хорошей пружинной сталью напряженка, и пружинной бронзе достойной альтернативы не наблюдается. А значит – ее цена не должна быть заоблачной.

Без железной присадки слиток моей «нечерной» бронзы чернеть, естественно, не пожелал, и начальник рудника, конечно, был изрядно этим разочарован. Кто ж примет по настоящей цене «ненастоящий» товар? Зато шкурный коммерческий интерес к моим экспериментам он потерял полностью и дал мне на них полный карт-бланш – ну, при условии, конечно, что не остановится и производство «настоящей» черной бронзы. Цена меди, не говоря уж о древесном угле, была настолько пустяковой по сравнению с ценой аквамаринов, что за некоторый ее перерасход никто с него особо не спросит. Ясно же, что наш будущий мастер пока еще молод и неопытен, и не все у него пока получается, так что и некоторые дополнительные затраты на его обучение неизбежны. В результате же у нас накапливалась постепенно и пружинная бронза для моих задумок.

А задумал я наше очередное перевооружение. Ну, не во всем – применительно к арбалетам это была, скорее, модернизация. Бронзовые пружинные дуги вместо ясеневых должны были сделать наше основное оружие легче и компактнее, а легкие пружинки под спусковыми рычагами – удобнее и безопаснее в обращении. А вот полной смене по плану подлежало наше холодное клинковое оружие.

Сложнее всего было переупрямить Нирула, который, будучи сыном маститого оружейника, «знал совершенно точно», каким должен быть самый лучший меч. Из самых лучших побуждений парень упорно стремился «предостеречь» меня от «ошибок», дабы и мой новый меч был «как у всех нормальных людей». И собственно-то говоря, с местной традиционной колокольни он был совершенно прав. Проверенный временем турдетанский меч, унаследованный от древнего Тартесса, был действительно хорош по всем понятиям этого мира.

Потеснившая его фальката была веянием моды, которая почти всегда теснит на какое-то время классику, но именно таким и будет клинок римского пехотного «гладиус хиспаненсис» вплоть до ранних имперских времен. Даже длину – сантиметров примерно до семидесяти – он сохранит до времен военной реформы Гая Мария, и лишь после нее укоротится до «стандартных» пятидесяти семи сантиметров для пехоты. А для кавалерии – слегка вытянется, сантиметров до восьмидесяти, превратившись в кавалерийскую спату. Те же самые примерно семьдесят, максимум – восемьдесят сантиметров, если вместе с рукоятью составляла обычно длина и более современных клинков, предназначенных для пешего боя. Та же морская абордажная сабля, та же аналогичная ей солдатская пехотная у фузилеров восемнадцатого века, ну и до кучи тот же самый ланскенет или, как его чаще называли, «кошкодер» тех немецких ландскнехтов пятнадцатого и шестнадцатого веков. Оптимальная длина, уже не мешающая в тесноте плотного строя, но еще позволяющая полноценно фехтовать в поединке. Классика – она классика и есть.

Мне же требовалось несколько иное – гибрид здешней турдетанской классики со средневековой. Точнее – с позднесредневековой, тоже проверенной временем. Чтобы разжевать Нирулу, что именно мне от него нужно, мне пришлось взять дощечку и самому обстругать ее ножом – я задолбался вырезать классическое для античных мечей выпуклое ребро и нетипичные для них долы по бокам от него – их приобретут в реальной истории лишь позднеимперские римские гладиусы и кавалерийские спаты. Без ребра в середине по делу вполне можно было бы и обойтись, качество металла уж точно простило бы мне этот небольшой отход от традиции, но это долбаное «общественное мнение»… Привлекать к своему оружию излишнее внимание мне тоже не хотелось, и я решил не оригинальничать без необходимости. Назначение долов – облегчить клинок, который у меня будет длиннее обычного – Нирул тоже понял и одобрил, но мой вариант «средневековой» заточки клинка вогнал парня в ступор.

– Так никто не делает, господин! – заявил он мне с видом знатока. – Как же ты будешь резать этой частью лезвия? – он провел для наглядности пальцем по закругленной паре сантиметров у гарды и тупому углу далее, лишь постепенно плавно переходящему в полноценную заточку «как у людей». – Здесь тоже надо заточить!

– Зачем? Чтобы зазубрины от ударов были глубже?

– У тебя есть щит, господин.

– Но не всегда есть возможность воспользоваться им. Помнишь то нападение на нас – тогда, на дороге? Если бы они успели подготовиться – напали бы на нас внезапно, и нам пришлось бы вступить в бой с ходу. А теперь представь себе, что ты – мой враг, и твоя цель – убить меня, а не быть убитым самому. Я иду по дороге, арбалет у меня на левом плече, и я поддерживаю его левой рукой. Ты нападаешь, а у меня моя левая рука занята арбалетом – дашь ты мне время отбросить его и схватить щит?

– Конечно нет, господин. Но ты ведь можешь защищаться и арбалетом.

– Могу, если от этого зависит моя жизнь. Но арбалету это не пойдет на пользу. Естественно, я очень надеюсь, что скоро у меня появится на нем новая бронзовая дуга, которой не страшны удары…

– Появится, господин, обязательно появится…

– Ну, спасибо, ты меня утешил. Но арбалет – это ведь не щит и не дубина. Им не дерутся, из него стреляют. Если мне повредят на нем тетиву – это не облегчит мне потом стрельбу из него. Уж лучше я приму удар на меч, из которого мне не придется стрелять. А при такой заточке зазубрина не будет глубокой…

– Я понял, господин! Ее будет легче вывести, не стачивая много!

– Зачем? Я вообще не собираюсь ее выводить. Чем она мне мешает? Когда их наберется достаточно – они только помогут мне надрезать туго натянутую веревку или надпилить деревяшку. Чем это будет не напильник? А рубить я ведь все равно буду вот этой частью, нормально заточенной, – я показал ему половину клинка ближе к острию.

– Но так нигде не делают, господин…

– Так делают у нас, в моей стране. Наши стрелки вообще не носят щитов, и вся их защита в рукопашной схватке – вот эта вот «сильная» часть клинка. Именно так мы и сражаемся там.

– А зачем закругление у самой гарды?

– Вот смотри, – я взял в руку свой деревянный тренировочный меч и перекинул указательный палец поверх крестовины. – Когда держишь его вот так – колоть удобнее. Но зачем же мне резать себе при этом палец?

– Такая большая крестовина тоже для этого?

– Ну, это разве большая? У нас бывают и побольше. Да, и для этого тоже, но не только. Когда я держу меч обычным способом и принимаю на него меч противника – тот может ведь и соскользнуть вниз. Крестовина спасет тогда мою кисть от серьезной раны.

– А рукоятки ваших мечей такие же, как ты сейчас нарисовал? – Прежде чем заморачиваться обстругиванием деревяшки, я нарисовал ему рисунок палкой на песке. – Если бы не эта большая крестовина – была бы совсем как наша!

– Она и есть ваша, а у нас другие. Но разве я сказал, что турдетанский меч плох? Он мне нравится, просто я хочу, чтобы в моем мече было лучшее и от наших.

Собственно, два массивных шарика на кончиках раздвоенного иберийского набалдашника – это ничуть не худший балансир-противовес, чем одиночный кругляш известного всем по историческим фильмам классического имперского гладиуса. Будущая римская классика технологичнее, но пока что легионеры с удовольствием пользуются традиционной испанской, да и «классическим» римский набалдашник станет еще нескоро – вплоть до эпохи позднереспубликанских гражданских войн он будет на самом деле все еще иметь форму «сердечка», то есть сохранять рудимент традиционного «испанского» раздвоения. Раз нравятся турдетанам именно такие и они ничем не хуже «правильных римских» – отчего ж не сделать эту маленькую уступку местной традиции? Вон как глаза у Нирула засияли, этого урря-патриота местечкового! Теперь, страшно довольный этим поглаживанием по своей урря-патриотической шерстке, все остальное он сделает так, как надо мне. А сколько еще дней я потратил бы на разжевывание и уламывание, если бы захотел иметь всенепременно классический «кошкодер» немецких ландскнехтов?

Самое приятное в работе – это делить с начальником рудника сэкономленные аквамарины. Самому Ремду выбирать и приобретать их недосуг – не царское это дело. У него и помимо нашего рудника немало других забот – есть два других медных рудника – черной бронзой там не занимаются, но они поболе нашего, а еще три железных и один свинцовый, но там еще и серебро в той свинцовой руде имеется, и основной доход – от него, а не от свинца. Соответственно, и глаз за тем рудником нужен особо бдительный. Поэтому с нами он действует проще, выдавая нашему «царю и богу» деньги, а тот уж сам закупает самоцветы для работы. Если уложился в выданную сумму давно установленного размера, продукцией отчитался – значит, все нормально. А цена на мелкие третьесортные аквамаринчики за тот же вес – дешевле в разы. Можно было бы в принципе вообще прямо сразу звонкой монетой экономить, но ценные камешки легче и компактнее, и их хранить гораздо удобнее. Да и не так заметна в этом случае наша «химия», надежно укрытая от посторонних глаз. В дело у нас теперь идет исключительно непрозрачный третий сорт, второсортные стараемся менять на него же для дела и на первосортные для себя. Нирул, уже выплавивший последние пять слитков с чисто третьесортным порошком, больше этого не боится и сетует лишь на то, что уж больно трудно запомнить мои «заклинания». Я обнадеживаю парня тем, что постараюсь подобрать специально для него попроще…

После обеда, начитав достаточно русской похабщины для успешной очередной плавки, я занимаюсь с начальником рудника и его наложницей-бастулонкой финикийским языком. Млять, ну и уродский же язык! Ну неужели предкам этих долбаных финикийцев было так трудно научиться говорить как-нибудь по-человечески! Я сейчас даже не об этой письменности ихней, в которой гласных нет – до нее мне вообще как раком до Луны. Тут устной бы речью овладеть! И турдетанский-то тоже был для меня нелегок, ведь ни разу ж он не из индоевропейских, но там Васькин здорово облегчил мне жизнь своими уроками баскского, а потом и плотное общение с нашими иберами подтянуло до более-менее приемлемого уровня. Да и Хренио ведь как учил? Он хоть на русский мне баскские слова переводил, а тут переводят с финикийского на турдетанский, который мне тоже ни разу не родной! Это ж офонареть! Нет, ну кое-чего таки откладывается в башке, не совсем ведь дурак, хвала богам, но пока что у меня через пару финикийских слов вырываются сугубо русские, от которых и мой деловой партнер, и его бастулонка хохочут, поскольку давно уже их запомнили и об их значении вполне догадываются. По крайней мере, перевести не просят. Если б только не Велия, если б не требовался финикийский, чтоб претендовать на нее – на хрен бы он мне тогда сдался? Это ж пытка самая натуральная!

За ужином – Володя со своим очередным «гениальным» прожектом по нашему перевооружению очередной «вундервафлей»:

– Слышь, Макс, с пневматикой я понял, что глушняк дело, а вот как насчет огнестрела? Простенького какого-нибудь – ну, типа самопалов детских. Ты ж делал их в детстве наверняка!

– А ты не делал?

– Ну, и я делал.

– Ну так за чем тогда дело стало?

– Дык, заряжать-то чем?

– Я думал, у тебя уже есть на примете знакомый торговец селитрой.

– Откуда?

– Ну, а чего ж ты тогда на огнестрел губу раскатываешь?

Губу он обратно закатывает и ест молча, но ненадолго:

– Слушай, так из говна же ее добывали! Уууууу! – Это его Наташка ложкой по жбану приголубила:

– Нашел, о чем за столом говорить!

– Ты че, охренела? Я же о серьезных вещах говорю!

– В другое время о них поговоришь! Мы тут едим, между прочим!

– Ну, и я ем, ну и чего? Я ж про селитру, не про говно!

На сей раз, предвидя реакцию своей половины заранее, ему удается увернуться от ложки, а мы ржем, схватившись за животы.

– Сеньоры, давайте лучше уж в самом деле поговорим о чем-нибудь другом, – примирительно предложил Хренио.

– Например, о слонах! – включился Серега. – Вот слон, если уж… Ууууу!

– Ты-то куда! Сам говнюк, а все туда же! – облаяла его Юлька после того, как тоже приласкала ложкой. – Я и так уже эту перловку долбаную есть не могу, а он тут…

– Каждый судит в меру своей испорченности, – проворчал страдалец, потирая ушибленный загривок.

– Кстати, насчет слонов – они же вроде с башнями должны быть! – припомнил Володя. – А у тех…

– Точно! – вспомнил и Серега. – Те без башен были! Чего так?

– Да, боевой слон должен быть с башенкой, – призадумался и испанец. – Если римляне отобрали их у Карфагена – должны были забрать и их снаряжение.

– Значит, это не те, а уже нумидийские, – предположил я. – Масинисса ж у них в союзничках, вот и прислал в помощь.

– А нумидийцам башенки на слонов ставить религия не позволяет? – хмыкнул Володя.

– Думаю, что просто времени или терпения не хватает. Это ж гораздо дольше дрессировать слона надо, а им хочется всего и сразу. Вот и пытаются брать количеством вместо качества.

– А карфагенских Рим тогда куда девал?

– В Македонию, скорее всего. Помните, рассказывал Ремд, там как раз недавно Филиппа ихнего, нумер пять который, на Собачьих холмах римляне отымели? Вот как раз эти самые слоны смять фалангу и помогли.

– Да брось, звиздеж это! Против македонской фаланги и индийские-то слоны не катят, а тут вообще эти североафриканские недомерки!

– Это когда она в боевом порядке движется. А там она как раз гребень холмов переваливала и перестроилась в несколько походных колонн – идеальный шанс для атаки. Пехота римская не успевала – ни легионеры, ни велиты, а слоны бегают получше людей, и успели. Ну, и дали фалангистам проср… тьфу – ну, в общем, гы-гы, не дали построиться. А тут и велиты следом, а за ними уж и линейные манипулы…

– Угу. А в стареньком школьном учебнике написано: «Ощетинившаяся копьями македонская фаланга была неприступна. Она отразила все атаки римлян и сама перешла в наступление. При этом строй фаланги нарушился и подвижные римские отряды ворвались в ее ряды. Длинные копья македонян стали бесполезными, и македонская фаланга была разбита», – припомнил Володя. – И на этом примере доказывают превосходство римской манипулярной тактики перед фалангой.

– Ты думаешь, только в старом школьном? В новых тоже, и институтском – то же самое! – сообщила Юлька.

– И в военной энциклопедии – тоже, что самое омерзительное! – добавил я. – Ладно нам, штафиркам, голову морочат, но воякам-то нахрена? Их ведь, между прочим, на таких примерах тактическому мышлению учат!

– Наверное, от этого мы так и воюем, – констатировал Серега, имея в виду, конечно, не именно нас четверых «здесь и сейчас».

– А, кстати, ребята, чего там со слонами? – заинтересовалась Юлька. – Вы говорите, африканские мельче индийских?

– В натуре! – подтвердил ей Серега. – Я помню индийских в зоопарке – те заметно крупнее были!

– Странно как-то. Африканский же вроде больше индийского должен быть.

– Степной больше, который южнее Сахары водится, – пояснил я. – А это лесной подвид, который помельче. Они еще водится в лесах Атласских гор – только в имперские времена их там истребят окончательно.

– А он точно подвид обычного африканского? Я вроде читала где-то, что был и еще какой-то вымерший средиземноморский – на Сицилии греки его черепа еще за черепа циклопов принимали.

– Читал про него и я – карликовый сицилийский. Но наверное, тот еще раньше вымер, а этот с виду – вполне африканский. Ухи, седловина на спине – все как положено. Вот, присмотрись повнимательнее, – я показал ей «серебряного слона» чеканки Баркидов, которыми нам в этот раз заплатили жалованье из-за нехватки гадесских «тунцов».

– Ага, мне тоже такими дали! – оживился и Серега. – И одну даже вот такую! – на показанной им монете слон был с погонщиком на спине.

– Да, слоны – явные «африканцы», – признала и Юлька.

Мы еще поболтали немного о слонах и других боевых животных.

– Ну, все пожрали? Теперь-то про селитру говорить можно? – спросил Володя, когда мы доели и уже смаковали выставленное нам по случаю производственных успехов Нирула хорошее вино.

– Если только про говно, а не про мочу – так и быть, валяй! – сменили гнев на милость и любезно разрешили бабы.

– Ну, я чего смекаю? В Европу ж в том же шестнадцатом веке завоза селитры еще не было, а порох хреначили – только в путь. Получается, что вся Европа «говенной» селитрой воевала – и ничего, хватало.

– Ну, во-первых, ты точную технологию получения селитры из говна знаешь?

– Дык, этот же… как его… Экскремент! Извини за каламбур, гы-гы! Неужто не осилим?

– А во-вторых – ты в курсе, как это делалось организационно? Чтобы обеспечить порохом небольшую наемную армию, всех крестьян облагали натуральной «селитряной» повинностью. Ферштейн? Работа ведь не только говенная – в самом буквальном смысле – так еще и геморройная. Добровольно хрен кто соглашался. То есть скупать – пожалуйста, а вот заготавливать самому – ищите дураков. Точнее – говнюков. А кому охота говнюком быть по собственной воле? Ну, а «бедному крестьянину», сам понимаешь, податься некуда – куда он на хрен денется с подводной лодки? Так у тебя нигде не завалялось именьица с крепостными – душ эдак под триста?

– А если за деньги?

– Володя, ну ты же служил и дневальным бывал. Вот засрали твои дражайшие сослуживцы очко в сортире. Ты его отдраил – с мылом, с хлорочкой…

– Ну, допустим, с мылом-то только полы, само-то очко без мыла, – уточнил он.

– Я утрирую для наглядности. Теперь прикинь – ты его отдраил, а эти уроды его опять засрали, а тут еще и дежурного по части нелегкая принесла: «Дневальный! Ко мне! Паччиму очко засрано?! Чтоб через пять минут блестело, как у кота яйца!» Ты снова его драишь, а его эти уроды опять засерают, а тебе же еще наряд сдавать. Ферштейн? Так это, Володя, была только преамбула. А теперь – развесь ухи и слухай сюды саму «амбулу». Отслуживаешь ты свой первый год, переводишься в «деды» – все, звиздец, ни очко драить, ни полы с мылом вздрачивать – уже не положено. Дедуешь ты второй год, и к концу его забуреваешь окончательно. А дембель все ближе, и все твои мысли – ну, о бабах, конечно, о водке, это первым делом, конечно, но после них ведь хоть изредка и о будущей работе на гражданке подумается. Хорошей такой, солидной, денежной, непыльной – скажем, в офисном планктоне…

– Ну, ты загнул! Ведь слесарю же на автосервисе! Ну, в смысле – слесарил…

– Ну, я утрирую. Мечталось-то тебе ведь наверняка о лучшей работенке?

– Дык, ясный хрен! Но куда хотел, туда хрен брали, а взяли вот только с этими железяками ковыряться.

– Вот-вот. Но это все-таки с железяками, не с говном. А теперь представь себе такую невезуху – отслужил ты и уходишь наконец, весь из себя такой размечтавшийся, на заслуженный дембель, ищешь достойную твоей крутизны работу, а тебе там вдруг даже железяки шкрябать не предлагают, а предлагают только засунуть свою крутизну себе в жопу и ежедневно драить очки в сортирах, которые тебе драить уж год как не положено. Ну и за какие деньги ты согласишься быть «вечным дневальным»?

– Да ты че, млять, охренел?! Сам-то хоть понял, чего сказал?! – представивший себе эту картину маслом в цвете и в лицах Володя отреагировал весьма эмоционально. – Да хрен за какие! Лучше, млять, грузчиком тогда на хрен пойду!

Потом, опомнившись, добавил:

– Ладно, с говном понял, замяли. А как насчет Индии? Там же вроде целые месторождения есть. Вдруг привозят?

– А хрен их знает. Но если и привозят, то разве только в Египет. А теперь сам прикинь хрен к носу – где мы, и где тот «Гребипет».

– Твоя малолетка – и та ближе! – не удержалась от шпильки Юлька.

– Прогуляйся туда же, – послал я ее в куртуазной форме.

– Я бы с удовольствием, да только вы никак не вырветесь из этой дыры!

Обломавшийся с порохом Володя пригорюнился, оставленный всеми в покое Серега продолжал «дегустировать» вино, Васкес насвистывал себе под нос что-то эдакое героически-тореадорское, а я курил трубку.

– Слушай, идея! – возбудился вдруг снова Володя. – Подводное ружжо!

– Так у тебя ж есть.

– Дык пневматическое же! Полетят в нем на хрен прокладки – и звиздец ему! А раньше у меня было пружинное – герметизация на хрен не нужна, а конструкция простая, как три копейки! Вот, смотри! – он принялся рисовать на песке. – Мы сделаем пистоль вот по этой схеме, и не одну, а на всех нас. Меткости нам особой тоже на хрен не надо, это же будет грубятина для ближнего боя – вместо однозарядной кремневой пистоли…

– Вот это – другое дело! – я достал и сунул ему в руки свой мультитул, – Делай деревянный макет, – потом порылся и отдал ему остатки своей медной проволочки. – Не пружинная, но немножко пружинить будет – для макета достаточно.

– Значит, осилим?

– Осилим, но не тут. Думаю, в Гадесе осилим…

– А че так?

– Витая проволочная пружина.

– Так твой же Нирул сделал пружинную бронзу!

– Проволока, Володя! Тут есть только простая кузница – кто нам в ней вытянет проволоку? Пушкина Дантес грохнул, Лермонтова царь к черным на Кавказ сослал. Кто у нас кроме них еще всем дыркам затычка?

– А в Гадесе, думаешь, вытянут?

– Почти уверен. Ты обратил внимание на доспехи римских триариев и части принципов?

– Ну, вроде на кольчугу похожи…

– Кольчуга и есть – «лорика хамата». По сравнению со средневековой качество у нее еще то, но нам на ее качество насрать. Главное, что италийские оружейники умеют тянуть и навивать проволоку. А гадесские – что, пальцем деланные?

19. Последние дни на руднике

За прошедший с тех пор месяц мы с начальником рудника и Нирулом дважды еще мотались в Кордубу. Ему требовалось сдать продукцию и отчитаться, а камешки «для дела» тоже приобретали вместе. Мое присутствие требовалось в качестве нынешнего ИО мастера, Нирула – в качестве будущего. Моя «халтура» при этом на руднике продолжала делаться, поскольку там я оставлял своего нового слугу – Укруфа. Этот двадцатилетний примерно бастулон тоже был из числа захваченных нами в «спасательном» походе рабов, так что присмотреться к нему заранее у меня было достаточно времени. Там, в «городе» уконтрапупленного нами «великого царя» Реботона, он тоже был рабом, а попал в рабство еще пацаном – во время сципионовского еще отвоевания юга страны у карфагенян. При этом погибли или попали в рабство и все его родные и близкие, так что бежать Укруфу было банально некуда. Чужака ведь без роду-племени нигде не ждут с распростертыми объятиями, и обратить такого в раба – самое милое дело в этих краях. Ну и какой смысл ему менять одно рабство на другое? Собственно, как раз это обстоятельство и стало для меня решающим при выборе нового слуги – мы ж, черные, все хитрожопые, гы-гы! А то, что парень – карма у меня, наверное, такая – тоже, как выяснилось, был сыном кузнеца-оружейника, оказалось приятным бонусом. Хоть и недешево он мне из-за этого обошелся – пятьдесят шекелей за него отдал, и это еще по-божески, это мне еще скидку сделали как своему – покупка себя вполне оправдывала. Кузнечно-слесарные работы ему можно было доверить спокойно, да и Нирул, когда мы были там, тоже учил его по моему заданию и своим металлургическим премудростям.

Открывать где-нибудь на новом месте свое собственное производство черной бронзы – на хрен, на хрен, ищите дурака. Чревато «маленькому простому человечку» вот так запросто и без всякой задней мысли лезть со своей рязанской рожей в прибыльный, давно отлаженный и полностью поделенный между большими и уважаемыми дядьками бизнес. Но вот «нечерная» бронза эксклюзивным «брендовым» товаром не являлась и устоявшегося спроса не имела – по причине полного отсутствия предложения. Станет это моим бизнесом или нет – это уж как обстоятельства сложатся, а на всякий пожарный свой мастер по пружинной бронзе мне явно не помешает. Кроме того, будучи бастулоном, мой новый раб более-менее сносно владел и простым разговорным финикийским, и это сильно облегчало мне тяжелую, но необходимую на будущее языковую практику.

Приятной неожиданностью оказалось то, что и кордубские оружейники совсем не пальцем сделаны. Римская кольчужная «лорика хамата» еще со сципионовских времен приобрела здесь популярность, и кольчуги для местной знати делали целых три мастера. Одним из этих трех оказался и отец Нирула – я просто не обратил внимания при давешнем первом визите, поскольку тогда мне это было ни к чему. Но Нирул-то ведь все разглядел и запомнил, так что в следующий вояж с нами отправились и один из левых слитков, и Володин макет «пистоли». В результате большую часть трех проведенных в городе дней они с отцом колдовали в кузнице над будущими пружинами – ага, после того как я не поленился ради такого дела даже «Онегина» там зачитать, гы-гы! В его же мастерской остался и мой заказ на коротенькие, но массивные цельножелезные болты к пружинным «пистолям», размеры которых мы с отцом Нирула согласовали. Их диаметры он подгонит по одному и тому же отверстию, чтоб они были одинаковыми у всех, а уж «дула» и гнезда толкателей в самих «пистолях» будут делаться по болтам.

В том же вояже мы с начальником рудника, помозговав, сделали один очень даже неглупый финт ушами, сменяв большую часть своих уже «прихватизированных» аквамаринов на гораздо более ценные изумруды. Поначалу я сдуру едва не лопухнулся, соблазнившись на маленькие, но страшно дорогущие ярко-красные камешки: то ли это были рубины, то ли гранаты, то ли карбункулы – хрен их разберет.

Я просто исходил из того, что аквамаринов у нас накопилось прилично, а будет ведь и еще больше, и не мешало бы сделать ценную заначку полегче да покомпактнее. Суть идеи мой компаньон одобрил, но в красные камешки мне вкладываться отсоветовал. Они, как он пояснил, привезены из Карфагена, а туда попадают с юга, через гарамантов Сахары. Соответственно, мне нет ни малейшего смысла переплачивать за них немалую торговую наценку в Кордубе, когда здесь же есть и изумруды – тоже редкие и дорогие, но добываемые вместе с аквамаринами и обычными бериллами на севере самой Испании. В Гадесе за них дадут уж всяко не меньше, чем в Кордубе, а в Карфагене – гораздо больше, поскольку в основном их привозят туда издалека – с Востока.

Так мы и сделали, заодно и ощутимо сбив цены на аквамарины как раз перед очередной их закупкой «для работы». Закупив их на те же деньги заметно больше, мы тем самым увеличивали и свой будущий «левак». Мы немало потом и посмеялись втихаря, когда среди купленных специально для следующей «прихватизации» камешков опознали и некоторое количество «своих», которые пойдут теперь уже по второму кругу…

В тот раз Ремд просветил нас и по текущей политической ситуации в стране. Если в Ближней Испании – ближней к Риму, то есть восточной – восставшие бастетаны и контестаны с олькадами воевали всерьез и рьяно, наголову разгромив и обратив в бегство армию претора Гая Семпрония Тудитана, а потом даже и сам претор вскоре скончался от полученных ран, то в Дальней Испании – то бишь нашей, западной – война велась гораздо спокойнее и уравновешеннее. Возглавлявшие мятежников Кулхас с Луксинием вовсе не были безбашенными отморозками. Возле активно участвующей в турдетанском мятеже Илипы, например, продолжает спокойно существовать основанная еще самим Сципионом колония римских ветеранов. Она за городом, подальше от реки, отчего мы и не видели ее с лодок, когда плыли из Гадеса в Кордубу. Луксиний даже выделил отряд специально для патрулирования вокруг колонии, дабы не допустить эксцессов со стороны «партизан», а сами бывшие солдаты Сципиона тоже стараются не злить окрестное население. Они ведь не для этого осели в стране. Мятежа они, конечно, не одобряют, всячески осуждают, но – исключительно на площади своего превратившегося в колониальное поселение бывшего военного лагеря. Все все понимают, и инциденты никому не нужны. Да и Кулхас, одолев под Кордубой претора Дальней Испании Марка Гельвия, чему мы и сами были недавно свидетелями, добивал его достаточно умеренно. То есть бить-то бил, дабы обезопасить себя от возможных контрударов, но давал ему и передохнуть. А в ходе передышек вел переговоры, в которых старательно напоминал, что воюет не с Римом вообще, а только с некоторыми римлянами, слишком уж рьяно наводящими в стране неприемлемые для нее порядки. То ли дело было при прежнем наместнике – понимающем и уважающем местные обычаи Луции Стертинии, человеке из группировки Сципиона. И как бы ни относился к подобным заявлениям сам Марк Гельвий, сторонник соперничающей со Сципионами в сенате группировки Катона, ему все же приходилось отсылать в Рим соответствующие донесения, а сенаторам – так или иначе учитывать и их при рассмотрении кандидатур в преторы на следующий год. Если новые преторы окажутся из сципионовской группировки и вернутся к политике своего лидера – мятеж прекратится и сам собой.

Передал мне «досточтимый» между делом еще и письмо «кое от кого», скорого ответа от меня не требующее, но к ознакомлению настоятельно рекомендуемое и, весьма возможно, имеющее некоторое отношение к моей судьбе. Что там – его не касается, это мое дело, а не его, но и от себя он мне не забыл напомнить, как архинужно и архиважно поскорее дать руднику нового мастера – и для клана Тарквиниев, и для меня лично…

Млять, ну и уродский же язык этот финикийский! Я и в устной-то речи на нем едва барахтаюсь, а уж в письме… Млять! Вот как прикажете понимать отдельные слова, когда без гласных и сами-то финикийцы расшифровывают их смысл лишь по всей фразе в целом? К счастью, Велия и сама прекрасно понимала, что без посторонней помощи мне ее послания не осилить, и то, что посторонних не касалось, было выражено лишь нам двоим понятными намеками. А самым прозрачным намеком как раз и был этот уродский язык письма – учи, остолоп, финикийский! Что ж, стимул у меня для этого, скажем прямо, есть нехилый. Деваха напоминала, что по весне снова наступит мореходный сезон, а значит – и восстановится сообщение Гадеса с Карфагеном, в котором живет кое-кто, чья воля будет решающей кое в чем, весьма немаловажном для нас. Следовательно, будет лучше, если к тому моменту я буду уже в Гадесе – имея за плечами достаточные заслуги перед кланом Тарквиниев и более-менее приемлемые познания хотя бы уж в финикийском. Ох, млять, кто бы спорил!

Давление на меня таким образом осуществлялось со всех сторон. Обложили, гады! Наши ведь тоже проболтались своим бабам, что торчим мы тут «из-за меня».

– Твоя малолетка там в шелках и пурпуре ходит, а мы тут – в дерюге! – бесилась Юлька. Насчет шелков она, естественно, здорово преувеличила, не говоря уж о пурпуре, а «дерюга» – это у нее, оказывается, самая тонкая из тканей, какую только смогли найти и приобрести для них с Наташкой ихние половины в Кордубе. Сравнили бы с тем, что носят крестьянки, да и простые горожанки тоже!

– Выбраться некуда, развлечений никаких, холодно, скучно! – ныла Наташка – не явно в мой адрес, но так, чтобы я наверняка услыхал. Ага, холодно ей! Нам бы в России такие холода!

Нирул ежедневно зубрил «Однажды осенью…», записав сей прикол на куске кожи иберийскими буквами, здорово напоминавшими гораздо более поздние германо-скандинавские руны. Слова он при этом коверкал так, не говоря уж об интонации, что мы покатывались, держась за животы.

– Сам ты, Макс, похабник, и аборигенов тому же учишь! – выговаривала мне Юлька. – Похабник и шарлатан!

– Ага, и еще какой! И ведь работает же, гы-гы! – весело скалился я.

Но в целом доставали они меня так, что следующего вояжа в Кордубу я ждал с нетерпением. Его я, кстати, совершал уже верхом на лошади, хоть и не лихачил. Но какую же истерику закатили бабы, когда «вдруг оказалось», что их опять никто не берет в город! И виноват во всех этих смертных грехах, конечно же, один наглый усатый тип, которого я иногда наблюдаю в зеркале! Угу, кто бы сомневался…

Получив от нас очередную партию слитков черной бронзы и услыхав, что над последним Нирул уже и «колдовал» сам, хоть и по «шпаргалке», Ремд просиял от счастья.

– Не затягивай с его экзаменом, – сказал он мне. – Как только будет готов – сразу посвящай в мастера. И сразу же гонца ко мне. Я дал тебе слово и сдержу его – ты будешь доволен наградой. И в Гадес к дяде я отпишу сразу же – ты догадываешься, о чем я буду писать? Я думаю, что и досточтимый Волний пожелает наградить тебя достойно – клан Тарквиниев не скупится для тех, кто оказывает ему важные услуги. Я и сейчас отпишу ему все в лучшем виде. Ты, кажется, хотел бы, чтобы и еще кое-кто получил кое-какие известия? Не ломай голову, я все устрою, хе-хе! Как у тебя с финикийским?

Ох, млять! Я-то по наивности полагал, что отвечу сейчас, что трудно, мол, но я стараюсь. Ага, хрен там! «Досточтимый» изверг вздумал меня проверить – спасибо хоть, что не в письменном виде! Я и сам прекрасно понимал, что изрекаемое мной лишь весьма отдаленно напоминает нормальную финикийскую речь – русских слов «для связки» в ней присутствовало до четверти. Ремд то морщил лоб, силясь понять, то от души хохотал. В конце концов, начав уже икать и утомившись от умственных усилий не меньше моего, он прекратил эту пытку и признал, что финикийский язык нелегок. Ну, в том смысле, что для начала это не так уж и плохо, надо полагать. Утешил меня начальник рудника, когда мы от него вышли:

– Ну подумай сам, Максим, зачем тебе нужен финикийский язык в турдетанской Кордубе? Ты видел здесь хоть одного финикийца, не говорящего и по-турдетански? И я тоже не встречал здесь таких ни единого! Кто стал бы утруждать себя этим, если бы это не требовалось для чего-то? Досточтимый Ремд зря ничего не делает!

Что ж, намек был вполне понятен, и это радовало. Еще больше нас порадовала обстановка на рынке. Самоцветы – не тот товар, который продается мешками. Результаты нашей прежней «аквамариновой интервенции» не успели еще полностью рассосаться, а нам было чем добавить еще, и цены на аквамарины мы подсбили дополнительно, снова пополнив свои заначки изумрудами. Само по себе это нам прибыли не принесло, даже немножко в минусе оказались, поскольку изумруды тоже все еще «помнили» несколько возросший спрос. Но зато аквамаринов закупили снова несколько больше прежнего – естественно, за счет тех первосортных, которые реально ни в какую плавку не пойдут. И снова веселились, обнаружив среди них «знакомцев».

Не подвел и отец Нирула. И пружины на восемь «пистолей», включая запасные, и восемь десятков болтов к ним, то бишь по десятку на «ствол», были готовы. Маловато, конечно, но большего было не успеть. Еще столько же обязательно будет готово к нашему следующему приезду, а пока – чем богаты, как говорится. В первый же день, пока мы с начальником рудника обтяпывали наши делишки, Нирул сам осуществил в отцовской кузнице окончательную термообработку навитых пружин – предварительно я зачитал по этому поводу «Грузинский басня про варон», дабы обеспечить помощь Авося. Их еще нужно было заневолить – на растяжение им один хрен не работать, зато на сжатие будут работать лучше, и в принципе успели бы, но я еще не успел придумать «заклинание», без которого, ясен пень, хрен чего выйдет, гы-гы! Не стоит дарить аборигенам те технологии, которые пригодятся еще и мне самому. Успеем заневолить пружины и на руднике…

Так и вышло сразу же после нашего возвращения. На наших арбалетах давно уже были новые бронзовые дуги, на широких кожаных перевязях висели новые бронзовые мечи, и лишь немногие знали, что эта бронза при всем ее обычном желтом цвете не просто не хуже, а значительно лучше нынешней стали. К ножнам мечей по иберийскому обычаю пристегивались и ножны кинжалов, клинки которых были из такого же материала. Еще далеко было, конечно, до готовности «пистолей», к которым имелись только некоторые отдельные детали. Ведь пружины и боеприпасы, от которых и следовало «плясать», мы привезли только теперь.

В этот раз мы и прибарахлились. Собственно, зимнюю тунику, зимние штаны и пару легких летних туник я заказал кордубскому портному еще в прошлый раз, а в этот – расплатился и получил свои обновы. Тому ведь пришлось повозиться и над выполнением моих «причуд». И на штанах, и на туниках я заказал карманы, закрывающиеся сверху застегиваемыми на пуговицу клапанами – портной был в шоке.

– Так никто не делает, уважаемый! – пытался он меня урезонить.

– Боги запрещают?

– Нет, уважаемый, но так никто не делает…

– Законы запрещают?

– Нет, уважаемый, но есть же традиции…

– Сколько стоит отступление от традиций?

Подавив сопротивление в зародыше, я тут же, развивая успех, заказал такие же наплечные карманы на рукавах, отчего мои туники должны были приобрести заметное сходство с отечественным армейским ХБ нового образца – «варшавкой». Я бы ему еще и внутренние карманы заказал, да только ведь – вот засада – не распашные эти античные туники, а целиковые, через голову надеваются. Поэтому внутренние карманы я заказал другому портному – на новом плаще. Поскольку снаружи их видно не было, тот особо и не протестовал…

Этого же я ошарашил по полной программе, заказав и все края ткани подогнуть и прошить, чтоб не растрепывались, что он воспринял как вообще верх цинизма.

– Что, так тоже никто не делает? – спросил я его.

– Делают, но… гм… не из такой же ткани!

Это я знал уже как-то и без него. Только самые крутые одеяния местной знати – из соответствующих материалов – обшивались таким образом, а я заказывал из «дерюги», если по Юльке – не самой грубой, конечно, но погрубее нашей самой грубой джинсы, зато прочной и практически не снашиваемой.

– Пурпуром кайму вышивать будем? – похоже, он бы уже не удивился, если бы я вдруг заказал и это. Но я уже знал, что местные щеголи носят фальшивый пурпур, а на настоящий моих сбережений – ну, может, и хватило бы на совсем узенькую каемочку. Это я, конечно, утрирую, на самом-то деле хрен его знает, насколько хватило бы, но у меня-то ведь на свои кровно заработанные были совсем другие планы. Уподобляться же дешевым пижонам, как говорят фрицы – «пфуй, даст ист цу филь». Мне ведь функциональность от моего шмотья нужна, а не пижонство. Да и провозился бы он с этой вышивкой месяц, не меньше. И так-то не без труда успел…

Глядя на мою «военную форму стран Варшавского договора», загорелись этой идеей и остальные наши, но успели, конечно, только нашить карманы на уже имеющиеся тряпки, да и то – лишь каким-то чудом. Надо ли говорить, каким скандалом встретили нас в рудничном поселке наши бабы?

– Мы в сраной рогоже ходим, а они тут разоделись в пух и прах! Фон-бароны долбаные, арбалетчики, млять, великокняжеские, мушкетеры, млять, недоделанные! Ну за что нам такое наказание?! Ыыыыыы!

То, что их – ага, теперь это уже «рогожа», оказывается – куда тоньше нашего «пуха и праха», а ярко надраенной медной и серебряной бижутерии на них – как на тех цыганках, разумеется, не имело ни малейшего значения. Значение имело только ихнее «и вообще». К счастью, увесистых скалок у них отродясь не водилось, иначе пришлось бы Володе с Серегой туго. Это ж надо было так лопухнуться! Не просто наступить, а прямо-таки строевым шагом побатальонно промаршировать по бабьей больной мозоли, гы-гы!

Но все-таки – рогожа, уже даже не мешковина! Им что, сатин или уж не знаю что там еще подавай? Какой, спрашивается, может быть ткань, которую ткут врукопашную из пряжи, спряденной тоже врукопашную?

Не умеют местные пряхи и ткачихи работать? Ну так научите же их, умницы вы наши! Да только ведь хрен дождешься, и что-то посказывает, что и механическая «прялка Дженни» хрен сподвигла бы их показать местным «неумехам» личный пример. Никто не скажет мне, почему я этим не удивлен?

То ли дело Астурда! Когда мы с нашим испанским ментом, отпросившись у Тордула, направились в деревню, нам вслед неслись вопли:

– Отправляйтесь к вашим вшивым и немытым дикарским шлюхам! Только их вы и достойны!

– Возможно, они не так уж и неправы? – ухмыльнулся Хренио, и мы хохотали добрых полпути.

Правота наших стерв оказалась неоспоримой. Не знаю, как было у Васкеса с его подружкой, я ведь там со свечой за занавесочкой не стоял, да и нет в иберийских сельских домишках занавесочек, но у меня с Астурдой вышло не в пример благопристойнее. Она только порадовалась моему «надлежащему виду», а уж привезенные для нее из Кордубы маленькие серебряные серьги привели ее в восторг. В какой мелкоскоп Юлька с Наташкой разглядывали «немытость» – это у них надо спрашивать, если ушей не жалко. В отличие от них, местные бабы и в холодной воде искупаться не сдрейфят, и уж требовать, чтоб им ее натаскали, да еще и нагрели, им и в голову не придет. Не научили их еще феминистки, гы-гы! Насчет вшей не поручусь – вши это или блохи или там клопы, хрен их знает, но что есть, то есть. Спасибо хоть – не мандовошки! Но где нет этой кровососущей хрени?

На себя бы посмотрели! Везде она есть, и у греков с римлянами, при всех ихних хваленых банях. Хоть ты простерилизуйся весь – один хрен, с кого-нибудь да перескочит. Будь ты хоть трижды чистюлей – не будешь же мыться по пять раз в день. Спасение от этой кусючей нечисти в античном мире лишь одно – шелк. Шелковые туники и шелковое постельное белье. Не зарабатываешь ты пока на них – терпи, казак, атаманом будешь. Что, собственно, почти все в этом мире и делают. И если не капризничать и не заморачиваться мечтами о несбыточном, то и насрать на этих блох с клопами. Тем более, когда ты ночью с красивой бабой, которой тоже по барабану несущественные мелочи. Какие проблемы?

У нас их и не было – вплоть до утра. Утром – ну, не то чтоб появились, но… В общем, оказалось, что Велия как в воду глядела. Когда я дал Астурде вместо обычных медяков полшекеля – по кордубской таксе, могу ведь теперь, да и не хуже она ничуть тех, городских – она вдруг спросила:

– А ты не хотел бы остепениться? Так и собираешься всю жизнь шляться то по одной, то по другой?

– Ну, когда-нибудь, наверное, остепенюсь и я…

– А я вот хотела бы. Ну, не с кем попало, конечно, с достойным человеком… вот вроде тебя, например, – и смотрит эдак ожидающе.

– Астурда, я ведь наемный солдат. Сегодня я тут, завтра где-то там – куда меня посылают, там и служу. Я не готов…

– А когда будешь готов?

– Откуда мне знать? Как судьба сложится.

– Скажи уж прямо, что тебе вскружила голову Велия!

– Ну, ты ж понимаешь, что она того стоит.

– Но ты здесь, а она в Гадесе. И ровня ли она тебе?

– И это тоже – как судьба сложится…

Размолвкой это не обернулось, если по большому счету, но по мелочи… гм… нет, с одной-то стороны это приятно, когда тебя считают достойным, чтобы жизнь с тобой связать, но с другой – что-то они уж больно подозрительно зачастили. На следующий день начальник рудника, когда финикийским занимались, тоже удочку закинул:

– Слушай, Максим, ты, конечно, достойный человек, и я желаю тебе удачи во всех твоих замыслах. Но не кажется ли тебе, что почтенная Криула вряд ли в восторге от твоего выбора? И не думаешь ли ты, что и отец девчонки может иметь свои планы на ее судьбу? А он ведь человек очень непростой…

– Кто может знать свою судьбу, почтенный?

– Полностью – никто, но ведь есть же определенные признаки! Судьба бывает обычно милостива, если ты не желаешь несбыточного. Я не отговариваю тебя, пробуй, и судьба иногда являет чудеса. Но что, если чуда не случится? Разве не придется тебе тогда поискать себе другую пару?

– Все может быть. Может, и придется.

– Есть хорошие семьи и попроще Тарквиниев, Максим. И в некоторых из них тоже подрастают невесты на выданье…

А потом и Юлька еще до кучи. Мы тут как раз отмечали готовность Нирула к его экзамену на мастера. Хорошо посидели, отметили. Но отмечает-то каждый по-своему. Серега вон – ну, надегустировался от души, а она у него широкая, и транспортировать его в итоге пришлось всей компанией. Дотранспортировали, уложили, дальше Юлька и сама с ним разберется. Поболтали, прогулялись до ветра, пора бы и самим на боковую. Сижу на бревне, курю на ночь – Юлька подходит, подсаживается рядом:

– Нажрался мой – спасу нет! Храпит, перегаром несет – пьяная скотина!

– Ну так следила бы, чтоб не нажирался.

– Уследишь тут! Вот почему за тобой следить не надо?

– Юля, ну ведь у каждого своя порода.

– Вот именно – порода. А я бы предпочла породу получше, – и придвигается поближе, до касания выпуклостями. Но я-то ведь от Астурды свое намедни получил и с ума сходить как-то не собирался.

– Тебе самому не надоело по шлюхам бегать? – Ну вот, еще одна, и все туда же! Сговорились они все, что ли, гы-гы!

– Ну, вообще-то я по ним не бегаю, а хожу нормальным шагом.

– Ага, «медленно и методично», знаю этот анекдот! А ты не думал насчет того, чтобы остепениться?

– Прямо тут?

– А почему бы и нет? В тот раз – согласна, не время было. Вас всего-то четыре мужика с голыми руками против всего мира – нельзя вам было еще и меж собой вздорить. Но теперь-то уже не так, теперь есть и местная опора – у тебя это хорошо получается.

– И поэтому надо обязательно перелаяться меж собой?

– Не утрируй. С Васькиным ты из-за меня не поссоришься, с Володей тоже. А много ли толку от моего неудачника, чтобы носиться с ним, как с писаной торбой?

– Так уж прямо и неудачник? А кто мне бериллы распознал?

– Только не говори, что не обойдешься без него и впредь! Я что, не видела, как ты отбирал для себя образцы? Зачем они тебе, когда есть геолог, а? – и еще поплотнее ко мне прижимается. Увы, косвенными отмазками и от этой тоже не отделаться…

– Юля, если ты задашься целью – ну, дважды-то ты меня уже раздраконивала, раздраконишь и в третий раз. Это ты умеешь. Но моих основных планов это не изменит.

– Тебе было плохо со мной? Мне что-то этого не показалось! Чем я хуже этой твоей малолетней дикарки? Тем, что не разодета в шелка и пурпур, не увешана золотом и серебром, не умащена благовониями, а рабыни-служанки не сдувают с меня пылинки?

– Ну, в походе и Велия не была расфуфырена. И как-то, знаешь ли, не сильно она проигрывала от этого.

– Местная, ко всему привычна, все умеет – это тебя в ней привлекает?

– Не только. Но не заставляй меня каламбурить.

– Это как? А, поняла – местная знает свое место! Да, для тебя – не пустяк! Сволочь ты, Макс! Только о себе и думаешь! Сволочь и эгоист!

– А ты, значит, думаешь не о себе?

– Ладно, допустим. Но ты ведь не из тех, кто живет, чтобы работать, работать и работать. Как насчет досуга? Что у тебя с ней общего? Она же ни одной книги не читала, ни одного фильма не смотрела, ни разу за компом не сидела и в интернете не шарилась. А наши бабьи «тряпки и побрякушки» тебе неинтересны. О чем ты с ней вообще говорить-то будешь на досуге? Ведь дикарка же! Обезьяна обезьяной!

– Юля, а подскажи-ка ты мне адресок ближайшей общественной библиотеки, ближайшего компьютерного магазина и ближайшего интернет-провайдера. А заодно и ближайшего местного Чубайса.

– Хочешь сказать – прошлого не вернуть? Но у нас есть хотя бы воспоминания обо всем этом!

– Месяц, год, два, три – сколько можно жить одними воспоминаниями? А все твои новости тоже будут только о тех же тряпках и побрякушках.

– Дались они тебе! Я, между прочим, еще и историю хорошо знаю!

– Лучше местных? Точнее, подробнее? Быстрее ориентируешься в постоянно меняющихся раскладах?

– Может, и не быстрее и не подробнее, но уж точно лучше! Ты думаешь, я на твоем телефоне только фильмы смотрела, в игрушки играла, которых у тебя на нем нет, или музыку слушала, которая у тебя там вся или похабная, или милитаристская? Я, между прочим, и в самом деле Тита Ливия штудировала – хоть что-то полезное для нас у тебя на твоем телефоне нашлось…

– Ага, прямо сутками напролет штудировала, пока наконец и мне аккумулятор не угробила! – проворчал я. – Ну и дурак же я был, когда свой аппарат тебе дал!

После того как в давешнем походе приказал долго жить Серегин телефон, не особо долго прожили они и у всех остальных – сказалась эта дурацкая привычка держать аппарат все время включенным, так что аккумуляторы у них и в момент-то нашего с ними попадания были уже полуразряжены. А тут еще и бабы – свои посадили на хрен, так у нас принялись клянчить – естественно, с аналогичным результатом. Я ведь упоминал уже, кажется, что большинство современных баб, дай им только волю, целыми днями с телефоном играться готовы? Наши обе исключения не составляли. Мой, бывший обычно выключенным, держался дольше всех, и бабам я его хрен давал, за что и стал у них «сволочью и эгоистом» окончательно и бесповоротно, зато это долго спасало мой аппарат от незавидной участи остальных – ага, до недавнего времени. Перед последней поездкой в Кордубу, роясь в хранящихся на нем электронных книгах, наткнулся там и на Тита Ливия означенного – не куцую «Войну с Ганнибалом», а полного, которого я так и не удосужился прочитать. Юлька, как услыхала, так прямо в психическую атаку пошла, куда там до нее тем киношным каппелевцам! Это же, по ее словам, не просто обычный исторический талмуд, а самая натуральная летопись вроде нашей «Повести временных лет», только римская и как раз по «нашим» тутошним годам весьма подробная. Для нас это была ценнейшая «инсайдерская» информация, короче.

Вот на это я, дурень, и купился, дав ей для изучения римского летописца свою «Нокию» и взяв с нее слово музыкой и видео аккумулятор мне не сажать. Я ведь на что рассчитывал? Что не мелкая шмакодявка все-таки и сама соображать должна, чего делает. В режиме плейера аккумулятора «Нокии Е7» на полдня хватит от силы, а в режиме чтения документов – уж всяко поболе сотни часов, то бишь более четырех суток или двенадцати нормальных восьмичасовых рабочих смен. А учитывая необходимость шифроваться от хроноаборигенов, эти двенадцать смен обещали растянуться на многие месяцы! Вот я и понадеялся тогда сдуру на ейный здравый смысл – как историчка, должна все это хорошо понимать, а заодно и знать, где искать нужные места в этом здоровенном талмуде, чтоб весь его не перелопачивать, как пришлось бы, не зная броду, мне самому. Упустил из виду только одно – что баба есть баба. Млять, нашел кому довериться! Лучше бы сам, в натуре, весь талмуд перелопачивал! Возвращаемся, короче, из Кордубы, выдался у меня момент самому затихариться, забираю у нее аппарат – у меня там среди всякой всячины еще и довольно сытенькая статья про деятельность Катона имелась, и в ней кое-что и как раз по испанским событиям вот в эти годы. Нахожу ее, перечитываю, потом проверяю на всякий пожарный, не завалялось ли у меня там еще чего-нибудь ценного в нашем раскладе, и тут аппарат выдает предупреждение «Аккумулятор разряжен», когда по моим прикидкам там еще две трети заряда должны были оставаться! Устраиваю этой дряни допрос, а она на полном серьезе заявляет, что они с Наташкой «всего-навсего» парочку фильмов только и посмотрели – ага, от скуки. Надо ли объяснять, как мне хотелось в тот момент убить на хрен проклятую обезьяну? Естественно, аппарат я отключил окончательно – оставалась еще надежда, что закапризничала операционка все-таки не при самом глубоком разряде и когда-нибудь в светлом будущем, возможно, нам удастся придумать решение проблемы зарядки аккумуляторов. Надежда ведь умирает последней…

– Говорю же, сволочь ты, Макс! Не только в этом – вообще!

– И из чего на сей раз состоит твое «вообще»?

– Да какая разница? Вот ты сейчас куришь, например. А мы с Наташкой, между прочим, уже целую вечность не курили!

– Ну на, покури – говна не жалко.

– Вот именно – говна! Сам кури свой горлодер! Тебе по барабану, ты любишь крепкое курево, а о нас с Наташкой ты подумал?

– И как прикажешь о вас думать?

– Ну, вату из одуванчиков ты ведь изобрел? Кстати, что-то не очень-то она тебе и пригодилась. Мог бы и нормальные сигареты с фильтром изобрести!

– Адресок ближайшей бумажной фабрики не подскажешь?

– Мог бы и бумагу изобрести! И не только, кстати, для сигарет!

– Жюль Верн я тебе, что ли? Все сухой травой подтираются и не ноют, а ты у нас, значит, графских кровей?

– Сволочь ты, Макс! Ну тебя на фиг, ведь затрахал уже! – И ушла, яростно виляя нижними выпуклостями и пытаясь трясти верхними. Спасибо хоть – не на мостовой и не на шпильках, иначе – уверен, что перебудила бы всех цоканьем металлических набоек, гы-гы! Нет, насколько ж все-таки культурнее ведет себя Велия! Ага, обезьяна обезьяной! На себя бы поглядела, макака красножопая!

Утром я освобождал из рабства Нирула. Торжественно церемонию обставили, как положено. Ну, не совсем по турдетанскому обычаю, но я ж не турдетан, а неотесанный варвар, так что неизбежные «ошибки» все поняли правильно.

– Беру в свидетели богов и всех, кто стоит здесь! Этот человек, – я картинно возложил длань на плечо парня, – с сегодняшнего дня больше не раб! Я отпускаю его по собственной воле и объявляю, что он ничего не должен мне за это!

Потом он, проинструктированный заранее, повернулся ко мне лицом, а мы с Володей взялись за медную цепочку с биркой. У викингов при освобождении раба хозяин собственными руками разламывал ему ошейник, предварительно подпиленный в нужном месте. В этом мире рабские ошейники пока заведены только у римлян, а у Нирула висела на груди медная табличка с моим именем на цепочке, поэтому мы со спецназером решили скрестить обычай викингов с нашей армейской традицией перевода «духов» в «деды». «Дух» является на церемонию «уставным мальчиком» с наглухо застегнутым воротником – на старом ХБ еще и крючок был, а два «деда», всыпав ему положенных ремней, которые мы в данном случае опустили за ненадобностью, берутся за его ворот и дергают порезче, срывая на хрен и верхнюю пуговицу, и крючок. Пуговицу-то он, конечно, потом пришьет, а крючок ему больше не положен по сроку службы. Вот и мы с Володей таким же точно манером рванули цепочку Нирула, одно звено которой было предварительно подпилено, так что вышло эффектно и внушительно.

У викингов снятый с раба ошейник обычно топился в волнах фиорда – в знак того, что он никогда больше не вернется на шею освобожденного. Здесь моря поблизости не наблюдалось, зато имелась речка. Я взялся за концы цепочки и примерился раскрутить рабскую «инвентарную бирку» на манер пращи, дабы покартиннее метнуть ее в воду.

– Не надо, господин, – попросил вдруг мой вольноотпущенник.

– Уже не господин, – напомнил я ему.

– Бывший господин…

– Для тебя теперь – просто Максим. Так почему не надо?

– Если она не нужна тебе – отдай мне. Я переплавлю и отолью себе что-нибудь на память.

– Ну, держи, не жалко. Но зачем тебе память о рабстве?

– Не самая худшая память, господин… ну, то есть Максим. Всем бы рабам таких хозяев, как ты!

В тот же самый день его экзаменовали и на мастера. «Однажды осенью…» он вызубрил хорошо – хоть и уморительно коверкал слова, но обошелся без «шпаргалки». На славу вышла и его «экзаменационная» плавка, хотя и выяснилось это, конечно, не сразу, а лишь после термообработки – тоже важнейшая часть мастерства – и испытаний слитка. Только на этих испытаниях, когда молоток отлетал от пружинящего слитка, и закончился экзамен моего бывшего раба, после чего начальник рудника немедленно послал конного гонца в Кордубу.

– Послушай, учитель, – свежеиспеченный мастер все же предпочитал называть меня так, а не по имени, – я все-таки побаиваюсь – что, если я вдруг забуду заклинание и потеряю его запись?

– Хорошо, Нирул, я открою тебе самую сокровенную тайну металлургической магии. Она заключается… В чем бы ты думал? В том, что ее нет!

– Как же так? – промямлил озадаченный парень.

– А вот так. Хочешь знать, что ты «колдовал» над расплавом и слитком?

Когда я перевел ему «Однажды осенью…» на турдетанский – не дословно, но наиболее близко по смыслу, парень был в шоке.

– А как же боги?

– У богов достаточно своих божественных дел. Что им до мелкой возни простых смертных? Тебе много дела до копошения муравьев?

– И как же без них?

– Тебе помогали не они, а твоя собственная вера в их помощь. Точнее, твоя вера в то, что у тебя все получится – неважно, с чьей помощью. Но ты знаешь ремесло и вполне способен помочь себе сам. Ты сам себе главный металлургический бог, Нирул. А заклинания – ну, должна же, в конце концов, у мастера быть своя тайна, без знания которой никто другой не сможет занять его хлебное место. Вот и ты бормочи себе под нос все, что тебе вздумается, но работу делай правильно и тщательно, а главное – верь в себя и в свое мастерство. У тебя получалось уже много раз – с чего бы не получаться и впредь?

Последующие дни шли в суматохе – что-то подсказывало мне, что это наши последние дни на руднике, и я поторапливал всех, кого требовалось. Последнюю плавку «нечерной» бронзы делал Укруф – Нирул лишь руководил, проверяя знания моего нового раба, и бормотал с важным видом под нос «Однажды осенью…», не без труда сохраняя серьезность – видно было, что главный урок мой вольноотпущенник усвоил хорошо. Он был страшно доволен своим нынешним положением. Шутка ли – три шекеля в день! По меркам Кордубы это был шикарный заработок для мастерового, делавший его завидным женихом в ремесленной среде. Я лишь хитро посмеивался – главный сюрприз для него был еще впереди…

Кого я заездил в эти дни, так это Укруфа. И литейщик, и термист, и кузнец, и просто слуга – все, как говорится, в одном флаконе. А что прикажете делать, когда и по части пружинной бронзы поднатаскать его напоследок надо, и пистоли наши пружинные все еще не доделаны, и манатки мои – те, которые сей секунд не требуются – к упаковке в дорожные баулы не подготовлены? Последнее я бы, с куда большими толком и сноровкой, сделал сам, но уместно ли такое простому турдетанскому рабовладельцу? Глядя на меня, заездили своих слуг и остальные наши, да и бабы даже как-то поумерили свою обычную стервозность – все ждали скорых перемен.

Вызов в Кордубу – с формулировкой «не сломя голову, но и не мешкая» – не застал нас врасплох. Хоть и почти впритык, но успели. Укруф даже детали регулируемых прицельных приспособлений к пистолям почти доделал, которые ему оставалось только окончательно припилить по месту да собрать на пистолях, после чего те можно будет уже окончательно пристрелять и привести к нормальному бою. Все это вполне можно будет спокойно доделать и на новом месте, а с двух шагов не промажешь и так.

Последнюю дележку наших левых аквамаринов мы с начальником рудника произвели в присутствии Нирула, которому заодно и растолковали на этом нагляднейшем примере суть теневой экономики и его будущее место в ней. Парень, не успевший еще и жалованью-то мастера нарадоваться, только теперь окончательно понял, какое золотое дно остается ему в наследство.

На радостях, что мы все наконец-то отбываем из «этой дыры» в город, Юлька с Наташкой даже не закатили истерики оттого, что им предстоит идти пешком – все мулы были под грузовыми вьюками. Мой вольноотпущенник собирался важно, с достоинством – целый мастер как-никак. Я втихаря произвел смотр своего «левака» – солидная у меня получилась кучка. Уж кому-кому, а мне грех было бы жаловаться на «эту дыру» – хорошо я на ней поработал, плодотворно. Что ж, спасибо этому дому – пойдем к другому.

На привале в деревне я приподнес Астурде приготовленный еще с прошлого вояжа прощальный подарок – пару хороших серебряных браслетов. Не очень-то они ее обрадовали, смысл подарка она поняла прекрасно, но тут уж чем богаты. То, чего ей хотелось бы куда больше, предназначалось для другой. Даже Юлька, заметив это дело, воздержалась от своих обычных шпилек.

При выходе из деревни я окинул ее прощальным взглядом. Немало здесь было и хорошего, и приятного, да и ту, к которой я спешу, я ведь впервые увидел здесь. Но наш дальнейший путь лежал в Кордубу и, как я крепко надеялся, не заканчивался в ней…

20. Путь в Гадес

Бетис, как выяснилось, судоходен не только до Кордубы, но даже и несколько выше ее. Стоило обстановке вокруг города успокоиться, как по реке засновали не только легкие ладьи, но и небольшие грузовые гаулы. В первый момент я выпал в осадок, когда та, на которую мы и грузились, оказалась «Конем Мелькарта» нашего старого знакомого – «почтенного» Акобала. Вот уж кого не ожидал встретить в глубине материка, так это вот этого просоленного морского волчару! Ага, «подводная лодка в степях Украины», гы-гы! Оказалось – зря. В смысле, зря не ожидал. Январь, самый разгар зимы, на море – сезон штормов. Зачем же хорошим кораблям простаивать, а хорошим морякам пьянствовать в портовых забегаловках, когда есть тихий и спокойный речной путь, по которому тоже проходит немалый товарооборот? Вот и припахивают Тарквинии Акобала и некоторых других начальников своих кораблей к зимним речным перевозкам. Собственно говоря, и семейство «почтенной» Криулы отбыло давеча в Гадес на такой же гауле, но мы тогда решили, что это – мера чрезвычайная. Но нет, финикиец пояснил, что дело это обычное, всегда так и делали. Наоборот, на нашем первоначальном пути в Кордубу мы наблюдали необычную картину, вызванную мятежом. Теперь, когда он утих – ну, не то чтоб совсем уж прекратился, скорее более-менее упорядочился, так будет вернее, – восстановился и обычный торговый порядок на речном пути. Кое-где, конечно, продолжают пошаливать местечковые «партизаны», но уже не так, и редко кто осмелится напасть на настоящий корабль, явно дорогой и принадлежащий, следовательно, людям солидным, серьезным и основательным. С такими мелкие вожаки стараются не ссориться без особенно крайней нужды. Другое дело, что на «Коня Мелькарта» погружены на сей раз и скопившиеся у «досточтимого» Ремда слитки драгоценной черной бронзы, но кто же будет докладывать об этом всякому встречному? Дураки в подобных делах долго не живут.

Тяжелая «круглая» гаула с ее малым числом гребцов – транспорт тихоходный, особенно вверх по реке, против течения, но сейчас мы сплавлялись вниз и наслаждались преимуществами достаточно крупного корабля. Качки – практически никакой, палуба просторная, рожи матросни хоть и здорово смахивают на разбойничьи, но по большей части знакомые, да и нас многие признали. Да и мы-то ведь уже не те ошарашенные и перепуганные «попаданцы» с полуголыми руками и практически полным отсутствием знаний об окружающем нас мире. В смысле «попаданцы», конечно, были и остаемся, но уже освоившиеся, нашедшие какое-никакое, а место в жизни. Пожалуй, даже несколько закабаневшие, гы-гы! Матерая солдатня, вполне под стать матросне Акобала, которая заметила эту перемену, еще как заметила! И прибарахлены мы уже не с чужого плеча, и вооружены внушительно, и при слугах, и сами глядим уверенно, за завтрашний день не переживая. Такое ведь со стороны видно сразу.

– Что-то ты, Макс, слишком часто курить стал, – заметила Юлька. – Опять из-за малолетки своей нервничаешь?

– Что, так сильно похож на нервного?

– Не очень, но куришь часто.

– И давно?

– А как на корабль погрузились. И не ты один, кстати.

Я призадумался – а ведь и верно! Раньше так курить не тянуло, а сейчас – то и дело. Сам Акобал вон, хоть и вида старается не показать, но периодически постреливает глазами на наши трубки – как и тогда, кстати, на море, когда познакомились. С чего бы это, интересно все-таки? И с чего все-таки я сам дымлю, как заправский паровоз? От скуки, что ли? Так вроде бы особо и не скучаем…

– И не дымите в нашу сторону! – сварливо буркнула Наташка, когда мой дымок ветерком донесло до баб. – Раздражает, между прочим!

– Ну на, подыми и сама, чтобы не раздражало, – я протянул ей трубку.

Та поразмышляла, поколебалась, потом протянула руку и трубку таки взяла, но после первой же маленькой затяжки глаза у нее полезли на лоб, а затем она аж сложилась пополам от кашля.

– Макс, ну тебя на фиг, сам кури эту свою отраву!

– И это правильно – курящая женщина кончает раком, гы-гы!

– Надо было поменьше этой горлодеристой дряни сушить и побольше крапивы, – заметила Наташка, когда откашлялась.

– Ну так и насушили бы себе сами по своему вкусу, а я себе на свой делаю.

– Крапиву?! – Юлька чуть не задохнулась от возмущения. – Она же жгучая! Все руки в волдырях будут!

– Ну, каждому свое, – хмыкнул я, с наслаждением затягиваясь и не реагируя на ее попытки прожечь во мне дыру взглядом.

Крапиву к ивовым листьям для курения добавлять нам сама же Наташка еще в самом начале подсказала, в те первые дни, когда у нас нормальное курево кончилось. В листьях ведь, что в ивовых, что в рябиновых, никотина ни хрена нет, и как там курившие за неимением табака ивовые листья североамериканские чингачгуки из этого положения выходили, у них спрашивайте, а мы курим их с крапивой, в которой никотин таки имеется – немного, но хоть сколько-то. Но мне ведь еще окромя того никотина и чисто вкусовая крепость нужна – ну вот как прикажете курить не пойми чего после кубинских сигарилл «Монте-Кристо», которыми я время от времени баловал себя, а уж тут, в Испании, где все курево дорогое, только их и курил? Вот не ностальгирую я ни разу по тем совдеповским временам ни в чем, окромя только курева, когда кубинские сигареты все с тем же самым крепчайшим сигарным табаком – ага, термоядерные, как народ их называл – в каждом табачном киоске по двадцать копеек продавались – дешевле даже «Астры», которая по сравнению с ними трава травой. Я сам курил тогда исключительно «Лигерос», с парусной яхтой на пачке, которые наши остряки называли «смерть под парусом». И когда все это добро из продажи исчезло, нелегко было снова на наше слабенькое сено переходить…

– А чего, кстати, восстание-то на убыль пошло? – допытывается Серега. – Ведь такая месиловка была!

– Так римляне вроде попритихли и особо не активничают, – предположил Володя – и резонно, судя по нашим сведениям.

– Обосрались, что ли? Или осеннее обострение закончилось?

– Или подготовка к весеннему намечается.

– А чего у них весной будет?

– Новый год, кажется, – припомнила Юлька. – Он у них вроде первого марта начинается…

– Точно, я и забыл! – припомнил теперь и я. – Тогда понятно.

– Чего понятно-то? – поинтересовался Володя.

– У них же все важные шишки на год избираются – консулы там, трибуны и все прочие квесторы с эдилами, – пояснил я. – И те их чинуши, которых назначает сенат, тоже назначаются на год. Каждый год – новые.

– И чего?

– Так до первого ж марта уже недалеко. Выборы у них на носу. Ну и новые назначения тоже. Все ждут результатов.

– Так то ж в Риме. А тут? Тут же война!

– Так ведь и сюда тоже новых наместников назначат. Могут, конечно, и этого Гельвия оставить, но это маловероятно. Отличиться ему не удалось, да и не любит сенат продлевать полномочия без необходимости. Обычно назначают новых. Ну и какой смысл Гельвию сейчас напрягаться? Сам он отличиться уже не успеет, а подготавливать триумф или овацию кому-то другому – оно ему надо?

– А иберы? Гребут их амбиции и обиды Гельвия? Чего ж не вломить ему сейчас, когда он на все хрен забил?

– Они тоже ждут результатов.

– А им-то с хрена ли их ждать?

– А смотря кого назначат. Помнишь, Ремд разжевывал? Если сципионовского кого-то – нехрен и воевать, добазарятся с ним и так. Если катоновского опять – тогда да, пойдет мясорубка по новой. Но надеются на назначение сципионовского – катоновский-то облажался.

– Стоп, Макс, ты все-таки чего-то путаешь, – вмешалась вдруг Юлька. – Какие назначения? Ты же сейчас о преторах говоришь, а не о мелких чиновниках?

– Ну да, о преторах. А что не так-то?

– Так их же не назначают, а выбирают на собрании, как и консулов – я у Тита Ливия «Историю Рима» когда перечитала, то этот момент как-то запомнился. Он там про каждый следующий год начинал повествование с выборов консулов и преторов. Потом они, если не было особого решения собрания, провинции между собой сами распределяли – или договаривались, или по жребию, как получалось.

– Ну, значит, Ремд нам упрощенно объяснял.

– Нихренассе – упрощенно?! Ну ты, Макс, и даешь! Это же принципиальная разница!

– Да ладно тебе! Ты же не хуже меня знаешь, что нынешние римляне – народ сугубо крестьянский. Колхозники, если нашим современным языком говорить. Что они понимают в той политике? Это ведь только на своей кухне за рюмкой чая каждый из нас гениальный политик – ага, непризнанный только. А если не на кухне, если всерьез? Вот собираются эти колхозники на собрание чего-то там решать – а чего им решать-то? Ты сама-то веришь в то, что они там сами разрабатывают все эти проекты выносимых на голосование решений?

– Ну, кто-то же разрабатывает…

– Да не кто-то, а в основном тот же сенат и те же правительственные шишки. Что они там предложат и как сформулируют – так и будет на голосование вынесено. А колхозникам разбираться некогда, им проще проголосовать за то, что знающие вопрос люди предложили. Им же даже времени-то на обдумывание вопроса никто толком не дает. Ораторы орут, толпа колхозников развешивает ухи и внимает, и вопрос – исключительно в той формулировке, в которой и озвучен – безо всяких обсуждений сразу же ставится на голосование. Так что фактически, с учетом всех этих хитростей – считай, что это так или иначе замаскированное под выборы назначение.

– Ну, в отдельных случаях – может быть. В одном месте мне у Ливия в самом деле попалось, что один из вновь избранных преторов был жрецом и не мог отлучаться из Рима, и тогда сенат предписал преторам метать жребий о провинциях так, чтобы этому жрецу досталась городская претура. Но это – единственный случай.

– Единственный известный и попавший в историю, – поправил я ее. – Его, как я понимаю, никто и не скрывал – дело-то вполне официальное и обоснованное религиозным культом. Но разве это означает, что не было «договорных жеребьевок» втихаря? Вот сама прикинь – во-первых, само голосование. Клиенты в Риме голосуют так, как им укажет их патрон, и это считается в порядке вещей. А во-вторых – подсчет. Помнишь, сколько у нас бывало не столь уж давних скандалов по поводу подсчета голосов на выборах? Да даже и раньше – Сталину тоже ведь приписывают фразу «Неважно, кто и как проголосует, важно, кто и как подсчитает голоса». Да и повсюду наверняка такая же хрень. Почему бы и не в Риме? Скажут, допустим, кандидату втихаря, что если хочет избраться, то вот ему условия при «жеребьевке» провинций, и если согласен и клянется в этом, то может уже готовить тогу с широкой пурпурной каймой и пурпурный плащ «императора».

– Ну, может быть и так, но ведь не всегда же!

– Не всегда, конечно, но наверняка частенько. Дело-то ведь серьезное, не просто меряние хренами, тут уже об общегосударственных интересах речь. Пришлют кого не того – провинцию вообще потерять могут. Поэтому думаю, что там исходно все просчитывают и предлагают нужных. Если предложат сципионовских – будут сципионовские, предложат катоновских – будут они.

– Насчет сципионовских я въехал, а катоновские – что за звиздобратия? – не понял Серега.

– Ну, из группировки сенатора Катона, – пояснил я.

– Это какой из Катонов? – спросила вдруг Юлька.

– Тебе виднее, раз ты ливиевскую «Историю Рима» штудировала – я-то ведь у него только «Войну с Ганнибалом» осилил.

– А я не запомнила. Так который?

– А я откуда знаю? Знаю, что был Старший и был Младший, но вот который из них сейчас воду мутит…

– Да я не про это. Тот или нет?

– Ага, он самый, Марк Порций…

– Он самый – это который? – спросил Володя.

– Очень известный и влиятельный сенатор, – принялась просвещать его наша доморощенная историчка. – Борец против роскоши и безнравственности, за бережливость и старые добрые порядки, за честность…

– Ох, и попали же римляне, гы-гы! – хохотнул Серега. – Покажет он им теперь мать Кузьмы!

– Не одним только им, – буркнул я. – Этот долботрах ее всем покажет.

– А че так?

– Это тот самый Катон.

– Который – тот самый?

– Который «Карфаген должен быть разрушен»…

Даже у нашего испанца вырвалась не его обычная «Каррамба!», а наша универсальная «Мыылять!». А что ж тут еще скажешь?

– Так нескоро же еще вроде, – проговорил Володя. – Он сам-то хоть знает, что он – тот самый?

– Сейчас – вряд ли. Но нам-то не один ли хрен? Педантом и долботрахом он был по жизни…

– Что вы все о фигне какой-то? – возмутилась Наташка. – Подумаешь – Катон! Плевать на него – мы плывем в Гадес! Радоваться надо, что все так удачно получилось!

– Ага, особенно для одного любителя малолеток! – съязвила Юлька.

В принципе насчет малолеток можно было бы с ней и поспорить, и даже весьма аргументированно, учитывая турдетанские обычаи, но к чему опускаться до обезьяньего уровня? В главном-то они обе правы – получилось все удачно. И – таки да, удачнее всего именно для меня…

Когда отец Нирула узнал, как славно устроены теперь дела его сына, он наотрез отказался брать с меня деньги за боеприпасы, да еще и был страшно расстроен тем, что у меня уже есть новый меч, да такой, что даже ему не выковать для меня лучшего. Он все порывался подарить мне хоть что-то из воинского снаряжения и сокрушался по поводу того, что у меня все есть. Зачем-то даже мерку с меня снимал – я так и не понял, для чего. Да какая разница – главное ведь разве это? Главное тут то, что если судьба снова занесет меня в Кордубу – в ней найдутся люди, на которых я смогу положиться. Поди хреново для чужака-иноземца? А потом, на устроенной кузнецом по поводу немедленно состоявшейся помолвки сына пирушке, порадовал меня и отец-командир:

– Ты научился заводить настоящих друзей, Максим, и это хорошее дело. Ты вообще многому научился.

– Под твоим началом, почтенный.

– Тордул. Для тебя – просто Тордул.

Оба его ветерана переглянулись, затем взглянули на меня и молча кивнули. Я уже знал, что это означает. В хорошем отряде все стоят друг за друга, и за своего отряд вступится всегда, но не против воли нанимателя, которая священна и превыше всего. Тут, кажется, наклевывалось нечто большее. Вслух никто ничего не сказал, но по взглядам я понял, что приобрел дружбу, никак не связанную с волей нанимателя. Параллельную и независимую, скажем так. Опять же, поди хреново?

Ремд наградил меня по-царски.

– Хороший дом где-нибудь в Афинах можно купить за тридцать мин, – сказал он мне. – Это три тысячи драхм или полторы тысячи шекелей. Или сто статеров, если считать золотом. Я даю тебе две сотни статеров. Ты сможешь купить в Гадесе очень хороший дом и хорошо обставить его, и после у тебя останется еще достаточно для вложения в хорошее прибыльное дело.

– Да вознаградят тебя боги, досточтимый! – поклонился я. Сотни статеров я ожидал, на полторы надеялся, но о двух и не помышлял.

– Ну, я же обещал, что ты будешь доволен, хе-хе! – хохотнул «досточтимый». – Но я обещал тебе и еще кое-что. Я уже отписал дяде о твоих заслугах и о твоих успехах в финикийском языке – надеюсь, ты не подведешь меня? Скорее всего, он пожелает вызвать тебя и твоих друзей в Гадес, чтобы иметь вас у себя под рукой. Но мы не будем ждать его вызова. Вы будете сопровождать груз черной бронзы, который я отправляю туда. И еще кое-кому я отписал насчет тебя, хе-хе!

– Кому, досточтимый?

– Ты узнаешь со временем, хе-хе! Когда придет пора…

Судя по такой формулировке, речь тут шла уже явно не о Велии, но солдату не приличествует излишнее любопытство, и я старался не злоупотреблять расположением «досточтимого». Вроде бы учитывая общий расклад, повредить мне его таинственные секреты ну никак не должны были…

– Софониба! Мои листья! – что-то снова захотелось курить.

– Несу, господин!

Я все-таки купил ту классную бастулонку, которая была «за пятьдесят». Даже удивился, когда все еще увидел ее на помосте – по моим прикидкам, ее уже должны были продать еще хрен знает когда. Эффектная ведь бабенка, не застаиваются обычно такие на торгу. Ведь исчезли уже давно и та «шоколадка» с обезьянкой, и та ливийка, и та парочка рыжеволосых кельток, да и вообще состав предлагаемых покупателям рабынь обновился почти полностью – я только пару самых невзрачных из прежних и опознал, пока вдруг не попал взглядом в нее. А она все еще стояла, приобретя на спине следы розог, и ее цена снизилась до сорока. Впрочем, мне пришлось отдать за нее прежнюю цену, поскольку на нее успел только что положить глаз и как раз собирался раскошелиться один плюгавый «богатенький Буратино», пускавший уже и слюну от вожделения, и в подобных случаях аукцион – дело обычное. А мне как раз свербила в башке мысля, что расхвалить-то меня Ремд перед дядей расхвалил – насчет финикийского, – но заслуженно ли? В этом я, если честно, сильно сомневался.

И тут я вспомнил, что эта краля ведь с южного побережья, где финикийских колоний видимо-невидимо, да и в самой ней небольшая, но заметная финикийская примесь просматривается. Заинтересовавшись, я поспрошал и узнал, что и имя у нее финикийское, и говорит она на нем свободно – была не была! Ну, если совсем уж честно, то и взгляд ее роль сыграл – и она меня, как оказалось, припомнила еще по тем прежним приценочным «смотринам», судя по ее едва заметной улыбке. Плюгавый как раз потерпел неудачу в попытках выторговать скидку и раздраженно потянулся за кошельком – глаза бастулонки выражали ужас и отвращение. Понятно, откуда следы розог и почему уценена – какому ж ущербному уроду охота наблюдать искреннее отношение к себе? Я предложил торговцу на пять больше. Соперник разразился проклятиями, призывая на меня гнев богов – и в глазах рабыни мелькнула надежда. И не дернулась, и не пикнула, когда я ее ощупывал, как и положено придирчивому покупателю, а там было чего пощупать! Разве обратил бы я и в тот еще раз внимание на не пойми чего? Не люблю толстух, которые с годами вообще в нечто коровообразное расплываются, особенно как родят, но сильно ли лучше коровы какая-нибудь костлявая дистрофичка, которую и ветром-то сдует на хрен, а если решится рожать, так кесарят таких в нашем современном мире сразу, чтоб по швам не лопнула. Ну и потомство от таких соответствующее – яблоко ж от яблони далеко не падает. Но тут – классная бабенка, правильная, что ни говори, и телосложением, и формами, и волосами не подкачала. Я ведь уже упоминал, кажется, что редкое это для реальных баб сочетание. Ну, на Востоке, где-нибудь в Иране или Индии, чаще встречается, но там они коротконогие в основном, а тут еще и ноги очень даже вполне, так что товар штучный, и набавить за него ни разу не жалко.

Щупаю я, значится, бастулоночку, балдею от ее превосходных форм, да и она сама, похоже, ничего против не имеет. Я бы ее и пооглаживал, да только нехрен торгашу показывать, что тут и цену взвинтить можно, так что полапал маленько и снова на спину ее со следами розог уставился с недовольным видом. Да только тут ведь рядом не только работорговец, но и этот старпер, а опытного сластолюбца ведь не шибко-то проведешь – увидел он, конечно, и наши взгляды, и наш настрой, кипятится, едва на говно от этого не изойдя – хвала богам, он и сам тоже не горел желанием переплачивать. В конце концов рассвирепевший плюгавый – после долгих проклятий – принял мою цену и напомнил, что он первым захотел купить, и у него, значит, больше прав при равной цене. Это было по обычаю, и я не стал с этим спорить, а лениво, с вальяжной улыбочкой, надбавил еще пять шекелей, давая понять, что для меня это уже спортивный интерес. Призывая гнев всех богов и демонов обитаемого мира на мою ни в чем не повинную голову, плюгавый сдулся и слинял, а я забрал свое приобретение, явно не слишком опечаленное переменой в своей судьбе. Еще пять шекелей ушло на то, чтоб ее приодеть – не голышом же ее по городу вести. Не май месяц, гы-гы!

– Вы представляете, сколько пришлось бы отдать за такую в Гадесе! Ну и сами посудите, мужское ли это дело – варить кашу и стирать тряпки? А мне еще и позарез надо учить финикийский! – пояснил я выпучившим глаза нашим.

– Мы так и поняли, гы-гы-гы-гы-гы! – единодушно решили они, заценив мою покупку. И совершенно напрасно – кроме «всего прочего» я с ней – ну мля буду, в натуре, век свободы не видать – еще и действительно занимался финикийским языком. В какой пропорции по сравнению со «всем прочим»? Ну, как вам сказать… Сами-то как думаете? На моем месте, не имея еще ни жены, ни постоянной любовницы и ни единой пока что рабыни, зато имея наконец-то достаточно купилок, сами-то раскошелились бы на какую попало, которая вам и просто как баба не нравится? Вот то-то же!

Набив трубку и прикурив, я хлопаю свою рабыню по туго обтянутому юбкой заду – нет, все-таки отличное приобретение. Даже жаль будет продавать, если Велия вдруг не одобрит. Хотя вроде не должна бы – Ремд тоже подтвердил, что дело это совершенно обычное у тех, кто в состоянии позволить себе наложницу. Вот если, допустим, законная жена – спесивая дурнушка, взятая исключительно ради богатого приданого и родства с ее влиятельным семейством, а спать ейный законный супруг предпочитает не с ней, а с куда более красивой служанкой-наложницей, тогда – да, скандалы в доме гарантированы. Но уж Велии-то комплексовать по поводу своей внешности нет ни малейших на то оснований и жаловаться на нехватку моего «ночного» внимания уж точно не придется, и коль скоро наложница ее не затмевает – а Софониба хоть и хороша, Велию не затмит, – так с чего бы к ней ревновать, к рабыне-то? И «невместно», и просто глупо, а глупышкой моя будущая половина уж точно не является. Шутить на эту тему она будет однозначно, это и к бабке не ходи, с юмором у нее полный ажур, а чтоб всерьез – едва ли. Ну, разве только если они характерами слишком уж не сойдутся, от чего никто по жизни не застрахован. Ладно, там видно будет…

Репетиция нежелательного варианта происходит между тем прямо на палубе – Юлька зыркает на мою бастулонку весьма недовольно, умела бы жечь взглядом, давно уже сквозную дыру прожгла бы. Достается от ейных неумелых, но старательных потуг на пирокинез и мне самому, и мне нелегко сдержать смех – мля буду, Протопопов в чистом виде! Нагляднейшая иллюстрация типичной реакции эдакой высокопримативной самки на несоответствие прописанных в подкорке инстинктивных программ реальной жизни. Ведь кощунственно попран священный и неприкосновенный «принцип незаменимости самки», гы-гы! И похоже, Юлька на полном серьезе вообразила, будто вот эта конкретная рабыня куплена исключительно, чтобы досадить лично ей – типа поставить на место и доказать, что она лишь обычная «кошелка», а ни разу не «королева Шантеклера». Ну, свойственно обезьянам судить о других по себе. Когда я к Астурде в деревню шлялся, это было как-то вне поля зрения и так по инстинктам не било, но тут-то, в ограниченном пространстве палубы, все на виду. Вдобавок если их обеих раздеть полностью и поставить рядом, то Софониба поэффектнее Юльки окажется, а еще ведь и одежку местную аборигенка носит ловко и уверенно, чего никак не скажешь о нашей попаданке. Мало ведь теми тряпками модными в ходе шопинга обзавестись, их еще и носить надо умеючи. А Юлька привычна к совсем другой моде, современной, под которую и заточены все ее навыки и весь ее вкус. В результате же, будучи и в гораздо более дорогих тряпках, и с гораздо большим числом побрякушек, на фоне куда более скромно облаченной бастулонки она – хабалка хабалкой. Но если нам, мужикам, на сей нюанс по большому счету насрать, мы ведь смазливую бабу один хрен глазами раздеваем и именно в таком виде с другими сравниваем – мы ведь баб сравниваем, а не тряпки ихние, то для самих баб их тряпки с побрякушками – это как раз то, чем они и меряются, – ага, за неимением имеющегося у нас «хозяйства». Ну, и со всеми вытекающими, как говорится. Короче – на хрен не надо мне тут никакого «ящика», когда тут и в натуре «занимательное из жизни приматов» наблюдается, гы-гы!

– Ребята, вы чего – совсем уже сдурели? – выпала в осадок Наташка, когда мы, разогревшись под солнцем, решили позагорать. – Зима же!

– Она самая! – подтвердил Володя, стаскивая тунику.

– Чокнутые! – заключила его подруга, ежась и кутаясь в свои тряпки.

А мы с наслаждением пользовались всеми преимуществами досуга, совпавшего с ясным безоблачным днем. Ну когда ж это на горячо любимой родине мы могли бы вот так позагорать под теплым январским солнцем! Зима, называется! Да будь такие зимы у нас – добрая половина народу ничего не имела бы против отпуска зимой!

Загорая, мы травили солдатские байки.

– Накануне самохода я как-то раз раскокал цветочный горшок в штабе части, – рассказывает Володя. – Ну, случайно вышло. «Батя» как раз не в духе был, ну и велел мне, чтоб на следующий день горшок был – его не гребет, откуда. Ну, в раздражении ляпнул и забыл уже через полчаса. Начштаба заставил меня склеить этот, и я склеил в лучшем виде. И вот я, значится, в самоходе. Уже, ясный хрен, принял на грудь, все вокруг мне похрен, клеюсь к одной девчонке, по сторонам не гляжу…

– И тут патруль? – предположил я.

– Хуже, Макс! Хрен ли мне тот патруль? Я снецназер или нахрена? Ушел бы от него к гребениматери – хрен нашли бы! А тут – «батя» собственной персоной! Ну и хрен ли делать? Я ж уже дважды залетал, это третий раз – хрен с ней, с «губой», но ведь верный звиздец отпуску! Ну, «батя» меня за жабры – что за хрень, рядовой Смирнов?! Ну, мне ж уже терять нечего, да и прикольнул – согласно вашему приказанию, товарищ полковник, ищу горшок «вас не гребет где»! В части не оказалось, а вы своей команды не отменяли, вот и ищу за пределами!

– Класс! – мы расхохотались. – Ну, и чем кончилось?

– Да повезло мне. Вечер ведь, «батю» водила уже домой вез, сам он конкретно «под мухой», ну и понравилось ему. Хрен с ней, с командой, говорит, отменяю. И велел водиле завезти меня в часть и высадить там втихаря. Но это все хрень! Главное – прикинь, взводному ни хрена меня не сдал!

– А какая на хрен разница? – не въехал Серега.

– Принципиальная, млять! «Батя» – хрен ли, обычный вояка, а наш взводный – спецназер, лютый зверь, ветеран Чечни. И у него пунктик такой был, сдвиг по фазе. Если ты, скажем, сбегал в самоход удачно, то пускай ты потом ему – ну, в части уже – даже с «вещдоком» самохода попадешься, он ухмыльнется и глаза рукой прикроет – типа я ни хрена не вижу. Но если попался в самом самоходе – считай, звиздец тебе! Ну какой ты, в сраку, разведчик, если попадаешься! Тут уже не то что «губа» и звиздец отпуску – тут уже и дембелем в числе последних попахивает!

– Круто! А полкан потом не передумал – ну, когда протрезвел?

– А у «бати» тоже пунктик – если решил чего, то звиздец, он своих решений не меняет! В общем, круто мне тогда повезло…

– Ну, у нас-то, простых «сапогов», расклады были не такие. Вот мне как-то раз круто не повезло, – начал я свою байку. – Сплю я как-то раз на посту…

– Гы-гы-гы-гы-гы! – загоготал Серега.

– Чего ты ржешь, он еще ни хрена смешного не сказал! – оборвал его Володя.

– Пост между двумя рядами «колючки» по периметру, примерно в середине – дерево с телефоном. Телефоны – допотопные, с «вертушкой», трезвонят так, что дохлый вскочит. Если надо просто переговорить, на уши никого не ставя – мы в трубку дули или пальцем постукивали, и слышно было на всех аппаратах…

– Ага, знаю эти телефоны! – прикололся Володя. – И у нас такие же были…

– Короче, лето, тепло, сухо, темно как у негра в жопе, а у нас там за деревом пара «брезентух» дождевых приныкана. Ну, я одну расстелил, другую свернул на манер подушки, ХБ снял и им укрылся – в общем, сплю как белый человек. И снится сон…

– Так ты чего, конкретно закемарил?

– Ну да! Обычно ж, сам знаешь, задремлешь только. Тоже отдых, и нехилый, но один хрен не тот кайф. А тут – в натуре заснул, как белый человек…

– И тебя застукали? – предположил Серега.

– Да нет, сон досмотреть хрен дали!

– Так в чем тогда невезение?

– Так ведь какой сон был! В реале такое было только пару раз за всю службу, а тут снится третий раз: что помначкара – отличный, кстати, пацан и в реале – принес в караулку бухла и привел шалав…

– Ух ты! – прикололся Володя. – Тут и просто заснуть по-человечески, считай, повезло, а уж такой сон…

– Вот именно! Снится, что выпили – отлично пошло, потом закусили – не той «парашей», что в столовой кормят, а нормальной жратвой, ну и бабы разогретые, целок из себя не строят. Я, значит, одну за выпуклости, да к топчанам, да брезентуху расстилаю – и тут этот гребаный телефон! Я подкидываюсь как есть, глазами спросонья хлопаю, голый по пояс, как индеец Джо, – ведь раз не дуют в трубку, а трезвонят «вертушкой», так это ж наверняка «бодряк» из караулки о проверке постов предупреждает! Беру трубку, а оттуда сонный голос напарника-урюка с другого поста: «Караул, скока время?»

– Гы-гы-гы-гы-гы! – лег лежмя на палубу Володя. – Вот ведь сука ж нерусская, гы-гы-гы-гы-гы!

– Угу. Сперва я ему время назвал, потом долго и подробно рассказывал ему, кто он есть сам и кто были его прямые предки в последнем десятке поколений…

– Гы-гы-гы-гы-гы! Представляю! Гы-гы-гы-гы-гы!

– Потом только рассказал ему, что он мне досмотреть не дал. И он, прикинь, когда въехал, полностью со мной согласился. Прикинь, даже насчет своей родословной согласился. Так вот, млять, и скоротали остаток смены!

– И это защитники Родины, называется! – съязвила Юлька. – Один в самоволки бегает, другой на посту спит!

– Ага, мы такие! – хохотнул Володя.

– Мы, значит, мирно трудимся и доверяем родной армии свою безопасность! – съязвила и Наташка. – А эти «защитнички» там и самих себя-то защитить не в состоянии!

– А чего там еще делать? – ехидно поинтересовался я. – Как служба обращалась с нами, так и мы обращались с ней!

– А если бы напали?

– Когда реальная обстановка на самом деле стала малость потревожнее – мы как-то и сами дрыхнуть на постах завязали.

– Что, о солдатском долге вспомнили?

– Какой, в сраку, долг? Кто-то откосил, кто-то откупился, кого-то по большому блату отмазали, а ты тут тяни лямку и за себя, и за них! Ага, рыжего нашли! Я должен только тем, у кого занимал! Просто, знаешь ли, очко ведь не железное и как-то жим-жим. Хочется все-таки проснуться живым и с непрогребанным автоматом, за который небо в клеточку гарантировано…

Время от времени на реке появлялись подозрительные ладьи, но Акобал был прав – нападать на солидную гаулу никто не рвался. Покажутся, глянут, да и уберутся с дороги. Лишь один раз за весь путь какие-то лихачи рванулись было наперерез в надежде взять нахрапом, и это был единственный случай боевой тревоги. Но уже поравнявшись с «Конем Мелькарта» и разглядев как следует, с кем и с чем им придется иметь дело, они как-то резко передумали. «Скорпион» на носу судна и такой же на его корме выглядели внушительно, да и наши четыре арбалета здорово напоминали их уменьшенные копии. В подавляющем же большинстве случаев нас при встрече никто и не окликал. Ну, разве только возле Илипы. Там одна большая ладья с местными вояками-таможенниками от причала отвалила и к нам подошла. Акобал о чем-то переговорил с ихним главным, и нас пропустили беспрепятственно. Похоже, в самом деле бардак устаканивался.

– А кому нужно нарушение торговли? От него ведь пострадают все, – просветил нас финикиец. – Даже сами воюющие. Захватили, скажем, воины добычу, а как ее делить? Чтобы не было обиженных – только продать и поделить звонкую монету. Но эта звонкая монета в достаточном количестве есть только у купцов, и у них же только есть в нужном количестве все нужные любому вождю и его войску товары. А какой же дурень пойдет со своим товаром туда, где запросто могут убить и ограбить? Кулхас с Луксинием не глупцы и прекрасно понимают свои интересы. Понимают и вожди помельче. Есть, конечно, среди них и ушибленные на голову, но такие не достигают большой власти и не имеют сильных отрядов, да и сами живут недолго.

– А как в Гадесе? – спросил я его.

– Да спокойно там все. Даже слишком спокойно. Недавно «отцы города» даже заказали Луксинию для хоть какого-то приличия небольшой набег на окрестности – так, несколько ветхих лачуг сожгли, да пару таких же ветхих рыбацких суденышек. Их перед этим специально для этой цели и выкупили за счет городской казны у владельцев – чтобы и следы набега были, и всерьез никто не пострадал. Надо же было продемонстрировать и Риму свою дружбу и лояльность – как раз сейчас наши посланцы там просят сенат не присылать в город римского наместника.

– А внутри города?

– Ну, пошумела немного чернь, когда хлеб подорожал – пришлось высечь пару слишком уж жадных перекупщиков и закупить еще зерна у бастулонов, кониев и лузитан. Теперь уладилось, да и окрестные деревни тоже за ум взялись – им ведь гадесские товары нужны. Был еще налет на соляные промыслы – они немного севернее того места, где я вас тогда подобрал, – но в городе были запасы, так что это никак не сказалось.

– А важные и уважаемые семейства между собой ладят?

– Конечно нет, Максим! – Акобал аж расхохотался над моей наивностью. – Где ж это такое видано, клянусь богами, чтоб имеющие деньги и власть, да не грызлись из-за них! Просто грызутся скрытно, в городском Совете Пятидесяти. Если там не поделят чего – могут, конечно, и немножко попугать друг друга нанятыми для этого безобразниками, но это только за пределами городских стен. На рынке там, если ссора пустяковая, или в пригородах, если серьезнее. Если только совсем уж сильно поссорились, тогда могут и загородную собственность друг другу попортить, могут и всерьез повоевать из-за нее, – тут финикиец хитро ухмыльнулся и подмигнул мне, давая понять, что кое-что в данном вопросе я и сам уже знаю не хуже его.

– А на улицах города все тихо и безопасно?

– Смотря где. Есть такие места, где уличные хулиганы пошаливают, но там ведь добропорядочные люди без охраны не ходят. А ты ведь, как я понимаю, имеешь в виду одну вполне добропорядочную девицу, а?

– Ну, какая разница, почтенный, кого я имею в виду? – судя по смеху Акобала, моя попытка уклониться от прямого ответа вышла довольно неуклюжей.

– Нет, эта мелкая и несерьезная городская шушера уж точно не рискнет сердить самого досточтимого Волния.

– А крупная – та, что уже рассердила?

– Только не в самом городе. Ведь тогда будет большая война, которой никому не хочется. Последняя такая была лет пять назад, и все сыты ею по горло.

– А кто из городских семейств может стоять за нападениями на Тарквиниев?

– Ну, откуда же мне знать, Максим? Разве ж досточтимый Волний докладывает мне об этом?

В то, что коренной гадесец, да еще и достаточно крутой, не знает городских раскладов и недругов своего нанимателя, мне верилось как-то с трудом. Скорее уж, этих раскладов по мнению означенного нанимателя пока что не полагалось знать нам, на что финикиец и пытается мне тактично намекнуть. Что ж, наше дело солдатское, что нам знать положено – сообщат по команде, что не положено – сами разведаем, гы-гы!

По мере нашего приближения к устью реки обстановка по берегам становилась все спокойнее. Изредка показывались конные разъезды, но видно было, что патрулируют они больше для порядка, чем всерьез. Это действовало расслабляюще, и мы с Васькиным, переглянувшись, понимающе хмыкнули друг другу. Будет ли в Гадесе межклановая война – это уж как судьба сложится, но что-то будет – и к бабке не ходи. Слишком уж круто напакостили клану Тарквиниев их недруги, которых нам пока не положено знать. А глава клана, даже при всем его преклонном возрасте, как-то не показался нам при первой встрече человеком, оставляющим подобное поведение безнаказанным. Что-то в Гадесе назревает, и кажется, ленивое течение полноводного Бетиса несет нас в самое пекло…

21. Бандитский Гадес

– Это и есть моя будущая госпожа? – поинтересовалась Софониба, когда я, проводив Велию, вернулся к себе.

– Да, очень надеюсь, что она самая…

– Тогда – да помогут тебе в этом боги, господин! Я боялась гораздо худшего!

– И чего же ты боялась?

– Ну, хозяйки обычно не любят, когда их рабыни хоть в чем-то лучше их самих. Хвала богам, когда ты введешь в дом свою избранницу, мне не понадобится ни ходить по дому неряхой, ни строить из себя дурочку, чтобы поладить с ней.

– Не придется, успокойся. Ну, разве только вот тут подпоясываться не советую, – я чуток приподнял и взвесил на ладонях верхние выпуклости своей служанки, – А то очень заметно будет, гы-гы!

– Ты прав, господин. Но если я подпояшусь низко, будет слишком заметно вот тут, хи-хи! – бастулонка игриво перетащила мою левую руку на свои нижние выпуклости, где тоже очень даже было за что подержаться.

– Ну, тут-то для тебя не так опасно.

– Придется все время строгий дорический пеплос носить, чтоб не так заметно было, – она изобразила досаду, но не слишком натурально. – Но годик я уж как-нибудь перетерплю, хи-хи!

– Только годик?

– Ну, ты ведь ей быстро ребеночка сделаешь. А после этого у нее и тут будет не хуже! – и Софониба дразняще прижалась ко мне своими верхними выпуклостями. Это было уже через край, поскольку меня и так успела уже изрядно раздраконить Велия, и я потащил наложницу к ее основному «рабочему месту», раздевая на ходу…

Наложница наложницей, но Велия – это что-то с чем-то! С такой супружницей, если уж нам с ней судьба соединиться, уж точно хрен соскучишься! Узнав, где я обитаю, и заглянув проведать, эта юная оторва опробовала и мое ложе, и мой стол, да так, что у меня пар свистел изо всех щелей. Еще немного – и сорвало бы меня на хрен с нарезов! И ведь тонко, чертовка, выдержала ту зыбкую грань, за которой я бы уже на автопилоте сделал ее женщиной. Потом она заценила Софонибу, вспомнила тот эпизод на кордубском рынке, узнала ее, весело посмеялась – в общем, вопреки всем моим давешним опасениям, Ремд оказался абсолютно прав. Какая там, в сраку, ревность к служанке? Даже наоборот, Велия только похвалила мое удачное приобретение, которое – ну да, и по финикийскому языку тоже меня поднатаскает, гы-гы! И тут же сама устроила мне экзамен по финикийскому, по результатам которого – ага, через несколько финикийских слов минимум одно русское – подвергла меня нешуточной пытке. Ведь что придумала, мучительница! Раздевшись безо всякого смущения донага, принялась показывать на себе самой все части женского тела, называя их по-финикийски. А потом проверка знаний – она показывает, а я ей эту весьма соблазнительную часть назвать по-финикийски должен правильно, а она же не в прежнем порядке показывает, а совершенно вразнобой, чтоб я не последовательность финикийских зубрил, а смысл. И пока не назовешь правильно несколько раз – хрен позволяла пощупать! Софонибу и ту в краску вогнала этим сверхнаглядным уроком финикийского!

А потом она еще и велела бастулонке впредь даже в постели «понимать» меня исключительно по-финикийски. Иезуитка! Ну как есть иезуитка! А когда мы прощались уже возле дома ее «досточтимого» деда – снова раздразнила меня почти до срыва с нарезов и напомнила, чтоб не вздумал наложнице ребенка сделать. А то с брюхом мало от нее толку будет – типа пошутила, называется.

И при всех этих ее шаловливых приколах девчонку практичнее Велии я даже представить себе могу с трудом. Это ведь она же мне и посоветовала с покупкой дома не спешить, а пока просто снять, да не шиковать при этом, а выбрать небольшой и недорогой – по реальным потребностям. Типа нехрен окружающим пыль в глаза пускать – знают тут тебя все как облупленного. Сдается мне, что дело тут не только в этом, и есть у нее еще какие-то соображения, но о них она молчит как Зоя Космодемьянская – улыбается только с милым и таинственным видом. Тем не менее совет был неплох, и я ему последовал, сняв небольшой домик в греческом квартале пригорода. Достаточно просторный и удобный, но скромненький с виду и без излишеств. Я ведь уже говорил, что не люблю этих помпезных греческих дворцов? Ага, из-за этой дурацкой открытой колоннады при входе. Но это я о дворцах говорю, в которых шишки только греческие и эллинизированные обитают, а вот простой греческий дом, как выяснилось, этого недостатка лишен. Снаружи его – глухая и крепкая каменная стена без окон, так что ни шантрапа уличная, ни соседи зыркучие ни из своих домов, ни с улицы не подглядывают и в твою частную жизнь свой любопытный нос не суют. В стене – входная дверь, без украшений, но прочная и добротная, такую пинком или плечом хрен высадишь, а чтоб бревном ее высаживать – это ведь достаточно вескую причину надо иметь, чтоб дотащить до твоей двери то бревно не полениться. В общем и целом, старому доброму принципу «мой дом – моя крепость» такой тип жилища вполне соответствует. А солнечный свет и вентиляцию в нем внутренний дворик обеспечивает, от посторонних глаз той глухой внешней стеной укрытый. Вот в нем уже имеется и эта столь излюбленная греками колоннада, но там-то к ней какие претензии? Там, где она на своем месте, я ничего против не имею. Вот как раз примерно такой вполне на мой вкус подходящий греческий дом я для себя любимого и снял.

Вполне соответствующе он был и обставлен внутри. Мебель античная, я бы сказал, своеобразная. С виду она выглядит легкомысленно – ну, в том смысле, что будь она в современном говенном исполнении, так ненадолго бы ее такой хватило. Я имею в виду материалы. У нас ведь даже сосна или ель на мебель – далеко не самый еще худший вариант, если с этим гребаным ДСП сравнивать. В армии, когда ящики с боеприпасами таскали, так я от чего на говно исходил? От добротных сосновых и березовых досок, из которых те ящики были сколочены. На заведомо одноразовую в боевых условиях хрень, получается, нормальная древесина в стране есть, а на мебель, которую человек один раз и на всю свою нормальную гражданскую жизнь покупает – ни хрена той древесины нет. Это ли не маразм? Здесь же, в античном мире, не только из сосны, но и из березы мебель не делают. Обыкновенный дуб, который у нас считался бы уже настоящей роскошью, здесь на самую бедняцкую мебель идет, а есть ведь еще и вечнозеленые средиземноморские дубы, древесина которых еще крепче, и именно из нее делается самая обычная античная мебель для античного «среднего класса». Потому-то и видок у нее такой ажурный, что не говно на нее идет, а нормальный материал. А уж то, что в этом античном мире роскошью считается – ладно, не будем настроение себе портить, пока сами на нее не заработали.

Что еще на современный взгляд непривычно и даже диковато, так это полное отсутствие книжного шкафа. Современников если вспомнить – ни одного не припоминаю, у кого бы его не было. Другое дело, что у большинства содержимое того книжного шкафа не столько ради чтения, сколько ради хвастовства выстроенными по формату и по цвету так и не прочитанными многотомниками общепризнанных классиков, но – были. Не иметь книг считалось у нас дикостью. А тут – хрен, и не оттого, что все такие дикари, а оттого, что массовая дешевая книга отсутствует как явление. Я сперва хрен поверил, когда Юлька сказала, что несколько книг какого-нибудь популярного автора могут запросто стоить как хороший дом, но оказалось, что так оно и есть. Но если бы даже и были по приемлемой цене, мне-то с того хрен ли толку? Я и по-финикийски-то читаю с трудом, по-гречески – вообще никак, а у турдетан литературы вообще не существует. Нет, письменность-то у них есть, здорово германо-скандинавские руны напоминающая, вот только владеют ею немногие, и даже традиционные законы у турдетан сложены в стихах, дабы их легче было зубрить наизусть – нагляднейший показатель удручающе низкой грамотности населения.

Хозяин дома запросил сперва два шекеля в неделю, но после торга согласился на полтора – все-таки пригород. На острове, внутри городских стен, за такую плату можно было снять разве только пару каморок на верхнем этаже многоэтажки, в которых ютилась основная масса гадесской бедноты. Среди пригородных же одноэтажек на материке, где арендная плата умеренна, греческие дома наиболее удобны. Кроме того, как я сообразил опосля, Велия таким образом еще и окунула меня в грекоязычную среду, где я уже волей-неволей начну потихоньку овладевать и греческим. Ну, хитрюга! Впрочем, у меня как-то особых возражений и не возникло. Мамаша ейная при нашем прибытии проверила мой финикийский «моя твоя понимай» и, отсмеявшись, признала, что я уже не неотесанный варвар, а – ну, не то чтоб отесанный, а хотя бы ошкуренный, скажем так. Типа не совсем уж безнадежен. Ну, спасибо и на том, гы-гы!

Как и ожидал Ремд, «досточтимый» Волний оставил нас в Гадесе. Мы не сразу поняли, в каком именно качестве. Судя по тому, что нам было рекомендовано обзавестись жильем, наш перевод в какую-нибудь очередную захолустную дыру не предусматривался. Не полагался нам больше и паек, но жалованье нашим увеличили до трех шекелей в день, а мне, назначив старшим в нашей четверке, дали пять. Собственно говоря, я мог запросто позволить себе поселиться более-менее прилично и на острове. Но во-первых, нам всем следовало все же держаться поблизости друг от друга, а во-вторых, моя акселераточка ведь дурного не посоветует, убедился уже. Ну, и в-третьих, нам была рекомендована максимально возможная боеготовность, а стража у городских ворот на острове довольно косо смотрит на посторонних в полном вооружении. Пропуска-то в финикийскую часть города нам сделали – полоски кожи с финикийской тарабарщиной, которую я сам мог прочитать лишь с немалым трудом, но на острове и добропорядочные граждане так не ходили. С кинжалом на поясе – нормально, а вот кожаный панцирь и меч уже вызывали косые взгляды даже при наличии пропуска. Пропускать-то пропускали, но с недовольным ворчанием, да и встречным стражникам на улицах приходилось постоянно показывать «ксиву». В шлеме же, в нагруднике, со щитом и с арбалетом к воротам не стоило даже и близко подходить. В качестве сопровождающих самого «досточтимого» или кого еще из влиятельных граждан, наверное, пропустили бы и в таком виде, а самим по себе – дохлый номер. Ну и нахрена нам, спрашивается, такие сложности?

Основная наша служебная обязанность, если нет особых указаний сверху, – находится в заведении «Пещера Диониса», принадлежащем греку Пелагону. Выпивка и закусь, что интересно, «за счет заведения» – платит за все, надо полагать, наш наниматель. Ограничение одно – не напиваться до бестолкового состояния и не наедаться до полного отяжеления брюха, что вынуждает следить за Серегой, который и на свои-то нажраться не дурак, а уж на халяву – тем более. Еще здесь, мягко говоря, не приветствуются драки, если нет на то соответствующей санкции сверху, поэтому приходится следить и за любящим помахаться Володей.

– Прям как братки солнцевские! – прикалывается тот, когда я очередной раз отрываю его от стола, где игроки в кости начинают горячиться. И, пожалуй, имеется в его шутке немалый резон. Для чего, спрашивается, держать под боком людей, успевших уже зарекомендовать себя не самыми плохими вояками, да еще и бесплатно кормить и поить их ежедневно, если не собираешься в один прекрасный день использовать их по прямому назначению? Да и публика в этой «Пещере Диониса» в основном нам под стать – тертые калачи, во многих из которых тоже угадываются успевшие попылить по горным тропам и позвенеть на них железом. Рожи у доброй половины разбойничьи – хвала богам, что и тут по большей части знакомые. Гвалт, стук игральных костей, парочка флейтистов чего-то дудит, на помосте смазливые бабенки стриптизят – до Софонибы, не говоря уж о Велии, им далеко, более-менее в моем вкусе лишь пара-тройка, но за день намозолят глаза так, что вечером я уж точно снова взлезу на свою бастулонку. Нет, ну в натуре – как бандюки тут сидим в ожидании «дела»…

Мысль материальна – только я подумал о том, что сытую и денежную жизнь наверняка скоро придется отрабатывать, как нарисовался мой непосредственный босс – этруск Фуфлунс, приходящийся какой-то дальней родней нашему нанимателю.

– Фуфло пришло, – прокомментировал Володя. – Ща озадачит…

– Не каркай! – оборвал я его, но поздно – уже накаркал.

Босс сразу взял быка за рога:

– Пришло время поработать, парни! Этот Хриз уже вконец обнаглел и объявил Тарквиниям войну!

– Откуда ему такую забористую коноплю привозят? – поинтересовался один из наших бандюков-турдетан, и все заведение загоготало.

Если в островной части Гадеса, где за городскими стенами живут большие и уважаемые люди, поддерживается строгий порядок и бандитами считается мелкая гопота, промышляющая в бедняцких кварталах, то в материковом пригороде дела обстоят иначе. Нет в нем такого района, который бы какая-нибудь банда не крышевала, и разница лишь в типах этих банд. Мы в приличной состоим, крупной и хорошо организованной, на службе у большого и уважаемого в городе человека, члена городского Совета Пятидесяти. У них у всех собственные «неформальные» силовые структуры имеются, так что Тарквинии тут являют собой не исключение, а вполне общепринятое правило. И в принципе-то оно даже более-менее приличное – мелким хулиганством, например, формирования вроде нашего брезгуют, а служба в них во многом сродни уже известной нам службе нормальных вояк. Поэтому и контролируемый нами район в пригороде – один из самых приличных, и жить в нем нормальным людям можно достаточно спокойно. Вот у шантрапы – другое дело. У нее и масштабы деятельности совсем другие, и контингент, соответственно, тоже другой – тем масштабам как раз под стать. А под стать означенному контингенту и криминогенная обстановка на контролируемой им территории. Вот там – ага, вполне реально хулиганят. Не то чтоб совсем уж беспредел, но случаются отдельные инциденты. То отметелят кого, не туда и не тогда зашедшего – особенно если тот еще и без кошелька окажется, тут уже могут и до летального исхода запинать, то бабу какую-нибудь загулявшую в укромное место затащат и порезвятся с ней поразвязнее и помассовее, чем та планировала, да еще и заплатить ей забудут, то крутого какого-нибудь местечкового, слишком уж крутость свою переоценившего, хорошим манерам поучат – ага, ножиком в брюшину или по кадыку. А ты не шляйся где ни попадя, когда приличные люди либо работают, либо домашними делами заняты. А ты не верти своей пятой точкой направо и налево в таких местах, куда порядочные бабы носу не кажут. А ты не забывай, что круче всех бывают только вкрутую сваренные яйца, а на любого живого двуногого без перьев всегда найдется другой такой же, но покруче. В общем, в каждом районе материкового гадесского пригорода, как и на самом острове, есть свои правила поведения, которые весьма настоятельно рекомендуется знать и неукоснительно соблюдать, если приключений на свою драгоценную задницу целенаправленно не ищешь…

Город в целом, то бишь с учетом и его материковой части, разноплеменный, и банды в нем тоже разноплеменные. Есть финикийские, есть турдетанские, есть греческие, есть и этрусские, но эти этнические определения в значительной мере условны. Вот «наш» клан Тарквиниев, к примеру, взять – считается этрусским, а сколько в нем тех этрусков? Турдетан, думаю, поболе, Акобал – финикиец, и не единственный, как я подозреваю, есть несколько греков и даже пара кельтов, да и мы сами – ага, типа вообще венеды. Такая же примерно хрень и у всех прочих, и принадлежность той или иной «братвы» определяется национальностью ее верхушки. Банда Хриза – «греческая». Обычные, в общем-то, гопники и вымогатели, трясущие одну только беззащитную мелюзгу на «своей» территории, и я тоже слегка прихренел, когда услыхал от Фуфлунса эту новость. Но оказалось, что наши сведения несколько устарели.

– Хриз как раз на днях отправил к праотцам Акрисия с Финеем и взял под себя их людей, – пояснил босс. – Так что теперь под ним почти все «греки».

Это было уже серьезно – сила у Хриза получалась приличная, и теперь он мог даже без войны перетянуть на свою сторону и еще кое-какие банды. Но чтоб так нагло наехать на нашего нанимателя… Гм… Как-то слишком уж круто даже для этого везучего отморозка.

– Акрисия и Финея? – изумленно переспросил турдетан. – Этих матерых волчар?

– Досточтимый Волний считает, что Хризу в этом помог кто-то с острова, – поделилось с нами информацией начальство. – И деньгами, и оружием, а возможно, что и людьми. И сделали это специально, чтобы натравить на нас. Сейчас все бегите по домам, вооружайтесь и собирайтесь здесь. Думаю, будет жарко…

– Уж не те ли это самые хулиганы, которые возле Кордубы нам пакостили? – предположил Васькин уже на бегу.

– Очень может быть! – согласился я, тоже сопоставив новости с услышанным по пути из Кордубы от Акобала.

Дома я велел Софонибе никуда не отлучаться, а Укруфу – облачиться в мой старый кожаный панцирь – я успел за эти дни приобрести себе новый, получше – и взять мои копье и старый меч.

– Мы идем с кем-то воевать, господин? – осведомился раб.

– Не мы, а я. Ты остаешься охранять дом. Наружу не высовывайся, если сунутся посторонние – посылай прочь, ну а если кто полезет силой – не церемонься, убивай сразу. Не бойся последствий, когда вернусь – все улажу.

– Что произошло? – спросила бастулонка, когда я протянул ей свой старый кинжал и приказал не расставаться с ним, пока я не вернусь.

– Воюем с «греками».

– С какими греками?! – Софониба ошарашенно вытаращила глаза, решив, что я имею в виду наших соседей, людей вполне мирных и добропорядочных.

– Да не с этими же, гы-гы! С теми, с которыми надо! Все, будьте тут начеку и не высовывайтесь! – я уже несся к месту сбора.

Не знаю, сколько там народу у того Хриза, но и наших собралось порядочно – бывалых и хорошо экипированных. Даже странно как-то против обычной гопоты. Не один я думал так, и кое-кто озвучил это недоумение вслух.

– Мы и не будем драться со шпаной – своя шпана на то есть! – разжевал особо непонятливым Фуфлунс. – У Хриза могут оказаться и наемники его друзей с острова – вот тогда, если они вмешаются, поработаем и мы.

Мы выдвинулись, стараясь не подымать шума, к границе спорной территории, которую одна из мелких этрусских банд никак не могла мирно поделить с греками. Там уже собралось немало местной шантрапы, и мы невольно напряглись, но босс, опознав знакомые рожи, сообщил, что это «свои». Нас он рассредоточил в укромных местах, дабы не бросались в глаза ожидавшемуся вскоре противнику. Греки тоже не заставили себя ждать, показавшись со «своей» стороны. А мирные зеваки, стянувшиеся было отовсюду поглазеть на это бесплатное представление, заценив численность и вооружение «актеров», как-то быстренько утратили к нему интерес и брызнули врассыпную.

– Быть наготове! – скомандовал нам Фуфлунс. – Наблюдать за противником, без приказа не стрелять и не показываться, о замеченных наемниках докладывать!

Греки приближались, и указание начальства было весьма кстати, поскольку я, например, как-то не разглядел у них приметных особенностей и в свалке, которая вскоре неизбежно случится, затруднился бы отличить супостатов от «своих» – шпана на шпану похожа. И с одной стороны полуоборванная и полупьяная гопота, даже в нашей не самой респектабельной среде ну никак не «рукопожатная», и с другой точно такая же. По рожам тоже мало что определишь – я ведь сказал уже об этническом составе? И вооружены обе стороны в основной своей массе кто во что гаразд: колья, дубинки, цепи да кастеты – прямо как наши современные бузотеры, только с поправкой на античность. Словом, пока они скучкованы свои со своими, я еще могу различать их тупо по занимаемому месту, но как схлестнутся и перемешаются меж собой – нет, ну есть там с обеих сторон, конечно, и колоритнейшие персонажи, которых запомнить нетрудно и которых я теперь распознаю и в свалке, но это человек пять или шесть, а по основной серой массовке – не спрашивайте меня, кто там чей, а лучше сами с этим разберитесь, да и мне потом подсказать тоже не забудьте, дабы я кого-нибудь не того не завалил, если все же поучаствовать придется…

Вперед из толпы вновь прибывших выступил верзила в кожаном панцире и с коротким мечом на боку, да и в самой толпе «греков» кое у кого поблескивали в руках мечи.

– Это и есть тот самый Хриз! – пояснил босс. – Экипирован хорошо, но видно по нему, что не воин – не так двигается. Вы знаете ухватки настоящих бойцов – ищите таких и докладывайте.

Выявить профессионалов по характерным движениям можно было только в ходе пока еще только назревающего месилова, в котором они проявят себя, а пока из толпы «своих» выступил навстречу Хризу «пахан» этрусской шпаны. Ясно, что договориться им не удастся, иначе давно бы уже это сделали за кувшином вина, но и не изобразить хотя бы попытки решить дело миром было бы не по понятиям, которые и у античных уголовничков не столь уж сильно отличались от современных.

Как и следовало ожидать, «паханы» в ходе переговоров к общему знаменателю не пришли, и здоровенный Хриз перешел от слов к делу, припечатав своего этрусского коллегу-оппонента кулачищем по морде лица, рявкнул на своей греческой тарабарщине что-то воинственное и потянулся за мечом. Обе толпы с ревом бросились друг на друга, и у многих вместо дубинок бликовали под солнечными лучами клинки длинных ножей и коротких мечей. Да и сами дубинки зачастую были не просто обычными деревянными охреначниками, а вполне себе боевыми палицами…

Первые удары, первые вскрики раненых, первая кровь, первые упавшие – обе стороны, озверев от своих потерь, били теперь на поражение. Хриз – ну вот сразу видно, что не вояка – ухитрился молодецким ударом согнуть свой меч и, не преуспев в попытке выпрямить его ногой, метнул в противника, а у одного из своих греков выхватил из рук двойную секиру-лабрис. Ею он орудовал не в пример успешнее, оглушив одного этруска плашмя и раскроив череп другому – спохватившись и перехватив оружие правильно. С такой же приблизительно степенью мастерства действовала и основная масса дерущихся, и профессионалов среди них как-то не наблюдалось.

И тут к «грекам» хлынула подмога. Немногочисленная, всего десятка полтора, но матерые мужики, бородатые, многие кучерявые, похожие на финикийцев, а главное – уж очень ловко и грамотно двигающиеся…

– Вояки! – опередил меня один из наших «братков», докладывая Фуфлунсу.

– Наконец-то! Аркобаллистарии – займитесь ими! И не бойтесь попасть в нашу шантрапу, я потом все улажу!

Ну, раз такие дела – поработаем. Распределив цели, мы стреляем парами – на всякий случай. Вошло это уже в привычку, когда служили настоящими вояками. Мы с Хренио завалили по одному финикийцу, а Володя уложил третьего. Под топорщащимися туниками головорезов угадывались пододетые кожаные панцири, так что не зря наш «бригадир» велел нам сбегать за арбалетами. С новыми бронзовыми дугами это были теперь зверь-машины, которые без «козьей ноги» загребешься взводить. Да и их болты – наконечники науглерожены и закалены, грани наточены – вошли по самое оперение. Как всегда, облажался только Серега, прошивший навылет «своего», но когда тот осел наземь, оказалось, что получил свое и «Серегин» финикиец. Болт вошел в него до половины – не в убойное место, но в гуще рукопашной схватки это уже не столь важно – подранка тут же доделал один из этрусков.

Мы с Васкесом, дав ребятам взвестись, снова выбрали цели и спровадили их к подземным богам. На сей раз и я чиркнул по уху кого-то из «своих» – нехрен было башкой размахивать, умные люди ею думают, гы-гы! Впрочем, тот больше озадачился, отчего это вдруг отшвырнуло назад «его» финикийца, так что в целом вышло удачно. Не подкачал и испанец, сваливший свою цель по-чистому. Мы взводились, а Володя с Серегой выбирали цели, когда возле нас вдруг начали шмякаться свинцовые «желуди».

– Пращники! – запоздало уведомил нас босс. – Займитесь ими!

Вообще-то праща вполне обычна и для городской гопоты – просто, дешево и сердито. Длинная балеарская требует хорошего навыка, ну так балеарцы и тренируются с ней с малолетства. Пацан не получит своей порции хлеба, пока не собьет его из пращи с высокого шеста. На материке не так сурово, но тоже занимаются практически все. Велия и та как-то раз проговорилась, что тоже, в общем-то, умеет – если цель не слишком мелкая и недалеко, то из короткой «городской» пращи она где-то через раз даже попадает в нее. Велтур – тот почти всегда попадает. «Желудем», конечно, не бесформенной каменюкой. Но если для богатенького семейства свинец – дешевка, то для нищебродов-гопников – натуральное транжирство. Ну какие там на городской улице дистанции, чтоб камнем не попасть? Это ж не мы, с пращой обращаться ни хрена не умеющие, это ж аборигены! Не гопота сейчас свинцом по нам разбрасывается, явно не гопота!

– Врассыпную! – рявкнул я, входя в «состояние пустоты». Наши давно в курсе, что не рекомендуется рядом со мной в таких переделках оказываться, и медлить не стали, а вот одному из промешкавших местных бандюганов очередной «желудь» с чавканьем впечатался в лобешню – ага, уноси готовенького…

Пращники разместились грамотно – примерно как мы. Но, в отличие от нас, их оружие требовало раскрутки над головой, и это свело на нет всю их маскировку. Нам же, взведясь, требовалось только спокойненько целиться, а чтобы нам это было не внапряг, наш «бригадир» задействовал нам в помощь и своих пращников.

Стрелкам противника стало сразу не смешно, да и мы тоже не были склонны шутить. Пятеро их было сперва, и трое осталось после нашего дружного залпа. Пока мы перезаряжались, третьего упокоили наши пращники, а мы вторым залпом завалили уже четвертого и добротно подранили последнего. Тот, наконец-то образумившись, пополз туда, куда им всем следовало бы прогуляться с самого начала, то бишь на хрен, говоря по-русски. Пожалуй, и уполз бы из зоны обстрела, нам он уже не был интересен, но это не устроило ихнего главного, до сей поры не высовывавшегося. Теперь, вынырнув из своего укрытия, он мгновенно и молча полоснул раненого по шее фалькатой. Бросилось в глаза то, что клинок он держал в левой руке и как-то не очень ловко – видно, не был левшой…

– Дагон! – выкрикнули мы с Васькиным одновременно, взводя арбалеты и явно не успевая. – Володя, Серега – шмаляйте вон того!

Шмальнуть-то ребята, конечно, шмальнули. Серега, не въехав, свалил одного из дерущейся гопоты и гордо взглянул на нас, страшно довольный тем, что не задел никого из «своих». Володя разобрался и чиркнул неуловимого финикийца по бочине, но когда вскинули свои агрегаты мы с Хренио, тот уже скрывался за углом ветхой лачуги. Мы-то, конечно, один хрен выстрелили наугад – болты пронизали чисто символическую стенку, но о результатах мы могли только догадываться.

– Мыылять! – догадались мы стройным и слаженным хором.

– Что вы там возитесь?! Уложите же наконец к воронам проклятого Хриза! – приказал Фуфлунс.

Верзила, от которого мы как-то отвлеклись, успел натворить дел своей секирой, и раздражение босса было понятно. Что ж, нам нетрудно. Я предпочел бы другую цель, но та была умная и смылась вовремя, оставив нам на расправу этого дурака. Сделали мы его картинно, залпом, сразу всеми четырьмя болтами. Хоть и босяцкий, но все-таки «пахан», как-никак, и по «понятиям» уважения заслуживает, гы-гы! Лишившись предводителя и внушительнейшей боевой единицы в одном лице, «греки» потеряли кураж и попятились. Их положение еще кое-как спасали трое уцелевших вояк-финикийцев, но их мы, уже не дожидаясь команды, расстреляли первыми. Этого хватило, и противник побежал.

– За ними! Уладим проблему раз и навсегда! – рявкнул босс.

Этрусская гопота и так уже преследовала бегущих, и наши присоединились к погоне. И не зря – те отступали к греческому кварталу – не к тому респектабельному, где жили мы, а к босяцкому, расположенному на задворках и плавно переходящему в нищий рыбацкий поселок. А в нем уже мобилизовалось для решающей схватки подкрепление. Дреколье, пращи, ножи, топоры, рыбацкие остроги, кое-кто даже с копьями и щитами. Мы с нашими пращниками занялись их расстрелом, и вскоре уже ничто не мешало больше поддерживаемым нами этрускам приступить к окончательному решению еврейского… тьфу, греческого вопроса.

Последняя греческая гопота попыталась забаррикадироваться в своем притоне – довольно низкопробной забегаловке, не идущей ни в какое сравнение с нашей «Пещерой Диониса». Наши вломились следом и устроили там бойню. Греки, конечно, надо отдать им должное, сопротивлялись отчаянно, и при сопоставимых силах шансы отбиться у них были бы, пожалуй, неплохие, но где они, те сопоставимые силы? Вслед за той сравнимой с ними самими этрусской гопотой в их последний оплот вошла наша «братва».

С арбалетами в помещении было не развернуться, не говоря уже о пращах, и на это обороняющиеся, надо думать, крепко рассчитывали – откуда ж им было знать, что у нас найдется для них и весьма неприятный сюрприз? Оценив обстановку, мы закинули наши агрегаты на ремнях за спины, а затем достали из внутренних карманов плащей свои пружинные «пистоли» и почти в упор расстреляли из них последних «героев греческого сопротивления».

Поглядев на учиненное побоище и глубокомысленно покачав головой, «пахан» этрусков велел тутошним рабам-прислужникам убрать падаль и вообще прибраться тут, а от хозяина потребовал подать самого лучшего вина. Тот не сразу въехал в расклад, и ему объяснили предельно популярно, то бишь через мордобитие, суть буквально только что установившегося прямо у него на глазах «нового порядка». Тутошние шлюхи оказались не в пример понятливее, и идею «субботника» схватили на лету. Далеко не шикарными они здесь были даже по сравнению с их товарками из нашей «Пещеры Диониса», но никто и не ожидал от этого притона лучшего. Каково само заведение, таковы в нем и шлюхи. По сравнению с портовыми и уличными – здешние работницы звизды еще более-менее на уровне. Ну, манеры-то недалеко от тех ушли, да и внешность тоже уж всяко не на трезвого и не на придирчивого посетителя рассчитана, но хотя бы уж приодеты чуток поприличнее и сами немного поухоженнее. С эдакими притязаниями на не самый низкопробный для Гадеса уровень, скажем так.

Из-за одной рыжей, относительно редкой для этих мест и, пожалуй что, даже и лучшей из всех тутошних лахудр, победители едва не повздорили, но «пахан» пресек это безобразие в зародыше, сперва предложив ее нам – мы как-то побрезговали и вежливо отказались – потом отымев ее сам, а затем приказав разыграть очередь на нее в кости. Той, считавшейся здесь до сих пор самой элитной, такой сценарий «продолжения банкета» по душе не пришелся, что она и попыталась было довести до сведения новых хозяев района, но кому из них было интересно ее мнение? Как говорится – горе побежденным.

Пока торжествующие победители наглядно, доходчиво и весьма убедительно разъясняли «элитной» для этой дыры шалаве ее новое место, разложив ее для этой цели прямо на одном из столов, «пахан» таки вытряс из поумневшего хозяина хорошее вино и расположился за другим столом, куда пригласил и Фуфлунса с нами, дабы отпраздновать славную викторию. Попраздновали от души. Вино, как ни странно для такого вертепа, оказалось и в самом деле вполне приличным, а наш «бригадир» толкнул проникновенную речь о том, как скверен беспредел, и о преимуществах хорошего прочного мира – ага, во всем мире, гы-гы! В общем, хорошо погудели.

По домам мы расходились в хорошем настроении и с сознанием выполненного долга. Порядком назюзюкавшийся на победной пирушке Серега орал на всю улицу про мир во всем мире и требовал непонятно от кого свободы попугаям. Мы пытались его хоть как-то урезонить, но где там! Это ж Серега! Бить ему морду не хотелось – вроде не за что – а иначе его, когда нажрется, хрен уймешь…

– Слышь, Макс! А мы-то теперь кто получаемся? – задался вдруг вопросом самоидентификации Володя. – Прям мафиозо какие-то!

– Ну, в общем-то, да, – ответил я ему. – Простые гадесские гангстеры.

– Точно! – проорал Серега и загорланил:

Мы бандито, гангстерито,

Мы кастето, пистолето – ооо, йес!

Мы стрелянто, убиванто,

Украданто то и это – ооо, йес!

Банко, тресто, президенто

Ограблянто ун моменто – ооо, йес!

И за это рэжэсэнто

Нас сниманто в киноленто!

Мы уже шли по «своему» вполне добропорядочному кварталу, и нормальные респектабельные греки с недоумением поглядывали на нас из дверей. Но разве ж этого угомонишь!

Мы бандито, знаменито,

Мы стрелянто пистолето – ооо, йес!

Мы в «фиато» разъезжанто,

Целый день в кабриолето – ооо, йес!

Постоянно пьем «Чинзано»,

Постоянно сыто, пьяно – ооо, йес!

Держим в банко миллионо

И плеванто на законо!

– Особенно ты, говнюк! – грубо прервала его лирический настрой упершая руки в боки Юлька. – Миллионо он в банке держит! Где оно, то миллионо?! Пока что ты только «сыто-пьяно», алкаш проклятый! Ну и вот что мне теперь прикажете делать с этой пьяной скотиной?!

– Холить и лелеять! – промычал Серега. – И кстати, я не говнюк, а этот… как его… ах, да – победитель. За мир во всем мире! Урра, товарищи! – растопырив руки, наш пьяный победитель попытался облапить свою неблагодарную половину, та увильнула в сторону, и он, промахнувшись, рухнул прямо в дверь.

– Тащите это в дом! – велела Юлька слугам. – Да не в постель, орясины! На коврике проспится! А вам, бандито-гангстерито хреновы, я это еще припомню!

Переглянувшись, пожав плечами и посмеявшись, мы успокоились за судьбу Сереги, которая теперь в надежных руках, гы-гы!

– И где это тебя черти носят?! – встретила Володю с порога Наташка. – В городе хрен знает что, я тут в шоке, а он квасит не пойми где!

– Я не квасил, а наводил в городе порядок, – просветил ее спецназер.

– А чем это тогда от тебя разит? – эта тоже попыталась упереть руки в боки.

– Победой, дорогая! – Володя, в отличие от Сереги, не промахнулся. Облапил ее, приподнял под мышки, водрузил на плечо, хлопнул по заду и понес в дом, не обращая внимания на ее возмущенный визг. Тут, кажется, тоже все в полном ажуре.

Мы с Васькиным посмеялись, успокаивающе махнули рукой встревоженным соседям-грекам и разошлись по своим хатам.

– Что там стряслось? – спросила Софониба, помогая мне разоблачиться. – Тут такое соседка рассказывала!

– Успокойся, наши победили, – заверил я ее. – Пошли-ка лучше, займемся делом! – я полез к ней в распахнутый подол, увлекая к ложу.

– По-финикийски, господин! Будущая госпожа велела мне в постели понимать тебя только по-финикийски, хи-хи!

– И что мне тогда с тобой делать прикажешь, если у меня после этой заварухи весь финикийский из головы вылетел?

– Ну, – бастулонка озадаченно наморщила лоб. – А, придумала! Ты возьмешь меня силой и не в постели – про другие места будущая госпожа ничего не сказала, хи-хи!

Так я и сделал, вспомнив утверждение «нового порядка» у греков и разложив ее прямо на столе. Потом, выпустив наконец пар и придя в умиротворенное расположение духа, выкурил трубку и припомнил наконец тот финикийский, для повторения которого мы с Софонибой переместились уже в постель. Красота, кто понимает! Что еще нужно простому гадесскому гангстеру после честно отработанного трудового дня?

22. Добропорядочный Гадес

– Так о чем же это ты молил Астарту, аркобаллистарий Максим?

– Ну, ты ведь и сама догадываешься, почтенная, – ответил я Криуле, довольно ухмыляясь.

– Не известными никому письменами?

– Ну, в моей-то стране они известны любому грамотному человеку. Это наша обычная письменность – при чем же тут колдовство?

– Каким же тогда образом о тебе и Велии болтает весь Гадес?

– Так уж прямо и весь? – притворно изумился я, хотя прекрасно понял, что это обычное женское преувеличение.

– Кстати, мама, а у неотесанных варваров разве бывает письменность? – как бы невзначай, типа просто интересно, подколола ее дочурка.

– До сих пор я думала, что не бывает, – парировала та. – Но оказывается, даже варвары бывают разные.

Фуфлунс и Васькин едва сдерживали смех, слушая эту пикировку в ожидании, когда у главы клана Тарквиниев появится время принять нас. Но еще лукавее, когда не видит мать, улыбается Велия.

Собственно, как раз она мне идею этого мероприятия и подсказала, а я лишь творчески развил ее для пущей таинственности. Причина же нашего сегодняшнего визита к «досточтимому» Волнию, по своей сути никак с этим не связанная, косвенным образом все-таки нарисовалась оттуда же. Но – обо всем по порядку…

Через неделю после того дня БББ – Большой Бандитский Беспредел, как наша четверка окрестила меж собой ту бойню греческой шантрапы – Велия посоветовала мне принести жертву в храме Астарты. Причем мой «заказ» этой финикийской богине любви должен был быть сформулирован эдак понепонятнее, дабы навоображать услыхавшие его жрицы могли себе все что угодно. Чем круче и фантастичнее навоображают – тем лучше. Причин такого пожелания эта оторва мне не объяснила, но вид имела самый лукавый, дающий понять, что все остальное продумано. Ну, раз такие дела – нам ни разу не жалко. Самому мне в тот храм прогуливаться получалось тогда как-то недосуг, мы тогда были все еще в режиме усиленной боеготовности, но Велия подсказала мне, как это делается в таких случаях. Оказалось – элементарно. Текст просьбы к богине пишется на маленьком свитке папируса, который и дается посылаемому вместо себя слуге вместе с поручением принести ей намеченную жертву. Зарезав на алтаре храма жертвенное животное и бросив в огонь предназначенные для сожжения части, жрица развертывает свиток и зачитывает его над огнем, после чего сжигает его на том же огне вместе с частями жертвы. Судя по таинственной улыбочке моей шаловливой акселератки, по ее хитрому замыслу намечалась не только мистическая, но и психическая атака на противников нашего соединения.

Поняв суть идеи, я решил подойти к ее реализации творчески. На изобретение нормального карандаша тутошние рабовладельческие мудрецы как-то не сподобились, но я давно уже – еще на руднике – исправил их оплошность, «изобретя» свинцовый. Компа ведь с 3Д-редактором тут нет, и если надо чего графически изобразить – изволь трудиться врукопашную. Рисовал я в той прежней жизни не так уж и плохо, в роте добрая половина дембельских альбомов моих сослуживцев пестрела моими зарисовками, а уж когда я на посту от скуки нарисовал на внутренней фанерной стенке караульной вышки сочную голую бабу – наши среднеазиатские «сипаи» всеми правдами и неправдами стремились тащить караульную службу именно на вышке. Но при этом я все же ни разу не художник, и изобразить качественный рисунок с ходу, без предварительного карандашного наброска, у меня не получается. Когда я начал набрасывать лицо Велии, обрамленное густой гривой пышных волос, она пришла в восторг и принялась мне усердно позировать. Портретист из меня, конечно, еще тот, хотя и всяко получше небезызвестного Остапа Бендера, так что вышло у меня грубовато и стилизованно, но главное – более-менее узнаваемо. Я бы и всю ее изобразить не поленился, ее фигурка того стоила, но уже сам понял, что это лишнее, и продолжение лишь наметил контуром – в несколько преувеличенном виде, намекающем на страстное вожделение – в этой части рисунка мне позировала Софониба, гы-гы!

Велия хохотала от моей задумки до слез, да и бастулонка не сильно в этом от нее отстала. Затем я добавил еще и магической атрибутики из пентаграмм, свастик и тому подобного. Увлекшись, я нарисовал и германского имперского орла со свастикой в когтях, и эмблемы СС – этого юмора мои бабы, конечно, не поняли, но выглядело внушительно и вполне сошло за крутые магические символы, что нам по идее и требовалось. Хотел еще, войдя в раж, нарисовать и «королевский тигр» с развернутой на зрителя башней и дымком из дульного тормоза, но вовремя одумался. Зачем мне целый шквал совершенно лишних для простого античного мира вопросов?

Прекрасно понимая, что в финикийской грамоте я не силен, моя ненаглядная вознамерилась сама написать текстовку, но меня успела уже осенить мысля поудачнее. Таинственности вам захотелось? Будет вам сейчас таинственность – ага, по самые гланды! Посмеиваясь, я накорябал печатными и угловатыми – ну, будто бы стилизованными под германо-скандинавские руны – буквами по-русски: «О Астарта, великая и всемогущая, грудастейшая и задастейшая! Покорнейше и почтительнейше имею тебя во все твои дыхательные и пихательные! Молю и заклинаю тебя именем небесной канцелярии отдать мне в полное и безраздельное обладание сию девицу, именуемую Велией, дабы хрен мой покоился в чреслах ее, а чресла ее рожали детей моих. Отдашь – буду иметь тебя и дальше в мыслях во все дыхательные и пихательные. А не отдашь – сам возьму, и не видать тебе тогда больше жертв от меня, как ушей своих. Внемли же мольбе моей, о грудастейшая и задастейшая!» Пока писал – и сам оборжался, так что пришлось и бабам своим перевести на турдетанский – спасибо хоть не на финикийский. Те сперва в осадок выпали и друг на дружку ошалело глядели, но потом ржали похлеще моего – после того как Велия здраво рассудила, что раз боги совершеннее людей, то и с чувством юмора у них проблем особых быть не должно, а что до верующих фанатиков – так пусть сперва сумеют прочитать мои варварские «кракозябры». Если же вдруг и случится такое чудо, что сумеют – кириллица ведь все-таки от греческого алфавита происходит, – так еще ж и понять прочитанное надо, а много ли в Гадесе знатоков великого и могучего русского языка? Лично я знаю только шестерых, и ни один из них – вот ведь совпадение – ни разу не жрец Астарты, гы-гы!

Конечно, вышло бы не в пример круче, если бы я сам торжественно зачитал свое послание богине в ее храме у жертвенника, но мне было недосуг, и я, свернув его в свиток и опечатав, вручил Укруфу вместе с деньгами на покупку хорошего жирного барана. И велел передать совершающей жертвоприношение жрице, что читать его не надо, а надо развернуть перед изваянием богини, дабы та сама прочитала. Ну а потом – сжечь свиток на жертвенном огне, как и положено по уставу… тьфу, обряду. Мой раб, даже не подозревавший о двусмысленности содержания текста, исполнил поручение в лучшем виде. Зато о том, что за этим последует, очень даже подозревали мы с Велией. В теории-то и в языческих культах соблюдается принцип «тайны исповеди», но если эту чужую тайну страшно хочется узнать кому-то очень важному, уважаемому, влиятельному, а главное – щедрому, то кто ж откажет такому в невинном удовлетворении любопытства? Мать моей ненаглядной оказалась достаточно любопытной, чтобы проведать о том, против чего мы и не имели ни малейшего возражения.

Как это связано с нашим сегодняшним визитом к «досточтимому» Волнию? Верно, чуть не забыл – немножко связано. Настолько немножко, что не пошли я Укруфа в храм – не было бы и этого визита. Только сам я узнал об этом опосля, когда тот, выполнив мое задание, вернулся. Доложил мне обо всем честь по чести, сообщил, конечно, и об удивлении жрицы оригинальностью моего послания богине, чего я вполне ожидал, а вот дальше я услыхал неожиданное…

Укруф ведь, как я уже упоминал, был из числа рабов, захваченных нами в том давешнем «спасательном» походе при штурме и разграблении того «города» покойного «великого царя» Реботона, в котором ранее проживал в качестве раба-молотобойца при «городском» кузнеце. Или, если по-простому и ближе к теме, сидел на цепи в кузнице и видел всех входящих и выходящих. Видел он и нашего неуловимого врага – финикийца Дагона – и был изрядно озадачен, когда узнал его среди посетителей храма, пока сам дожидался своей очереди. На его и мое счастье, этот крутой «коммандос» не обратил в свое время ни малейшего внимания на прикованного в кузнице чумазого замарашку-невольника и не узнал его, а моему слуге хватило ума не обнаруживать себя. По словам Укруфа, финикиец, войдя в храмовый двор, сразу направился к принимающим клиентов жрицам-шлюхам, причем – элитным, а не средненьким. И когда Дагон свернул к ихнему «бордельному» крылу храма, мой раб обратил внимание на странность его походки – тот как-то прихрамывал. Получалось, что если мой невольный разведчик не ошибся, то мы, стреляя наугад, все-таки зацепили неуловимого Дагона. Жаль, не в ту часть организма, в которую хотелось бы, раз у этой сволочи есть еще силы на храмовых шлюх, но это уже детали. Главное – мы с Хренио не ошиблись, и наш враг действительно гадесец. А значит, надо полагать, и его наниматель тоже, и следовательно – враг рядом. Вполне возможно и даже очень вероятно, что наш наниматель в курсе и знает об этом поболе нашего, но наше дело – доложить, а там – начальству виднее.

Криулу эти мужские дела не интересуют, да и ни к чему ей о них знать, но вот все, что говорят в городе о ее дочурке, для нее тема самая животрепещущая. И то, что в разговорах о ней все чаще упоминают и меня, особенно в свете не столь давних событий, «почтенную» как-то не радует. Ей все казалось, будто это я слух пустил, и мне пришлось призвать в свидетели Фуфлунса, который подтвердил, что ничего подобного в «Пещере Диониса» не обсуждалось. В конце концов Криула перестала шить мне дело о черном пиаре, но уверилась в том, что это все козни задобренной моей щедрой жертвой Астарты. Собственно, это нам и требовалось, поскольку правда была бы для нее еще неприятнее. А заключалась она в том, что слух давно уж пустила сама Велия, сообщив «под строжайшим секретом» паре-тройке своих гадесских подружек. Ну а те, естественно, и прочим своим подружкам тоже разбалтывали «под строжайшим секретом» – то-то даже перевозивший нас из Кордубы Акобал оказался в курсе, гы-гы! Он-то, как я выпытал-таки у него в конце пути, от своей жены узнал, а она от их дочки, а та – как раз от одной из тех подружек, и все это «под строжайшим секретом». Это был первый этап плана Велии, эдакий скрытый инкубационный период, который она принялась воплощать в жизнь почти сразу же по приезде в Гадес. С моим прибытием тихий слушок зазвучал громче – особенно после того, как она показала меня – опять же, «под строжайшим секретом» – тем подружкам. А тут еще и тот БББ наш приключился – уже через три дня в пригороде болтали о сотне только убитых. По сведениям нашего «бригадира» реально даже вместе с ранеными едва ли набиралась эта пресловутая сотня, но кого это волновало? Обсуждающие свои сплетни обыватели всегда и везде «знают» о событиях лучше и точнее самих их участников, и наш случай не стал исключением из этого незыблемого правила. Так то в пригороде, многие из обитателей которого кое-что и сами видели, а уж в финикийской островной части города «знали совершенно точно» о добрых двух сотнях убитых, из которых минимум полсотни приписывалось нашей четверке, а из той полусотни полтора или два десятка – лично мне. В результате я приобрел славу крутого отморозка, который сперва кромсает оппонентов в капусту, а потом уж только думает. Эдакий брутальный самец как раз того типа, который страшно популярен у обезьяньих самок, так что слух о том, что это и есть «тот самый головорез, который жених Велии из клана Тарквиниев», никому неправдоподобным не показался. Большинство всех этих шушукающихся не знало даже моего имени, зато знало «совершенно точно», что именно я – жених Велии. Отец ее не знал, дед – и тот не знал, домочадцы не знали, родная мать отчаянно старалась не знать, а они – знали. И плевать, что никто не слыхал о помолвке, они ведь и так «знают совершенно точно». Не весь Гадес, конечно, это Криула сильно преувеличивает, но его респектабельная часть – пожалуй.

И пожалуй, моя молоденькая, но ранняя интриганочка все рассчитала верно – начавшие уже было волочиться за ней сынки гадесских купцов как-то поотстали. Кому охота схлопотать меч или кинжал в бок от варвара, настолько отмороженного, что сперва убьет, а потом уж только о последствиях подумает? Дело ведь не только в недавнем БББ – докатилась уже молва и о моем участии в кордубских событиях, тоже преувеличенном во многие разы. Мне приписывали даже участие в самом сражении мятежников Кулхаса с римлянами и, как водится, пару-тройку десятков собственноручно уконтрапупленных супостатов. Мнения разделялись разве только в одном – на чьей я там был стороне. То ли у Кулхаса, то ли все же среди местных союзников Рима. Причем у обеих версий имелись сторонники, «знавшие» правду «совершенно точно». Велия же, оказавшаяся талантливой «пиарщицей», умело формировала «общественное мнение», если и не всего Гадеса, то его наиболее уважаемой части, которая «знала совершенно точно», что ее жених – именно я. Конечно, это еще ровным счетом ничего не гарантировало, но шансы здорово повышало – будучи в числе этой самой «уважаемой» части граждан, глава клана Тарквиниев не мог совсем уж не считаться с означенным «общественным мнением». По крайней мере, ему придется рассматривать в числе возможных кандидатур – успевшем уже, кстати, заметно уменьшиться – и мою. От меня теперь требовались лишь два героических подвига в духе Геракла – не наделать слишком уж непоправимых глупостей и изобрести способ снова отличиться хотя бы разок, но хорошо бы повесомее. Легко ли совместить одно с другим – вопрос, конечно, философский, но два подвига – все-таки не двенадцать. Как говорится, и на том премного благодарны.

– Я давно знаю, кому служит этот ваш Дагон, – сообщил нам «досточтимый» Волний, когда мы дождались наконец аудиенции и изложили ему свои соображения. – Клану Митонидов. Но чего вы хотите от меня? Убитых вами наемников никто не опознал, а его самого вы опять упустили. Я не порицаю вас за это – он очень серьезный противник, и то, что вы сумели сорвать его планы – уже немалый успех. Но у меня нет доказательств причастности Митонидов к нашим неприятностям, а без них городской Совет не поймет, если я развяжу с ними открытую войну. Нужен повод, законный и очевидный для городских властей.

– Опознанный Дагон стал бы таким поводом? – вкрадчиво поинтересовался наш испанский мент.

– Смотря кем опознанный. И смотря при каких обстоятельствах. Если бы вы убили его в схватке – его опознанный труп был бы хорошим поводом. А просто узнать его в числе прохожих – ну и что с того? Он гражданин Гадеса, а быть похожим на какого-то разыскиваемого вами бандита – не преступление. Слова раба в суде весят меньше слов свободных, а вы сами – еще даже не граждане города. Против вас же будет свидетельство Митонидов – граждан влиятельных и уважаемых в Гадесе. Митон – основатель их клана – путешествовал с самим Ганноном Мореплавателем, и слово Ратаба, его прямого потомка, – не пустой звук в Совете Пятидесяти.

– То есть Дагон должен быть пойман с поличным? – уточнил Васкес.

– Да, другого способа я не вижу.

– Его видели почтенная Криула и ее дети, досточтимый, – заметил я, – разве их слово не будет достаточно весомым?

– Я не пошлю семью собственного сына опознавать бандита! – отрезал наш наниматель. – Это слишком опасно, и я не намерен рисковать ими! Довольно уже с них рискованных приключений!

– А если бы в этом не было риска?

– Тогда – другое дело. Но как это сделать?

– Ну, если бы, допустим, труп Дагона или только его голова попались на глаза Велтуру… Трупы ведь не опасны, досточтимый? – осклабился я.

– Верно, трупы не опасны, – согласился старый этруск. – Но это же Дагон, а не какой-нибудь вам забулдыга. Внутри городских стен его трогать нельзя, это будет явное преступление, а вне города он настороже, и он вам не по зубам. Я уже наслышан о твоих успехах, Максим, но это один из лучших бойцов, каких только рождала земля. Я еще два года назад хотел переманить его к себе, но он предан Митонидам. Ты хороший солдат и надежный человек, умен и многое знаешь, и я не хочу лишиться тебя в результате глупого поединка с непревзойденным мастером боя. Да и кое-кто из моей родни был бы опечален таким исходом, – старик подмигнул мне, давая понять, что ему тоже известно о наших отношениях с его внучкой.

– Есть и другой способ, досточтимый, – вмешался Васкес. – Митониды зашли уже слишком далеко в борьбе с твоим кланом. Если бы им вдруг представился случай покончить с тобой самим где-нибудь вне города – упустили бы они такой шанс?

– Ты предлагаешь рискнуть мне самому? – усмехнулся Волний. – Было время, когда и я всласть помахал мечом, но теперь я уже староват для таких подвигов.

– Ты не понял, досточтимый. Нужно, чтобы Митониды были уверены в том, что в их засаде окажешься именно ты. Разве нельзя на какое-то время придать сходство с тобой кому-то другому? Ты открыто выедешь из города по каким-то делам, затем тайно вернешься, а вместо тебя поедет ряженый двойник, которого издали никто не отличит от тебя. Думаю, ты достаточно заманчивая цель для Дагона…

– Так никто еще в Гадесе никогда не делал. Но, пожалуй, я подумаю над этим, – решил наш наниматель.

– И долго он будет думать? – почти риторически поинтересовался испанец, когда мы вышли на улицу и неторопливо вышли из квартала элитных особняков.

– А хрен его знает, – пожал я плечами. – Сам же прекрасно знаешь, начальство есть начальство. Оно должно прикинуть хрен к носу, все взвесить, а затем обязательно проявить собственное гениальное творчество и добавить в твой план собственные ценнейшие идеи, дабы ни у кого не было сомнений в его истинном авторстве. Если при этом по недосмотру еще и не полностью выхолостят всю суть твоего плана – считай, что тебе крупно повезло. И так всегда и везде…

Васькин расхохотался от моего пояснения, но не слишком весело, поскольку и сам опасался примерно того же.

Пока мы перемывали кости руководству, город жил своей жизнью. В отличие от материкового предместья, финикийский остров застроен в основном капитальными многоэтажками. Три этажа – обычное дело, но нередко встречались и четырехэтажные дома. В верхних этажах располагалось жилье для многочисленной бедноты, в нижних – элитное для гадесского «среднего класса» или лавки крупных купцов, торгующих не ширпотребом, и клиенты там были все больше с того же первого этажа, реже со второго. Праздношатающихся же на улицах финикийской части города обычно немного – народ это деловой и занятой, в отличие от всяких там греков с римлянами, взваливающих все дела на рабов и мающихся от безделья. Сами же улицы для столь плотно застроенного города достаточно широки, и заторов на них практически не бывает.

– А, вот вы уже куда добрались! Быстро же вы ходите, молодцы! – окликнул нас задержавшийся у своего высокопоставленного родственника, но теперь нагнавший нас Фуфлунс. – С завтрашнего дня все четверо усильте тренировки в стрельбе, фехтовании и верховой езде!

– У нас в таких случаях говорят, что инициатива наказуема исполнением! – просветил я Хренио в отношении старой российской истины.

– Кажется, начальство что-то задумало, – отозвался тот.

– И не болтайте об этом! – оборвал нас босс, окончательно убедив нас в нашей догадливости.

Пока же оставшуюся часть дня мы могли позволить себе побездельничать. Это если с точки зрения начальства смотреть. Ну, а лично я, если с точки зрения «почтенной» Криулы это дело рассматривать, так и вовсе намеревался заняться весьма злокозненной деятельностью. Велия как раз собиралась выскользнуть из дому под предлогом посещения подружек – впрочем, вполне правдивым. Вне официальной версии оставались всего лишь некоторые подробности вроде той, где именно она собирается общаться с означенными подружками. Впрочем, и тут все было надежно залегендировано. Ну куда, спрашивается, тянет в античном городе любых нормальных баб? На рынок, естественно, да не туда, где овощами всяческими торгуют, а туда, где тряпками да побрякушками. Если не купить, так хотя бы поглазеть, да прицениться. А то, что именно сегодня, именно в это время и именно в этой части главного гадесского рынка буду околачиваться и я – ну разумеется же, чистая случайность, гы-гы!

Зато встреча наша, с учетом означенных обстоятельств, оказалась неизбежной, что нас как-то не расстроило. Подружки Велии со смехом встали так, чтобы хоть как-то прикрыть ее от глаз сопровождавшей ее Алтеи, а та героически отвлекалась на все, на что только могла, дабы честно и со спокойной совестью «не заметить», как мои руки жадно ощупывают соблазнительные выпуклости ее юной хозяйки, а главное – полное отсутствие возмущения самой хозяйки по этому поводу. Да и «бригадир» наш тоже старательно и с подчеркнутым вниманием пялился по сторонам, дабы не увидеть ненароком чего-нибудь лишнего прямо перед носом. Погуляли, поболтали. Девчата, кокетничая с нами, при этом не забывали глазеть на ткани, бижутерию и прочие безделушки, а затем выяснилась еще одна тоже вполне предсказуемая женская особенность – неудержимая страсть ко всему теплому, мягкому и пушистому.

Мы как раз добрались до ряда, где торговали мелкой живностью, и пока мы с Васкесом прикалывались над ругающимся по-финикийски африканским попугаем, девки столпились стайкой возле прилавка с какими-то пушными зверьками. Я сперва подумал, не разглядев толком, что это какие-то местные соболя или куницы, и несколько удивился интересу юных дам к меху, совершенно ненужному в теплом климате южной Испании. Но оказалось, что это обыкновенные хорьки, и нужны они вовсе не ради меха. Собственно, я и в деревне Астурды наблюдал в некоторых домах ручных хорьков, которых там держали для защиты амбаров от мышей и крыс. Но Велия просветила меня, что с хорьками еще и охотятся на кроликов. Собственно, это одна из главных причин того, что иберы не очень-то уважают слабый самодельный охотничий лук. Попасть-то из него в того же кролика куда легче, чем из пращи, но зачем, когда есть охотничьи хорьки? Вот для любителей охоты на кроликов они тут в основном и продавались. Недорого, как звери обычные, но сам факт… В деревне-то ихним приплодом как-то даром друг с другом делились, а тут целый бизнес развернут. Оказалось – не зря. Это ведь не простые хорьки, а специально выдрессированные на кроличью охоту. Купил, приучил к себе – и не беспокойся больше ни о чем, зверек свое дело знает. То-то нам и везло с длинноухой добычей в первые дни после нашего попадания в этот мир – непуганые тут кролики! В смысле – людьми они не пуганные. Не самих людей они приучены бояться, а их охотничьих хорьков.

Попутно, раз уж зашла речь о кроликах, Велия пожаловалась мне и на деда, в молодости по его рассказам немало покуролесившего, но теперь-то давно уже солидного занятого человека, но тут размечтавшегося вдруг на старости лет тряхнуть стариной и выехать куда-нибудь за город поохотиться. И ладно бы еще старик загорелся охотой на что-нибудь стоящее – на оленей там, допустим, или на туров, или пускай хотя бы даже и на кабанов – так нет же, вот на этих самых кроликов деда зачем-то поохотиться потянуло. Нет, ну это тоже и интересно, и увлекательно, конечно, но не для такого же серьезного человека, каким она знала своего деда.

– С охотничьими хорьками вроде этих? – поинтересовался я без всякой задней мысли, но неожиданно вызвав этим невинным, на мой взгляд, вопросом взрыв хохота и у девчонок, и у Фуфлунса.

– С хорьками на кроликов охотятся простолюдины, а уважаемые люди держат для этой цели тартесских охотничьих котов, – просветили они меня, когда отсмеялись. И показали мне этих котов – вполне обычных с виду, разве только несколько крупнее наших обычных серых мурок, если рассматривать матерых и раскормленных, да и окраса они в основном того же самого – серого с более темными полосками. Цена же тартесского кота – до трех десятков шекелей за лучших – повергла меня в ступор. Охренели они, что ли?! За какого-то, млять, кошака запрашивать цену не самого хренового раба?! Ладно бы еще, ну пусть не гепард, пусть хотя бы уж рысь дрессированная, что ли? Это я еще хоть как-то понял бы с грехом пополам, но обыкновенный кошак – уму, млять, непостижимо!

Оказалось, что и тут я попал пальцем прямиком в небо. Кошки в этом мире куда дефицитнее, чем в нашем – по крайней мере, в нынешней доримской еще Испании. А это ведь вдобавок еще и очень непростые мурки – вовсе не «какие-то», а самые настоящие тартесские коты, специально выведенная охотничья порода. Во времена Тартесса только царь был вправе держать их, сколько захочет, родовитые вельможи – только определенное количество, зависящее от их ранга, а уж простолюдинам владеть такими котами было и вовсе запрещено. Теперь уже не те тартесские времена, и с этими ограничениями стало свободнее, но хорошие охотничьи коты по-прежнему редки и дороги, далеко не всякому по кошельку. Прикинув хрен к носу, я и сам сообразил, что в еще не лишившейся своих лесов и не опустыненной Испании охота на кроликов с котами – естественная, более компактная применительно к местности, замена классической охоте на антилоп, косуль или тех же ланей с гепардами. Примитивнее, но престижному гепарду на склонах и среди зарослей не развернуться, а азарт получается примерно тот же. Велия мой вывод целиком и полностью подтвердила – ей уже доводилось бывать на паре таких охот, и она заверила меня, что это увлекательнейшее занятие. Того же мнения были и ее подружки, страшно завидовавшие ей в том, что это именно ее дед задумал поразвлечься, а не их вечно занятые скучной торговой рутиной родственники. В том, что «досточтимый» прихватит с собой в развлекательную поездку и родню, ни одна из них не сомневалась, и только сама Велия как-то не слишком радовалась.

– Во-первых, это еще нескоро, – тихонько пояснила она мне. – У дедушки тоже много дел, которые он должен сперва уладить. А во-вторых, он хочет выехать куда-то подальше, где кролики непуганые, и нас туда брать не хочет. Говорит – опасно, а с нами и так все время что-то случается, и лучше уж нам оставаться в тихом и спокойном городе.

Мы с Васькиным многозначительно переглянулись – нам стал понятнее смысл полученного нами приказа. Что ж, поохотимся – ага, на кроликов, гы-гы!

Обсуждать догадку с Велией и ее подругами мы, конечно, не стали. Бабы есть бабы – обязательно хоть кому-то, да проболтаются. Кто ближайшей подруге, кто самой доверенной служанке, кто матери – ага, «под самым строгим секретом», конечно. Знаем уже, чем это кончается. Поэтому я выдал своей ненаглядной версию поофициознее – что, во-первых, за городом могут еще и банды особо закоренелых мятежников бродить из тех пейзан, которым плевать на все договоренности вождей, а во-вторых, и дикая живность ведь тоже разная бывает. Тот же тур разъяренный или зубр, та же рысь, а то и медведь. Потревожат охотники, сами того не желая, а ему ведь разве растолкуешь? Ну и зачем ей такие приключения? Ладно мы, вооруженные до зубов мужики и солдаты как-никак, но женщинам там делать уж точно нечего, и правильно старик делает, что родню свою туда с собой не берет. Хорошо ли то, что он сам в свои годы туда собрался – вопрос уже второй, но он – наш наниматель, и его приказы обсуждению не подлежат. Вроде бы убедил…

Приличия не позволяли девчатам отлучаться из дому очень уж надолго, а они уже и так с нами задержались. Но спрямить путь в элитный квартал можно было только через относительно неблагополучные кварталы бедноты, и Фуфлунс сообразил, что это прекрасный повод проводить их. Местная гопота, конечно, и так знала всю городскую элиту и едва ли осмелилась бы наживать себе неприятности, но подружки Велии весело защебетали, что район в самом деле опасный и порядочным девушкам ну никак нельзя появляться там одним. Естественно, мы тут же набились в сопровождение.

Как мы и ожидали, народу на здешних полутемных улочках между громадами многоэтажек было немного – в основном только мастеровые работали в своих мастерских, да мелкие торговцы зазывали редких прохожих в свои лавки, но по сравнению с элитным кварталом место выглядело мрачным. Шантрапа же встретилась нам лишь разок мельком и тут же ретировалась с глаз долой. Правда, и патруль городской стражи встретился нам на этих улочках только один раз, так что участь какого-нибудь беззащитного прохожего из малозначимой в городе мелюзги вполне могла бы оказаться очень незавидной – каменные джунгли и в этом мире остаются таковыми. Спасибо хоть сильная наркота в античности распространена не столь широко, и нет нужды опасаться мучимых наркотической ломкой и способных оттого на все ради очередной дозы отморозков. Тут ведь в чем фокус? Дурь эта растет повсюду – что «индийская» конопля, что опиумный мак. Кому сильно надо, тот и сам себе соберет достаточно, так что не дефицит в античном Средиземноморье ни разу ни та анаша, ни тот опиум. А готовым зельем и аптекари повсюду торгуют – в качестве обезболивающего, но никакого наркобизнеса нет и в помине. Парадокс? Ага, на первый взгляд. Раз нет дефицита, нет и наценки за дефицитность, а раз нет запрета, и в торговле этим делом нет никакого риска – нет ни наценки торговца за тот несуществующий риск, ни возможности создать искусственный дефицит. Не на чем торговцу наркотой свою сверхприбыль зарабатывать, а при отсутствии сверхприбылей нет и стимула целый бизнес специализированный на этом городить с вовлечением все новых и новых потребителей. А кому надо, но самому собирать лень, тот у любого аптекаря купит по вполне умеренной цене – не дефицит. Так что не занимается античный криминальный мир наркобизнесом – обычный традиционный криминал во много раз прибыльнее. И хвала богам…

Потом пошли кварталы посолиднее этих гадюшников – там уже и улицы были пошире да посветлее, и сами дома выглядели получше, и публика в них и на улицах уж всяко пореспектабельнее. Гадесский средний класс, как-никак, не шантрапа какая-нибудь.

Встретились нам, правда, разок и подгулявшие вояки, чего-то между собой не поделившие, но тоже из солидных наемников, не отребья. Завидев нас, расступились со всей возможной учтивостью, не заставив нас даже демонстрировать рукояти мечей, и лишь за нашими спинами снова возобновили свою перепалку. Чаще встречались здесь и патрули, несшие свою службу не в пример ревностнее – если бы не элитный вид наших спутниц да не знакомство, хоть и шапочное, их начальства с нашим, давно уже имевшим гадесское гражданство «бригадиром», то наверняка прицепились бы служивые и к нашим полускрытым под плащами мечам.

Тут, выбрав момент, когда на улице оказалось побольше прохожих из местных добропорядочных граждан, Велия вдруг «заинтересовалась» выложенными на одном из прилавков тканями, да еще и меня пальчиком подманила и принялась растолковывать мне особенности элитных тряпок, в которых я, как она прекрасно знала, ровным счетом ни бельмеса не соображал. Я не сразу понял, что ей требуется на самом деле, и ей пришлось прозрачно намекнуть, задев меня сперва плечиком, затем бедром, и уж тогда я, въехав, пообжимался с ней всласть на глазах у солидной публики, которая сразу же характерно зашушукалась, пальцами не тыкая, но косясь весьма выразительно. Городской обыватель всюду одинаков, и можно было не сомневаться, что вскоре свежая сплетня «под строгим секретом» облетит большую часть квартала.

Наконец показался и элитный район города, застроенный утопавшими в садах особняками. Тут по улицам никто особо не шатался, да и патрулировались они постоянно.

Встретилась нам только одетая в броское и вызывающее пурпурное платье редкая в этих краях эффектная блондинка в сопровождении трех молодых служанок. Это была хорошо известная в городе греческая гетера, среди поклонников которой числилась, если и не половина, то добрая треть членов городского Совета Пятидесяти, и сплетни о том, кто из них ее текущий любовник, составляли солидную часть городских новостей. Естественно, наши спутницы и босс ее хорошо знали.

– Это и есть этот твой жених аркобаллистарий Максим? – вальяжно спросила гречанка Велию после обмена общепринятыми приветственными любезностями. – А я думала по слухам, что он прямо вылитый Геракл!

– Ну, до настоящего Геракла мне далеко, – изобразил я столь же вальяжную самокритичность. – Но ведь и не всякому же везет родиться полубогом.

– Это верно! – усмехнулась гетера, перейдя специально для меня с греческого на финикийский. – Но для простого смертного, как я наслышана, ты уже успел наворотить немало! Побоище в Кордубе, еще одно здесь, в предместье! – Похоже, гречанка не очень представляла себе разницу между правильным полевым сражением Кулхаса с римлянами и обыкновенной бандитской «войной», но в данном случае меня прикольнуло то, что я у нее выхожу чуть ли не инициатором всех этих событий. Остальные их участники, надо полагать, просто прогуливались неподалеку и оказались втянутыми в мои хулиганские выходки помимо своей воли?

– Ну, это разве наворотил? Это я так, пошалил немного. Вот когда я Ганнибала на Сагунт натравливал, вот тогда – да, наворотил! – с захвата и разграбления Ганнибалом союзного Риму Сагунта, если кто не в курсе, началась Вторая Пуническая, гы-гы!

До местной светской львицы не сразу дошло, что это я так шучу. Зато когда дошло – хохотала она долго и на всю улицу, заглушая смех и моих спутников. Даже рабы-привратники из ворот окрестных особняков повыглядывали, чем тут же воспользовалась моя чертовка, прижавшись ко мне поплотнее.

Потом мы проводили по домам подружек Велии, затем ее саму. У ворот мы с ней долго тискались и целовались, да так, что привратник Тарквиниев сам постучал нам в ворота изнутри, напоминая о необходимости соблюдать хоть видимость приличий. И он был абсолютно прав – шаловливая внучка главы клана опять раздраконила меня не по-детски, а отдуваться за нее Софонибе, и едва ли даже ей это будет легко.

Когда мы наконец распрощались, Фуфлунс вывел нас с Хренио из города, дабы стража опять не прицепилась к нашим мечам. Следовало спешить по домам – отдохнуть напоследок. Ведь впереди была долгая и изнурительная подготовка к охоте на кроликов…

23. Охота на кроликов

Охота наверняка удалась бы на славу, будь это просто охота, то бишь на кого придется. Всевозможной дичи в этих глухих местах – немерено. Патрулируя окрестности, кого мы только ни повстречали! Видели и ланей, и полноценного оленя – уж благородный он там или худородный, не знаю, потому как не биолог я ни разу и не разбираюсь в них до такой степени, главное – не лось и не северный. Завалить его и полакомиться благородной дичью соблазн был велик, тем более что с нашими арбалетами это было бы нетрудно, но – увы, нам не следовало отвлекаться надолго. Дважды спугивали стада кабанов, а разок наткнулись даже на недожившего до наших дней тура, здорово напоминавшего тех испанских бычков, с которыми воюют тореадоры, но гораздо крупнее их и уж всяко опаснее. Небольшого кабанчика мы таки завалили, дабы оприходовать уже в охотничьем лагере, а вот тур внушил нам такое уважение, что у нас тут же нашлись дела поважнее. И тяжел он, и мясо наверняка жесткое, и вообще – лень разделывать такую тушу, так что ну его на хрен, гы-гы! Ведь не по его же душу мы тут шастаем, верно?

А уж глухарей-то сколько спугнули – страсть! Из арбалета по ним не очень-то постреляешь навскидку, но парочку наши туземные камрады ухитрились сбить при взлете дротиками, а третьего, уж больно удачно мне подвернувшегося, я сшиб из пружинной пистоли. Отчего ж не полакомиться свежатиной, если добыча сама в руки идет? Это не слишком обрадовало имевшего на моего глухаря свои собственные виды дикого лесного кота, но в этом бренном мире прав всегда тот, у кого больше прав, а у меня их оказалось уж всяко поболе, чем у него. А еще говорят, будто страшнее кошки зверя нет! Кошак, кстати, оказался здорово похож на тартесских охотничьих, выдав мне со всеми потрохами их родословную.

Хотя пока собирались и ехали, нас и так уже успели насчет этих сверхценных тартесских кошаков просветить. Это, собственно, и есть гибридная кошачья порода, как раз скрещиванием домашних мурок с теми дикими лесными котами и выведенная. Всем был хорош местный дикий кот, который в Бетике даже покрупнее своих более северных сородичей, да только вот беда – не приручается он совершенно. Поэтому, хоть и немало их в здешних лесах, одомашнить их так никому и не удалось. Будь иначе – разве возился бы народ с хорьками, от которых и воняет как от хорьков? Пришлось тартесским царям аж из Египта домашних кошек завозить, которых египтяне еще и продавать им не хотели – священные они у них, оказывается. Контрабандой их вывозить пришлось, за немыслимые деньги каждую, но оказались они мелкими и слабыми, вот и пришлось их из-за этого с лесными котами сводить ради того, чтобы получить в их смешанном потомстве сочетание превосходных физических статей лесного кота с покладистым и уживчивым характером домашней египетской кошки. Но разве это так просто? Подавляющее большинство котят, даже в мелкую египетскую породу пошедших, все равно рождались совершенно дикими и приручению не поддающимися. Только лишь единицы из десятков, да еще и далеко не из каждого десятка, оказывались приручаемы, но и их потомство не всегда сохраняло это с таким трудом отобранное качество. Не раз еще приходилось тартесским царям доставать новых египетских кошек, прежде чем набралось достаточно для выведения более-менее полноценной породы, но и поныне еще практически в каждом выводке есть необучаемые, а из остальных далеко не все здоровы. Если хотя бы один котенок из выводка вырастет в настоящего хорошего тартесского кота или кошку – это для его хозяина немалая удача. А их дикие собратья – вот они, живут себе в лесу и не так уж редки. Кроликов тех же самых берут на счет раз, один вон и на глухаря всерьез нацеливался, и уж всяко не его вина в том, что у меня на того глухаря оказалось больше прав…

Но не со всеми местными хищниками даже нам стоило меряться детородными органами… тьфу, правами. Если встреченная нами рысь еще как-то прочувствовала всю серьезность момента и уступила нам дорогу без особых взбрыков, а мелькнувшее в кустах семейство волков даже и на глаза нам не сунулось, то вот медведь тутошний, например, оказался несколько туповат. Мелкий он в Испании, если с нашими сравнивать, особенно с сибирскими, но говорят, медвежье мясо часто бывает заражено паразитами. Проверять это нам как-то не захотелось, и вообще, мы ведь здесь не по его душу, верно?

А потом, пересекая большую поляну, мы поняли, что неправы сами. Точнее, первыми это поняли наши лошади, начавшие всхрапывать и как-то замедлившие свою бодрую рысцу. А потом вдруг осознали всю глубину своей неправоты уже и мы сами, когда из травы поднялся мирно обедавший и никого не трогавший лев.

– Лева! Мы не за тобой, мы за кроликами! – сообщил я ему самым мирным тоном. – У тебя ведь нет кроликов? Ну, мы так и поняли! Приятного аппетита! – И наша кавалькада бочком, бочком двинулась в широкий объезд места львиной трапезы.

К счастью, он тоже «так и понял». Все-таки даже Южная Европа – север для львов, и наш оказался истинным арийцем – ну, в том смысле, что характер нордический. Убедившись, что мы на его обед не претендуем, не говоря уже о шкуре – облезлая, вся в репейниках, ну ее на хрен, – он тоже утратил к нам интерес и вернулся к своему обеду. Разумеется, мы не возражали. Ну, обеденный перерыв у человека… тьфу, у хищника, мы ж разве против? Мы же тоже с понятием – война войной, а обед – по распорядку. Он же нам завтракать не мешал, верно?

– А как он тут оказался? – задумчиво поинтересовался Володя, когда мы уже отъехали на достаточное расстояние. – Из зоопарка сбег, что ли?

– Нету тут пока зоопарков, – так же задумчиво ответил я ему. – Сдается мне, что тутошний он. Но только паспорт у него спрашивать – для проверки регистрации по месту жительства – мне как-то лениво.

– Ага, и мне тоже. Так ты чего, получается, не шутил тогда, в самом начале? Ну, насчет европейского льва?

– Ну, полной уверенности у меня тогда не было – так, гипотеза, но с высокими шансами на достоверность. Уж очень во многих источниках он упоминался, да и добыча, подходящая для него, тут водится. Отчего ж ему в Европе и не быть, раз римляне еще не повылавливали? В ледниковый же период он водился – и не только тут, но и посевернее.

– Так то ж не этот, то ж пещерный. Даже вроде совсем без гривы был.

– А какая, на хрен, разница? Тот подвымер, этот на его место пришел…

– А раньше не приходил?

– Может, и приходил, да тот не пущал.

– А че так? Разные ж вроде виды.

– Ну, не факт. Может, он и гибрид того пещерного с африканским. А может, и разные – какая, на хрен, разница? Мне один биолог знакомый как-то разжевал – я до этого не задумывался даже над такими тонкостями, – что у хищников межвидовые войны из-за добычи похлеще внутривидовых территориальных. Крупные прессуют мелких – вплоть до смертоубийства, а мелкие не упустят шанса помножить на ноль молодняк крупных – чтоб, значит, от будущего конкурента избавиться. В Африке вон львы те же самые в саванне даже гепардов прессуют, хоть и разная у них вроде добыча – ну, в основном.

– Дык странно как-то…

– Вот, смотри, мы тут шляемся всего ничего, а уже лесного кошака видели. А ты у нас хоть раз его видел? Что водится он у нас или водился не так давно – отвечаю, в энциклопедии в детстве еще читал.

– Ну, не видел. Зайца не раз видел, лису, кабана, лося – ну, про ежей всяких там с белками уже молчу, а чтоб кошака – настоящего дикого, а не просто бродячего – хрен там. И не слыхал даже ни разу.

– Вот и я тоже – хрен там. И никто из моих знакомых тоже как-то ни разу, даже охотники. А с хрена ли так? Прикинь, сколько он там жрет по сравнению с той же рысью – ведь крохи же. Его ж в теории должно быть в разы больше.

– Ну да, получается так. И чего за хрень такая?

– Так рысь же его прессует – чтоб зайцев ейных не жрал.

– А тут не прессует?

– И тут прессует. Но тут и ее саму, как видишь, есть кому попрессовать.

– Точно! Нарисовался – хрен сотрешь!

Дискутируем мы с ним – так, в чисто познавательных целях. По делу же нам предстоит охота на кроликов. Проблема в том, что кролик кролику рознь. Те, на которых будет охотиться «досточтимый» Волний – точнее, лже-Волний, – самые обычные, а вот те, на которых будем охотиться мы – эти, пожалуй, покруче будут. Эти сами на кого хочешь поохотятся, дай им волю. На того же «досточтимого», например, чему мы тоже должны всячески воспрепятствовать. Хоть и изображает его тщательно загримированный под нашего нанимателя раб, глава клана Тарквиниев даже рабами не любит жертвовать без нужды, особенно заслуженными и доверенными, да и легенда должна поддерживаться, так что если мы вдруг крепко облажаемся и лжедосточтимого укокошат, то нехорошо получится, очень нехорошо. Особенно для меня, поскольку я твердо намерен отличиться в этом деле. И экипирован соответствующим образом.

Февраль в Южной Испании таков, что нам бы такие феврали. Но спасибо хоть и на том, что не август – иначе под августовским солнцем я бы точно изжарился. Ведь под шерстяной туникой, поверх которой еще и плащ, а на груди – бронзовый нагрудник для приличия, у меня пододет еще и кожаный поддоспешник, а поверх него – кольчуга. И не абы какая! Вызванный нашим нанимателем из Кордубы наш прежний командир Тордул привез мне «небольшой скромный подарочек» от моего бывшего раба Нирула и его отца. Обвязанный бечевой сверток из грубой ткани оказался гибким и не по объему увесистым, и когда я развернул его, то понял наконец, зачем оружейник снимал тогда с меня мерку. Бронзовая кольчуга, в отличие от железной, и у римлян считалась элитным доспехом, а тут я, приглядевшись, еще и опознал пружинную «нечерную» бронзу. Вот это порадовали кордубские друзья! Угодили – не то слово! Гровер-кольчуга современных исторических реконструкторов, то бишь сплетенная из стандартных пружинных гровер-шайб, если кто не в курсах, держит и макаровскую пулю. У моей металл, пожалуй, помягче, зато сами кольца повнушительнее, из толстенькой проволоки, да еще и заклепочками из обычной бронзы склепаны, так что в целом уж всяко не хуже той хваленой «гровер». При этом отец Нирула – умен мужик, и об этом подумал – оставил на кольцах цвета побежалости, да еще и молотком их перед термообработкой поколотил маленько, дабы видок у его изделия был не слишком элитный, а так, малость повульгарнее. Это чтобы не позарилось слишком уж высокое начальство, которому хрен откажешь, гы-гы!

И сижу я на слегка норовистом, но зато сильном и выносливом Мавре ни разу не охлюпкой, как местные наездники – ага, дурака нашли, а в нормальном седле. Ну, в относительно нормальном. Планы-то у меня были вообще наполеоновские – «изобрести» полноценное седло типа ковбойских или среднеазиатских, да еще и со стременами. Ага, хрен там! Прежде всего я хрен нашел подходящей специализации ремесленника – ну не делают пока в античном мире седел, хоть ты тресни. Я уже раскатал было губу, когда выяснилось, что раб-конюх нашего нанимателя – не самый главный, а один из двух его помощников – скиф. Скифы, правда, не знали стремян, как не знал их никто в древности, но хотя бы уж знали седло, и я обнадежился тем, что уж идею элементарно устроенных стремян я ему всяко растолкую, а само седло этот представитель племени лихих степных наездников должен прекрасно знать и сам. Мой облом был жестоким. Нет, скиф-то седло знал, но свое, скифское – обычную кожаную подушку с подпругой, смягчающую езду, но никак ее не облегчающую. А зачем облегчать то, чему любой нормальный скиф и так обучен с малолетства? Я был готов завыть от досады, но тут этот сын причерноморских степей как-то случайно вспомнил о седле их восточных соседей-сородичей – савроматов. Большинство-то их тоже обычными скифского типа пользовалось, но тяжеловооруженные всадники использовали какое-то особое – на жестком деревянном каркасе с выступами-упорами для бедер и задницы. Я заинтересовался, и он изобразил мне палкой на земле рисунок, в котором я, приглядевшись, с изумлением опознал римское «рогатое» седло имперских времен. Ну, судя по рисунку, еще не совсем оно, выступы поменьше, но на прототип будущего шедевра вполне тянущее. А когда меня заинтересовало, нельзя ли здесь кому-нибудь заказать подобное изделие, конюх-скиф сразил меня наповал.

Оказалось, во-первых, что никакой он не скиф, а как раз савромат, плененный теми скифами на войне и проданный ими в рабство причерноморским грекам, которые уже и перепродали его в качестве скифского раба дальше. А во-вторых, у себя – в родном савроматском кочевье – он как раз и был мастером по дереву и коже, в том числе и по седлам. И хотя в основном заказывали обычные седла без упоров, пару раз он делал и «рогатые» – для вождя и его старшего сына. А почему он здесь конюх? Так не пользуются здесь седлами, а по прочей деревянной и кожаной утвари здесь и своих мастеров хватает. Его же как степняка, а значит, лошадника по определению, как раз вот к этим лошадям и определили. Восстановившись из того осадка, в который я выпал, я тут же заказал ему такое седло, только с выступами побольше, как у классического римского. Пришлось его поуламывать, поскольку оказалось, что «так никто не делает», но это мы уже проходили с одним кордубским портным, и звонкая монета и здесь решила вопрос о допустимости отступления от традиций. На стремена, о которых не имели еще ни малейшего понятия даже эти лихие степные наездники, времени катастрофически не оставалось, и я уже в пути сымпровизировал суррогат – обычные ременные петли. О настоящей полноценной кавалерийской рубке – вскинув коня на дыбы и привстав в стременах – с этой убогой грубятиной не приходилось и мечтать, но по крайней мере я хоть садиться на лошадь мог теперь по-человечески. Не скиф ведь я ни разу и не индеец прерий, чтоб смаху на конскую спину запрыгивать. Сами же «рога» седла обеспечивали достаточно жесткую посадку в нем – весьма немаловажную, если придется нестись галопом или рубить на скаку. Кроме того, на передние «рога» превосходно подвешивались импровизированные «седельные ольстеры» для пружинных пистолей. Когда я при сборах в дорогу взгромоздил на Мавра эту конструкцию, а затем взгромоздился на нее сам – только с третьей попытки, кстати, поскольку пришлось регулировать длину «псевдостремян» – наши турдетанские камрады вытаращили на меня глаза и едва сдерживали смех. Некоторые, впрочем, таки прыснули в кулаки, а кое-кто изобразил – ну, у иберов на то свой характерный жест, пальцем у виска они не крутят. Зато наши, сразу же въехавшие в мои преимущества, обзавидовались.

Охота на кроликов с тартесскими котами и в самом деле оказалась очень даже азартным занятием. Это совсем не тот банальный расстрел, которым мы промышляли себе пропитание в первые дни, это действительно развлечение для «богатеньких Буратин». В том, современном мире знакомый биолог, будучи заядлым кошатником, любил повторять, что кот – это маленький тигр. Эх, сюда бы его, на тартесских кошаков поглядеть – вот где настоящие маленькие тигры! Уж на что я сам ни разу не кошатник – не то чтоб не люблю кошек, просто я к ним равнодушен, – но эти бестии невольно раззадорили и меня. Это ж надо было видеть собственными глазами!

Завидев кролика, кошак делает стойку на месте, а потом начинает медленно и осторожно подкрадываться к добыче, часто останавливаясь и замирая. Приблизившись, он пригибается, вжимаясь в траву, и уже практически ползет, шажок за шажком сокращая дистанцию. Терпения тартесскому коту не занимать – прям львиная охота в миниатюре, гы-гы! На последних метрах дистанции котяра распластывается по земле, одновременно напружиниваясь для окончательного броска на жертву. Затем следует его молниеносный прыжок – ага, с непредсказуемым результатом.

Собственно, в непредсказуемости-то и заключается львиная доля азарта. Если кошак попал и вцепился – звиздец ушастому. Но если промазал сам или жертва выкинула какую неожиданную фортель – тут уже становятся возможными разные варианты.

До кошачьей реакции кролику далеко, и в первые мгновения после промаха у «маленького тигра» хорошие шансы исправить оплошность. Но если это не удалось и ушастая добыча успела задать стрекача – в погоне у кошака есть шансы только в течение нескольких секунд: спринтер он, ни разу не марафонец. Поэтому и преследует он этого кролика только эти несколько секунд. Собственно, таковы же в этом плане и все кошачьи, включая и настоящего большого тигра – сильны в броске, но слабы в погоне, так что не исключение тут тартесский кот ни разу, а наглядное подтверждение общего правила.

И уж выкладывается-то он за эти секунды без остатка – несется молнией и выгибается при этом что твой гепард, и в этом зрелище еще одна немалая доля азарта. Если ему повезло, если нагнал, если сцапал – тут же вцепляется клыками в горло жертвы, не оставляя ей уже ни единого шанса. Ну а нет – тогда уйдет ушастый, и другого придется ловить, когда силы восстановятся. Раз на раз не приходится, и это тоже добавляет интереса.

Если его очередная охота оказалась удачной, везучий кошак с гордым видом доставляет добычу к ногам раба-дрессировщика, и постепенно перед тем скапливается внушительное количество тушек, которые раскладывают ровными рядами. Но главное тут, конечно, не результат, а сам процесс, и теперь я, понаблюдав за ним сам, вполне могу понять и Велию, несколько раздосадованную тем, что ее не взяли на это мероприятие.

Увы, не удается толком поиграть в болельщиков и нам. Это наш лже-Волний тут развлекается за имитируемого им хозяина, а мы ведь на службе и при деле. Разосланные по всем окрестным турдетанским деревням наблюдатели еще не возвращались, но один из этрусков Фуфлунса заметил подозрительный периодически появляющийся и исчезающий дымок, – причем в стороне от всех этих деревень.

– Слишком хорошо заметен, – охарактеризовал показанный ему дымовой сигнал Тордул. – Я бы сделал так, если бы хотел нарочно привлечь этим внимание противника.

– Ты думаешь, там засада? – предположил наш «бригадир».

– Может быть и засада. А может, нас заманивают просто для того, чтоб услать подальше отсюда. Я бы разведал кружным путем, не поднимая шума.

– Тогда так и сделай – тебе виднее.

– Ты дашь мне аркобаллистариев? – Учитывая дефицит лучников, мы были по местным меркам достаточно мощной стрелковой силой, и наш бывший командир не забыл еще, на что мы способны.

– Ладно, выбирай двоих, – согласился наш нынешний босс без особой радости, поскольку тоже уже знал нам цену. Еще больше он скис, когда Тордул сразу же выбрал меня и Васькина, но идти на попятный было уже несолидно.

С нашим бывшим командиром было человек пять наших прежних сослуживцев, в том числе оба его ветерана, а остальные были надежно спрятаны в лесу с приказом не обнаруживать себя. Прибыв к ним и узрев среди «засадного полка» еще добрый десяток знакомых рож – остальных, плохо ездящих верхом, заменили другими, гораздо лучшими наездниками – мы весело, хотя и беззвучно, поприветствовали друг друга. Приятно все-таки, когда рядом с тобой уже неоднократно проверенные в деле камрады.

Дабы не геройствовать понапрасну на вполне вероятный случай засады, Тордул повел нашу кавалькаду окольными тропами в обход, и выходили мы к дымящему костру не спереди, а сзади. Немного не дойдя, все спешились, оставили лошадей под охраной четверых, а основными силами тихонько выдвинулись к нужному месту. Засаду – пятерых лучников – обнаружили сразу же. Они явно поджидали нашего появления спереди, и финт нашего бывшего командира оказался для них весьма неприятным сюрпризом.

Помимо нас у Тордула имелись и свои лучники, так что дружный залп уложил незадачливых стрелков разом. Двое колдовавших над костром, увидев такое дело, как-то растерялись и упустили шанс сделать ноги. Когда они все же опомнились и попытались, их тут же ранили и повязали – командир велел взять их живыми для допроса. Он как раз собирался заняться этим, когда мы с Хренио, переглянувшись, подумали об одном и том же – слишком слаба засада. Сами-то эти олухи, непохожие на очень уж крутых наемников, вполне могли и в самом деле недооценить нас, но вот тот, кто их на это дело нанял, ну никак не должен был облажаться до такой степени. Нет, что-то тут не так…

Выслушав нас, Тордул согласился с нашими соображениями и понял, что эти обыкновенные лузитанские разбойники – мы даже и не въехали, по каким признакам он определил их племенную принадлежность, еще не допросив – сознательно пожертвованы нам и ничего интересного не скажут. И не оттого, что пионеры-герои – у нашего командира и не такие пели соловьем, – а оттого, что и сами-то ни хрена толком не знают.

– Быстро назад! – скомандовало начальство, сообразив, для чего нам подсунули этих бедолаг-смертничков. Его ветераны тут же прирезали обоих, весь отряд в считанные секунды собрал трофеи – потом уж поделим эти жалкие крохи по справедливости, – и мы побежали обратно к лошадям.

Мы неслись таким галопом, что только седло и спасло меня от падения со всего маху, а уж каким чудом удержался на своем скакуне наш испанский мент, известно одним только турдетанским богам. Зато оба не отстали от туземных камрадов, учившихся этому нелегкому искусству практически с детства, что уже само по себе было весьма нехилым достижением для нашего с испанцем первого раза. Так галопом – разве только без лихого казачьего гиканья – и вынеслись мы всем отрядом на поляну, где лже-Волний развлекался травлей несчастных кроликов тартесскими котами. Да только и он к тому времени уже не развлекался, а довольно ловко орудовал фалькатой, не давая сделать кролика из себя самого. Мы успели как раз вовремя, чтоб с ходу ввязаться в уже кипевший на поляне бой.

Основная масса напавших на двойника нашего нанимателя и его охрану была пешей и здорово смахивала на таких же лузитан, как уже оприходованные нами у костра. Матерым бандитам Фуфлунса они были бы так, на один зуб, если бы не пятерка лучников и десяток конных, существенно осложнившие жизнь нашим товарищам по бандитской «бригаде». Лишь часть из них успела вскочить на коней, остальные дрались пешими, и исход схватки до нашего появления не был ясен. Несколько человек убитыми уже валялось на земле, но некогда было разбираться, чьи они были при жизни…

– Лучники и аркобаллистарии – выбить стрелков! Остальные – за мной! – скомандовал Тордул и повел основную массу в гущу резни.

Повинуясь натянутому поводу, Мавр замер как вкопанный – вот что значит скифская дрессировка! Конечно, еще удобнее было бы взводиться и целиться, стоя на своих двоих, но выбирать не приходилось. Войдя в «состояние пустоты» и не обращая внимания на посвистывающие стрелы – одна даже чиркнула меня по шлему – я навел взведенный арбалет на одного из лучников противника, рассевшегося на дереве. Треньк!

Болт вышиб из него дух раньше, чем он успел понять, что произошло. Пока я перезаряжался, Васкес вычислил и уложил еще одного, засевшего в кустах. Оставшиеся, поняв, что здесь им уже не тут, переключились на нас, но не дремали и наши лучники. Превосходство в метательном оружии оказалось на нашей стороне, и вскоре противник остался без стрелков. Рубаки Тордула тем временем успели переработать на котлетный фарш львиную долю атаковавших и теперь истребляли остальных, кинувшихся от них врассыпную. Еще несколько вражин, не замеченных нами ранее, спрыгнули с деревьев, но оказались не лучниками, а рукопашниками, и в бой они не рвались, а рвались в заросли, да в такие, чтоб погуще. Это нас тоже в принципе устраивало – не этот дешевый расходный материал был нашей целью. Нас интересовала цель покрупнее и подороже…

Дагона мы опознали среди трех уцелевших конных, прорубившихся через отряд нашего бывшего командира и пытавшихся теперь уйти. Мы с Васькиным прицелились, но финикиец, тоже заметив нас и мгновенно сориентировавшись, вздернул своего скакуна на дыбы, и оба наших болта угодили в конское брюхо. Дагон же, лихо соскочив с падающей лошади, бросился к одной из бесхозных. Два его оставшихся бойца – тоже финикийцы – прикрыли начальника, дав тому снова усесться верхом, но выйти из боя и оторваться от погони удалось лишь одному – второго с ходу срубил Тордул. При этом наши невольно загородили нам сектор обстрела, и мы дали шенкелей своим скакунам, выдвигаясь вперед. Благодаря «рогам» седла я мог позволить себе пустить Мавра в галоп, но тут уж ни о какой перезарядке арбалета не могло быть и речи – я закинул его за спину и выхватил из ольстера пружинную пистоль. Ох, млять! Оказавшись впереди всех – кони остальных притомились в кавалерийской рубке и слегка приотстали, – я схлопотал тяжелый нож, метко брошенный вторым финикийцем. Если бы не кольчуга под туникой, не принятая ножеметателем в расчет – быть бы мне неминуемо «трехсотым». Осознав это и всерьез рассердившись, я разрядил свою пистоль в этого циркача и влепил ему маленький цельножелезный болт в бочину. Тот кольчуги под туникой не имел и честно завалился набок. Доделать его, если потребуется, могли и другие, а я выбросил подранка из головы, сосредоточившись на уходящем Дагоне. Сколько ж еще можно его упускать, в конце-то концов!

Разряженную пистоль – в ольстер, вторую – в руку. Мавр несется бешеным галопом, и я изо всех сил упираюсь ногами и задом в «рога» седла, чтобы не направиться в свободный баллистический полет, на такой скорости весьма чреватый. Неуловимый финикиец выжимает все возможное из своего скакуна, и как он еще только ухитряется удержаться на его спине без седла, известно разве только ему самому да всемогущему финикийскому Мелькарту. Не только Хренио, но и все наши турдетаны с этрусками несколько приотстали, не желая ломать себе шеи. Пара лучников стрельнула наудачу навесом, но в таких случаях везет редко. Я же потихоньку настигал беглеца, и Дагон, чуя неизбежное, потянулся за фалькатой. Да только я ведь не собирался сражаться с этим матерым волчарой по рыцарским правилам. Я наемник или нахрена? Вскидываю пистоль, палец плавно утапливает спуск, высвободившаяся пружина с лязгом распрямляется, выбрасывая железный гостинец…

Я целился ему в шею и уж наверняка попал бы, если бы в этот момент он не выдернул фалькату, прикрыв шею плечом – туда-то и вошел мой болт. Финикиец с воплем дернулся и выронил клинок. Что ж, раз так – теперь и в рубаку поиграем! Пистоль скорее в ольстер – ну не подумал я как-то о бронзовом упоре на седле для перезарядки пистолей, – меч наголо. Я уже предвкушал, как срублю этого крутого бандита, столько раз уже от нас уходившего – но сколь веревочке ни виться, конца не миновать! Куда ж он теперь на хрен денется, раненый-то!

Он бы и не делся никуда, да только из кустов вынырнули трое с фалькатами. Хвала богам, пешие и, хвала богам, не слишком рвущиеся в героическую жаркую схватку. Все трое запыхавшиеся и помятые, явно рады, что улизнули из основной мясорубки, и лишь у одного фальката окровавлена, намекая на весьма недурной навык в обращении с ней. Ну так и бежали бы себе лесом дальше, нахрена ж, спрашивается, было выскакивать именно на эту тропу и именно сейчас? Вот уж принесла, млять, нелегкая! Скорее всего, они и сами нарвались на меня случайно, но игнорировать три тяжелых клинка было бы опрометчиво, а они сдуру вполне могли и кинуться в бой. Я махнул им мечом в сторону кустов, давая понять, что ничего не имею против их ретирады, но пока они скрипели шестеренками в мозгах, ища в моем предложении подвох, финикиец не стал дожидаться результата, а вцепился здоровой рукой в гриву коню, задал тому шенкелей и скрылся за поворотом тропы. Потом подоспели наши, автоматически аннулировав мое мирное предложение, и нам пришлось отвлечься на этих трех тугодумов. А когда мы спровадили их в лучший мир, Дагона уже и след простыл. По крайней мере – для нас.

Эх, будь у нас собаки! Ведь и фальката финикийца у нас в руках, и кровавый след на траве! Больше чем достаточно следов даже для простой дворняги, не говоря уж о хорошей настоящей ищейке! Но где она, та ищейка? Не было у нас собак, а были только знаменитые тартесские коты – крутые, дорогие, прекрасные охотники на кроликов, но вот собаки-ищейки из них – примерно как из меня балерина. Млять!

Восемь «двухсотых» – пятеро убитых наповал и трое скончавшихся вскоре от ран – и шестеро «трехсотых», которые поправятся, – таковы оказались потери с нашей стороны. Напавшие на нас потеряли в общей сложности человек двадцать пять в ходе столкновения, и еще четверых мы выловили и добавили к ним при прочесывании леса. Правда, это были дешевые лузитанские наемники, явно использованные втемную и не знавшие, с кем придется иметь дело, но и у нас погибли в основном вооруженные рабы, составлявшие «открытую» часть охраны лже-Волния. Сам он, защищенный панцирем под одеждой и бронзовой каской-черепником под париком, отделался тремя фингалами и парой ссадин, по поводу которых вздумал было предъявлять нам претензии, но Тордул с Фуфлунсом довольно резко заткнули ему рот, напомнив, кто он есть на самом деле. Точнее – был, поскольку за риск ему была обещана «вольная», а Тарквинии ведь слов на ветер не бросают. Тем более уж за такую-то награду вполне мог бы и «стойко переносить тяготы и лишения».

Вопреки нашим опасениям, настоящий Волний и не думал попрекать нас по возвращении постигшей нас неудачей. Крутость Дагона была ему хорошо известна, и не наша вина в том, что мы еще не настолько круты. Тем более что кое-чего мы все-таки добились. Во-первых, слухами земля полнится, и теперь Митонидам будет куда труднее находить наемников, согласных действовать против Тарквиниев. А во-вторых, в ходе схватки финикийца успели хорошо разглядеть и запомнить и Тордул с Фуфлунсом. Это еще не давало достаточного повода для открытой войны, поскольку достойных доверия свидетелей преднамеренности и сознательности его нападения именно на Волния – ни мы, ни допрошенные раненые лузитаны таковыми считаться не могли – у Тарквиниев по-прежнему не было. Фуфлунс-то имел гадесское гражданство, но и репутацию имел вполне соответствующую профессии, так что на очень уж респектабельного свидетеля не тянул, да и о прежних случаях свидетельствовать не мог. Зато теперь не в пример проще было выслеживать Дагона, что значительно упрощало для нас дальнейшую охоту на него. Ведь оставлять этого опаснейшего противника живым и на свободе никто не собирался. Провал «варианта А», предложенного Васкесом, означал лишь то, что задействуется «вариант Б», предложенный мной. А для меня дело было уже далеко не в одном только стремлении отличиться. Нет, это, конечно же, тоже ни разу не отменялось, зарекомендовать себя достойным руки Велии – это для меня, как говаривал один гений в кепке, архинужно и архиважно. Но к этому у меня теперь добавился уже и чисто спортивный интерес. Разве ж это по-охотничьи – подранков оставлять?

24. Дагон

– Ешь, господин, тебе это понадобится! – понукает меня Софониба, потчуя сметаной, медом, орехами и какой-то зеленью, в которой я ни бельмеса не понимаю. Я уже и смотреть-то на них не могу, ем через силу, но она права – надо. Ведь нормальные мужики ходят в храм Астарты не разговоры разговаривать, а делом заниматься. А дело там одно – в горизонтальном положении. Поговорить-то, конечно, тоже не возбраняется, любят профессиональные шлюхи разговор по душам, и жрицы Астарты в этом смысле не исключение, но только между делом. Иначе – не поймут-с. Поскольку для меня это дело служебное – мля буду, в натуре, век свободы не видать, то и финансирует его мой наниматель, и по моему кошельку это не бьет, но ведь силы-то приходится тратить свои кровные. А уходит их на священный храмовый трах немало, и надо ж еще, чтоб осталось достаточно. И на мою бастулонку, и на небольшую разминку со смертоносным металлом, когда выпадет наконец тот случай, ради которого все это «млятство» и затеяно. Вот и трескаю я старательно эти настозвиздевшие уже, но повышающие столь необходимую потенцию продукты – ага, исключительно в служебных целях. Мля буду, в натуре, век свободы не видать!

Трахаться с отяжелевшим от калорийной жратвы брюхом – занятие сугубо на любителя, но мне это, к счастью, не грозит. Надо быть в должной форме, и за обжорством следует интенсивная тренировка в стрельбе из пружинных пистолей, а затем, когда жратва в желудке более-менее утрамбуется – в фехтовании. Для работы с мечом Волний выделил мне одного из своих лучших телохранителей – купленного по баснословной цене через вторые-третьи подставные руки римского гладиатора. Работа с мечом – это так в теории называется, но на практике это бой без правил, в котором можно все, до чего додумаешься и что сумеешь. Спасибо хоть учебный, хотя радости мне от этого мало. Семью потами изойдешь, а иной раз и не один фингал схлопочешь, пока этот мучитель не решит, что на сегодня достаточно. После этого мучения, хвала богам, полагается ванна, а в качестве дополнительного бонуса – эротический массаж в исполнении Софонибы. Чтоб, значит, вернуть сексуальный кураж, изрядно подпорченный в ходе бешеной тренировки с этим человекообразным монстром.

Храм Астарты находится в северной части острова, со стороны океана. Что особенно хорошо для моих планов – он вне городских стен. Вызвано это не в последнюю очередь традиционной ксенофобией финикийцев, не любящих пускать иноплеменников внутрь своих городов. Между тем по другой давней финикийской традиции в отмечаемый летом праздник Астарты все финикиянки обязаны явиться туда, дабы послужить богине своим телом, отдавшись чужеземцу и пожертвовав полученные от него деньги храму. Как согласовать одну традицию с другой и не лучше ли было бы, если уж на то пошло, просто обложить финикийских баб ежегодным налогом в пользу храма на ту же примерно сумму – спросите самих финикийцев. Чего не понимаю, того не понимаю, и боюсь, что понять этого мне попросту не дано свыше. Не для моих варварских мозгов сие великое таинство. Воспользоваться этим финикийским бзиком – другое дело. Это всегда пожалуйста, гы-гы! Впрочем, до того лета с тем его священным божественным финикийским развратом еще далеко, и пока что к услугам остро страждущих – как самих гадесских финикийцев, так и чужаков – исключительно профессионалки-жрицы.

Для меня же главное преимущество местоположения храма Астарты в том, что вне городских стен можно совершенно свободно разгуливать вооруженным до зубов, в том числе и по дороге к храму. На его территории, впрочем, оружие полагается сдавать храмовой страже и получать обратно при выходе, но кто сказал, что я собираюсь учинять какие-нибудь вооруженные дебоши на территории храма? Ищите дурака! Видели бы вы этих мордоворотов, воинов-жрецов, которые надзирают тут за порядком! Глянешь разок, заценишь тушку и вооружение – и проникнешься неподдельной искренней симпатией к порядку и спокойствию. Что характерно, когда Гадес при приближении римлян отложился от Карфагена, так Магон Баркид, младший брат Ганнибала, разграбил тогда знаменитый на весь финикийский мир гадесский храм Мелькарта, но даже и не подумал сунуться с такими же намерениями к храму Астарты. О чем-то это говорит?

Снаряжение у тутошних храмовых служивых ассирийское напоминает, и это не случайно. Финикийцы ведь, когда со своей горячо любимой родины за моря ломанулись – в массовом порядке, имеется в виду? А когда Ассирия их прижала. В военном отношении это была тогда такая сверхдержава, с которой не забалуешь, и все ее окрестные соседи по ассирийскому образцу свои армии реформировать норовили. Вот и финикийские элитные войска того времени ассирийских коллег старательно копировали, что и закрепилось в традициях их храмовой стражи. А уж где они таких «шкафов» понабирали, чтоб снарягу эту тяжеленную таскать – о том, наверное, саму Астарту спрошать надо. Будь это кельты, я бы не удивился, но хрен там – чистопородные финикийцы, а это народ в общем и целом не особо рослый и не особо ширококостный – дохляков куда больше, чем гильгамешев с гераклами. Невольно Ефремов вспоминается с этим его храмом Матери Богов в «Таис Афинской». К счастью, то ли советский мэтр ошибся, то ли описанная им там храмовая селекция практиковалась только в Месопотамии, а на Финикию не распространялась. В смысле – рвать голыми руками сетчатую одежку жрицы, дабы заполучить доступ к ее соблазнительному телу, в здешнем храме Астарты посетителей не заставляют. Здесь все куда практичнее и куда циничнее – заплати по таксе и пользуйся себе на здоровье.

У жриц-шлюх тут своя табель о рангах. Ниже всех храмовые рабыни, которых можно отыметь за медяки. Контингент их пользует соответствующий, и триппер от них подцепить, польстившись на дешевизну – как два пальца обоссать. Да и красавиц среди них не бывает – эти идут разрядом выше и по соответствующему тарифу. Не меньше, чем полшекеля за раз, и не меньше шекеля за ночь. Выше – уже собственно жрицы, ни разу не рабыни. Тут страхолюдин уже не бывает в принципе, таких в жрицы Астарты не берут. И обучены они получше элитных рабынь, и чем выше квалификация – тем, соответственно, дороже. Низший уровень – от трех шекелей, средний – от пяти, высший – от десятка, а есть и вообще суперэлитный – «золотой», с которым речь может идти только о золотых статерах. Кто их таких снимает, я даже ума не приложу. Это ж какой сдвиг по фазе надо иметь, чтобы за несколько ночей выкинуть такие деньжищи, на которые можно купить в полную и безраздельную собственность превосходную наложницу, и трахай ее потом задарма, сколько влезет? Но, видимо, находятся и такие – ведь предложение-то, как учат двое бородатых, рождается спросом. По легенде я спускаю на храмовых шлюх щедрую награду, полученную от Волния за «спасение» на охоте – незачем посторонним знать, что на самом-то деле этот кутеж за его счет. Соответственно, хотя наниматель и не скупится, мне пришлось изобразить удушение жабой и выбрать жрицу среднего уровня. Типа низшего – невместно, все-таки целый мафиозо, не шпана какая-то, а высшего – жаба давит, все-таки простой гадесский гангстер, ни разу не дон Корлеоне. Но уж из этого среднего уровня я выбрал, само собой, одну из самых лучших, на мой вкус, продемонстрировав тем самым изрядную пройдошистость и хитрожопость, вполне естественную, если кутишь на свои кровные и хочешь поиметь за них максимум удовольствия. Разве ж я против поддержания легенды? Да ни в жизнь!

Легенду я поддерживаю вот уже почти неделю. Барита обходится мне в шесть шекелей моего нанимателя за ночь – это не считая ее «чаевых», о которых знаем только мы с ней да субсидирующий меня казначей Волния. Зачем левый заработок жрице, обитающей в храме на полном пансионе – включая и тряпки, и побрякушки – и никуда из храма не отлучающейся, это у нее самой надо спрашивать, если кому интересно. Но мне интересно совсем не это – баба есть баба, и уж ее-то трате денег учить не надо, она всегда найдет что-то позарез ей нужное, на что их выбросить. Интересно же мне совсем другое, к чему я и подводил ее аккуратненько в наши предыдущие ночи в ходе столь обожаемого шлюхами между делом трепа «за жизнь»…

В первую я, естественно, «интересовался» для порядка наиболее излюбленной темой шлюх – «как она докатилась до такой жизни». Доброй половины ее жалостливой и наверняка выдуманной истории я, само собой, даже не запоминал – буду я еще всякой хренью мозги себе засорять! Нужно-то ведь это было только для затравки. Потом я, в свою очередь, проехался ей по ушам – о том, какой я есть весь из себя крутой, скольких противников уконтрапупил – раза в три, ясный хрен, преувеличил, как и положено, какие они были крутые – это, само собой, тоже преувеличил с тем же примерно коэффициентом, – в общем, распустил павлиний хвост, как и полагается преуспевающему, но недалекого ума бандюгану – просто везучему до поры до времени. Затем поинтересовался и прочими клиентами – много ли среди них наемников вроде меня, каких баб они снимают, за какую цену, с какой частотой – типа захотелось мне заценить конкурентов и заочно померяться с ними окаянными отростками. Обрисовав мне более-менее в общих чертах – ага, между сеансами постельной акробатики – заинтересовавшую меня картину, Барита заработала у меня свой первый левый шекель.

Во вторую ночь, состоявшуюся через день, я заинтересовался уже конкретнее, и финикиянка порассказала мне о нескольких достаточно колоритных персонажах из числа постоянных клиентов. Был среди них упомянут и Дагон, по описанию здорово схожий с интересующим меня, но главное – вернувшийся слегка подраненным после длительной отлучки и серьезно раненным после недавней короткой. Чтобы не демонстрировать совсем уж открыто персонального интереса именно к нему, я порасспрашивал Бариту и о парочке других, причем об одном из них поподробнее, чем о Дагоне. Утолив мое любопытство частично и пообещав разузнать к следующему разу побольше, жрица получила от меня уже три левых шекеля. И похоже, явно вознамерилась заработать больше – пришлось даже предостеречь ее от слишком уж откровенного наведения справок.

В эту ночь – третью по счету – должен наступить момент истины. На дурочку финикиянка не похожа, так что должна была сообразить, за что ей платится «левак». Но – положение обязывает, и каждый играет свою роль должным образом, и лично мне это не внапряг. Слава жриц Астарты вполне ими заслужена, и Барита – живое и наглядное тому доказательство. В постели она вытворяет такое, что уже мой рассказ о первой ночи вогнал Софонибу в краску, после чего мне пришлось учить ее кое-каким премудростям. Поэтому роль дорвавшегося до элитного женского тела похотливого самца дается мне без труда – ну, если не считать чисто физического, гы-гы! А когда, вымотавшись, мы перешли с ней к беседе «за жизнь», жрица весьма наглядно продемонстрировала мне, что я в ней не ошибся. Даже не пытаясь гладить по шерстке мое ЧСВ – чувство собственной важности, если кто не в курсе, – она сразу же заговорила о деле.

Дагон – финикиянка поняла и то, что меня интересует именно он, а не тот, о котором я спрашивал для маскировки – уже далеко не первый год был частым гостем в храмовом борделе. Лет пять назад он захаживал редко и снимал либо элитных рабынь, либо жриц низшего разряда. Года три назад он зачастил, а затем и перешел на средний разряд. Саму Бариту он снимал только один раз, как и добрую половину ее товарок по разряду, задержав свой интерес только на экзотичных красотках вроде блондинистых кельток или африканских «шоколадок», а потом – года полтора назад – дела этого лихого наемника, судя по кошельку, пошли в гору, и тогда он переключился на высший разряд, половину которого перепробовал, пока не остановился на своей нынешней пассии Рамоне. К ней он теперь и ходит регулярно – когда дважды в неделю, когда трижды, – если только не бывает в отлучках по службе.

Я молча выудил из своего кошеля тяжелую пятишекелевую монету и положил ее перед собеседницей. Сам кошель тоже ни убирать, ни завязывать не стал, поощряя ее к дальнейшей откровенности. Ведь раз сообразила, кто мне нужен – должна бы иметь и хотя бы подозрения, в каких именно целях. И снова я не ошибся в финикиянке.

– Он приходит в те же дни, что и ты, только приходит и уходит раньше. Был у Рамоны позавчера, должен быть и сегодня…

Я выудил и положил перед ней еще два шекеля.

– Верховная жрица не обрадуется, если Дагон исчезнет и перестанет приносить в храм свое золото и серебро…

Это уже попахивало откровенным вымогательством, но, судя по прозрачному намеку на осведомленность, информация того стоила, и я не стал жлобиться, добавив еще пару шекелей. И не зря.

– Последнее время его сопровождают двое, и они похожи на хороших бойцов. Берут элитных рабынь или низших жриц, но не на ночь, а на вечер, после чего отдыхают и восстанавливают силы…

Я снова сунул руку в свой кошель и принялся перебирать монеты пальцами, заставляя их весьма красноречиво позвякивать.

– Сегодня все трое при мечах, – Барита сделала паузу, дабы я успел понять важность и цену сообщаемого мне…

– А позавчера?

– Как обычно – только кинжалы и трости.

Это потянуло в моих глазах на еще одну увесистую пятишекелевую монету, но мои пальцы снова погрузились в кошель и выразительно зазвякали его содержимым.

– Я не могу сказать тебе всего, но вчера Рамона расспрашивала о тебе…

– Что именно?

– Этого я сказать не могу…

Многозначительно приложив палец к губам, финикиянка указала взглядом на мою сложенную на коврике одежку и рукой изобразила приподымание чего-то достаточно тяжеленького, явно не матерчатого…

– Думаю, ты не зря вырядился сегодня в это, – тихонько прошептала она и снова приложила палец к губам.

Так же тихонько я выудил из кошеля и протянул жрице золотой статер. Потом, подумав, еще один. Казначей «досточтимого», скорее всего, на говно изойдет и побежит жаловаться на меня хозяину, но надо быть полным кретином, чтобы скупиться, когда тебя практически открытым текстом об опасности предупреждают. Ей-то откуда знать, что мы с Васькиным просчитывали несколько вариантов, и этот в том числе? Потому-то я и не поленился сегодня пододеть под тунику свою бронзовую кольчугу…

Понял я и еще одну сторону намека Бариты – что стены в их храмовом борделе весьма «ушасты». Поэтому, прикинув хрен к носу и заценив расклад, тихонько попросил финикиянку «озвучить» сеанс бурного и продолжительного секса – та едва сдержала смех, въехав в суть моей идеи. Пусть храмовые слухачи убедятся сами и сообщат кому следует, что заплативший за ночь жадный бандюган теперь изо всех своих сил пользуется тем, за что заплачено. На самом же деле, пока жрица работала на меня в качестве заряженного крутой порнухой магнитофона, шорохом и поскрипыванием постели, дыханием и голосом имитируя процесс моего полного обессиливания, я медитировал на коврике, прокачивая эфирку и насыщая ее ударными дозами энергии. А вместе с ней – и холодной яростью того Терминатора из старого американского фантастического боевика. Это ж вдуматься только в ситуевину! Роскошная баба, абсолютно голая и абсолютно на все согласная, извивается и стонет у тебя на глазах, и ни одна сволочь слова тебе не скажет, если ты употребишь ее по прямому назначению, а ты вынужден вместо этого дэирить, изображая йога или там даоса какого-нибудь! Ну, уроды, млять, в руки только мне теперь попадитесь! Живыми – настоятельно не рекомендую!

Возвращая мне сданные при входе мои меч и кинжал, привратный стражник оценивающе взглянул на меня и переглянулся с напарником – видимо, не одни только жрицы в курсе происходящих в храме тайных интриг. Не иначе как на деньги служивые поспорили, кто кого уконтрапупит. Но поскольку Барита мне «ничего не говорила», я «абсолютно не в курсах» и переглядывания ихнего «не заметил». Ну не остолопы ли? Вот уже третий раз я, сдавая меч и кинжал, спокойно проношу в храм пистоли, приныканные в наплечных кобурах под плащом! Заряженные, между прочим. Если бы я не поленился соорудить аналогичный плечевой подвес для меча – наверное, и его бы спокойно пронес, – надо, кстати, учесть на будущее. Слишком уж привыкли тутошние аборигены к тому, что в этом мире оружие носится открыто, напоказ.

За воротами храма я шагаю не торопясь, тяжеловато, старательно изображая умаявшегося до изнеможения. Сам же при этом энергопотоки раскачал до максимума. Дагон и два его головореза не показываются пока мне на глаза, но я чую их присутствие неподалеку. Да и где же им еще быть? У самих ворот они нападать на меня не станут, не нужны им лишние свидетели, но по той же самой причине не дадут мне и до пристани дойти. Как раз где-то посередке между этими двумя точками им было бы логичнее всего подготовить для меня неожиданную встречу. Дабы развеять все их сомнения, я принялся беспечно насвистывать «Шварцбраун ист ди хазелнюсс». Финикийцы, конечно, не евреи, но тоже семиты, так что, учитывая ожидающий их сюрприз, немецкий марш, да еще и фильмом «Обыкновенный фашизм» в качестве махрового нацистского бессовестно, но талантливо распиаренный – самое то, гы-гы!

Как и просчитали мы с испанцем, нарисовались они со стороны городских стен. Это тоже диктовалось самой логикой расклада – страже на стене вовсе ни к чему видеть и слышать лишнее, и подпускать меня к стене вплотную, когда я побегу спасаться от них, им явно не улыбалось. К берегу моря – другое дело. Там прибрежные камни, там шумит прибой – кричи сколько влезет, если и услышит какой не в меру бдительный караульный, то оно ему сильно надо – вмешиваться в то, за что он не отвечает? А заодно и труп потом недалеко тащить, чтоб притопить от лишних глаз. Вот и вышла троица финикийцев так, чтоб ни к стене меня не пустить, ни к пристани, ни обратно к храму – ага, типа обложили! Я едва не расхохотался, глядя на них – как я и представлял себе, все трое были в плащах с капюшонами, эдакие опереточные злодеи из дешевых мистических боевиков.

Наши с Васкесом планы навязываемый ими сценарий вполне предусматривали – причем по тем же самым соображениям. Но ведь финикийцам-то знать об этом пока что ни к чему, верно? Изобразив испуг, а затем хитрую задумку, я развернулся – типа обратно к храму сейчас побегу. Один из финикийцев – левый из троицы – сразу же выдвинулся мне наперерез, преграждая путь. Второй – который был справа, – не заставляя меня изображать попытку прорыва вперед, заступил мне таким же манером дорогу к пристани. Молодцы, ребята, мне как раз этого от вас и надо – рассредоточить вас на хрен! По времени лодка с нашими должна уже подходить как раз к этому месту, и мне совершенно незачем маячить на траектории стрельбы. Вот теперь – правильно, «приходим в отчаяние» и отступаем к берегу. Охватывающие меня с флангов бойцы послушно переместились следом, что тоже меня вполне устраивало. На дороге у них были хорошие шансы атаковать меня четко и слаженно – умеют, надо думать, а вот на этих каменюках – ну-ну, я с нетерпением жду этого клоунского спектакля!

Но они не спешили. Следом за ними выдвинулся и средний, чернобородый, заметно прихрамывающий.

– Куда же это ты бежишь от нас, аркобаллистарий Максим? Ты же так рвался встретиться со стариной Дагоном! Отчего же ты теперь не рад нашей встрече? И где твоя смертоносная аркобаллиста? – хриплый голос финикийца звучал издевательски, но меня напрягало совсем не это, а то, что я не слышу плеска весел. Какого, спрашивается, хрена! Ведь сверяли же с Володей часы! Конечно, мы предусматривали и неизбежные на море случайности, потому-то я и заманивал их на эти каменюки, по которым в этой темноте не очень-то попрыгаешь…

А Дагон продолжал открыто надо мной издеваться, говоря своим сообщникам-финикийцам по-турдетански, чтоб и я тоже все понимал:

– Ах да, я и забыл! Он же без щита! Положите и вы свои щиты, ребята – будем уж играть с ним честно!

Финикийцу явно захотелось поиграть со мной, как кошке с мышью, мстя таким образом за все перенесенные ранее обломы, наверняка для этого матерого волчары весьма унизительные. Что ж, за это ему – отдельное спасибо! Это здорово облегчало мне намеченную задачу поменяться с ними ролями.

Я неторопливо – на этих камнях не разгонишься – двинулся навстречу тому, который преграждал мне путь к пристани. Тот, довольно осклабившись, потянулся за мечом и кинжалом, а я, так же нехорошо ухмыляясь, – за пистолью. За спиной, судя по звуку осторожных шагов, приближался и второй, но это уже не имело для меня особого значения – он один хрен не успевал…

Противник опешил от изумления, увидев в моей руке вместо меча какой-то непонятный предмет. Так он и отправился к праотцам – изумленным. Напарник убитого – пацан пацаном, даже без бороды – так ничего и не понял, когда я, уже оборачиваясь к нему, сунул разряженную пистоль в кобуру и достал вместо нее вторую. Зато выругался по-финикийски куда более понятливый Дагон, как раз из этой штуки и подстреленный в последний раз. Но что толку? На этот раз не успевал он. Пацан вроде бы чего-то начал понимать и забеспокоился, ковыляющий по крутому склону Дагон что-то крикнул ему, я навел пистоль ему в лобешню и рявкнул:

– Бабах! – спуска, естественно, не нажимая.

Тот дернулся, пытаясь пригнуться, и не удержал равновесия. Завалился набок, ушиб плечо, лихорадочно приподнялся на локте, ловя ногами надежные упоры, чтобы резко вскочить. Ага, так я ему это и позволил, гы-гы! Его отчаянная попытка увернуться от болта и одновременно отмахнуться от него фалькатой – все еще в полугоризонтальном положении – оказалась, как ни странно, удачной. Ну, относительно – вместо брюшины он словил мой болт бедром, вдобавок – снова упал, ушибив локоть и башку. Порядок, этот на какое-то время выведен из строя! Я обернулся к Дагону…

Тот как раз, морщась от боли в раненой руке, неловко доставал массивный нож, явно собираясь метнуть его в меня. Я быстренько осмотрелся, намечая места, куда бы мне поставить ногу при уворачивании, но финикиец, не особо рассчитывая на снайперский бросок при незажившей ране, метнул свое оружие мне в брюхо и снова выругался, когда его нож звякнул об мою кольчугу.

– Вот теперь, старина Дагон, мы будем играть честно, – сообщил я ему. – И ты, наверное, даже представить себе не в состоянии, как я рад нашей встрече!

– Не рано ли ты начал радоваться, аркобаллистарий? – прохрипел финикиец, осторожно пятясь назад, к ровной дороге. Я взял правее, с той же самой целью – не стоило давать этому опытнейшему головорезу шанса атаковать, когда он сам будет уже на ровной площадке, а я – еще на камнях. Можно было, конечно, перезарядиться и тупо расстрелять его, но я заметил, что Дагон на сей раз явно не в форме, и рубака из него сейчас – так, на троечку с минусом. Мне же хотелось отработать на настоящем противнике полученные от тренера-гладиатора уроки.

– Что же ты сопливых мальчишек мне на убой привел? – спросил я его. – И не стыдно самому?

– В честном бою на тебя хватило бы и их! – мрачно процедил наемник. – Если бы не твои хитрые уловки вроде этой маленькой аркобаллисты… Но если ты думаешь, что это спасет тебя и сегодня, то напрасно, клянусь богами! Я тебе не сопливый мальчишка!

Он достал фалькату – один в один такую же, как и та, что досталась мне в качестве трофея в прошлый раз – и примерился, после чего, снова поморщившись от боли, переложил ее в левую руку:

– Ты думаешь, если я ранен, то и победа уже у тебя в руках? А что, если вот так, с левшой? Потруднее, верно? – Дагон все еще пытался покуражиться.

Прекрасно помню еще по доармейской фехтовальной секции, каково с левшой тягаться! Бррррр! Правшей на свете до хренища, левшей же – во много раз меньше. Ему с тобой, конечно, тоже вовсе не фонтан, но он-то все время с одними только правшами и дерется, так что привычный, а у тебя такой же привычки к левшам ни хрена нет, и все твои излюбленные приемы исключительно на правшей заточены…

– С левшой, говоришь? Да, с левшой – гораздо труднее. С настоящим левшой. А вот с таким, как ты – одна рука левая, другая еще левее, – поиграем! – настала моя очередь издеваться. – Может, мне отпустить тебя, дать залечить твои раны, а?

– Да что ты возомнил о себе, щенок! Я таких, как ты, не один десяток на встречу с богами отправил! – пережитые неудачи и полученные раны явно не улучшили характера моего противника, и он начал свирепеть.

– Ну, ковыляй отсюда, что ли, пока я добрый, – добавил я глумливым тоном, чем взбесил его окончательно…

Конечно, будь финикиец в добром здравии, а я – с теми же навыками, которые имел при первой встрече с ним, – спорить можно было бы лишь о том, сколько секунд я против него продержусь – пять или целых десять. Но с тех пор уже немало воды утекло, и измениться успели мы оба. Он – не в лучшую сторону. С почти не работающей правой рукой – а ведь не левша, совсем не левша, да еще и хромой, он был, конечно, все равно опасен, но уже не так, как в свои лучшие времена. И вдобавок мы фехтовали без щитов, одними клинками. Для античного мира такой способ боя – экзотика, я же имел для него и подходящие навыки, и подходящее оружие. Неудобство, конечно, оттого, что противник сражается левой рукой, и немалое, но это неудобство у нас с ним обоюдное – он ведь не левша, и неизвестно еще, кому из нас сейчас неудобнее. Настоящего левшу я бы, пожалуй, тупо расстрелял с безопасной дистанции. Как, впрочем, и некоторых правшей, до навыков которых во владении холодным клинковым оружием мне пока еще, откровенно говоря, как раком до Луны. Ведь если я какой-никакой, а все-таки фехтовальщик – это еще вовсе не значит, что я в детстве был ушиблен башкой об стенку. И фехтую я таки тоже правой рукой, а не башкой, а башкой я по возможности предпочитаю думать, и иногда у меня это даже получается. Во всяком случае, пока еще жив и даже здоров, чего не могу сказать о некоторых орудовавших в свое время клинком куда ловчее меня, и в дальнейшем эту традицию нарушать тоже как-то не планирую. Мне и с ней неплохо, а умные люди от добра добра не ищут…

– Я смотрю, твоя новая фальката такая же, как и старая. Заранее подготовил? Ты, значит, не в первый раз уже удираешь, потеряв оружие? – продолжил я дежурные издевательства, когда мы, обменявшись пробными ударами, прощупали друг друга.

– Оставил ее тебе, чтоб одинаковым оружием сразиться, – Дагон уже оценил меня по достоинству и больше не собирался покупаться на примитивные уловки. – Но ты слишком любишь свой меч. Он так хорош? Бронзовый, прямо как у древних героев! Когда я убью тебя – я возьму его себе. Ты не против?

– Попробуй. Это хорошо, что твоя новая фальката такая же, как и та. Красиво будут выглядеть у меня на стене, когда я повешу их туда обе крест-накрест. Думаю, тебе бы тоже понравилось.

И снова мы скрестили клинки – на этот раз уже всерьез. Он тоже оказался в кольчуге под туникой, которая звякнула, когда я достал его выпадом. И наверное, остался бы без руки, если бы не большая «средневековая» крестовина моего меча, сдержавшая скользящий удар его фалькаты. Жаль, Нирул не видит, как здорово помогает мне сейчас это неизвестное античному Средиземноморью новшество, на которое я с таким трудом его давеча сподвиг! А ведь наверняка, исполняя это мое чудачество, парень искренне полагал, что только портит этим хорошую вещь. Впрочем, разве один только он? Пройдут добрых полтысячелетия, пока римская имперская спата эволюционирует из просто вытянутого в длину гладиуса даже не в классический еще средневековый «каролинг», а всего лишь в ублюдочный, по сравнению с ним, «меровинг»…

– Видишь, как хорош мой меч? Зря ты сам не обзавелся таким же!

– Вот твоим и обзаведусь! – натужно прокряхтел финикиец, потирая солнечное сплетение. Спасти-то кольчуга его спасла – от проникающего ранения, но не от ушиба. И теперь он больше не досылал клинок кистью, боясь открыть ее для моего аналогичного удара – у него-то такой гарды на эфесе не было…

Не забывая о временно выведенном из строя и раненом, но пока еще живом финикийском пацане, я описал полукруг, дабы тот, если очухается и решит вмешаться, был в поле моего зрения – сюрпризов нам не надо. Это мы сюрпризы своим вражинам преподносим, а нам – хренушки, я так не играю! И куда же, спрашивается, в самом деле наши-то запропастились?

– А что у вас за оружие такое странное, из которого вы меня в Кордубе ранили? – спросил вдруг Дагон, отойдя на пару шагов. – Я уж думал, это молния, но потом лекарь вытащил у меня из раны кусочек бронзы. Это ведь не аркобаллиста была? Дым, грохот, вспышка – какая-то смесь египетской соли с чем-то?

– Египетской, говоришь? – Наемник явно тянул время, ожидая чего-то, а скорее – кого-то, но кое-кого ожидал ведь и я, а тема была достаточно интересной. – Нам эту соль привозят из Скифии, а откуда сами скифы ее берут, никто не знает. Может, и из Египта. Как выглядит та египетская? – я тоже отошел и, не теряя его из вида, достал левой рукой пистоль, затем болт из нарукавного кармана, вставил в гнездо толкателя, упер в камень и резко вдавил до щелчка спускового механизма. Потом убрал заряженную пистоль обратно и тем же макаром перезарядил вторую.

– Белая или серая, как и обычная, на вкус тоже солоноватая, но послабее, – проговорил финикиец, оценив дистанцию и поняв, что внезапным прыжком ему ее не преодолеть. – Если ее смешать с чем-то горючим, то смесь вспыхивает от малейшей искры. Она?

– Она самая, – подтвердил я, получив от него несопоставимо больше полезной информации, чем он от меня. Ясно, что речь идет о селитре, скорее всего – индийской, но раз они ее называют египетской – значит, в Египет ее из Индии точно привозят. – А вы ее откуда знаете?

– Наши жрецы используют ее в храмах для огненных «божественных чудес» – очень красивые вспышки получаются. Но дорого стоит – во много раз дороже обычной соли, – и снова Дагон невольно подтвердил мою догадку об индийской версии, поскольку египетская для расположенной буквально рядом с Египтом Финикии едва ли была бы очень уж дорогой. – А как вы поджигаете огненную смесь в своем оружии? Я не видел в руках у твоего друга ни факела, ни масляной лампы.

– Это тайна наших жрецов. Мы получаем из храма готовые снаряды, а как они устроены – никто не знает. Даже распиливали их, чтобы узнать секрет, но нашли внутри только эту легкогорючую смесь, которую знаем и без того. Как она загорается в момент выстрела – так и остается непонятным, – пользуясь подвернувшейся возможностью, я оттачивал нашу легенду, состряпанную на тот случай, если нас таки спалят с пистолетом Васькина, и кажется, получилась она у нас очень даже недурно.

– Поэтому вы бережете их и пользуетесь аркобаллистами? Я так и подумал. А почему ваши маленькие аркобаллисты без дуг? Внутри пружина из черной бронзы?

– Почти. Похуже вашей, зато дешевле.

– Меньше самоцветов добавляете?

– Да, у нас их мало. А еще, старина Дагон, у меня мало времени – я устал и хочу спать. Сколько еще человек ты ждешь на помощь? – вернул я его к безрадостной для него реальности.

– Какая разница? – тоскливо процедил тот. – Ты ведь не дашь мне их дождаться, верно? Или, может, договоримся? Сколько тебе платят Тарквинии?

– Хорошая попытка, Дагон! – осклабился я. – Многих ты так уже перевербовал? Только вот беда – поздновато нам с тобой договариваться.

– Из-за этой юной турдетанки?

– И из-за нее тоже. Но не только из-за нее. Наверное, я тебя сейчас удивлю, но на это мне глубоко наплевать. Не поймешь – твои проблемы. Вспомни-ка своего бойца – последнего, которому ты сам перерезал горло. И вспомни своих раненых, которых ты сам добил. У нас так не делается. И уже хотя бы поэтому нам с тобой не по пути.

– Не делается? Да что ты знаешь, щенок, о тайной службе?! Да быть такого не может, чтобы в ваших тайных службах не добивали своих, когда они становятся обузой!

– Может быть. Но там, где служил я, так не делается. Ну, теперь ты достаточно отдохнул? Тогда – поднимай фалькату, и закончим наше дельце! Своих ты не дождешься!

– А что, если я на самом деле хочу тебя перекупить? Или ты думаешь, что мои наниматели беднее Тарквиниев?

– Я же сказал тебе, что нам с тобой не по пути.

– Жаль…

Финикиец сделал отчаянный выпад, стараясь достать фалькатой мое плечо, но я парировал стандартной сабельной защитой, никак не вредящей «средневековой» заточке моего клинка. Он же из-за хромой ноги не успел вернуться в исходную позицию, и острие моего меча, лишь слегка притупившееся о его кольчугу, располосовало его предплечье.

– Десять шекелей в день! – прохрипел он, зажимая рану. – Без обмана! Клянусь Мелькартом, Астартой и великим Баалом! Нам нужны такие люди!

– А почему не сразу статер? – ехидно поинтересовался я, выбивая фалькату из его ослабевшей руки.

– Статер? Это много. Но пожалуй, можно поговорить с хозяином…

– Обязательно – когда встретишься с ним у богов! Не забудь! – и я проткнул ему горло острием клинка.

Над береговым склоном показалась башка очухавшегося наконец финикийского новобранца, и я двинулся ему навстречу, но не понадобилось – тот, охнув, рухнул вперед, показав торчащее из спины оперение арбалетного болта.

– Вы чего, млять, порыбачить по пути решили? – спросил я наших, когда они высадились и подошли. – Много рыбы поймали?

– Ну, почти – Серегу вот вылавливали. Вздумал, млять, на полпути искупаться в заливе! – объяснил Володя. – Еще и чуть арбалет не утопил, долбаный растяпа!

– Я ж разве нарочно? – обиженно возразил тот, хлюпая по камням мокрыми сапогами. – Днище у лодки, млять, скользкое! Вот, фингал даже набил об сиденье! Чего вы ржете? Больно, млять! И вода, млять, холоднющая!

– Ладно, проехали! Я тут немножко намусорил – помогите-ка мне прибраться!

Когда мы обшарили трупы финикийцев на предмет полезных для нас трофеев и притопили их в заливе с помощью увесистых булыжников, наложенных в капюшоны их плащей, собрали боеприпасы, проверили на всякий пожарный, не забыли ли вдруг чего, погрузились в лодку и отчалили – уже светало. Не знаю уж, как ребятам – ну, не считая искупавшегося в заливе и теперь стучащего зубами Серегу, – а лично мне спать хотелось страшно. Но с этим следовало несколько повременить. Я спустил на храм Астарты немало денег нашего нанимателя, и за них полагалось наконец-то отчитаться. Благо было чем.

– Это он! – опознал Фуфлунс, когда я вытряхнул из свернутого мешком плаща Дагона на траву во дворе «конторы» голову неуловимого до сей поры финикийца. – Вы все-таки сделали это!

Но главным было, конечно, не его опознание. Главным было то, что наш босс тут же послал гонца на остров, с которого вскоре прибыла лодка с самим Волнием и с Велтуром. И когда уже и мальчишка подтвердил, что это голова именно того человека, что возглавлял их похитителей, – вот тогда только я наконец расслабился с сознанием выполненного долга. «Досточтимый», многозначительно взглянув на меня, сообщил, что теперь у него есть достаточный повод для открытой войны с Митонидами и что человек, давший ему наконец эти веские доказательства, заслуживает очень хорошей награды. Фуфлунс восторженно тряс мне руку, поздравлял с редкостной удачей, намекал на радужные перспективы. А я хлопал глазами, и если честно, то не думал в этот момент ни о деньгах, ни о карьере, ни даже о Велии. Вместо этого я искренне недоумевал, зачем ради пустых словес надо было меня будить. Ведь покуда мы ждали с острова лодку с главой клана и его внуком, я успел уже так сладко закемарить! Ну неужели без меня не могли опознать эту дохлую башку и разобраться со всеми вытекающими? Я службу исполнил? Ну так дайте же в конце концов элементарно выспаться, уроды!

25. Назревающие перемены

– Ну, наливай! – десятник городской стражи уже и так хорош, но ему хочется еще, как и его бойцам. А почему бы и не расслабиться служивым, если все начальство занято и застукать их за пьянкой на посту банально некому?

По моему знаку Володя разливает по чашам вино из небольшой амфоры – хорошее вино, карфагенское, простым городским стражникам не по карману, отчего и пьют они его с особенным удовольствием.

– А вы… ик… ч-чего так м-мало п-пьете? – подозрительно интересуется один из бойцов.

– А я уж-же в тав… в тав-верне н-нак… наклю-кался! – мычу я ему в ответ, выразительно подтверждая свою правоту воздетым к небу пальцем и покачиваясь. Мне ли, годами наблюдавшему пьяных вдупель «дражайших соотечественников», не суметь изобразить капитально назюзюкавшегося самому? А в сочетании с моим весьма корявым финикийским эта клоунада выглядит еще убедительнее.

– Ааааа… Гы-гы-гы-гы-гы! – ржет воин, которому уже все страшно смешно – конопля была забористой и на веселье употребивших ее раскручивает добротно. А я снова раскочегариваю трубку и пускаю ее по кругу. Трубка новая, большая, совсем недавно изготовленная в одной из мастерских нашего нанимателя одним из его доверенных рабов. Сделана она на совесть, и ее «секрет» срабатывает безукоризненно. Перегородка в ней малозаметная с малозаметным рычажком. В одном отделении ивовые листья с крапивой, которые курим мы, а вот в другом – конопля, которой мы потчуем служивых. Вообще-то конопля с алкоголем действие друг друга ослабляют, но в данном случае нам требовалось, чтобы стражники развеселились достаточно для полного забития хрена на службу. А что вина в результате больше уйдет, так его нам ни разу не жалко – оно кланом Тарквиниев щедро профинансировано.

Осушив наконец маленькими глоточками – типа уже через силу – свою чашу, я раскачиваюсь, мычу что-то нечленораздельное и плавно заваливаюсь набок. Ну, пару раз героически пытаюсь приподняться, но без особого успеха, после чего покорно смиряюсь с неизбежным и изображаю окончательно побежденного Бахусом.

– В-вар-вары н-не ум-меют п-пить… ик… Гы-гы-гы-гы-гы! В-вот м-мы… Ик! – Наши с ними не спорят. Следом за мной вскоре сваливается Васькин. Принеся еще одну амфору взамен опустевшей, к нам присоединяется и Володя, а Серега и в натуре хорош, и это добавляет спектаклю убедительности. Потешаясь над слабыми к выпивке варварами, финикийцы демонстрируют превосходство цивилизованных людей, а Серега, пытаясь отстоять честь самой пьющей в мире нации, провоцирует их спортивный интерес к этому делу. В амфоре еще остается где-то с четверть, когда все стражники-финикийцы и Серега уже дружно храпят…

– Пора трезветь, господа арбалетчики! – сообщаю я, убедившись, что служивые сморены надежно. Серега, правда, тоже, но я на него, собственно, особо и не рассчитывал. И один, наверное, управился бы, а уж втроем – сами боги велели. Оттащив упившихся к парапету башни, чтоб не мешали, мы аккуратно перекатили размещенный на ее площадке «скорпион» к внутренней стороне, обращенной к городу. С высоты верхней площадки башни прекрасно просматривается, а значит, и простреливается городская площадь. До ее центрального помоста метров двести – недосягаемо для прицельного выстрела из лука, а главное – для пращи, зато вполне досягаемо для тяжелого вооружения вроде вот этого «скорпиона». А что такое «скорпион»? Фактически маленькая баллиста, стреляющая не ядрами, а стрелами. В грубом, но по сути достаточно верном приближении – тяжелый станковый арбалет, только с двумя торсионами вместо дуги «лука». В принципе и вполне нормальная арбалетная схема с «луком» в античном мире тоже хорошо известна – тот же самый гастрафет греческий, а в «артиллерийском» типоразмере – аркобаллиста. Поэтому, собственно, и нас здесь называют аркобаллистариями. И стреломет, и ядромет устроены в основе одинаково, и отличается баллиста-ядромет только наличием ползуна-толкателя на тетиве, который при заряжании и выстреле скользит по направляющему желобку.

И стреломет выстрелит ядром подходящего диаметра, если уж приспичит, ведь стрелял же я из своего арбалета «желудями» для пращи, но выстрел при этом получается не очень-то прицельным, а нам сегодня такого безобразия не надо. Нам точно надо, а для этого агрегат должен быть с ползуном. Его-то я и достаю со дна корзины с закусью, под которой он был надежно замаскирован до нужного момента. Подогнан он именно под этот «скорпион» и пару раз испытан пристрелкой на те же двести метров, только не по городу, конечно, а по плавучей мишени в заливе. «Желудем», естественно, не стрелой. И, как и давеча в Кордубе, маскировались эти стрельбы пращниками-балеарцами, бившими наугад навесом по той же мишени. Дежурившие в это время на башне стражники подпаивались аналогичным образом, так что наши эксперименты огласки не получили и предстоящему сюрпризу ничто не мешало.

Близится и тот момент, ради которого все это затеяно. С помоста на городской площади спустился закончивший свою речь оратор, и на его место поднимается Сакарбал – начальник всей городской стражи Гадеса, то бишь главный городской силовик, если в современных терминах. А заодно он – зять Ратаба, главы клана Митонидов, и это здорово осложняет жизнь клану Тарквиниев. А раз дело обстоит именно так – не пора ли наконец гадесской страже сменить руководство? Сакарбал, конечно, окружен охраной, а кроме нее и на самой площади, и в окружающих ее домах находятся еще несколько патрулей стражи – копейщиков и пращников. И как раз аккурат между нами и помостом – излюбленное место одного из лучших гадесских пращников, балеарца Этона.

У хороших стрелков – своя профессиональная гордыня и свой способ меряться хренами. Лучники, например, нередко метят свои стрелы, а у пращников в моде метить свои «желуди». Кто-то какой-нибудь обидной для жертвы надписью типа «Поделом мне», кто-то принятым в отряде девизом, а самые крутые и известные – собственным именем. Самым шиком у них считается впечатать свою свинцовую пилюлю так, чтобы надпись отпечаталась на убитом. Таков и Этон, которого гордыня-то и сгубит. Лично против него я ничего не имею, но скромнее надо быть, скромнее, гы-гы! Если ты лоялен к начальству – зачем лаешься с ним, будь ты хоть трижды одним из лучших? И зачем ты метишь свои боеприпасы собственным именем, если твоя меткость и так никем не оспаривается? Увы, фатально не повезло бедолаге.

Не так уж трудно было напоить оружейника, отливающего для означенного Этона его «именные» пилюли. И пока тот квасил, а потом выходил из запоя, нужная нам литейная форма погостила у его коллеги, и без дела она там, естественно, не валялась.

Мы аккуратно взвели «скорпион», Володя с Хренио плотно обмотали упоры-ограничители его рамы дополнительной мешковиной, чтобы удар по ним рычагов при выстреле был потише. Наводка по вертикали размечена еще при пристрелке, и теперь мне остается только совместить малозаметные царапинки и зафиксировать механизм в этом положении. По горизонтали еще проще – доворачиваем весь агрегат, целясь по «стволу». Учитывая продолговатость «желудя», он неизбежно закувыркается в полете, поэтому я не лихачу, а целюсь исключительно в брюшину слишком уж засидевшемуся в начальниках стражи Сакарбалу. Если промажу в него, что весьма вероятно, так охрана его кучно стоит, хоть кого-то, да зацеплю, и это нашего нанимателя на худой конец тоже вполне устроит. Хорош начальник городской стражи, в которого собственные пращники пуляют, гы-гы! Гнать такого на хрен поганой метлой! Но лучше всего, если повезет, все-таки самого его завалить. И круче это выдет, и для Тарквиниев полезнее…

«Желудь» с именем Этона ложится в направляющий желобок перед ползуном как влитой. Потому-то и решили мы воспользоваться не баллистой, а «скорпионом», что он по типоразмеру наиболее подходящ. Тяжелая баллиста и ядро мечет соответствующее, и ее выстрел на пращников не спишешь. А оно нам надо – облегчать работу следствию?

Убедившись в правильности прицела, я плавно тяну спусковой рычаг, стараясь по привычке арбалетчика даже не дышать. Для жесткого станкового агрегата это лишнее, но привычка – вторая натура. Еще по той, прежней жизни в мозгах прописано, что надо стараться сделать хорошо, потому как хреново оно и само получится. Щелчок спускового механизма, глухой удар торсионных рычагов по упорам рамы – нам некогда смотреть на результаты. Потом узнаем, из городских новостей. А сейчас мы быстренько откатываем «скорпион», возвращаем на прежнее место, восстанавливаем его прежнюю настройку по вертикали, слегка натягиваем, дабы убрать из-под рычагов свое тряпье…

Так, ничего не забыли? Ага, собутыльников на прежние места вернуть. Ну, в смысле – соамфорников. Финикийцы ужрались капитально – мычат, один даже лягается, но хрен кто проснулся. Серега, впрочем, тоже. А на площади уже опомнились, и гвалт поднялся. Так, без паники! Наливаем из амфоры вина на троих, слегка проливаем себе на туники, остальное выпиваем. В амфоре еще прилично, но нам больше не надо, от нас и так разит достаточно, и видок у нас соответствующий, особенно у Сереги. Пусть уж служивые опохмелятся, когда проснутся, им оно нужнее. Разве ж мы звери – собутыльникам… тьфу, соамфорникам на опохмелку не оставить?

Прихватив все, чего оставлять не следует, я спускаюсь по лестнице первым. Следом за мной Володя с Васкесом транспортируют нетранспортабельного Серегу. Тот вроде проснулся – Володя, кажется, никогда «Из-за острова на стрежень» не горланил, так что кроме Сереги некому. На площадь нам не надо, нехрен нам там сейчас делать. Мы выходим из башни на стену и идем по ней, не забывая при этом старательно покачиваться и держаться от греха подальше у самого зубчатого парапета. Убедившись, что технику безопасности мы знаем на четыре с плюсом и навернуться со стены вниз башкой нам не грозит, караульный, которому мы тоже в самом начале налить не забыли, особо нам не препятствовал, хотя и посоветовал все же спуститься – береженого ведь и боги берегут.

– В-вот эт-то ты х-хор-рошо с-сказал! – одобрил я красноречие бойца на таком финикийском, что тот едва разобрал. – Об-бяз-зательно! Но с-спер-рва – лучше н-нет кр-рас-соты, ч-чем пос… поссать с в-выс-соты! – это я уже добавил по-русски, поскольку на финикийский перевести не сумел, но суть сказанного служивый понял, когда я как сказал, так и сделал – пришлось привстать на носки, чтоб попасть струей между зубцами. Теперь стражник крепко запомнит, что чужеземцы Тарквиниев – да, были они здесь, но в таком состоянии, что юридически оно равносильно полному и абсолютному алиби.

Еще через пару башен мы последовали доброму совету стражи и спустились – благо это было уже на приличном расстоянии от площади. На улицах уже судачили о происшествии, но ничего определенного никто не знал.

– Что случилось-то? – допытывалась у толстого патрульного копейщика не в меру любопытная старушенция.

– Что надо, то и случилось! – привычно и заученно рявкнул стражник, сделав морду кирпичом.

– Там сейчас пращника одного из стражи схватили! Его-то за что? – выкрикнула прибежавшая со стороны площади, но явно тоже не посвященная во все детали горожанка средних лет.

– За что надо, за то и схватили! – выдал официальную версию патрульный – не признаваться же этому быдлу в том, что сам ни ухом ни рылом!

– Говорят, убили там кого-то!

– Кого? Кого?

– А ну, разойдись! Кого надо, того и убили! – привычно рявкнул страж порядка, затем спохватился, что выразился несколько двусмысленно, и принялся разгонять зевак с удвоенным рвением. Поскольку гражданам, а особенно гражданкам сей процесс пришелся не по вкусу, это заняло его надолго, и мы беспрепятственно удалились. Стража у ворот была уже в курсе и подозрительных задерживала, но к нам, заметив наше «почти алиби», не прицепилась. Мы бы так и покинули остров, если бы нас не задержал Фуфлунс:

– Вы куда? В городе неспокойно, и досточтимому Волнию нужны сейчас все наши люди! Мало ли что может случиться!

– Н-ну, м-мы же…

– Да вижу я прекрасно, какие вы! За мной, проклятая пьянь, – клянусь милостью богов, досточтимый вас быстро протрезвит!

– И н-ник-какого отдыха от с-служ-жбы! – горестно пожаловался я страже на вопиющий беспредел босса.

– Терпи! Мы тоже не прохлаждаемся, а получаем поменьше твоего! – ну прямо никакой классовой солидарности с угнетенными товарищами по несчастью!

– Топай, умаявшийся ты наш! – поторопил меня «бригадир». – Мне бы за тебя вот так умаяться!

Так он и гнал нас от ворот города до самого элитного квартала, и лишь во дворе особняка Волния расхохотался вместе с нами.

– Молодцы, отлично сработали!

– В Сакарбала хоть попали?

– Тсссс! Официально никто еще ничего не знает. А так – в лучшем виде вы все сделали. Вроде стонал, когда его с площади несли, но видно, что уже не жилец…

– Жалко, конечно, Этона, без вины пострадает…

– Если не отмажут. Уже пущен слух, что его «желудем» стрелял кто-то из его недоброжелателей. Ох и запутается же расследование! Но – тссс! Даже в доме – никому ни слова!

Ну, ни слова так ни слова. Мы ж тоже с понятием. Серега – тот и вовсе рад, что хоть в дом пригласили и дали на лавочке прикорнуть. Фуфлунс пошел докладывать «досточтимому», а мы присоединились к знакомым харям, с которыми уже доводилось отрабатывать нелегкий воинско-гангстерский хлеб. Преобладали среди них этруски, но было и несколько турдетан, так что говорили на понятном всем языке. Как и почти всегда в подобных случаях, официально нас, низовой уровень, никто в особые хитросплетения вершащихся нашими руками дел не посвящал, но фактически почти все всё знали. Гадес – он ведь только по античным меркам город большой, а по современным – ну, не деревня, конечно, далеко не деревня, но и на мегаполис как-то не тянул. Вращаясь по роду службы в среде «бандформирований» клана Тарквиниев, о многом мы были уже и так в курсе, но кое о чем нас просветили только теперь.

Сдав нанимателю отчекрыженную башку неуловимого до той поры Дагона и получив щедрую награду с обещанием не менее щедрых перспектив, я как-то потом и не заморачивался дальнейшими телодвижениями главы клана. Я свое дело сделал, а дальше – жираф большой. Не то чтоб мне это совсем уж неинтересно, но в нашем деле излишнее любопытство не приветствуется. Если хочешь быть на хорошем счету – не суй свой нос куда тебя не просят.

Оказалось же, что как раз сегодня мы довершили то, что начали тогда. Получив неопровержимые доказательства «недобросовестной конкуренции» со стороны клана Митонидов, Волний заострил этот вопрос в городском Совете Пятидесяти. В результате разразившегося скандала «почтеннейший» Ратаб был «прокачен» на выборах городских суффетов – верховных судей, если в современных терминах. Их в любом финикийском городе на каждый год избирается двое, а это ведь не Карфаген, в Совете которого «отцов города» аж триста человек, это Гадес, в котором их всего пятьдесят, вшестеро меньше, и власть двух суффетов в нем, соответственно, вшестеро больше. И если бы глава клана Митонидов заполучил эту должность – его руки оказались бы практически развязаны, и тогда участь конкурирующих с ним Тарквиниев была бы незавидной. Благодаря нашим удачным действиям, эту беду удалось предотвратить, но как член Совета Пятидесяти, Ратаб был «неприкасаемым», и для полной победы над ним одного только кулуарного скандала было недостаточно. Требовалось полноценное судилище, а как до него довести, когда главный гадесский мент, то бишь начальник городской стражи – зять обвиняемого? Естественно, он всячески тормозил все следственные мероприятия. Убрав его с дороги, мы устранили и это препятствие. При всей своей восточной любви к злоупотреблению служебным положением, до прямого наследования должностей финикийцы все-таки не докатились, и в условиях скандала заведомо пристрастного родственника или там свояка Митонидов новым начальником стражи никто не поставит. Нейтральная же фигура будет вынуждена вести это непростое и весьма скандальное дело относительно справедливо.

Но – вынуждена и относительно, поскольку справедливость справедливостью, законность законностью, да только ведь и национального фактора тоже никто не отменял. Город-то финикийский, и подавляющее большинство гадесских олигархов – финикийцы. Этруск Волний для них свой по сословию, но чужак по национальности, а вот Ратаб – как говорится, «свой в доску». За беспредел в отношении не совсем своего его, конечно, тоже пожурят, даже как-то накажут, но гораздо мягче, чем это полагается по закону. Сожрать Митонидов Тарквиниям не дадут, а позволят только покусать для вразумления – больно, но не смертельно. Ратаб же, если наличных «неформальных» сил хватит, вполне может теперь напасть и открыто. Победителей ведь не судят, если победитель – свой. Потому-то и стянул наш наниматель под крышу своего дома побольше надежных людей, что и он прекрасно все эти нюансы понимает. А что безоружны – невелика беда. Это по улицам города вооруженным до зубов разгуливать как-то не принято, а в своем собственном доме полноправный гражданин Гадеса волен хоть все его стены оружием увешать. И в этом смысле наш «досточтимый» – далеко не пацифист. Копья, секиры, щиты, мечи и фалькаты у него с легкостью нашлись для всех. Нашлись у него и дротики, и пращи с «желудями», и несколько луков со стрелами. Даже небольшой «скорпион» нашелся – полуразобранный, и теперь его собирали, приводя в боеспособное состояние. Не так-то легко взять штурмом особняк простого гадесского олигарха!

Впрочем, и сам Ратаб еще не выжил из ума, чтоб так рисковать. Это ведь только победителей не судят, а побежденным – всегда горе. А с кем ему побеждать? Даже покойного ныне Дагона сопровождали желторотые пацаны – это ведь нехилый показатель. Кадровый кризис настал у Митонидов, жесточайший кадровый кризис. За войну внутри городских стен, да еще и в том элитном квартале, где живут и семьи остальных «отцов города», с него спросят не по-детски – если проиграет, конечно. Тогда его уже не то что эта хваленая финикийская солидарность, а и «Гринпис» никакой не спасет, и не дурак он, чтобы так подставляться.

Но все это мы обсуждаем между собой вполголоса, дабы мирных домочадцев нашего нанимателя не пугать, хотя что-то мне уж очень сильно мнится, что это просто для приличия. Скроешь тут военные приготовления, когда столько бандитских рож в доме и горы оружия разложены так, чтоб в любой момент под рукой у этих рож оказались! Так что и к бабке не ходи, в курсе давно уже все эти мирные домочадцы, просто и они тоже приличия соблюдают. Как же иначе в приличном-то доме? Мы как раз говорили о крайне нежелательной вероятности того, что Митониды могут, сыграв на национальных чувствах финикийцев, натравить на Тарквиниев местные «народные массы», то бишь финикийскую городскую чернь, а сами остаться в стороне. В этом случае нехорошо получается – что проклятые этруски Тарквинии руками своих наемников убивают честных финикийских граждан – со всеми вытекающими для итогового «общественного мнения»…

– Им это не удастся! – раздался вдруг сзади уверенный голос Велтура.

– Почему ты так думаешь? – спросил я его, да и остальная наша банда тоже заинтересовалась.

– Все очень просто, Максим. Гадесская чернь не любит Митонидов и не станет за них вступаться, – объяснил мальчишка с видом знатока.

– А Тарквиниев, значит, любят?

– Нет, конечно. Но Тарквиниев чернь просто недолюбливает, как и всех богатых и могущественных, а Митонидов ненавидят, и многие были бы рады их падению.

– А почему так? Митониды же для них свои, финикийцы.

– Любой человек, ведущий большие торговые дела, наживается на росте цен. Но Тарквинии торгуют тем, что и так всегда было дорого, и их интерес не бьет по кошелькам черни. От того, что храмы и богатеи Востока переплатят лишние несколько статеров за ту же черную бронзу, гадесской черни хуже не станет. А Митониды сидят на олове. Простая бронза нужна почти всем, и от подорожания олова страдает большинство. Так зачем же черни защищать тех, кто ее же и обирает?

Как я понял со слов парня, этрусский клан Тарквиниев с самого начала своей торговой деятельности всегда учитывал фактор недовольства окружающей массовки и не дразнил гусей, специализируясь на предметах роскоши. Другие же олигархи, не столь предусмотрительные и куда более наглые и самоуверенные, наживаются на ширпотребе, без которого не обойтись практически никому. Если, к примеру, хлеб подорожал – ты ведь один хрен будешь его покупать, поскольку жрать что-то должен каждый день, а вот без деликатесов каких-нибудь сможешь и обойтись. Или, скажем, в современном нам мире обыкновенные цветы перед Восьмым марта. Поэтому при всей относительной дешевизне ширпотреба, доходы от взвинчивания цен на него выше и гарантированнее. Впрочем, и недруги при этом плодятся тоже гарантированно…

– Но ведь и простую бронзу покупает не всякий и не каждый день, – возразил я, обмозговав этот нюанс.

– Заколки-фибулы для одежды, застежки ремней, дешевые кольца, браслеты, серьги и ожерелья, – перечислила мне применение бронзы подошедшая вслед за братом Велия. – Ты же сам много раз видел на рынке, как толпятся женщины возле прилавков с украшениями. Одна покупает, а десять смотрят и прицениваются, хи-хи! Представь себе только, как они отнесутся к подорожанию всего этого!

Я представил и прифонарел. А ведь в натуре! Бабе ведь – и самой обычной среднестатистической – сколько побрякушек ни дай, ей все мало. Уличного глашатая-агитатора ты можешь слушать, а можешь и не слушать, но куда ты, на хрен, денешься от ежевечернего «пиления» со стороны собственной дражайшей супруги, которой опять «совершенно нечего надеть», гы-гы! Тут, если утратишь чувство меры и решишь срубить быстренько монопольную сверхприбыль, можно запросто и массовый бунт схлопотать!

Заодно Велия с братом просветили меня слегка и по вопросу о торговле черной бронзой. Собственно, маленький кинжал из нее я видел и у Бариты в храме – простенький такой с виду, и хрен догадаешься о его ценности, если не знать, что это за металл и какова его стоимость. Такие жрицам среднего ранга выдаются для самообороны в случае чего. А у жриц высшего ранга они побольше и понавороченнее, да еще и с золотой рукоятью – традиция-с. И если, к примеру, кто-то монополизирует черную бронзу – сможет нехило нажиться на этой традиции. Положены жрицам кинжалы именно из нее – и хоть ты в лепешку расшибись, но вынь и положь, не смей гневить богиню, и никого не гребет, какой ценой они тебе достались. Это как, опять же, те же самые цветы перед Восьмым марта у нас – в три этажа материшь взвинтивших цены торгашей, но деваться-то некуда, и один хрен ты их покупаешь. Потому-то так и стремились Митониды, владеющие аналогичной плавильней на старых рудниках поблизости, ликвидировать конкуренцию со стороны клана Тарквиниев. Волний же теперь, в свою очередь, нацеливается на то, чтоб оттягать конкурентное производство у Митонидов. Раз один хрен не дадут слопать их с потрохами, так хоть пугануть как следует и в ходе торга об условиях примирения прибрать к рукам лакомый кусочек. Олово – хрен с ним, для черной бронзы оно не нужно, и на кордубском руднике его держали просто для отвода глаз, так что пускай себе продолжают наживаться на массовом ширпотребе и плодить себе массу врагов. А Тарквинии будут наживаться на немногочисленных олигархах и храмах, которые свои возросшие расходы найдут на кого переложить и сами в финансовом плане не сильно пострадают, зато те, кто пострадает, ненавидеть будут их, а не Тарквиниев. Оценив ум и дальновидность нашего нанимателя, я очередной раз порадовался, как удачно, что мы угодили на службу именно к нему, а не к какому-нибудь обезумевшему от жадности барыге-финикийцу. А попутно заценил заодно очередной раз и ум девчонки, прекрасно разбирающейся в хитросплетениях политики с экономикой и явно интересующейся и тем, и другим. И в нашем-то мире таких баб немного, а уж в этом… Нет, эту ходячую аномалию надо заполучить в жены во что бы то ни стало!

Думаю над этим и сам с себя хренею – да я ли это, в прежней жизни закоренелый холостяк? Ну, не в том даже плане, чтоб совсем уж мысли о браке и семье не допускал – еще как допускал! В год – от трех до десяти где-то раз. И не «в принципе» допускал, не абстрактно, а очень даже конкретно, то бишь в отношении той или иной вполне конкретной бабы. Но тут ведь как? Вопрос-то ведь серьезный, и прикидывая хрен к носу, прикидываешь и ее недостатки, а какой реальный живой человек их лишен? Лично мне таких что-то не попадалось, и сильно сомневаюсь, чтобы такие вообще существовали в природе. И вот подумаешь над всем этим, подумаешь, да и одумаешься – чаще всего уже к вечеру того же дня, а в большинстве более тяжелых случаев – к обеду следующего. Три дня – это для меня был абсолютный рекорд, так ни единого разу мной в прежней жизни и не побитый, а тут… Это сколько ж я уже на Велию на предмет «остепениться» всерьез нацеливаюсь? Два месяца? Млять! И это – я? Охренеть! Это ведь не к добру, это явно к дождю, гы-гы! А если серьезно, то это – показатель. Если уж я за целых два месяца так и не одумался, значит, девка стоящая, и хватать ее надо со всеми потрохами…

Захотев продемонстрировать ей, что и сам не лыком шит, я предположил, что верховные жрецы и жрицы Астарты, наверняка имеющие немалое влияние в городе, вряд ли в восторге от перспективы монополизации столь нужной им черной бронзы чужим для финикийцев этрусским кланом. Финикийцы жадны, но богобоязненны, и зарвавшегося Ратаба всегда можно пристыдить за неуважение к религии, а вот что они поделают с не обязанным чтить финикийских богов этруском Волнием? Оно им надо? Велтур с сестрой призадумались и согласились с моими соображениями, но выразили уверенность в том, что их дед наверняка все это предусмотрел заранее и как-нибудь уладит. Их, конечно, в такие закулисные тайны никто не посвящает, но Велтур сказал, что сам он на месте деда обязательно пообещал бы на тайных переговорах гадесскому храму Астарты продолжение поставок черной бронзы по прежней цене, а наживаться Тарквинии будут на аналогичных храмах других финикийских городов. Тех же Малаки и Секси, того же Карфагена, тех же Тира с Сидоном, не говоря уже о Сирии с Месопотамией. Они далеки от Гадеса, и на них финикийский патриотизм гадесцев распространяется мало. Карфаген же здесь и вовсе не любят – и за былые экономические притеснения, и за ограбленный Магоном Баркидом знаменитый храм Мелькарта. Карфаген, конечно, Гадесу «большой брат», но уж слишком большой, слишком жадный и слишком властолюбивый. Кому ж такое нравится? Утика вон совсем рядом с Карфагеном, а тоже восставала против него при каждом удобном случае. Впрочем, по предположениям Велии, Тарквинии и карфагенских жрецов, скорее всего, будут доить не собственноручно, а через подставных посредников. Зачем злить обираемых самим, когда это могут сделать другие? Небольшая скидка посреднику «за вредные условия труда» не разорит Волния, зато избавит от репутации мироеда. Это ж разве он? Это все они, жадные мелочные крохоборы!

Как раз за обсуждением «глобальных вопросов геополитики» нас и застукала «почтенная» Криула. Прислушалась, глянула на нас оценивающе, но, к моему удивлению, не только дочь от меня не шуганула, но и недовольства особого не выказала. Чтоб она так уж резко переменила свое прежнее отношение ко мне – в это мне что-то верится с трудом. Скорее, не до того ей сейчас, чем-то другим озабочена. Услыхав краем уха упоминание нами Карфагена, мать Велии нахмурилась и что-то прошипела себе под нос, но непохоже было, чтобы это относилось к нам. Что-то тут совсем другое…

– Прибыл наш отец, – пояснил мне Велтур, заметив мое недоумение. – Он хочет забрать нас к себе в Карфаген.

– И вашу мать это не слишком радует? – Куда меньше это радовало меня самого, но есть вещи, которые в приличном обществе не говорятся открыто.

– Ты же знаешь уже наши обстоятельства, – напомнила Велия. – Здесь мама отцу почти как жена, а там будет считаться просто наложницей.

– А ты сама что об этом думаешь?

– Ну, не за рабов же нас будут там держать. А Карфаген – это все же Карфаген. Ты видел Кордубу и видел Гадес и понимаешь разницу между ними. А между Карфагеном и Гадесом разница такая же, как и между Гадесом и Кордубой. Что же еще можно об этом думать?

– Понять бы еще, что мне об этом думать, – озадаченно пробормотал я.

– Отец говорил, что в Карфанене назревают перемены, – вмешался пацан, – Суффетом города на этот год избран Ганнибал Барка, а вторым суффетом – один из его преданных друзей. Времена там теперь ожидаются непростые, и отцу нужно иметь под рукой побольше надежных людей. И лучше всего – из Испании. Думаю, что, скорее всего, он попросит у деда и вас четверых…

– А вы не привязаны к Гадесу недвижимым имуществом, и переезд в Карфаген для вас нетруден, – добавила его сестра, многозначительно улыбаясь.

– Ты предвидела такой вариант событий? – я вспомнил о ее совете не покупать дом, а снимать, и сложил наконец два и два.

Та не стала отнекиваться, а снова лишь многозначительно улыбнулась. Потом Велтур, сообразив, «вспомнил» о каких-то своих суперважных делах и оставил нас с сестрой. А Велия увлекла меня в малолюдную часть дома и быстренько нашла укромный закуток, где мы наобнимались и нацеловались всласть. За этим-то увлекательнейшим занятием нас и застукали…

– Так, так! Входит враг с мечом наголо, а охранник не только беспечен, но и безоружен! – вошедший в наше укрытие крепкий мужчина средних лет ухмыльнулся и выразительно похлопал рукой по рукояти висящего на бедре меча.

– Папа? – пропищала моя ненаглядная, мастерски имитируя приличествующий случаю испуг и одновременно подсказывая мне, с кем я имею дело.

– Враг уверен в своем превосходстве, расслабляется и куражится, а охранник не так уж и безоружен, – невозмутимо возразил я, откинув полу плаща и продемонстрировав торчащую из потайного кармана рукоять пружинной пистоли. – Враг получает стрелу, которой не ждал, а потом, уже мертвый – благодарность за любезно принесенный мне отличный меч.

Сперва опешив, а затем поняв юмор, «досточтимый» Арунтий расхохотался. И тут же, будучи явно не чуждым военному делу, заинтересовался агрегатом:

– Маленькая пружинная баллиста? Ловко придумано! Кожаный панцирь она пробьет?

– Сблизи пробьет, если не слишком толстый. Но я ведь не стану проверять, а выстрелю в заведомо уязвимое место.

– Скрытое оружие для ближнего боя и тайных операций, – с ходу определил назначение моей пистоли наследник Волния. – В большом бою погоды не сделает. Но… Гм… С Дагоном ты справился с помощью этой баллисты?

– Двух, досточтимый, – уточнил я, показав рукоять второй. – У него было как раз двое помощников, и я уравнял силы.

– Ловко придумано! – повторил этруск. – А для настоящего боя у вас ручные аркобаллисты вроде греческих гастрафетов?

– Наподобие, досточтимый, только устроены проще.

– Да, отец уже рассказал мне о вас и вашем оружии. Мне в Карфагене нужны люди – умные, решительные и умелые. Такие, как вы, – в особенности. Какова служба у моего отца, вы уже знаете. У меня будет примерно такая же, только гораздо масштабнее. Жалованьем и наградами не обижу. Карфаген – город большой, и деньги в нем крутятся тоже большие. А тем людям, которые старательно помогают им крутиться правильно, не жалко уделить достойную их долю.

– Ты предлагаешь нам большие перемены в жизни, досточтимый. Нам надо хорошенько подумать, – ответил я, изобразив озабоченность. В таких случаях сразу же соглашаться нельзя – воспримут как дешевку со всеми вытекающими. Толковый человек не принимает решений наобум, а тщательно все взвешивает. Но и Арунтий, само собой, мигом меня раскусил:

– Поговори с друзьями, Максим, – думаю, что и им жизнь в большом городе придется по вкусу. А что касается тебя самого – я забираю семью к себе, в Карфаген, так что продолжать охмурение моей дочери ты сможешь только там.

– И как ты отнесешься к этому, досточтимый?

– Пока никак. Обещать ее тебе я не стану, но не стану пока и спешить с другим решением ее судьбы. Я присмотрюсь к тебе, Максим. Если ты окажешься достойным руки моей дочери – ты получишь ее.

Резкий переход от обсуждения важных дел к «светской беседе» по-финикийски неожиданным для меня не стал. Пару раз Велия шепотом подсказала мне нужные слова, но в целом я кое-как выдержал испытание.

– Ты говоришь медленно и с ошибками, но понять тебя можно, – заценил мои познания в финикийском этруск. – Но для меня финикийский – тоже не родной, и если понимаю я – тем более поймет и настоящий финикиец, – и тут же коварно захватил меня врасплох, без предупреждения перейдя на греческий. В греческом же я плаваю примерно как топор, так что честно изобразил тонущий, но не сдающийся крейсер «Варяг». А что еще прикажете делать, если греческому меня учит тоже Софониба, которая и сама его не знает, а с соседками-гречанками общается на весьма буйном винегрете из турдетанских, финикийских и греческих слов? Лишь их да услышанные от ихней пацанвы на улицах ругательства я и знал, что и продемонстрировал – Арунтий долго хохотал, да и его дочь то и дело прыскала в кулачок.

– Греческий тебе тоже понадобится, – сказал «досточтимый», отсмеявшись. – В Карфагене я приставлю к тебе хорошо знающего его человека, который будет тебя ему учить. Вряд ли ты сможешь вести на нем философские дискуссии, но дела с греками вести сможешь. Есть ли смысл проверять тебя по-расенски? – так этруски называют себя сами.

– Нет смысла, досточтимый, – честно признался я. В отличие от некоторых из наших «исторически продвинутых» урря-патриотов, я как-то не разделяю их излюбленной урря-патриотической гипотезы о том, что этруски – «это русские», то бишь праславяне. Наличие какого-то числа индоевропейских и даже нескольких славянских слов в их языке еще ровным счетом ничего не доказывает. В английском тоже хренова туча французских слов, но это не делает его романским – по общей структуре он был и остается германским. Такая же хрень и с этрусским – естественно, что за века соседства с индоевропейцами они нахватались ихних слов, но серьезные исследователи этрусский язык к индоевропейским не относят. Как и иберийский, кстати. Родственны ли они между собой – хрен их знает. Вроде бы испанский Тартесс тоже основан предками этрусков, так что все может быть.

Но, с другой стороны, этруски – выходцы из Восточного Средиземноморья, один из «народов моря» эпохи кризиса Бронзового века, а испанские иберы считаются переселившимися в Испанию из Марокко. С чего бы их языкам быть родственными? Мало ли на каком языке тартесская верхушка меж собой болтала, прочим-то иберам, ни разу Тартессу не подвластным, с какого перепугу его зубрить и свой родной забывать? Гадес вон сколько столетий уже существует, и из них последние три – без Тартесса, а окрестные иберы-турдетаны и не думают на финикийский переходить. Как раз наоборот – практически все местные финикийцы турдетанским владеют.

– Сейчас наш язык уже не так важен для ведения торговых дел, как когда-то, – самокритично признал Арунтий. – Но со временем и он тоже пригодится тебе – в качестве тайного языка, когда надо передать своим то, что не для чужих ушей. Я позабочусь, чтобы позже тебя научили и языку расенов, а пока изучай греческий. В Карфагене много греков, да и вне его мы ведем с греками немало дел…

– А как скоро, досточтимый, нам ожидать переезда?

– Сейчас вы пока еще нужны моему отцу здесь. Поэтому я заберу с собой пока только семью, а когда вернусь в Карфаген – пошлю корабли за вами. Думаю, что через месяц они прибудут сюда. Этого хватит моему отцу, чтобы уладить в Гадесе все дела с Митонидами и подготовить подкрепление для меня.

Поговорив между собой, мы пришли к выводу, что надо соглашаться. Велия права, Карфаген – это Карфаген. Настоящий мегаполис, по местным-то меркам, и жизнь там всяко легче и интереснее, чем в любой захолустной дыре. И дороже, конечно же, не без того, но мы ведь не грузчиками туда наниматься едем, а теми «крутыми ребятами», чьи кошельки никогда не пустуют. Судя по недавнему гадесскому опыту – наемными вояками, гангстерами и политическими убийцами. Эдаким частным спецназом одного «простого карфагенского олигарха». А кем еще, спрашивается, работать «арбалетчикам князя Всеслава»?

Судя по единодушию в этом вопросе трезвых и вполне вменяемых Васкеса и Володи, не приходилось сомневаться и в аналогичном мнении Сереги, когда он проспится и протрезвеет. Что же до Юльки с Наташкой, то и их мнение тут легко предсказуемо – мегаполис есть мегаполис. Юлька, конечно, не упустит случая подколоть меня тем, что это «из-за моей малолетки» они все вынуждены терпеть неудобства переезда. Но и хрен с ней, пусть подкалывает. Скажу ей тогда, что может и не переезжать, если не хочет, гы-гы!

Арбалетчики в Карфагене

1. Римское море

– Зверь-машина! – прокомментировал Володя остановившую наш караван для проверки римскую трирему. – Хрен от такой уйдёшь!

– И обязательно им надо всё и всех контролировать! – добавил Серёга. – Ну вот как есть империалисты хреновы!

Мы с Васькиным хмыкнули, но развивать «кухонно-политическую» тематику не стали. Конечно, и начальники судов, и их владельцы, если кто из них плавает сам, и кое-кто из матросни – все они обсуждают сейчас по-финикийски «проклятый римский империализм», от которого «никакого житья не стало». Можно, конечно, сколько угодно проклинать римское морское господство, призывая на самих гордых квиритов гнев Баала и Мелькарта, а на их флот – Решефа и Йама, но много ли от этого толку? Какое дело богам до мольбы тех, кто просрал войну? Надо было выигрывать её, а для этого – не жлобиться самим и не позволять жлобиться собственным олигархам. Ведь флот-то какой имели! Едва ли слабее римского, а уж моряков-то – всяко лучших, чем противник. Ну, не помогло это в Первую Пуническую, просрал её Карфаген – бывает. Но во Вторую-то – как раз недавно закончившуюся – каким отсеком спинного мозга думали? Какого хрена даже попытки не сделали вернуть себе морское господство? Дорого? А контрибуции теперь Риму платить не дороже ли выходит? Страшно? А в полной римской власти оказаться не страшнее? Да, вполне могли побить и первую эскадру, и вторую, и третью. Как сами карфагеняне били римский флот в Первую Пуническую раз за разом, а римляне, сцепив зубы, строили новый и в конце концов научились строить корабли конвейером. И собственно говоря, не только возросший опыт, не только пресловутый корвус – мостик ихний абордажный, но и этот конвейер, всякий раз восполнявший убыль в кораблях, дал наконец римлянам победу и на море. А самим сделать то же самое – что, Мелькарт с Йамом не велели? Противопоставить римскому кораблестроительному конвейеру свой собственный – кишка тонка? Ну так был ведь удобный период, когда Ганнибал бил римлян в самой Италии и остановить римский конвейер мог запросто – какого ж хрена не воспользовались? Если флотоводцам умения флотоводческого не хватает, так даже тупо числом можно было в то время римский флот одолеть – не в первом сражении, так во втором, в третьем, в очередном наконец, как и сами римляне в прошлую войну. Даже побеждая, римский флот нёс бы ослабляющие его потери, которые нечем было бы восполнить. Если аналогичный фактор на суше стал в конечном итоге решающим для сухопутной армии Ганнибала, что помешало бы такому же сработать и на море в карфагенскую пользу? Не воспользовались моментом, просрали – получите своё, и на себя теперь надо пенять, а не на римлян, если уж по справедливости. Только вслух ведь «болеющим душой за державу» финикийцам этого не скажешь – если, конечно, не чешутся кулаки с ними подраться. А у нас они не чешутся, мы люди мирные, спокойные и даже добропорядочные – в свободное от службы время, по крайней мере.

А если совсем уж по справедливости – так ещё и спасибо следовало бы сказать римскому флоту, патрулирующему море и защищающему грузовые купеческие тихоходы – и карфагенские в том числе – от пиратов. Ведь не от Карфагена же теперь защиты ждать, с его-то жалкими десятью триремами! Обидно, могу понять, но ведь сами же и виноваты, если разобраться. Могли бы двадцать иметь или даже тридцать, торг был вполне уместен, Сципион ведь не жадничал, и не хрен было его злить перехватом римских транспортов с провизией. Сами же, если разобраться, и напросились на ухудшение условий мира. А ты не проигрывай войну, а если проиграл – так не серди по пустякам победителя. Вредно это и чревато – и для здоровья, и для кошелька.

Трирема нынешнего «мирового жандарма» и в самом деле впечатляла – было чем. Длинная, стремительная, и точно хрен уйдёшь, если встреча с ней нежелательна. И хрен от неё отобьёшься без целой батареи «скорпионов» или хотя бы одного завалящего, но исправного пулемёта. Но пулемёта в этот мир никто из нас как-то не прихватил, а для батареи «скорпионов» на перевозящем нас «купце» банально нет места. А без них – ну, не протаранит, так на абордаж возьмёт. Вон он, корвус ихний абордажный, вместо передней мачты приделан. Опустится резко, вопьётся шипами в палубу, и побегут по нему гуськом римские морпехи, прикрывшиеся стандартными легионерскими скутумами. Для того и внедрён у римлян этот абордажный мостик ещё в Первую Пуническую, чтобы не боялись переведённые в морскую пехоту легионеры свалиться в воду и утопнуть в своём тяжёлом снаряжении. А когда ворвутся они на палубу, накопятся, выстроятся щит к щиту – пиши пропало. Не одолеть римскую тяжёлую пехоту, когда она в строю. На суше разве только фаланге македонского типа это ещё под силу, но где ж её взять, такую фалангу, на палубе грузо-пассажирского торгового судна?

Интерес же римлян к нашему каравану вполне объясним. Как ни велик римский флот, всего Средиземного моря ему не объять. Раньше эту часть моря контролировал флот Карфагена, которого больше нет, и теперь здешние пираты действуют не в пример смелее прежнего. А судёнышки у морских хулиганов лёгкие и быстроходные – не быстрее этой триремы, конечно, но пузатому «купцу» не уйти и от них. В результате же карфагенские купцы стали и сами обзаводиться кораблями побыстроходнее. Новые, вновь построенные, уже не так пузаты, как прежние. Длиннее, больше вёсел, даже в два яруса у некоторых из них, эдакие грузовые торговые биремы. Некоторые не скупятся и на таран на носу, дабы продырявить пирату бочину, если тот ему наперерез зайдёт – а ты не подрезай при обгоне, гы-гы! Соблюдайте, граждане, правила движения на маршруте. Ну и как тогда прикажете эти новые купеческие корабли от пиратских издали отличать?

Вот и интересуются римляне такими «нетипичными купцами», не пираты ли это замаскировавшиеся. Самых подозрительных и досматривают, так что в двух ярусах вёсел и таране, делающих судно внешне из чисто торгового полувоенным, есть и немалые минусы, а не одни только плюсы. Как раз у нас на глазах досмотровая партия с триремы десантировалась на палубу одного такого ухаря. Без хамства десантировалась, корвус свой римляне опустили аккуратно, фальшборта и палубы не портя, но шмон они там устроили очень даже нешуточный, так что седых волос у командовавшего тем судном финикийца прибавилось наверняка. Отличиться перед начальством, проявив бдительность и найдя что-то подозрительное – уже для служивого неплохо, даже если поднятая им тревога и ложной окажется, а если повезёт и у торгаша и в самом деле рыльце в пушку, то, глядишь, и на лапу предложит всей досмотровой партии, за что та уж всяко будет благодарна тому, кто обеспечит ей левый заработок. И в своём кошельке монет прибавится, и от товарищей уважения и авторитета в коллективе. Поди плохо? Много ли найдёшь таких купцов, кто был бы совсем уж кристально чист? С трудов праведных не наживёшь палат каменных…

– Прям как гаишники, млять, до водилы догребались! – прикололся Серёга.

– Как бы до нас следом не догребались! – мрачно процедил Володя.

– А из арбалетов по ним вжарим! Неужто щитов ихних не пробьём? – после тех наших былых успехов в Испании Серёга любит похохмить, что мы хоть чёрта лысого на ноль помножить способны.

– Пробьём – и щиты, и кольчуги – первым четверым, – разжёвываю я ему. – Но на этой триреме одних только морпехов полная центурия – человек шестьдесят, если не восемьдесят, а ещё матросня, да и гребцами там сидят не рабы, а лёгкая пехота. На всех нам может банально не хватить болтов.

– Вано, здэс город болше миллиона! Паэтому хватыло нэ на всэх. – пропел Володя кусочек из давнишней песни Новикова, имитируя полагающийся для неё грузинский акцент.

– Надеюсь, сеньоры, вы не собираетесь экспериментировать? – поинтересовался Хренио. – Я, конечно, поддержу вас, если что, но при таком соотношении сил…

– Даже не думайте, идиоты! – тявкнула Юлька, приняв наши мрачные шутки за чистую монету. – Герои, млять, недоделанные! О нас с Наташкой подумали?!

Арбалеты наши, как и болты к ним, пожалуй, и в самом деле не стоило перед римлянами афишировать. Если заинтересуются – эти мигом повод для придирок найдут, а дарить им наши агрегаты не хотелось категорически, как и на лапу им давать, чтобы они и нами самими заодно не заинтересовались. Поэтому мы их от греха подальше приныкали, не дожидаясь, пока очередь дойдёт до нашего судна. На хрен, на хрен, как говорится.

Но совершенно аналогичные мысли, хоть и по другому немного поводу, были в своё время и у нашего нынешнего нанимателя, «досточтимого» Арунтия. Новые веяния в карфагенском торговом судостроении он совместил вот с этим вот «на хрен, на хрен» и заказал в результате «замаскированную бирему» на основе старого традиционного судна этрусков. Универсального, и для торговли, и для военных походов.

С виду оно здорово драккар викингов напоминает. Если бы ещё и обшивка его бортов была внакрой, а не вгладь – так вообще было бы трудно отличить. Ну, если точнее, то не «длинный» драккар, а грузовой кнорр, который попузатее и повысокобортнее его, но тоже со вполне обтекаемыми обводами. Таран на носу и у этого этрусского судна есть, но небольшой и в глаза особо не бросающийся. «Пирата» лёгонького он потопит без особого труда, а вот против настоящего военного судна слабоват, против той же триремы ловить нечего, так что не выглядит он военным прибамбасом. И «биремность» его тоже в глаза не бросается, а замаскирована. Нет у него никакого второго яруса вёсел.

Как, например, у той же триремы движитель её основной устроен? Натыканы в ней люди, как сельди в бочке. За счёт расположения вёсел и гребных банок в шахматном порядке три гребных яруса схитрожопить ещё кое-как можно, но и мореходность такого монстра оставляет желать лучшего. Целые военные флотилии античного мира идут на дно, если хороший шторм их в открытом море застигнет.

А как тогда быть с подобными кораблями повышенной ярусности? Реально – никак. Пентера та же самая или квинкерема – технически тоже трирема, только побольше да пошире. Не вёсел у неё пять рядов, а гребцов – по одному на нижнем ярусе и по два на среднем и верхнем. Соответственно, и вёсла на этих ярусах подлиннее да помассивнее.

Выигрыша в скорости это особого квинкереме не даёт – физику не обманешь. Более широкий корпус – это и большее сопротивление воды, да и тяжелее квинкерема намного. Смысл квинкеремы в другом – большая вместительность и грузоподъёмность при той же примерно «триремной» скорости. На квинкереме благодаря этому и морпехов тяжеловооружённых побольше, и артиллерии камнемётной, и в бою с себе подобными она не столько таранит, сколько расстреливает противника издали. Естественно, и противник для столь гигантского чудища нужен достойный, ему под стать, иначе такая махина себя просто-напросто не оправдывает. Сейчас, когда в Западном Средиземноморье господство римского флота никем не оспаривается, все римские квинкеремы на Восток переброшены, а тут Риму и трирем за глаза хватает. Оттого и не мозолят тут квинкеремы никому глаза и не наводят «контролирующих и надзирающих» на ненужные мысли.

Вёсел у перевозящего нас «Любимца Нефунса» всего один ряд, но вёсла эти – «квинкеремного» типа, длиннее и мощнее обычных, и орудует каждым из них два гребца. Если максимальная скорость не нужна – часть вёсел убирается, как и сделано сейчас. А в результате «биремного» вида «Любимец Нефунса» не имеет и особого интереса римлян не вызывает. Глянули они на нас мельком да и переключились на другие суда, выглядевшие в их глазах поподозрительнее нашего. Тем более что и разгадай они даже немудрёный, в общем-то, секрет «замаскированной биремы» Арунтия, не особенно-то он их встревожит. Один хрен, не тягаться его «хитрому» кораблю в скорости с триремой, вся конструкция которой заточена под стремительный ход любой ценой.

В принципе-то античный мир до запрета серьёзного оружия частникам как-то не докатился. У доброй половины купчин «скорпионы» открыто на их судах видны, и вид их римлян как-то ни разу не напрягает. Теоретически-то и трирему купец иметь вправе, да только на хрен не нужна она купцу. Груза возьмёт не больше хорошей «круглой» гаулы, а на прокорме полутора сотен гребцов разорит в первом же рейсе – и это если ещё повезёт и её не утопит первый же шторм. Куда дешевле и проще государству налоги отстёгивать на содержание военного флота, который как раз и защищает добропорядочных морских негоциантов от буйной пиратской вольницы. А сейчас карфагенским купцам в этом плане вообще лафа. Содержание десяти разрешённых Карфагену трирем обходится им в гроши, а львиную долю защиты от пиратов обеспечивает им теперь Рим – ага, за счёт своих же римских налогоплательщиков. Вот она, цена имперских амбиций! Впрочем, раз уж этим гордым квиритам настолько хочется называть Внутреннее море Римским, что они даже готовы оплачивать это удовольствие из собственного кармана – нам, татарам, всё равно. Мы ж, чёрные, все хитрожопые, и наше дело – пользоваться этим римским имперским бзиком, пока время на это есть. Лет эдак почти пятьдесят, если мне склероз не изменяет…

Был у нас уже разговор на эту тему.

– Макс, ты, часом, не охренел? – спросил меня Володя, когда я впервые озвучил идею «перевода на новое место службы». – Ты же сам как-то говорил, что этот грёбаный Катон, который «Карфаген должен быть разрушен», уже при власти и влиянии! За каким хреном мы полезем в эту мышеловку, когда от неё угрёбывать надо к гребени-матери?

– Ну, не сей секунд, – урезонил я его. – Карфагену звиздец наступит, насколько я помню, в сто сорок шестом году до нашей эры. Так или не так?

– Да, в сто сорок шестом, – подтвердила Юлька, которая у нас хоть и истеричка по характеру, зато историчка по образованию. – Но там ведь и осада была трёхлетняя.

– Хорошо, добавляем три года. Раз всё это ещё до нашей эры, то не вычитаем их, а приплюсовываем – получается сто сорок девятый год. Ну, будем считать, что войну объявили, войско с флотом собрали и отплыли в сто пятидесятом. А у нас сейчас начало сто девяносто шестого. Сорок шесть лет у нас в запасе до той заварухи, и в нормальном мегаполисе мы проведём их и удобнее, и продуктивнее. В Испании, насколько я помню, войны будут ещё нешуточные, а вот затронут они Гадес или нет – чего не знаю, того не знаю. Не штудировал я как-то Полибия.

– Я тоже не штудировала, – призналась Юлька. – Но вроде помню, что и Катона в ближайшие годы направят на усмирение Испании.

– Ну, этот долботрах наворотит в ней дел! Думаю, что в Карфагене будет всяко спокойнее.

– А набеги нумидийцев Масиниссы? – припомнила наша историчка, вообще-то хорошо знающая только историческую «лирику», но изредка припоминающая всё же и более полезные по жизни крупицы.

– На сельскую глубинку, в которой мы жить не собираемся. Там, кажется, есть ещё такая тонкость, как Пунические рвы – пятидесятикилометровая примерно зона вокруг Карфагена. Вот за пределы этой зоны по условиям договора с Римом карфагенская армия не имеет права выходить из города без согласования с римским сенатом, и как раз вне её нумидийцы, когда просекут расклад, примутся творить, что левой ноге захочется, а внутрь этой зоны они не сунутся, в ней им быстро рога обломают.

– Да, вспомнила! Вот как раз самовольный выход карфагенских войск против нумидийцев за пределы этой зоны и стал поводом для Третьей Пунической!

– Вот именно! Но тут ведь и ещё один немаловажный нюанс. К тому моменту Карфаген уже полностью выплатил Риму наложенные на него «репарации» и больше ни хрена не был ему должен. То есть перестал быть для Рима той дойной коровой, которую жаль резать. А сейчас он только начинает расплачиваться и нужен Риму целым и богатым. Поэтому Катона в сенате ещё долго будут слушать вполуха.

– А ты со своей малолеткой успеешь и наплодить детей, и вырастить их! – не удержалась Юлька от вполне прогнозируемой очередной шпильки.

– Зато каких! – я картинно закатил глазки. Собственно, по сути она права – даже при всех этих вполне рациональных причинах лично я рвусь в Карфаген прежде всего по причинам сугубо личным – из-за Велии…

Это долгая история, если кто не в курсе, и начинать её следует с того, что нас, вполне современных людей нормального двадцать первого века, какая-то непонятная нам хрень как-то резко перебросила в античное прошлое – аж в осень сто девяносто седьмого года до нашей эры. Серёга вон до сих пор на пресловутый адронный коллайдер грешит – особенно, когда выпьет лишнего. С него, раз уж он пришёлся к слову, и начнём.

Серёга Игнатьев – геолог по образованию и московский офисный планктонщик по своей реальной профессии. Не дурак выпить и раздолбай раздолбаем, в армии срочную не служил.

Юлька Сосновская, его подружка – студентка Московского пединститута, и к счастью для нас, его исторического факультета. Как и большинство пединститутских – за всех в этом плане ручаться не могу, поскольку со всеми ими не знаком, – она озабочена как сексуально, так и матримониально. Сексуально, пожалуй, в большей степени – оторва, между нами говоря, редкостная. Поскольку в моём вкусе смуглые брюнетки, а она как раз из таких, то были уже случаи убедиться, гы-гы! Но – тсс, а то Серёга рядом и незачем ему лишнее слыхать. Тем более что всё это, как говорится, было настолько давно, что успело уже стать неправдой, и если сама Юлька почему-то считает иначе, то это её проблемы. Стерва она, надо сказать, тоже первостатейная – редкостной в этом смысле назвать её не могу, потому как в наше время это явление, увы, давно уже не редкостное.

Володя Смирнов – простой московский автослесарь, но ценен он не этим, а тем, что срочную он служил в армейском спецназе, в дивизионной разведроте, и по части подраться конечностями, как безоружными, так и вооружёнными любым подручным предметом, он у нас абсолютный чемпион. К счастью, пьёт он в меру и не с Урала – в смысле, не обидчив по всякой ерунде, так что дело с ним иметь можно. Ещё у него оказалось полезное хобби – рыбалка, только не ортодоксальная, с удочкой которая, а с подводным ружьём.

Наташка Галкина, его подружка, достаточно эффектная блондинка – сейчас, впрочем, уже ближе к шатенке, поскольку была крашеной, – студентка Лестеха и сама откуда-то из глубинки. Подозреваю, что за работягу Володю она зацепилась, чтоб зацепиться за Москву, но это не моё дело, да и не имеет это теперь значения.

Ну и я, Максим Канатов, технолог-машиностроитель по образованию – МГТУ имени Баумана, кстати – и старший мастер механического участка в механо-сборочном цеху одного из подмосковных вэпэкашных предприятий. До этого успел и технологом по мехобработке в другом цеху поработать. Производственник, короче. Срочную отслужить довелось, но в обычных погранцах, ни разу не спецназе каком-нибудь крутом.

И занесла нас злая судьба в виде осеннего отпуска – какой такой отпуск бывает осенью у учащихся студенток, это их надо спрашивать – в Испанию, в курортную зону Коста-де-ла-Луз, что на атлантическом побережье, близ Кадиса. Там-то и накрыла нас тёпленькими как раз вот эта непонятная хрень, забросившая нас в античную глушь прямо с пляжа и, соответственно, в пляжной же и экипировке. И скорее всего, так и пропали бы мы в первый же день, если бы вместе с нами не забросило сеньора Хренио Васькина, то бишь Хулио Васкеса, местного испанского полицейского, находившегося «при исполнении», а посему – в летней форме, а главное – при табельном пистолете.

Пистолет-то его нас и спас, вместе с подводным ружьём Володи, которому как раз в тот день приспичило побраконьерить рыбу. В результате встреченная нами троица лузитанских разбойников нарвалась на весьма неприятный сюрприз, а мы пополнили свой скудный арсенал несколькими полезными местными железяками. Потом, заныкавшись от лишних глаз в лесу, мы воспользовались моим мультитулом и лопаткой-топором Володи для оснащения самодельными арбалетами, с которыми затем и встретили новую порцию местных хулиганов – с аналогичным результатом. А в результате подружились с «врагами наших врагов», чему в немалой степени поспособствовало то, что Васкес оказался баском по национальности, да ещё и хорошо владеющим баскским языком, а язык этот оказался происходящим от древнего иберийского. В общем, кое-как с пятого на десятое мы с этими «дружественными» туземцами нашли какое-то подобие общего языка и в итоге угодили в качестве наёмных стрелков-арбалетчиков на службу к этруску Волнию, главе купеческого клана Тарквиниев, простому олигарху простого финикийского города Гадеса.

Дела наш наниматель вёл достаточно обширные, а само времечко, в которое нас попасть угораздило, оказалось неспокойным. Нет, жаловаться-то, конечно, грех, могло бы ведь запросто и вообще в самое пекло забросить, когда Сципион с Баркидами разбирался, кто тут по праву, а кого тут вообще не стояло. По сравнению с тем беспределом нам очень повезло – турдетанский мятеж Кулхаса и Луксиния проходил заметно поуравновешеннее, чего нельзя сказать о «мафиозных разборках» между соперничающими олигархическими семействами Гадеса. В них-то мы и оказались втянутыми помимо своей воли, и повоевать в окрестностях Кордубы, где пересеклись их интересы, пришлось по-настоящему.

Там-то и познакомился я с Велией, бедовой юной девчонкой, оказавшейся вдруг внучкой нашего нанимателя, и так уж сложились наши вкусы и обстоятельства, что свет для нас сошёлся клином в аккурат друг на дружке. Отец же её, «досточтимый» Арунтий, старший сын и наследник главы клана, оказался простым карфагенским олигархом – ну, для Карфагена действительно простым, не из самых крутых, но и не из самых зачуханных, и дела у него там крутятся – мама не горюй. Велики ли шансы у простого наёмника заделаться зятем простого олигарха? Обычно – исчезающе малы. Но так уж оно вышло, что мне удалось здорово отличиться по нашей воинско-гангстерской службе, а мать Велии оказалась не законной женой Арунтия, а наложницей, хотя и весьма непростой. Это здорово улучшило для меня расклад, и «от ворот поворот» с ходу я от младшего олигарха не схлопотал, но здешнюю гадесскую семью он решил забрать к себе в Карфаген, подальше от испанских неурядиц, и мне оставалось только принять его предложение перейти на службу к нему. К счастью, наши тоже ничего не имели против переселения в развитый мегаполис, так что к разрыву нашей компании это не привело.

И теперь, весной сто девяносто шестого года до нашей эры, несколько грузовых кораблей перевозят почти сотню испанских наёмников, набранных Волнием в подкрепление сыну, и мы, четвёрка арбалетчиков, или, как нас тут называют, аркобаллистариев, успевших не раз уже отличиться, оснаститься и порядком забуреть, – в числе этой сотни…

Весной ещё случается, что море штормит, и плавание идёт вдоль африканского берега. Не знаю, каков он в наше время, не бывал, но вот в эту античную эпоху северный край Сахары пустыней не выглядит. Параллельно берегу тянутся предгорья Атласа, и их склоны покрыты густыми лесами. Издали, конечно, не разглядишь, из каких деревьев они состоят, но вид лесные массивы имеют внушительный, явно состоят не из одних только финиковых пальм. Глядя на поросшие лесом горы, легко поверить, что далеко не всегда пресловутая Сахара была безжизненной пустыней нашего современного мира.

Немало, конечно, на побережье и населённых пунктов. В основной массе это туземные селения берберов – мавров и нумидийцев, но встречаются и настоящие города – финикийские колонии. Не очень большие, поменьше Гадеса, но всё-таки уже города – с гаванью и причалами, с портовыми складами, а главное – с оживлённым рынком, здорово напоминающим современный восточный базар. К некоторым наш караван причаливал, чтобы пополнить запасы воды и провизии.

В принципе, всё то же, что и в Гадесе – те же арбузы, мельче современных и с пустотами вокруг семечек, тот же инжир, только крупнее испанского, да ещё и дешевле, те же плоды земляничного дерева – с такими же отличиями от испанских, как и инжир. Но цены на финики – это что-то с чем-то! Вот сразу видно, что здесь они выращиваются – ими торгует каждый второй в продовольственных рядах, а цена мешка – млять, в Гадесе за эти деньги только корзинку небольшую ими наполнят! На рынке первого же городишки позабавила Юлька, возмущавшаяся не только полным отсутствием бананов, но и тем, что торгаши даже не поняли, чего она от них хочет. Только Наташка и урезонила её, сообщив, что бананы в нынешней Африке вообще отсутствуют как явление, а имеются пока только в Индии. Не увидели мы на рынках и экзотики типа ручных обезьян, говорящих попугаев, страусовых яиц и тому подобной роскоши, привозившейся даже в Гадес. Есть, конечно, и скот, и посуда, и ткани, и лесоматериалы, и рабы, хоть и немного, и всё это, я бы сказал – ну, не для нищих, конечно, у которых и на это денег не водится, но в невысоком ценовом диапазоне, скажем так. Оружием, например, редко где больше двух человек на всём рынке торгует, качество же явно ниже испанского. По кошелькам потенциальных покупателей, короче. Наши сослуживцы, простая наёмная солдатня, выглядели на фоне большинства из этих горожан солидными и уважаемыми людьми. Впрочем, на этих барахолках легко быть уважаемым, если твой кошелёк не пустует. Рабов, по молодости и силе сравнимых с моим Укруфом, я мог бы купить хоть десяток, но – чисто теоретически. Во-первых, ни на одной из этих барахолок десятка таких не набиралось, а во-вторых – на хрена мне сдалась вот эта захолустная деревенщина? Рабынь же, сопоставимых с моей Софонибой, я вообще на этих рынках не увидел ни одной, зато на неё местные пялились, вылупив глаза. Здесь такие – эксклюзивная роскошь, а не ширпотреб, и какой смысл выставлять на рынке то, на что во всём городе человек пять только покупателей и найдётся от силы? В общем, не бог весть какие ценности на тех барахолках продавались и покупались, но каждый городишко был обнесён стеной – если не каменной, то хотя бы глинобитной.

А в море нам частенько встречались и судёнышки местных рыбаков и купчин – в основном малые гаулы и ладьи давно устаревших типов, часто обшарпанные, и лишь у некоторых – пыжащихся изобразить роскошь – парус бывал украшен полувыцветшими полосами фальшивого пурпура. Типа финикийцы мы или не финикийцы? Зря нас кличут «пурпурными людьми» или не зря? Но даже такие судёнышки в целом выглядели весьма убого по сравнению даже с нашим не претендующим на особую крутизну караваном, и несложно было понять, почему они отваживаются плавать в одиночку – едва ли позарится на такую жалкую добычу хоть один уважающий себя пират.

– Все самые основные торговые пути сходятся в Карфагене, – пояснил нам этруск Турмс, начальник «Любимца Нефунса». – Всем этим захолустным городишкам только и остаётся, что мелкая торговля между собой и с местными нумидийцами. А с дикарями при здешних невеликих достатках много не наторгуешь да и расслабляться нельзя.

– Стены от них? – поинтересовался я, указывая на слишком уж добротные для такого захолустья укрепления.

– А от кого же ещё? Только построены-то они были, конечно, при карфагенском владычестве. В каждом городишке ведь кроме местных суффетов заправлял делами ещё и карфагенский наместник. А он драл только одну или две шкуры с горожан, но зато все три – с окрестных дикарей. И кто ж станет терпеть такое до бесконечности? Ну, горожанам-то деваться некуда, да и не так их обирали, как тех дикарей, так что эти только ворчали да в Карфаген периодически жаловались. А нумидийцы – случалось, что и бунтовали. Дикарю же взбунтовавшемуся сильно ли интересно, местный ты финикиец или карфагенский? Для него они все на одно лицо, да и сборщики налогов ведь местные, только начальство у них карфагенское. Но налоги ведь выколачивает из недоимщика не начальство, а исполнитель, а для себя он или для начальства – битому палками недоимщику какая разница? Теперь-то эти города стали свободными и Карфагену больше налогов не платят, но с карфагенскими поборами исчезла и карфагенская защита от нумидийцев. А те это поняли и сводят время от времени давние счёты. Грабить-то тут особо нечего, но погромить, покуражиться над недавней элитой, девчонку какую смазливую забрать и увезти – нумидийцы до красивых финикиянок охочи. А какое тут войско? Только и можно, что за стенами от очередного набега отсидеться. Побуянят дикари, опустошат окрестности да и уйдут восвояси. Потом угомонятся и снова мирно торговать придут. Вот так и живут здешние финикийцы, кто не смог перебраться в города покрупнее.

– В Карфаген, например?

– Да кому они нужны в Карфагене! Там свою чернь девать некуда!

Но по мере того, как наш караван продвигался к востоку, картина постепенно менялась. Всё ещё встречались убогие посудины рыбаков и мелких торговцев, которых хватает везде, но начали попадаться и солидные корабли, явно посовременнее древних классических гаул. Двухмачтовые, с кормовой надстройкой, кого-то напоминающие…

– Это же римские торговые корабли! – воскликнула Юлька. – Видите фигуру лебединой шеи с головой на корме?

Да, это похоже было на классического римского «купца», насколько я помнил по картинке в какой-то научно-популярной, подростковой ещё книжке. Но когда я перевёл наше предположение Турмсу с русского на финикийский, этруск рассмеялся:

– Кое-кто из римлян уже начал заказывать себе такие корабли на карфагенских верфях. Но пройдёт ещё много лет, прежде чем они научатся строить такие же сами. Это карфагенское судно, из новых. Вот эта наклонная передняя мачта с маленьким парусом и балкон вокруг кормы скопированы с греческих военных кораблей – это очень удобно, и я даже не понимаю, почему до этого не додумались купцы у самих греков. А фигуру лебедя на корме этот кораблестроитель – я его знаю, кстати – ставит на всех своих кораблях. Это его отличительный знак – ну, вроде клейма знаменитого оружейника на клинке хорошего меча. Досточтимый Арунтий купил у него уже два таких корабля, да и другие тоже охотно покупают, у кого денег достаточно. Думаю, лет через пять он и сам разбогатеет настолько, что купит себе место в городском Совете Трёхсот.

Эти новые корабли при своём прогрессивном парусном оснащении вёсел имели немного и очень уж стремительным ходом на вёслах похвастать не могли, поэтому они и поодиночке не плавали, а старались кучковаться с себе подобными в составе караванов. Парочка, которым оказалось по пути с нашим, присоединилась к нам, а ещё через какое-то время нам встретилась и карфагенская военная трирема, которую нетрудно было узнать по стилизованной конской голове на носу, фигуре коня с пальмой на большом парусе и финикийским полумесяцам на верхушках мачт. Разминувшись с ней на встречных курсах, сопровождавшая нас римская трирема обменялась с этой карфагенской приветственными сигналами и отвалила в сторону моря, передавая ей охранные функции. Каким бы куцым ни был тот бутафорский суверенитет, что был оставлен Римом Карфагену после Второй Пунической, Рим его, похоже, скрупулёзно соблюдал.

Позажиточнее стали выглядеть и прибрежные финикийские города. После того преподанного мне Турмсом политико-экономического ликбеза я уже и сам сообразил, в чём тут дело. Тут сказывалась близость к Карфагену с его пересечением торговых путей. В период своего господства Карфаген прессовал меньших собратьев, разоряя налогами и ограничивая в торговле, но теперь-то они от него не зависят и пользуются поэтому всеми преимуществами оживлённого места. Затмить Карфаген они не в силах – мегаполис есть мегаполис, и деньги имеют свойство тянуться к деньгам, но для окрестных совсем уж захолустных городишек они сами играют где-то в чём-то аналогичную роль и в целом остаются в выигрыше. А имея деньги, имеют и войско получше, вдобавок, в отличие от Карфагена, не ограничены Римом в праве ведения своих местечковых малых войн, так что отдельным нумидийским родам обижать их небезопасно. Масинисса, пожалуй, справился бы с ними легко, но все они теперь считаются римскими союзниками, и это ограждает их от алчности нумидийского соседа. Есть теперь у каждого из этих городов и собственный, ранее запрещённый Карфагеном, военный флот. Не квинкеремы у них, конечно, и даже не триремы, для этих небольших и не особенно богатых городов слишком дорогие, но вполне себе приличные добротные биремы. Да и среди частных посудин хоть и преобладали всё ещё гаулы старого типа, начали попадаться даже шикарные прогулочные. Видно, что есть кому их заказывать кораблестроителям.

Местечковых олигархов эти роскошные посудины или уже карфагенских – не знаю и как-то не заинтересовался. Для нас важнее другое – то, что пиратов в этих водах уже, по всей видимости, не очень-то и боятся. Да и чего бояться – под такой-то охраной! Оживлённее выглядели и порты этих более близких к Карфагену городов – больше в них площадь акватории, больше кораблей, больше товаров, больше занятых работой с ними людей. И конечно, гораздо разнообразнее предлагаемый ассортимент на рынках.

Этот момент меня слегка озадачил. Ведь если до Карфагена уже рукой подать, почему торговцы не стремятся все туда?

– Торговые пошлины, – пояснил Турмс. – В маленьких городках они ниже, чем в Карфагене. Не намного, и для крупного купца важнее большой рынок с широким выбором товаров, но для мелкого торгаша, считающего каждый шекель в своём кошельке – важнее возможность не переплачивать лишнее портовой таможне.

– А если Карфаген снизит свои торговые пошлины?

– Тогда и часть этих будет торговать там. Но Карфаген не снизит. Зачем? Ведь тогда снизят и здесь, и в казну всех городов денег будет поступать меньше. Какой город от этого выиграет? Все давно договорились меж собой, какие пошлины кому брать, и всех это устраивает. Тут как бы об увеличении эти грабители не начали договариваться…

– Но ведь тогда купцы начнут искать другие рынки?

– Конечно начнут! Только поэтому и не увеличили до сих пор. Но Карфагену ведь приходится выплачивать контрибуцию Риму. Десять тысяч талантов серебра нужно выплатить за пятьдесят лет, представляешь? В год это будет… гм, – этруск призадумался, пытаясь подсчитать в уме.

– Двести талантов в год, – я подсчитал раньше.

– Да, двести талантов. Городу пришлось вводить налоги с граждан – видел бы ты только, какой плач тогда в городе стоял! Не любят финикийцы расставаться с кровно заработанными деньгами!

– Так кто ж любит? Значит, на купцов хотят это бремя переложить?

– Если договорятся с другими городами – обязательно переложат.

– А купцы договорятся меж собой и повысят свои цены?

– Молодец, соображаешь! Да, так и будет. Просто цены на то, что нужно всем, сильно задрать не дадут. Хлеб, рыба, соль – это всё должно остаться доступным для всех. Кому нужны голодные бунты черни?

– Значит, пострадают торговцы этими товарами?

– Ну, не так уж и пострадают – не первый ведь раз такое случается…

– И как они выкрутятся?

– А как все выкручиваются! Сам увидишь в порту! – таинственно ухмыльнулся Турмс – веско эдак, явно со знанием дела.

Но и цена вопроса, конечно, впечатляла. Ведь талант серебра – это же примерно двадцать шесть кило означенного драгметалла получается, хоть и не химически чистого, конечно, а принятого в Средиземноморье для чеканки монет сплава, но один ведь хрен не сильно лигатурой разбавленного. Если, скажем, аттический талант брать, который мало от принятого для международных расчётов эвбейского отличается, так в монетах это шесть тысяч аттических же драхм, то бишь монет самого распространённого в античном мире денежного стандарта. Чтобы в шекели кадесско-карфагенского стандарта перевести, это делим на семнадцать и умножаем на десять, но мне это в уме делать лениво – ясно и так, что таланта серебра мне даже в теории при моём весьма неплохом по античным меркам жалованье не заработать и за год. Ну и чего я тогда буду зря расстраиваться? Да и разве меряются таланты в монетах? Меряются такие суммы на общий вес – те самые двадцать шесть кило монетного металла. Сто талантов – две тыщи шестьсот кило, двести – пять тыщ двести. Пять с лишним тонн серебра ежегодно вынь да положь. В монетах считать – и не просите, даже в письменном виде в столбик не буду – не оттого, что лень, а оттого, что одно расстройство. Так для меня оно чисто умозрительное, а для Карфагена – вполне жизненное и злободневное, и с учётом этого мне как-то жаль тех купцов, с которых город собирает недостающее для очередной выплаты Риму серебро…

Время от времени мористее виднелись и паруса патрулирующих здешние воды римских трирем, легко узнаваемых по абордажному «корвусу» в носовой части. Хоть и соблюдал Рим суверенитет побеждённых и союзников – едва завидев сопровождающие караван местные военные корабли, триремы победителей к ним не приближались, а даже отворачивали – всё же не настолько, чтобы оставлять эту часть моря без присмотра. Своё завоёванное в двух тяжёлых войнах морское господство гордые квириты поддерживали ревностно. Ещё добрых полтора столетия пройдут, прежде чем Рим овладеет абсолютно всеми берегами Средиземного моря и сможет назвать его Внутренним, но само море уже постепенно становится римским…

2. Карфаген

Миновав Утику – довольно крупный финикийский город, хотя по размерам и не превосходящий вроде бы Гадеса, но и уж точно не те большие деревни, которых мы уже навидались достаточно – перевозящий нас караван вошёл в большой залив, на дальнем берегу которого мы увидели Город. Именно так, с большой буквы и с соответствующим почтительным придыханием. Ведь всё, что мы видели до сих пор, в сравнении с этим мегаполисом выглядело – ну, непрезентабельно, скажем так. Уже в самом заливе рябило глаза от множества снующих туда-сюда торговых кораблей, среди которых совершенно терялись несколько карфагенских военных трирем. А уже сама громада Города поражала воображение, и в этом отношении мы отличались от прибывших вместе с нами простых как три копейки испанских иберов только тем, что не так открыто разевали от изумления рты. Не то чтоб открывшееся зрелище было совсем уж для нас неожиданным, всякие ведь научно-популярные книжки читали и передачи по ящику да по интернету смотрели, но одно дело увидеть абстрактную и во многом спорную реконструкцию с экрана, и совсем другое – подлинный оригинал собственными глазами.

Лавируя, дабы не допустить столкновения с выходящими из гавани встречными судами, Турмс вёл «Любимца Нефунса» к проходу между двумя обнесёнными мощной крепостной стеной гигантскими волноломами, а мы пожирали глазами этот чудовищный по античным меркам мегаполис. Ага, вот тебе и «дикая отсталая Африка»!

– Красота-то какая! – ахали Юлька с Наташкой.

– Охренеть! – подтверждали мы сами.

– Да, это – Карфаген! – ухмылялся этруск, не знавший ни слова по-русски, но сейчас легко угадывавший смысл наших слов по нашим взглядам и интонации.

Разминувшись со встречной большой гаулой, наш корабль вошёл в большую, вытянутой прямоугольной формы, торговую гавань, усеянную входящими в неё подобно нам, выходящими, причаливающими, отчаливающими, грузящимися и разгружающимися судами самых разнообразных типов и самого разнообразного тоннажа. Парус, конечно, уже спустили и двигались на вёслах, потому как иначе двигаться в этой толчее было бы просто немыслимо. Трижды мы, как нам казалось с нашей дилетантской колокольни, едва не протаранили пытавшиеся обогнать и подрезать нас посудины помельче и дважды чуть было сами не попали под форштевень посудинам покрупнее нас, но судя по спокойствию нашего навигатора, сам он оценивал ситуёвину как вполне штатную. В противоположном же конце торговой гавани виднелся куда более узкий проход – только одному военному кораблю и пройти – в круглую военную гавань, окружённую мощной кольцевой стеной и с высокой резиденцией начальника порта на искусственном острове в середине.

По мнению большинства историков, там располагались по кругу и эллинги для боевых кораблей, так что военный порт был одновременно и сухим доком для их ремонта, а может быть, и судоверфью для их постройки. Но проверить это мы, конечно, никакой возможности не имели – кто ж нас пустит на военный объект? Впрочем, играть в шпионов мы как-то и не собирались. Что у нас, других забот нет? Тут как бы не потеряться в этом кишащем абсолютно хаотически муравейнике!

Но наше серьёзное опасение оказалось преждевременным. «Любимец Нефунса» пришвартовался к причалу на левой длинной стороне торговой гавани, и по сброшенным с борта сходням на палубу сразу же с грозным и неприступным видом взошли портовые таможенники. Судя по вставшей у сходен портовой страже, явно не намеренной никого выпускать на берег, обитателям судна полагалось оставаться на борту до тех пор, покуда начальство не уладит все вопросы между собой.

– Развели тут, млять, бюрократизм! – проворчал Володя.

– Ага, тут тебе не Гадес! – хохотнул Серёга. – Тут любой чиновный прыщ пуп земли из себя корчит!

Контраст с Гадесом в самом деле получался разительным. Нам ведь было с чем сравнивать – тут же вспомнилось и то, как запросто и без всяких лишних формальностей прибывал туда «Конь Мелькарта» нашего старого знакомца Акобала. Да и в порту такого столпотворения, как здесь, в Гадесе и представить себе было невозможно. В общем, это – Карфаген, и здесь нам не тут.

Формальности формальностями, а жизнь – жизнью. Начальника досмотровой партии Турмс сразу увлёк к себе в каюту, а сопровождавшие его вояки – субординация есть субординация – так и остались стоять на палубе, даже не пытаясь заглянуть в трюм. Мы даже не успели обменяться меж собой парой-тройкой историй о родном российском бюрократическом маразме, когда грозный и важный таможенный чинуша вышел обратно, не скрывая довольства. Судя по всему, связано оно было не с тем кошелём, которым он, дабы не утруждать себя, нагрузил своего помощника, а с другим, поменьше, который он припрятал в складках широкого пояса…

– Вот так тут все и выкручиваются! – сказал этруск, тоже явно не опечаленный, когда местная власть сошла на берег.

– И много ты ему дал «мимо кассы»? – ухмыльнулся я.

– Как обычно – половину того, что не попадёт в казну. И им хорошо, и нам.

– А не жирно ему половину?

– Так разве ж он только для себя? Своим воинам он даст по шекелю, помощнику два – это немного. Но ведь из остального он половину, а то и две трети отдаст начальнику порта. Не отдаст – уже через несколько дней его место займёт другой, «знающий службу». Зачем же ему терять такое хлебное место? Что-то ведь начальник оставит и ему, и это ведь не только с моего корабля. Взгляни, он уже на второй заходит. А за день он же не меньше десятка кораблей обойдёт – за него не беспокойся, ему тоже на безбедную жизнь хватит.

– А жирует, значит, начальник порта? Ведь не один же только этот вымогатель у него такой?

– Конечно не один. У него таких пять или семь, точно не знаю. Но и он ведь не всё себе оставляет. Назначает его на должность Совет Ста Четырёх, он же и сместить его может в любой момент. С теми, кто помог ему занять это место и помогает удержать его, надо ведь делиться? Не поделится – сам понимаешь. Желающих на такое место много…

– А официально власти как на это безобразие смотрят? Деньги ведь мимо казны проплывают немалые! Разве такое скроешь?

– Ну так мы же это делаем с умом! Свинца в слитках и железа в крицах у меня в трюме больше всего, но это самая дешёвая часть груза. Так её я не занижаю и за неё плачу честно, как положено. Не занижаю я и числа пассажиров вроде вас, которых можно легко пересчитать по головам. Это всё идёт в казну сполна. А вот с тем грузом, которого очень немного, но который особенно ценен – тут мы с портовой стражей уже «понимаем друг друга». Медь в слитках я занизил на треть, простую бронзу – наполовину, а драгоценную чёрную – вчетверо. И так же примерно делают все, только каждый со своим товаром. Те же египетское полотно и шёлк из Александрии, ты думаешь, целиком учитываются? Как бы не так! Самое большее – на треть или даже на четверть. И чем выше эти официальные пошлины, тем больше доля скрытого от казны наиболее ценного товара. Кто же в самом-то деле позволит себя грабить? Все, конечно, обо всём этом знают, но так, в общих чертах только, а в те детали, без знания которых этого безобразия не пресечь, посвящены только те, кто имеет с него хорошую прибавку к своему законному жалованью. Кто же станет резать курицу, несущую золотые яйца?

Вот в таком духе и просвещал меня Турмс, объясняя суть, старожилам давно известную, но не называя ни конкретных имён, ни конкретных денежных сумм, как раз и составляющих «коммерческую тайну». Что ж, мне чужих тайн и не нужно – и спится без них как-то спокойнее, и своих собственных как-то вполне хватает.

Наши слуги тем временем уже разобрались с нашими пожитками, и мы снова, взглянув на множество снующих по берегу карфагенян, призадумались, как бы нам тут не заблудиться в таком столпотворении. Но этот беспокоящий нас фактор наш наниматель, как оказалось, предусмотрел – нас в порту встречали.

– Досточтимый Фабриций, старший сын досточтимого Арунтия! – представил нам этрусский моряк молодого, роскошно одетого парня с вооружённой свитой, который прибыл в порт явно по наши души. – Добро пожаловать в Карфаген!

– Испанцы Тарквиниев! Ко мне! – рявкнул сын нашего нанимателя и взмахнул рукой, указывая пункт сбора. В отличие от отца, говорившего по-турдетански чисто, у его сына был изрядный акцент, но всё-таки языком он владел, и понимать его было нетрудно. Поданная команда в полной мере относилась и к нам. Ведь будучи нанятыми в Испании, служа с испанскими иберами и говоря на их языке, мы и сами считались теперь тоже как бы испанскими иберами. Правда, без определённой племенной принадлежности, но если уж на то пошло, то кто нам ближе всего? Турдетаны Бетики, конечно, с которыми мы как раз и кучкуемся, и если с этой колокольни рассуждать, то и мы в грубом приближении за турдетан сойдём. Ну, по крайней мере здесь, в Карфагене. Поэтому мы, распрощавшись с нашим навигатором Турмсом, дисциплинированно потопали по сходням.

– Аркобаллистарии? – определил Фабриций, заметив наши арбалеты. – Отец рассказывал мне о вас! Вы идёте со мной.

Кроме нас он ещё отобрал человек где-то двадцать пять с нашего и следующего корабля, а остальных поручил помощнику.

На берегу, когда мы выстроились на нём, нам стала ясна вся беспочвенность наших опасений – если нам и судьба потеряться, то только всем вместе. И Испания-то далеко не Россия, а уж Африка и подавно. Не только мы, но и наши сослуживцы иберы скинули плащи и тёплые туники, пододев под кожаные панцири лишь лёгонькие льняные безрукавки, и даже в них никто из нас как-то не зяб. Местные же финикийцы, привычные к африканской жаре, практически все были в туниках с рукавами, так что на деле даже не знакомых лично своих отличить от них оказалось до смешного легко.

Если важный чиновник строит здесь из себя перед вновьприбывшими крутого босса, то обычный человек с ружьём… тьфу, с копьём – откровенно рад подкреплению. Увидевшие нашу колонну испанских наёмников карфагенские пацаны-ополченцы только приветствовали нас взмахами копий и длинных овальных щитов.

– Гражданское ополчение Ганнибала, – пояснил Фабриций. – Из-за выплат Риму у Республики больше нет денег на хорошее наёмное войско. Своим ветеранам наш суффет платит сам, из собственной казны, но после Замы у него этих ветеранов осталось мало. А ополченцы из граждан стоят дёшево, но почти ничего не умеют, и сами они это прекрасно понимают. Вот и рады частным наёмным отрядам, которые помогут в случае чего.

Миновав ворота опоясывающей портовую зону, называемую здесь Котоном, внушительной стены, мы вышли в Старый город. Впрочем, название это чисто условное, обозначающее территорию. На самом деле не такой уж он и старый – застроен в основном добротными многоэтажками покруче гадесских. Шестиэтажки среди них не редкость, а встречаются и семиэтажки. Инсулы, как обозвала их Юлька по аналогии с известными ей многоэтажками будущего позднереспубликанского и имперского Рима. Но если римские инсулы пока ещё далеки от будущего канона, то финикийские – вот они, по обе стороны улицы. Глядя на них, нетрудно понять, как умещаются в городе добрых полмиллиона его обитателей. Двигаясь между этими громадами по улицам, оказавшимся пошире, чем мы опасались, наша колонна вышла к здоровенной рыночной площади, называемой вообще тоже Котоном, но здесь, рядом с одноимённым портом – на греческий манер Агорой.

Вывел нас сын нашего нанимателя грамотно – улицей, выходящей на дальнюю от моря сторону площади, и нашей колонне не пришлось пробиваться через всю сутолоку громадного, под стать самому городу, рынка. Зато справа от нас оказалась при выходе на площадь колоссальная статуя Решефа перед его храмом, а слева здание Совета Трёхсот – помпезное, величественное, в греческом стиле, мимо которого мы и продефилировали. Нам он решил показать местную достопримечательность, или её обитателям – возросшую отцовскую силу, мы так и не поняли. Хотя, по логике вещей, скорее всего, и то и другое заодно. А над всем этим возвышалась Бирса – цитадель на скалистом холме, окружённая собственным рядом мощных стен – с храмом Эшмуна и его гигантской статуей на самой вершине холма. Зрелище впечатляло…

– Красота-то какая! – восторгалась Юлька. – Я думала, что Карфаген – обычный финикийский город, восточного семитского типа, а тут уже настоящая античная классика! Взгляните только на эти статуи богов! Это же эллинистический стиль!

– Ага, он самый! – хмыкнул я. – Но только мелких детишек в жертву этим своим «эллинистическим» богам они режут время от времени вполне по-финикийски.

– Разве? Их же вроде только Молоху в жертву приносили – безобразный такой медный или бронзовый идол, а я его нигде не вижу.

– И не увидишь, не ломай глаза. Нет тут никакого Молоха. Слово «мельх» – это просто «кровавая жертва». Любому богу, самому обычному. Я не буду тебе их прямо тут перечислять – лишние уши вокруг, – хотя мы говорили меж собой по-русски, конкретные имена финикийских богов могли прозвучать для аборигенов узнаваемо, и в мои планы вовсе не входило объяснять им, что это вновь прибывшие чужеземцы говорят об их священных небожителях. Восток ведь вообще дело тонкое, а эти восточные религии – в особенности. Чем меньше их касаешься, тем меньше проблем с верующими фанатиками.

Откуда я знаю о финикийской религии больше нашей исторички? Ну, оно само так вышло. Слуги-то ведь мои, то бишь Укруф и Софониба, кто по национальности? Как я уже упоминал, бастулоны. Но бастулоны – это на простом народном жаргоне, а вообще официально они дразнятся бастуло-финикийцами. Есть такое иберийское племя на южном побережье Бетики – бастетаны, а вот эти бастулоны – это их с финикийцами метисы или даже и чистые бастетаны, но живущие в финикийских городах и ассимилировавшиеся с финикийцами. В городах они по-финикийски говорят, в деревнях – по-бастетански, но с большим числом заимствованных финикийских слов, хотя хорошо знают и их иберийские аналоги. Богов они тоже чтят и иберийских, и финикийских – без упоротого фанатизма, но разбираются в них достаточно неплохо. Так что когда мне понадобилось просветиться о финикийских богах поточнее сплетен среди сослуживцев, консультантами мне послужили мои же собственные рабы. Так что и винить Юльку в малой компетентности по данному вопросу было бы несправедливо. Что изучала по нему в институте, то и знает, а много ли по нему изучишь, когда весь каменный век и весь древний Восток чохом, включая и ту Финикию, изучаются галопом по европам в течение одного семестра? Вот эти крохи, да нахватанные из художественной литературы давно устаревшие стереотипы. Мои, что ли, знания были исходно лучшими? Ничуть, да и не требовались они нам по большому счёту.

Понадобилось – мне, и случилось это уже в Гадесе, когда мы с Велией задумали нашу информационную диверсию через храм Астарты. Я ведь рассказывал об этом? Она мне и преподала первоначальный ликбез по финикийской религии в той мере, в которой это требовалось, а когда я понял достаточно, чтобы у меня возникли и вопросы, по ним меня просвещала Софониба, а по некоторым и Укруф. Потом какие-то нюансы я хотел уточнить в интересах дела, а какие-то заодно и из любопытства – я их спрашивал, они мне отвечали, как знали и понимали сами. А позже кое в чём меня просветила и Барита, жрица Астарты, с которой я плотно общался в ходе «ловли на живца» нашего недруга Дагона…

Как я и начал уже догадываться, нас повели в Мегару. Это элитное предместье Карфагена, застроенное особняками тех, для кого деньги ни разу не проблема. Да и если разобраться непредвзято, то и в самом деле, что ещё в Карфагене могут охранять наёмники простого карфагенского олигарха, кроме жилья и имущества означенного олигарха? Так что мы ожидали, миновав за центром города снова многоэтажные кварталы инсул, выйти к скромненьким таким – ну, по олигархическим меркам, конечно – дачам и коттеджам в античном стиле. Но уже при подходе к цели нас ожидал сюрприз. Я-то после прочтения в школьные годы флоберовской «Саламбо» полагал, что раз это предместье – оно тогда и в Африке предместье, эдакий «дачный шанхай», хоть и роскошный в случае с карфагенской Мегарой. Может быть, так оно и было во времена, описанные Флобером, но похоже, с тех пор уже много воды утекло. Теперь Мегара тоже была обнесена полноценной крепостной стеной, длину периметра которой я даже представить себе побоялся – ведь площадь этого элитного района в несколько раз больше, чем зоны основной многоэтажной застройки. Не любят олигархи жить в тесноте, душа большого человека простору просит. А просторные жилища делают просторным и весь район, длинный периметр которого оборонять труднее – оттого-то и нужны его обитателям на всякий случай маленькие частные армии.

А за стеной раскинулся город-сад, от вида которого захватило дух. Нет, ну в принципе-то, после элитного квартала в Гадесе мы ожидали увидеть нечто подобное и тут, но… гм… гадесские олигархи нервно курят в сторонке. Помимо частных садов во дворах жилищ здесь были ещё и общественные – с каналами, с фонтанами, с прудами и беседками среди них – ага, засушливая Северная Африка, северный край Сахары, воду в цистернах запасают… гм… те, кому не по карману жить в Мегаре. Один канал оказался таким, что по нему даже прогулочные лодки плавали, причём как-то обходясь без заторов. Если каким-то членам олигархических семейств не нужно по каким-то делам выходить в Старый город, то им и в Мегаре закиснуть от скуки уж точно не грозит.

Под стать общественному парку были и частные особняки здешних жителей в самых разнообразных стилях. В основном среди них преобладал новомодный греческий, но встречалось и что-то напоминающее Египет, и что-то ассирийско-вавилонское, а то и что-то вовсе непонятное, со стилистической принадлежностью которого затруднялась определиться даже Юлька. Похоже было на то, что каждый тутошний олигарх стремился выпендриться перед всеми своими соседями в меру своей фантазии, ограниченной лишь финансовыми возможностями, а уж их-то финансы явно не были склонны петь романсы. Фантазия же у большинства деловых людей карфагенского разлива оказалась вполне себе стереотипной – классический греческий портик у входа, обозначающий притязания на античный дворец. Ну нравится некоторым жить во дворцах. Оригиналы же отличались от конформистов главным образом стилем того же портика – например, египетский вместо греческого.

Как и наши «новые русские», многие обитатели Мегары обожали жить напоказ, демонстрируя свою крутизну. Часто ограда их садов оказывалась «живой изгородью» из какого-нибудь подстриженного кустарника, не столько скрывавшего от посторонних глаз, сколько подчёркивавшего содержимое огороженного двора. Типа смотрите, завидуйте и проникайтесь, кто здесь на самом деле д’Артаньян на фоне – ну, сами знаете кого.

Кое-где в садах разгуливали павлины, где-то антилопы, а в одном даже парочка павианов. Представляю, каково приходится домашним рабам этого извращенца! Им ведь наверняка строжайше запрещено трогать четвероруких хозяйских любимцев, а те – дай им только почувствовать безнаказанность! Обезьяна – она ж и есть обезьяна. Прессовать тех, кто не прессует её, у неё в инстинктах прописано, а хозяину – такой же обезьяне, только двуногой – небось прикольно наблюдать, как его павианы терроризируют затюканных до поросячьего визга слуг. Урод он ущербный, конечно, но по античным понятиям этот урод в своём праве, а в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Практически везде были конюшни, а в некоторых дворах – и слоновники, судя по размерам и прочности. Учитывая инкриминированную Флобером страсть карфагенской олигархии горделиво разъезжать на слонах, нас это как-то не удивило, но вот самих слонов что-то не наблюдалось.

– В мирном договоре с Римом Карфаген обязывался выдать всех прирученных слонов и впредь не приручать новых, – припомнила Юлька.

– Так речь же о казённых боевых шла, а не о частных ездовых, – возразил я. – Тут сами боги велят сделать всё для обхода запретов при их формальном соблюдении.

– Ага, типа как у фрицев эти их «карманные линкоры», которые вписывались в версальские ограничения! – тут же ухватил суть Володя.

– Да и мы сами, если разобраться, – добавил Васькин.

– А при чём тут мы сами? – не въехал Серёга.

– Государственной армии Карфагена теперь много чего нельзя, – пояснил наш испанский мент. – А отряды вроде нашего – это не армия, а частная охрана.

– А слоны тут при чём? – поинтересовалась Наташка.

– Договор с Римом формально не запрещает частникам держать собственных слонов, – разжевал я ей. – А как и чему хозяин-частник обучает своих слонов – это его личное дело. Может и боевым приёмам их учить – ну, ради потешных баталий, допустим. Кто-то любит своих рабов павианами задрачивать, а кто-то – и как в шахматы в живых солдатиков играть. Почему бы и нет? Люди – его, слоны – тоже его, имеет полное право.

– А слоны не получатся при такой дрессировке тоже «потешными»? – съязвил Серёга. – И на кой хрен они тогда такие нужны?

– Качество обучения, конечно, пострадает, – согласился я с очевидным. – Но главное ведь не сами слоны как вид войск, а обкатка ими конницы. Лошади боятся слонов, если не приучены к их виду и запаху, а у нумидийцев слоны есть. Их хвалёная конница сама по себе в кавалерийской рубке слабовата и правильного боя с настоящей линейной кавалерией не выдержит, но они ведь её слонами могут подкрепить, и тогда…

– Да, тогда – звиздец…

– Получается, слоны Карфагену позарез нужны, пускай даже и потешные, – резюмировал Володя. – Какого ж хрена мы их не видим?

– У Флобера частных слонов тоже забрали в армию, когда не хватило казённых, – вспомнила Юлька, тоже читавшая «Саламбо». – Может, и реально перед Замой сделали то же самое?

– Скорее всего, так оно и было, – лично я в этом ни разу и не сомневался. – И естественно, мобилизованные в армию слоны частников были конфискованы Римом на общих основаниях, вместе с казёнными. Но с тех пор прошло уже пять лет, и частники вполне могли бы начать обзаводиться новыми. Это карфагенскому государству нельзя, а им-то кто запрещает?

Вопрос получался интересным, но для самостоятельных вычислений мы как-то недостаточно владели обстановкой, а приставать с расспросами к нанимателю, которому и служить-то ещё толком не начали, было бы явной дерзостью, едва ли здесь поощряемой. Оно нам надо? Послужим, присмотримся – разберёмся и в этом, и во многом другом…

А потом нам стало и вовсе не до дедуктивных вычислений а-ля Шерлок Холмс, поскольку мы наконец пришли. Двор особняка нашего нынешнего нанимателя оказался обнесённым внушительной стеной, хотя и без крепостных зубцов. Створки ворот, правда, по сравнению с ней выглядели несерьёзно, но неширокий проём в случае чего не составит особого труда забаррикадировать, так что в целом я ограду одобрил. А вот видневшийся в глубине роскошного сада сам особняк нагнал на меня тоску своим помпезным греческим портиком при входе, поскольку сразу же напомнил мне о наших приключениях в Кордубе. Такой же помпезный портик был у нашего тамошнего начальства, «досточтимого» Ремда, и когда на его дом напали наёмники враждующего с Тарквиниями клана Митонидов, нам оказалось весьма нелегко оборонять три проёма между колоннами. После того случая я даже дал себе зарок – когда разбогатею сам, ни в коем разе не льститься на эту показуху в ущерб обороноспособности.

– После Кордубы ты стал параноиком! – подколол меня Хренио, легко разгадав смысл моей гримасы.

– Станешь тут! Или ты забыл, как нас там едва не грохнули? Если бы не бабы…

Васкес хмыкнул, поскольку имел на сей счёт и своё особое мнение. Не могу сказать, что необоснованное – как-никак, у него и сейчас ещё остаётся двадцать четыре патрона к его табельному STAR 28 PK, а на тот момент были все двадцать семь, и при наличии такого козырного туза в рукаве многое уже видится в куда более оптимистичном свете. Бабы же фыркнули, и совсем по другой причине – я имел в виду вовсе не их. Алиби было тогда у наших баб, в рудничном посёлке они оставались, а выручили нас тогда в той заварухе совсем другие бабы, местные – «почтенная» Криула и её юная дочурка Велия – ага, та самая, – добравшиеся за нашими спинами до наших арбалетов и здорово помогшие нам проредить супостатов в самый критический момент.

– Подобное всегда тянется к подобному! – съязвила Юлька, не удержавшись. – Ты, Канатбаев, сам дикарь, вот и нравятся тебе дикарки!

– Дык с волками жить – сам шерстью обрастёшь, – отшутился я, обламывая её неуклюжую попытку подколоть меня моей «чернотой».

Дело тут в том, что Канатов-то я не от слова «канат», то бишь «верёвка», а от тюркского имени Канат, и вполне возможно, что фамилия моего прадеда по отцовской линии была исходно длиннее. Было такое время, когда среднеазиатские или кавказские фамилии, оканчивающиеся на «-ханов», «-беков», а иногда даже и «-баев», могли изрядно осложнить жизнь своему обладателю, выдавая с головой его не поощряемое социальное происхождение «из бывших», и тогда многие предпочитали «обрезать» лишнее, а то и вовсе взять новую фамилию, образовав её от имени отца уже без этой удлиняющей его наследственной добавки, дабы избавиться от ненужных проблем. Ну да ладно, то дела уже давние и в наших нынешних раскладах абсолютно неактуальные…

Нас выстроили на площадке между воротами стены и входом в особняк, а сам «досточтимый» Фабриций прошёл в дом – видимо, докладывать о нашем прибытии. Через некоторое время они вышли с отцом, уже знакомым нам «досточтимым» Арунтием, и тут мы слегка прихренели – было отчего.

– Слава Тарквиниям! – гаркнул старший нашего испанского отряда, выбросив руку в весьма характерном приветственном жесте, наводящем на ещё более характерные ассоциации – ага, «зиг хайль», гы-гы! Но то же самое сделали вслед за командиром и все остальные иберы, и нам явно не следовало выделяться.

– Хайль Тарквинии! – весело рявкнули и мы с тем же самым жестом, да ещё и с прищёлкиванием подошвами сапог.

– Факельное шествие будет? – прикололся Серёга.

– Типун тебе на язык! – оборвал я его, поскольку мы и так с немалым трудом сдерживали смех, и расхохотаться в весьма торжественный для остальных момент было бы крайне несвоевременно.

– Скажи спасибо, что нас церемониальным маршем вокруг дома не погнали! – добавил Володя. – Ты срочную не служил, и тебе эта хрень по приколу, а меня в армии эта грёбаная строевая загребала по самые гланды! Это высокое начальство, млять, на полном серьёзе полагало, что только строевая подготовка может помочь разведгруппе строем и с песней скрытно проникнуть в расположение противника…

Наш наниматель в свою очередь поприветствовал испанское подкрепление характерным небрежным жестом полусогнутой руки – ага, а-ля фюрер, отчего мы снова едва не прыснули в кулаки. Потом он толкнул речугу на понятном всем турдетанском языке, суть которой сводилась к тому, что испанские иберы – самые крутые во всём мире, круче их только вкрутую сваренные яйца, и что с такими крутыми бойцами Тарквинии теперь легко и непринуждённо нагнут в раковую стойку всякого встречного. Ну, это я, конечно, перевожу именно суть вкратце, дословно-то «досточтимый» Арунтий вещал «высоким штилем» о доблести испанцев, об их великих подвигах в армии Ганнибала, о том, как они гнобили римлян на их собственной земле, и о многом другом в том же духе. А раз так – на кого же ещё положиться карфагенским Тарквиниям в тяжёлые и непростые для Карфагена времена? Типа пусть финикийские купеческие кланы полагаются на кого угодно, а этрусскому клану Тарквиниев не надо никого другого, пока на белом свете есть храбрые и надёжные испанские воины. В общем, грамотную речугу толкнул, прямо по шёрстке наших иберийских камрадов погладил, после чего не забыл и о щедрой оплате напомнить – естественно, в полновесных карфагенских шекелях. Стоит ли удивляться тому, что по окончании его речи весь отряд снова дружно изобразил «хайль»?

После «торжественной части» предполагалось наше размещение на постой и постановка на довольствие. Если второе, с учётом опыта службы Тарквиниям в Испании, тревог не вызывало, то с первым получались непонятки. Ясно же, что в самом особняке наёмную солдатню никто не разместит, а двор ну никак не походил на приспособленный к проживанию военного отряда военный лагерь. Кто ж позволит загаживать роскошный сад? Но оказалось, что эта проблема решается гораздо проще. Мы ведь не зря обратили внимание на огромную площадь Мегары по сравнению с остальным городом и связали длину периметра её стен с соответствующими трудностями по их охране и обороне. Как мы и предположили, оборонительные сооружения олигархического района Карфагена олигархическими же наёмниками в основном и охраняются. А сами крепостные стены у Карфагена – это гораздо больше, чем просто крепостные стены.

В пристройках к ним с внутренней стороны, а частично и в самой их толще, размещались и армейские склады всевозможных военных запасов, и солдатские казармы, и конюшни кавалерии, и слоновники. В лучшие для Карфагенской республики времена в этих слоновниках содержалось до трёхсот «живых танков», и именно на это количество они как раз и были рассчитаны. Протяжённость же именно мегарской внешней стены, обращённой к материку, превышала таковую Старого города раза примерно в полтора, и это означает, что приблизительно сто восемьдесят казённых армейских боевых слонов должны были размещаться в военных слоновниках Мегары. Теперь-то они все, вместе со складами слоновой боевой амуниции, естественно, пустовали, как и большая часть казарм с конюшнями, так что разместить в этих пустующих бесхозных помещениях маленькие частные армии карфагенских олигархов ни малейшего труда не составляло.

В городе, как выяснилось, имелись и водопровод, в который вода подавалась из акведука, и канализация, а казармы в стенах оказались оснащены и банями, и отхожими местами. В общем, временный постой даже по нашим современным меркам – армейским, конечно – получался очень даже приличным. А по простору – значительно превосходил родную отечественную казарму с её двухъярусными койками в тесном кубрике. Наёмный античный воин – ни разу не зачуханный расейский пацан-срочник. Даже самый обычный тяжеловооружённый пехотинец-гоплит имел, как правило, слугу-раба, нёсшего на марше его пожитки и часть снаряжения или погонявшего нагруженного ими ишака, кавалерист же редко когда мог обойтись одним слугой, чаще двумя, а то и тремя, поскольку и конь у него боевой не один, а ещё и запасной, и пожитков больше, чем у пехотинца, и тут уж без вьючной живности не обойтись никак, и за всем этим хозяйством пригляд и уход нужен соответствующий. И это рядовые бойцы, не командный состав. А многие ведь наёмники были и с семьями, так что в нашу современную советско-российскую казарму античный контингент загнать было бы просто немыслимо.

Никто, само собой, таких самоубийственных телодвижений и не предпринимал, и предложенные нам казармы куда больше напоминали современную семейную общагу с её двух- или трёхместными комнатами – правда, только с матерчатыми ширмами вместо настоящих дверей. Поскольку времена Магонидов и Гамилькара Барки давно уже прошли, многочисленных наёмных контингентов Карфаген больше не держал, так что свободных помещений хватало. Фактически вся стена Мегары была распределена участками между олигархическими семействами, и каждое из них расквартировывало своих наёмников в «своих» казармах. Кроме того, как нам сообщили старожилы, никто и не заставляет бойца обитать в казарме постоянно. Когда твоя очередь тащить службу на крепостной стене или во дворе нанимателя или, допустим, в случае городских беспорядков, когда всё «войско» должно быть в сборе – тогда да, изволь «стойко переносить все тяготы и лишения». А так, если содержимое кошелька позволяет, не возбраняется и отдельным съёмным жильём в Старом городе обзавестись – желательно только, чтобы не слишком далеко от Мегары и не слишком уж врассыпную, дабы легче было оповестить бойцов через рабов-посыльных о внезапном сборе. Теоретически и купить собственный дом никто не запрещает, просто откуда возьмутся у солдата такие деньжищи? А снимают жильё многие, жалованье это позволяет, так что вблизи Мегары целые многоэтажки иной раз оказываются заселёнными почти одними только наёмниками мегарских олигархов. В общем, получалось, что жить в Карфагене более-менее прилично можно вполне…

Мы облюбовали для себя в казарме четыре соседние комнатушки и принялись прикидывать, как разместиться в них поудобнее. Задача эта, прямо скажем, не столь уж и тривиальная. С другой стороны, не я ведь первый её решаю – были тут когда-то обитатели и до меня. Ага, вот оно, искомое – несколько железных крючьев, надёжно закреплённых в стенах. Ну, два у входа – понятно, для дверной занавески. А вот ещё один рядом и один такой же напротив, в противоположной стене…

– Это для перегородки, господин, – подсказала Софониба, указывая глазами на широкий топчан и улыбаясь. И верно, разгораживающая комнату занавеска тоже нужна. Хоть и простые нравы в античном мире, трахать наложницу прямо на глазах у Укруфа будет как-то слишком уж по-античному, гы-гы! Стало быть, сюда мы вешаем означенную занавеску и получаем «отдельные» спальню для меня с Софонибой и прихожую, где будет ночевать Укруф. Вот и определились с общей компоновкой, от которой и будем плясать дальше. Так, крючья над бойницами… гм…

– Занавески от мух, господин, – это уже и Укруф сообразил. – А вот эти крючья на стенах – для масляных светильников. Я только не понял, почему двойные…

– Вторые – для курильниц! – дошло до меня. – Тебе, Укруф, первое задание – нащипать мелких веток можжевельника с хвоей и насушить. Комаров нам тут тоже не надо. А вот тюфяк…

Спать на голых досках, возможно, и принято у спартанцев, но мы-то ведь ни разу не спартанцы. Но спартанский быт – увы, не единственная разновидность мазохизма. Даже роскошные формы моей наложницы как-то не переполнили меня энтузиазмом от перспективы спать на этом тюфяке, оставшемся от давних предшественников. То, что в нём за время бесхозности успело вывестись не одно поколение мышей – это ещё полбеды. Софониба их не боится, мы с Укруфом – тем более…

– И-и-и-и-и-и-и-и! – раздался из-за стенки справа пронзительный визг Наташки. – Володя, выгони её! И-и-и-и-и-и!

Мы прыснули в кулаки, представив себе эту картину маслом. Но вот не менее обычные для античного мира клопы – это да, это проблема и для нас. Оттого, что ты их не боишься, они тебя кусать не перестанут.

– Тюфяк – на хрен! – приговорил я прямо без суда и следствия доставшееся мне от предшественников «наследство». Для Укруфа переводить «на хрен» не требуется – не первый месяц уже мне служит и давно уж в курсе, что это и в каких случаях означает. – А у нас и плащи есть, на них поспим.

– Моль, – напомнила бастулонка. – В тюфяке шерсть… ну, когда-то была. А все наши плащи тоже шерстяные. Надо бы полыни найти…

– Вроде я видел её где-то по пути. Найдёшь?

– Найду.

– Ну и тоже можжевеловым дымом всё окурите – не повредит.

На этом мою раздачу рабам «ценных указаний» прервал посыльный, который сообщил, что досточтимый Арунтий вызывает к себе старшего аркобаллистария Максима и аркобаллистария Хула – так называли нашего Васькина. Ну, раз наниматель вызывает – надо идти, как-нибудь уж слуги и без нас управятся.

«Досточтимый» был ещё занят, и нам пришлось ожидать в прихожей. Но это не значит, что мы скучали. Встретившаяся нам в коридоре «почтенная» Криула, разодетая куда роскошнее, чем даже в Гадесе, очень уж довольной этим почему-то не выглядела, но нас поприветствовала куда теплее, чем там, в Испании. Хотя это-то как раз понятно – там мы были для неё варварами-чужаками, здесь же – почти своими, испанцами. А мне так и вовсе указала с хитрым видом пальцем за колонну, и, последовав молчаливому совету, я уж точно об этом не пожалел. Стоило мне заглянуть туда, как на моей шее повисла Велия. Завернув в укромный закуток, мы долго и сосредоточенно тискались и целовались, и для этого нам не требовалось никаких слов. Слова понадобились потом – нам много чего было друг другу рассказать, но…

– Макс! «Досточтимый» зовёт! – спустил меня на грешную землю Хренио. Ну что опять за непруха такая! Что ни свидание, так обязательно какая-нибудь хрень! Карма у меня такая, что ли?

3. Крутые дела крутого босса

Наш нынешний наниматель, «досточтимый» Арунтий, – мужик реально крутой, безо всяких натяжек. Не в том смысле, который вкладывает в это понятие всевозможная гопота. На четыре кости он всякого встречного без необходимости не ставит, своих людей без вины не дрючит, домашние рабы и домочадцы от него по всем углам не прячутся, и детей его именем мамаши не пугают, и в городе он среди олигархов не только не первый, но даже и не сотый. В бутафорский Совет Трёхсот уже входит, это успел, а вот в реально заправляющий всеми делами в городе Совет Ста Четырёх – ещё нет. Вовсе не в этом его крутизна, а совсем в другом. Богатством, властью и личными связями любой имеющий их ущербный урод силён, но станет ли кто-то уважать ущербного урода – по-настоящему, а не показушно? Арунтия было за что уважать. И, что особенно важно, не от него самого мы об этом знали, а от тех, кто служит ему поболе нашего. О чём-то рассказал Тордул, о чём-то Фуфлунс, о чём-то Акобал и Турмс. В отличие от граждан классических греческих полисов и Рима, карфагенские граждане сами воевать не обязаны, наёмники на то есть. И среди простых-то граждан Карфагена, лёгкой жизнью не избалованных, не так уж много наберётся тех, кто не кошельком, а собственными руками воевал и собственной жизнью рисковал. Ну, разве только на флоте, где в самом деле служат граждане, но карфагенский флот, проигравший римлянам господство на море ещё в Первую Пуническую, во Второй тоже как-то себя не зарекомендовал, а в боях на суше вплоть до Замы участие граждан и вовсе было скорее исключением, чем правилом. Ещё меньше таких, поучаствовавших в боях, среди карфагенских олигархов, но наш наниматель – как раз один из таких. И из этих весьма немногих – уж всяко не последний. Словом – ветеран Второй Пунической.

Альпы наш «досточтимый» с войском Ганнибала, правда, не переходил – всё больше «по морям, по волнам» болтался. Если кто воображает себе, что это не в пример безопаснее, то абсолютно напрасно – хвалёный флот Карфагена, как я уже сказал, даже при всей своей реальной мощи никакой особой славы себе в этой войне не снискал, и на море практически безраздельно господствовали римляне. Иначе зачем бы великий Баркид бил ноги себе и своим людям сухим путём и губил изрядную часть армии на альпийских кручах? Не был он дураком, да и не его был это план, а ещё его отца, Гамилькара Барки. Тот же дураком тем более не был. Просто нереально было перебросить армию в Италию морем, на котором уже с конца прошлой, Первой Пунической, начал хозяйничать Рим. Вот тогда-то и полюбил Арунтий корабли своих предков этрусков, здорово смахивающие на более поздние драккары викингов. Ну, если точнее, то не драккары, а эдакие гибриды скандинавского шнекера с кнорром. Уступая во вместительности и грузоподъёмности «круглой» финикийской гауле, традиционный этрусский корабль был гораздо обтекаемее и быстроходнее при куда меньшей осадке. От униремы и даже иногда от биремы он мог уйти, а от триремы – спастись на мелководье, и это не раз выручало на войне старшего сына старика Волния. Разведка побережья, переброска лазутчиков и посланцев к будущим союзникам с солидными деньгами для их подкупа – вот чем занимался в начале Второй Пунической наш нынешний наниматель. Ганнибал ещё только подступал к Альпам, а все североиталийские галлы и лигуры уже с нетерпением ждали его прихода. Шла подготовка к восстанию против Рима на Корсике, зрели заговоры в городах Этрурии и даже на куда более лояльной к Риму Сардинии готовились диверсии и против римских гарнизонов, и против флота. Не Арунтия вина в том, что островитяне не утерпели и выступили раньше оговоренного срока, а этрусские аристократы перессорились между собой, не поделив плодов будущих побед – он свою часть дела выполнил. И уж тем более не его вина в том, что карфагенский флот так и не воспользовался первыми победами Ганнибала при Требии и у Транзименского озера и не перехватил у Рима инициативу на море. Ну не ему же с его полутранспортниками-полугонцами было, в самом-то деле, затевать сражения с римскими военными эскадрами из трирем и квинкерем!

Обошлись как-то без нашего «досточтимого» и при Каннах. Римский-то флот, в отличие от карфагенского, своё дело знал и по гаваням не отсиживался, а уход Баркида на юг Италии сделал риск бессмысленным. А в Карфагене его ждала семья, в кругу которой и застал его Магон – младший брат Ганнибала – с известием о той грандиозной победе. В отличие от Ганнона Великого, Арунтию не нужно было объяснять, что и победители тоже нуждаются в подкреплениях. На следующий год, благодаря осуществлённому флотилией из Нового Карфагена отвлекающему рейду на Сардинию, эскадра Бомилькара прорвалась в Локры на юге Италии и доставила Ганнибалу подмогу – первую и единственную за весь его италийский поход. Сорок слонов и четыре тысячи всадников – половина нумидийцы, половина ливофиникийцы. Вот в составе этой второй половины, полноценной линейной кавалерии, был и отряд этрусских эмигрантов во главе с Арунтием. Но избранный в Риме после Канн диктатор вернулся к прежним осторожным действиям Фабия Максима и не давал втянуть римлян в новое большое сражение, а Ганнибал не спешил идти на Рим. Бесконечные манёвры, мелкие стычки, неудачная осада Нолы, ранение при отражении римской вылазки. Не видя никакого смысла в этом топтании по югу полуострова, когда Этрурия по-прежнему подвластна Риму, Арунтий, вместе с другими ранеными из числа своих этрусков, воспользовался подвернувшейся оказией для возвращения в Карфаген. А залечив раны, направился с Магоном в Испанию, где активизировались братья Сципионы, а Гасдрубал, средний из Баркидов, потерпев от них поражение, не сумел вывести армию на помощь старшему брату в Италию. Пока Баркиды наводили порядок в своих войсках, сын Волния помогал отцу в Гадесе и Кордубе, в том числе и по налаживанию увеличения добычи металла на кордубских рудниках.

Не самое славное из его деяний на фоне Второй Пунической? Ну, это смотря с чьей колокольни это дело заценивать. Если с моей – так дело он делал, как выражался по другим поводам один гений в кепке, «архинужное и архиважное». Во-первых, без металла не очень-то и повоюешь. Оружие на войне – расходник, особенно метательное типа стрел и дротиков. Война – это вовсе не одни только подвиги на поле боя. Вот чем героям эти их героические подвиги совершать прикажете, когда боекомплект совершалок кончится? А во-вторых, дела потребовали укрепления связей с местными турдетанами, в результате чего у Арунтия появилась почётная наложница-турдетанка, некая Криула, заменившая ему в Испании оставшуюся в Карфагене жену-финикиянку. И это, если с моей колокольни смотреть, вообще самое удачное из его дел. В смысле – по результатам. Велия, дочурка ихняя, получилась у них с Криулой, как говорится, на пять с плюсом. Так что в перерыве между своими героическими военными деяниями сын Волния зря бока не пролёживал и хренью не страдал. Не знаю, как для Испании, не говоря уж о Карфагене, но для меня он сделал в этот период немало полезного. И трудоустройство моё первоначальное в этом мире подготовил – немало «левых» самоцветов у меня с моих дел на руднике всё ещё приныкано, и невесту мне сделал первосортную. Да ещё и сам уцелел, дабы предоставить мне непыльную и денежную службу. Ведь для чего существует мёд? Правильно, чтобы я его ел, гы-гы! Мудрость Винни-Пуха – она ведь из разряда вечных. По сравнению с этим – сильно ли меня совокупляет, скольких римлян он за это время не убил собственноручно или с помощью собственных частных наёмников? Да ни на грамм! Без него прямо, можно подумать, и некому было прореживать гордых квиритов!

Тем более что, позаботившись должным образом обо мне в Кордубе и уладив после этого свои дела в Карфагене, он потом, вернувшись снова в Испанию, и военные дела наверстал с лихвой. Братьев Сципионов – отца и дядю нынешнего Африканского – кто на ноль множил? Гасдрубал и Магон Баркиды вместе с другим Гасдрубалом, который Гисконид? Ну да, конечно, для истории сохраняются только имена тех, кто командовал – ставил всех на уши, орал на реальных или кажущихся нерадивых, топал ногами и грозил распять на кресте неугодных – большие начальники и в античные времена не очень-то в этом плане отличались от известных и привычных нам современных. Да только ведь не они сами рисковали жизнью в первых рядах, и не их мечи множили число героически павших за Рим легионеров. Это делали другие, в историю не попавшие. Не один Арунтий, конечно же, много их было, но и он тоже в их числе. И его этрусско-иберийский конный отряд в составе армии Магона Баркида тоже участвовал в деле при Кастулоне, у которого было окружено и почти поголовно уничтожено войско Публия Корнелия Сципиона. Кто персонально отправил к праотцам самого Публия – история умалчивает, и я этим как-то не удивлён. Опрометчиво и весьма чревато было бы хвастаться этим славным делом в последующие годы, когда в стране практически безраздельно господствовал уже другой Публий – младший, который Африканский, родной сын убитого при Кастулоне Публия Старшего. А буквально через несколько дней, возле Илорки, армия Магона поучаствовала и в уничтожении второго из братьев Сципионов, Гнея, дяди Африканского. И опять же, о конкретном отличившемся история молчит как рыба об лёд. Но лихие рубаки Арунтия однозначно отметились и в той крутой мясорубке.

Таковы ли его заслуги, чтобы меряться ими с двумя Гасдрубалами и Магоном – это, само собой, во многом дело вкуса и личного мнения. Своё собственное по данному вопросу – увы, объективным и беспристрастным назвать не могу. Ведь пока три важных и именитых карфагенянина вершили свою глобальную историю, мой нынешний наниматель снова ухитрился между делом и обо мне позаботиться. Выполнив все поставленные перед ним командованием задачи, он сумел при этом понести смехотворные на всеобщем фоне потери и сберёг для будущих свершений немало отличных бойцов. В их числе – храброго, ловкого и весьма толкового рубаку Тордула, обеспечив тем самым впоследствии меня и наших отличным первым командиром, сберёгшим в свою очередь наши головы и задницы в окрестностях Кордубы и вообще здорово помогшим нам встроиться в местный социум. Надо ли объяснять, почему данное обстоятельство для меня, признаемся уж честно, на порядок важнее мировой геополитики? А то, что наш «досточтимый» сделал это полезное дело быстро и лихо, едва вылезя из тёплой постели Криулы, так за это ему, как говорится, особый респект и уважуха. Ведь как раз тогда он и Велтура ей заделал, брата Велии, и это для меня тоже оказалось весьма полезно. Если ты хочешь знать, какой будет в почтенном возрасте твоя невеста – присмотрись к её матери. А если хочешь знать, какими будут твои сыновья от этой невесты – присмотрись хорошенько к её брату. Тоже ведь немаловажное обстоятельство, верно? Вплоть до того, кстати, что полное отсутствие у невесты братьев и наличие сестёр – это, знаете ли, тревожный признак. Сплошь и рядом бывает, что невесты из таких семеек, выйдя замуж, сами в свою очередь поваживаются рожать одних девок. Да знаю я, знаю, если кто не въехал, что отвечающая за пол будущего ребёнка хромосома со сперматозоидом в яйцеклетку поступает, а их в той впрыснутой в бабью звизду порции обоих сортов поровну. Да только собака ведь помимо толстостей порылась и в тонкостях. А яйцеклетка что, не может принимать тот или иной сорт сперматозоидов избирательно? Недоказуемо на нынешнем уровне биологической науки, согласен, но факты – того, очень даже упрямо намекают на такую возможность…

Вот тут бы, когда с обоими старыми Сципионами покончено, а молодой ещё не заявился, и пока что никто не мешает, и двинуться кому-нибудь из Баркидов с войском на подмогу к старшему брату в Италию – хоть тому же Гасдрубалу, например, который уже пытался сделать это ранее. Ганнибал как раз подступал к самому Риму, и получи он в этот момент сильное подкрепление – неизвестно ещё, чем бы кончилась война. Но, видимо, не один только Ганнибал, умея одерживать внушительные победы, не умел пользоваться их результатами. Родовое это у Баркидов, что ли? Какая там, в сраку, Италия! Ведь даже саму Испанию зачистить от остатков римлян не удосужились! Думали, что успеют ещё? Ага, успели – дождаться Сципиона-младшего! Ну и кто им доктор, спрашивается?

Видя их бездействие, Арунтий занялся собственными делами. В Карфагене на тот момент умерла его законная жена-финикиянка, и нужно было позаботиться о детях и вступить в новый брак. Это ведь только в теории любой гражданин Гадеса, поселившись в Карфагене, становился автоматически полноправным карфагенянином, а реально это для бедноты и среднего класса только справедливо. А по олигархической жизни всё решали личные связи. Дела же там у клана Тарквиниев намечались большие, и для их успешного ведения связи требовались тоже немалые. Нужно было серьёзно врастать в карфагенскую олигархию, где давно всё схвачено, поделено и разграничено, и одиночке там ловить было нечего. Он справился и с этой проблемой, и в результате я теперь получил возможность безбедно жить в большом и благоустроенном мегаполисе.

А в Испании тем временем высадился Сципион-младший, и вскоре проспавшие его появление там два Гасдрубала с Магоном, ухитрившиеся вдобавок ещё и между собой крепко перелаяться, просрали ему Новый Карфаген. Победителю хватило ума вступить в дружеские отношения с иберами, и с этого момента, собственно, исход испанской войны был уже практически предрешён. Потеряв мощную военную и производственную базу и изрядное число недавних испанских союзников, а главное – богатые серебряные рудники, карфагеняне оказались в Испании в том же самом положении, в котором до сих пор были римляне. Мало денег – мало и наёмников-профессионалов. Приходилось усиливать и без того немалое налоговое бремя на турдетан долины Бетиса, да ещё и и изнурять их общины рекрутскими наборами, озлобляя тем самым против себя и их. Вот тут только Гасдрубал Баркид и поумнел – ага, задним умом. Сумев набрать гораздо худшее войско, чем имел ранее, и получив вдобавок от Сципиона изрядную трёпку при Бекуле, он всё же двинулся наконец на соединение с Ганнибалом в Италию. Жалкая попытка, закончившаяся вполне закономерно! Арунтий, просчитав всё это заранее, отпрашиваться у Магона к Гасдрубалу не стал и в этой самоубийственной авантюре не участвовал. Магону, громившему вместе с Ганнибалом римлян в первые годы италийского похода, он доверял куда больше.

Но перестало везти и младшему из Баркидов. Небольшое, но опытное и хорошо подготовленное войско Марка Силана опрокинуло многочисленных, но наспех обученных и вовсе не горящих желанием умирать за обирающий их Карфаген турдетанских рекрутов. Да и сам Арунтий уже получил через преданного их семье человека тайное послание от отца, в котором тот рекомендовал наследнику особо не геройствовать. Волний уже тогда просчитал, что Карфаген неизбежно проигрывает войну, и теперь следовало позаботиться в первую очередь об интересах клана Тарквиниев. Уже и многие турдетанские вожди один за другим начали переходить на сторону Сципиона, в том числе Кулхас, от этого перехода только выигравший, и ссориться с ними не было в интересах этрусского клана. Но нельзя было и открыто переходить на сторону римлян самим Тарквиниям, хоть и зрел уже давно соответствующий заговор и в самом Гадесе – как по чисто деловым соображениям, так и по ещё каким-то, о которых Тордул и Фуфлунс мне не сообщили, так что сам я мог о них только строить догадки. Так или иначе, Арунтий продолжал службу у Магона – не особо усердствуя, но и не отлынивая от неё сверх разумной меры. Не нужно было Тарквиниям в Испании ни сильного Карфагена, ни сильного Рима. Но при Илипе объединённое войско Магона и Гасдрубала Гисконида снова было наголову разгромлено – на сей раз уже самим Сципионом, сумевшим несколькими одинаковыми демонстрационными построениями в течение нескольких дней обмануть карфагенян и неожиданно построиться для настоящего боя совершенно иначе. Снова побежали смятые союзники и наёмники, снова разбежались по домам мобилизованные насильно турдетаны, бросая на произвол судьбы надёжную, но немногочисленную африканскую пехоту. И снова, полагаясь на быстроту прославленных испанских коней, пришлось спасаться кавалерии. Проложив себе дорогу сквозь конницу римлян копьями и мечами, ушёл из окружения и конный отряд Арунтия.

В Африке тем временем выступил против Карфагена уже и нумидийский царь Сифакс, и Гасдрубал Гисконид отбыл с остатками своих войск туда, оставляя Магона в Испании одного. В надежде повторить неожиданный рейд Сципиона и отбить обратно Новый Карфаген, тот предпринял морской набег, но римский гарнизон города был не в пример сильнее потерявшего его карфагенского. Участвовавший в этом походе Арунтий, оценив ситуацию с ходу, даже в штурм напрашиваться не стал, вызвавшись вместо этого разведывать местность и избежав потерь в своём отряде. А пока Магон плавал в море, от Карфагена отложился и Гадес. Сумев уклониться от участия в репрессиях Магона против восставшего города, наследник клана Тарквиниев всё же остался у него, дабы участвовать в намеченном с ходу морском походе в продолжавшую воевать с римлянами Лигурию, где предполагалось высадиться и снова взбунтовать заодно и цизальпинских галлов. Магон после этого должен был двинуться на соединение с Ганнибалом, а сам Арунтий – поднять мятеж против Рима в Этрурии. Судьбе не был угоден успех их экспедиции, но если Магон был разгромлен и смертельно ранен в Лигурии, то нашему нынешнему нанимателю в этом плане повезло больше. Потерпев неудачу в попытке мятежа, этрусские заговорщики, кто уцелел, пробились к нему и пополнили его отряд, с которым он и отплыл в Карфаген. И доставил всех в целости и сохранности, как и в прежние времена начала войны, миновав все заслоны римского флота.

Будущий африканский поход Сципиона, учитывая его прежнюю дипломатию с Сифаксом, предугадать было несложно. Но если полководцем Гасдрубал Гисконид был средненьким, то дипломатом он оказался гораздо лучшим. Зная о падкости нумидийской знати на карфагенских красавиц, он отдал Сифаксу в жёны свою дочь Софонибу, тёзку моей наложницы-бастулонки, ранее просватанную за Масиниссу. Это толкнуло того на окончательный переход на сторону римлян, зато Сифакс, реально правящий Нумидией, возобновил союз с Карфагеном. В результате Утика, близ которой высадился Сципион, не только не решилась на восстание, но и оказала ему яростное сопротивление, и в конце концов римлян удалось запереть на мысе, где они построили укреплённый лагерь. Если бы только выполнил свою задачу карфагенский флот! Увы, кончились у Карфагена его толковые флотоводцы. Не сумев одолеть флот Сципиона и блокировать его лагерь с моря, карфагенские моряки свели на нет все успехи сухопутных войск. А потом и сами римляне, воспользовавшись беспечностью противника, подожгли лагерь Сифакса и посеяли в нём панику, а при попытке спасти союзника досталось и Гасдрубалу. Нанятые заранее для их подкрепления кельтиберы и балеарцы вскоре прибыли и восстановили боеспособность их войск, но получил подкрепления и Сципион. В пяти переходах от Утики римляне снова разгромили Гасдрубала с Сифаксом, от которого уже целые отряды начали перебегать к Масиниссе. Карфаген стоял на грани катастрофы, и лишь отдельные их конные отряды, терроризируя коммуникации Сципиона, не давали ему подступить к городу. В их числе был и отряд Арунтия, в Африке сражавшийся на совесть. А зачем Тарквиниям римская военно-политическая гегемония?

Но Масинисса овладел Нумидией, а Сципион получил новые подкрепления с Сицилии, восстали ливийцы и заняли подчёркнуто нейтральную позицию подвластные Карфагену финикийские города. Ганнон Великий, извечный противник Баркидов в Совете Ста Четырёх, вёл уже переговоры о мире, когда подстрекаемая Баркидами чернь вдруг взбунтовалась и потребовала отзыва из Италии Ганнибала. Его высадка на африканском берегу у Лептиды окончательно вскружила воинственному дурачью их дурные головы, и перемирие было нарушено весьма нагло и бесцеремонно. А чего тут с ними считаться, с этими римлянами, когда на помощь городу прибыл сам великий и непобедимый Ганнибал, под его знамёна готово встать многочисленное городское ополчение, а по слоновникам удалось наскрести аж восемьдесят слонов – вдвое больше, чем было у Ганнибала в начале его италийского похода? То, что впервые взявшим в руки оружие ополченцам далеко до ветеранов Сципиона, а не так давно наловленные и собранные с частных слоновников хоботные – боевые лишь по названию, до горячих, но пустых голов как-то не доходило. Тех же, кто пытался их урезонить, кликуши тут же обвиняли в предательстве – со всеми вытекающими, в Карфагене особенно суровыми…

Сражение при Заме для понимающих ситуацию было актом отчаяния. Какой там повтор Канн! В лучшем случае можно было надеяться свести схватку вничью, и тогда появлялись неплохие шансы выторговать на переговорах более мягкие условия мира. Но горячившиеся на городских улицах и площадях ополченцы, завидев противника, сразу же перетрусили и лишили Ганнибала даже этого шанса. Вместо применения слонов по науке – против римской конницы, – ему пришлось растянуть их по всему фронту против пехоты с известным уже бесславным результатом, а без них и рассеять многочисленную конницу противника тоже не удалось. В результате, как и следовало ожидать, получились «Канны наоборот». Вырвался из римского окружения «Священный отряд» карфагенской «золотой молодёжи», пробился сам Ганнибал с конной свитой, прорвалось несколько отрядов его ветеранов, да прорубился сквозь нумидийцев Масиниссы отряд Арунтия, прочие же все легли под мечами легионеров.

Чудеса дипломатии и изворотливости пришлось ему потом проявить, спасая от выдачи римлянам примкнувших к нему этрусков-мятежников. Это только сам Арунтий, родившийся и выросший за пределами римских владений, а к началу войны имевший уже и карфагенское гражданство, воевал с Римом и его союзниками «по праву», и к нему у победителей претензий не было, а они, будучи формально союзниками Рима, а кое-кто и гражданами, считались изменниками и подлежали безусловной выдаче как перебежчики. Если выданный перебежчик был римским гражданином, его казнили, если италийским союзником – продавали в рабство. Немалого труда и немалых денег стоило договориться с римлянами о «заочном» суде над вывезенными из Италии этрусками и об их выкупе без выдачи – на взятки было роздано тогда едва ли меньше, чем уплачено потом официально за «рабов». В их числе были и Фуфлунс с Турмсом. Много ли удивительного в том, что у Арунтия нет недостатка в преданных ему людях? Пока Карфаген ныл, стонал и заливался слезами, собирая деньги на первые выплаты контрибуции Риму – при виде выведенного в море и подожжённого римлянами флота плакали куда меньше – наш «досточтимый», тоже знавший цену деньгам, но не делавший из них культа, закладывал основу своих будущих прибыльных дел. Гадес, вовремя переметнувшись под римский протекторат добровольно, разорительным поборам и конфискациям не подвергся, и своего имущества вне города Тарквинии не потеряли. И если карфагенское государство лишилось испанского серебра, то один скромный и неприметный карфагенский олигарх этрусского происхождения этого как-то не заметил, поскольку текущий к нему от отца серебряный ручеёк и не собирался иссякать. Не прекращались и поступления меди, а главное – драгоценной чёрной бронзы, в которой по-прежнему нуждались храмы как самого Карфагена, так и богатого Востока. Были у него тут и ещё какие-то особые дела, о которых просвещавшие меня рассказчики предпочитали таинственно помалкивать. Не будучи стеснённым в деньгах, Арунтий уже и свою торговую флотилию пополнил, и несколько загородных вилл по случаю прикупил, и людей подходящих нанял. В общем – к небесам не взмыл, из грязи в князи не вырвался, но приподнялся заметно. И останавливаться на достигнутом явно не собирался. Вот к такому человеку мы и угодили на службу…

Беседу с нами «досточтимый» начал с «политинформации»:

– Как вы оба, должно быть, уже наслышаны, ближайший сосед Карфагена – это Нумидия. Это варварское царство ливийцев образовалось из нескольких племён уже после того, как в этих местах обосновались финикийцы, и возвысилось над прочими ливийцами за счёт того, что кое-чему научилось у Карфагена. Но Масинисса мечтает покорить своей власти все ливийские племена, в том числе и давно подвластные Республике. По условиям мира с Римом, Карфаген должен был уладить с Масиниссой все разногласия о границах с Нумидией. И Нумидия, и Карфаген одинаково считаются сейчас друзьями и союзниками Рима, равными перед ним, но на деле Масинисса всегда получает поддержку от римлян во всех спорах. Недавно Республике пришлось отдать ему немало богатых земель, которые никогда не принадлежали его предкам и были почти бесполезны, покуда их не возделали финикийские поселенцы, – на расстеленной перед ним на столе карте Арунтий показал нам территорию, оттяпанную у Карфагена Нумидией, которая действительно впечатляла.

Ну, местных античных аборигенов, естественно, не владевших никаким нашим «попаданческим» послезнанием. Я-то, всегда увлекавшийся историей подробнее и точнее куцей школьной программы, знал, как возрастут аппетиты нумидийцев по мере того, как они убедятся в своей полной безнаказанности. Со временем Масинисса и сам-то Карфаген начнёт считать «исконно нумидийской землёй» и на этом основании захочет все его земли вместе с самим Городом присоединить к своему царству, дабы превратить его наконец в полноценную средиземноморскую державу, так что на фоне всех этих будущих запросов его нынешние, уже удовлетворённые притязания выглядели настолько скромно, что я аж присвистнул.

Но наш наниматель, моим послезнанием не обладавший, оценил моё удивление по-своему – в ключе своей лекции:

– Да, этот разбойник ограбил Республику так, как не грабил ещё никто, если не считать Рима. Но Рим победил нас в войне и взял своё по праву победителя, а этот шакал воспользовался удобным моментом и благосклонностью римлян. Хвала богам, он теперь удовлетворён и признал на переговорах, что Карфаген больше ничего ему не должен.

– Навсегда ли, досточтимый? – поинтересовался я.

– Не думаю – варвар есть варвар. Но сейчас возле границ размещены крупные отряды ветеранов Ганнибала, которого этот разбойник всё же боится. Ганнибал теперь – суффет и формально войсками не командует, но по старой памяти его воины по-прежнему готовы ему повиноваться. А часть их он нанял вообще на собственную службу и платит им жалованье из собственных доходов. Они расквартированы во всех его поместьях возле Гадрумета и выполнят любой его приказ. До тех пор, пока у нас остаётся Ганнибал и его воины, Масинисса нам не опасен.

– А его подданные? – это я спросил как бы невзначай, но с хитрой улыбочкой, намекающей на скрытый смысл.

– Подданные? Ну, добропорядочные подданные обязаны уважать и соблюдать договоры своего царя, – проговорил «досточтимый» с такой же хитрой улыбочкой. – А преступники, дерзнувшие нарушить царскую волю – вне закона, и на нашей земле мы вправе поступить с ними так, как они того заслуживают. Ну, если нам сил на это хватит, – улыбка Арунтия стала ещё шире. – В Испании вы и сами видели, как бывает на деле. Цари и вожди договариваются между собой и с городами о взаимном уважении и мире, но вот некоторые из их недостойных подданных не считаются с договорами. То же самое бывает и в Нумидии. Эти пастухи – разбойничий народ, и к набегам они привыкли настолько, что их царь не в силах остановить их, если бы даже и захотел. Раньше Республика нанимала этот беспокойный сброд на службу и спроваживала на очередную войну далеко отсюда. Но теперь Карфагену запрещено завоёвывать и удерживать чужую землю, и ему не нужна больше такая армия, как прежде. Нет у него и лишних денег, чтобы платить их дармоедам. Мелких шаек настолько много, что за всеми не уследить, и мы уже не можем полностью полагаться на нынешнюю маленькую армию. А наши земли с каждым годом становятся всё богаче и соблазнительнее для разбойников.

– Начали развивать хозяйство? – догадался и Васькин.

– Ну, почему же начали? Всегда развивали. Но раньше мы больше торговлей и завоеваниями занимались, а зерно проще было на Сицилии или в Египте купить. Виноград выращивали для вина, оливки для масла, а зерно – так, рабов на месте кормить. Теперь-то лишних денег на закупки нет, всё Рим высасывает, испанского серебра тоже нет, торговлю расширять уже некуда – что ещё развивать, кроме хозяйства на земле? Начнём сами зерно и прочее вывозить – появятся и дополнительные деньги. Если, конечно, от нумидийских разбойников отобьёмся.

– И мы понадобились тебе для этого, досточтимый? – откровенно говоря, у меня были несколько иные планы, но не спорить же с нанимателем, едва поступив на службу и не выслужив ещё достаточного авторитета. Ладно уж, потерпим, а там видно будет.

– Да, большую часть вашего отряда я собираюсь разослать по моим загородным поместьям. Но вот вы сами с вашими умными головами гораздо нужнее мне в Карфагене. Стрелять, колоть и рубить у меня есть кому и без вас, а если мало будет – ещё найму, а вы умеете придумывать то, чего нигде ни у кого нет, и так, как никто нигде не делает. Да и знаете много такого, чего здесь никто не знает. Особенно – вы двое. В Гадесе Тордул рассказал мне, как вы вдвоём разгадали загадку с похищением Криулы и детей и этим облегчили поиск и погоню. Я не умаляю ваших заслуг в бою и не забываю о них, но это – важнее. Таких людей у меня мало, а загадок, требующих незаурядного ума – много. И те люди, что у меня есть, с некоторыми из них справиться не могут.

– И каковы же эти загадки, досточтимый? – хоть «на картошку» нас отправлять пока что и не спешат, следовало всё же подстраховаться, продемонстрировав нанимателю правильность его решения.

– Ну, не всё сразу! – усмехнулся Арунтий. – Хотя… Ладно, вот вам одна из них. Из Гадеса отец присылает мне одну траву, которую кое-кто здесь покупает у меня оптом за хорошую цену. Но это чистый торговец, посредник, который вряд ли использует её сам. Скорее всего, он её где-то кому-то перепродаёт, и гораздо дороже. Но где и кому? Этого мне выяснить так и не удалось. Люди, которых я засылал к нему разузнать, с этой задачей не справились, двое вообще погибли, а те из людей перекупщика, которых в конце концов удалось подкупить, сами ничего толком не знают.

– А что за трава? Для чего используется? – быка явно следовало брать за рога, и я решил не мешкать. Не разгадаю – так хотя бы служебное усердие продемонстрирую.

– Если в крепком отваре этой травы тщательно выварить шерстяную ткань, то её потом долго не трогает моль. Но для дешёвой ткани это дорого, а дорогую покупают те, у кого есть и рабы для ухода за ней.

– Ценная трава… А она точно из Гадеса? Почему я ничего не слыхал там о ней? Может быть, она откуда-то из другого места, а привозится через Гадес?

– Может быть и так – какая вам разница? Откуда она приходит ко мне, я знаю и без вас. С вашей помощью мне хотелось бы выяснить, куда она уходит от меня. Если вы с этим справитесь – награжу по-царски.

– Хорошо, досточтимый. Откуда ты берёшь свой товар – не наше дело. Но нельзя ли нам взглянуть на него?

– Это можно, – согласился наш наниматель. – Если вы займётесь этой задачей – вы должны знать, как эта трава выглядит.

По его знаку раб-слуга вышел и вскоре вернулся с образцами – кроме сухой травы с характерными широкими листьями, были ещё и сухие листья какого-то дерева, похожие на лавровые, только помельче. И если я сам внимательно пригляделся и даже незаметно принюхался к широколиственной траве, то наш испанский мент, как я заметил боковым зрением, больше интереса проявил к древесным листьям.

– Табак? – спросил я его по-русски, имея в виду траву.

– Да, это табак. А вот это – мне почему-то сильно кажется, что кока. Кокаин из неё делают…

– Я в курсе. Но не забывай, мы с тобой видим это впервые в жизни.

Повертев в руках образцы и того, и другого, с видом старательного, но тупого и безучастного запоминания, я перешёл с финикийского на турдетанский, на котором мы и общались с «досточтимым»:

– Трава от моли – это вот это? А это ведь листья от какого-то дерева?

– Да, от моли вот эта трава, а листья для… гм… ну, некоторых других целей. Но их у меня покупает тот же посредник, что и траву, и их дальнейший путь мне тоже будет весьма интересен.

– Мы подумаем над этим, досточтимый. Хайль Тарквинии! – я весело выбросил руку и прищёлкнул подошвами, отчего Васкес едва сдержал смех.

– А почему «хайль»? – не понял Арунтий. – Что это такое?

– Да это наши соседи германцы так своих вождей приветствуют, а мы иногда подражаем им просто ради шутки. Но позволь и мне спросить, досточтимый, и не сочти за дерзость – почему тебя приветствуют по-римски? Я думал, в твоём окружении римлян не очень-то любят.

– Это наше, расенское приветствие. Своего у римлян почти ничего и нет. Сейчас они обезьянничают у греков, а раньше обезьянничали у нас. Вот и этот приветственный жест у нас собезьянничали. Да, мы не любим римлян, но с какой стати мы будем дарить им своё приветствие полностью?

Увлёкшись, наш наниматель выдал нам небольшую лекцию на тему «Этрурия – колыбель Рима, Рим – могила Этрурии», к которой дышал, похоже, весьма неровно, что меня вполне устраивало, потому как требовалось несколько отвлечь его от деловой темы и вполне возможных связанных с ней нежелательных для нас подозрений. Сейчас, в самом начале нашей службы, спалиться для нас было бы катастрофой, так что мы ему внимали, кивали и поддакивали. Закончив и отпуская нас обустраиваться, Арунтий напомнил нам и о необходимости улучшить наш хромающий финикийский и поскорее учить греческий.

– Так ты точно уверен, что это были листья коки? – спросил я нашего испанца по-русски, когда мы уже шли по улице.

– Я ведь изучал наркотики и сырьё для их получения. Этому учат всех наших полицейских. Если это не кока, то что-то очень похожее на неё.

– Ну, если так – тебе виднее. Табак мы с тобой тоже опознали оба. И что у нас в результате получается?

– Получается, Макс, что нас с тобой обоих надо хоть прямо сейчас отправлять в психиатрическую клинику. Вы, русские, любите посмеяться над качеством образования в западных странах. Может быть, не стану с этим спорить. Да и я сам не был в школе таким уж круглым отличником. Я не помню, в каком году появился компас и даже в каком веке Испания стала христианской. Но то, что табак и кока родом из Америки, и что до сеньора Кристобаля Колона им в Старом Свете быть не полагается, знаю даже я!

– Ну, раз знаешь – ты не безнадёжен, – успокоил я его.

– Но откуда? И кто?

– Откуда – нам с тобой никто не скажет. А вот кто – мне сильно кажется, что мы с тобой его знаем.

– Я имею в виду перевозчиков – моряков, а не хозяев…

– Это я понял. Думаю, что это наш старый знакомый Акобал.

– Основания?

– Помнишь, когда мы сплавлялись на его судне вниз по реке из Кордубы? Меня всё время тянуло курить, и я постоянно дымил как паровоз.

– Да, было дело. Меня тоже тянуло сильнее обычного. Хочешь сказать, что на корабле перевозили табак, и он пропах им? Тогда почему не курили матросы?

– А у них нет привычки курить, и их запах табака не дразнит. Я – другое дело, заядлый курильщик как-никак. А ещё вспомни нашу самую первую встречу с Акобалом на берегу моря. Я тогда закурил трубку после еды, и он как-то уж очень заинтересованно разглядывал мою трубку, но старался не показать виду.

– Да, это я тоже заметил. Похоже, ты всё-таки прав, хоть это и представляется невероятным…

– А что тут невероятного? Викинги пересекли Северную Атлантику через три столетия после начала своего мореплавания. А финикийцы уже почти тысячелетие назад – девятьсот лет, если точнее – достигли Гибралтара. Хотя вот прикинь хрен к носу – где та Финикия, а где тот Гибралтар? И после этого за девять столетий Атлантику не пересечь?

– Ну, может быть, ты и прав. Но это же не приближает нас к ответу на вопрос нашего работодателя. Если бы табак и кокаин использовались в Средиземноморье широко – это было бы известно и не составляло бы тайны. А вот нелегальные поставки куда-то… гм… Я, конечно, полицейский, но я патрульный, а не из наркополиции. Без картотеки и агентурных данных я даже не представляю, как к этому подступиться. Не напрасно ли ты согласился заняться этим вопросом?

– Да не парься ты так! – осклабился я. – Я знаю, куда идут эти табак и наркота.

– Ты выбрал не самый удачный момент для шуток.

– Никаких шуток. В натуре знаю. В Египет.

– Откуда такие сведения?

– Откуда, откуда… Книги для этого желательно читать, а не только кроссворды в журналах с яркой обложкой разгадывать. В египетских мумиях обнаружены частицы табака, а в их волосах – следы никотина и кокаина. Открытие довольно скандальное, сам ведь понимаешь, поэтому широко не обнародуется, но и не секретится наглухо. После того, как я прочитал об этом в научно-популярной книжке, нашёл кучу подтверждений и в интернете. Наркоши эти египтяне самые натуральные!

– Ну, так уж прямо и наркоши?

– А кто они?

– Ну, тогда и мы с тобой тоже наркоши. Мы же тоже курим.

– Так ты ж не равняй никотин с кокаином.

– А почему бы и нет? Кокаин является сильным наркотиком только в высокой концентрации. Если выделить его из листьев коки в чистом виде – тогда да, но для этого нужен спирт или бензин, которых античный мир не знает, а в самих листьях его крепость – примерно как у чая или кофе. От жевания листьев коки или питья их отвара наркоманом не станешь.

– А от курения?

– Кокаин не курят. Он разлагается при нагреве. Курят крэк, а это уже серьёзная химическая переработка кокаина, для древних недоступная.

– Ну, тогда я рад за них – здоровее будут.

– А зачем тебе тогда отсрочка, если ты уже знаешь ответ? Доложил бы нашему нанимателю сразу и отличился бы…

– А доказательства? По-настоящему отличится тот, кто их добудет. Мы с тобой готовы к командировке в Египет?

– Ну… Гм…

– На каком языке ты собираешься там общаться с аборигенами? Турдетанским там точно никто не владеет, финикийским – единицы.

– Разве? Финикия же рядом.

– В самой Финикии уже говорят больше по-гречески. В Египте – тем более. Ну, естественно, я говорю только о верхушке, которой по карману дорогие импортные… гм… ну, пусть будут «лекарства».

– Да, верно, Египет ведь уже эллинистический. А ты уверен, что мумии там всё ещё делают?

– И в римские времена ещё будут делать – вплоть до победы христианства. А среди тех мумий, в которых никотин с кокаином обнаружили, парочка была как раз из нынешних птолемеевских времён. То есть выходит, продолжают и эллинизированные египтяне табачок покуривать и кокой баловаться. Вот когда подготовимся как следует, греческий подучим – Арунтий мне ещё в Гадесе переводчика обещал, – тогда и раскроем карты.

– А чего ждать, если переводчик будет?

– Надо, чтоб мы египетских покупателей нашли, а не переводчик. Не ему, а нам Арунтий должен быть обязан увеличением своих прибылей от заморской наркоты. Поспешишь – не вынешь и рыбку из пруда, а тише едешь – дело мастера боится. Зачем нам дарить благодарность начальства и достойную награду кому-то постороннему?

Исследования Балабановой в начале девяностых, о которых я читал, конечно, критиковались в пух и прах, потому как «все знают», что до Колумба ни табака, ни коки в Старом Свете не было и быть не могло. Но через некоторое время фрицы в Мюнхене уже с другими мумиями получили аналогичные результаты, а затем то же самое обнаружили и во вновь раскопанных мумиях в Нубии. Не все поголовно, но очень многие из достаточно богатеньких для посмертного бальзамирования покойничков употребляли при жизни в том или ином виде не положенные по тем временам Старому Свету американские табачок с кокой. И если никотин ещё можно объяснить какой-то местной растительностью – той же крапивой хотя бы, которую мы и сами добавляем в своё суррогатное курево, то как быть с табачным жучком и частицами табака внутри мумий под слоем бальзамировочной смолы? И как быть с кокаином в волосах означенных мумий, ни в какой растительности Старого Света так и не обнаруженным? Его доколумбовы связи с Америкой – это вопрос веры. Одни верят в то, что такие контакты были, другие – в то, что их не было. У обеих точек зрения, если вынести за скобки ангажированных неадекватов и рассматривать лишь нормальных вменяемых последователей, аргументация приличная. Но помимо неё мы с Хренио как-то не жалуемся и на собственное зрение, а видели мы с ним сегодня одно и то же. Версия о привозе из-за Атлантики образцов специально для того, чтобы разыграть нас двоих, нормальной и вменяемой нам почему-то не представляется…

4. Пикник на природе

Млять! Если бы кто только знал, как я ненавижу этих грёбаных греков! Не за то, что все места, где хоть немного мёдом намазано, они как осы обсели этими своими грёбаными колониями. И даже не за шовинизм ихний великоэллинский ко всем прочим варварам, одного из которых я периодически наблюдаю в зеркале. На это мне как раз глубоко насрать. Если я знаю совершенно точно, что на самом деле это я самый лучший, самый правильный и самый угодный богам, то какое мне дело до заведомо ошибочного мнения каких-то античных недоумков? Но вот за этот ихний уродский язык – поубивал бы гадов! Ну неужели их далёким предкам было так трудно говорить по-человечески? Ага, кирие элейсон, млять! Нет, отдельные-то знакомые слова в этой греческой тарабарщине встречаются, поскольку соответствующие наши как раз от этих греческих и происходят, но таковых до смешного мало. Хоть их и гораздо больше, чем в финикийском, будем уж объективны, но гораздо мньше, чем мне бы хотелось. И хотя сам этот греческий язык – вполне индоевропейский, изучать его мне всё же не в пример труднее, чем финикийский в Гадесе. Там-то ведь мне финикийские слова на турдетанский переводили, тоже не родной, но к тому моменту уже достаточно хорошо знакомый. А тут переводят на финикийский, которым я владею со скрипом. Я-то ведь надеялся, что Арунтий выделит мне переводчика из числа испанских греков, но такого у него не нашлось. Раб Ликаон, которого он мне для изучения греческого предоставил – не испанский ни разу, а местный, карфагенский грек, турдетанским языком не владеющий, и мне теперь приходится почти каждое греческое слово, если не повезло запомнить его с ходу, переводить мысленно как минимум дважды – сперва на финикийский, а с него уж, если только получится напрямую – на нормальный человеческий. Стыдно признаться, но даже мои собственные рабы – Укруф и Софониба – осваивают греческий куда успешнее меня самого. Они-то ведь тем финикийским владеют хорошо, и мои трудности им неведомы. Если бы не их помощь – мне бы пришлось вообще тяжко. Ну и за что мне, спрашивается, после этого любить греков? Ну, уроды, млять!

Зато теперь и Васькину понятно, что не хрен спешить с «успехами следствия», пока мы не овладели должным образом греческим. Кое-какие мероприятия наш испанский мент проводит, типа наблюдения за людьми Феронидов – того карфагенского купеческого клана, которому и продают Тарквинии свои заморские «зелья». Оно-то, конечно, последние две тысячи лет искусство слежки не стояло на месте, так что кое-какие новшества Хренио применяет да и картотекой какой-никакой помаленьку обрастает, но всё это – так, больше имитация бурной деятельности. Когда-нибудь пригодится наверняка, но вряд ли по нашей основной цели. Как Арунтий тщательно скрывает от посторонних источник своих особых «фирменных» товаров, так и Ферониды кого попало со своими покупателями не знакомят. И пускай в общем и целом главный секрет этих финикийских спекулянтов нам известен, рановато нам своё знание обнаруживать. Если конкретику выяснит тот же Ликаон – вряд ли он поделится ей с нами. Скорее уж, доведёт до хозяина сам в надежде получить от него за это свободу и, скорее всего, таки получит – не скупятся Тарквинии, когда оказанная им услуга того стоит. Что ему по сравнению с этим деньги, которые он получил бы от нас? Поэтому спешить мы не будем и обойдёмся в этом деле без хитрожопого грека. Велено ему учить нас греческому, вот и пускай учит, а остальное – мы и сами с усами.

Велия, заинтересованная в нашем успехе не меньше моего, помогает как только может, но нечасто ей это удаётся. Не то чтобы её отец препятствовал нашим встречам – ни в какое дальнее поместье меня не заслал, караул я несу, когда моя очередь, только в его мегарском особняке, даже не на стенах – но и не балует нас особо. То вздумает очередным ликбезом по местным африканским делам меня занять, то очередную «контрольную» по финикийскому, а теперь ещё и греческому, мне устроит, то изучение «матчасти» кораблей и метательных машин – того же «скорпиона», например. С одной стороны, это радует и обнадёживает – не возился бы он так со мной, если бы не имел на меня серьёзных видов, но с другой – и напрягает ведь весьма неслабо. Но в эти дни нам наконец-то выпала лафа – Арунтий разгрёбся с рутинными делами и решил отдохнуть на природе.

Античная Северная Африка лишь очень отдалённо напоминает опустыненную современную. Никаких песчаных барханов с верблюдами мы так и не увидели, а увидели богатейшие и идеально возделанные сельскохозяйственные угодья.

Тут и поля, тут и огороды, тут и сады, тут и пастбища. Ожидаемо выглядели только финиковые пальмы, а вот всё остальное слегка ошарашило. Вот тебе и Сахара! Знакомые по Испании оливковые плантации, виноградники, даже цитрусовое что-то и инжир, кажется – тут полностью не уверен, поскольку сами растения знаю плохо, а для плодов не сезон. Весна как-никак, до урожая далеко.

Судя по пашням, наш наниматель был совершенно прав, говоря о наращивании полей под зерновые – огромнейшие площади были уже вспаханы, и немало ещё пахалось – на волах, на мулах, кое-где даже на ишаках, и только пресловутые североафриканские одногорбые верблюды нам на глаза так ни разу и не попались – вообще ни единого. Нету их тут пока вообще и быть не должно, потому как появятся они в Тунисе только с арабами лет где-то через восемьсот с лишним. Да и нахрена они тут нужны, если вдуматься? Им в пустыне место, а не среди плантаций и полей… ага, Сахары, гы-гы!

А на горизонте виднелись поросшие лесом Атласские горы. В принципе-то, мы их уже видели с моря, ещё когда плыли к Карфагену вдоль африканского берега, но то были склоны, обращённые к морю, которым и полагается быть влажнее, поскольку они ежедневно увлажняются морским бризом. А теперь, отъехав от того морского побережья достаточно далеко, мы лицезрели уже и те склоны, на которые мало влиял морской бриз, но вот чего мы на них уж точно не лицезрели, так это заметной разницы в лесистости с теми приморскими склонами. Может, она и есть на самых южных хребтах, обращённых к равнинной части Сахары, но до них далеко, не один день пути, и, как я понимаю, они уже за пределами карфагенской территории. А здесь – абсолютно такой же ландшафт, как и тот, что мы наблюдали с моря. Жестколиственные вечнозелёные леса средиземноморского типа, насколько я помню из школьного курса физической географии.

К ним-то мы и направлялись, поскольку для «досточтимого» Арунтия отдых на природе – это именно на природе, а не на загородной вилле. На лошади проехаться, в том числе и «с ветерком», поохотиться на дикую живность, пикничок на подходящей полянке устроить да и просто отдохнуть от города и связанных с ним городских дел. Естественно, в сами-то горы он переться не собирался, далековато до них, да и какой смысл рисковать сломать шею на кручах? Его целью были предгорья, представлявшие собой холмистую саванну с небольшими островками леса. Постепенно – ну, по мере нашего приближения к ним – возделанные земли сменились пастбищами со стадами коров, отарами овец с козами и конскими табунами, численность которых поражала. И снова ни одного верблюда.

А затем уже показался и вовсе нетронутый людьми естественный природный ландшафт. Так и есть, травянистая саванна, даже и не успевшая ещё особо высохнуть, со множеством кустарниковых зарослей и отдельными настоящими деревьями, а кое-где – и с целыми рощами. Солнце, конечно, выше и жарче, чем на юге Испании, но в остальном пока что разницы-то особой и не наблюдается.

Что ж, ради этого действительно стоило выехать из города. Такая Сахара – без голых песчаных барханов с верблюдами – мне определённо нравилась.

– Классные места! – одобрил Володя. – Не повезло Серёге!

– И кто ему доктор? – хмыкнул я. – Предупреждал же дурака!

О том, что в Африке плохая вода, и нам, русским, пить её можно только после кипячения или добавив в неё не менее четверти вина для обеззараживания, я и в натуре предупреждал всех неоднократно. Не только наших в узком смысле, но и сослуживцев иберов – на всякий пожарный. Наши отечественные среднеазиаты, которые по жаре – летом там бывает и до пятидесяти в тени, если кто не в курсе – пьют там горячий чай, делают это вовсе не из какого-то специфического мазохизма. Просто нет у них другого выхода. Тамошнюю сырую воду нельзя пить даже им, местным, а вино мусульманам их вредный пророк категорически запретил. У скотоводов-кочевников есть хотя бы кумыс, о котором араб Мухаммед не знал и запретить его не догадался, ну а что прикажете делать оседлым земледельцам? Мы-то тут, хвала богам, ни разу не мусульмане, даже я, как бы там меня Юлька ни подгрёбывала, и нам мусульманский пророк не указ. Слабенькое сухое вино для того вообще-то и предназначено, чтоб воду для питья им обеззараживать, что мы и делаем неукоснительно. Но не все – Серёга есть Серёга. Вместо того чтоб «портить вино водой», он решил употреблять обе жидкости по отдельности – ну и доупотреблялся. Юлька и в Испании-то постоянно дразнила его Говнюком – после того как он, учась вместе с нами верховой езде, свалился с норовистого мула и ухитрился при этом вляпаться прямо в его свежеотложенную кучу, а теперь, надо полагать, и вовсе затюкает. Тут и среди иберов-то наших пятеро, которые оказались с наибольшей кельтской примесью, то и дело в отхожее место бегают, хоть и средиземноморцы потомственные, а этот-то коренной москвич на что, спрашивается, рассчитывал? В результате они с Юлькой остались в городе, и нескоро ещё она простит ему этот срыв выезда «на шашлыки»…

После той давней охоты на кроликов, о которой я, помнится, рассказывал, мы все обзавелись «рогатыми» сёдлами сарматского типа вроде тогдашнего моего, а заодно и нормальными стременами, так что верховая езда для нас теперь – не проблема. Кролики водятся и в Северной Африке, но кому они здесь интересны? Хоть и не совсем типична местная саванна, слонов с носорогами и жирафов с зебрами как-то не наблюдается, но уж антилоп всевозможных тут, как вскоре выяснилось – видимо-невидимо. Зря, что ли, наш «досточтимый» двух охотничьих гепардов с собой прихватил?

Ну, ориксы-то с их длиннющими «сабельными» рогами для гепардов, пожалуй, крупноваты, а вот мелкие газели – в самый раз. Арунтий, судя по всему, был на сей счёт примерно того же мнения, поскольку при виде стада газелей спустил гепардов с поводков. Собственно, и тартесский охотничий кот при охоте на кроликов вполне способен показать класс кошачьей охоты. Но кот, даже тартесский – это кошак и есть, а гепард – это гепард! Это стремительная пятнистая молния, несущаяся стрелой! Классика, кто понимает!

Лёгкие подвижные газели – тоже отличные бегуны, и погоня за ними гепарда – это достойное зрелище. Куда там до него тем тартесским котам с кроликами! Вот он где, настоящий азарт! Не просто же так и индийские раджи обожают охотиться на антилоп с дрессированными гепардами. Единственный, кстати, из крупных кошаков с нетипичным для кошачьих «собачьим» характером, как раз и определяющим его достаточно хорошую приручаемость в качестве эдакой экзотической «гончей собаки».

Если этот длинноногий кошак-спринтер сплоховал и обнаружил себя издали – шансов догнать газель у него немного, что и произошло пару раз. Газель выносливее и на длинной дистанции выматывается не так быстро. Но если ему удалось подкрасться ближе, то при его броске с короткой дистанции стремятся к нулю уже шансы газели – ну, разве только гепард попадётся неопытный и промахнётся. Но у нашего-то нанимателя гепарды тренированные и серьёзных ляпов не допускают, да и голодать им, в отличие от их диких сородичей, не приходится, так что их физическая форма превосходна. Не так уж и много времени ушло у них, чтобы добыть трёх газелей. Учитывая всего две неудачные попытки, результат получался получше, чем у «дикарей», которые лажаются обычно куда чаще, чем достигают успеха. Потом, достаточно натешившись с газелями, Арунтий спустил сразу обоих хищников на антилопу покрупнее, видовую принадлежность которой я, не будучи биологом, определить не смог. На буйвола-дистрофика не похожа, так что ни разу не гну, но для газели уж очень крупна, хоть и смахивает на неё внешне. Догнали-то гепарды её легко, но завалить добычу для них оказалось затруднительно, и в конечном итоге уложил её один из лузитанских лучников нашего отряда.

На халяву и в Африке всегда находятся халявщики-попрошайки, в том числе и весьма наглые и напористые. Стоит только в саванне образоваться свеженькой падали, как первыми её замечают и слетаются отовсюду грифы – ага, граждане, воздушная тревога. А вслед за ними и сухопутные претенденты обычно ждать себя не заставляют. Леопард тут нагрянет первым или стая гиен – это как карты лягут, но для грифов это без разницы – что успели, то слопали, но теперь власть переменилась. Правда, в большинстве случаев и это ещё не окончательно, если мяса было достаточно, потому как в Африке вершину пищевой пирамиды занимают львы. Примерно так оно вышло и сейчас, только по сильно сжатой программе. Не успели грифы прилететь, как из зарослей нарисовалась львица, а за ней – молодой лев-подросток, судя по едва наметившейся гриве и сохранившихся пятнах на лапах. Тем не менее «котёнок» был уже нехилый, а львица-мамаша – и вовсе матёрая.

Будь гепарды сами по себе – им пришлось бы неизбежно «подарить» добычу попрошайкам. Но в данном случае здесь были ещё и мы, испанские наёмники Тарквиниев, и у нас на свежедобытое мясо были и свои собственные планы, совпадающие с планами нашего нанимателя, а никак не со львиными. И пускай наши лошади нервно храпели и к месту спора приближались крайне неохотно, но у нас было три тугих арбалета, не говоря уже о шести пружинных пистолях, и с нами было пять иберийских камрадов – двое из них с неплохими луками и трое с копьями, и отступать при таком соотношении сил на глазах у нанимателя было принципиально неприемлемо. Но конечно, и геройствовать понапрасну тоже никто не стремился. Приказа валить львов нам от Арунтия не поступило, так что мы просто обозначили твёрдое намерение защищать законную добычу. При виде сильной и решительной подмоги приободрились и гепарды. Вцепившись в тушу, тяжеловатую даже для них обоих, они неуклюже потащили её, пятясь в нашу сторону, а мы взвели арбалеты, вложили в желобки болты и прицелились. По всей видимости, львица уже имела в своё время дело с людьми и тоже оценила расклад. Порычав для порядка, львы ретировались.

Пока взятые на выезд рабы разбивали лагерь и разделывали добытых антилоп, мы проехались вокруг – ага, типа пропатрулировать окрестности. А заинтересовал нас в качестве подозрительного места небольшой лесной массивчик на склоне холма, в самом деле удобный для засады. Понятно, что её там нет и в помине, но нам сильно захотелось посмотреть поближе на леса, произрастающие в «безжизненной» Сахаре. С нами тут же увязалась Володина Наташка, а глядя на неё, отпросилась у отца и Велия, к которой мать всё же приставила для присмотра Велтура. Парень против этого нисколько не возражал, да и я, откровенно говоря, тоже. В отличие от самой «почтенной» Криулы, её сын давно уже мысленно отдал сестру мне в супружницы и помехой не являлся. Сдаётся мне, что если бы мы с ней даже удалились в кустики для занятий, дозволенных только законным супругам, хрен бы он стал за нами шпионить и хрен бы заложил нас родителям. Увы, сама Велия, при всей своей показушной шаловливости, на деле лишнего не допустит, так что мне оставалось только предвкушать тот момент, когда можно будет всё, а до тех пор не привередничать и довольствоваться тем, что дают…

«Пустынные» леса Северной Африки оказались внушительными. Верхний ярус занимали высоченные хвойные с мощным прямым стволом. Если, скажем, обычную сосну нашу взять – не ту, что в тесных густых борах растёт, а выросшую отдельно, на просторе, так это будет мелкое и убогое подобие тутошних лесных великанов. Наконец-то, если тех антилоп не считать, видна наглядная разница с югом Испании!

– Нумидийский кедр! – не без гордости пояснил Велтур. – Ни в чём не уступает знаменитому финикийскому!

– Уступает, хоть и немного, – вполголоса поправила пацана Наташка по-русски. – Ливанский кедр всё-таки крупнее атласского.

– Да ладно тебе! И этот неплох! – заметил Володя.

– Отличное дерево! – просвещал нас брат Велии. – Из него построен военный карфагенский флот, – тут парень несколько замялся, вспомнив, что с некоторых пор того могучего карфагенского флота больше нет и в будущем тоже не предвидится.

– Ну, на само-то дерево ведь всё равно никто не жаловался, – подбодрил я его, понимающе кивнув, после чего припомнил и рассказал нашим анекдот про парашюты, которые не раскрывались, о чём продающий их торговец и не подозревал, поскольку ещё ни один из купивших не явился к нему с претензиями. И Володя с Наташкой, и Васькин упали на конские шеи со смеху, а Велии с Велтуром мне пришлось объяснять, что такое парашют и для чего он нужен, а потом переводить им анекдот на турдетанский.

Дубы же, составляющие средний ярус лесов Сахары, по мнению Хренио, «дубы как дубы», то бишь ничем не отличающиеся от испанских. Ну, что верно, то верно – тот же пробковый, тот же каменный, как и в Испании. Хотя опознанный вскоре Наташкой ещё и кустарниковый озадачил и нашего испанца, привыкшего считать, как и мы, что дуб – это всё же настоящее полноценное дерево.

Да и насчёт «дубы как дубы» – тоже вопрос не столь уж и однозначный. А как чьи дубы-то, если уж на то пошло. Меня, например, и каменный-то дуб ещё в Испании смутил, и если бы не характерные дубовые жёлуди, то хрен бы я кому поверил, что и это дерево с абсолютно не дубовыми, на мой взгляд, листьями – оказывается, тоже дуб.

Ведь как опознаёт любой нормальный русский человек нормальный русский дуб? Прежде всего – по характерному дубовому листу с волнистыми закругленными зубцами. Ну, есть ещё вид с острыми, видел я его в мелком сопливом детстве в Хохляндии, когда гостил в деревне у бабушки. Я его тогда вообще за гибрид дуба с клёном принял, не знал ведь ещё, что они не родственные и не скрещиваются. Ну да ладно, острые те зубцы или закругленные – форма всё же характерная и ярко выраженная. Узкая у черенка, широкая ближе к кончику, и по всему контуру вот эти зубцы. Так вот после этого как прикажете листья средиземноморских дубов оценивать? У пробкового, например, зубчики на листе едва выражены, да и расширения от черенка к кончику не наблюдается, у каменного он и вовсе на лавровый или там на вишнёвый смахивает. А этот кустарниковый, что Наташка показала, – это же вообще ни в какие ворота. Мало того что не дерево ни хрена, так ещё и листья вроде ивовых – вот хоть стой, хоть падай. Как это называется, если наукообразно? Когнитивный диссонанс? Вот что-то немножко типа того.

Ведь по всем привычным стереотипам, если это и есть дубовые листья, то я – испанский лётчик. И хрен я поверил, что неправ, пока мне на них, как уже сказал – там ещё, в Испании, – жёлуди не показали, тут уж мне крыть было нечем. Показала нам теперь Наташка и под этим кустарниковым прошлогодние жёлуди – мы с Володей и Васкесом дружно выпали в осадок. Вот такие в южных странах растут дубы…

Тем не менее лес – он и в Африке лес. Где деревья с кустарниками, там и влага. А где влага, там и вездесущие насекомые-кровососы. Для комаров всё же суховато, да и тени мало, зато слепням здесь раздолье. А слепни на югах такие, что наши среднерусские по сравнению с ними – просто образец воспитанности. Наши мужики и пацан стоически терпят, я напрягаю биополе, устанавливая энергетическую защиту, Наташка визжит – она ведь и вообще насекомых боится, гы-гы!

– Давайте вон к тому ореху! – сообразил вдруг Велтур. – Слепни его не любят!

Грецкий орех и в Испании растёт, как и по всему Средиземноморью, но орехи у него мелкие какие-то, по сравнению с привычными нам. Наташка говорила, что так оно и должно быть, потому как современный дикорастущий грецкий орех – не дикий ни хрена, а одичавший вторично культурный, который пока ещё с Востока не завезён. А вот этот, с мелкими орехами – как раз настоящий дикий и есть. Ну, лесотехничке нашей виднее, а нам – хрен с ними, с орехами, нам бы от слепней этих грёбаных избавиться.

Естественно, мы последовали доброму совету безо всяких споров. Может, это и неправильно по патриархальным родовым канонам, но лично мне как-то вот ни разу не в падлу послушать пацана, если он разбирается в вопросе лучше меня. Сворачиваю, значит, к полезному дереву сам, тащу Велию, а она хихикает в кулачок, практически не реагируя на «воздушную тревогу». И ведь точно, не садятся на неё слепни!

– Ты что, заколдованная? – заинтересовалась заметившая это Наташка.

– Нет, просто на мне косская ткань.

– Какая-какая?

– Косская. Есть такой остров Кос в Греции, там такую ткань делают, что от всей этой летучей дряни защищает, – объяснила девчонка.

– Ну-ка, ну-ка! – Наташка подъехала и, забыв даже о тех слепнях, завистливо пощупала край тонкой и блестящей ткани. – Ух ты! Так это же… Это же шёлк! Небось ещё и натуральный?

– Ты просто поразительно догадлива! – подколол её Володя. – В этом мире пока ещё не научились делать синтетику!

Но куда там! Баба есть баба – увидела соблазнительную тряпку, и больше её не интересовало ничего на свете!

– Не, ну прям в натуре шёлк, – бормотала она. – Грубоватый, но шёлк…

На бабьи тряпки мне всегда было плевать и чихать, но тут, раз такой ажиотаж, невольно пригляделся и я, силясь понять, что за шум, а драки нету. Ну, пожалуй, насчёт «грубоватый» – это если с современным сравнивать, то Наташка права, а если с местными античными тканями – тоньше я ещё не видел.

Не так, чтоб совсем уж полупрозрачная, но слегка просвечивает, представляя собой чисто символическую одёжку ради приличия. Тонкая, поблёскивает – ну, раз говорят, что шёлк, значит – он и есть. Бабам ведь уж всяко виднее, из-за чего там с ума сходить. А Наташка уже на грани. Ей плевать уже и на противонасекомьи функции, её сама фактура ткани на бешеную зависть прошибает. Сама-то она в хлопковую ткань вырядилась, что ткут в финикийской Мдине на Мальте – единственное пока что место западнее Египта, где выращивают собственный хлопок. Тоже дефицит и стоит соответственно, и Наташка с Юлькой жутко гордились своими обновами перед соседками. А тут такой облом!

– Это же из Китая?

– Из какого Китая? – не поняла Велия.

– Страна такая, очень далеко на востоке, оттуда такие ткани привозят, – пояснил я ей.

– Нет, с востока привозят морем в Египет похожие ткани, только ещё потоньше этой. Говорят, из Индии, страшно дорогие. А у меня косская ткань – тоже очень похожа на ту индийскую, но попроще и подешевле.

– Подешевле – это насколько? – тут же прицепилась Наташка, делая охотничью стойку, и Володя страдальчески сморщился, предвидя дальнейшее…

– На вес золота. Индийская ткань обычная, чуть получше этой косской, стоит полтора веса золота, а самая тонкая – уже два. Хотя бывают и за три веса золота, если с вытканным узором.

– А твоё платье сколько стоит?

– Моё? Ну, выкройку и пошив наши домашние рабыни делали, а за саму ткань папа почти тридцать статеров отдал…

– Мыылять! – выдохнули мы хором.

– И мечтать о ней забудь! – добавил Володя Наташке, которая сама настолько офонарела от названной суммы, что даже и не возмутилась.

И было отчего! Золотой карфагенский статер – это же пятнадцать серебряных шекелей. Нашим мужикам Арунтий платит по пять шекелей в день. Три дня надо служить за один статер, умножаем на тридцать – девяносто дней, три месяца. Вот если все эти три месяца не есть, не пить и не платить за квартиру – только тогда и наскребёшь купилок на такое «платьице». Я как старший нашей четвёрки получаю семь шекелей в день, но и для меня такая цена – как обухом по башке. Есть, конечно, статеры, полученные в награду от Ремда в Кордубе, есть и камешки, хорошенько приныканные, дабы не светить их лишний раз и на лишние вопросы работодателя не провоцировать, но то у меня на серьёзные дела отложено, а не на такое баловство.

– Ты только не говори об этом Юльке, – попросил я Наташку. – Иначе она тогда Серёгу живьём съест.

– Да, мы такие! – усмехнулась та. – Ладно, поняла. Но всё-таки, неужели ничего нельзя придумать? Где хоть этот остров, как там его?

– Кос? Он в Эгейском море, совсем рядом с Азией, – подсказал Велтур, хорошо подкованный в географии античного мира.

– Это аж за Грецией? Севернее Египта, но в том же дальнем конце моря? – и я с географией тоже в ладах, но простому солдату-наёмнику ведь не пристало быть грамотнее сына олигарха, так что мы изобразим малограмотного солдафона. Я даже пальцем ткнул примерно в восточном направлении для пущей убедительности.

Усмехнувшись, пацан подтвердил правильность моих прикидок на пальцах. А мы с Васькиным, переглянувшись, подмигнули друг другу, поскольку подумали об одном и том же. Не так уж и далеко этот Кос от того Египта, в который нам так или иначе предстоит со временем прогуляться.

– А эта косская ткань – точно косская или тоже привозная? – поинтересовался я.

– Я читал у Аристотеля, что там и делают, – ответил Велтур, немного подумав. – Аристотель пишет, что после походов великого Александра на Кос попали рабы из Индии и стали делать там такую же ткань, как делали у себя на родине.

– А из чего? Что они для этого выращивают? – я прикинул и решил, что знать о шелковичном черве для наёмного солдафона тоже несколько чересчур.

– Собирают коконы каких-то гусениц, щипают их как-то и прядут из них нить, а уже из неё ткут. Подробностей никто не знает, это их тайна.

– Какой-то у них местный дикий шелкопряд, – задумчиво проговорила Наташка по-русски. – Скорее всего, дубовый. Тутовый здесь не водится…

– А дубовый водится? – спросил я её.

– Должен водиться. Он везде водится, где дубы есть.

– А зачем тогда тутового из Китая вывозили, когда дубовый есть?

– Дубовый хуже. Коконы очень плохо разматываются, нить в них спутанная – уметь надо с ними обращаться…

– Ты уверена?

– У меня ведь специальность по образованию – лесное хозяйство. Этих диких шелкопрядов мы изучали по основной программе – как насекомых-вредителей. А потом факультативно изучали и лесное шелководство, и я этим вопросом интересовалась.

– Местного дикого шелкопряда ты распознать сумеешь?

– Да хоть сейчас… Ой, там же эти слепни!

– Режем ветки! – я достал кинжал и подал пример.

Нарезав кинжалами свежих ореховых веточек с листьями, мы закрепили их на одёжке и на конской сбруе и избавились таким образом от опасности налётов с воздуха. Потом, погрузившись в медитацию, я нащупал наконец-то и тутошних крупных стрекоз, подходящих нам для «истребительного сопровождения». Здесь, в Северной Африке, это какой-то другой вид, не тот, что в Испании, отчего я и не нащупал их сразу. Наши и Велия с Велтуром вскоре это заметили и заулыбались, и только Наташка, в том горном походе не участвовавшая, поскольку оставалась с Юлькой на руднике, ничего не поняла. Впрочем, её-то я стрекозами и не прикрывал, учитывая её боязнь абсолютно всех членистоногих. Хватит с неё и ореховых веток, которыми мы её увешали особенно щедро.

Мы выехали из-под кроны приютившего нас столь кстати орехового дерева и пустили лошадей медленным шагом в обратном направлении. Наташка вглядывалась в ветки местных дубов, время от времени брезгливо морщась, но я рано радовался – всякий раз это оказывалось совсем не то, что мы искали. То паук какой-нибудь, то жук, то оса или муха… Одна такая всех нас напугала – ага, Наташкиным визгом. Классный специалист по насекомым нам достался – страдающий патологической насекомобоязнью, гы-гы! Будем всё же надеяться, что кто ищет – тот всегда найдёт. Надежда – она последней умирает.

– Вон, смотри! – не проговорила, а страдальчески простонала наша шугливая специалистка, отвернувшись от куста, скорчив брезгливую гримасу и показывая на него пальчиком вслепую. – И ещё рядом! Вот тебе твои дикие шелкопряды!

– Мыылять! Срань господня! Да что ж они небритые-то такие? – прихренел я, когда разглядел этих невообразимо волосатых гусениц, копошащихся двумя плотными скоплениями.

– Ничё, надо будет – побреем на хрен! – пообещал Володя. – Если из этой ихней волосни шёлк и прядётся – прям щас и побреем!

– Я бы не советовала, хи-хи! – прикололась Наташка. – Во-первых, не из этой волосни, а из коконов, а во-вторых – эта волосня у них ядовитая. Обожжёшься, и болеть обожжённое место будет долго…

– А они что, всё время вот так вот, кучей держатся? – спросил я её.

– Да, это дубовый походный шелкопряд. Походным назван за то, что гусеницы при передвижении следуют колонной одна за другой.

– Слушай, так это же очень удобно! Если они всё время кучей, так небось ведь и коконы все где-то в одном месте совьют?

– Да, все их коконы будут в одном общем гнезде. Но вообще-то лучше бы там их все и оставить…

– А это ещё почему?

– Вот как раз из-за этой длинной ядовитой волосни. После их окукливания она вся останется в коконе, и из-за неё и при работе с коконом люди будут обжигаться, да и в ткани эта дрянь тоже останется. Кому нужен шёлк, который нельзя носить?

– А если их перед самым закукливанием побрить? – поинтересовался Володя, и хрен его знает, в шутку или всерьёз.

– Русское слово «загребёшься» пишется с мягким знаком, – напомнил я ему на всякий пожарный.

– Угу. С им самым, млять…

– В Германии при вспышках численности походного шелкопряда даже строго запрещают посещение лесов, – просветила нас Наташка. – Как раз во избежание массовых ожогов их волоснёй.

– Так что, надо с Коса тамошнего шелкопряда вывозить? – поняв с сожалением, что халява отменяется, я решил выяснить все предстоящие трудности.

– Нет, там самый обычный дубовый шелкопряд, не такой волосатый, который наверняка водится и здесь. Просто он мне пока не попался.

Попадётся – покажу. А с Коса нужны только люди, которые умеют делать из его коконов пряжу.

Всё это мы, естественно, обсуждали только по-русски. Незачем посторонним знать подробности намечающегося у нас бизнес-плана. Впрочем, когда я спохватился, что прогулка-то наша заканчивается, и пристроился бок о бок к Велии, та мне в очередной раз продемонстрировала недюжинную сообразительность:

– Ты задумал делать косскую ткань здесь?

– Почему ты так решила?

– Ты заинтересовался, где находится Кос, а потом этими мохнатыми червяками. Это они нужны для косской ткани?

– Нет, эти не подходят. Но должны быть другие, и их надо будет найти. Ткань, которая стоит своего веса золотом, заслуживает того, чтобы поразмышлять о ней…

Потом мы, само собой, плюнули на всех этих червей – как шелковичных, так и обычных – и занялись друг другом. Увы, недолго – надо было возвращаться к биваку. Там уже горели костры, от которых доносился дразнящий запах. Шашлык или не шашлык, но что-то вроде того. Отличный пикничок организовал наш наниматель! А для нас – так ещё и полезный, и весьма познавательный…

5. Кухонная политика

– Мы выяснили, досточтимый, что твои травы из Гадеса Ферониды отправляют морем на Кипр, где и продают груз оптом нескольким покупателям, – доложил Васькин. – Там след груза теряется, и его дальнейший путь нам узнать не удалось. Ясно только, что на самом Кипре признаков его использования не обнаруживается.

– Это мне уже известно из моих прежних источников, – заметил Арунтий. – Но раз вы сумели разузнать это сами – это хорошо. Значит, мои источники не ошиблись, и я по-прежнему могу доверять им. Продолжай выяснение подробностей, Хул – возможно, это даст нам какой-нибудь след.

Говорит он это на том же финикийском языке, на котором заслушивал и доклад Хренио. А вот меня сейчас наверняка заставит отдуваться на грёбаном греческом…

– А что скажешь ты, Максим? – так и есть, млять, по-гречески. – Ты всё так же считаешь, что перепродажа на Кипре ложная?

– Ты сам, досточтимый, делаешь так же. В Гадесе это твой груз – твоего отца. Но от Гадеса до Карфагена он уже не твой. А в Карфагене – опять твой. Ты продаёшь его в Гадесе самому себе. А в Карфагене опять покупаешь его у самого себя. Этим ты хорошо запутываешь след, – я, естественно, имею в виду не совсем это, а то, что участвующий в деле посредник, формально самостоятельный купец – на самом деле человек Тарквиниев, но чётко сформулировать это по-гречески пока что свыше моих сил. Я стараюсь говорить короткими рублеными фразами, для которых мне легче припомнить греческие слова. От этого немного страдает передаваемый смысл, но здесь все свои, которые в курсе, так что всё понимается правильно. Пару раз, впрочем, даже при таком упрощённом изложении я затрудняюсь с подбором нужного греческого слова, и на помощь приходит Фабриций – хвала богам, владеющий турдетанским. Отец хмурится на сына, но не препятствует. А я, сдавая устроенный мне заодно с докладом экзамен по греческому, продолжаю вместе с тем разжёвывать то, что и так уже все поняли:

– Ферониды тоже не глупы. Зачем им давать тебе след? На Кипре они продают твой товар самим себе. А где-то в другом месте опять покупают у самих себя. Как ты, так и они. Надо знать всю их торговлю на Востоке. Тогда разгадаем их тайну, – то, что её суть я давно разгадал, мы с испанцем пока держим при себе.

– Хорошо, поговорим и о торговле Феронидов, – соглашается наш наниматель. По-финикийски, что не очень радует, но Фабрицию теперь дозволено переводить нам на турдетанский там, где мы начинаем морщить лбы и хлопать глазами.

Но начал «досточтимый» не с бизнеса клана Феронидов и даже не с торговли с богатым Востоком, а с торговли вообще. Для нашего «общего развития», как мы поняли. Кое-что из этого мы, конечно, уже знали, кое о чём догадывались, но отрывочно, очень фрагментарно. Сейчас же, хоть и не вдаваясь в совсем уж мелкие подробности, наверняка засекреченные, а обходясь общим обзором, Арунтий раскрыл перед нами целую картину средиземноморской «глобализации». Для наглядности по его знаку раб расстелил карту мира, при виде которой мы с Васькиным едва не выпали в осадок. Если, скажем, район Средиземноморья был показан на ней более-менее приемлемо, то остальное – ну, приступ истерического хохота мы всё же сумели подавить в зародыше. Нет, в принципе-то я знал о весьма незавидных географических познаниях классических греков, но ведь те времена давно прошли! Спустя доброе столетие после обследования побережья Западной Индии, Персидского залива и Красного моря флотилиями диадохов Александра Филиппыча эти греческие карты могли бы стать и поточнее. Впрочем, для Средиземноморья-то хватало и этого убожества.

В основном-то наш наниматель говорил нам о морской торговле, но коснулся в общих чертах и сухопутной, главным образом африканской. Несмотря на существование вот уже в течение трёх столетий открытого Ганноном Мореплавателем западного берега Африки, немалую роль играли и караванные маршруты через Сахару, из которых самый западный практически повторял путь Ганнона, только по суше. От него уже ответвлялись и другие пути, пересекающиеся местами с другим маршрутом – от Малого Лептиса, и все вместе они охватывали практически всю Западную Африку. По этим караванным путям в Карфаген поступали золото, слоновая кость, хорошая соль, шкуры диковинных зверей и сами звери, говорящие птицы и чёрные рабы, целые вереницы которых пригоняли прямо в Малый Лептис обитающие южнее ливийцев гараманты. Они же доставляли из тех южных стран и дорогие красные самоцветы.

Ещё один путь от Малого Лептиса пролёг на восток – к Египту, через который можно было добраться и до Нубии или к портам узкого Эритрейского моря. Но эти пути находились уже под контролем богатевшего на посредничестве птолемеевского Египта, и карфагенских купцов по ним не пропускали. Сам Египет получал по ним золото, чёрных рабов, слоновую кость и чёрное дерево из Нубии, а по Эритрейскому морю – аравийские благовония, живых слонов и обезьян из Эфиопии и драгоценные тонкие ткани, самоцветы с жемчугом и пряности из Индии.

Но сухопутная торговля – вспомогательная, основной же грузооборот идёт по морю. Чёрное дерево, например, возят на кораблях. Чтобы не переплачивать втридорога за египетское, его в Карфаген приходится везти с запада, морским путём Ганнона.

Заодно морем перевозятся и целебные орехи из южных африканских лесов, и некоторые другие африканские товары, торговлю которыми ведут купцы из Тингиса. Из Гадеса везут железо и изделия из него, медь, готовую бронзу и олово для её выплавки. А кое-кто – тут Арунтий хитро улыбнулся – возит оттуда и драгоценную чёрную бронзу. Из Испании же поступают и самоцветы – аквамарины и изумруды, которые своим качеством уступают индийским, зато обходятся значительно дешевле – тут уже от такой же хитрой улыбочки едва удержался я. Из Галлии через греков-массалиотов тоже доставляют олово с далёких Касситерид и солнечный камень с ещё более далёких северных морей. Из Греции идут дорогая керамика и произведения искусства, наксосский наждак и дорогая косская ткань. Из Александрии и подвластного до недавних пор Египту Тира, сохранившего с ним тесные торговые связи, идут знаменитое египетское льняное полотно, писчий папирус и драгоценные товары Востока – пряности, благовония и индийские ткани, которые ценятся ещё дороже косских. Эти тирийские финикийцы, пользуясь покровительством египетских Птолемеев, даже сами до недавнего времени плавали в Индию, а те из них, которые после захвата Финикии Антиохом Третьим Сирийским переселились из Тира в Александрию, так и продолжают эти индийские вояжи, из которых в числе прочих индийских диковинок привозят даже живых павлинов. Карфагенским же модникам приходилось и приходится покупать всё это уже у египтян, переплачивая Птолемеям втридорога.

Особое место в торговле занимает знаменитый на всю Ойкумену пурпур. Это эксклюзивный финикийский товар, который долгое время вообще был исключительной монополией Тира. Но с тирийскими эмигрантами секрет красителя попал в Карфаген, а упадок метрополии после её погрома Александром выдвинул Карфаген на первое место по его производству. И хотя при египетских Птолемеях Тир давно оправился от былого разорения, восстановить своё преобладание в торговле пурпуром уже не мог. Тем более что поистощились в восточной части моря местообитания дающего драгоценную краску моллюска, а на западе они все принадлежат карфагенским добытчикам. Сам краситель иноземцу никто не продаст – продаётся только готовая окрашенная ткань или пряжа. И хотя секрет пурпура давно уже не тайна за семью печатями – и технология известна, и сам моллюск, и места, где его можно найти – с финикийцами в финикийском городе особо-то не поконкурируешь. Три финикийских клана в Карфагене сосредоточили в своих руках и поделили между собой все дела, связанные с пурпуром, и ни одного постороннего к этим делам не допускают. Хоть и не закреплена их монополия в законах, нарушать её – весьма чревато. Были нарушители, и немало их было, но все они кончили плохо. Если и нашёл ты «бесхозных» моллюсков, допустим, да произвёл из них краситель – изволь продавать его только этим кланам-монополистам. А они меж собой в сговоре и купят его лишь по такой цене, чтобы производитель только собственные затраты и окупил, а если и выйдет у него при этом какая-то прибыль, то мизерная, поскольку основную наценку берут с конечного покупателя окончательные перекупщики из этих трёх кланов. Между тем просто шерсть, окрашенная пурпуром дважды, стоит своего тройного веса в золоте. Ну и какой смысл во всём этом рискованном поиске, в мороке с добычей и в хлопотах с производством ради сверхприбылей всё тех же монополистов? Естественно, дураков нет. Речь идёт, конечно, о настоящем пурпуре, добываемом из моллюсков, а не о получаемой из лишайника дешёвой фальшивке, быстро выцветающей под солнечными лучами до коричневого цвета…

В числе этих трёх «пурпурных» кланов – и Ферониды. Торгуют они в основном с островами Эгейского моря, Малой Азией и Египтом. И хотя свои основные доходы они получают от пурпура, не брезгуют они и «мелочами». На Кипр, например, возят олово и ливийских рабов, на Родос – африканские орехи и слоновую кость, в Египет – в основном серебро, которого на Востоке не хватает, а экзотическими товарами тот Египет и своими собственными завален. Эти экзотические товары Ферониды в Эгейском море островным грекам сбывают. В том числе вот и заморскими «снадобьями» Тарквиниев где-то с кем-то спекулируют, наверняка извлекая из них немалую прибыль.

Мы с Васькиным старательно «законспектировали» на навощённых табличках рассказанные нам сведения о торговых делах Феронидов, после чего взяли тайм-аут для «обдумывания». На самом деле, конечно, до момента, когда наше владение греческим будет признано удовлетворительным для нашего личного участия в «командировке». Судя по намёку Арунтия, мы уже близки к этой удовлетворительной оценке, но пока ещё её не заслужили. Раз так – подождём…

Позже, когда наши собрались у меня на посиделки, у нас возникло и ещё одно соображение. О моей догадке насчёт Египта мы с Хренио договорились помалкивать пока даже в нашей компании. Бабы есть бабы, вот будут судачить с соседками-аборигенками – могут запросто проболтаться. Особенно та же Юлька, жаждущая заделаться местечковой «светской львицей» и при этом изучавшая древнегреческий – письменный, конечно – для чтения древней классики в подлиннике. Захочет она крутость свою в виде причастности к тайным делам продемонстрировать, головой вовремя не подумает и сболтнёт лишнее. Не обязательно, конечно, но при таких ставках лучше перебдеть, чем недобдеть. Поэтому о Египте мы молчим, как рыба об лёд, а говорим о Кипре, на который ведёт нащупанный след, и прочих греческих островах до кучи. Мелькает в разговоре и Кос – бабы есть бабы, и поболтать о красивых тряпках для них – святое. Наташка, обещавшая не рассказывать Юльке о шёлковом платье Велии, сдержала своё обещание весьма своеобразно. Имя в её рассказе Юльке не прозвучало, а вместо моей ненаглядной фигурировала вымышленная жена такого же вымышленного карфагенского вилловладельца, на землях которого мы якобы делали привал в пути, зато суть события Наташка выложила Юльке полностью. В результате мне досталось куда меньше юлькиных шпилек, чем могло бы, но вот Серёга схлопотал по полной программе. За то, что не расшибся в лепёшку и не изыскал способа заделаться олигархом, из-за чего она вынуждена позориться, нося «эту рвань». Попытка Серёги напомнить ей, что большинство соседок одеты куда беднее её, успеха не возымели – Юлька только дополнительно возмутилась сравнением с «этими нищими лахудрами». Впрочем, за прошедшие с тех пор несколько дней она малость поостыла, и её истерика трансформировалась в идею-фикс – заставить нас продавить командировку на Кос, где, по её мнению, местный шёлк должен был стоить значительно дешевле. Сейчас же эта тема всплыла вот почему. Среди торговых интересов Феронидов фигурировал и Родос, а этим косским шёлком, как успели уже выяснить наши бабы, в Карфагене торговали как раз те самые родосцы. И хотя нам с нашим испанским ментом на бабьи завидючие глаза как-то начхать, в целом идея представляется стоящей. Мало ли, вдруг и в самом деле разница в цене окажется ощутимой?

Нас ведь, русских, хлебом не корми, а дай нам порешать на кухне глобальные вопросы геополитики. А какая же геополитика без карты? Но если античная карта мира вызывала у нас лишь смех, то карты небольших участков Средиземноморья получались у местных картографов куда лучше, и пользоваться их продукцией можно было вполне. А из карты южной части Эгейского моря вытекало, что от Родоса до Коса – рукой подать. Да и от Кипра, куда ведёт разведанный след табака с кокой, до того Родоса тоже не так уж и далеко. Родос же в Эгейском море – нехилый центр транзитной торговли, эдакий эгейский Карфаген в миниатюре, и версия о запутывании Феронидами следов через Родос будет для нашего нанимателя вполне правдоподобна. А для нас – пожалуй, что и выгодна.

За те три дня отдыха на природе Наташка в конце концов показала нам и более подходящего для наших целей шелкопряда, а Велия и Велтур, не впервые уже ездившие с отцом на подобные пикнички, подтвердили его достаточно широкую распространённость. И в Испании его хренова туча, а в Тунисе растительность в основном такая же, так что и распространённость его просто обязана быть такой же. Собственно, Наташка нам два вида показала – дубового и соснового, которые, на мой дилетантский взгляд, кроме диеты ничем больше друг от друга и не отличаются. Эти два вида, в отличие от показанного нам ранее кучкующегося походного, – одиночные, и в этом смысле не так удобны для обнаружения и сбора коконов, как походный. Зато волосатость у этих одиночных гусениц куда меньшая, сама волосня короче, и в коконе ядовитые волоски не остаются, а это гораздо важнее. Для выделки шёлка годятся оба, но кому-нибудь охота лезть на верхушку сосны за коконами соснового шелкопряда?

Поэтому, поразмыслив, я решил отдать предпочтение дубовому. Строго говоря, он не шелкопрядом, а коконопрядом, по словам Наташки, дразнится, если уж по-научному, поскольку с тутовым шелкопрядом он состоит в несколько более отдалённом родстве, чем эти дубовый походный и сосновый, а настоящий дубовый шелкопряд только на Дальнем Востоке обитает. Но мне-то не один ли хрен, шелкопряд он или коконопряд? Раз он шёлк даёт – а нам он его даст, хрен куда от этого денется – значит, будет шелкопрядом, и баста. А раз шелкопряд подходящий у нас, получается, есть, то теперь самое время подумать об умеющих с ним обращаться трудовых ресурсах. О людях то бишь. Вот как раз о людях мы и думаем – ага, крепостных бы нам теперь душ по триста, гы-гы! А если серьёзно, то хотя бы пару-тройку сборщиков коконов и шелкопрядильщиц с Коса.

Обозвав меня в очередной раз сволочью, эгоистом и рабовладельцем, только о наживе и думающем, Юлька всё же призадумалась над этой идеей и решила, что ничего нереального в этом нет. За столетие хоть какая-то часть индийских рабов да должна была освободиться. А что они умеют кроме выделки шёлка? Ровным счётом ничего. Вдобавок эти кастовые индийские заморочки, по которым чем твой отец занимается, тем и ты сам обязан заниматься. В лучшие профессии тебя никто не допустит, там своих хватает, а в худшую ты и сам не перейдёшь – карма не велит. А семьи ведь у индусов многодетные, наверняка размножились за столетие, и где на всех их шёлковых коконов напастись на маленьком Косе? Наверняка найдутся согласные эмигрировать, просто хрен кто их просто так отпустит секрет косского шёлка по миру разносить, и главная наша проблема будет – вывезти работничков втихаря. Но мы мафия или где? Гангстеры или погулять вышли? А раз так – получается, что для нас прямой резон на Кипре «обнаружить» или «разгадать» родосский след тарквиниевских товаров, прогуляться по нему, в процессе вынюхивания «потерянного» следа зарулить на Кос, с которого «заодно» скоммуниздить и нужные нам шелкотекстильные кадры, а уж потом только наконец «осениться гениальным озарением» о Египте. Переглянувшись с испанцем, мы понимающе подмигнули друг другу. Египет никуда не денется, и ни хрена с ним не случится, если он немного подождёт…

За вином и за хорошей закусью наших всегда тянет о больших и важных делах поболтать. Например, о политике – эта советская ещё привычка оказалась в нашем народе неистребимой. Васькин с нас хренеет, но мирится с этим как с неизбежным злом.

– Всё это грёбаная коррупция! – бубнит Серёга, которому Юлька отвесила уже затрещину, чтоб не нажирался. – Вот Ганнибал теперь наведёт порядок!

– Ага, «сильная рука»! – соглашается с ним Володя. – Если своих собственных любимчиков на хлебные кормушки не рассадит, то может и в натуре порядок навести.

Как раз в те дни, когда Арунтий отдыхал за городом – явно знал обо всём этом заранее и обеспечил себе полную непричастность, – Ганнибал привёл в город часть своих ветеранов, обеспечив себе тем самым силовую поддержку. Ещё не военный переворот, но уже его подготовка, если вдуматься.

– Теперь наверняка Совет Ста Четырёх разгонит на хрен и будет править сам! – прогнозирует Серёга.

– Не разгонит, – поправляет его Юлька. – Иначе это было бы известно. Правда ведь, Макс?

– Вроде бы разогнать не должен, – припоминаю я то, что читал когда-то. – Часть полномочий только перетянет на суффетов, то бишь себя, а часть – на Народное собрание. Ну и вроде ограничит срок пребывания в Совете Ста Четырёх до одного года. Сейчас они пожизненно туда попадают, а будут на год, а на следующий уже нельзя, только через год. Как в Риме, только в Риме исполнительная власть таким манером ограничена, а Сенат нет, а тут Ганнибал собрался и законодателей в такие рамки загнать.

– А чё, коррупции тогда в натуре может меньше стать! – предположил Володя. – За год хрен успеют нужными связями обрасти!

– Ага, в теории! – хмыкаю я.

– А на практике чего?

– Ну а ты прикинь сам. Я даже не буду повторять за некоторыми о способности кухарок управлять государством…

– Ну, так уж прямо и кухарок?

– Я утрирую для наглядности. Вот представь себе, ты – ну, не кухарка, а целый гончар-горшечник. Умелый, квалифицированный, сын и внук горшечников. Ты честный, работящий, уважаемый коллегами по ремеслу и соседями по дому и кварталу. В общем – авторитетный работяга. И вот избирают они тебя в означенный Совет Ста Четырёх…

– Горшечника?

– А почему нет? Ганнибалу же реальная власть нужна. А для этого ему как раз такой Совет и нужен, в котором подавляющее большинство ни хрена в государственных делах не понимает и поэтому тупо поддерживает своего компетентного лидера. «Какой рабочий от машина имеет умный голова?» – ради прикола я ввернул цитату из Демьяна Бедного. – Если он решит вопрос с оплатой этих выборных «народных представителей» – скорее всего, именно таких и наберёт. Но это – так, к слову. Итак, допустим, ты избрался, получаешь хорошее жалованье, руками больше не работаешь, в глине их не вазюкаешь, а голосуешь за что-то там непонятное, что сам Ганнибал подскажет или кто из его людей, в общем – вершишь государственную политику. Поди хреново?

– Загребись! Предел мечтаний для простого работяги! Теперь он за Ганнибала кому хошь глотку порвёт!

– Ага, первые полгода однозначно. А потом призадумается о будущем. Год-то ведь кончится, а с ним – и срок полномочий. На второй срок избираться нельзя – никому нельзя, ни проклятым олигархам, ни ему, честному и правильному работяге. Год пройдёт, и куда ему – опять к своим горшкам?

– Ага, после того, как год государственную политику вершил! Хотя – годик на своих горшках перекантоваться, потерпеть, а на следующий снова избраться.

– Если выберут. А выберут ли? Ведь наказов-то ему при выдвижении надавали вагон и маленькую тележку. А какие наказы бывают у «маленьких простых человечков», ты представляешь? Реально все их удовлетворить?

– Да, всё хрен исполнишь… Популярность уже не та, могут и не выбрать…

– Вот именно. И тогда – обратно месить глину всю оставшуюся жизнь и терпеть насмешки каждого второго из соседей и ежедневное пиление жены. Весёлая перспектива?

– Жопа! Полная жопа!

– Вот и будет он вторые полгода думать об этой самой жопе. А теперь представь себе, что как раз в момент этих невесёлых размышлений к нему подкатывается толстосум и намекает, что можно ведь и солидную работёнку по истечении срока своих полномочий получить, только эту награду заслужить надо. Где-то что-то там поддержать, где-то что-то отвергнуть, а где-то на что-то и глаза закрыть. В общем – помочь сейчас тем, кто поможет ему потом. Один из трёх, может, и окажется принципиальным и пошлёт подкатывающихся на хрен, а вот два других, скорее всего, согласятся. Так что в смысле коррупции – может, и уменьшится, но вот намного ли?

– А хрен её знает…

С политики мы, как водится, переключились на светские сплетни. Тут, конечно, уже в основном бабы судачили – выпив, покурив… Мы-то свои ивовые листья курили с крапивой, к которым привыкли уже, и мы с Васкесом лишь периодически обменивались тоскливыми взглядами, вспоминая о транзите настоящего американского табака, а вот для баб что этот настоящий табак – чёрный, сигарного типа, не наш вываренный – что ивовые листья, один хрен слишком крепко. Они же в прежней-то жизни что покуривали? Лёгкое что-то, слабенькое, одно название только, что табак. Естественно, с фильтром, да и то не всякие – какие-то для них были слишком крепкими даже и из таких, так что ни о каком серьёзном куреве для них и речи быть не могло. Какие там сигары с сигариллами, какие там сигареты без фильтра, не говоря уже о папиросах! Это мы могли сухие листья курить для ощущения крепости с крапивой для реального никотина, а для них это и непосильно, и невместно. Вот если бы все вокруг их курили, тогда это было бы уже другое дело, а раз только отдельные чудаки вроде нас, то им – невместно. И покуривают они поэтому то же, что и аборигены, то бишь коноплю. Спасибо хоть – не опиум…

Серёга с Юлькой ничего поделать не может и отрывается на «травке» сам, раз уж на вино приналечь не дают. Володя пробует урезонить Наташку, но Юлька сразу же вмешивается в это дело, отстаивая женское право «поотжигать». И сразу же переходит к примерам из «высшего света», о котором обе наслышаны уже от соседок. А уж элита-то карфагенская «отжигает» так, как нам и не снилось. И, как и в нашем современном мире, образ жизни элиты служит излюбленным предметом для обсуждений среди «народных масс». Неважно, что нет газет, журналов, ящика и интернета. Где-то кто-то что-то совсем мельком увидел или услыхал, где-то о чём-то домашний раб проболтался, где-то кто-то из участников «отжига» прихвастнул, – и слухи ползут по городу, обрастая от рассказчика к рассказчику всё новыми и новыми подробностями. И услыхавшая на рынке новость уже из десятых рук соседка с верхнего этажа, конечно же, знает всё «совершенно точно». И немалая доля правды, конечно, в этих светских сплетнях таки имеется. И опиум «золотая молодёжь» покуривает, не одну только коноплю, и оргии на вечеринках в элитных домах устраиваются – и не только с рабынями и нанятыми шлюхами-профессионалками, а и со вполне «добропорядочными» девицами и женщинами. А чему удивляться, если в летний праздник Астарты толпы означенных «добропорядочных» под предлогом «священного обычая», на самом деле давно уже не обязательного, стекаются «оторваться» в её храм?

Откровенно говоря, нам тех рыночных слухов про такие дела на хрен не нужно. Обезьяньи инстинкты и у элиты зашкаливают, так что многие олигархические семейства в Мегаре живут напоказ, а архитектура же в ней преобладает греческого типа, с открытыми портиками, лишь матерчатыми ширмочками занавешенными. Это только бабы наши туда не вхожи, а мы-то ведь всё это «олигархическое моральное разложение» охраняем, и когда заступаешь вечером в караул и идёшь тащить свою смену – кое-что видно и собственными глазами. Иногда и достаточно многое, если «мероприятие» происходит как раз в том доме, который тебе довелось «бдительно охранять и стойко оборонять». А чего не увидишь сам, если оно не в твою смену происходило, так видавший больше тебя сослуживец поделится увиденным «под строжайшим секретом», когда сменится, так что «а через год в соседней губернии рассказывают, что сидит Пушкин на дереве и всех на хрен посылает» – это про баб, а ни разу не про нас. Если и не от самого очевидца новости соответствующие узнаём, то максимум через одного только посредника, а поскольку хорошо знаем и их обоих, то и вычисляем степень их отсебятины без особого труда. Просто меж собой – это меж собой, где все свои, а с кем попало посторонним лясы точить да слухи распускать – это не к нам.

Нам ведь не за это жалованье платится, щедрое даже по карфагенским меркам…

– А Мириам-то чего отчебучила! – делится свежей сплетней Юлька. – На днях, когда Арунтий с вами в отъезде был, прямо в доме тусовку собрала! Ну и зажигали же они там! Сама она «травы» накурилась, танцульки затеяла, а платье-то у неё – мало того что полупрозрачное, всё просвечивает, так ещё и открытое. Она плечами-то двинула, фибулы соскользнули, да всё её «хозяйство» и вывалилось наружу, хи-хи! А Мириам-то – хоть бы что! Прикололась и вообще устроила стриптиз! А потом…

– Юля, с именами потише – слуги слышат, – оборвал я её.

Что было «потом», мы и так уже знали от наших иберийских камрадов, нёсших в тот день охрану особняка, и ни к чему об этом судачить рабам. Хоть и по-русски говорим, но ведь кое-какие слова нашим слугам уже понятны, не говоря уж об именах. Но куда там! Единственное, чего я добился – это говорить стали немножко потише, чтоб рабам слышно не было. И видно же по Юльке, что не столько осуждает она эту оторву Мириам, сколько завидует её «красивой» жизни, гы-гы!

– Она же, представляете, вот ни одного праздника Астарты не пропускает! Даже когда замужем была – всё равно в храм ходила! А уж как овдовела – с половиной Мегары перепихнулась! Пять раз залетала и аборт делала! Представляете, как зажигает!

Судя по «пяти разам», информация до Юльки дошла через трёх посредников, точнее – посредниц, каждая из которых добавляла по дополнительному разу от себя. Я слыхал только о двух разах – от Велии, которую в симпатиях к Мириам не заподозришь, поскольку взаимоотношения у них – ну, скажем, далеки от дружеских.

Мириам, о которой сплетничают наши бабы – дочь Арунтия от первого брака с финикиянкой, ныне покойницей. Но если Фабриций, который от того же брака, воспитан отцом в ежовых рукавицах – на этрусский манер – и вырос, кажется, нормальным мужиком, то уж сестра его – финикиянка финикиянкой, причём в худшем смысле. Избалованная свыше всякой меры капризная обезьяна, вытворяющая всё, что только левой ноге захочется. И до замужества-то равнялась во всём на финикийскую родню своей мамаши, замуж вышла в такую же семейку, да и теперь, овдовев и вернувшись в отцовский дом, компанию водит с такими же, как и она сама. При этом, будучи законной дочерью, высокомерна и сразу же попыталась «поставить на место» прибывшую раньше нас Криулу с детьми, которых она считала чуть ли не рабами. Карфаген – это не Кордуба и даже не Гадес. Но и эта Мириам – что-то с чем-то. Даже новая жена нашего нанимателя, тоже финикиянка и хозяйка дома как-никак, далеко не так надменна, как эта стерва. Хрен позавидуешь, млять, семейной жизни карфагенских олигархов…

– Арунтий в первый раз женился ради деловых связей – надо же было в городе «прописываться», гражданство получать, а для этого местную родню из числа граждан надо иметь, и не из самых простых, если хочешь серьёзные дела вести, – делится Серёга тем, что нам всем и так давно уже известно. – А на второй, вот этой нынешней, – чтоб в Совет Трёхсот попасть. Хоть он и бутафорский и ни хрена на самом деле не решает, но только через него можно о месте в Совете Ста Четырёх помышлять. Ради такого на ком только ни женишься!

– Да, связи – это всё, – задумчиво соглашается Володя. – Обзавёлся ими – и всего достигнешь играючи, по блату…

– Сталина на них нет! Ничего, вот Ганнибал порядок-то наведёт!

– Да хрен наведёт! Скорее, его самого «наведут». Связи – они рулят…

– Дались вам эти связи! – хмыкаю я. – В делах-то помогают, не спорю. Но ради этого превращать в кошмар обстановку в своём же доме – да ну её на хрен, такую помощь такой ценой. Чтобы на такой, как эта Мириам, жениться – это же свихнуться надо!

– Уж чья б корова мычала! – тут же взвилась на дыбы Юлька. – Ты, Макс, сам без пяти минут зять Арунтия! Ты и через постель своей испанской малолетки в олигархи выберешься, вот и перебираешь – можешь себе позволить попривередничать! Ты и сейчас уже как олигарх – и больше всех получаешь, и вон какие хоромы себе снял! Прямо даже со своей индивидуальной купальней!

– Ага, с ней самой. – Если Юлька завелась, да ещё и под «травкой» – урезонивать её без толку, да и ни к чему. Вполне могла бы и сама в таких же «хоромах» жить, если бы на низкопробное тряпьё с бижутерией большую часть Серёгиного жалованья не спускала. И кто ей доктор после этого?

Собственно говоря, живём-то мы все в многоквартирных инсулах в достаточно приличном районе между Мегарой и Бирсой. Не в тех кварталах, конечно, которые сейчас на склонах Бирсы строятся – во-первых, они ещё только строятся, там только первый дом и заселён жильцами, а второй пока ещё сдаётся, а во-вторых, это «бюджетное» жильё для бедноты, до сих пор ютившейся вообще не пойми где, которую Ганнибал теперь задумал расселить поприличнее. Наши же кварталы гораздо элитнее как типовых в Старом городе, так и вот этих вновь строящихся на месте выселенных за город мастерских горшечников.

Удобства, конечно, и у нас тут не современные, но уж водопровод-то имеется. От акведука вода поступает прежде всего, конечно, в Мегару, а уже оттуда – и в Старый город. В нём она разливается по сети подземных цистерн, дополнительно наполняемых и дождевой водой в зимний период. Пока не было акведука – только от этих зимних дождей и наполнялись. Впрочем, тогда и сам город поменьше был, и народу в нём было меньше в разы, так что и кислороду хватало, и дождевой воды из цистерн.

На верхние этажи инсул приходится подавать воду цепным насосом-черпаком, изобретённым александрийскими греками. Если есть лишние деньги – заплатишь, и рабы домовладельца накачают, нет или жаба давит – качай сам. На первом этаже хватает напора и от цистерн, поэтому первый этаж – самый элитный и дорогой. Пить эту воду из цистерн без предварительного кипячения не рекомендуется никому – это же Африка, а кишечной палочке глубоко наплевать, солидный ли ты жилец с первого этажа или шантрапа с самого верхнего, но помыться ею можно вполне. Или ещё какие-то дела справить, для которых в менее благоустроенных жилищах «удобства на улице». Водопровод и канализация – это же великое дело.

Квартал, состоящий из нескольких пристроенных друг к дружке инсул, имеет свой внутренний дворик с небольшим садом, фонтанчиком и общественной купальней, и только на первых этажах есть купальни в самих домах – для обитателей этажа. Вот как раз в таких квартирах, аренда которых обходится в шекель в день, и обитают наши, и Юлька страшно недовольна тем, что купальня бывает иногда занята соседями и ей приходится ждать своей очереди. Первая же инсула в каждом квартале – особая, в ней все квартиры первого этажа с собственными ванными комнатушками, и вот такую как раз, стоящую полтора шекеля в день, занимаю я – ага, хоромы с купальней. До настоящих мегарских купален ей как раком до Луны, ванна – только с Софонибой усесться, облокотившись на края, да побалдеть маленько перед помывкой, и вот за это удовольствие я переплачиваю лишние полшекеля в день. А иначе – ну, или общественная купальня, когда свободна, или бронзовая ванна, которую наполнять и опорожнять приходится врукопашную.

Если это и есть буржуазное… тьфу, рабовладельческое моральное разложение, которым меня попрекает Юлька, то что же тогда в особняках мегарских олигархов?

– Проклятые эксплуататоры! – шипит та.

– Ага, особенно тебя заэксплуатировали по самые гланды!

– Сволочь ты, Макс! Сволочь и эгоист! И вообще – эксплуататор-рабовладелец!

Тут уж даже Наташка заржала, тыкая пальцем на соседний столик, за которым, обслужив нас, насыщались теперь наши рабы. Судя по их приглушённому, но в основном довольному гомону, никто из них пока не собирался падать ни от утомления, ни от голода. Впрочем, это ж Юлька! Если она в своём репертуаре, то это значит, что всё нормально и жизнь продолжается.

6. Интриганка

– Погуляй пока, Велтур, – отослала Криула сына. – А ты, Велия, останься.

Выпроводив пацана, она обратилась ко мне:

– Мириам опять пыталась заигрывать с тобой?

– Пыталась, почтенная, – раз уж Велия решила рассказать матери, темнить с ней смысла не было. Криула – умная баба, а её интересы теперь вроде моим не противоречат, и от её осведомлённости, пожалуй, вреда не будет.

С Мириам же этой стервозной вот какая хрень наметилась. Прошлый раз, когда я сменился с караула, заглянул за Велией, погулял с ней немного в саду во дворе, затащил в беседку, пообщался там с ней поплотнее – на грани приличия, скажем так, и совсем уж собрался к себе, меня вдруг уже прямо в воротах тормознула рабыня-ливийка, служанка Мириам, и попросила меня проследовать за ней к её госпоже. Следовать за ливийкой к её госпоже мне как-то совершенно не хотелось, а хотелось поскорее добраться до дому до хаты, перекусить, перекурить, занырнуть с Софонибой в ванну, поплескаться – ну, в том числе и поплескаться, а затем переместиться с бастулонкой в горизонтальное положение да и применить её по прямому назначению. Но обезьяны вроде Мириам жутко не любят, когда кто-то нижестоящий смеет им отказывать, и бывают порой в таких случаях весьма злопамятны, и наживать в лице законной дочери нанимателя врага, пожалуй, не стоило. По крайней мере – по пустякам. Поэтому, выражаясь сквозь зубы по-русски, да ещё и не особо скрывая, в чей адрес, я всё же последовал за ливийкой.

Мириам оказалась не одна – у неё сидела и Ларит, жена Фабриция. Обе бабы, вальяжно рассевшись на одной кушетке, попивали вино и о чём-то болтали, периодически пересмеиваясь. При моём появлении Ларит пересела, а непутёвая дочка Арунтия картинно развалилась, забравшись на кушетку с ногами – ага, типа просто позу сменить захотелось. Знаем мы эти бабьи штучки, млять!

– А ты, мне кажется, не очень доволен моим приглашением, аркобаллистарий Максим? – поинтересовалась эта стерва, улыбаясь.

– Я устал, досточтимая. Только что сменился с караула, хотел отдохнуть.

– Усталость не помешала тебе, однако, пообщаться с твоей испанкой, хи-хи! Но ты прав, и я не стану утомлять тебя – приляг и отдохни, – она указала на третью кушетку. – И угощайся, ты ведь наверняка проголодался.

Плох тот солдат, который упустит случай где-нибудь прибомбиться и пожевать чего-нибудь аппетитного. Но набивать брюхо лёжа, как заведено у этой античной элиты, на мой взгляд – самое натуральное буржуазное… тьфу, рабовладельческое извращение. В чём тут удобство по сравнению с нормальным обедом сидя – это у них, цивилизованных, надо спрашивать, им виднее, мне же с моим недалёким варварским умишком сия великая античная тайна недоступна. Поэтому я не прилёг, а уселся – заодно обеими руками можно за жратвой тянуться.

– Настоящий испанский варвар! Правда, Ларит? Эти варвары грубы и не умеют наслаждаться пищей и вином! Им абсолютно неведома наша утончённость! Они даже едят сидя, чтобы наесться побыстрее и чтобы больше вошло, хи-хи! Правда, Максим?

Из дипломатических соображений я не стал делиться своим особым мнением, а ответил уклончиво:

– Я ведь солдат, досточтимая. А за солдата всё решает начальство, и он никогда не знает наверняка, сколько времени у него есть на отдых. Поэтому солдат всегда спешит насытиться за короткое время, и это в конце концов входит в привычку.

– Я же говорила тебе, Ларит, что у варваров вся жизнь – война! Представляешь, что ждёт там бедного Фабриция? Он, конечно, отважен, но воевать всё время – это же так утомительно! И никакого комфорта!

Пока они разглагольствовали о тяжкой жизни в варварских странах, я заморил червячка и машинально достал трубку. Увидев ивовые листья, хозяйка выпучила глаза:

– Ну какое удовольствие курить ЭТО? У нас здесь есть отличная конопля! Разве она не лучше этой гадости?

– Не при моём ремесле, досточтимая. Дым конопли одурманивает, а мне нужен ясный ум. На войне, кто его не имеет, долго обычно не живёт.

– Слыхала, Ларит? Вот так у этих варваров и во всём! Вечная готовность к бою, и ни расслабиться, ни побалдеть! Вот такая жизнь и уготована в Испании твоему мужу!

– Ужас! – отозвалась та. – Неужели там так всегда?

– Не всегда, но бывает и так, – ответил я ей. – Когда мы с друзьями нанимались на службу к досточтимому Волнию, турдетанский мятеж был в разгаре, но затем он утих. Дальнейшее зависит от того, кого пришлют римляне.

– Но мы-то ведь сейчас не в Испании, Максим! – снова вмешалась Мириам. – Не хочешь конопли – кури свою бурду, но расслабиться ты здесь можешь вполне! Или у вас в вашем племени даже курить не принято лёжа?

– Лёжа, досточтимая, мы или спим, или… гм…

– Или занимаетесь любовью с женщинами, хи-хи! – закончила эта чертовка за меня. – Видишь, Ларит, при виде таких женщин, как мы с тобой, даже у диких варваров возникают такие же мысли, как и у цивилизованных людей!

– Ну ты скажешь тоже, Мириам, хи-хи! – рассмеялась её подруга и развалилась на кушетке сама не самым скромным образом. – Мы и варвары…

– Это ты зря, Ларит! Варвары, между прочим, горячи и неутомимы в постели! – не унималась хозяйка. – Вот был у меня один галл…

– Хватит, Мириам! Вечно у тебя одно на уме! Пойду-ка я лучше к себе! – и жена Фабриция удалилась, позванивая цепочкой на ногах и покачивая бёдрами.

– Хи-хи! Вот видишь, Максим, как мы с тобой смутили порядочную замужнюю женщину! Как она тебе, кстати?

– Она жена сына моего нанимателя.

– Ну не будь ты таким ханжой, солдат! Ей предстоит надолго остаться без мужа, и для неё это будет нелёгким испытанием! А ты уже прославленный воин, перед которым не устоит ни одна красавица. Неужели ты позволишь такой женщине, как Ларит, страдать от одиночества? Подумай над этим хорошенько, аркобаллистарий!

– У меня есть наложница и невеста.

– Твоя дикая испанка? И что ты в ней нашёл? Она ведь даже и не переспала ещё с тобой ни разу, а? Мы, финикиянки, не таковы! Ладно, ты устал, и я обещала не утомлять тебя. Но подумай на досуге…

Какого рожна этой стерве понадобилось сводить меня с женой Фабриция, я мог только гадать. Хреново не знать расклада! Но зато ещё по современному миру я не так уж плохо знал подобных обезьяньих самок, просто обожающих манипулировать мужиками, и чем большим их количеством, тем для них лучше. Версия подставы с целью дальнейшего шантажа напрашивалась сама собой. На серьёзную подставу я, конечно, не попадусь, а вот по мелочи, не зная брода… гм… Поразмыслив над всей этой хренью на досуге, как мне и предлагалось, я решил прежде всего обезопасить свои личные дела и сам рассказал Велии при следующей встрече с ней об этом двусмысленном происшествии. Как я, собственно, и рассчитывал, моей «дикой испанке» хватило ума с ходу въехать в сложившуюся ситуёвину и не закатывать идиотской истерики, а спокойно и конструктивно принять информацию к сведению. Как раз тогда – в качестве «контрпропаганды» – она и порассказала мне кое-что о скандальных похождениях самой Мириам. Мы посмеялись, потом обсудили возможные цели этой интриганки, и Велия тоже пришла к выводу, что тут, скорее всего, запланирован дешёвый шантаж. Мы успокоились, но оказалось, что рановато…

Во второй раз непутёвая финикиянка оказалась одна, причём одета была… гм… ну, нельзя сказать, что не одета, но только в этом и заключался смысл такой одёжки. Если и уступала её ткань по прозрачности современной полиэтиленовой плёнке, то не слишком значительно. Явно из тех импортных аж индийских тканей, которые стоят баснословных по нашим простонародным меркам деньжищ и предназначены не столько скрывать то, что под ними, сколько демонстрировать. Шкура тигра, на которой она развалилась, тоже была явно из Индии и тоже, надо полагать, стоила достаточно, чтобы оправдать её перевозку и перепродажу через несколько рук. Учитывая, что просто так такие стервы обычно ничего не делают, на меня, видимо, замышлялось произвести впечатление не только роскошным женским телом, но и более традиционной роскошью. Почему-то абсолютное большинство баб свято убеждено, что эти дорогие шмотки делают их особенно неотразимыми. Больше всего меня забавляет этот приём в исполнении жирных коров далеко не свежего возраста, гы-гы! Но эта-то, надо уж отдать ей должное, весьма недурна и сама по себе и прекрасно знает об этом, чертовка.

– Жарко, – пояснила она мне свой наряд с милейшей непосредственностью. – Ты присаживайся, аркобаллистарий, ты ведь не любишь разлёживаться без достаточно веской на то причины, хи-хи!

Кушетка, явно освобождённая специально для того, чтобы как раз на неё меня и усадить, располагалась так, что с неё было достаточно удобно обозревать и заценивать все подробности просвечивающего сквозь тонкую ткань роскошного тела хозяйки. И ведь для какого-нибудь дикаря-галла зрелище, надо признать, было бы весьма убойным. Но откуда финикиянке было знать о том, в чём загорают на пляжах бабы нашего мира? Я раскрывать ей этот секрет не собирался и пошёл навстречу её пожеланию, послушно попялившись на её формы. Судя по достаточно резкой смене «декораций», затягивать с развитием интриги Мириам не планировала, да и в мои планы терять слишком много времени тоже как-то не входило. Пусть уж поскорее колется, чего ей от меня надо.

– Ларит спрашивала меня о тебе, – проворковала финикиянка завораживающим тоном. – Ты думал об одиночестве, которое её скоро ожидает?

– Разве это не её дело, досточтимая? Мне хватает и моей наложницы.

– А, этой рабыни? Да потерпит она, ничего с ней не сделается! А тут свободная и знатная женщина страдает!

– Уже прямо сейчас страдает? – хмыкнул я.

– Ну, пока ещё нет, хи-хи! Но скоро начнёт…

– Не так-то это просто при вашем образе жизни. Зачем мне лишние трудности?

– Да какие трудности? Я всё устрою!

– А зачем это тебе, досточтимая?

– Ну, не могу же я спокойно смотреть на страдания подруги. Я хочу, чтобы ей было хорошо. Думаю, что и тебе при этом плохо не будет, хи-хи! Разве она хоть в чём-то хуже твоей испанки? Эта дикарка ведь не спешит ублажить тебя, верно? Значит, и от неё не убудет, если ты скрасишь одиночество бедной Ларит! И разве тебе не лестно побывать на ложе у ТАКОЙ женщины? Любой из твоих друзей наверняка посчитал бы это за честь и за редкостное везение, а выпали они – тебе. Ты ведь её заинтересовал.

– Настолько, чтобы затаскивать меня на ложе?

– А почему бы и нет? Сама она, правда, пока ещё об этом не знает, но я-то ведь её знаю хорошо. Немножко вина, немножко конопляного дымка – и она сама всё поймёт и всего захочет! А она ведь – женщина страстная, и если уж решится – тебя ждёт с ней море наслаждения. А может быть, даже и с последствиями…

– Это с какими же ещё последствиями?

– Хи-хи! А какие последствия бывают у женщин от вас, мужчин? Если Астарте будет угодно, чтобы Ларит понесла от тебя – ты поможешь Фабрицию обзавестись сыном и наследником, который когда-нибудь станет главой Тарквиниев. Фабриций хочет сына, а наш отец и твой наниматель – внука, ну так помоги же им в этом, Максим!

– Думаю, что вряд ли они хотят ТАКОГО сына и внука.

– А мы им об этом ничего не скажем, хи-хи!

– В опасную интригу ты хочешь втравить меня, досточтимая. Зачем это мне?

– Разве высокая честь оказаться НАСТОЯЩИМ отцом очередного наследника Тарквиниев тебя не прельщает? Тогда как насчёт другой награды?

– И какой же именно?

– Ну, я ведь тоже одинокая женщина! Если ночи с тобой понравятся Ларит, то я думаю, что они так же понравятся потом и мне самой. А я ведь вдова, Максим, мне можно то, чего нельзя замужним женщинам, и со мной это не опасно, хи-хи! Но эту награду тебе придётся заслужить, проявив мужество и отвагу. Подумай над этим, аркобаллистарий…

В общем, получалось, что любящая сестрица всерьёз задалась целью заделать незаконного ребёнка жене собственного брата. Ну и на хрена, спрашивается? Высушив над этим вопросом мозги и ни до чего внятного не додумавшись, я подключил к этой загадке нашего испанского мента. Но и Васкес, при всей своей ментовской паранойе, перебрав целую кучу всевозможных криминальных версий этой интриги, ничего правдоподобного не вычислил. Топить меня этой стерве явно не за что да и незачем, для шантажа с целью манипуляции слишком круто, хватило бы и просто любовной интрижки с кем-нибудь – о том, что Велия в курсе, она не знает, а сообразить едва ли в состоянии – обычно мужики в таких случаях боятся от своих благоверных вспышки обезьяньей ревности и помалкивают. От разваливания брака Фабриция ей тоже вроде особых выгод не светит. Но и для самого обыкновенного обезьяньего озорства это тоже явно чересчур, не делаются такие вещи без веской причины. Чего-то в этом заковыристом деле мы однозначно недопонимаем. Всё же хреново не знать расклада!

Выслушав меня, офонарели и мать, и дочь.

– Расстраивать наш брак ей никакого смысла нет, – решила Велия, поразмышляв несколько минут. – Хоть и недолюбливает она меня, но не настолько же…

– Да плевать ей и на тебя, и на Максима! – махнула рукой Криула. – Тут что-то гораздо важнее для неё должно получиться! И для этого чего-то ей нужно, чтобы Ларит забеременела не от Фабриция. Так, так…

– А при чём тут Максим?

– Да кто угодно, думаю, Мириам плевать. Просто Максим показался ей самым подходящим для совращения Ларит…

– Но зачем?

– Так, кажется… гм… Ну стерва! Ну змея!

– Это я уже и сам понял, – сообщил я будущей тёще. – Но чего она добивается?

– Расчищает дорогу собственному ребёнку. Её сын не Тарквиний по отцу, но от этого он не перестаёт быть внуком Арунтия. И если брак Фабриция окажется бездетным, Арунтий может приказать ему усыновить ребёнка Мириам, и тогда он станет очередным наследником. Её хлопоты за него будут выглядеть естественными и никаких подозрений не вызовут – какая же мать не похлопочет при случае за своего ребёнка?

– Странно, – усомнился я. – Зачем Фабрицию усыновлять чужого ребёнка, когда можно развестись с бесплодной женой, жениться вновь и завести наконец своего?

– Связи с родственниками Ларит очень важны для Тарквиниев. Это знатный и влиятельный род, и союзом с ним Арунтий не поступится – тут Мириам рассчитала точно.

– И чем ей поможет внебрачная беременность Ларит?

– При долгом отсутствии мужа ему эту беременность не припишешь – она будет вынуждена избавиться от плода. А опыта такого у неё самой нет, и кроме той же Мириам, в таких переделках уже бывавшей, ей обратиться за помощью будет и не к кому. А уж эта стерва поможет так, как нужно ей. Она ведь уже не первый раз пытается сосватать Ларит любовника, и каждый раз делает это тогда, когда предстоит отъезд Фабриция не на один и не на несколько дней, а не меньше чем на пару-тройку месяцев… Проклятие! И как я не поняла этого сразу? Ну змея!

– И что делать? – озадаченно спросила Велия. – Предупредить Фабриция?

– Нет, нельзя – слишком уж он горяч, – задумчиво проговорила её мать. – Если поверит, то может наделать сгоряча глупостей. А если нет – тем более. Тут умнее надо…

– А Фабриций собрался ведь в Испанию? – поинтересовался я. – Может, тогда есть смысл как-нибудь предотвратить его отъезд?

– Нет, Арунтий посылает его вникать там во все дела клана и своего решения не отменит. Волний уж очень стар, и хотя он вполне здоров, всякое может произойти. Кто-то должен быть готов сменить его в Испании, если случится плохое.

– Если я ускорю овладение греческим, досточтимый наверняка пошлёт меня на Кипр, – задумчиво проговорил я. – Есть у него там довольно-таки важные дела, которыми он хочет поручить заняться мне. Вот только…

– Ускоряй и поезжай! – попросила Велия. – Надо, чтобы ты остался в стороне от этой интриги!

– Да, так будет лучше, – согласилась и Криула.

– Так я-то отплыву и от этого безобразия уклонюсь, но ведь эта дрянь другого кого-нибудь к Ларит в постель подложит. Хорошо ли это будет?

– Мы этим выиграем немало времени. Ларит всё же разборчива и с кем попало не свяжется. Найти подходящую замену Мириам будет нелегко, и к отъезду Фабриция она может не успеть, а ей же надо их ещё и свести…

– А после отъезда?

– Это уж предоставьте уладить мне! – усмехнулась Криула. – И как испанке, и как «ночной кукушке» Арунтия.

– И как ты это сделаешь, мама? – спросила Велия.

– Как испанка, я могу рассказать Ларит, как НА САМОМ ДЕЛЕ обстоят дела в Испании. Ну а как женщина Арунтия – наведу его на мысль, что если уж ему нужен внук, то не годится Фабрицию оставлять жену надолго в Карфагене. А здесь он родится или в Испании – какая разница?

Против такого плана «почтенной» мне сложно было что-то возразить, да и не хотелось, откровенно говоря. Приятно всё-таки иметь дело вот с такими бабами, которые вместо того, чтобы навешать тебе на шею клубок своих проблем, помогают тебе решить твои собственные. Мне, правда, предстояло приналечь на греческий, но это уже было не так страшно – основные трудности с ним, хвала богам, остались позади. На уровне «моя твоя понимай» уж всяко объяснюсь, а в сложные философские дискуссии с греческими философами я вступать не собираюсь. Мы – люди деловые, нам некогда.

Посмеялись над ситуёвиной, поболтали «за жизнь», а там и о моей предстоящей командировке. Криула тоже оказалась в какой-то мере в курсе самых основных торговых центров и маршрутов Средиземноморья, и по её мнению тоже имело смысл искать следы «пропавшего» товара Тарквиниев именно на Родосе. Центром же торговли там был город с одноимённым названием, а практически все сделки по купле-продаже редких и дорогих товаров совершались там в основном на площади Асклепия.

– Сам площадь Асклепия там найдёшь? – поинтересовалась она с усмешкой.

– Легко, почтенная! Длину Асклепия умножу на его ширину!

Велия расхохоталась, поскольку уже слыхала от меня этот анекдот, а вот для её матери пришлось его рассказывать:

– При прежнем князе у нас был такой бог – Ленин. Он и сейчас никуда не делся, но теперь его культ уже не обязателен, и многие из молодёжи о нём даже не знают. А в то время он считался самым главным богом, и плохо приходилось тому, кто не чтил его хотя бы для вида. Изваяния стояли повсюду, города его именем назывались, а уж площади – почти во всех городах. Потом большую часть переименовали, но старики по привычке их по-старому называют. И вот, значит, ученик геометра сдал экзамен. Две ночи зубрил все эти геометрические фигуры – круги, эллипсы, квадраты, прямоугольники, треугольники, ромбы, сферы, цилиндры, призмы, пирамиды – много их, все разве упомнишь? Умаялся зубрить, но вот сдал наконец-то. На радостях напился вина до одурения и стоит на улице, шатается. Тут старушка к нему подходит и спрашивает: «Сынок, как мне найти площадь Ленина?» А у того ведь одна геометрия в голове. Ну, он и отвечает: «Так, бабка, точно не помню, могу и перепутать. Но мне кажется, надо длину Ленина умножить на его ширину».

Посмеялась и Криула, посоветовав, впрочем, на Родосе об Асклепии так всё же не шутить. Там его по-прежнему чтут, а с почитаемыми богами на Востоке шутки плохи.

– Знаю, почтенная, Восток – дело тонкое.

«Белого солнца пустыни» они, конечно, не смотрели и юмора не уловили.

– Граждане Афин даже своего великого мудреца Сократа судили и приговорили к отравлению за непочтение к богам, – поведала мне будущая тёща. – Сейчас-то, конечно, не те уже времена, и там уже с этим не так строго, но всё равно могут быть неприятности.

– Какие-то прямо дикие люди эти хвалёные греки! – прикололся я. – То ли дело мы, разноплемённая наёмная солдатня!

Тут уж они обе расхохотались, так что закончили мы эту непростую для меня беседу весело и непринуждённо.

Карфаген в эти дни бурлил. Если не приглядываться особо к античному стилю архитектуры и одёжке людей да не прислушиваться к специфике финикийской речи, а анализировать исключительно голую суть – так прямо как наши отечественные митинги эпохи перестройки. Митинговали они не только на площадях, но и на всех мало-мальски широких уличных перекрёстках. Пообсуждать политику карфагенские финикийцы, как выяснилось, любят ничуть не меньше русских. А учитывая их южные семитские корни, полемизировали они меж собой с поистине еврейской напористостью, да ещё и с арабской обидчивостью, и местами их митинги переходили в нешуточные потасовки. Наверное, и до поножовщины кое-где дошло бы у горожан дело, если бы не снующие взад-вперёд по улицам многочисленные военные патрули ветеранов Ганнибала. Их без труда можно было отличить от городских ополченцев по их римским кольчугам, в которые великий Баркид облачил свою африканскую пехоту после первых же побед над римлянами.

В Мегаре ведь только и разговоров было, что про эти введённые в город войска. Это только для карфагенской элиты Ганнибал был избранным всего на какой-то один год суффетом, а для этих отборных головорезов он был их отцом-командиром, под знамёнами которого они провоевали всю Вторую Пуническую, и это, как говорится, не хрен собачий. Пожелай ЭТОТ суффет продлить свои полномочия – на поддержку своего закалённого в боях войска он мог рассчитывать всецело. И вовсе не факт, что против этого будет что-то иметь городское ополчение, набираемое из карфагенской черни, среди которой Баркиды всегда были весьма популярны. Может быть, и не настолько, чтобы позволить Ганнибалу увенчать себя царской короной, но вполне достаточно, чтобы идея продления полномочий на неопределённый срок получила одобрение Народным собранием. Впрочем, не это так уж прямо в первую очередь волновало мегарских олигархов. Ну, подумаешь, бессменный суффет! Будто бы это так уж сильно отличается от чередования на этой должности двух друзей-единомышленников! Но ведь это же – Ганнибал Барка, одичавший и привыкший к неограниченной власти в Испании и Италии и не очень-то считающийся с действующими в городе удобными для олигархов общепринятыми законами и обычаями. Шутка ли – вот так вот взять и арестовать отказавшегося явиться по его вызову казначея, родственника влиятельных и уважаемых людей и самого без пяти минут члена Совета Ста Четырёх! Так разве делается? Такого не позволял себе до сих пор ещё ни один суффет, и это тревожило «лучших» людей города. Нет, казну-то наполнять, конечно, надо, и для этого, конечно же, надо как-то прекращать разворовывание таможенных сборов – разве ж с этим хоть кто-то спорит? Но не такими же методами, в самом-то деле! Если уже сейчас Ганнибал ни в грош не ставит важных и уважаемых в городе людей, то с кем он вообще будет считаться, когда дорвётся до неограниченной власти?

Краем уха я уже слыхал, что, как мы и припоминали, в самом деле обсуждается вопрос об ограничении срока пребывания в Совете Ста Четырёх одним годом с выборами его членов Собранием и без права переизбраться на следующий год. По всей видимости, Народное собрание примет этот закон. И что, конец власти олигархов? Ой, что-то сильно сомнительно, гы-гы! Вроде бы, если мне склероз не изменяет, кто-то из отстранённых от власти и кормушки толстосумов должен настрочить в Рим донос, обвиняющий Ганнибала в подготовке к новой войне и тайном союзе с Антиохом Сирийским, и придётся Баркиду делать ноги к означенному Антиоху, а в Карфагене всё вернётся на круги своя…

Наш наниматель официально-то держит нейтралитет. С городской чернью ему делить нечего – не она покупает предметы роскоши, и не её кошельки пострадают, если ему придётся поднять цены на свои товары в случае пресечения портовой коррупции, а для богатеев деньги – не проблема, и покупать всё, к чему привыкли, они не перестанут. Так что, с одной стороны, интересы Арунтия реформами Ганнибала вроде бы не особо затронуты. Но с другой – он ведь и сам олигарх, как-никак. Даром, что ли, вторую жену из семьи члена Совета Ста Четырёх – и далеко не последнего из его членов – брал? Что-то верится с трудом! Такие люди без дальнего прицела ничего не делают. Не иначе как сам в тот Совет пролезть намылился. И тут для него эти Ганнибаловы реформы – палка о двух концах. Вакансии-то в Совете точно появятся, и немало их будет. Кого-то Собрание не изберёт, кого-то Ганнибал за коррупционный «распил бюджета» засудит, и избраться туда нашему «досточтимому» – дело будет вполне реальное. Пожалуй, даже и дешевле это ему обойдётся, чем по старому варианту. Но вот ценность-то места в новом Совете – совсем уж не та будет, что прежде. На год ведь только избираешься, да и надзор за тобой теперь уже настоящий – не очень-то служебным положением попользуешься. Ну, если блата в новой власти серьёзного нет…

Блат у Арунтия, похоже, таки есть. Неявный и не афишируемый, но и немалый, если вдуматься. Вроде бы в окружении всесильного суффета наш наниматель всё время и не отирается, но ведь прежние-то дела – тоже не хрен собачий. Особенно те, военные. А сейчас за него Криула «тусуется» периодически там, где надо. И никого это не удивляет. Ведь Имилька, жена Ганнибала – тоже испанка, турдетанка из Кастулона. Аристократка, ясный хрен, дочка тогдашнего кастулонского вождя, и в самой Испании вряд ли она стала бы общаться с «какой-то» Криулой, но здесь-то не Испания, здесь чужой финикийский Карфаген, и Криула в нём – уже не такая уж и «какая-то», а тоже женщина из хорошего мегарского дома, а главное – тоже испанка и турдетанка. Пускай и не из Кастулона, а из окрестностей Кордубы – вдали от Испании это уже не столь существенно. Землячество – это же великая сила. И мы-то, взявшиеся незнамо откуда, здесь считаемся испанцами, и относятся к нам соответственно – замечали уже не раз.

Мегара – это не населённый чернью Старый город, и уличная криминогенная обстановка в ней отсутствует как явление, но понты есть понты, и когда Криула навещает Имильку, её носилки всегда сопровождает охрана. Пару раз и мы сопровождали, и разок я даже видел краем глаза жену Ганнибала, когда та встречала нашу «почтенную».

Нас-то Имильке, понятное дело, никто не представлял, не по чину, но во дворе принимали и угощали как своих. В доме обе испанки болтали «о своём, о женском», и нас в содержание их бесед тоже, конечно, никто и не думал посвящать. Но об этом как-то и не жалелось. Ясно же, что судачат-то две бабы в основном о всевозможной бабьей ерунде, и лишь «между делом» касаются и более интересных тем, о сути которых и так догадаться нетрудно. Непрост наш Арунтий, ох непрост! На двух стульях разом усидеть норовит! И с Циклопом – так втихаря кое-кто называет Ганнибала за его одноглазость – хочет ладить, и с противниками его отношений не испортить. Что ж, мы тоже не скандалисты и как-то ни разу не против такой политики нанимателя.

Но и дочурка его непутёвая, Мириам которая – тоже кое в чём в папашу пошла. Яблоко ведь от яблони далеко не падает, и тут как раз тот самый случай. Интриганка ещё та, палец в рот не клади, не говоря уж о кое-чем посущественнее, гы-гы! Если уж задумала как-то в своих интересах тебя задействовать – к бабке не ходи, хрен оставит в покое! Так и вышло. Возвращаемся мы, значится, с очередного визита Криулы к Имильке, «почтенная» выгружается из паланкина, направляется пока к себе – с Арунтием, надо полагать, позже о делах поговорит, чтоб связь с визитом не так очевидна была. Я, само собой, времени зря не теряю, к Велии заруливаю. Находим с ней повод по саду прогуляться, а там у нас сразу же находится веский повод до скамеечки дойти, от посторонних глаз кустиками скрытой, трамбуемся на неё, естественно – ага, просьба по пустякам нас не беспокоить.

Масинисса ведь на город не напал? Наёмники Феронидов дом не окружают? Ну и прекрасно, всё остальное спокойно подождёт, заняты мы! Наобнимались, нацеловались, наговорились «за жизнь», проводил я её до входа в дом, а завидев там служанку Мириам, маскируюсь за колонной, обойдётся сегодня эта сучка как-нибудь и без меня. Прошла эта ливийка мимо, хвала богам, направляюсь к воротам – ага, хрен там! Мириам собственной персоной! Млять, ну прямо как чёрт из табакерки!

И – как бы невзначай, в зеркало глядится, прихорашивается – типа совершенно случайно встретились. Ага, знаем мы такие «случайности»! И опять, что характерно, одета чисто символически – всё просвечивает так, что и подслеповатый разглядит все телесные подробности! Чего ж ей на сей-то раз от меня надо? Если опять на Ларит меня собирается настропалять, так с собственной-то одёжкой перебор получается. Точнее – недобор…

– Куда ты так спешишь, аркобаллистарий? – и ножку выставила так, что ейная коленка и без того полупрозрачную ткань натянула. Для разговора об одинокой и жестоко тоскующей Ларит явно не в тему. Или она считает, что каши маслом не испортишь?

– Что-то Криула зачастила последнее время к Баркидам. О чём они там говорят таком с женой Циклопа?

– Мне об этом никто не докладывает, досточтимая. Наше дело – сопровождать и охранять. А чьи тряпки или ожерелья с серьгами они там обсуждают – мне неинтересно.

– Хи-хи! По-твоему, больше женщинам и поговорить не о чем?

– Ну, отчего же? Ещё – о похождениях каких-то общих знакомых.

– Хи-хи! На что ты намекаешь, а? Пошляк! – и сразу же плечи как бы невзначай расправила так, что полупрозрачная ткань на груди натянулась. Потом изобразила весьма серьёзный и озабоченный вид: – А известно ли Циклопу, что против него готовится заговор?

– Заговор? И какой же? Освистать его речь на Собрании? Или написать ночью на ограде его особняка бранное слово?

– Я не шучу, Максим! Его хотят убить!

– И при этом так неосторожны, что посвящают в свою тайну тебя?

– Злоумышленник проговорился случайно.

– И кто же этот самоубийца?

– Младший брат моего покойного мужа. Глупец вообразил себе невесть что и теперь мечтает избавить город от тирана!

– И за что же он так ненавидит Одноглазого?

– За реформу Совета Ста Четырёх. Ведь Циклоп отстраняет от власти лучших людей города, в числе которых и их семейство. Мой деверь вбил себе в голову, что тиран должен умереть, а он сам – прославиться как тираноубийца.

– Ценой собственной смерти на кресте?

– Он уверен, что со смертью Циклопа тут же восстанет и весь город.

– Ага, особенно городская чернь!

– Да кто в Мегаре думает о черни! Восстать должны все лучшие семейства со всеми своими наёмными отрядами!

– Против городского ополчения и ветеранов Одноглазого? Не думаю, чтобы вся Мегара сошла с ума. Старый город и войско порвут за него кого угодно.

– Я знаю. Но глупец в это не верит, и я не смогла отговорить его. Он погубит и себя, и всю свою семью!

– И чего ты хочешь от меня? Почему бы тебе не сообщить обо всём отцу?

– Зачем беспокоить этим отца? Разве мало у него других забот? Я слыхала, что ты сумел сделать какие-то очень сложные и опасные дела в Гадесе. Если ты справился там – справишься и здесь.

– С чем именно? Твой деверь, не послушав тебя, вдруг послушает меня?

– Ну, ты ведь умеешь справляться с непослушными и непонятливыми. Ну, как в Гадесе с каким-то там Дагоном, например…

– И ты хочешь, чтобы я таким же образом «вразумил» и брата твоего мужа? А зачем это тебе, досточтимая?

– Глупца всё равно уже не спасти. Но я не хочу, чтобы пострадала вся их семья. Пусть уж лучше погибнет он один!

– Так, так… Ещё братья у этого несчастного есть?

– Законных – нет, – ответила она после некоторой заминки.

– И значит, после гибели этого наследником его отца будет внук?

– Ты неглуп, Максим! И раз ты всё понял – должен бы прекрасно понимать и то, НАСКОЛЬКО я буду благодарна тому, кто решит для меня эту проблему! – говорится это с соответствующим придыханием и выставлением ножки, дабы у меня не было сомнений в форме ейной благодарности – эта стерва, млять, явно уверена в своей неотразимости.

– А заговор…

– В том-то и дело! Надо спешить! Он же погубит всё!

– Нужны доказательства, досточтимая.

– Ты мне не веришь?

– Дело слишком серьёзное, чтобы верить в нём на слово. Тут же пахнет крестом, если что-то вдруг окажется не так.

– Хорошо, я постараюсь добыть доказательства! – и удалилась такой походкой, что… гм… ладно, до дома и Софонибы недалеко…

Выпустив пар с бастулонкой и вернув себе способность соображать здраво, я прикинул хрен к носу. В эту самоубийственную жертвенность олигархического отпрыска, вдобавок – наследника, верилось как-то с большим трудом. Обычно такие ребята чужими руками жар загребать горазды – как Мириам, например. А посему – не очень-то верилось и в заговор. Доказательства-то эта сучка, надо думать, какие-нибудь быстро придумает и сфабрикует, мотивации у неё для этого – вагон и маленькая тележка, но всё же – а вдруг?

По большому счёту мне плевать на карфагенскую политическую кухню. Без нашего вмешательства, по идее, всё должно идти так, как шло и в нашем историческом реале. И хотя мелких подробностей мы, конечно, не знаем, мы знаем конечный итог – ни Циклоп в реале никакого военного переворота в городе не совершил и никаким тираном в нём не заделался, ни самого его никто не уконтрапупил, а только накляузничали на него в Рим и вынудили сбежать на Восток к Антиоху. Но, допустим на минуту, что что-то мы такое ненароком успели вытворить, что карфагенские события изменит. Скажем, пёрднул я на рыночной площади, от этого собака-дворняга, чтоб газы мои не нюхать, свернула не в ту сторону и шуганула не того кошака. Не тот кошак перебежал дорогу не тому местному забулдыге, он споткнулся, приземлился с размаху мордой лица, от огорчения нажрался до поросячьего визга раньше времени и проблевался в результате на сандалии вовсе не тому из людей поприличнее, которого должен был облевать в реале. Ну а этот не тот человек поприличнее возьми вдруг да и окажись паче чаяния пускай и относительно бедным, но всё же родственничком какой-нибудь городской шишки. Постирается он, заглянет потом к родственнику да и поплачется тому в жилетку – типа вконец чернь охренела, уже среди бела дня блюёт на ноги порядочным людям. Родственник проникнется, ляпнет где-нибудь в присутственном месте, демагог-популист какой-нибудь услышит да и перед толпой это дело разболтает, солидно сгустив краски отсебятиной. Чернь, ясный хрен, изобидится, она это дело любит, и вот он, социальный конфликт, на волне которого Одноглазый усиливает свою власть, а олигархи стремятся избавиться от тирана. Чисто теоретически – возможно, но реально – смешно, потому как и без меня накушавшиеся гороху гегемоны пердят где ни попадя, и тот из них, по чьей милости Циклопа суффетом избрали, благополучно успел пёрднуть в нужный момент в нужном месте, опять же и без меня. Карфаген – он большой, и надо быть личностью покруче любого из нас, чтобы сыграть роль в его истории.

Но, допустим, я недооцениваю старика Бредбери с его пресловутой бабочкой. И хрен ли с того? Да, если Ганнибал Барка захватит безраздельную власть – ага, привет дуче и фюреру, тоже взявшим её вполне демократическим путём – диктатор он будет ещё тот, и кое в чём он карфагенскую элиту ущемит весьма нехило. Но полностью он её придавить не рискнёт – уж очень неровно к нему дышат в Риме, с которым ему после поражения во Второй Пунической уж точно не тягаться. По этой же причине не пойдёт он и на военную централизацию частных олигархических дружин, а значит, и мы без хлебной и непыльной службы не останемся. Не пострадает от его власти, надо полагать, и наш наниматель. Да и вообще, насколько мы об Одноглазом наслышаны, не такой уж он и солдафон, как можно было бы подумать по визгу олигархической оппозиции, а настоящий аристократ высшей пробы – прекрасно образованный, просвещённый и даже где-то в чём-то либеральных и демократичных взглядов. Уж точно не восточный деспот, а что-то наподобие Цезаря Того Самого или Буонапарте, если из более современных. Как к диктаторам-то к ним претензий особых ни у кого и не было, и не их личной власти реально-то боялись, а превращения её в наследственную и ничем не ограниченную монархию. Но в случае с Ганнибалом и этого можно не опасаться – кому угодно, возможно, и позволил бы это Рим, но только не ему. И сам он это прекрасно понимает.

Или, допустим, грохнет его на хрен олигархическая оппозиция и восстановит свою прежнюю власть. В этом случае наш наниматель, не рассобачившийся и с ними, уж всяко останется при своём, а учитывая силовую опору олигархических семейств на свои частные военные дружины, что при их власти только усилится – опять-таки, сокращение штатов в дружине Арунтия и безработица нам уж точно не грозят. Ну так и чего нам тогда переживать за карфагенские политические расклады?

Тем более что я всё же абсолютно не склонен паниковать в духе означенного Бредбери с его означенным крылатым червяком. Принципа «я знаю, что ты знаешь, что я знаю» в политике никто не отменял. Одноглазый знает, что диктаторской власти ему один хрен не удержать, наследственной – тем более, и тогда на хрена ему сдался её захват? Но это же знает и антибаркидская оппозиция, после смерти Ганнона Великого возглавляемая Гасдрубалом Козлёнком. И на хрена им этот дурацкий заговор с политическим убийством Циклопа, когда по истечении срока его суффетских полномочий на него можно натравить римлян, что и было сделано в известном нам реале? Это на Цезаря Того Самого управы в Риме не оказалось, отчего тому и пришлось поскальзываться и падать прямо на кинжалы некоторых отцов-сенаторов, и так двадцать три раза подряд, гы-гы! А уж на Ганнибала-то там управу сыщут на счёт раз. А посему – сильно сомнителен мне этот заговор.

Поразмыслив, я переговорил с Васькиным, и у того тоже возникли серьёзные сомнения. Скорее всего, Мириам элементарно подставляет деверя, но следовало всё-таки это проверить. Этим Хренио и занялся между делом, как профессионал и дабы интерес к этому делу не связывали со мной – мне он предложил изобразить из себя «просто глухо сомневающегося» и пассивно ждущего доказательств от заказчицы. По профессиональной ментовской привычке испанец всюду вербовал информаторов, добрая половина которых и не подозревала о своей роли. И это правильно. Меньше знаешь – лучше спится.

Спустя неделю Васкес поделился со мной уже добытыми сведениями. Как мы и догадывались, никаким реальным заговором против Ганнибала там и не пахло, а был лишь обыкновенный пьяный трёп языком – точно такой же, как и в подавляющем большинстве домов членов Совета Ста Четырёх, где имелись свои представители «золотой молодёжи» мужеска полу. Убить «проклятого тирана» Циклопа «подряжался» под винными парами практически каждый из них, и что характерно – собственноручно. Потом, уже протрезвев, одумывались. Спешка же Мириам была обусловлена несколько иным обстоятельством – непутёвый братец ейного покойного муженька собирался жениться и остепениться, а от этого обычно появляются дети-наследники…

Но какова ж интриганка! На хрен, на хрен, скорее бы в «командировку»!

7. Родос

– Охренеть! Представь себе только, сколько всего ПОЛЕЗНОГО можно было бы сделать из этой бронзы и этого железа! – таким было моё мнение о местном чуде света.

– Представляю! – покачал головой Васькин. – У этих сеньоров неплох только их флот, а сухопутных войск не хватает, а тут этого металла на вооружение хорошей фаланги более чем достаточно!

Если он и преувеличивает, то не столь уж и круто. Пятьсот талантов бронзы и триста талантов железа вобрал в себя тот Колосс Родосский, а один талант – это примерно двадцать шесть кило. Мыслимое ли дело? И ради чего, спрашивается?

Валяющиеся обломки бывшего чуда не позволяли теперь даже определить, как оно выглядело до обрушения. Позднее, в эпоху Ренессанса, уже и вовсе нафантазируют, будто стоял Колосс на молу над входом в гавань, и корабли греков проплывали меж его расставленных ног якобы. Мы-то видели и место, где валяются обломки – далековато от волноломов гавани, и ширину входа в неё – это на «шпагат» того колосса пришлось бы тогда сажать, и хрен бы он тогда простоял свои полвека. Естественно, такой глупости не сделали даже эти взбаламошные греки. Хотя – настолько ли уж далеко они от неё ушли, если разобраться? Египтяне вон своих Рамсесов высекали гораздо меньших размеров, но цельнокаменными и сидящими на массивных тронах, то бишь с надёжной опорой – и это в Египте, куда более спокойном в сейсмическом отношении. А вот каким отсеком спинного мозга думали родосцы? Поставить высоченную клёпаную жестянку на железном каркасе в районе высокой сейсмической активности, о которой они ну никак не могли не знать – да млять, охренели они, что ли?! Да за это не то что помогать, как тот Птолемей египетский, который Филопатор, что медь, мастеров и деньги им на восстановление этого рухнувшего истукана выслал, – тут вздрючить их за это следовало бы по первое число! Ага, за грубое нарушение техники безопасности, млять! Это во-первых.

А во-вторых – цивилизация, относительно бедная металлом, а античная именно такова, могла бы распорядиться им и порациональнее. Ладно, не хватило им мозгов порох изобрести и бомбарды из этой бронзы отлить, которые стали бы в этом их греческом мире настоящей «вундервафлей», но уж оружия-то для гоплитов-фалангистов наклепать, как и предлагает мой спутник, – что, гением надо быть? И это если тупо, без фантазии. А если посоображать? Здешняя «вундервафля» – это осадные метательные машины. Баллисты, онагры, скорпионы и тому подобные. Тяжеленными и громоздкими их делает массивная деревянная рама. Облегчить её нельзя – прочность дерева не позволяет. Попозже, уже в имперские времена, до римлян наконец-то дойдёт железными или бронзовыми эти рамы делать, и это сделает их метательные машины легче и компактнее. Но сейчас-то пока ещё свободным грекам додуматься до этого что мешает? Ведь умеют же они изобретать, если захотят! Боги, как же всё запущено в этом античном мире!

К счастью, обсуждаем мы с Васкесом всё это по-русски, и греки, нормальным человеческим языком не владеющие, нас ни хрена не понимают. А то обидчивые они тут сверх всякой разумной меры – даром что цивилизованные – и страшно не любят, когда какие-то пришлые варвары не одобряют чего-то в их великой цивилизации. Они ж тут все урря-патриоты, а такую публику надо гладить исключительно по шёрстке, восхищаясь и восхваляя, и ни в коем случае ничего не критикуя – иначе вмиг у них вражьим шпионом или агентом влияния окажешься. А оно нам надо, спрашивается?

Я ведь чего об этих метательных машинах вспомнил? Посылая нас с Хренио в «командировку» на Кипр, где мы должны, шифруясь под торговцев испанским оловом, проследить за хитрожопыми Феронидами, Арунтий заинтересовался и нашей версией о запутывании ими следов через Родос, в результате чего дал нам «добро» действовать в этом случае как сами сочтём нужным. Но попутно поставил и дополнительную задачу – если наша версия подтвердится, то заодно, раз уж мы один хрен на Родосе, постараться отыскать и раздобыть полибол. Это, грубо говоря, автоматический «скорпион», о котором наш наниматель вычитал в трактате одного шибко вумного греки, Филона Византийского. На самом деле, конечно, автоматическим этот агрегат был лишь по античным меркам, и до настоящего пулемёта ему как раком до Луны. Но тутошний мир хитрой автоматикой не избалован, и приделанная к «скорпиону» цепная передача с воротом, позволяющая раз за разом взводить его и стрелять, покуда не кончатся стрелы в магазине сверху, подаваемые оттуда в желобок-направляющую поворотным валиком, представляется местным воякам вершиной военно-технической мысли.

В общем, захотелось нашему нанимателю быть в струе античного технического прогресса и собственным пулемётом обзавестись. А я как только представил себе работу этой ДЕРЕВЯННОЙ конструкции, так и понял сразу же, почему он до сих пор – а трактату этому филоновскому уже не один десяток лет – не вызвал особо ажиотажного спроса, не распространился по всему Средиземноморью и не вытеснил полностью обычный простой «скорпион». Зрелище это будет, как говорится, не для слабонервных. Может быть, агрегат и не развалится при отстреле первых десяти перезарядок магазина, но износ деревянных движущихся частей будет таким, что едва ли он прослужит долго. Собственно, потому-то и подумалось мне при виде остатков поверженного землетрясением Колосса Родосского о более рациональном применении металла. С бронзовыми рамой и движущимися частями этот античный «пулемёт» вышел бы не только легче и компактнее деревянного, но и не в пример долговечнее, хотя и дороже.

Почему именно на Родосе? Тонкость тут одна есть. Сам Филон в Александрии творил, в Мусейоне тамошнем, который при библиотеке. И изобретение того полибола он некоему Дионисию приписывает, жившему и творившему там же, в Мусейоне. Да только видел он полибол, причём работоспособный, как он уверяет, не в Александрии, а как раз на Родосе, где означенный Дионисий тоже бывал по каким-то там своим высокоучёным делам. Видимо, там и изобрёл. Чтоб в самой Александрии этих полиболов не имелось – в такое не поверили, конечно же, ни мы, ни сам Арунтий. Это у Птолемеев-то египетских, купающихся в деньгах и всё время озабоченных военным противостоянием с сирийскими Селевкидами! Но о Египте-то как о конечном покупателе коки и табака Тарквиниев мы с Васькиным пока что дипломатично помалкивали, а Родос как перевалочно-маскировочная база был вполне логичен, так что и вероятность того, что следы его заморских «снадобий» приведут нас туда, наш наниматель оценил как высокую. Раз так – почему бы и античную «вундервафлю» там заодно не поискать? А совсем уж «заодно» – и само собой разумеется, что «совершенно случайно» – и насчёт косского шёлка не разведать? Греция – это понятие растяжимое, и если там есть всё, то это прежде всего на крупнейших рынках вроде Родоса.

Так оно примерно и вышло. Получив из Гадеса очередной груз коки и табака – не иначе как наш знакомец Акобал прямо по весне через Атлантику сплавал, рисковый всё-таки мужик, – Арунтий тут же сбыл его оптом Феронидам, отследил отправку их судна на Кипр и направил нас следом на одном из своих судов с грузом олова. Кипр ведь в этом мире – признанный поставщик меди, а сирийские оловянные рудники давно уж истощены, так что испанское олово там – товар желанный и дефицитный. Скорее всего, оно, впрочем, британское, поскольку испанские месторождения тоже не столь богаты, но для здешних покупателей оно всё из Испании, и незачем им знать лишнее. Таким образом, груз олова не только надёжно легендировал нашу миссию, но и вполне окупал её финансово. Пока начальник судна – фактически человек Тарквиниев, но формально независимый от них купец – сбывал олово, мы с Хренио провели слежку за «подопечными» и навели справки. Хорошо, что вдвоём отправились – один точно запутался бы. А так, разделившись и следя каждый за своим «объектом», мы всё же вычислили того подставного родосца, которому торговец Феронидов «продал» интересующий нас груз. Осмотрев издали и запомнив его корабль, мы выведали и его дальнейшие планы, расспросив команду судна через нанятых за медяки вездесущих портовых мальчишек. Эта часть нашей миссии оказалась для нас с напарником несложной, и если прежние разведчики нашего нанимателя не справились с ней раньше, то лишь оттого, что действовали поодиночке. Нельзя так в таком деле.

На Родосе дела пошли труднее. Хоть и не Карфаген, но тоже крупный торговый центр, и мы дважды теряли «своего» купца из вида, находя потом оба раза вновь только с помощью местных малолетних наёмных «шпионов». Тут наметилась сложная комбинация – родосец в конце концов «продал» свой товар какому-то перекупщику, своих кораблей не имевшему и явно собиравшемуся «перепродать» его кому-то ещё. Но пока груз лежал на его складе, за которым наблюдали наши осведомители, и нам в этой ситуёвине оставалось лишь терпеливо ждать новостей…

Ожидание растянулось не на один день. Умирать от скуки в наши планы как-то не входило, и мы слонялись по городу. Даже в театр этот греческий разок сходили. Сдуру, конечно. Если обычную разговорную речь греков мы понимали уже более-менее сносно, то этот их выспренный театральный «высокий штиль» – только с пятого на десятое. Ну и на хрена вот, спрашивается, глядеть эту тягомотину античную, в которой ни бельмеса не понимаешь? У них ведь даже баб выряженные под них мужики в масках играют! И кем же надо быть, чтобы подобными зрелищами увлекаться? Тьфу! Может, и преувеличены эти слухи о греках как о чуть ли не повальных гомиках, но некоторые моменты подсказывают и напоминают старинную народную мудрость, что и дыма без огня тоже не бывает. Такой цивилизации мне моим варварским умишком уж точно не понять!

Поглазели на ихний храм Артемиды, который как раз к какому-то празднеству украшался, да на агору ихнюю, на которой у них какой-то митинг происходил, ораторы длиннющие речи толкали, а толпа праздношатающегося «электората» развешивала ухи – прямо как у нас, когда очередная предвыборная кампания происходит. Всё это, конечно, степеннее, чем в Карфагене, но если вдуматься, то делать им тут, что ли, больше не хрен? Финикийцы между своими митингами, кстати, ещё и работать успевают. Нам, в отличие от этих греческих гегемонов, хоть мы и не финикийцы, всё же было чем заняться, так что прислушиваться к болтовне всех этих местечковых политиканов мы не стали.

Оказалось, что совсем рядом находится и городской арсенал, и мы вспомнили о поставленной нам дополнительной задаче. Рядом с арсеналом, в его боковых пристройках, размещались и ремонтные мастерские, в том числе и артиллерийские. Там как раз у нас на глазах оружейники проверяли механизм только что починенной катапульты-стреломёта. Поговорив с арсенальным инженером, мы выяснили, что списанных полиболов у них нет и не предвидится. Если же полибол нужен нам во что бы то ни стало, то тогда нам следует обратиться к начальнику арсенальной стражи – говоря это, инженер как-то подозрительно прищурился, явно уверенный, что его совету мы не последуем. Да только хрен он угадал! Переглянувшись, мы с Васкесом поняли, что думаем об одном и том же – что той встречи с начальником стражи нам теперь один хрен не миновать, и для нас будет лучше, если она произойдёт по нашей собственной инициативе.

– Вы очень хорошо сделали, что сами явились ко мне, – сообщил нам тот, когда выслушал нас. – Мне уже доложили о двух подозрительных иностранцах, вынюхивающих сведения о вооружении Родоса, и я уже хотел приказать страже схватить вас. Но будь вы шпионами, вы бы, конечно, ко мне не пришли. А полиболы – можно было бы помочь вам с ними, если бы вы прибыли к нам раньше, – у нас было как раз несколько списанных. Но вы опоздали – всего месяц назад все эти изношенные полиболы были отремонтированы и проданы римлянам, с которыми у нас военный союз против Македонии.

Впрочем, он всё же посоветовал нам обратиться к частному оружейнику, адрес которого дал, хотя и предупредил, что шансы малы – мастер завален заказами на добрых полгода. Так и оказалось. Вдобавок сам ремесленник был ещё и не в духе и послал нас в баню, что нас изрядно позабавило. Посмеявшись, мы спросили у него адрес ближайшей и отправились по нему.

Баня оказалась как баня – по сравнению с современной стильно, но вот само это мытьё… Млять, эти долбаные цивилизаторы даже обыкновенного мыла ведь изобрести не соизволили! Ну не дикари ли? Чтобы помыться, надо сперва распариться в горячей ванне, натереться оливковым маслом, а затем соскрести его с себя вместе с грязью специальной лопаточкой. Мы-то и к этому приноровились, конечно, деваться-то некуда, но тут новая напасть приключилась. В античных банях моющимся прислуживают не только рабы, но и молодые симпатичные рабыни, которые вроде бы за отдельную плату должны клиента и от сухостоя избавить. По крайней мере, как я где-то у кого-то читал, в римских-то термах дело обстояло именно так, и если учесть, что римляне банное дело тупо собезьянничали у греков, здесь должно было быть то же самое. Но вышла загвоздка. Оказалось, что сервис такой в бане, конечно же, имеется, но все девицы, которые по этой части, именно сейчас разобраны, а вот персонально эта, которая нас обслуживала, этих интим-услуг клиентам не оказывает. То ли она хозяйская наложница, то ли ещё какая хрень – трудно выяснять тонкие нюансы, когда языком владеешь далеко не блестяще.

По совету симпатичной, но недоступной банщицы, мы решили полечиться от сухостоя у гетер, которых в городе хватало. Гетеры – это, конечно, весьма громко сказано. Настоящая гетера – это не уличная шлюха, а элитная «девочка по вызову», и этот вызов вовсе не обязательно «в койку». Актриса, музыкантша, танцовщица, массовик-затейник и просто весьма эрудированная собеседница, с которой интересно поболтать «за жизнь» – вот что такое настоящая высококвалифицированная гетера. Учатся они своему ремеслу в Коринфе в специальной закрытой школе при храме Афродиты и даже считаются как бы ейными жрицами. Собственно, только выпускница этой элитной школы и может считаться настоящей гетерой. Выпускается их ежегодно не более двух десятков, а чаще меньше, и разъезжается основная масса по всему эллинистическому миру, дабы не создавать друг дружке чрезмерной конкуренции. Пара-тройка таких на средний по размерам город – это максимум, больше – уже перебор, и тогда они начинают друг дружке нехило пакостить, пока какая-нибудь не осознает, что лишняя в этом городе – именно она. Та же, которая не окажется лишней, ведёт именно образ жизни светской львицы. Собственным передком в койке такая зарабатывает на жизнь в гораздо меньшей степени, и в основном в качестве постоянной любовницы-содержанки какого-нибудь «богатенького буратины», и лишь в исключительных случаях её можно снять на улице. Но изредка случается и такое, и это позволяет гордо именовать себя гетерами и обыкновенным уличным прошмандовкам. Ну а нам ведь не шашечки, нам ехать, точнее – трахать. Другое дело, что и мы свои окаянные отростки тоже не на помойке нашли.

Дешёвые портовые шлюхи из тех, что разок дадут за обол, а на всю ночь, если с ними поторговаться, снимутся и за пару-тройку, нас не устраивали по качеству. Не только потому, что в большинстве своём они там далеко не красавицы, а нередко и в не очень-то сексуальном возрасте. Тут, в отличие от физики с математикой, во всяком правиле вполне возможны исключения, и фактора везения никто не отменял. Если не по вкусу тебе первая попавшаяся – не снимай, принудительно ведь никто не навязывает, какие проблемы?

Проблема в другом. Если шлюха стоит обол, то и от триппера гарантий – на тот же самый обол. То бишь ровным счётом никаких. Сошедшая на берег матросня, пока не пропилась до исподнего, уж на таких «гетер» вполне состоятельна, а у трипперного на лбу ведь его диагноз не написан, да и сам он запросто может быть не в курсах, а оболы у него в кошельке – такие же абсолютно, как и у здоровых. Резиновых же «изделий номер два» до девятнадцатого века не предвидится, да и суррогат из бараньих кишок римляне только в имперские времена изобретут, так что у таких от сухостоя лечиться – исключительно на собственный страх и риск. Властям как-то насрать на повальную трипперизацию «малых сих», сами они по дешёвым шлюхам не ходят и сынков своих по ним тоже не водят, они и дорогих снять в состоянии. Имущественная дифференциация называется.

Шлюхи подороже и поэлитнее – тоже ещё далеко не настоящие гетеры, но нам ведь настоящих и не надо. Нам не симпосионы эти греческие устраивать, а нам просто от сухостоя полечиться, триппера при этом не подцепив.

Отличить таких шлюх от портовых матросских шалав легко – и красивее сами, и упакованы подороже. С порядочными же их тоже не спутаешь – порядочные дома сидят, а если и окажутся по каким делам на улице, то уж напоказ не дефилируют. Если какая явно рисуется и пришлась по вкусу – снимай, не ошибёшься. А если ещё и ног под одёжкой даже чисто символически не прячет – так это по греческим понятиям всё равно, что у нас объявление о продаже, разве только ценник не вывешен, поскольку цена договорная.

А расценки у них уже кусачие – не в оболах, а в драхмах. В драхме же – шесть оболов, если кто не в курсе. Это даже если и надо только «разок по-быстрому», то таким уже меньше драхмы даже не предлагай, но обычно такие «на разок» не снимаются, только на ночь, и тут уж речь минимум о трёх драхмах идёт, редко с какой на двух сторгуешься, а если баба первосортная, то торг вообще с пяти драхм начинается, и до тех же трёх цену её сбить – уже немалое достижение. Держат марку, короче говоря. Хорошо хоть, что драхмы это местные, родосские, полегче аттических, не по семнадцать идут, а по двадцать четыре с половиной за десять карфагенских шекелей, если напрямую разменивать, без менялы.

В принципе-то на «командировочные» нам Арунтий не поскупился, и мы были вполне в состоянии оплачивать «сексотерапию» и по высшей ставке. Но, во-первых, есть такой страшный хищник – жаба. Если вцепится – удавит. А во-вторых, мы ведь по легенде кто такие? Мы ж купцы, торгаши, негоцианты, млять! До олигархов с их олигархическими понтами ещё не доросшие, но дорасти до них мечтающие, а значит – пока что считающие каждую драхму, то бишь мы крохоборы по определению. Ну и приличествующий всякому честному негоцианту чисто спортивный интерес поторговаться – это уже в-третьих. Ведь по торгашеским-то понятиям крут не тот, кто смог до хрена заплатить, а тот, кто сумел до хрена выторговать. Поэтому и мы тоже держим заявленную марку и серебром, нажитым по легенде непосильным трудом, сорить без нужды не стремимся, а тратим рационально.

Первых попавшихся, особой красотой не блиставших, но запросивших – совсем совесть потеряли – аж по пять драхм, мы нещадно забраковали по причине «во-первых». Ну, точнее, оценили их сперва на полторы драхмы, дабы в ходе торга согласиться на две – большего, по мнению наших жаб, эти прошмандовки не стоили. Прошмандовки же жутко обиделись и посоветовали нам прогуляться в порт или в бордель, где только нищебродам вроде нас и место. Ещё сильнее они обиделись, когда мы вместо того, чтобы набавить им цену, рассмеялись и посоветовали им отправиться торговать собой в Нумидию, допустим, где по сравнению с козами и овцами они будут считаться элитным товаром. Поскольку до феминизма античный мир докатиться ещё не успел, в рожи нам они вцепиться ногтями не рискнули, хотя и облаяли не самым цивилизованным образом – примерно на уровне тех портовых шалав, к которым и пытались нас послать. Мы же посмеялись ещё веселее, чем сконфузили их окончательно. Ещё одна, в принципе запрошенных с нас пяти драхм – ну, с некоторой натяжкой – стоившая и на четыре в ходе торга начавшая соглашаться, упёрлась рогом, когда мы продолжили торг по причине «во-вторых», и тоже включила обиду, когда мы не прекратили торга по причине «в-третьих». Эта, однако, оказалась воспитаннее и ни в порт, ни в бордель нас не послала, а посоветовала пройтись по улицам, где народ живёт победнее – там конкуренция у девиц лёгкого поведения пожёстче, и сами они в силу этого посговорчивее. Пожалуй, мы сговорились бы и с этой, уж четырёх-то драхм она стоила безо всякой натяжки, но нас-то двое, это же вторую такую же искать, а у неё подходящей нам подружки-напарницы не оказалось. Но кто ищет, тот всегда найдёт. Две следующие оказались такими, что причина «во-первых» у нас не включилась, поскольку наши жабы заткнулись и не вякали. Правда, и запросили эти крали аж по семь драхм, но эдак весело, и видно было по ним, что это заведомо для «спортивного» торга. До пяти, которых они уж точно стоили, по причине «во-вторых» мы их «приземлили» достаточно легко, а весёлое и непринуждённое продолжение торга по причине «в-третьих» обиды у них тоже как-то не вызвало – эти нас поняли правильно.

В конце концов выяснилось, что и понятие оптовой скидки местным жрицам продажной любви тоже известно. Мы с испанцем прикинули хрен к носу – судя по всему, корабль из Египта, которого по нашей догадке ждёт этот наблюдаемый нашей агентурой перекупщик, ещё не прибыл, а уж пару дней после такого плавания матросне всяко дадут на берегу отдохнуть, так что минимум три ночи мы на Родосе пробудем, так что снимать красоток на этот срок можно смело. В результате на три ночи подряд базовый тариф для нас был снижен до четырёх драхм за ночь, так что в целом вся регулярная сексотерапия должна была обойтись нам в дюжину родосских драхм с носа. Это круто по сравнению с Кордубой, дороговато по сравнению с Гадесом, но в Карфагене было бы примерно так же, если не дороже, так что, учитывая и качество товара, в накладе мы не остаёмся. Васькин выбрал себе блондинку-дорийку, я – брюнетку-критянку. Понятия эти, впрочем, в чисто антропологическом смысле сугубо условные – уже доброе тысячелетие, как предки этих нынешних греков перемешались меж собой как в хорошем миксере, и давно уже хватает как смуглых брюнеток в Эпире и Фессалии, так и бледных блондинок на том же Крите. Хотя блондинки на югах, как и в нашем мире, преобладают всё же крашеные. Впрочем, какая на хрен разница! Нам ведь не шашечки, нам ехать, а прокатят эти профессионалки с ветерком! Так и оказалось. Настоящие они гетеры или нет, но дело своё они знали и своё серебро отработали честно. Красота! Что ещё надо для счастья, гы-гы!

Утром мы встретились с агентурой, по докладам которой обстановка оставалась прежней. От не хрен делать мы снова послонялись по городу – на сей раз по ремесленным кварталам. Нашли ещё несколько оружейников-артиллеристов, но все были тоже завалены работой, и за заказ на полибол никто не ухватился. Совсем уж от скуки прошлись затем по кварталу гончаров. Ничего особо интересного не увидели – всё то же, что и в Карфагене, но хотя бы уж убедились, что вообще-то в Греции в натуре есть всё – попадаются в ней даже, как ни странно, и такие аномальные греки, которые иногда ещё и работать пробуют, а не только на этой агоре своей целыми днями митингуют.

Да и на улицах города уже бурлила жизнь – женщины и рабы из ближних домов набирали воду из источника для своих дневных нужд, споря из-за очереди, кто-то спешил уже по своим делам в порт или на рынок, а коробейники разносили всякие мелкие товары, предлагая их владельцам домов. И только на улицах богатых кварталов ближе к самому центру особого оживления пока не наблюдалось – там спали долго.

Тут мы вспомнили о косском шёлке и прогулялись на рынок. Найдя торговцев тканями, мы легко и быстро обнаружили у них искомое, но цены на него… Млять! Если оставшиеся в Карфагене Юлька с Наташкой полагали, что уж на Родосе-то, в двух шагах от Коса, шёлк должен стоить на добрую четверть дешевле, то совершенно напрасно. Да, цена была ниже карфагенской, но уж всяко не настолько, чтобы оправдать поездку сюда за розничной покупкой. Пожалуй, даже за тюком косского шёлка переться из Карфагена на Родос смысла особого не было – ощутимый выигрыш могли дать лишь куда большие партии этого драгоценного товара. Кусок же около двух квадратных метров – примерно столько, по нашим прикидкам, пошло на это вызвавшее лютую зависть наших баб платье Велии – стоил здесь в среднем порядка сорока пяти карфагенских статеров. Поговорив с купцом, мы узнали, что и на самом Косе цены лишь немногим ниже. Ну статер сэкономишь, ну два – больше едва ли, если не закупаешь оптом, то бишь не меньше тюка. У самих же косских ткачей покупать иноземцам запрещено – власти острова строго блюдут интересы своих собственных купцов, ограждая их от конкуренции. Даже родосскому торговцу – при всём взаимном дружелюбии давних союзников – сильно не поздоровится, если он попадётся там на контрабанде. Главная же причина дороговизны в том, что практически невозможно увеличить производство – не хватает сырья. То же самое мы услыхали и от двух других торгующих шёлком купцов, с которыми поговорили после.

Пока мы наводили справки о косском шёлке – не быстрое это дело, когда язык знаешь на троечку и переспрашиваешь порой по два-три раза, – в городе продрали глаза и последние лежебоки, и народу на площади заметно прибавилось. Граждане бездельники снова принялись о чём-то митинговать, и в это галдящее столпотворение нас абсолютно не тянуло. Впрочем, нас-то никто на митинг и не приглашал. Более того, государственные рабы-полицейские начали выгонять с площади неграждан. Причём, если с нами, распознав иностранцев не из бедных, обошлись ещё вежливо, то уж местных метеков спроваживали куда грубее, а с не успевшими убраться с площади подобру-поздорову рабами и вовсе не церемонились. Одного такого, недостаточно расторопного, прямо у нас на глазах деловито вытянули по спине плетью…

Подкрепившись в таверне, мы потом снова встретились с нашими малолетними шпионами, от которых не услыхали ничего нового – табак и кока Тарквиниев продолжали пролёживать на складе того же липового перекупщика. Раздосадованные, мы продолжили бесцельно слоняться по улицам. А что ещё делать до вечерней встречи со снятыми нами шлюхами? Поразительно скучное место все эти античные греческие города, если тебя не устраивает толпиться на агоре, пялиться на тягомотину в театре или пить, играть в кости или драться с такими же раздолбаями в таверне. В библиотеку зайти, что ли? Хрен там, и она тоже – исключительно для граждан полиса. А купить чего-нибудь почитать – есть где, да только купилок хрен хватит. Ну, мне-то хватило бы, но жаба! Три толковых книги тут стоят как не роскошный, но вполне приличный дом. А книга здесь – это вовсе не талмуд вроде толстовских «Войны и мира», а папирусный свиток, помещающийся в стандартный кожаный тубус, за вечер одолеть можно – ну, не с моим знанием греческого, конечно, но тем более, учитывая цены. Тоска!

– Так, Хренио, давай-ка остановимся возле вон того лотка и оглядимся как бы невзначай! – предложил я испанцу.

– Ты что-то интересное увидел?

– Да ну его на хрен, такой собачий интерес! Обрати внимание вон на тех. Тебе не кажется, что они пасут нас от самой рыночной площади?

– Пасут? Это как? Пасут обычно коров или овец…

– Ну, идут за нами – извини, всё время забываю, что ты не русский. В общем – следят за нами от самого рынка.

– А, наружное наблюдение? Так бы сразу и сказал. Я их давно уже вычислил. Хотел чуть позже тебе сказать, да ты и сам заметил.

– Это могут быть полицейские «топтуны»?

– Не думаю – слишком непрофессионально работают. У нас в полиции за такую работу давно бы перевели в простые патрульные…

– Значит, конкуренты?

– Похоже…

При всём своём непрофессионализме, эти «топтуны» оказались настырными и достаточно опытными – стряхнуть их с хвоста нам так и не удалось. Мы пытались и так, и эдак, но даже профессиональные уловки испанского мента по уходу от «хвоста» остались безрезультатными. А по мере удаления от центра эти топтуны и вовсе перестали скрывать свой интерес к нам, как и свои намерения.

С нами это было опрометчиво, но этих забулдыг явно использовали втёмную, не посвятив в нюансы – если исходить из того, что эти нюансы известны их заказчику, что тоже ещё не факт. Так что, похоже, не знает толком эта гопота, с кем дело имеет. Это была их первая ошибка…

Эти долбаные греки помешаны на своей долбаной цивилизованности. И сами оружия в городе не носят без служебной необходимости, и другим не дают. В Карфагене вне службы хотя бы кинжалы носить можно, но у греков не принято и это. Не то чтобы так уж категорически запрещено, но как-то не заведено и не одобряется. А если уж даже добропорядочные граждане не носят – кто ж позволит чужеземцам? На это и был расчёт нанятых нашими конкурентами местных урок, и это было их второй ошибкой. Зайдя в тупичок и обезопасив себя таким образом от сюрпризов сзади, мы обернулись к нашим преследователям. Ободрённые своей численностью, они так ничего и не поняли, так что ни наши ухмылки, ни весёлое насвистывание мотива «Мы бандито, гангстерито» их не насторожили. А зря! Эта ошибка, третья по счёту, была уже непростительной.

Откинув полы плащей, мы выхватили свои пружинные пистоли. Уж не знаю, чем они им показались, но вид их гопоту вовсе не впечатлил – их собственные дубинки выглядели повнушительнее. Что ж, не они первые, не они последние. Четвёртая ошибка – уже явный перебор сверх любимой богом троицы. Наружность часто бывает обманчива – наши абсолютно неказистые внешне агрегаты выплюнули в нападающих цельножелезные болты, свалив двоих, а мы достали вторые пистоли и применили их аналогично, уложив ещё парочку. Тут уже и до тупого дошло бы, что что-то тут не так, но урки вошли в раж в предвкушении рукопашной, и это стало их последней ошибкой. Они что, всерьёз думали, что мы будем с ними на дубинках дубаситься? Ага, хрен вы угадали, покойнички!

Чтобы иметь в руках хоть что-то на случай встречи с уличными хулиганами, добропорядочные горожане нередко носят массивную трость. Это не возбраняется и у греков, лишь бы длина её не была слишком велика. По грудь, скажем, или по плечо – это чересчур, это уже целый посох получается, который только важным должностным лицам по статусу положен, эдакий атрибут власти, а по пояс примерно – никаких проблем.

Они и не ожидали для себя никаких проблем. Что они, дубинок не видели, в самом-то деле? Увы, будучи невежественными античными дикарями, не имевшими ни малейшего понятия о кино, они, конечно же, не смотрели фильм «Двойной капкан» – ага, в отличие от нас, хитрожопых попаданцев. Привыкнув на службе к оружию и ощущая себя без него как без трусов, мы переняли у аборигенов привычку носить на городских улицах трость, да ещё и не простую. Обычно шпага в трости бывает без гарды, потому как смысл такого клинка – в его полной скрытости в самой обычной с виду тросточке. Но бывали и такие единичные экземпляры, у которых имелась убирающаяся внутрь трости складная крестовина из двух подпружиненных половинок на шарнирной оси, охватывающих при сложении клинок. Вот такие мы себе и заказали, когда просекли, что шпага в трости для нас лишней не будет. Это при том, что и сам-то по себе узенький шпажный клинок для античных хроноаборигенов немыслим и непредставим.

Античный оружейный ширпотреб удручает качеством своего металла, но мы-то ведь с некоторых пор зарабатывали достаточно, чтобы позволить себе стоящую вещь. А в Карфагене нашлось немало отставных солдат-наёмников, в том числе испанских иберов, и некоторые из них, дембельнувшись, занялись кузнечным и оружейным ремеслом. Иберы в Испании умеют науглероживать железо, а долгой холодной ковкой уже после его закалки добавляют клинку и твёрдости, и упругости, за которые и ценится настоящий испанский клинок. Не толедский нашего исторического реала, конечно, далеко не толедский, но для античного мира уж всяко в числе лучших из лучших. И хотя длинная узкая шпага вовсе не в древних иберийских традициях, для нас оружейник – и как для платящих щедро, и как для своих, испанцев – сделал исключение. А уж в боевом фехтовании на подобных шпагах мы с Васкесом кое-какой толк понимали!

В общем, не повезло гопоте. Один только и ушёл, бородатый. Кажется, главным он был в шайке. Не следовало бы, конечно, его упускать, если по-хорошему, да только нам важнее было собрать свои манатки, дабы оставить как можно меньше следов для излишне любопытных. Ну зачем, спрашивается, оставлять тутошним сыщикам-дознавателям болты от наших пружинных пистолей? Нам они и самим пригодятся. Поэтому с преследованием беглеца мы припозднились, а кто не успел – тот опоздал. Кроме того, нас ещё ждали наши «гетеры», а они стоили того, чтобы уделить им внимание, да и жаба же та самая давила не воспользоваться тем, за что заплачено сполна. Ну, мы и воспользовались ими, конечно, по полной программе.

Утром мы озадачили дополнительными вопросами агентуру и к обеду были уже в курсе событий. Перебитая нами гопота была и в самом деле местной гопотой. Причём даже не из граждан, а из метеков, так что очень уж рьяно городская стража их убийц не разыскивала – больше имитировала розыск. Сбежавший от нас бородатый – другое дело. Этого нанятые нами мальчишки видели ранее на складе, где хранился интересующий нас товар, и он вроде бы был даже не греком, а финикийцем. Кроме того, у наблюдавших за складом пацанов сложилось впечатление, что и хозяину склада этот бородач не служит – скорее, состоит при товаре кем-то вроде сторожа-надзирателя. Поразмыслив над этим, мы решили, что это доверенный человек Феронидов, сопровождающий ценный товар через всех липовых перекупщиков и отвечающий за его сохранность. Что ж, это мера разумная. Конспирация конспирацией, а неприметный, но надёжный человечек при столь важном и ценном грузе состоять обязан. А гораздо более колоритные, но постоянно сменяющиеся «хозяева» тем временем сбивают с толку любую слежку. Ну, до сих пор сбивали успешно, по всей видимости, пока не столкнулись с пронырами вроде нас.

После обеда наши шпионы сообщили нам о начавшейся суете вокруг товара и о встрече бородача-финикийца с прибывшим из-за моря купцом. Дело наше явно близилось к сдвигу с мёртвой точки, и мы отправились в порт смотреть само судно. А продолжавшие наблюдать за ним пацаны доложили, что по подслушанным ими разговорам мореманов их корабль – из Александрии. Как говорится, что и требовалось доказать…

Ради маскировки мы заглянули на припортовый невольничий рынок. На Родосе он вообще один из крупнейших в Греции. Позже его Делос переплюнет, когда римляне на нём «оффшорную зону» организуют и дешёвым товаром наводнят, но пока что этого ещё не случилось, и делосский рынок, хоть и пытается соперничать с родосским, пока что ещё не достиг в этом особых успехов.

Для отвода глаз мы прошлись по рыночным рядам, поглазели на выставленный живой товар, поприценивались. Как и полагается похотливым самцам, задержались возле молодых рабынь, поразглядывали их, пощупали наиболее смазливых, даже поторговались немного для вида. Покупать у нас и в мыслях не было. Были бы на рынке испанцы – тогда другое дело, испанцев имело бы смысл купить вместо оставленных в Карфагене слуг, а уж эти-то, грекоязычные и ни бельмеса не понимающие по-иберийски, нас не интересовали. Так бы мы и ушли восвояси, дел ведь у нас теперь хватало за глаза, если бы я вдруг краем уха не услыхал неких «магических» слов:

– Рабыня с Коса! Недорого!

Торговец живым товаром явно скромничал. Сотня драхм, и не аттических даже, а родосских, за молодую рабыню в розницу – это не дёшево, а очень дёшево. Здесь цен-то таких нет. В пересчёте на карфагенские шекели это всего около сорока – мне Софониба в Кордубе обошлась в пятьдесят, и это «нетто», то бишь нагишом, одевать её мне пришлось отдельно. Так то в Испании с её совсем другими ценами, а уж для Греции – как говорится, дешевле только даром. Оставалось только выяснить, нужна ли мне даже по столь смешной цене именно эта рабыня.

– А что с ней не так? – спросил я продавца, приценившись к остальным и вскоре убедившись, что бабы похуже этой стоят существенно дороже – от ста пятидесяти драхм.

– Она с Коса, чужеземец, – ответил тот. – Они там упрямы и своенравны, а кому нужна такая служанка? Я честный торговец, а не какой-то мошенник. Мой отец торговал рабами здесь, я торгую рабами здесь, и мой сын, я надеюсь, будет торговать рабами здесь. И ради нескольких лишних драхм я не стану обманывать покупателя и портить будущую торговлю себе и своим наследникам.

– И в чём же их упрямство и своенравие?

– Эти дуры с Коса соглашаются делать только такую работу, которую считают своей, и наотрез отказываются от любой другой. Приходится долго и жестоко бить их или морить голодом, чтобы они образумились. И всё равно попадаются такие, что предпочтут умереть, но настоять на своём.

– В чём причина такого неразумия?

– Они помешаны на своём старинном обычае – то ли дарма, то ли харма – как-то так называется. И этот обычай не позволяет им заниматься ничем кроме своего ремесла. А их ремесло – выделка косской ткани. Мужчины ткут, женщины прядут – этим и живут вот уже сотню лет. Размножились они за это время как кролики, сырья на всех не хватает, вырабатывают мало, разоряются, а другим делом заняться обычай не велит. В итоге либо дохнут с голоду, либо попадают в рабство за долги из-за своего дурацкого обычая. Вот и у этой родители разорились и в долги влезли – и вся семья угодила на невольничий рынок. Зато обычай свой старинный соблюли, дурачьё эдакое!

Мы с Васькиным многозначительно переглянулись и кивнули друг другу, едва сдерживая торжествующий вопль.

– И что, совсем ничего больше не делают, кроме своей косской ткани?

– Ну, прясть лён или шерсть она, пожалуй, будет. Но зачем же ты повезёшь к себе простую прядильщицу, когда в твоей собственной стране наверняка хватает своих ничем не худших прях?

– Ты прав. Вдобавок простые рабы у нас и стоят дешевле. Правда… гм! – я с нарочитой откровенностью «раздел» невольницу глазами.

– Не самый лучший выбор для этого, чужеземец! – усмехнулся работорговец. – Наложницей она будет тоже слишком строптивой. Разве только если тебе нравится брать женщин силой…

– А это ещё почему?

– Да всё этот их дурной обычай! Для жреца или философа она раздвинет ноги с радостью, для воина – охотно, с земледельцем и мастеровым ещё ляжет, а вот купцов они почему-то презирают. Не спрашивай меня, чем для них торговец хуже крестьянина, я не интересовался причинами, но в том, что их обычай именно таков, я готов поклясться тебе перед богами. Ещё терпят очень богатых и влиятельных, но ты ведь не очень-то похож на такого. Мелкий же торговец для неё лишь немногим лучше раба. Кроме того… гм… ты только пойми меня правильно и не обижайся, чужеземец, но ты ведь – варвар. Это тоже не добавит ей желания принадлежать тебе и ублажать тебя ночами на ложе.

– Даже так? Гм… Ну-ка, покажи мне её получше! – я уже разглядел и маленькое пятнышко краски на лбу рабыни, подтверждающее индийское происхождение её предков, но следовало отыграть роль недалёкого сластолюбца до конца.

Рабыня содрогнулась от ужаса, когда купец заставил её раздеться перед нами, но деваться ей было некуда.

– Недурна, – признал я. – Но ты говоришь, она строптива? Это не очень хорошо.

– Я предупредил тебя – решай сам.

– Да, ты предупредил меня честно… Гм… Недурна… Но своенравна… Гм, – я старательно изобразил колебания. – Это же придётся её укрощать… Гм…

– Если она нравится тебе – уступлю за девяносто, – проговорил купец.

– Семьдесят! – грабить честного и даже вполне порядочного – ну, для этой его далеко не самой респектабельной профессии, конечно – торговца мне не хотелось, но для поддержания легенды нужно было изобразить прижимистость и поторговаться.

– Восемьдесят! – возразил тот. – Должен же я заработать на ней для своей семьи ну хотя бы уж несколько драхм!

– Хорошо, не буду лишать тебя барыша – пусть будет восемьдесят, – я отсчитал ему монеты, с трудом подавляя довольную ухмылку. Тридцать два карфагенских шекеля за ТАКУЮ бабёнку – в самом деле, дешевле только даром, гы-гы!

8. Александрия Египетская

В отличие от того Колосса Родосского, Александрийский маяк ещё не рухнул и пока вроде бы падать не собирался, так что уж это-то чудо света мы всё-таки повидали в его натуральном и достаточно впечатляющем виде. По мере приближения его громада всё поднималась и нависала над кораблём. Для нашей современной эпохи это была бы вполне заурядная высотка, но для античности – млять, просто слов нет, учудили Птолемеи!

Если уж и мы с Васькиным, привычные к виду небоскрёбов нашего мира, при виде этого маяка несколько прихренели, то Мунни, моя косская рабыня, и вовсе выпала в осадок. Она ведь до попадания в рабство вообще за пределами своего острова не бывала и никаких таких суперпостроек никогда не видела, а тут сразу такое, гы-гы! Учитывая, что в Александрии мы пробудем ещё не один день и насмотреться на маяк ещё успеем вволю, я не собирался лишать Мунни зрелища из окна, а себя самого – созерцания её уморительно отвисшей челюсти, но… Млять! Это ещё что за хрень такая?! Конопли я точно не курил, мля буду, в натуре, век свободы не видать, и вина тоже выпил ну совсем чуток, ни в одном глазу, как говорится – так какого ж, спрашивается, хрена, мне мерещатся такие глюки?! Отпихнув рабыню от окошка довольно бесцеремонным образом, я подозвал Хренио, тоже абсолютно вменяемого, и мы оба, выпучив глаза, уставились на местные плавучие чудеса. Мыылять! Вот это учудили Птолемеи!

И наш-то корабль был не из мелких, хоть и покороче военной квинкеремы, но уж всяко не уступал ей по вместительности трюма, но куда там той сопоставимой с ним по размерам квинкереме до этих кораблей-монстров! Не то чтобы мы о них совсем уж не слыхали, уж слухами-то земля полнится, но увидеть собственными глазами – мы выпали в осадок ничуть не хуже, чем только что Мунни при виде маяка. Один из этих чудовищных кораблей представлял собой настоящую плавучую крепость с настоящими крепостными стенами и башнями и на вёслах двигался еле-еле, так что традиционный таран на его носу выглядел комично. Но веселье у нас как-то пропадало, при взгляде на многочисленные башни с катапультами, наверняка мощными и дальнобойными, а уж точно не лёгкими полевыми. Вряд ли это чудище было бы эффективно в морском сражении, но стационарно, на якорях, для прикрытия порта – пожалуй, что и вполне. Второй же плавучий монстр оказался ещё более знаменитой «Сиракузией», построенной для Гиерона Сиракузского и спущенной на воду самим Архимедом. Дерева на эту махину ушло столько, что хватило бы на постройку доброй полусотни нормальных боевых кораблей. Эта тоже с несколькими внушительного вида башнями вдоль бортов и с гигантской катапультой Архимеда на носу, и хотя носовой таран этой тяжеленной громадины, дань устоявшейся античной традиции, тоже выглядел по-идиотски, о попытке взять «Сиракузию» на абордаж даже и думать-то было бы весьма тоскливо. Поэтому, собственно, никто и не думал об этом всерьёз.

Обратная сторона медали заключалась в том, что принять этот суперкорабль не мог ни один сицилийский порт, так что сам Гиерон, наигравшись новой игрушкой, вскоре подарил её Птолемею Филопатору, большому любителю такого рода кораблей-гигантов. Но не размерами и оборонительной мощью была знаменита «Сиракузия», а невиданной роскошью и комфортабельностью своего внутреннего убранства. Ну, чтоб там прямо все каюты были отделаны драгметаллами, слоновой костью и ценными породами дерева, как про неё рассказывают – это, конечно, туфта, можно смело делить минимум на три, но что некоторые – это-то наверняка. Замышлялся-то ведь корабль в качестве плавучей царской резиденции, так что апартаменты самого монарха и его придворных должны были быть оформлены на соответствующем уровне. По той же причине можно, пожалуй, верить и в наличие там роскошной купальни, а может быть – и конюшни. В общем, крутой круизный лайнер для ВИП-персон, и именно в этом качестве он и используется теперь Птолемеями, курсируя между Александрией и портами подвластной им Палестины. Ну, до недавнего времени подвластной, пока её не отжал у них Антиох Сирийский. Ну, хоть цари и воюют, а торговли и деловых поездок один хрен никто не отменял, особенно для дипломатов и им подобных важных и уважаемых сановников, которым и транспорт подавай достойный их важности и уважаемости. Так что не удивлюсь, если «Сиракузия» так и продолжает свои регулярные рейсы в теперь уже сирийскую Палестину. А если и нет, так у Птолемеев есть ещё и Киренаика, и Кипр.

Нашему кораблю было, конечно же, далеко до «Сиракузии» как по размерам, так и по комфортабельности, ну так и мы же не царские сановники ни разу, а в обычном классе, не виповском, а просто деловом, это был вполне приличный транспортник. Не навороченный двухмачтовый «лебедь», называемый ещё корбитой, как нас тут успели уж просветить мореманы, который станет массовым в последующие столетия, а пока что ещё довольно редкий, но уже его добротный одномачтовый прототип. Ну, двухмачтовый – это с некоторой долей условности, поскольку передняя мачта – не прямая, а наклонная. Была бы наклонена посильнее, поближе к горизонтали, так за бушприт сошла бы. Наше судно – более старого типа, ещё без неё, но по удобствам в трюме ничем не хуже. И, собственно говоря, пока мы не увидели «Сиракузию», мы им были вполне довольны.

Но вот увидели мы её и, конечно, невольно обзавидовались. Особенно забавно было наблюдать завидючие глаза Мунни, едва вырвавшейся из родного захолустья, да ещё и далеко не в оптимальном качестве, но уже один хрен в мечтах примерившей на себя все блага развитой городской цивилизации. Баба есть баба – то, что круиз на этом крутейшем суперлайнере, единственном в мире, кстати, стоит гораздо дороже её самой, в её простых как три копейки мозгах как-то не укладывается. В наших – очень даже укладывается.

Васкес, поразмыслив непредвзято, пришёл к выводу, что ни один нормальный частный пассажир, путешествующий за собственный, а не за казённый счёт, «Сиракузией» не воспользуется, без вариантов, поскольку по соотношению цена-качество этот заведомо представительский лайнер нормальным простым транспортникам заведомо проигрывает. Собственно, потому-то он так и остался единственным в античном мире, если не считать чисто озёрных кораблей-дворцов ещё не родившегося на свет Калигулы.

Я же обратил внимание вот на что. Двухмачтовые – ну, вот с этой наклонной мачтой на носу – суда, позволяющие галсировать и пользоваться таким образом даже не попутным ветром, античному миру хорошо известны. В основном этот принцип давно уж применяется на военных судах – ради сбережения сил своих гребцов, которым придётся выложиться без остатка в бою. Но постепенно он проникает и в торговый флот, в котором уже появились двухмачтовые «лебеди».

«Сиракузия» же в этом смысле представляет собой дальнейший шаг вперёд – уже трёхмачтовик, то бишь если и не прототип, то уж всяко прообраз будущих каравелл и каракк эпохи Великих географических открытий. И не увлекись Гиерон избыточными для разумного применения размерами и роскошью, нормальный-то транспортник такого типа, пожалуй, мог бы стать полноценным судном океанского класса – ага, за добрых полтора тысячелетия до Колумба. Ну и кто после этого доктор означенному Гиерону? Акобал вон рискует, на архаичной одномачтовой гауле Атлантику пересекает, а вот эти виповские уроды в двух шагах от создания античной каравеллы тормозят! Дурачьё, млять, ущербное! И по сравнению с этими потомками мореплавателей-колонистов какой спрос с Птолемеев, получивших этот уникальный корабль в подарок и использующих его в том единственном качестве, для которого он только в данном конкретном исполнении и пригоден?

Ну, говоря об океанском классе, я конкретно парусное оснащение «Сиракузии» имею в виду. Так-то, если в тонкости вникнуть, то настоящее океанское судно много чем от средиземноморского отличается. В Гадесе мы как-то особо над этим не задумывались, но в Карфагене разница между местными средиземноморскими плавсредствами и такими же, но заточенными под океан гадесскими бросилась нам в глаза практически сразу. Ряды металлических шляпок гвоздей или заклёпок, характерных для судов Гадеса независимо от их типа, хрен с чем спутаешь. Железные, если владелец судна небогат, или бронзовые, если деньги для него не проблема. Прочный корпус с обшивкой, жёстко закреплённой на мощном остове, представляется нам обычно для старинного деревянного парусника чем-то само собой разумеющимся. А как же ещё-то, если этому корпусу предстоит нешуточная борьба с волнами открытого океана, немилосердными и в тихую-то для него погоду? Но в Средиземном море так сейчас никто судов не строит – металл дорог, и к чему эти лишние затраты на металлический крепёж, если на средиземноморской волне можно обойтись и без него? Море-то – внутреннее, и волны в нём пониже да послабее океанских. Хорошее морское судно и так удовольствие не из дешёвых – не один десяток талантов серебра вынь за него и положь, так что удорожать его дополнительно сверх необходимого желающих немного. Гадесцам деваться некуда, у них открытый океан, и их дорогой жёсткий корпус на металлическом крепеже – своего рода налог на условия плавания. В Средиземном же море доски обшивки скрепляются меж собой деревянными шпонками и деревянными же нагелями – для его волн этого достаточно. Военные корабли, для которых важна скорость, а значит, как можно меньший вес корпуса, даже вовсе без внутреннего остова обходятся, на одних только этих шпонках с нагелями и держась. Торговые транспортники кое-какой остов имеют, но слабенький он у них в сравнении с гадесским. И карфагенские мореманы говорят, что всегда так и строили. То ли дело гадесский остов, у которого и верхние балки не просто опора для палубных досок, но и важный элемент жёсткости набора. И это тоже, конечно, работает на удорожание океанского судна гадесцев по сравнению с его аналогом для внутреннего моря, хоть и в меньшей степени, чем металлический крепёж. Ещё одно не столь дорогое, но тоже важное отличие – жёстко закреплённые рулевые вёсла на корме. В смысле, не на одной петле к корпусу крепятся, а на двух, так что подгребать ими нельзя, а можно только поворачивать их поперечными румпелями. А в Средиземном море с его не столь суровыми волнами финикийцы, как и греки, крепят свои рулевые вёсла на одной петле, дабы иметь больше степеней свободы при подруливании. А внешне, если издали глядеть и тонкостей этих не знать, так абсолютно однотипные суда – гаула как гаула и корбита как корбита. Поэтому, говоря о «Сиракузии» как о прототипе океанского судна, я подразумеваю, конечно, не средиземноморскую, а гадесскую постройку, которая как раз и обеспечит автоматически все эти нужные для океана особенности. Ведь самоочевидно же, верно? На гадесский корпус да её парусное вооружение – вот что главное, а без роскоши отделки, не будучи избалованными Птолемеями, мы уж как-нибудь обойдёмся…

Птолемеи – вообще большие любители пустить пыль в глаза своим богатством. У них торговля с Индией через Индийский океан, но там муссоны, позволяющие обойтись и архаичными кораблями, и полноценный трёхмачтовик там не очень-то и нужен. Корпус – другое дело. Всё-таки тоже океан, как-никак, и, в принципе, если по уму, напрашиваются и туда атлантические технологии судостроения. Но так ли оно на самом деле, мы можем только гадать. Может, суда финикийцев, торгующих через Египет с Индией, и одинаковы по конструкции с гадесскими, а может, и самые обычные средиземноморские. Торговля с Индией вполне может быть и настолько доходной, что с лихвой окупает и капитальные ремонты судов после каждого рейса. А возможно, они плавают туда и вовсе на египетских или индийских судах – о таких подробностях история как-то умалчивает. Так или иначе, маршрут там в основном каботажный, как и в Средиземноморье, и средиземноморские суда старых и давно отработанных типов для него, надо думать, вполне пригодны. А уж в Восточном Средиземноморье и вовсе всё знакомо и привычно, и если уж римлянам вплоть до падения империи будет за глаза хватать уже изобретённых до них «лебедей», то бишь корбит, то Египту птолемеевскому – и подавно. А вот здоровенный роскошный корабль представительского класса – это да, это круто, и это позарез нужно для подчёркивания царского величия. Это же Египет, и каждый очередной Птолемей в нём – фараон, живой бог, как-никак. Это для греков можно и просто базилевсом быть, а для египтян – только фараоном, и уж если уселся на трон – изволь соответствовать, гы-гы! Стоит ли удивляться тому, что на фоне царского гигантизма и великолепия блекнут заполняющие всю гавань александрийского порта обыкновенные военные и торговые корабли?

Порт Александрии громаден – намного крупнее карфагенского Котона. Вот что значит подходящее от природы место! В Карфагене гавань копать пришлось, а много ли выкопаешь врукопашную-то? На безрыбье, конечно, «три солдата из стройбата заменяют экскаватор», а три заезженных на полный износ раба, за смерть которых, если все работы выполнены, начальство строго не спросит, – тем более, но и любым человеческим силам есть предел. Здесь же большую часть работы заранее выполнила сама природа, и людям осталось сделать лишь относительно небольшую доработку. Сам Филиппыч это место для города выбрал, или подсказал ему кто-то более сведущий в подобных делах, но их выбор оказался весьма удачен.

С моря портовая часть города похожа на все греческие города, но едва сойдя на берег и приглядевшись, сразу же вспоминаешь тот давешний анекдот про Вовочку, что «в древнем Гребипте жили древние гребиптяне». Это тот Вовочка так училке-историчке ответил, когда та его про древний Египет спросила, если кто не в курсах.

Они тут на каждом шагу попадаются – спасибо хоть не деревенские феллахи, а вполне городские, греческим владеющие. Ну и верблюда, для будущей Северной Африки вполне обыкновенного, её визитную карточку, можно сказать, но сейчас пока ещё для неё весьма экзотичного, мы в александрийском порту наконец-то увидели вживую. Мунни, простая непосредственная провинциалка, даже потрогать было полезла, и мне пришлось грубо её удержать. Впрочем, она угомонилась и сама, когда я разжевал ей, что верблюд не только лягается, но и лихо плюётся, когда не в духе. Ага, чистюля! Да и некогда нам было тут особо на эти достопримечательности местные пялиться. Мы ведь тут не на экскурсии туристической, мы – по серьёзным делам. Ими мы и занялись, едва только остановились и устроились в гостинице, где смогли оставить рабыню «на хозяйстве».

Прежде всего мы разыскали главу местной этрусской общины. Конечно, было бы ещё лучше, если бы мы владели этрусским языком, но увы, мы им не владели, так что пришлось объясняться на греческом, которым в Александрии, хвала богам, владеют все. Но соплеменников Тарквиниев и местные александрийские этруски знали и уважали, так что этот фактор оказался решающим. Ещё перед самым нашим отплытием из Карфагена мне удалось убедить нашего нанимателя, не посвящая его во все нюансы наших знаний, что всякое может случиться и нельзя зарекаться от необходимости экстренно сплавать аж в Египет. Поэтому вместо отсутствующего знания этрусского языка у нас имелось кое-что получше – рекомендательное письмо от Арунтия, данное им нам как раз на всякий случай, и я решил воспользоваться им. В конце концов, этнические мафии – вовсе не изобретение нашего современного мира. И в античном мире они существовали, в чём мы имели случай убедиться ещё в Гадесе. В результате же мы и по-гречески прекрасно договорились о том, что за портом в эти дни проследят и о факте прибытия судна наших конкурентов, в порту Александрии хорошо известного, нам немедленно сообщат. Мы ведь ещё на Родосе, как только поняли, что к чему, дожидаться отплытия конкурента не стали, дабы глаза ему не мозолить, а отплыли первыми. Куда тому мимо александрийского порта деваться? Египет – государство, зацентрализованное до поросячьего визга. Плевать, что на таможне вечный затор, потерпят торгаши, зато пошлины с них собирать удобно, и хрен кто от тех пошлин отвертится. Другое дело, что на таможне служат таможенники, которые в том Египте ещё коррумпированнее, чем в Карфагене. Восток – дело тонкое…

Уладив основное дело, мы занялись второстепенным. Ведь нашему нанимателю требовался ещё и «пулемёт», который на Родосе нам раздобыть так и не удалось. Ну и где прикажете искать его в Александрии? Для начала мы решили поискать людей, владеющих вопросом. Тот Филон Византийский, полибол Дионисия в своём трактате описывавший, где работал? Правильно, в Мусейоне, что при библиотеке. Было это, впрочем, настолько давно, что вполне могло уже успеть стать и неправдой. Он запросто мог и умереть, и на родину вернуться, и просто «уйти на заслуженный отдых» по старости. Но в Мусейоне-то наверняка продолжали работать его ученики или ученики учеников того Дионисия, а нам ведь не шашечки, нам ехать.

Наше счастье, что Мусейон, хоть и объединён с библиотекой организационно, находится всё же в отдельном здании. Оба заведения предназначены сугубо для учёных, а учёный в птолемеевском Египте – человек исключительно государственный, состоящий на полном казённом довольствии, а часто – и пансионе. И естественно – числящийся в государственных документах, регулярно ходящий в Мусейон на работу, если вообще не живёт в нём же, а значит – знакомый в лицо привратной страже. Для нас же, не только не казённых яйцеголовых, но и вообще иностранцев и варваров, попасть в библиотеку было бы заведомо дохлым номером. Но зачем нам, спрашивается, библиотека, где кучкуются в основном поэты, искусствоведы и прочие восхвалители царей-благодетелей? Нам нужны не лирики, нам нужны физики, то бишь – технари, а не политработники. А конкретнее – механики-машиностроители, как те же Дионисий с Филоном или тот ещё не родившийся изобретатель множества хитрых механизмов Герон.

Механические мастерские, где нам и следовало искать нужных нам инженеров, располагались даже не в самом Мусейоне, а в его пристройке с отдельным входом, и это здорово облегчило нам жизнь. Ведь поскольку вся греческая наука в Египте, в отличие от храмовой местной – государственная, то и вместилище этой науки находилось в царском квартале города, строго и бдительно охраняемом. И если в сам царский квартал нас ещё пропустили, осведомившись лишь о цели визита, то уж в его святая святых с нашими-то варварскими рожами иностранных шпионов нечего было даже и соваться. Мастерские же считались делом низменным, к настоящей науке – так, сбоку припёку, и охранял вход туда пожилой, раздобревший на казённых харчах и оттого не слишком ревностный стражник. Выслушав историю тёмных, но любопытных варваров, жаждущих приобщиться к лучшим в мире и самым передовым техническим достижениям великой и прославленной на весь мир эллинской цивилизации, правдивость которой мы неопровержимо подтвердили парой птолемеевских драхм, он снизошёл к нашей похвальной любознательности и впустил нас внутрь «режимного предприятия». Видят боги, эту страну погубит коррупция, гы-гы!

Побродив внутри и поспрашивав обитателей, мы добрались в конце концов и до мастерской военных метательных машин, которую опознали по целой выставке образцов её профильной продукции, среди которой и увидели наконец искомый полибол.

Поговорив с надсмотрщиком над работающими в мастерской рабами и снискав его расположение соблазнительно блестящим серебряным кружочком с гордым чеканным профилем царствующего ныне Птолемея Эпифана, мы вскоре выведали у него имена всех руководящих работой учёных механиков, их специализацию и жизненные обстоятельства. На полиболах специализировались двое – один совсем молодой и неженатый, живущий в «общаге» Мусейона, второй – солидный семейный человек, снимающий жильё в городе, а в Мусейоне только работающий. Ещё одна драхма раскрыла нам и его адрес, и невесёлые подробности скудного казённого довольствия и сварливости его жены-мегеры, которой жалованья мужа катастрофически не хватало на достойную жизнь. Словом – мы нашли наконец именно того, кто нам требовался.

Встретиться с инженером не нарочно, а как бы невзначай нам особого труда не составило. Запиленный стервозной супругой, он даже ужинать-то предпочитал в таверне неподалёку от дома. Естественно, и мы отужинали там же, и щедро подмазанный хозяин заведения показал нам учёного сразу же, как только тот появился. Нищим он не выглядел, всё-таки в чёрном теле Птолемеи свою науку не держат, но видок имел затравленный и заказал на ужин дешёвые блюда – в деньгах на свои карманные расходы мужик был явно стеснён. Воистину, нет предела жадности офонаревшей от безнаказанности бабы! Хотя с другой стороны, если ты учёный – разве это означает, что можно быть размазнёй? А если уж не повезло, и родился именно таким – так на хрена ж жениться на стерве? Увы, такова судьба большинства людей интеллигентных, работающих преимущественно головой, и перед нами был как раз типичный представитель этого большинства.

Подсев к задроченному античному интеллигенту и угостив его хорошим вином с достойной закусью, мы заодно и разговорились с ним. Представились ему испанскими купцами-варварами, интересующимися хитрой техникой эллинов. Типа наслышаны вот краем уха про такой навороченный «скорпион», который сам перезаряжается и стреляет непрерывно, не поверили, но знающие люди уверяют, что есть такой, но нам один хрен не верится, что такую машину под силу изготовить простым смертным. Может, и есть где-то, в каком-то дальнем храме, дарованная людям богами в единственном экземпляре, а чтоб человеческими руками такую сделать – где ж это видано? При этом мы типа не знаем, что он-то как раз и есть специалист по этим «автоматическим скорпионам», а наслышаны только, что он грамотный механик, разбирающийся в метательных механизмах. В общем, задели мужика за живое, а поскольку от нашего угощения ему уже сделалось хорошо, да и мнение о варварах изменилось в лучшую сторону – ну, по крайней мере о двух испанских варварах, то он с немалым удовольствием взялся нас просветить. Разумеется, при нашем средненьком владении греческим языком мы из его заумных высокоучёных объяснений не поняли и половины, и он принялся объяснять нам уже по-простому, на пальцах. Тут мы уже кое-что поняли, чему и выпитое вино поспособствовало, но тоже далеко не всё, что хотели понять. А главное – «не поверили», что такое оружие может сделать каждый. Ну, какой-нибудь святой человек, высокомудрый жрец, снискавший своей долгой праведной жизнью особую милость богов – это ещё куда ни шло, но чтобы этого мог достичь любой нормальный светский раздолбай – да быть такого не может! Уж мы-то знаем, мы – тёртые калачи, нас на мякине хрен проведёшь!

Распалившись и сообщив нам, что мы – суеверные дикари, он похвастался, что сам сделал добрый десяток полиболов. Ну, не собственными руками, конечно – где ж это такое видано, чтобы образованный эллин работал руками, когда рабы есть, – но расчёты, чертежи и руководство работами он выполнял, и для него это – пара пустяков. Варвары желают убедиться в этом? Естественно, мы пожелали, но не сей секунд. Что нормальные люди делают на ночь глядя? По нашим скабрезным ухмылкам он понял, что мы имеем в виду, и помрачнел. Похоже, супружница его не только пилила, но и в постели отказывала, а рабыня-наложница от казны в положенное ему довольствие не входила – входил в него только раб-слуга для домашних работ. Ну, это-то разве проблема? Или в Александрии что, нет баб, дающих за деньги? Да быть такого не может! У нас в Испании – и то есть, а уж в цивилизованном эллинском мире они должны находиться на каждом шагу! Ведь один наш приобщённый к цивилизации знакомый говорил нам, что в Греции есть всё! Учёный грек помрачнел ещё сильнее – есть-то, конечно, есть, да только не про его честь. Туго у него с финансами, а таких продажные девки не любят точно так же, как и непродажные – типа пошутил. Ну, мы услужливо поржали с ним, делая вид, что куда пьянее его, хотя он один выдул побольше нас обоих. Это его развеселило – эти варвары совершенно не умеют пить, хе-хе! Вот он – огого! Ну разумеется, кто бы сомневался! Расплатившись с хозяином за ужин и выйдя с нашим инженером на улицу, мы пошли с ним по бабам. Как и следовало ожидать, ночная жизнь в Александрии не только существовала, но и била ключом.

Шлюх на александрийских улицах хватало. В основном это были египтянки, и дешёвый ценовой диапазон был представлен исключительно ими. И хотя даже среди них встречались молодые и симпатичные, нашего механика-баллистария местное коренное население явно не возбуждало. Приглядевшись, мы его поняли. Издали египтянки с их пышными причёсками выглядят сногсшибательно, но вблизи видно, что причёска-то эта – фальшивая, то бишь парик. Причём у дешёвых шлюх он даже и не волосяной, а чуть ли не травяной. Египтяне вообще зачем-то бреют голову и носят вместо собственных волос парик – и мужики, и бабы. А станет ли такую хрень пороть нормальная баба, если у неё с собственными волосами всё в ажуре? Дефектные они какие-то, получается. Гречанки же, и здесь гордо именующие себя «гетерами», ценили себя высоко, а наш знакомый ещё и на блондинок, как я заметил, заглядывался, которые на югах в особенном дефиците. Но раз надо – значит, надо. Красотка, вид которой сразил его наповал, запросила за свои нежные чувства целый статер. Снимай мы для себя – жаба бы задавила, но тут-то – случай особый, тут ведь для дела нужно. Статер-то ведь хоть и не карфагенский, а птолемеевский, десяти серебряных птолемеевских же драхм только и стоящий, а они у Птолемеев по родосскому стандарту чеканятся, но это ведь в два с половиной раза больше, чем взяли с нас давеча те наши родосские «гетеры». Ну, пусть будет ровно в два, если не учитывать выторгованной нами тогда «оптовой скидки».

Чем она лучше их, да ещё и вдвое, я так и не понял, но торговаться с ней было не с руки, и я, скрепя сердце и прочие внутренности, заплатил этой грабительнице требуемое, после чего указал ей на клиента и велел обслужить его так, чтобы тот остался доволен. Потом вполголоса добавил, что, на мой взгляд, она не стоит и половины, но ей крупно повезло, и если она хорошо выполнит свою работу, то повезёт и ещё. Судя по её понимающему кивку, её реальная оценка собственной персоны не сильно отличалась от моей, и ради хорошего заработка она очень постарается. Ага, пусть только попробует не постараться, грёбаная шалава! Пять полновесных карфагенских шекелей, треть золотого карфагенского статера – это же грабёж среди бела дня! Ну, не среди бела дня, дело к ночи, но один хрен! Не отработает по высшему разряду – вот мля буду, в натуре не поскуплюсь заплатить местным уркам, чтоб поучили её уму-разуму! Это она, кажется, тоже поняла по моему свирепому виду, хоть и наверняка ни хрена не въехала в причины моей щедрости к этому размазне-неудачнику. Но от неё и не требуется въезжать в мои резоны, а требуется от неё исключительно работа по профессии. Арбайтен, арбайтен унд дисциплинен.

Организовав наконец горе-учёному приятный ночной досуг, мы с сознанием выполненного долга отправились к себе.

– Дороговато тут с этим делом, – задумчиво проговорил Васкес.

– Ага, недёшевы в античном мире пулемёты! – охотно согласился я с ним.

Торговаться со шлюхами, снимая их уже для себя, настроения у нас не было, да и нужды в этом – как-то тоже. Рабыня на что? Хоть и не для этого я её покупал, а совсем для других целей, на дальнюю перспективу, ближней-то ведь один хрен никто не отменял. Софониба ведь в Карфагене на домашнем хозяйстве оставлена, так что пускай и эта за неё по основному назначению поработает…

Мунни, вообще говоря, особо и не ломалась. Продавший мне её работорговец объяснил мне расклад честно – в той его части, которую знал сам, то бишь о рабыне. Но о нас самих он знал не всё, а только то, что ему полагалось знать. Чистопородной индуской она не выглядела, скорее уж – греко-индийской полукровкой, но уж всяко имела в роду и индийских предков. Попав на Кос, индийские рабы-ткачи обнаружили в его лесах дикого шелкопряда, похожего на того, что обитал в лесах Индии. Занявшись выделкой шёлка из его коконов сперва украдкой для себя, они вскоре прознали, какую ценность производят по местным средиземноморским меркам, и достаточно быстро сумели заработать себе на освобождение из рабства. А освободившись, образовали на Косе общину-касту по образу и подобию той, в которой состояли у себя на родине. Стоит ли в таком случае удивляться перенесённым ими на греческую землю индийским кастовым заморочкам? Диаспора – она и в Африке диаспора.

Классический кастовый строй Индии окончательно оформился только в раннем Средневековье, но предпосылки к нему существовали, конечно, с древности. Профессии в античной Индии ещё не превратились в отдельные замкнутые касты, но будущие группы каст – варны – уже существовали, как и их взаимная иерархия. Высшими были брахманы – жрецы, учёные и мудрецы. Ниже их, но выше остальных – воины-кшатрии, к которым относились как рядовые пехотинцы, так и большинство раджей. Ещё ниже их – вайшии, податное сословие, состоящее из крестьян, ремесленников и торговцев. А ниже всех были шудры – это слуги и разнорабочие, не имевшие какой-то одной определённой профессии. Причём, что самое интересное, к разделению на рабов и свободных это вообще никакого отношения не имело. Свободный разнорабочий, как и раб-слуга, считались – в кастовом смысле, конечно – «равными» между собой шудрами, а вот раб-ремесленник, работающий по специальности, считался вайшием, и этому ничуть не мешало и его рабское состояние. Если исходить из этой индийской логики, то тогда раб-телохранитель должен считаться воином-кшатрием, что ли? Раб, условно «равный» свободному воину или даже радже? В общем, Восток – дело тонкое…

Но в нашем случае не эти тонкости сыграли свою роль, а несколько иные. Сама варна вайшиев, хоть и не разделилась ещё на узкие профессиональные касты, некоторую неписаную градацию внутри себя всё же имела. Крестьянин на Востоке – это уважаемый человек, соль земли. Даже если он и беден как мышь, он – кормилец всех прочих. Если без продукции ремесленника жизнь – каторга, но кое-как прожить всё-таки можно, то как ты проживёшь без жратвы? И поэтому в индийском обществе вайший-крестьянин несколько выше вайшия-ремесленника. А ремесленник, производящий полезные в хозяйстве вещи, полезнее, а значит – несколько выше ничего не производящего торговца. Вот тут-то, как говорится, и порылась собака. Родители Мунни были ремесленниками, и сама она, будучи прядильщицей шёлка, оставалась тем самым в ремесленной страте как по праву рождения, так и по своей фактической профессии. Мы же по маскирующей нашу миссию легенде – торгаши, ниже ремесленников, и ей, аж целой ремесленнице, спать с какими-то жалкими торгашами унизительно. Это и объяснил нам, как понимал сам, продавший её купец. Так оно и было, пока я вёл свою ходячую покупку с невольничьего рынка – она брыкалась, шипела ругательства и демонстрировала нам презрение всеми способами, какими только могла, и подзатыльники, которыми я её пару раз урезонил по дороге, помогли ненадолго. Но на постоялом дворе, войдя в комнату и осмотревшись в ней, она изрядно озадачилась. Ножи, кинжалы и трости-дубинки – это одно, их носят и применяют при необходимости практически все и всюду. Но мечи, арбалеты, шлемы и панцири, бросившиеся ей в глаза в комнате, с образом презренных барышников-купчин как-то не вязались. У меня же вдали от посторонних глаз и ушей не было больше причин разыгрывать из себя торговца ещё и перед собственной рабыней, и ту часть правды, которую ей можно было сообщить – в том числе и о нашей настоящей профессии, – я от неё скрывать не стал. Разобравшись в этой ситуации, Мунни мгновенно «произвела» нас в кшатрии, и ровно с этого момента её будто подменили. И не могу сказать, чтобы нас это хоть как-то опечалило – сухостой нам в этой командировке больше не грозил, гы-гы!

Утром мы снова встретились в порту с этрусками, от которых узнали, что наши конкуренты ещё не прибыли. Затем – хвала богам, античные работники умственного труда имеют нежёсткий рабочий график и могут позволить себе поспать – перехватили и нашего инженера и угостили его хорошим завтраком в таверне, после чего напомнили ему о его обещании показать нам, невежественным варварам, как великая божественная автоматика делается руками простых смертных. А то не верится нам. Вот если увидим собственными глазами – тогда поверим. Проблема в финансах? Ну, это разве проблема! Тут мы уже «под строжайшим секретом» признались греку в том, что наш интерес к греческому полиболу не только познавательный, но и вполне утилитарный – испанские «борцы за свободу» не в силах противостоять римским легионам в чистом поле, и им прямо позарез нужно мощное скорострельное оружие, способное рассеять железный строй римских манипулов. А уж то, что хорошая вещь стоит хороших денег, мы и сами прекрасно понимаем, и для хорошего человека, который поможет нам обзавестись столь хорошей вещью, нам хороших денег не жалко. Поразмыслив, тот припомнил все свои географические познания, прикинул, где та Испания, а где Египет, и пришёл к выводу, что предательством тут и не пахнет. Конечно, не очень хорошо давать столь мощное цивилизованное оружие в руки каким-то варварам, которые тут же обратят его против цивилизованного народа, но так ли уж цивилизованы римляне? Далеко ли они сами от варваров ушли? Мы подтвердили, что крайне недалеко – вот, даже мечи наши варварские для своих легионеров у наших иберов собезьянничали, да и этого-то как следует сделать не сумели, сталь у ихних «испанских» мечей – дерьмецо, и аристократы ихние для себя любимых настоящие испанские клинки покупают. Какая же это цивилизация? О том, что и греческий оружейный ширпотреб по качеству стали ничуть не лучше римского, мы как-то дипломатично умолчали. В результате греческий снобизм, соединившись с желанием хорошо подзаработать, дал нам на выходе горячее стремление помочь маленькому, но гордому испанскому народу в его отчаянной справедливой борьбе против римской тирании. Такой образчик греческой логики нас вполне устраивал.

Учитывая строжайшую «режимность» механических мастерских Мусейона и нашу готовность платить, учёный предложил нам сделать полибол на стороне, то бишь у частного ремесленника, с которым нас и свёл. «Режимность» в античном мире – ещё та. Посторонним вход на «объект» строго воспрещён, это да – в теории, об уже проверенной практике дипломатично промолчим, а вот что специалист часть своей работы выполняет на дому и держит не столь уж и малую часть документации у себя, вне «объекта» – вот об этом как-то птолемеевские «режимщики» не подумали. Типа ну ни разу не касается их то, что происходит за пределами вверенного им «объекта», обычные полицейские службы на то есть. Есть, конечно, как не быть, да только по их части обычная уголовщина, а никак не военно-промышленный шпионаж. Я, кажется, сказал, что эту страну погубит коррупция? Ага, если успеет. Если её ещё раньше не погубит бюрократизм…

В общем, договорились мы с ними на том, что от нашего механика техническая документация, от частного производителя – работа, а от нас – оплата обоим. Ну, до кучи я по принципу «кто девушку ужинает, тот её и танцует» выговорил себе право инспекции производственного процесса. Надо же разобраться, как эти хитрые механизмы делаются. Это в современном производстве для меня, технолога-машиностроителя по образованию, особых тайн нет. Но нет, увы, и означенного современного производства, а есть только вот это местное, античное, в котором я ни ухом ни рылом. Я же не просто полибол хочу вывезти, я же хочу при необходимости иметь возможность наладить его выпуск и у себя собственными силами. Мало ли как жизненные обстоятельства сложатся?

Решив вопрос с «пулемётом», мы отправились на рынок импортных товаров. Как я и ожидал, «индийская соль», то бишь селитра, там имелась. Но цена! Если бы не покойный Дагон, отправленный мной к праотцам в Гадесе, но перед смертью, пытаясь меня уболтать, предупредивший меня о том, что «индийская соль», которую он называл «египетской», во много раз дороже обычной, я был бы в шоке. И обычная-то недёшева. Котила, четверть литра примерно, два обола стоит, это ровно треть драхмы. За медимн, несколько больше полусотни литров, шестьдесят шесть драхм получается, но медимн – это уже мешок, мелкий опт, так что скидывают до шестидесяти. А такой же мешок селитры – втрое дороже, сто восемьдесят драхм. В три раза – это, конечно, только «несколько», а не «много», но тут наверняка ведь вдобавок и фактор внутрисредиземноморской спекуляции задействован. Наверное, и здесь селитра больше бы стоила, если бы была товаром первой необходимости, но она нужна только храмам да царскому двору для хитрых «огненных» фокусов, а храмы и самих себя Птолемеи торгашам слишком уж обирать не позволяют. И тем не менее бой с жабой нас ожидал нешуточный. Но торговаться не приходилось, товар ведь эксклюзивный, ничем другим не заменишь, один хрен кто-то купит, так что больше положенного за него никто не скинет, а на крупный опт у нас купилок не хватит. Кряхтя и проклиная по-русски «проклятых спекулянтов», я отсчитал серебро. Потом мы закряхтели оба, пытаясь поднять купленный мешок – добрая сотня кило, гы-гы! Пришлось нанимать мальчишку с ишаком, чтоб доставил нашу покупку прямо на наш корабль. Ох и недёшево же нам обходится будущее «огненное зелье»! Учитывая, что приобреталась селитра для себя, а не для Арунтия, который нам её не заказывал, удар по карману получился нехилым – пришлось продать парочку аквамаринов из числа сэкономленных давеча на кордубском руднике. Но дело того стоило, и моей жабе пришлось утереться.

Отобедав и слегка передохнув от трудов праведных, снова встретились в порту с этрусками. Там обстановка не изменилась, судно конкурентов всё ещё не прибыло. Ну и прекрасно, у нас ведь ещё не все собственные дела провёрнуты. Я для чего эту Мунни на Родосе купил? Нет, в постели-то она тоже неплоха, за неимением под рукой Софонибы, но вообще-то – искать шелкопряда и прясть шёлковую нить. А точнее – учить этому ремеслу других рабынь, которых я для этого и в Карфагене куплю, потому как задумал я завести не просто мастерскую, а нормальную мануфактуру, выпускающую не пряжу, а готовую ткань. А мануфактура – это ведь не только сведущие в работе кадры. Это ещё и хорошее высокопроизводительное промышленное оборудование. Вот его-то я и намерен поискать и если не приобрести, так хотя бы уж посмотреть в Египте…

9. Античная промышленность

По рассказу Мунни, всё производство «дикого» шёлка на Косе было кустарным. Предки нынешних косских шелкоткачей, будучи выходцами из Индии, прекрасно знали и горизонтальный ткацкий станок, и прялку с колесом, в Индии, кстати, и изобретённую.

Но знать – одно, а применять – совсем другое. Поначалу-то, будучи рабами и на себя работая лишь украдкой, они не могли позволить себе хорошей оснастки, которую тут же отобрали бы хозяева. Потом, освободившись, начали было совершенствовать уже своё собственное производство, но расширяя выпуск продукции, быстро упёрлись в «потолок», обусловленный ограниченностью сырья. С каждым новым поколением их многодетные семьи всё прибавляли и прибавляли число людей, вырабатывающих драгоценную ткань, а количество дающего коконы дикого шелкопряда оставалось всё тем же. Для полноценной загрузки высокопроизводительных индийских колёсных прялок не хватало коконов, и они нередко простаивали, а горизонтальные ткацкие станки тем более простаивали без пряжи, так что обладатели этого продвинутого по сравнению с обычным для Средиземноморья оборудования не имели никаких сколько-нибудь ощутимых преимуществ перед прочими, кто прял примитивным веретеном и ткал на убогом вертикальном станке. И те, и другие, переработав в продукцию всё собранное сырьё, простаивали без работы. Пока заработков хватало, люди радовались досугу, но с дальнейшим ростом их числа падала выработка, а с ней – и заработки каждой отдельной семьи. А тут ещё и греческие власти острова решили монополизировать торговлю уникальной тканью, заставляя производителей сдавать её им оптом за бесценок. Многие разорялись и снова попадали в рабство, а те, кто ещё держался на плаву, обходились самой примитивной оснасткой. А прежняя, продвинутая, у кого она ещё была, становилась просто семейным предметом гордости, которым хвастались перед соседями и собственными детьми. В некоторых семьях детей даже учили на ней работать – мало ли, вдруг боги всё же смилостивятся и размножат местного шелкопряда настолько, чтобы хватило всем? Старики рассказывали, что несколько раз такое уже случалось на их памяти, но лишь на один сезон.

Моя рабыня оказалась как раз из такой семьи, где «старинное» оборудование имелось, и детей обращаться с ним учили. Поэтому, подумав, на «экскурсию» по местной текстильной промышленности я прихватил и её. Какой-никакой, а всё же эксперт. Сам-то я, как и полагается «профессиональному начальнику», ни бельмеса не смыслю в том деле, которым намерен руководить, гы-гы! И скажите ещё спасибо, что сам я себе в этом отчёт отдаю и просветиться стремлюсь, потому как это только назначенный сверху за личную преданность начальник может быть и обалдуем, а хозяину-буржуину некомпетентность в своём бизнесе противопоказана.

Я, кажется, уже упоминал, что этот птолемеевский Египет зацентрализован до поросячьего визга? Почти любое дело, какое только способно приносить хороший доход, в птолемеевском Египте либо монополизировано короной официально, либо курируется властью настолько плотно, что даже формальная частная собственность в таких отраслях на деле оборачивается чистейшей фикцией. Взять хотя бы крестьянина. Формально-то он вроде бы и свободен. А на самом деле государственные чинуши указывают ему, где, чего и сколько сеять, а весь собранный урожай он сдаёт – ту часть, что приходится на налоги, на государственный склад, а «свою» – на склад общины, с которого и получает потом свой паёк. Даже семена – не его, а со склада ему выдаются. Ну и хрен ли, спрашивается, это за свобода? Вот что такое государственная монополия на хлеб – главную статью египетского экспорта. Колхоз, млять, в чистом виде! Птолемеев-то самих в нём винить, пожалуй, было бы несправедливо, потому как не они это придумали, а сохранили то, что было уже и до них ещё со времён фараонов Нового царства. Так же примерно обстоит в Египте дело и с текстилем. Хлопковый – монополизирован царской властью полностью. Льняной – можно производить частным порядком, но весь сбыт – только государству, которое себя уж всяко не обделит. При этом оно ещё и диктует формально свободному частному производителю, где, сколько и какого сорта этого льна он должен выращивать. Хрен забалуешь особо при такой «свободе по-египетски»! Относительный либерализм в стране только с шерстяными тканями, спросом в Египте практически не пользующимися, но сукно, например, нужное для солдатских плащей – в полной государственной монополии.

К счастью, само текстильное производство даже в предельно забюрокраченном Египте засекретить никто пока не додумался, так что даже на казённые мастерские можно наведаться свободно. А поскольку казённое производство – крупнотоварное, то и характер его далёк от мелкого кустарного. Это уже большие мастерские с десятками, а то и сотнями работников – как рабов, так и мало чем отличающихся от них по реальному положению на работе «свободных». Эдакие античные мануфактуры. Этим-то они мне и интересны.

Лесами природа Египет обделила, так что и собственного дикого шелкопряда в товарных количествах в нём не водится, так что всё египетское шелкоткачество – и тоже, конечно же, полная госмонополия – осуществляется исключительно из готовой привозной индийской пряжи. Поэтому Мунни, уже догадавшаяся, для чего я её купил, посоветовала посетить хлопковое предприятие. Это наиболее полный аналог шёлкового производства. Суть тут в том, что, в отличие от китайского тутового шелкопряда, который только в том Китае есть и раньше шестого века уже нашей эры в Средиземноморье не появится, коконы диких шелкопрядов не разматываются. Их расщипывают и расчесывают аналогично клоку хлопковой ваты, после чего прядут из них нить точно так же, как и из хлопка. Вот почему именно крупное производство хлопкового текстиля в наибольшей степени похоже на ту мануфактуру по выделке «дикого» шёлка, которую я задумал.

Одно из таких предприятий находилось как раз в пригороде Александрии, и мы прогулялись на него. Одна драхма привратной страже – и мы беспрепятственно проникли внутрь, пара драхм надсмотрщику-управляющему – и мы получили гида-экскурсовода.

Кустарщиной здесь в самом деле и не пахло. В применявшемся на предприятии производственном оборудовании моя рабыня-экспертша без труда опознала и индийские прялки, и индийские горизонтальные ткацкие станки, на которых можно было ткать куски ткани до шести метров длиной. Для античной эпохи – вполне себе «высокие технологии». И если среди обычных работяг преобладали коренные египтяне, то самую ответственную и высококвалифицированную работу выполняли немногочисленные рабы-индусы.

Промышленное оборудование подобного типа, по словам нашего гида из числа надсмотрщиков, известно и давно уже применяется в крупных текстильных мастерских эллинистического мира, в том числе и в Карфагене, но самые искусные индийские пряхи и ткачи, без которых нельзя выработать высококачественной тонкой ткани, в достаточном количестве имеются лишь в селевкидской Сирии и в птолемеевском Египте. Оттого-то и ценятся так высоко по всему Средиземноморью знаменитые египетские полотно и ситец. А обеспечивает это великолепие эллинистическая организация высокопроизводительного труда, объединённая с искусностью, усидчивостью и прилежанием всех работников – ну, кроме некоторых нерадивых отщепенцев…

Как раз у нас на глазах двое дюжих надсмотрщиков уже метелили одного раба. Усердно метелили, от души, явно наслаждаясь процессом и не собираясь останавливаться.

– Это же Рам, господин! – шепнула мне вдруг в самое ухо Мунни. – Они убьют его! Спаси его, умоляю тебя!

– Что такое рам? – не въехал я.

– Его зовут Рам, господин, и он из нашей деревни!

– Ты предлагаешь мне повсюду выкупать всех твоих односельчан, какие нам только попадутся? – Этот односельчанин Мунни, надо полагать, должен бы быть таким же потомком индийских шелкоткачей, как и она сама, и такие рабочие кадры, ясный хрен, на дороге не валяются, но и недавно купленная рабыня не должна забывать о своём месте.

– Нет, только этого, господин! Рам был одним из лучших ткачей во всей нашей деревне! Очень тебя прошу!

– И ты просишь за него именно как за хорошего ткача? – что-то мне показалось сильно сомнительным, что её мотивация именно в этом.

– Он небезразличен мне и сам по себе, – призналась она. – Но ты не пожалеешь, господин, – я сказала тебе правду о его мастерстве!

На Востоке обычно считается крайней бестактностью, если гость вмешивается во взаимоотношения хозяина с его рабами, и без веской на то причины делать этого там не стоит. Но тут причина-то достаточно веская, а заплаченные за «экскурсию» деньги делали уместным и «экскурсионное» любопытство.

– Они не слишком увлеклись? – спросил я управляющего. – Убить ведь могут!

– Если и убьют – невелика беда, чужеземец! – ответил тот. – Этот негодяй уже не первый раз осмеливается пререкаться с надсмотрщиком. Он хороший ткач, и я щадил его до сих пор. Я прощал ему, когда он отказывался от подсобных работ. Я простил, когда он переделал станок не так, как у всех, – это был очень дурной пример для прочих, но ему так было удобнее, а он очень хороший ткач, и я простил ему его самовольство. Но теперь, всемогущий Серапис, моё терпение иссякло!

– А что он сделал неподобающего на этот раз?

– Негодяй испортил работу. Нарочно испортил, не случайно! От него не так уж и много требовалось – ткать самый обычный материал, с которым справится и новичок. А этот смутьян возомнил, будто лучше нас знает, что и как ему делать! Он зачем-то сдвоил нити, и ткань вместо гладкой получилась шершавой! Взгляни сам, чужеземец!

Я посмотрел и пощупал «брак», представляющий собой весьма оригинальный вариант привычного по нашему современному миру казённого «вафельного» полотенца.

– Но ведь он неплохо придумал, уважаемый!

– Да кто просил его придумывать! Всемогущий Серапис! От него требовалось выполнить задание и ничего более! Я должен поставлять на склад нормальную гладкую ткань, а он сделал шершавую! Кто примет её у меня, и как я отчитаюсь перед начальством за потраченную зря пряжу?

– Разве нельзя распустить её и переткать заново?

– Это абсолютно нетрудно, чужеземец. Но разве в этом дело! Он раб и обязан повиноваться, и даже если он грек, а мы – коренные египтяне, это ничего не меняет! Мне и моим людям надоели его дерзкие выходки, и я намерен положить им конец!

– За дерзость вполне достаточно просто хорошенько высечь. Так ты говоришь, уважаемый, что он хороший ткач? Разумно ли тогда калечить его?

– Он подаёт дурной пример остальным, и этого спускать нельзя. Иначе, глядя на него, начнут дерзить многие, и во что тогда превратится мастерская?

– И что ты намерен с ним сделать?

– Продам негодяя на рудники или в каменоломни.

– И тебе не жаль потерять умелого работника? – я нарочно муссировал эту тему, дабы включить у собеседника ещё и профессиональное начальственное упрямство – типа «я здесь самый главный, и как я сказал, так и будет».

– Очень жаль, но он обнаглел и зашёл слишком далеко. Пусть теперь его судьба послужит хорошим назиданием для остальных! Да будет так!

– И много ли тебе дадут за него скупщики рабов для рудника или каменоломни?

– Двести драхм. Это убыточно для меня, но порядок в мастерской важнее.

– Тут ты прав, уважаемый, порядок превыше всего. Но позволь мне поговорить с этим смутьяном. Небольшой рудничок есть и у меня. Если он подойдёт мне, то уж эти-то двести драхм и я как-нибудь наскребу.

– Если твой рудничок небольшой, то там, верно, и работа полегче? – хмыкнул управляющий. – Не слабое ли наказание выйдет для негодяя?

– Легче, чем на большом руднике, но уж точно тяжелее, чем здесь, – возразил я. – Достаточно тяжело, чтобы вразумить обнаглевшего раба.

– И если он образумится…

– Тогда я найду ему и другую работу по его способностям, – управляющий явно разгадал суть моей незамысловатой хитрости, и не стоило раздражать его упорствованием в неудачной нагрёбке. Некоторые «высокопоставленные» деятели прямо ужасно не любят попыток нагрёбать их – доводилось мне сталкиваться с такими по работе в прежнем мире. Ищут такую попытку во всём, чего не поймут с ходу, и если уличат тебя в такой попытке, реальной или даже только кажущейся им – пиши пропало…

– И тогда бунтовщик отделается слишком легко?

– Но вдали отсюда, уважаемый. Передо мной он пока ни в чём не виноват, и я не стану, конечно, гнобить его безо всякой вины. Но кто из остальных твоих рабов узнает об этом? Для них ты продашь его на рудник, и никто из них больше его не увидит. Так какая тогда тебе разница, уважаемый?

– Ты хитёр, чужеземец! Ты хочешь забрать у меня хорошего ткача за эти жалкие двести драхм. Его настоящая цена дороже, гораздо дороже.

– Я предлагаю тебе за него столько, уважаемый, сколько дадут и другие. Но они не здесь и дадут позже, а я здесь и предлагаю тебе деньги прямо сейчас. Ты произведёшь наказание нерадивого раба быстрее, и прочие твои рабы увидят, как ты скор на расправу и как опасно гневить тебя. Разве не этого ты хочешь?

– Ты хитёр, чужеземец! – снова повторил свою мысль управляющий, но уже не возмущённым, а одобрительным тоном. – Но ты хочешь купить хорошего ткача слишком дёшево. Хорошо ли будет, если ты окажешься в выгоде, а я – в убытке?

– Хорошо, назови мне тогда справедливую цену, уважаемый, – такую, которая будет хороша для нас обоих. Если я наберу столько прямо сейчас…

– Да не надо мне всю сумму прямо сейчас. Сейчас ты отдашь мне сто драхм и свой адрес, по которому раба доставят к тебе вечером. Раз ты был готов отдать двести, то сто у тебя при себе найдутся точно. А вечером ты отдашь старшему стражи, которая его к тебе приведёт, ещё двести драхм и получишь от него раба и купчую на него. И ещё десять драхм ты отдашь потом на таможне в порту при его вывозе.

– Ещё и на таможне? Разве недостаточно купчей, которую ты обещаешь мне?

– Достаточно внутри страны. Но ты ведь собираешься увезти его к себе? Вывоз рабов из Египта запрещён царским указом. Указ касается работорговцев, но разве ты не знаешь таможенников? Зачем тебе лишние трудности? Десять драхм за избавление от них не разорят тебя. За такого раба…

– И снова ты прав, уважаемый! Жадный купец во мне пересилил мудреца, и я не подумал о вывозе, – польстил я собеседнику, сделка с которым выходила весьма выгодной и которого я, говоря по совести, здорово облапошивал. Да я и все пятьсот драхм отдал бы легко и непринуждённо за высококвалифицированного косского шелкоткача!

Поговорив с самим рабом, я лишь убедился в абсолютной правильности своих догадок. Этот тоже потомок индусов с их кастовыми заморочками, не позволяющими им выполнять работу низших каст. Вдобавок – ещё и творческая натура, жаждущая творить шедевры. Какой идиот додумался загнать его простым ткачом на большую мануфактуру, выпускающую простую стандартную продукцию? Здесь место если и не для дебилов, так уж всяко для серой посредственности, дисциплинированно выполняющей простую работу и не стремящейся выделиться, а настоящие творцы в такой среде всегда на плохом счету, да и самим им в ней крайне неуютно. Здесь ведь не надо как лучше, а надо как положено. Другое дело, что таких людей мало, и едва ли в косской общине шелкоткачей таковы все. Такой выдающийся ремесленник вроде бы ну никак не должен был разориться и угодить в рабство. Что за хрень? Оказалось, что ничего странного. Всё дело в грёбаном восточном коллективизме. И на Косе потомки привезённых туда индусов сохранили свой индийский менталитет, включавший в себя не только эти кастовые заморочки, но и этот восточный гипертрофированный коллективизм. Не умничай, не высовывайся, уважай коллектив, не обижай других явным превосходством над ними, будь вообще как все – вот что это такое. У Рама так не получалось. Он вовсе не стремился принизить других своим собственным мастерством, но это выходило само собой помимо его воли. Да и зарабатывал он заметно лучше других, поскольку его ткани всегда были с выдумкой, с наворотами, и покупатели охотно платили за них больше. Ну и кому же в насквозь конформистской общине такое понравится? Пожар, уничтоживший его мастерскую с готовой тканью и запасом пряжи, был вполне закономерен…

В общем, выслушав самого Рама и дополнившую его рассказ Мунни, я лишь с огромным трудом сдерживал торжество, когда отсчитывал управляющему мануфактуры задаток. Вечером, как и было условлено, я получил косца и папирус, в котором, как я и ожидал, было проставлено двести драхм – отданные управляющему сто драхм были его личными премиальными.

Раб же был мне официально продан в качестве личного слуги, что облегчало мне его вывоз за пределы Египта – иначе, надо полагать, таможенникам в порту пришлось бы отстегнуть куда больше десяти драхм. Что ж, приятно иметь дело с порядочными людьми, гы-гы! Сам ткач, естественно, не был в восторге от того, что ему придётся послужить какое-то время «шудрой», но Мунни его урезонила, а ещё больше его урезонил поход с нами на рынок, где мы с Васькиным отоварились несколькими мешками индийской шёлковой пряжи. Цена на неё была, конечно, уже спекулятивной, уже с весьма нехилой казённой накруткой в пользу Птолемея, но тут выбирать не приходилось – никто не пустил бы иностранцев в порты Красного моря, куда этот товар доставлялся из Индии. Зато мы немало экономили на прибавочной стоимости ткацких работ – на Родосе-то нам шёлкового полуфабриката никто не предлагал, а мой свежеприобретённый косец заметно повеселел, когда увидел перспективу работы по своей элитной специальности. То ли ещё будет в Карфагене! В отличие от этих египтян, я собирался использовать косцев ну никак не рядовыми исполнителями – в светлой перспективе, конечно…

В порту никаких интересных для нас новостей пока не появилось, и тогда мы заглянули к оружейнику, дабы обсудить заказ поконкретнее – договорённость ведь пока была только предварительной. Всплыли и непредвиденные нюансы.

Располагая несметными богатствами как самого главного экспортёра зерна, так и крупнейшего торгового посредника между Востоком и Западом, а также крупнейшей и самой передовой во всём Средиземноморье научной школой александрийского Мусейона, Птолемеи располагали за счёт этого и самой мощной и передовой артиллерией для своих армии и флота. И она тоже, конечно же, находилась в полной государственной монополии и не подлежала вывозу из страны ни под каким видом. И хотя касалось это по духу закона прежде всего артиллерии тяжёлой и дальнобойной вроде мощных баллист Архимеда, а на малые вроде «скорпионов» не распространялось, бюрократия есть бюрократия. Обычный «скорпион», которыми стараются обзавестись для защиты своих кораблей от пиратов все мало-мальски солидные морские торговцы – это одно, а вот скорострельный полибол – уже другое. Это уже «высокие технологии», а следовательно, продвинутое оружие, вывоз которого из страны – вопрос весьма неоднозначный. По типоразмеру, эдакому условному калибру, вроде бы и можно, а вот по боевым качествам типа той же скорострельности – уже вроде бы и нельзя. В общем, закон – что дышло, как говорится.

А таможня есть таможня – «запретить и не пущать» во всех спорных вопросах у неё в подкорке прописано. В случае обычных не военных товаров это у таможенников направлено на вымогательство взяток, что обидно, но не смертельно. Но у нас ещё и сам товар необычный, военно-стратегический, теоретически способный даже влиять на исход генеральных полевых сражений, и тут может сработать стремление чинуши выслужиться, проявив бдительность и не допустив вывоза «военной тайны». Это ведь уже карьера, это поважнее сиюминутной взятки, и тут ты уже не кошельком, а головой рискуешь с такими чинушами. Это, скажем так, юридический нюанс, который следовало учитывать, дабы не погореть понапрасну.

Но наметился и ещё один нюанс, чисто технический. Ключевыми элементами конструкции полибола являются цепной привод взвода его механизма и вал-подаватель, поворот которого обеспечивает подачу очередной стрелы из расположенного сверху от него магазина на «ствольный» желобок-направляющую внизу. И вот как раз с этим валом и получается главная беда – он, сволочь эдакая, довольно быстро изнашивается от трения в гнёздах для поворота и в своём винтовом пазу, по которому ходит поворачивающий его штырь затвора.

Это делает весь этот сложный и дорогой механизм полибола недолговечным, и оттого – малопрактичным. Деревяшка – она и есть деревяшка. Разлохмаченный от износа вал-подаватель ремонту уже не подлежит, тут уже только новый делать, так что и это тоже расходный материал получается, а деталь сложная, навороченная, простому плотнику «на коленке» её не сваять. Тут или солидный запас сменных валов надо иметь, что требует их абсолютной идентичности, или другой материал применить, более износостойкий.

Начали мы поэтому с решения чисто технического вопроса, который и срочнее, и мне как технарю ближе по специфике. Тем более что у оружейника имелась уже и идея. Бронзовый вал, увы, отпадал – в приемлемые сроки его никто не сделает ни за какую, даже самую щедрую цену. Но его ведь можно сделать и из чёрного дерева. Тут у меня возникли сомнения. Африканский эбен – дерево твёрдое и полируется хорошо, но уж очень хрупкое и колкое, и если уж появятся задиры – начнёт уже не лохматиться, а сразу раскалываться по ним. Тут уж, скорее, грецкий орех напрашивается, который хоть и гораздо мягче, зато нехрупкий. Но когда мастер показал мне образец древесины, которую он имел в виду, то я понял, что это не эбен. Египетское, а точнее, нубийское чёрное дерево – какое-то другое, я такого и не видел раньше никогда.

Чисто эстетически оно выглядит похуже эбена – вместо ровного чёрного цвета с малозаметной волокнистостью тут хорошо заметные и на глаз чередующиеся чёрные и коричневые волокна. Но нам ведь не шашечки, нам ехать. Как заверил меня оружейник, по твёрдости это дерево эбену не уступает, полируется тоже ничуть не хуже, а главное – не склонно к раскалыванию и маслянисто. В самом деле, приглядевшись внимательнее к блестящему срезу, я заметил, что он не отполирован, а именно маслянист. Раньше-то мне доводилось изредка видеть разве только маслянистые сорта красного дерева, в основном южноамериканского, из которого, как я где-то читал, умудрялись делать в нашем реале даже подшипники скольжения – твёрдость и маслянистость той древесины вполне такое применение позволяли. Эта древесина оказалась такого же типа, и я одобрил предложение оружейника, заказав из неё как сам вал, так и гнёзда-подшипники в корпусе «пулемёта». Да, это дорого, зато прочно и долговечно. Мы ведь не настолько богаты, чтобы покупать дешёвые одноразовые вещи, верно?

Юридический же вопрос поначалу поставил было нас в тупик. Ну как тут его обойти? Однако, помозговав над ним как следует, придумали, хотя мастеру эта задумка понравилась куда больше, чем мне. Ещё бы! Ему-то идёт дополнительный заказ, а значит – дополнительный заработок, а из чьего он кармана?! Грабители, млять! Ненавижу этот грёбаный бюрократический Гребипет! Вот захватят его римляне, и поделом этим уродам, млять! Суть же задумки была незатейливо проста и сводилась, опять же, к чистой технике. Если вывезти из Египта полибол нельзя, а обычный «скорпион» можно, то почему бы мне не вывезти два «скорпиона»? Ну параноик я, пиратов до усрачки боюсь. А раз приобретаю я их в Александрии, центре научной мысли как-никак, то и «скорпионы» будут не совсем простые, а навороченные.

Один будет с магазином и валом-подавателем, как у полибола, но не с цепным приводом, а с обычным для «скорпиона» рычажно-зубчатым механизмом взвода.

Поглядит на него тот чинуша, у которого я разрешение на вывоз того агрегата выправлять буду, да и посмеётся над тупым безмозглым варваром, которому хитрожопый цивилизованный грек впарил этот дорогостоящий, но практически бесполезный магазин к обычному «скорпиону». Ну хрен ли толку от магазинной подачи боеприпасов при таком медлительном механизме взвода? Что из магазина болт подать, что вручную положить – разницы практически никакой, основное-то время взвод тетивы занимает! Раз не понимает ничего тупорылый торгаш-варвар в продвинутой технике цивилизованного мира – пусть переплачивает, спонсируя экономику птолемеевского Египта!

А вот второй «скорпион» будет с цепным приводом и воротом, позволяющим последовательно взводить и стрелять раз за разом простым вращением, но он будет без вала-подавателя и обеспечивающего регулярную подачу боеприпасов магазина. То есть взвёл механизм – и останавливай вращение, жди, пока помощник стрелу в его желобок вложит, и тогда только верти дальше для выстрела и следующего взвода механизма. Из-за этих постоянных остановок не разгонишься и хорошей скорострельности не обеспечишь. На хрена, спрашивается, сложный и дорогой воротково-цепной привод без магазина? Это же простой «скорпион» получается – с ускоренным, правда, взводом, но гораздо слабее нормального. Посмотрит на этот агрегат чинуша и тоже посмеётся над не смыслящим в технике дебилом-варваром, нагрёбанным мудрыми цивилизованными эллинами. Так и поделом варвару, не хрен было без мозгов рождаться! Пусть вывозит, говна не жалко!

Как раз это нам и требуется. Мы хоть и варвары, но тоже не пальцем деланные. Ко второму агрегату отдельно сменные деталюшки будут – гнёзда для крепления магазина с валом от первого агрегата. Вывезем мы из Египта под глумливый смех цивилизованных эллинов два бестолково навороченных «скорпиона», эдакие недополиболы, от которых и толку-то ничуть не больше, чем от обычных «скорпионов», а у себя переставим магазин с валом с первого агрегата на второй и получим один полноценный полибол, ради которого мы и затевали весь этот сыр-бор, и один обычный «скорпион», который тоже в хозяйстве пригодится. Толковый вояка, посмотрев оба агрегата, поставленные рядом, хитрожопость нашу, пожалуй, разгадает. Да только кто ж ему их оба сразу-то покажет? Один агрегат мы одному чинуше показывать будем, другой – другому. Хрен с ними, со взятками, которые не одному, а двум давать придётся – нам быстро надо, одновременно, мы и так уже от всей этой бюрократической волокиты устали! Для нас тут каждый потраченный впустую день – дополнительные издержки, и нередко лишний раз дать на лапу вымогателю-бюрократу для ускорения дел – дешевле выходит.

Оружейно-артиллерийские мастерские и в Карфагене имеются, и очень даже неплохие. Иметь артиллерию мирный договор с Римом Карфагену не запрещает. Другое дело, что при запрете на самостоятельные войны и военный флот и спрос у карфагенских вояк на новые артиллерийские орудия невелик, так что оружейники-артиллеристы часто простаивают и рады любому частному заказу. Меня-то наверняка на смех подымут, когда прослышат, что испанский дурень обыкновенный «скорпион» аж из самой Александрии в Карфаген привёз. Зато потом и заказ на полиболы по предоставленному образцу примут с удовольствием. Главное – чтоб оборудование необходимое у них имелось. Но это – скорее всего. И у нашего оружейника я его оснастку смотрел, и в казённые мастерские с той же целью прогулялся, и в мастерских Мусейона тоже побывал благодаря протекции нашего прикормленного инженера. Везде и у всех самые обычные для античного мира станки – сверлильные да токарные. Вращение – возвратное, туда-сюда. Привод у всех в основном лучковый, но известен уже и примитивный ножной. Всё это есть и в Карфагене.

Режущий инструмент тоже несложный. Свёрла – простые перовые, токарные резцы практически не отличаются от долот и стамесок, напильники – практически как и современные, только с однорядной насечкой, двухрядной перекрёстной ещё не изобрели. Ну, уж её-то нам «изобрести» труда особого не составит, как и простенький примитивный суппорт к токарному станку. Послезнание – оно рулит.

В Мусейоне я видел даже ручной огнемёт, мечущий горючую смесь из смолы, серы и опилок сжатым воздухом. Далеко не тот знаменитый «греческий огонь», который изобретут только в византийские времена, но явно его прототип. Дальность действия вот этого александрийского – всего-то жалкие несколько метров, так что «вундервафлей» это изобретение не стало.

Тем не менее хрен кто мне его продал, хотя я и не скупился. Более того, меня предупредили, что даже если я сумею изготовить его на заказ в частной мастерской – хрен вывезу, да ещё и проблем поимею выше крыши. Ну, насчёт этого в принципе можно было бы и поспорить, огнемёт – не полибол, и заныкать его среди корабельного груза во много раз легче, тем более – в разобранном виде, но зачем? Устройство и принцип действия я и так понял, карфагенские ремесленники тоже не косорукие, надо будет – воспроизведём. Но едва ли понадобится. На имеющемся уровне эффективность удручающе мала, а если его как следует усовершенствовать – сам хрен воспользуешься, потому как ныкать тогда это продвинутое хозяйство придётся от чужих завидючих глаз. От тех же греческих, да от тех же римских – на хрен, на хрен, от греха подальше.

Наблюдал я там и паровую пушку Архимеда, которую тот изобрёл для обороны Сиракуз, а его александрийские поклонники воссоздали по сохранившимся описаниям.

Идея у неё простая – с дула закладывается пыж, каменное или глиняное ядро и палка, упирающаяся в дощечку у дульного среза, продетую в специальные металлические петли. А в казённой части – металлическая ёмкость-камера, нагреваемая разведённым под ней костром. Для выстрела открывается вентиль, из резервуара сверху в эту раскалённую камеру проливается вода, мгновенно испаряется, пар своим давлением резко толкает пыж с ядром и палкой, та ломает дощечку-упор, и всё это хозяйство вместе со страшной силой вылетает из дула. Чем крепче дощечка, тем выше давление в стволе на момент её слома, а значит, и сила производимого орудием выстрела. Ну, в пределах прочности самого этого орудия, конечно, которые превышать нежелательно.

Прицельность такой стрельбы вызвала у меня сильные сомнения, хотя – смотря по какой цели. Архимед-то со стены по кораблям стрелял, а в такую махину промахнуться трудно. Естественно, никто не продал мне и этот агрегат, да и тайное самостоятельное его изготовление с самовывозом тоже, само собой, дружески отсоветовали. Ну, я особо-то и не настаивал – так только, для видимости. Это в античном мире надо быть незаурядным мыслителем, чтоб Архимедову пушку воспроизвести, а мне, инженеру-технарю двадцать первого века, достаточно устройство и принцип действия понять. Надо будет – ещё лучше для себя сделаем. Хотя, опять же, целесообразность воспроизведения паровой пушки под вопросом – по таким же точно соображениям, как и с огнемётом.

Поскольку о нашем двадцать первом веке александрийские гении не имели ни малейшего понятия, а по их собственным твёрдым убеждениям интеллект и варварская национальность – вещи несовместимые, запрет на зарисовки «секретного оружия» они посчитали для обеспечения секретности вполне достаточным, а моя неуклюжая попытка весьма щедрого подкупа лишь повеселила их и укрепила в их мнении. Собственно, ради этого-то я и разыграл перед ними эдакого ушлого, но весьма недалёкого толстосума, свято убеждённого в том, что то, чего нельзя купить за деньги, всегда можно купить за большие деньги. Я едва удержался при этом от озорства с имитацией кавказского акцента, гы-гы! Немногим легче оказалось и сымитировать расстройство от отказа. Перебарщивать с этим, разыгрывая «кавказскую» обидчивость, не стоило – ввиду наличия дюжей вооружённой охраны, вести себя в храме науки следовало прилично.

Наш инженер-полибольщик, успевший капитально втрескаться в снятую нами для него блондинистую «гетеру», теперь настолько же капитально нуждался и в «левом» заработке. Полученный от нас задаток он уже благополучно прокутил, а окончательного расчёта мог ожидать лишь со сдачей нам готовой продукции, как мы и договаривались. Поэтому ему позарез требовался ещё один «левый» заказ, под который тоже можно было бы получить задаток. Помозговав над этим и прикинув хрен к носу, мы решили помочь страждущему в его горе, заказав ему ещё один полибол – на сей раз мечущий не стрелы, а пули. Оказалось, что полиболы-ядромёты александрийским инженерам тоже известны, да и устройство их проще, чем у стреломётов, поскольку пулевому не требуется поворотного вала-подавателя, как для длинной стрелы. Затвор-ползун, отходя назад, открывает круглое отверстие в магазине, через которое очередное ядро вываливается перед ним на желобок, и аппарат готов к выстрелу. Но дальность ядромёта похуже, чем у стреломёта, отчего эта конструкция и не приобрела популярности, воплотившись лишь в единичных опытных экземплярах и не попав ни в какие солидные трактаты о военных машинах.

В самом деле, каменное или глиняное ядро, величиной как минимум с куриное яйцо – меньшее просто-напросто не обладало достаточным убойным весом, испытывало в полёте гораздо большее сопротивление воздуха, чем обтекаемая стрела, и теряло скорость гораздо быстрее. Не зря ведь наёмные пращники-профессионалы предпочитали стрелять свинцовыми «желудями», имеющими гораздо меньшие размеры при том же весе. И снова я подивился странной шаблонности мышления античных учёных. Сферические ядра для баллист известны уже не одно столетие, свинцовые «жёлуди» для пращей – вообще чуть ли не с эпохи бронзы, а сферическую свинцовую пулю изобрести для уже изобретённого и так пулевого полибола – ну прямо никаких мыслительных силов нет.

Если мне не изменяет склероз, мушкетная пуля калибром в двадцать примерно миллиметров весила граммов пятьдесят. Двадцать миллиметров – это примерно толщина моего большого пальца. Исходя из того, что вес пропорционален объёму, прикидываем хрен к носу. Два в кубе – это восемь, три в кубе – уже двадцать семь, более чем втрое. То бишь тридцатимиллиметровая – примерно в полтора моих больших пальца диаметром – свинцовая пуля будет весить уже более полутораста граммов. Сколько точно будет весить двадцатипятимиллиметровая – мне лень в столбик считать, но ясно, что где-то в районе ста граммов. Редко какой свинцовый «жёлудь» пращника дотягивает до такого веса, куда уж больше-то? На ещё большой вес для обеспечения убойной скорости снаряда и агрегат слишком тугой потребуется, и тогда крутящему ворот бойцу на хороший темп стрельбы силёнок не хватит. Где же я на него Геракла-то возьму? Так что калибр в двадцать пять примерно миллиметров – как раз самое оно, его-то мы для нашего «пулевого» полибола в качестве штатного боеприпаса и выберем.

А чтобы историю не переделывать и на лишние мысли этих александрийских оружейников не наводить, мы нашему инженеру в комплекте ещё и деревянную форму закажем – ага, для формовки глиняных пулек указанного диаметра. Игрушку я заказываю для сынков богатеньких буратин – по птичкам стрелять да по кошкам с собаками. В силу гораздо более простого устройства, чем стреломёт, пулевой полибол и стоить должен, по идее, значительно дешевле, так что версия у меня вполне правдоподобная. Мало ли какие причуды бывают у избалованных сынков купающихся в золоте папаш-олигархов? Да и эдакое ненавязчивое, в игровой форме, обучение любимого чада военному делу заодно получается. Чем плохо?

Проникшись идеей, инженер быстренько произвёл расчёты «игрушки», которые я забраковал, требуя мощность на уровне настоящего боевого полибола-стреломёта. Ведь не на пять же метров тому дитятку олигархическому из столь дорогой игрушки шмалять, верно? После пересчёта и переделки конструкции игрушки – я пожелал агрегат пониже и покомпактнее, на колёсном станке-лафете – мы с ним заказали его изготовление другому ремесленнику, чтобы пулевой полибол делался параллельно со стреломётом. Я уже просто нутром чуял, что сроки поджимают.

И действительно, на следующий день этруски в порту сообщили нам наконец о прибытии долгожданного судна наших конкурентов.

10. Коренной Египет

Египет – это вовсе не тёплое море с его великолепными песчаными пляжами, не верблюды и даже не пирамиды. Египет – это Нил. В этом мы убедились практически сразу же, едва лишь покинув Александрию. Если разлившееся южнее пышной эллинистической столицы озеро Мареотис ещё как-то напоминало о морском просторе, то сразу за ним уже пошла река. Точнее – дельта, Нижний Египет. На мелкомасштабных современных картах дельта выглядит чётко и красиво – несколько рукавов реки и острова между ними, а вот на деле это запутаннейший лабиринт не обозначенных ни на каких картах мелких проток, вдобавок – густо поросших зарослями папируса. Ага, того самого, на котором пишут, и который сейчас у нас под ногами. Это в самой Александрии папирусных лодок почти не увидишь, не пускает их туда столичная стража, дабы не позорили государство Птолемеев перед иностранцами, но за городом – уже на Мареотисе – они кишмя кишат. И маленькие рыбацкие лодчонки, и целые ладьи с хижинами-каютами, наподобие той, на которой и мы сейчас путешествуем вверх по реке.

– С кокой понятно, – резюмировал Васькин. – Просто в качестве тонизирующего стимулятора применяют. Если они не переняли у индусов жевание бетеля, то наверняка заваривают в виде чая. А вот с табаком… Для чего он в мумиях? Это же не консервант?

– Думаю, что от моли, – ответил я ему.

– А при чём тут моль?

– Мех на шубах портит?

– Портит.

– А волосы мумии – чем не тот же мех? И ещё моль жрёт сухую кожу и сушёное мясо. А из чего мумия состоит?

– Гм… Логично. Получается, что табак – важный компонент бальзамирования ВИП-покойников?

– Да, получается так. Но кроме того, они его ещё и курят при жизни – никотин ведь тоже обнаружен и в волосах мумий, а частицы табака – только внутри, среди всяких прочих консервантов. В волосы он при этом, сам понимаешь, не попадёт.

– А курят они его зачем?

– А затем же, зачем и мы. Если не одно столетие уже табаком пользуются, то не могли не заметить эффекта. А может, они ещё и к будущему бальзамированию сами себя заодно подготавливают.

– Может быть… На сохранности своих тел после смерти они помешаны…

Собственно, в этом-то и порылась собака. Религия – это ведь в натуре что-то с чем-то! Аравийские и эфиопские благовония стоят безумных деньжищ, но раз египетская религия требует их воскурения перед богами, то значит – вынь их и положь в курильницу, если богов прогневить не хочешь, и благочестивые египтяне вот уже не одно тысячелетие в самом буквальном смысле пускают деньги на ветер. Такая же хрень, получается, и с тем табаком. Раз уж он нужен для полноценной надёжной мумификации высокопоставленных при жизни трупов – плевать египетской знати на цену. Даже престижнее получается, друг перед другом похвастаться можно затратами на «своего» покойника. И чтобы на эдаком золотоносном факторе да не сыграли ушлые финикийцы Ферониды – да быть такого не может! Наверняка дерут с египтян заоблачную цену, тем ведь деваться некуда, религия ведь требует! Но заоблачно – это сколько конкретно? Собственно говоря, этот вопрос – главный, поскольку о конкретном покупателе мы уже догадываемся. Александрия – это административная столица династии Птолемеев, но настоящей древней традиционной столицей Египта был и остаётся Мемфис. А в Мемфисе все дороги ведут к верховному жрецу Анубиса, бога с головой шакала, как раз и отвечающего в традиционном Египте за бальзамирование покойников и прочую их подготовку к загробной жизни. Конечно, и тут возможны какие-нибудь неизвестные нам нюансы, ради выяснения которых мы и следим за транспортировкой груза, но их можно уточнить и в самом Мемфисе, а вот главным и животрепещущим вопросом для нас была та конкретная цена, которую египетские жрецы платят Феронидам за заокеанские «снадобья» Тарквиниев. Ведь чем меньше мы с ними продешевим сами, тем больший доход принесём нанимателю, и тем весомее будут наши заслуги перед ним и всем кланом…

Едва углубившись в дельту, мы выяснили, что угодили в изрядную заваруху. Это только в Александрии никто не смел перечить официозной пропаганде, уверявшей, что в священном Египте всё спокойно и покорно великому Птолемею Эпифану. Ага, ха-ха три раза! Оказалось, что буквально рядом, в дельте, вовсю полыхает восстание коренных египтян против греко-македонской верхушки. Давненько оно уже полыхает, ещё с конца прежнего правления. Птолемей Филопатор, отец этого нынешнего Эпифана, на старости лет задурил, погрузившись в пьянки и разврат, а вся реальная власть в стране оказалась в руках временщиков Агафокла и Сосибия. До какой степени надо задрочить этих тихих и покорных египетских феллахов, за столетие привыкших уже к власти греков, чтобы они вдруг раскочегарились на открытый бунт, я даже представить себе не берусь. При живом, хотя и невменяемом уже Филопаторе началось, а уж после его смерти полыхнуло со всей дури. А правительство регента Агафокла сумело обозлить не только египтян, но до кучи и греческую знать столицы, в столкновении с которой благополучно пало где-то лет шесть назад. Годичное примерно регентство его противника Тлеполема тоже оказалось в свою очередь тем хреном, который ничуть не слаще редьки, и только третий по счёту регент – Аристомен – оказался толковее прежних. С противниками примирился, порядок в столице навёл, тут уж надо отдать ему должное. Наверное, и дельту бы утихомирил, если бы не отвлекла война с Антиохом. А потом, в прошлом году, ему пришлось уже предотвращать готовившийся военный переворот полководца Скопаса, что тоже как-то не способствовало концентрации его внимания на делах в дельте. И лишь после этого ему наконец удалось разгромить мятежников в Бусирисском номе, осадив и взяв штурмом их город Ликополь. Формально карательный поход возглавлял сам Епифан, но кто-нибудь верит в реальное командование двенадцатилетнего пацана? Сразу же после этого успеха Аристомен, не довольствуясь греческой коронацией мальчишки в Александрии, организовал ему следом и вторую коронацию – египетскую в Мемфисе. Это был неглупый ход – в глазах египтян царь становился таким образом законным фараоном Верхнего и Нижнего Египта. Если бы не свирепые репрессии и не взыскание налоговой «задолженности» за все годы мятежа – всё могло бы и обойтись. Но кто-нибудь видел хоть где-нибудь такую власть, которая бы искренне простила мятежников и скостила подданным недоимки? Только не в Египте! В результате притихший было мятеж вспыхнул вновь, и на данный момент, как поведал нам владелец зафрахтованной нами ладьи, в Нижнем Египте имеется аж целых пять фараонов. Законный – тринадцатилетний Птолемей Эпифан – контролирует только Верхний Египет, морское побережье и самые основные рукава дельты с городами по их берегам. А все эти лабиринты узких проток и поросших папирусом мелких островков прочно удерживают в своих руках четыре мятежных фараона – Атинис, Паусира, Хесуф и Иробаст. Меж собой они пока ещё не договорились, кто из них четверых «самый фараонистый» – у каждого из них числятся в прямых предках прежние египетские фараоны той или иной доперсидской ещё династии, но и не грызутся между собой особо, объединённые пока что общей целью свержения иноземцев-греков. Правда, и не очень-то помогают друг другу – каждый как-то сам по себе и сам себе фараон.

Прогулочную ладью одного из этих мятежных фараонов – которого именно из четырёх, я так и не запомнил, хотя корабельщик и объяснял нам – мы даже видели как-то раз издали. Надо полагать, местечковый его величество жизнь, здоровье, сила, объезжал свои куцые владения, демонстрируя немногочисленным подданным свое божественное величие. Сам он весь из себя расфуфыренный в староегипетском стиле, слуги с зонтом и опахалом, музыкантши, танцовщицы – в общем, из кожи вон лезет, дабы всем пейзанам продемонстрировать свою «исконную египетскость». И ведь охота же придуркам самим сажать себе на шею паразитирующего на их патриотизме проходимца, да ещё и мечтать о его победе и воцарении! Ну не дурачьё ли? Ну победит, ну воцарится – по их же трупам, кстати, на трон и взойдёт – и что, свобода? Ага, щас! Для этого он, что ли, к той власти рвётся? На ихних же шеях он и будет сидеть, с них же три шкуры и будет драть, их же и морить будет пачками на ударных рабовладельческих стройках типа тех же пирамид – есть в Египте такая самобытная культурная традиция. Это мы с Васькиным знаем, что не случится этого, удержатся Птолемеи у власти и будут худо-бедно править страной вплоть до Клеопатры Той Самой, а им-то об этом откуда знать? Зато уж характер родной власти им знать полагается на пять с плюсом, тем более что та и напоминать о себе не ленится всякому, кому недостаточно одной только урря-патриотической пропаганды. Вякни этим замполитам, млять, хоть слово поперёк, так мигом в предатели родины зачислят – ага, со всеми вытекающими. Ну, раз эти урря-патриотически озабоченные египтяне подобное обращение с собой терпят и даже мечтают о победе такой власти, лишь своим величием любой ценой за их же счёт и озабоченной – хрен с ними, дело ихнее, египетское…

К счастью, и сами эти страдающие хроническим урря-патриотизмом египтяне считали так же. Интерес к нам, чужеземцам, конечно, они проявляли, но никаких особых богатств при нас не было, так что, убедившись, что мы ни разу не греки, нас оставляли в покое. И уж тем более никто из них не собирался втягивать нас в свои внутриегипетские разборки. Ну а нас самих как-то тем более не тянуло. Хвала богам, и без нас у самозваных фараонов есть кому хулиганить и на суше, и на воде. Видок у местных «вооружённых сил патриотической оппозиции» – патриотичнее уже просто некуда. Откровенная архаика чуть ли не доперсидских ещё времён, эдакая историческая реконструкция, куда там до неё этим нашим современным подражателям, призванная возбудить в народе националистическую «ярость благородную». Возбуждают старательно, а кто возбуждается недостаточно, того для начала палками по спине патриотизму поучат, а особо непонятливому и башку срубят исторически достоверным новоделом старинной секиры или кхопеша.

Много ли будет реального толку от этих ряженых в столкновении с регулярной правительственной армией греко-македонского типа, я что-то сильно сомневаюсь, но уж с пропагандистскими задачами они вполне справляются. Ну, чем бы дитятко ни тешилось, лишь бы без нас как-нибудь обходилось. У нас ведь и поважнее этих революционных игр тутошних дела есть…

Как сообщили нам давеча этруски в александрийском порту, весь привезённый интересующим нас судном с Родоса груз «купил» представитель Феронидов, прибывший прямо из Карфагена на совсем другом корабле с абсолютно другим грузом – пурпурными тканями и стеклянными изделиями. То бишь – с транспортировкой товара Тарквиниев на Кипр и Родос никак не связанный. То-то и не удавалось нашему нанимателю отследить судьбу своего товара раньше! Целая бригада соглядатаев нужна, если не знаешь заранее, где он должен всплыть! Мы-то это знали – ну, почти, на уровне хорошей уверенности, и теперь, получив подтверждение, знали уже абсолютно точно. Осталось только выяснить конкретного покупателя, и наша миссия выполнена. Узнать заодно и цену, если удастся – этого нам Арунтий, строго говоря, не поручал, это уже наша с Хренио инициатива. Ну, по принципу – раз уж взялись за дело, так сделаем его хорошо. Придумать бы ещё, как к этой задаче подступиться. Так нам прямо и скажут, если спросить напрямую, гы-гы!

Удачно было уже то, что сопровождавший груз с Родоса финикиец, который успел нас запомнить, передал его представителю Феронидов в порту и отбыл обратно на Родос. Со своей конспирацией Ферониды перехитрили сами себя – ведь сопровождай тот бородач свой груз и дальше, нам нельзя было бы попадаться ему на глаза, и это здорово осложнило бы нам нашу слежку. А так, прикинувшись ищущими новых рынков мелкими торговцами-авантюристами, которым совершенно случайно оказалось по пути, мы особо и не скрывались. Ведь с Родоса-то мы отбыли «обратно на Кипр» – типа получить на нём окончательный расчёт за проданное ранее олово. То есть за отбытием судна с грузом мы не наблюдали и на хвосте у него не висели – с какого перепугу Феронидам было ожидать продолжения нашей слежки уже в Египте?

Ещё одной удачей оказалось то, что маразм античных деспотий всё же дадёк от современного. В Александрии – да, за умолчанием о беспорядках в дельте власть следила строго и эффективно – мы так ничего и не услыхали о них за время пребывания в городе. Узнали только от корабельщика при фрахте. Но вне столицы, где сокрытие неудобной для правительства информации было уже невозможно, никто и не думал требовать «лояльного неведения». Поэтому мы совершенно спокойно путешествовали вооружёнными, будучи куда больше похожими на солдат-наёмников, которыми и были на деле, чем на купцов, за которых себя выдавали, и это ни у кого не вызывало никаких идиотских вопросов. Так в этой части страны передвигались все, и все всё понимали. Поэтому мелкие шайки, как и всегда в таких случаях, реально никому не подчиняющиеся и творящие всё, что их левой ноге захочется, нам не были страшны и благоразумно убирались с нашего пути сами. А крупные формирования, будучи куда дисциплинированнее и «идейнее», воевали только с греками, на которых мы не были похожи. Собираясь согнать с трона Птолемеев и усесться сами на их место, мятежные фараоны вовсе не стремились испортить уже свои будущие отношения со всеми окрестными странами, что непременно отразилось бы и на торговле, и на доходах от неё, так что все подчинённые им отряды имели соответствующий приказ.

Если не считать этой их опереточной «национально-освободительной войны», которая самим её участникам представлялась жутко серьёзной, дельта продолжала жить своей повседневной жизнью, практически никак не изменившейся со времён последних династий настоящих фараонов. В многочисленных мелких протоках местные египетские крестьянки, как и встарь, собирали лотосы и молодые побеги папируса, а местная знать развлекалась охотой на водоплавающую птицу – кто с луком, а кто и с бумерангом.

Мы с Васкесом, прихренев от увиденного, хотели даже сами прикупить себе по бумерангу в качестве игрушек-сувениров, но после более близкого ознакомления с ними передумали. Египетский бумеранг выглядит красиво и направление в полёте таки меняет, но к владельцу всё же не возвращается. Ну и на хрена нам, спрашивается, такой сувенир?

Для охотника смысл такого недобумеранга в том, что он его мечет не в сторону добычи, не спугивая её поэтому раньше времени, но нам-то это зачем? Мы тут вообще-то по делу путешествуем, а не развлекаться.

На ночёвки останавливались в деревнях – не в мелких деревушках, конечно, а в крупных, посолиднее. Впрочем, маленьких хуторов в долине Нила не так уж и много. Эта египетская деревня – как я уже сказал ранее, своего рода античный колхоз. Единоличник – ничто, община – всё. Соответственно, и живут египетские крестьяне как в муравейнике, и контролирует их власть денно и нощно. Как у нас во времена оны председатель колхоза, формально выбираемый, фактически назначался сверху, так и тут староста общины с его управленческим штатом – вполне себе государственные чиновники. Каждая община – это государство в миниатюре со всеми его примитивными атрибутами, и феллахи от этого под постоянным прессом, но для нас эта система удобна, поскольку повсюду поддерживается строгий порядок, и почти в каждой приличной деревне есть и неплохой постоялый двор для проезжающих по реке.

Кормёжка на тех постоялых дворах нам понравилась – дешёвая, но и вкусная, и сытная, как ни странно. Мы опасались худшего, поскольку были наслышаны о специфике традиционного Египта. Свинину, например, египтяне не едят вообще, а овец и коз держат относительно мало, по быку же каждую пару-тройку дней никто, естественно, резать не будет, потому как тех быков тогда хрен напасёшься, копчёности в античном мире как-то не в ходу, а холодильники отсутствуют как явление, так что запасти мясо впрок нелегко, и если для массовых путешествий не сезон, то и с мясом вполне возможна напряжёнка. Но оказалось, что дело обстоит гораздо лучше. Во-первых, мы забыли о солонине, которая у египтян распространена довольно широко. Во-вторых, хватает и мяса птицы – утку ту же самую можно заказать без проблем – хоть солёную, хоть жареную, хоть отварную. Рыба же на Ниле и вовсе не дефицит, и предлагается она в тех же трёх видах на выбор, так что есть чем чередовать меню, дабы не приедалось что-то одно. Овощи, зелень, фрукты – всё это в стране в изобилии. Попробовали мы и семена лотоса, и молодые побеги папируса, а что-то из предлагаемых блюд даже и опознать не сумели, но обычно не разочаровывались.

Что до выпивки – вино в традиционной египетской деревне распространено не особо, феллахи как-то больше по пиву, а я классического горького пива, мягко говоря, не любитель, но и это моё опасение оказалось напрасным. Во-первых, на постоялых дворах вино было и предлагалось практически всегда. А во-вторых, у египтян помимо ячменного пива, которое горькое, в ходу и пшенично-финиковое, вкус которого здорово напомнил мне подслащённый домашний квас. Во всяком случае, его я пил без отвращения.

Удобны и сами эти постоялые дворы, больше напоминающие жилища местной мелкой знати, чем крестьянские лачуги – умеют в Египте позаботиться о быте и удобствах путешественника. Но вот кому в Египте точно хрен позавидуешь – так это подавляющему большинству самих египтян. Им-то как раз отдыхать и наслаждаться «туристическими» удобствами некогда да и не на что. Государство богатое, а народ в нём – нищий. Вечера у нас не проходило, чтобы к нам не подкатывались местные молодые крестьянки, открыто предлагающие себя на ночь максимум за обол и не слишком на этой цене настаивающие, если поторговаться. Другое дело, что большинство египтянок редковолосы, что пытаются замаскировать под пышными париками кустарного изготовления, и иноземцев не очень-то привлекают. Впрочем, в Дельте есть и нормальные густоволосые бабы – потомки гиксосов и ливийцев, которые и на наш вкус очень даже ничего. Но разве в этом суть?

Хреново живут египетские крестьяне, очень хреново. Они основное богатство страны собственными руками создают, но сами ни хрена с него не имеют, а их бабы тем временем вынуждены вечерами приторговывать за жалкие гроши своим передком. А ещё кое-кого наверняка и задарма ублажать – из числа тех «больших и уважаемых», от кого на деле зависят условия крестьянской жизни.

Администрация общины, стража, писцы, налоговые чинуши – и это ведь только надводная часть айсберга. Есть и подводная. Судя по греческому вооружению стражи и по курсирующим ладьям с греческими наёмниками на борту, деревни вдоль самых основных рукавов Нила контролируются правительством – ага, в теории. А на практике в сумерках являются представители «патриотической оппозиции» и проводят уже свою собственную продразвёрстку, от которой тоже хрен отвертишься. В общем, крестьяне вынуждены тут платить и тем, и другим, а крестьянки посмазливее – ублажать и тех, и других, поскольку ни одна из конкурирующих «крыш» не в состоянии защитить своих данников от поборов со стороны конкурента. Да и не очень-то стремятся, если приглядеться повнимательнее. Мы пригляделись, и у нас сложилось устойчивое впечатление, что между «полицаями» и «партизанами» существует негласная договорённость о том, чтобы не мешать друг другу. Зачем, когда зерна на тучных египетских нивах вырастает вдоволь и хватает на всех?

А ещё повсюду высятся храмы, которые тоже ещё и не враз поймёшь, к какой части айсберга отнести. Жрецы служат и нашим, и вашим, дабы не оказаться в проигрыше ни при каком исходе «национально-освободительной борьбы». Птолемеям повиноваться надо? Конечно, это же законная власть, освящённая богами! А мятежным фараонам надо? Оказывается, тоже надо, это же «родная» власть, а значит – тоже освящённая богами! А то, что они обе сосуществуют на одной территории и дерут три шкуры с одних и тех же крестьян, совершенно игнорируя друг друга – так это такова воля богов, логику которых не дано постичь простым смертным. Ты, главное, повинуйся и плати и тем, и другим, да храму отстёгивать тоже не забывай, да потщательнее соблюдай все предписанные родной религией ритуалы, и будешь тоже угоден богам, пока с голоду не окочуришься, гы-гы! Ну, это я утрирую, конечно, потому как пока нильский ил исправно удобряет египетские поля и их урожайность на должном уровне, с голоду пейзане не мрут, но и не балует их ни одна из властей, а держат все в чёрном теле. А случись вдруг неурожай и голод, так лишними и пожертвуют с лёгкостью. Чего их беречь-то, когда народу до хрена? Вернут боги милость, удобрит Нил поля, утихнет голод, и египетские бабы ещё людишек нарожают…

Впрочем, наше дело – сторона. У египтян своя жизнь, которой они живут уже не одно тысячелетие, у нас – своя, и каждый занят своим делом. Наше дело – следить за одним грузом, перевозимым речной баркой местного архаичного типа, но выглядящей куда солиднее обычных для Нила папирусных ладей. Собственно, это-то и помогает нам не упускать её из вида. Обиднее всего было бы упустить именно сейчас, в самом конце пути, когда подтвердились все наши догадки, и осталось только завершить операцию.

По мере того, как мы поднимаемся вверх по реке, проток и зарослей папируса становится меньше, да и деревни выглядят позажиточнее. И связано это, как нам сдаётся, с тем, что отсутствуют местные «партизаны», которым здесь негде надёжно прятаться от правительственных войск. В результате крестьяне кормят не две власти, а только одну, и это заметно сказывается на их уровне жизни. Шлюхи вечерами по-прежнему предлагают сексуальные услуги, но их уже меньше, а расценки – выше. Это уже явно профессионалки, которые были, есть и будут везде и всюду. Но густоволосых ливиек и гиксосок среди них практически не встречается, и с нашей индогречанкой Мунни они уже не идут ни в какое сравнение. Рам страдальчески морщится, когда рабыня вечером проскальзывает к нам, но такова уж се ля ви. Зато ему становится не в пример веселее при виде рабов, изнывающих на строительстве. Не купи его я – сам оказался бы одним из них, и это в лучшем случае. В худшем – угодил бы в каменоломню или на рудник. Есть разница?

Судя по масштабным строительным работам, здесь центральное правительство за свою власть не опасается. Не очень-то рвутся сами крестьяне свергать «чужую» власть ради «своей» там, где «оккупанты» способны защитить их от «партизан». Здесь они на это явно способны. Хотя, в отличие от Александрии и её ближайших окрестностей, греческих гоплитов-фалангистов здесь не так уж и густо, регулярную армию видно сразу. Тут есть и хорошо организованные вспомогательные отряды нубийцев, и кельты, и конница, и даже немного боевых слонов.

Слоны – те же небольшие лесные «африканцы», которых мы уже видели как-то у римлян под Кордубой. Тот же вид, что и нумидийские, хотя добывают их Птолемеи не в атласских лесах, а где-то в Эфиопии. Мои рабы-индогреки, наслышанные от родителей о слонах их индийской прародины, но живых слонов никогда не видевшие, смотрят на этих толстокожих гигантов во все глаза. Мунни – не только на них, но и на управляющих ими погонщиков, в её представлении людей весьма важных и могущественных.

– Шудры! – ревниво и презрительно бросил Рам, перехватив её восхищённый взгляд. Нас с Васькиным нелегко удивить, но рабу-ткачу это удалось. Какой тут в сраку шудра? Это же «танкист», пускай даже и «механик-водитель»! С какого перепугу он у индусов шудра, а не кшатрий? Но Рам, оказавшийся хорошо знакомым со старинными индийскими преданиями своих предков, заверил нас, что в Индии махауты – это и ловцы слонов, и их дрессировщики, и погонщики – относятся к презираемой варне шудр. Почему так, индогрек и сам внятно объяснить не мог – просто честно пересказал нам то, что сам в детстве слыхал от отца. И мы едва не расхохотались, заметив, как восхищение в глазах моей рабыни сменилось презрением. И ведь понимает же прекрасно, что здесь ей ни разу не Индия, здесь другая страна и совсем другие обычаи, а один хрен! Вот что значат вбитые в башку с детства стереотипы!

Нам их кастовые заморочки, конечно, глубоко по барабану. Куда важнее то, что здесь уже более-менее твёрдый и вполне определённый порядок вместо двоевластия тех папирусных лабиринтов, которые мы уже благополучно миновали. Но район считается «прифронтовым», и вылазки в него «партизан» теоретически возможны, так что к нашему вооружению до зубов и здешняя стража относится с полным пониманием. Видно же, что не египтяне, а к иностранцам у птолемеевских «псов режима» доверия куда больше. Даже традиционная эллинская спесь по отношению к варварам почти не проскальзывает – здесь любой вооружённый чужеземец рассматривается ими как союзник, то бишь свой. Тяжко грекам ощущать себя во враждебной, хоть и подвластной стране!

Поскольку скрываться нам уже совершенно незачем, мы в открытую плывём в одном караване с интересующей нас баркой. На очередной стоянке, подсуетившись, мы остановились на том же постоялом дворе, что и представитель Феронидов. За ужином мы подсели к нему с кувшином доброго вина, представившись гадесскими испанцами на службе у Митонидов – того самого финикийского клана, который грызся в самом Гадесе и вне его с Тарквиниями и которому мы и сами там, было дело, пустили кровь. О том, что в Карфагене у Митонидов своих людей нет, мы знали от нашего нанимателя совершенно точно. Кем же нам ещё было представляться конкуренту Тарквиниев, как не врагами его врагов? И пускай мы варвары-испанцы, но ведь у финикийца же на службе, да и говорим мы по-финикийски для варваров вполне сносно. Соскучившийся по родной финикийской речи представитель Феронидов охотно снизошёл до нашего общества. Выпили во славу финикийских богов, затем во славу иберийских, потом за успех его нанимателя, потом за успех нашего. На этом наш кувшин кончился, но финикиец заказал в ответ свой, и банкет продолжился. После богов и нанимателей не следует забывать и о самих себе. Выпили за его личный успех, потом за наш. В смысле – чтоб служба наша нашим нанимателям была ими по достоинству оценена и щедро вознаграждена. Ведь что ещё нужно тем людям, кто, не имея собственных больших капиталов, зарабатывает себе на жизнь службой у тех, кто их имеет в достатке?

Дойдя до должной кондиции, разговорились «за жизнь».

– В-вы… ик… Глупцы! – не без труда выговорил финикиец, отсмеявшись над нами, когда мы поведали ему нашу «оловянную» легенду. – Это… ик… Н-не в об-биду, но… ик… Это п-правда!

Чтобы преодолеть его начавшуюся икоту, из-за которой нам, плохо владеющим финикийским, было слишком затруднительно его понимать, выпили ещё.

– Вы – глупцы! – повторил наш собутыльник снова, восстановив нормальную разборчивую речь. – Зачем вы повезли олово вглубь страны? Его надо было всё продать на Кипре! И у вас его наверняка купили бы.

– Мы там и продали большую часть, почтеннейший! – заверил я его. – Но Кипр далеко отсюда, и там его продают все, кто его туда привозит. А сюда его кто везёт? Разве здесь нам за наше олово не дадут больше, чем там?

– Может, и дадут. Даже скорее всего. Но насколько больше? Я не думаю, чтобы очень уж намного!

– Отчего же так, почтеннейший? – у карфагенских финикийцев почтительные обращения иные, нежели у испанских иберов-турдетан.

Называя «почтеннейшим» этого по сути дела приказчика, я ему по устоявшимся карфагенским меркам весьма грубо льстил. Так в Карфагене положено называть далеко не всякого, а лишь членов официального Совета Трёхсот, из числа которых пополнялся уже и реально правивший государством Совет Ста Четырёх, а никак не служащих им мелких сошек. Будь он трезв, а я – карфагенским финикийцем, это наверняка насторожило бы его. Но он был уже изрядно под мухой, а мне как невежественному варвару и не такие ошибки простительны, так что этот мой немудрёный номер прошёл именно так, как я и замышлял, изрядно подняв ему настроение и расположение к нам.

– Ну, до «почтеннейшего» мне ещё далеко, – самокритично признал финикиец. – Настоящему «почтеннейшему» я только служу! Но что бы он делал без таких людей, как я! Разве не мы своей службой приносим ему его деньги? И разве не эти деньги сделали его «почтеннейшим»? Да и вы тоже, друзья! Пускай вы и варвары, но разве не вы помогаете разбогатеть и подняться вашему нанимателю? Кем бы они были без нас? За нас с вами! – Мы выпили с ним ещё.

– Так всё-таки, почему здесь не дадут за олово гораздо больше, чем на Кипре? – напомнил я свой вопрос.

– Ну, как тебе сказать? Олово ведь зачем нужно? Чтоб бронзу выплавлять. Так?

– Истинно так! Но разве здесь не нужна бронза?

– Нужна, ещё как нужна! Но ведь бронза же, испанский простофиля, а не олово! Здесь даже медь привозная – с Кипра и Синая. Здесь леса своего почти что и нет – на чём ты предлагаешь египтянам бронзу выплавлять? Бронзу сюда уже готовую везут, и чаще в готовых изделиях, чем в слитках. А выплавляют её в основном-то на том же самом Кипре, где много и своей меди, и своего леса. А вот олова там своего нет, и ты правильно сделал, продав там большую его часть. Но ты сделал глупость, не продав там всё.

– Ты хочешь сказать, что здесь я его не продам?

– Ну, не совсем так. Продашь, всё продашь, но не за такую цену, о какой мечтал. Медь сюда всё-таки привозят, да и лес с верховьев Нила тоже, так что и твоё олово у тебя купят. Если тебе повезёт, ты покроешь расходы и даже окажешься в прибыли, но в очень небольшой. Не озолотит тебя эта поездка вглубь страны. Ты бы выгадал гораздо больше, если бы быстро продал всё олово на Кипре, быстро вернулся к себе в Гадес, закупил ещё олова и сделал ещё один рейс с оловом на Кипр. Именно так поступил бы на твоём месте я. Поэтому не обижайся, варвар, но тут ты сделал глупость. Это – рынок, и чтобы на нём преуспеть, его надо хорошо знать и понимать.

– И что же нужно возить сюда, чтобы остаться в хорошей прибыли?

– Чудак ты, варвар! Я тебе о хорошей прибыли на Кипре толкую, а ты зачем-то опять здесь её ищешь! Где твой ум? Ведь не совсем же ты глупец, раз твой хозяин всё ещё не выгнал тебя со службы взашей!

– Так ведь хозяин же и послал меня сюда – продать часть олова и разузнать, что ещё здесь ценится. Он приказывает, я исполняю, и платит он мне за исполнение приказов, а не за советы. Мог ли я ослушаться того, кто платит мне за мою службу?

– Не мог, конечно. Но тогда глупец – твой хозяин. Ну, я не хочу сказать, что он глупец во всём, пойми меня правильно. В этом случае не ты бы служил ему, а он тебе. Он неглуп, раз выбился в большие люди, но он не подумал или не сумел разузнать получше о Египте, а это нужно было сделать заранее. Надо же знать страну, с которой ты хочешь выгодно торговать! У Птолемеев всё схвачено, и все прибыльные дела они цепко держат в своих загребущих руках! Только очень ценные товары есть смысл везти в Египет, чтобы сделать на них хорошую прибыль!

– И что же возишь сюда ты, почтеннейший?

– Что вожу? Вообще-то это не твоё дело, варвар! Хотя… гм… Ладно, в общих чертах – ради наглядного примера. Я вожу в Египет ценнейшие снадобья из очень далёкой страны. Откуда именно – не твоё дело, да и сам я, если честно, тоже знаю об этом не всё, а только то, что мне и полагается знать по мнению моего нанимателя. Большие дела любят большую тайну, и мой хозяин, как и твой тебе, платит мне за мою исправную службу, а не за излишнее любопытство. Так вот, одно из этих снадобий – бодрящее. Оно придаёт сил, избавляет от усталости и даже притупляет голод. Само по себе оно ни от чего не лечит, но если дать его больному, ему станет лучше, и самые обычные лекарства, которые ему дают для его излечения, помогут ему быстрее и надёжнее. Разве это не ценное снадобье? Тебе следует знать, варвар, что в этой стране врачеванием больных занимаются жрецы. Это не тайна, об этом ты услышишь здесь от любого. Богатые люди тоже болеют, как и бедные, но они хотят выздороветь побыстрее и страдать при этом поменьше, и у них есть деньги, чтобы хорошо заплатить за это. Поэтому и жрецы платят за него щедро – ведь больше им его взять неоткуда, а расходы они всё равно покроют, повысив плату за лечение богатых. Вот какой товар всегда будет обогащать того, кто возит его сюда!

– Это точно! Увы, кто же продаст мне такой товар, которым с выгодой торгует сам! Жаль, не влезть мне в такое дело!

– Вот теперь – молодец, правильно понимаешь! В такое дело никто чужака не пустит, даже не мечтай! Свои такие дела нужно находить и заводить – такие, чтоб никто другой кроме тебя больше ими не занимался и даже не знал о них ничего толком.

– Увы, и тут ты прав, почтеннейший. Но ты, кажется, говорил мне не об одном снадобье, а о нескольких?

– О двух. Второе тоже откуда-то издалека. Тоже бодрит, но слабее, чем первое. Ценность его в другом. Слыхал ли ты о том, как египтяне погребают своих покойников?

– Ну, они как-то высушивают их, чтобы не гнили. Забыл, как это называется… Бал… Гм… Нет, забыл…

– Бальзамируют. Там у них очень сложно, я и сам всего не знаю. И в какой-то соли много дней тело вымачивают – не в обычной, а в какой-то особенной, и благовонной смолой какой-то заливают, состав которой хранят в строгой тайне, но это тоже ещё не всё. Даже правильно обработанное и полностью высохшее тело мертвеца – египтяне называют его мумией – может всё равно не сохраниться, если до него доберётся обыкновенная моль! Ведь портит же она вяленую рыбу? Тут то же самое! А моё снадобье защищает мумию от моли, и без него не обойтись!

– Совсем не обойтись? Как же так, почтеннейший? Разве мало известно средств от моли? Даже я могу назвать тебе не одно, но какой смысл, если ты и без меня знаешь их достаточно? Наверняка много способов знают и египтяне.

– Много, но каких? Есть цветы, которые её отпугивают, но они сохнут, если их не поливать. А кто будет делать это в наглухо замурованной гробнице? Есть такой плод – цитрон, корка которого тоже отпугивает моль своим ароматом. Его и в самом Египте уже давно выращивают, и для защиты шерстяной ткани нет средства лучше, но – ненадолго! Корка высыхает и теряет свои свойства, и её надо заменять новой. А гробница замурована раз и навсегда. Мумия должна сохраняться неповреждённой века и тысячелетия, и для неё нужно такое средство, которое сохраняет свои свойства в сухом виде. Именно таково моё снадобье, и другого такого нет. Поэтому жрецы и платят за него такие деньги!

– А какие, почтеннейший?

– Зачем тебе это, варвар? Хотя – ладно, это ведь не главная тайна. Кто пожелает узнать – тот рано или поздно узнает. В общем, за мешок сухой травы для бальзамирования мне дают полтора его веса золотом.

– Ого! За траву?!

– Ну, это не так много, как ты себе вообразил, она ведь очень сухая и лёгкая. И под ногами ты её где угодно не нарвёшь, даже не мечтай! Это ведь очень особенная трава. Я же сказал, что она из какой-то очень далёкой страны, которую мне знать не положено.

– Пускай даже и так – ведь хотя бы пятую часть таланта-то он весит! Так, одна пятая – это две десятых. Полтора от этого – три десятых, – я изобразил недюжинные для варвара мозговые усилия при подсчёте в уме, дабы не выбиваться из образа. – Три десятых таланта золота за свой мешок – очень даже неплохо!

– Чудак ты, варвар! Ты думаешь, я везу всего только один мешок? Я везу их полсотни! Вес мешка немного меньше, чем ты прикинул, но близко к этому. Двенадцать талантов золота я получу за эту часть своего груза. То-то, варвар! Вот что значит знать страну и рынок!

– Ну и дела у тебя, почтеннейший! И это только часть твоего груза?!

– Ты забыл о первом снадобье, которое бодрит и помогает лекарствам одолеть болезнь. За него дают два веса золота, а везу я его аж двадцать мешков того же примерно веса. Это ещё больше шести талантов золота. Ну и ещё кое-что по мелочи привёз, вроде пурпурной ткани, за которую тоже дают немало.

– Хорошие у тебя «мелочи», почтеннейший!

– Это разве у меня? Это всё у моего хозяина! Его товар, его воля и его прибыль – моими руками! Если бы у меня… Хотя – платит-то он мне хорошо, на безбедную жизнь хватает. Но его прибыли… Это да, мне бы самому такие дела! Но боги не посылают таких прибыльных дел мне!

Мы выпили за то, чтобы боги послали финикийцу ничуть не худшие дела, чем у его нанимателя, потом – за такую же удачу и для нас. Собственно, я уже знал то, ради чего подсел к нему, но теперь следовало замаскировать успешную разведку переводом стрелок на какую-нибудь совсем другую тему.

– А на чём тут ещё можно хорошо заработать? – рассуждал я вслух. – На твоих снадобьях крепко сидит твой хозяин, а на испанском олове – мой. На пурпуре тоже свои хозяева сидят, да и не делают его у нас в Гадесе. Ты же сам говоришь, что нужно что-то очень ценное. Самоцветы? Но я слыхал, что их сюда возят и из Африки, и из Индии.

– И они лучше ваших, испанских, – добавил финикиец, тоже проникшийся моей непростой задачей. – Погоди-ка, варвар! Я слыхал ещё, что из Испании привозят какую-то чёрную бронзу, которая страшно дорогая. Привозят очень редко и мало и, кажется, как раз из Гадеса. Птолемеи закупают её всю полностью и с очень большой выгодой перепродают храмам. На твоём месте я бы подумал над способом доставки её сюда мимо Александрии и поинтересовался бы её ценой здесь.

– И у кого её можно узнать?

– Мне предлагали за неё десятикратный вес золота. Не твоё дело, кто именно, но если бы ты нашёл её и доставил в Египет, минуя александрийские таможни, я бы дал тебе за неё восьмикратный. Добудь её для себя хотя бы за шестикратный, и мы с тобой будем в одинаковой прибыли. Сумеешь раздобыть её дешевле – тебе достанется больше. Подумай над этим, варвар! Я слыхал, что она и самим её плавильщикам обходится очень недёшево, но ведь не настолько же!

– Почти настолько – я слыхал, что в пятикратный вес золота, – возразил я ему. – И ты ведь сам понимаешь, что по себестоимости мне её никто не продаст? А при такой себестоимости и наценка будет – опять же, ты и сам понимаешь…

– Ладно, ты разузнай тогда, по какой цене вообще сможешь её раздобыть, и мы договоримся с тобой из расчёта равного дележа прибыли. Не так хорошо выходит, как мне хотелось, но всё равно ведь очень выгодно. Был бы я испанцем – провернул бы всё дельце сам и ни с кем бы не делился, но – увы, не выйдет так у меня. А вот вдвоём мы с тобой это дело вполне осилили бы. Подумай над этим!

– Хорошо, мысль дельная и заманчивая. Подумаю, что тут можно сделать…

В общем, внимание финикийца я с интересовавшей меня темы переключил на другую весьма удачно. Протрезвев утром, только это он, скорее всего, и вспомнит. То, что предложил мне он сам, выглядело бы и в самом деле заманчиво, если бы не некоторые не столь очевидные обстоятельства, о которых он не знал, но о которых зато очень хорошо знал я. На хрен, на хрен! Я, конечно, не откажусь от верной возможности разбогатеть, но не таким же рискованным способом! Это же практически самоубийство!

На следующий день Нил значительно расширился – наш караван уже миновал дельту и вышел в основное русло великой реки. За нашим правым бортом проплыла Гиза со своими пирамидами и Сфинксом – которого, впрочем, с реки видно не было. Но и едва виднеющиеся верхушки пирамид означали, что скоро Мемфис…

11. Мемфис

Мемфис – это, если кто-то не в курсе, древняя и традиционная столица Египта. Если рассуждать по аналогии с Российской империей после Петра – того, пёрднувшего первым, то Александрия – это египетский Петербург, а Мемфис – это египетская Москва. В Александрии обитают сам Птолемей, его двор, правительство и основные центральные административные инстанции, оттуда рассылаются указы и многочисленные инструкции, оттуда же, подобно саранче, расползаются по стране сборщики налогов, а если надо – то и военная подмога местным властям на случай беспорядков. Там же и все основные храмы греческих богов и новых, синкретических, вроде того же Сераписа, которыми Птолемеи пытаются заменить традиционные египетские культы. В Александрии им это более-менее удаётся, но весь остальной Египет продолжает чтить своих традиционных богов, главные храмы которых находятся в Мемфисе. Соответственно, Мемфис – это ещё и религиозная столица страны, оплот традиционного египетского жречества, с которым рады бы, да не могут не считаться даже опирающиеся на регулярную наёмную армию Птолемеи. Не зря ведь глава нынешнего правительства Аристомен год назад короновал двенадцатилетнего Птолемея Эпифана в Мемфисе по традиционному египетскому обряду, и в дальнейшем это станет неукоснительным правилом для всех последующих Птолемеев. Как и у русских царей-императоров, управляющих из Петербурга, но коронующихся в Москве. Но для нас, конечно, важны не эти политические нюансы Египта, о которых пусть у самих Птолемеев их царственные головы болят. Для нас важно то, что именно в Мемфисе как раз и обитают все верховные жрецы всех традиционных египетских богов. В том числе и того Анубиса, жрецы которого заведуют бальзамированием покойников.

В Мемфисе Итобал – именно так звали нашего незадачливого собутыльника – подсказал нам адрес самого главного мемфисского металлурга, без которого мы в этой зацентрализованной до поросячьего визга стране никогда бы не решили ни с кем вопроса о продаже нашего олова. После этого представитель Феронидов поспешил быстренько от нас отделаться – ведь большие дела, как он сам сказал, любят большую тайну, и сводить нас со своим торговым партнёром он явно не собирался. Мы от этого тёртого калача такой оплошности, естественно, и не ждали, поэтому позаботились обо всём заранее.

Античный варвар в понимании античного цивилизованного человека – это же в первую очередь воин-наёмник, во вторую – сметливый от природы, предприимчивый, но малограмотный торгаш-купчина. И в любом случае – тёмная деревенщина, теряющаяся в большом и многолюдном городе, жители которого вдобавок говорят на незнакомом ему языке. Именно так Итобал нас и оценивал и в Мемфисе квалифицированной слежки от нас уж всяко не ждал. Что ж, не он первый, не он последний, кто нас недооценивает, гы-гы!

Не владея местным египетским языком даже на уровне «моя твоя понимай», мы и не собирались нанимать в качестве соглядатаев тутошних мальчишек. Матросы нашего корабельщика на что? Вполне сносно владеющие греческим, как и все зарабатывающие на жизнь в Александрии, но при этом коренные египтяне, не раз бывавшие в Мемфисе, а незнакомый адрес всегда способные спросить у местных. А какой же александрийский матрос откажется заработать пару-тройку «левых» драхм? Сам купчина-корабельщик от своего десятка тем более не откажется, так что в нужный момент пара его лихих проныр не только горела неподдельным желанием услужить нам, но и оказалась к тому моменту вполне свободной от всех прочих поручений. И ничего очень уж сложного нам от них не требовалось. Местные цены на товары Тарквиниев мы уже знали от самого Итобала, так что в подслушивании его разговоров с торговым партнёром абсолютно не нуждались. Нам требовалось лишь установить личность этого партнёра, человека заведомо непростого и в городе хорошо известного. Что тут такого невыполнимого для маленького неприметного человечка, хорошо владеющего местным языком? Поэтому то, как ловко этот финикиец затерялся в человеческом муравейнике Мемфиса, нас нисколько не обескуражило.

От египетских богов в Мемфисе хрен куда денешься. Громадные изображения на стенах дворцов и храмов, маленькие статуэтки на прилавках торговцев – они повсюду.

Но мы не извращенцы, и боги со звериными головами нас не интересуют. Нас интересуют богини, причём – поантропоморфнее. Кто там из них у египтян по любовной специальности? Оказалось – сам чёрт ногу сломит. И Исида, и Хатхор, и Нут, и Баст – все имеют к этому делу то или иное касательство. Что самое интересное, священной храмовой проституцией чаще подрабатывают для своих храмов жрицы Исиды, которая вообще-то у египтян считается из всех этих богинь самой «строгой» по поведению, а вот жрицы Баст, самой «легкомысленной» и наиболее близкой к финикийской Астарте – замечены в этом меньше всех прочих. Тем не менее решающим фактором для нас была именно близость к культу Астарты, и именно с Баст – богини священных кошек и женской грации – мы и начали свой поиск. И вскоре увидели жрицу в характерной кошачьей маске, к которой и подкатились как бы невзначай. Мы ведь грубые варвары, обычаев египетских не знаем, так что нам и ошибки некоторые простительны.

Жрица оказалась довольно симпатичной молодой девахой и не чистопородной коренной египтянкой, а скорее ливийкой или полукровкой – судя по собственным густым волосам, не нуждающимся в парике. Как нас и предупредили матросы, в восторг от наших «грязных домогательств» она не пришла, но отказала добродушно и с юмором, поняв нас правильно и не обидевшись. Греческим она владела и поговорить с нами не отказалась. По «этой» части, как она объяснила, сами жрицы Баст «не из таких», но вот набожные прихожанки храма… гм… ну, разные бывают. В том числе и достаточно «шаловливые». На наш вопрос о том, как жрицы защищаются от слишком непонятливых и назойливых, наша собеседница показала узкий кинжал с позолоченной рукояткой. Собственно, именно это нам от неё и требовалось. Кинжал оказался бронзовым – из самой обычной бронзы, ни разу не чёрной. Плавно переведя разговор на эту тему, мы выяснили у неё, что по древней традиции, конечно, жрицам положен кинжал из чёрной бронзы, но, увы и ах, где же храму взять такую ценность в таком количестве? Все ценные товары давно монополизированы его величеством, жизнь, здоровье, сила, да живёт он вечно, да благословят его боги, так что из-за этого храмам драгоценная чёрная бронза обходится аж в двенадцатикратный вес золота. Поэтому храм давно уже не приобретал столь ценного металла, и кинжалы из него носят теперь лишь жрицы высших разрядов. Конечно, это ужасное отступление от старых добрых традиций, и добром оно едва ли кончится, но что же тут поделаешь? Приходится молить богиню о снисхождении и милосердии, и пока она вроде бы внемлет искренней мольбе. В общем, когда мы намекнули, что богиня им не только внемлет, но, возможно, и поможет в их беде, молодая жрица немедленно предложила нам пройти с ней в храм, дабы обсудить этот важный вопрос кое с кем поглавнее её. Естественно, мы так и сделали – в конечном итоге, то бишь «после того». А «до того» она пожелала убедиться в том, что наш разговор о чёрной бронзе – предметный, а не чисто теоретический. Убедиться же в этом можно было, лишь прогулявшись с нами в гостиницу, поскольку слитков весом в талант и соответствующих размеров мы с собой, конечно, не носили.

Пару слитков чёрной бронзы Арунтий дал нам просто «на всякий пожарный», если планы вдруг пойдут наперекосяк и срочно понадобятся финансы. Всё-таки даже и семикратный вес золота – именно по такой цене он сам сбывал чёрную бронзу оптом в Карфагене – был Тарквиниям выгоден, и уж его-то мы могли получить за оба слитка без проблем. Предполагалось, что мы используем их лишь в самом крайнем случае, а если такого не приключится – привезём обратно. Но тут явно наметилась возможность найти концы для куда более выгодного сбыта, и если мы это сделаем – это тоже будет заслуга далеко не из пустяковых. Это наш наниматель оценит по достоинству, а поскольку это не разовая прибыль, а источник постоянной – такое не забывается. По всем видам выходило, что глупо упускать такую возможность. Это, скажем так, объективный фактор. Но тут в дополнение к нему наметился и субъективный – Васькину захотелось таки распробовать «жрицу-кошку», и у меня эта идея тоже встретила полное понимание.

В гостинице жрица поначалу не поняла юмора. Она, видите ли, драгоценную чёрную бронзу пришла смотреть, а мы ей тут вместо неё какое-то обыкновенное олово демонстрируем. Баба есть баба, в чём-то своём узкоспециализированном умна, а вот в остальном – мысли предельно поверхностные. Ага, щас! Так мы и повезли в открытую такую заведомую контрабанду, за которую Птолемей уж точно по головке не погладит!

Вес и традиционная форма товарных слитков металла стандартизированы ещё в эпоху бронзы. Бронза, чистая медь, олово, свинец – всё льётся весом ровно в один талант в форме стилизованной бычьей шкуры. Различается же металл достаточно легко по цвету – медь красная, бронза жёлтая, свинец тёмно-серый, а олово – серебристо-белое. Для их различения в первом приближении, без «проверочной экспертизы» – вполне достаточно. Мы с Хренио обхохотались, когда наша посетительница, увидев одинаковый оловянный цвет всех наших слитков, с ходу «уличила» нас обоих в наивном, грубом и примитивном «мошенничестве». После этого я, выбрав один слиток, с виду абсолютно такой же, как и остальные, сцарапнул остриём кинжала тоненький лужёный слой и продемонстрировал ей жёлтый с рыжевато-серым отливом цвет царапины. А потом уж, при виде её загоревшихся глаз, мы с испанцем разыграли целый спектакль. Мы, конечно, понимаем нужды храма и рады услужить великой богине, но где находится её храм? На самом краю города? Но ведь это же далеко, а куда ближе расположены храмы других египетских богов, тоже наверняка великих. Может быть, и им тоже нужна чёрная бронза? В общем, смазливой жрице Баст пришлось доказывать нам на деле, что её богиня – самая достойная и самая нуждающаяся, и способ у неё для этого оказался только один – ага, «не из таких» мы тут называется! Ну, это ещё смотря для кого и с кем.

Храм «кошачьей» богини, как и следовало ожидать, кишел кошками. У египтян это священное животное, которое даже мумифицировать полагается, когда оно околеет от старости. Для земледельческой страны – вполне логично. Ведь где богатые урожаи, там и многочисленные амбары с зерном – столько, что никаких глиняных амфор на то зерно не напасёшься. Значит, хранить его можно только в мешках или вообще насыпью – ага, на радость мышам с крысами. Кто-нибудь хорошо представляет себе такую бабу, которая бы разгоняла мышей и крыс самостоятельно? Нет, есть, конечно же, и такие, но каков их реальный процент среди прочих?

В нашем современном мире я знавал таких нескольких, а вот других, панически боящихся не только крыс, но и этих несчастных микроскопического размера мышей, – во многие разы больше. И для меня, например, очевидно, что боящиеся мышей современные бабы произошли от таких же древних. Во все времена таких хватало, и с этим мирились как с неизбежным злом. Хвала богам, есть кошки! Чем их больше, тем меньше грызунов, а значит – сохраннее урожай.

Логика тут железная, и я ни разу не против. Мне здесь не жить и не служить, а разок ради прибыльного дела можно даже и соответствующий этому обилию мурок кумар потерпеть, но вот зачем этим египтянам было делать наиболее любимыми богиней кошек абсолютно чёрного цвета?

– Куд-ды! Охренела – мне перебегать! – такого избалованная угольно-чёрная любимица богини явно не ожидала и опешила. К счастью, поскольку в случае упрямства я ведь вполне мог на автопилоте и не только окриком по-русски, но и жестом шугануть, а то и пинком наподдать. Для меня это просто прикол, обыгрывающий старинное суеверие, но ведь успело же войти в привычку! И объясняйся потом с фанатиками кошачьего культа! Впрочем, объясняться один хрен пришлось.

– В моей стране, если чёрная кошка перебежит дорогу – считается, что к очень большому несчастью. Поэтому порядочному человеку наши чёрные кошки перебегать дорогу не смеют! – объяснил я жрице.

Трудно сказать, как бы сложилось дело при других обстоятельствах. Но чёрных кошек в мемфисском храме Баст много, а чёрной бронзы – мало. Жрица произнесла пару коротких фраз по-египетски, и храмовые служительницы похватали всех чёрных мурок на руки, убирая с нашей дороги. Смех смехом, но мы тут весьма удачно, сами того не желая, с самого начала поставили себя должным образом, заставив с собой считаться. В эдаких обезьяньих социумах восточных деспотий это далеко не пустяк.

Верховная жрица храма выглядела просто воплощением святости – прямо как эдакая живая статуя. А узнав о цели нашего визита, сделалась аж прямо сама любезность.

Думаю, что пожелай мы – наверное, заставила бы переспать с нами и молодых жриц вверенного её руководству храма, и смазливых светских прихожанок, которых в её храме тоже хватало. Хоть они ей и не подчинены формально, но религиозно-то наверняка ангажированы по самые гланды и уж пожелание верховной жрицы расценят, скорее всего, как волю самой высокочтимой богини. С этой египетской религиозностью не удивлюсь, если и порядочная замужняя баба не откажется передком богине послужить.

Но вот финансы – это для любых служителей священного культа больная тема. Принимать пожертвования они обожают, а вот платить справедливую цену за нужный им товар – куда только девается при этом вся их хвалёная святость! Жрица-настоятельница торговалась с нами как заправская базарная хабалка! Зная уже прекрасно о птолемеевской монопольной «госцене» в двенадцатикратный вес золота, мы щедро предлагали слитки за одиннадцатикратный, но та, обвиняя нас в гнусном грабеже и вымогательстве, предлагала лишь восьмикратный, за который мы могли сбыть слитки и в Александрии. Лишь после упоминания о храмах-конкурентах и о предлагаемом ими десятикратном весе золота мы с ней на нём и сошлись. Верховная жрица покупала у нас оба слитка и была раздосадована тем, что у нас больше нет. И куда ей, спрашивается, больше? Из одного-то слитка добрых три десятка ритуальных кинжалов выйдет, если не все четыре! Не иначе как спекульнуть нашим металлом задумала, святая оторва!

Так или иначе, нас все эти внутриегипетские взаимоотношения между ихними храмами и жреческими коллегиями как-то абсолютно не интересовали. Восток – это ведь дело тонкое, так что сами пусть меж собой разбираются! Золото – оно и в Африке золото, а от храма Баст оно или от храма Анубиса или вообще от храма Амона-Ра – нам-то какая на хрен разница? Лишь бы сполна и без обмана отсыпали положенное! За эти два таланта чёрной бронзы – двадцать талантов золота, и лучше в звонкой монете!

Разумеется, унести с собой более полутонны золота – ну, пятьсот двадцать кило, если точно – мы не могли физически. Это же груз для десятка вьючных ишаков! Чисто по весу, даже без учёта стрёмности передвижений с такими ценностями без сильной охраны, да ещё и без документов, удостоверяющих законность владения таким богатством! Но тут этого и не требовалось. Золото при нас только отсыпали и взвесили, дабы мы убедились в платежеспособности покупателя. Мы-то ведь тоже наши слитки на горбу переть не стали, раз уж у нас имелась достойная доверия свидетельница. Груз ишака, который в хозяйстве храма наверняка найдётся, как и охрана для него. Взвесив всё требуемое золото и дав нам убедиться в том, что сумма набрана полностью, в нашем присутствии написали вексель на всю сумму, заверили его и опечатали.

Банковское дело, включая и выдачу векселей на крупные суммы, которые было бы не так-то легко и уж точно небезопасно перевозить в звонкой монете из драгметаллов, известно античному миру с глубокой древности. Как минимум этим занимались ещё в том классическом Вавилоне, если и не самом раннем, то уж точно доперсидском, а от него эту практику, оценив её удобство, переняли и финикийцы, и египтяне. У кого из них переняли её в конце концов и греки, уже не столь важно за давностью, главное – все эти банковские операции давно уже привычны всему Средиземноморью. Вексель ли, заёмное письмо или долговая расписка – не в названии суть. Легкий и компактный свиток писчего материала, который заныкать от завидючих глаз на много порядков легче, чем ту кучу драгметалла, на которую он выписан и заверен известным в торговых кругах респектабельным и весьма состоятельным человеком или учреждением. И крупнейшими из таких учреждений ещё с тех седых вавилонских времён стали храмы.

Вот как раз такой вексель на имя некоего карфагенского гражданина Арунтия, сына Волния из рода Тарквиниев, нам и выписали на греческом языке, дали прочитать и убедиться в правильности текста и суммы, после чего верховная жрица заверила его от своего имени и опечатала маленький свиток печатью храма, превратив тем самым кусок папирусного листа в документ стоимостью в двадцать талантов золота. После чего свиток был вложен в маленький кожаный тубус, завязан, опечатан той же печатью храма и у нас на глазах вручен «нашей» жрице, которой и поручалось завершить с нами заключенную только что взаимовыгодную сделку. Получить золото по этому векселю мог только либо сам наш наниматель, либо его заведомый и бесспорный представитель, но для этого ему вовсе не требовалось утруждать себя путешествием в Египет. Золото по векселю можно получить и в самом Карфагене, в храме Баал-Хаммона, ливофиникийского божества и близнеца-брата ливийско-египетского Амона, между жрецами которых поддерживались давние связи. Храм Баал-Хаммона оплатит вексель и перешлёт его в мемфисский храм Амона, который и возместит ему выданное нашему нанимателю золото, а сам уже взыщет его по этому векселю с выписавшего его храма Баст. Сложно, навороченно, но для крупных денежных операций весьма удобно.

Заодно договорились и о последующих поставках на будущее, которые решили производить через подвластную Египту, но далёкую от Александрии ливийскую Кирену. Оттуда храм брался уже сам переправить свой товар караванами мулов – не так удобно, как водой, зато в гарантированный обход александрийской таможни. Нет, эту страну уж точно когда-нибудь погубит коррупция!

Завершение же сделки прошло элементарно. Вернувшись к себе в гостиницу в сопровождении «нашей» жрицы и наряда храмовой стражи с вьючным ишаком, мы дали ей убедиться в том, что показанные ей ранее слитки металла никем в наше отсутствие не подменены, она вскрыла тубус и предъявила нам вексель, дабы мы могли убедиться, что не подменён и он, после чего мы и произвели с ней обмен. Одна гора с плеч долой!

Пристроив чёрную бронзу, мы встретились с нашими матросами-шпионами, от которых узнали то, что и ожидали. Пропетляв по городу бесцельно добрых полдня, наш финикиец Итобал привёл их в конечном итоге к храму Анубиса.

У мужских божеств – и антураж мужской, и тут всё было куда внушительнее. В воротах храма нас встретила храмовая стража, состоящая, что характерно, из темнокожих нубийцев – видимо, и в Мемфисе служители исконно египетских культов как-то не очень полагались на коренных египтян. Но, что ещё характернее, вооружение у этих храмовых негров оказалось в основном традиционно египетским – бердыши и кхопеши бросились в глаза сразу. Пускай и железные, а не бронзовые, но всё той же архаичной формы времён фараонов последних династий. Традиция-с! О том, чтобы вот так вот запросто попасть на приём к верховному жрецу, конечно, не могло быть и речи, но во двор храма нас всё же впустили и суть нашего дела выслушали. Пока говоривший с нами младший жрец ходил докладывать о нас выше по инстанции, мы от нечего делать послонялись по двору храма, осматривая его. И обнаружили кое-что интересное.

В пристройках правой части двора располагались оружейные мастерские. Ну сколько в храме той храмовой стражи? Полсотни? Сотня? Две сотни? Больше – едва ли. Сколько для неё надо традиционного египетского оружия? Ну, максимум – ещё запас на такое же количество вояк. Мобилизационный, скажем так. Куда ж больше-то? Здесь же производство было поставлено на сплошной поток, и сделано это было явно не сегодня и не вчера. Млять, кого-то тутошние святые отцы весьма нехило вооружают!

Вспомнив этих ряженых египетских вояк мятежных «фараонов» дельты, мы с Васькиным прикинули хрен к носу, сложили два плюс два и прихренели. Так и есть – вот он, военно-промышленный комплекс партизанящих урря-патриотов, который ну никак не мог ни возникнуть, ни нормально функционировать в папирусных зарослях узких проток дельты. То, что хорошо подходит для маскировки партизанских баз, не очень-то годится для какой-никакой, а всё же тяжёлой по античным меркам промышленности. Но в этом и нет нужды. Где можно надёжнее всего замаскировать листок с дерева? Правильно, в лесу. А где им маскировать производство оружия старинных египетских образцов? Правильно, там, где оно и так производится абсолютно легальным и законным образом.

– Максим, ты думаешь о том же, о чём и я? – спросил меня наш испанский мент, когда мы ошалело переглянулись.

– Абсолютно! – подтвердил я его весьма здравую догадку.

– И какой смысл? Жрецы верят в победу националистов дельты?

– Хрен там! Только не эти прожжённые политиканы!

– Я тоже так думаю. Регулярная армия сметёт этих клоунов в два счёта, и жрецы не могут не понимать этого. Тогда зачем ставить на тех, кто заведомо проиграет?

– Так а с чего ты взял, что они ставят на них? Тут, мне кажется, бизнес в чистом виде. И на фанатичном дурачье заработать, и на власть надавить. Ведь чем сильнее размах мятежа, тем влиятельнее традиционные для мятежников культы, и тем больше столичной власти приходится с ними считаться. А это в конечном итоге и прямые пожертвования, и торговые привилегии, и немалая доля властных полномочий – сам понимаешь. Ну и когда же это духовенство упускало случай нажиться и приподняться на смуте?

– А может, оно само же её и раздуло для этой цели?

– Всё может быть.

– И как нам к этому относиться?

– А никак. Это ведь внутриегипетские дела. Мы-то тут при чём? Они свои дела обделывают, мы – свои. Этим и обеспечивается всеобщая занятость – ты только представь себе, какая тут была бы иначе безработица, гы-гы!

Пока мы обсуждали меж собой по-русски всю эту тайную деятельность храмов и зубоскалили по этому поводу, наверху определились по поводу нашего визита. Намёк на вопрос о «карфагенских снадобьях» оказался решающим, и верховный жрец соблаговолил удостоить нас аудиенции. Естественно, перед этим охрана заставила сдать личное оружие, под которым понимались наши мечи и кинжалы, и никто не догадался нас обшмонать и не обратил внимания на наши пружинные пистоли. Тем более никому и в голову не пришло, что у одного из нас имеется ещё более крутой агрегат, способный проложить нам дорогу на свободу, вздумай тут кто-то нас задержать. Ну откуда египетским аборигенам знать об автоматических пистолетах двадцатого века – довольно стареньких по нашим меркам, но невообразимых по ихним? Эти дикари тут и фитильных-то карамультуков долго ещё знать не будут, так что сюрприз их, если что, ожидает нешуточный. Впрочем, арестовывать нас, вынуждая к силовому прорыву с захватом заложников, никто тут и не собирался. Просто порядок есть порядок – не положено к столь важной персоне, как сам их верховный жрец, входить с оружием. Пожалуй, это даже не столько предосторожность – кажется, до всяких террористов-смертников вроде шахидов и всевозможных прочих ассасинов древний мир пока ещё не додумался, – сколько этикет.

Верховный жрец Анубиса отдыхал от своих многотрудных дел, так что повели нас не в храмовое святилище, а в его жилую резиденцию. А жили верховные служители египетских культов, надо сказать, неплохо. Тут тебе и внутренние дворики с пальмами и бассейнами, тут тебе и музыкантши, тут тебе и танцовщицы – практически все условия для полноценного отдыха.

Пожалуй, что даже и для некоторых излишеств, если по нашим современным меркам – танцовщиц присутствовало явно избыточное количество, и далеко не все они так уж прямо и впечатляли хореографическими данными, зато очень даже впечатляли весьма сексапильной внешностью. Ладно секретутка с ногами от ушей, как говорится, классика жанра, ну пускай даже пара-тройка, учитывая начальственный уровень едва ли намного ниже министерского, но целый служебный гарем – это уже как-то чересчур даже для этого античного мира. Домашний – другое дело, это всё-таки Восток, но не на работе же! Мы-то по наивности полагали, что настоящий женский цветник увидим в храме женской богини, а оказалось – вот он где!

А кроме них в изобилии имелись и другие, музыкой и танцами не загруженные и предназначенные явно для службы по прямому назначению. Предположения мы могли строить только о том, личные ли это, то бишь приведённые им из дому, наложницы верховного жреца или, скажем так, здешние служебно-должностные. Вовсе не коммуняки, получается, придумали все эти спецобъекты типа «госдач» и тому подобное натуральное обеспечение досуга высокопоставленных номенклатурных чинуш за казённый счёт, они, выходит, лишь собезьянничали эту идею у древнего Египта. Хотя нам-то какое дело? Мы сюда что, с ревизией заявились?

В отличие от обитательниц мусульманских гаремов, эти посторонних мужиков совершенно не стеснялись – не исключено, что в их служебные обязанности входило ещё и ублажение важных для их хозяина посетителей. Увы, мы с Хренио были явно не в той «весовой категории», чтобы претендовать на такую степень хозяйского радушия. Да и по делу мы тут, вообще-то, а не развлекаться.

Как и следовало ожидать глядя на баб, сам верховный жрец был ещё не стар – крепкий мужик средних лет. При нашем приближении он жестом отослал разлёгшуюся перед ним в соблазнительной позе юную красотку, настраивая нас тем самым на деловой лад. Ага, можно прямо подумать, будто мы совсем без понятия и собираемся мурыжить пустопорожним трёпом столь важного и занятого человека!

Вместо этого мы молча развернули матерчатый свёрток и выложили перед ним образцы листьев коки и табака. Мгновенно узнав ценный товар, жрец переменился в лице и взглянул на нас уже с нескрываемым интересом.

– Прости нам нашу неучтивость, святейший, но мы слишком ценим твоё время, чтобы тратить его на тонкости этикета, – обратился я к нему.

– Святейший? Почему ты назвал меня так? – скорее удивился, чем обиделся наш высокопоставленный собеседник.

– Мы чужеземцы и не знаем всех правил обхождения, принятых здесь. Хорошо ли будет, если мы невольно обидим тебя по незнанию обычая, выказав тебе недостаточное почтение? Я назвал тебя так, как принято называть в моей стране людей твоего положения и рода занятий. Прости, если этого мало по вашим обычаям.

– Хорошо, говори, как ты умеешь и привык, – верховного жреца, похоже, вполне удовлетворило моё объяснение. – И да, ты прав, оставим этикет – мы не на торжественной церемонии, и здесь нет лишних ушей. Итак, что привело вас ко мне?

– Нам не так давно стало известно, святейший, что вот эти заморские снадобья хорошо знакомы тебе. Ты покупаешь их для своих храмовых нужд, а до тебя их покупали все твои предшественники с незапамятных времён. Человек, пославший нас к тебе, хочет торговать с тобой этим товаром.

– И по каким ценам он намерен продавать его мне?

– По тем же самым, по которым ты покупаешь его у карфагенских Феронидов. Наш хозяин уважает тебя и вовсе не стремится ущемить твоих интересов, святейший.

– Что ж, я ценю почтение вашего хозяина, – иронично отозвался египтянин. – Но зачем же мне менять старого и проверенного поставщика, если новый не сбавляет цену?

– Тут ты абсолютно прав, святейший. Это было бы совершеннейшей глупостью. Кто знает, каков он, этот новый поставщик, и можно ли верить его обещаниям? Не сочти за дерзость, но и я бы на твоём месте не стал менять поставщика без достаточно важной причины. Если старый поставщик надёжен и никогда не подводил ранее – есть основания надеяться, что он не подведёт и в будущем. Если, конечно, не случится чего-то такого, что помешает ему поставлять тебе товар впредь, – я сделал акцент на слове «помешает».

– И что же может ему помешать?

– Ну, в торговле вндь случается всякое, святейший. Карфагенские Ферониды не сами добывают эти снадобья, а покупают их уже в Карфагене. Что, если их поставщик не пожелает больше иметь с ними дела? Должны ли от этого страдать твои интересы?

– Боги не должны допустить такого несчастья! И потом, ты же и сам говоришь, чужеземец, что случиться может всякое. И тогда разве не может и с вашим хозяином, да не допустят подобного боги, случиться того же?

– Всё, конечно, в воле богов и судьбы, святейший. С любым поставщиком тоже может случиться непредвиденное, и тут ты снова совершенно прав. Но наш хозяин – тот, кто добывает товар в далёких странах за морями и доставляет его в Карфаген. До сих пор он не знал конечного покупателя и терпел посредничество Феронидов. Но зачем же ему терпеть его теперь, когда он знает, где и кто даст ему за его товар настоящую цену? Как бы ты сам поступил на его месте?

– Вот как? Что ж, это звучит убедительно! Но как мне быть уверенным в том, что вы говорите правду?

– Никак, святейший. Мы незнакомы тебе и не имеем известных тебе уважаемых поручителей, и наши слова весят немного. Но посуди сам – какая нам выгода обманывать тебя? Задатка за будущие поставки ты нам не дашь, да и этих образцов ты тоже у нас не купишь. Пожалуй, не стал бы ты покупать у нас и мешок, если бы он был у нас при себе. Тебе не нужен и мешок, а нужно много товара – десятки мешков, а то и сотни, и только тот, кто доставит их тебе, получит выгоду от торговли с тобой. Поэтому, если мы даже и обманываем тебя сейчас – ведь доказать обратного мы тебе не можем, что ты теряешь от этого? Только время на этот разговор, больше ничего. Если же мы говорим правду – ты сохранишь поставки нужного тебе товара и тоже не потерпишь никакого ущерба.

– Да, это верно, но вы предлагаете мне порвать с постоянным и проверенным поставщиком! Разве так делается?

– Вовсе нет, святейший. Покупай у него и впредь всякий раз, когда он привезёт тебе очередной груз. Если привезёт.

– Гм… А если нет?

– Ну, ты же сам сказал, святейший, что сами боги не должны допустить такого несчастья, – я позволил себе тонко, но заметно ухмыльнуться. – Ведь богам было угодно создать земных людей смертными – всех людей, в том числе и знатных, и богатых. Люди умирали, умирают и будут умирать. Хорошо ли будет, если знатный и богатый усопший не будет набальзамирован так, как это положено ему по его достоинству и богатству? – я как бы невзначай давал понять жрецу, что осведомлён о крайней необходимости табака для египетских бальзамировщиков.

– Да, такого несчастья не должны допускать ни боги, ни мы, их недостойные служители. А известно ли вашему хозяину, по какой цене продают мне свой товар эти карфагенские Ферониды?

– О подобных тайнах не болтают зеваки на торговых площадях, но наш хозяин умеет узнавать нужные ему сведения. Полтора веса золота ты платишь за большие листья и два веса золота – за маленькие, – я решил сблефовать на всякий случай, сделав вид, что обе эти цены не разведаны нами буквально только что, а давненько уже известны нашему нанимателю. А то мало ли чего тут вдруг может взбрести в голову нашему собеседнику, заинтересованному сбить цену? Святые служители культа – они такие, когда самое святое для них затронуто. Здесь, в Египте, можно запросто и в Ниле утонуть, и крокодилам в том Ниле на зуб угодить, и концы, как говорится, в воду. А нам ведь «пропадать без вести» в этом Гребипте, млять, как-то не с руки, у нас ещё куча дел в Карфагене…

В общем, поставили мы жрецу шах и мат, убедив его в том, что с нами следует договариваться по-хорошему. После этого разговор у нас с ним пошёл вполне деловой и конструктивный, даже в какой-то мере дружеский. По его знаку одна из предназначенных для скрашивания его досуга храмовых красоток сходила куда-то и принесла на подносе трубки, оказавшиеся весьма похожими на современные. Но главное – мы ощутили вдруг великолепнейший запах настоящего табака! Как мы и предполагали, древние египтяне не только покойников своих им нашпиговывали. Млять, давно я уже так не наслаждался, с самого попадания в этот мир! Ну, если быть точным, то не с самого первого дня, конечно, а с того, как выкурил последнюю сигариллу из имевшейся тогда при себе пачки.

Выкурили с высокопоставленным египтянином «трубку мира», выпили вина, поговорили ещё, обсудили детали – словом, выполнили мы основное задание Арунтия в лучшем виде. В числе прочего договорились и о том, чтобы сделки производить в той же ливийской Кирене. Ну вот зачем, спрашивается, подкармливать жадных александрийских таможенников? Киренские не так избалованы и возьмут куда меньше. А при прощании получили ещё и подтверждение своей догадки о тайной поддержке храмом мятежников дельты. Жрец дал нам бронзовые нагрудные пластины с чеканными профилями Анубиса и иероглифическими надписями, которые нам следовало надеть, если нас вдруг вздумают остановить эти «борцы за свободу» – посланцев храма они пропустят беспрепятственно.

Таким образом, мы сделали в Мемфисе всё, что нам требовалось, и даже более того. Больше нам в нём делать было нечего – нас ждала Александрия…

12. Хлебный бунт

Хохотал Арунтий долго. Мы с Васькиным даже не на шутку растерялись, никак не ожидая от нанимателя такой реакции. Основным нашим докладом – о нашей миссии по выявлению конечного покупателя табака и коки – он остался заметно доволен, увидев ту сумму в золоте на векселе, полученном нами от храма Баст за два слитка чёрной бронзы, пришёл в неописуемый восторг, а вот когда рабы внесли в зал на носилках вывезенные из Александрии полиболы – начал хохотать сразу же наш наниматель, даже не дождавшись от нас нашего действительно смешного доклада о том, как хитрожопо мы облапошили с этими полиболами олухов александрийской таможни. Ну и как его после этого прикажете понимать? Ему тут «пулемёты» доставили на дом, можно сказать, осознавать должен, как круто ему услужили, а он ржёт как сивый мерин! Пускай и не издевательски ржёт, просто весело и даже, кажется, восхищённо в какой-то мере, но один хрен юмор его непонятен.

Потом вроде бы оторжался наконец, начал осознавать, глянул на нас, глянул на агрегаты, снова на нас – и опять сложился пополам от хохота. А следом за ним заржала и парочка особо доверенных и приближённых к нему этрусков. Мы окончательно поняли, что ровным счётом ни хрена не понимаем. Что за хрень, в натуре?! А босс перекинулся парой непонятных фраз по-этрусски со своими приближёнными, и вся троица заржала по новой. Наконец, впрочем, до них дошло, что ситуёвина выглядит неприлично. Ржать-то они не перестали – переглядываясь, хохотали снова и снова, но Арунтий между своими всё новыми и новыми приступами смеха всё же поманил нас за собой, и мы прошли вслед за ним в его арсенал, в котором до сих пор ни разу не бывали. А увидев его содержимое – въехали в расклад и заржали сами. Да и как тут не заржать, когда у него там приныкано от лишних глаз аж целых пять полиболов! Это не считая привезённых нами, гы-гы! Тут уж и троица этрусков, отсмеявшись, терпеливо подождала, когда отсмеёмся теперь уж мы.

– Помните, я говорил вам, чтобы вы не рисковали понапрасну, если это задание окажется невыполнимым? – напомнил нам наниматель. – Я был почти уверен, что это так и будет! А вы – ха-ха! – и снова этруски долго и заливисто ржали, хлопая себя ладонями по ляжкам и переговариваясь о чём-то по-этрусски.

– Эти пять полиболов мы вывозили с Родоса. Родос, как вы уже знаете, в союзе с Римом, воюет вместе с ним против Филиппа Македонского, и все эти хитрые военные машины затребованы флотом – и своим, и римским. Мы заказывали их на Родосе тайком, за огромные деньги – оружейники работали над нашими заказами ночами, чтоб никто не пронюхал. Вывозили сюда в разобранном виде, по деталям, потом замучились здесь уже собирать – всё время путали детали от разных комплектов. Местных-то оружейников нам привлекать нельзя – никто чужой не должен знать, что они у меня есть. Так то с Родоса! А вы, не справившись на Родосе, как я и ожидал, из самого Египта их вывезли! Ха-ха! Это же Египет! Там же вообще с военными секретами глухо, как в запечатанной амфоре! Как вы вообще ухитрились?!

Мы рассказали о нашем хитрожопом финте с двумя «недополиболами» и одной «детской игрушкой для богатых», после чего троица этрусков снова хохотала до слёз.

– На Родосе мы так схитрить не догадались, – признался Арунтий. – Молодцы, отлично придумали!

– А зачем они тебе, досточтимый, если они у тебя уже были и без нас?

– Ну, во-первых, нужно было отвлечь внимание конкурентов от вашей основной задачи. А во-вторых, скрыть то, что эти машины у меня уже есть. Пытаясь добыть их на Родосе, вы не могли не наследить там, и в результате оттуда должен был пойти слух, что карфагенские Тарквинии опять пытаются раздобыть полиболы. А раз пытаются – значит, всё ещё не раздобыли. А иначе зачем? Я и вашу удачу скрою и на следующий год снова пошлю людей на Родос за полиболами – только уже не вас, а кого-нибудь побестолковее, ха-ха! А то если вас послать, так вы ещё вдруг, чего доброго, опять справитесь! Хватит с меня пока и того, что вы меня с Феронидами раньше времени лбами сталкиваете!

– Разве мы плохо выполнили твоё задание, досточтимый?

– Наоборот – слишком хорошо! Посылая вас, я рассчитывал, что вы тайком выясните покупателя, как я вам и приказывал, и сразу же вернётесь назад. Потом я послал бы уже других людей, которые узнали бы цены. После них уже третьи люди вышли бы на покупателя, чтобы договориться с ним. А за это время я бы придумал хитрую интригу по устранению из этой торговли Феронидов. Но вы всё сделали за один раз и не оставили мне на это времени! Мне теперь нужно придумывать что-то с ходу, без подготовки! Я ничуть не порицаю вас, поймите правильно – вы знали только то, что вам полагалось знать, и вы молодцы, отлично справились, даже не ожидал. Я недооценил вас и перехитрил со своими тайнами самого себя. Ох, что ж мне теперь с Феронидами-то делать?

У высокого начальства свои заботы, у нас – свои. Особенно у меня. Кадрами-то для шелкоткацкой «мануфактуры» я обзавёлся, но ведь самой-то мануфактуры у меня как не было, так и нет! Ну и чем прикажете занять те означенные кадры с этими их кастовыми заморочками, из-за которых им «невместно» выполнять любую работу обычных слуг? Это в дороге они ситуёвину понимали и терпели, и спасибо им за это огромное, но теперь-то, уже на месте, вопрос стоит ребром! С Рамом-то задача проще – сходили с ним на рынок, закупились там всем необходимым, и теперь он уже увлечённо сооружает себе на светлое будущее «настоящий индийский» горизонтальный ткацкий станок. Это ему, хвала богам, «вместно» – не докатилась ещё та грёбаная древняя Индия до совсем уж узкой кастовой специализации, да и греки на Косе за столетие успели-таки какую-то часть кастовой дури из его предков выбить. Когда сделает и отладит станок – начнёт ткать из той индийской шёлковой пряжи, что я приобрёл в Александрии. Как в воду глядел, когда не пожлобился на хороший запас! Да и само настроение у моего индогрека ощутимо улучшилось, когда я добрался до Софонибы и перестал нуждаться в услугах Мунни в качестве наложницы. Вот с этой Мунни – проблема. С ней вопрос её занятости не стоит, а висит в воздухе, и решать его надо незамедлительно. Ага, отдых после «командировки» называется, если кто ещё не въехал! На какое-то время мне удалось отодвинуть эту проблему, задействовав капризную пряху на мешке купленного по случаю мальтийского хлопка – с обыкновенным веретеном вместо полноценной колёсной индийской прялки, надеюсь, сколько-то дней прогребётся, пока Рам, сделав свой станок, прялку ей не соорудит – краткая отсрочка, не более того. А простой шерстью её занимать – как-то слишком уж цинично будет. Уж обычных-то прях по шерсти и в самом Карфагене до хренища, и не хрен было для этого косскую пряху сюда везти. Долбогребизм-то нам на хрена?

Частично меня выручили бабы, хотя и не сразу. Юлька – тем, что моментально погрузилась в восторженное созерцание привезённого для неё куска индийского «дикого» шёлка – мы с Васькиным всё же перебороли жабу перед отплытием из Александрии – и мозги нам не компостировала. Ну, сволочью, эгоистом и бессовестным рабовладельцем я, конечно, один хрен оказался – за то, что ткань, видите ли, грубая, ничем не лучше косской, – с чем она тут сравнивает, интересно узнать?

– На безрыба и сам будешь рак! – урезонила её Велия, тоже заглянувшая к нам в тот момент. Сперва мы весело посмеялись её упражнению в русском языке, а затем Юлька переключилась на своего Серёгу, который «даже этого не смог» – он у неё перманентно во всех смертных грехах виноват. Вот и делай после этого добро людям! Наташка, в отличие от подруги, дарёному коню в зубы не смотрела и обрадовалась без всяких шпилек. Хотя и она, надо полагать, просто оттого, что не владела всей информацией. Велии хватило ума сообразить и не похвастаться перед нашими бабами тем, что я привёз из поездки для неё – в том числе куском «настоящего» индийского шёлка, который на самом деле китайский, а не индийский, но здесь таких тонкостей пока что никто ещё не знает. Из Индии в Египет привезён – значит, индийский. Вот когда разобрались бабы с обновами да задолбали нас расспросами о поездке – я ещё у Юльки и меркантильным занудой-торгашом оказался за то, что поленился съездить осмотреть Гизу с её пирамидами и Сфинксом, – Велия чуть со смеху не упала, тогда только и вспомнили, что кое о чём и нам следует знать.

Моя ненаглядная тут без меня тоже времени зря не теряла. Сообразила же, что в поездке я обязательно кадровым вопросом озабочусь, а я ведь, если всерьёз чем-то эдаким озабочусь, так уж, скорее всего, не безрезультатно. Ну и тоже, хоть и не имелось у неё ни малейшего понятия об индийском кастовом маразме, но на предмет занятости означенных кадров по их специальности очень даже подумала. А подумав – придумала. На очередной «пикник» в предгорья с отцом снова напросилась, да и Володю с Наташкой вытащить на него тоже догадалась. Там она с помощью Наташки уточнила, как тот дубовый шелкопряд выглядит, да и поговорила с управляющим ближайшей к тем предгорьям тарквиниевской виллы, предложив тому шекель за пару сотен коконов шелкопряда. Гроши, конечно, но у того ведь и рабы хозяйские в полном распоряжении, а сельскохозяйственные работы – не конвейер, то густо, то пусто, и время на поиск и сбор тех коконов найти всегда можно. В общем, где-то тысячи полторы коконов дубового шелкопряда, как оказалось, дожидались моего возвращения до дому до хаты. До хрена? Ну, это смотря с какой колокольни на них глядеть. Если с точки зрения поиска и сбора, то – да, до хрена. А вот если с точки зрения выделки шёлка, то мизер. Кокон-то у местного дикого шелкопряда маленький, в среднем – с крайнюю фалангу моего мизинца. Сколько там той пряжи с него выйдет? Мунни и Раму это, возможно, и не на один зуб, но приличную мануфактуру таким сырьевым запасом уж точно не загрузить. Так, перекантоваться только в ожидании серьёзного решения вопроса. Впрочем, и на том спасибо – ведь загребался я в командировке, если честно…

Что ещё нас обрадовало – на радостях Арунтий и не подумал спрашивать у нас с Хренио о судьбе выданных нам образцов «снадобий», которых выдал нам тогда не так уж и мало – табака, например, где-то с четверть мешка. Естественно, мы «списали» его на дорожную «усушку-утряску» и прочие неизбежные на море случайности, так что теперь, отмечая удачное возвращение, с наслаждением дымили настоящим табаком. И снова я у Юльки оказался, конечно, сволочью и эгоистом – слишком крепок для баб, привыкших к вываренному светлому, настоящий тёмный табак – ага, сигарный, не сено это сигаретное. Переводить драгоценное курево на хрен знает чего мы, само собой, отказались наотрез, а самым виноватым в этом оказался, естественно, я – за отказ «изобретать» эти слабенькие «женские» сигареты с фильтром. Ну сволочь, ну эгоист – впервой мне, что ли? Зато нам самим нормального курева больше останется. Жаль только, семян нет, вот ведь невезуха! В отместку за этот наш мужской эгоизм бабы прочитали нам длиннющую и нуднейшую лекцию о вреде курения, а затем, с непостижимой бабьей логикой, в ультимативной форме потребовали от нас приныканную коку. Переглянувшись с Васкесом и переговорив, мы пришли к выводу, что от «чайного» отвара листьев коки они не скокаинятся, а на чистый кокаин им их никто перерабатывать, ясный хрен, не собирался. А раз так – хрен с ними, говна не жалко. Но отдавая им коку, не поленились прочитать ответную лекцию о вреде наркомании и предупредили, что это – весь запас, больше нет и не будет. И снова, само собой, оказались сволочью и эгоистами – на сей раз оба. Больше всех при этом смеялась Велия, понявшая дословно едва ли больше трети, но прекрасно уловившая суть.

Только пару дней нам и удалось повалять дурака на правах отдыхающих после «командировки». А потом нас вызвали и объявили повышенную боеготовность, а заодно дружески, но весьма настойчиво посоветовав нам срочно пополнить свои хлебные запасы. Зачем это нужно делать в городе, владевшем плодороднейшими сельскохозяйственными угодьями и уже пару лет экспортировавшем лишнее зерно за кордон, представить себе нелегко, но когда такое советует «свой» олигарх – поневоле призадумаешься и примешь во внимание. Естественно, мы лишних вопросов не задавали, потому как на нашей службе такое как-то не приветствуется, но доброму совету нанимателя последовали, а поскольку аналогичный совет получили и все остальные наёмники Тарквиниев и отнеслись к нему аналогично, спрос на хлеб вырос заметно. По нашему примеру засуетились наши коллеги – наёмники других олигархических кланов, да и из самих олигархов кое-кто начал скупать зерно, и уже не в таких масштабах, как мы, простая наёмная солдатня. Уже через три дня городские хлеботорговцы распродали львиную долю своих запасов, а спрос всё нарастал – подключилось простонародье. Цены, само собой, сперва поползли, а затем уж и поскакали вверх. В конце концов для простых работяг и мастеровых, зарабатывающих своим трудом жалкие медяки, нормальный пшеничный хлеб стал слишком дорог. Поначалу трудящиеся массы ворчали, но перебивались вместо вздорожавшей пшеницы гораздо более дешёвым фуражным ячменным зерном, но резко повысившийся спрос вскоре взвинтил цены уже и на него, и вот тогда началось…

Ввозимое в город зерно теперь даже не доезжало до рынка – его расхватывали ещё по дороге. Но ещё через день его цена превысила цену рыбы, и чернь, у которой таких денег банально не было, начала попросту грабить обозы. В результате крестьяне-одиночки и управляющие мелких вилл перестали возить свои продукты, и они тоже стали попадать в руки спекулянтов-перекупщиков, вокруг крупных обозов которых начали разыгрываться нешуточные потасовки. Компании друзей или соседей тащили с телеги сразу мешок зерна, а если удавалось, то и пару-тройку на запас, дабы поделить потом зерно уже меж собой по справедливости – одни тащили добычу, другие били морды хозяевам и защитникам обоза, а затем помогали носильщикам протолкнуться сквозь толпу и отбиться от не добравшихся до телеги, но тоже жаждущих урвать своё менее удачливых мародёров. До поножовщины доходило редко, но хватало и расквашенных носов, и выбитых зубов, а уж фингалы-то и вовсе никто не считал. Но больше всего доставалось, конечно, обозникам, отвечающим за груз перед хозяином и дравшимся поэтому за каждый мешок. Ведь против них была вся оголодавшая и жаждущая жратвы толпа, отчаянная и готовая на всё. Появились в конце концов и искалеченные, и забитые насмерть. Сами мы, правда, не видели, но слыхали от наших сослуживцев и о паре случаев затаптывания насмерть не сумевших отстоять свой груз обозников теми запоздавшими мародёрами, на которых его уже не хватило.

Но, как и в нашем современном мире, здесь подобный бизнес тоже не был сам по себе, а «крышевался» людьми серьёзными и подобного хулиганства не понимающими, так что на помощь страдающим от грабежей и мордобоя спекулянтам устремились отряды хорошо вооружённых и абсолютно не склонных шутить наёмников, быстро наводившие на улицах порядок. И тоже, естественно, без членовредительства эти мероприятия обойтись не могли. Разгорячённая толпа слов не понимала, а настаивать на своём силой уже успела привыкнуть, как и к тому, что сила – в численности. Да только солдаты ведь берут верх не числом, а умением. Убивать и калечить никто не стремился, но и удар мечом плашмя мало чем отличается от удара тем же ломом или кастетом, так что хватило и этого. А потом на площади выступил представитель Совета Трёхсот, заверивший сограждан, что меры по снабжению города хлебом приняты и цены на него скоро вернутся к прежнему уровню.

Красноречие его на толпу подействовало или блеск обнажённых мечей стражи, состоящей не из тутошних сограждан-ополченцев, а из недолюбливающих, мягко говоря, карфагенян ливийских наёмников, но мародёрство прекратилось. Зато слухи по Карфагену поползли весьма нездоровые – что хотя обозы-то в город поступают исправно, да только на рынке хлеба что-то не очень-то прибавляется, а вот экспорт зерна за море не только не уменьшается, а даже увеличивается. Цены же на хлеб хоть и перестали расти, снижаться тоже что-то не спешили. Где-то на десятую долю только и снизились – формально вроде бы обещания и исполняются, но толку от этого мало. Зато на всех уличных перекрёстках появились вдруг ростовщики, ссужающие сограждан в долг под грабительские проценты. С особенной охотой они ссужали бедноту, не имеющую карфагенского гражданства и не защищённую поэтому законами от продажи в рабство за долги…

Народ выкручивался, как мог. Кто-то сушил фрукты, на которые дефицита не было, пробуя потом перемалывать их в муку для выпечки хлебного суррогата или хотя бы для разбавления нормальной муки. Кто-то – в основном теми же компаниями, которыми недавно грабили обозы – подавался в деревню, дабы прикупить для себя зерна прямо на месте у самого производителя. Пять или шесть дюжих мужиков, вернувшись в город из такой поездки с одним или двумя мешками зерна, имели хорошие шансы донести его к себе домой, отбившись от вездесущих уличных халявщиков. Кто-то попрошайничал на площади прямо возле хлебных прилавков, как ранее у входов в питейные забегаловки, а кто-то и карманничал, вытаскивая кошельки у зазевавшихся. Самые лихие принялись уже и гоп-стопничать в переулках и подворотнях, но многочисленные патрули ополченцев и наёмников быстро проредили их число и поубавили куража уцелевшим. Причём если стража ещё пыталась арестовывать гопоту, то наш брат наёмник чаще пускал в ход меч.

Как-то раз мы и сами руку к этому делу приложили, когда наша очередь выпала патрулировать. Ну, не всей компании – Серёгу мы в Мегару откомандировали, где служба поспокойнее, а вместо него нам выделили в уличный патруль одного из наших турдетан. Идём, значится, по улице, никого не трогаем. Шуганули разве только пару приставших к возвращавшемуся с рынка прохожему попрошаек, не дававших ему прохода и, кажется, собиравшихся воспользоваться своим силовым преимуществом. Ни ножей, ни дубинок, ни даже булыжника в руках, так что на вооружённый разбой с угрозой жизни и здоровью не тянуло, но попытка грабежа просматривалась, так что мы вмешались и предотвратили. Сопроводили человека до его квартала, пошли обратно, больше никаких происшествий и не намечалось, и только ближе к концу дежурства на нас вдруг выбежала шайка гопников, человек шесть. С ножами, с дубинками, и прямо на нас со всем этим своим хозяйством членовредительским бегут. Охренели, что ли?! Мы в цепь поперёк переулка, прикрылись цетрами, мечи наголо. Остановись они сразу же, могло бы обойтись и без крови – в конце концов с поличным мы их на разбое не поймали, а мало ли для чего народ носит ножи и дубинки? Может, как раз для самообороны от беспредельничающей шантрапы. Ко всем же добропорядочным гражданам по вооружённому патрульному не приставишь, верно? Что там карфагенские законы о ношении ножей и дубинок гражданскими гласят, нас как-то не интересовало, да и приказа шмонать и разоружать не было, а был приказ только уличную преступность пресекать. По собственной же инициативе разоружать нормальных людей, делая их беспомощными перед гопотой – увольте. Этим маразмом мы и по прежней жизни сыты по горло, и хвала богам, что античный мир до подобного свинства ещё не докатился! Так что не собирались мы за одни только членовредительские инструменты претензии им предъявлять, остановись они вовремя и вступи с нами в нормальные переговоры. Но они и не думали тормозить, а сгрудились поплотнее и ринулись напролом. Ну, раз так – это уже в корне меняет дело, и теперь пеняйте-ка вы, ребята, на себя. Один только и сумел между мной и Васькиным вклиниться, да только пользы он никакой от этого не поимел, а поимел только наши клинки в обе свои бочины. Двух других нанизали на свои клинки Володя и наш турдетанский сослуживец, а трое оставшихся развернулись и задали от нас стрекача. Мы за ними, они со всех ног к улице пошире, а там – двое патрульных-ополченцев, не та выучка, что у нас, так что пробиться-то хулиганы могли, и мы ускорились, дабы пресечь. Да только гопота, едва до тех патрульных добежав, сразу же оружие бросила и сдалась на их милость, лишь бы только от нас её спасли. Ну, мы особо и не возражали. Подошли ещё трое ополченцев, мы разговорились с их старшим, так выяснилось, что это от них шайка удирала, когда на нас нарвалась. Умора, млять, кто понимает! За день до того слыхали о подобном случае от сослуживцев, так думали, что привирают ради понтов, а оказалось, что так оно и есть – угодив в клещи между ополченческим патрулём и наёмниками, шпана предпочитает сдаться ополченцам, потому как наёмникам вязать и вести в кутузку лениво, проще завалить на месте «при попытке». Так что разбойную гопоту уняли быстро…

Основная же масса городской бедноты хваталась за любую работу, если за неё предлагалась натуральная оплата зерном. За чашу зерна можно было нанять грузчика на разовую переноску тяжестей, за небольшой кувшин – на целый день. Доходило вообще до смешного – домашний раб-слуга какого-нибудь богатея, посланный хозяином на рынок за покупками, выпрашивал у него кулёк зерна, за которое, отоварившись по списку, на том же рынке нанимал свободных граждан носильщиками – нести свои покупки, а сам важно шествовал налегке, указывая им дорогу и начальственно покрикивая на них. Да что рабы богатеев! Как-то раз я Укруфа на этом спалил и хорошенько отругал его, едва по шее не надавав – не за зерно, которым успел запастись с избытком, а за разжигание социальной напряжённости. Ведь эта свободная городская чернь, в отличие от рабов, в том числе и солдатских вроде наших, о которых зато уж всяко было кому позаботиться, уже начинала конкретно голодать и настроение приобретала соответствующее.

Шлюх-профессионалок на улицах сильно потеснили вчерашние «порядочные», просящие за свою «любовь» уже не серебром, а хлебом. Пользуясь уникальным случаем, наиболее бесшабашная солдатня напропалую «пробовала» всех мало-мальски смазливых из числа тех, к которым всего пару недель назад даже в шутку подкатиться не помышляли. А уж толстосумы и вовсе сорвались с нарезов, закатывая обильные пиры чаще прежнего и демонстрируя тем самым свою «крутость». Могло ли такое кончиться добром?

Обсуждая возникшую ситуёвину с сослуживцами в одной из наших солдатских забегаловок, мы пришли к выводу, что голодный бунт в городе практически неизбежен и для нас самое лучшее было бы держаться поскромнее, дабы не оказаться тоже втянутыми в эту абсолютно не нужную нам предстоящую грызню. Но начальство решило иначе. Нам всем были выданы деньги и усиленные пайки с заданием – сорить ими напоказ, угощать бедных соседей-гражданских, совращать миловидных соседок и беседовать «за жизнь» и с теми, и с другими. «Вредные» слухи при этом опровергать, но не слишком настойчиво и без излишней убеждённости, а в подпитии – соглашаться с ними. И – держать ухо востро, а оружие – под рукой. Что за игру затеял наш наниматель, мы могли только гадать, но и невооружённым глазом просматривалось, что на предотвращение бунта его указания явно не нацелены. В каком случае я сам на его месте дал бы своим людям такие распоряжения? Пожалуй, только в одном – если бы хотел ускорить и усилить назревающую заваруху, но не выпячивая своей явной заинтересованности в ней. И как тогда это понимать? А никак. Арунтий нам платит щедро, а раз так, то тут уж, как говорится, его воля – нашими руками. А чтобы при этом «чего не вышло», я и сам заодно прикупил дополнительно и оружия с боеприпасами, и всем нашим посоветовал сделать то же самое…

Хотя очевидный характер предстоящих событий мы вполне себе представляли и готовились к ним соответствующим образом, полыхнуло, как это нередко в подобных случаях и бывает, внезапно. Это потом уже, задним числом, сопоставив все разрозненные слухи, мы вычислили эту картину маслом, оказавшуюся самой что ни на есть идиотской. Объективные причины есть объективные причины – все они на виду, всем известны, и их последствия в общем и целом вычисляемы и прогнозируемы, но это – макроуровень. А для нас, рядовых участников, собака порылась прежде всего на микроуровне – в субъективных частностях. Где, в какой момент и из-за чего начнётся – вот что важно для нас, чтобы не лопухнуться и сработать оптимально. Рулит же тут уже не объективная причина, а вполне субъективный конкретный повод, обусловленный вполне конкретными субъективными обстоятельствами, и с глобальными объективными факторами зачастую даже не очень-то напрямую и связанный. Ну и как тут его спрогнозируешь? Оттого-то и случилось в городе именно то, что случилось…

Я полностью и безоговорочно согласен в общем и целом с теми, кто критикует классическое античное рабство, считая его общественным злом. Охотно свидетельствую и сам – зло в чистейшем виде! Другое дело, что все эти гуманисты рассматривают ситуёвину исключительно с колокольни бедного угнетённого раба, а угнетателю рабовладельцу при этом типа полная лафа. Ага, ха-ха три раза! Ох уж эти рабы! Глаз да глаз за ними нужен, и один хрен кто-нибудь что-нибудь да отчебучит! А отвечать кому? Хозяину! Ведь если юридически твой раб – всё равно что твоя собака, кот или корова, то и спрос за всё, что он натворит, с тебя. А с кого же ещё-то? Твоя ведь живность набедокурила, ты и в ответе, и никого не гребёт, умышленно ли твой раб насвинячил или сдуру. Разбираться со своей ходячей и говорящей собственностью – это уже твоя проблема. Кому знать, как не мне? Так что, как простой античный рабовладелец, мнение критиков рабства поддерживаю. И вышло оно вот как. Укруфу я за «буржуазную эксплуатацию» свободных карфагенских граждан мозги вправил. Вскоре мне пришлось вправлять их и Софонибе, которая вдруг вздумала лопать свежую пшеничную лепёшку, высунувшись в окно на улице – в доме ей для этого, надо полагать, места мало, да ещё и бросать крошки голубям – ага, на глазах у полуголодных горожан! Они, свободные и полноправные, и дрянной ячменный хлеб не каждый день даже видят, а тут какая-то рабыня пшеничными крошками голубей кормит! Далеко ли, спрашивается, сама умишком от тех голубей ушла? Вздрючил, въехала, хрень пороть завязала и больше хлебом народ на улице не дразнит – напоказ яблоками теперь только хрумкает, которые не дефицит. Это уж – хрен с ней, не страшно.

Так ладно бы ещё Софониба, рабыня, но горожанки-то, свободные гражданки этого Карфагена! Ещё голода-то настоящего нет, трупы на улицах не валяются, а они уже передком за кулёк зерна торгуют. И ладно бы втихаря, так нет же, практически напоказ! Вот на хрена, спрашивается? И стоит ли после этого удивляться тому, что изголодавшимся по женскому телу рабам в такой ситуёвине реально сносит крышу?

Пока я разбирался со своими бастулонами, очередную хрень учудил Рам. То ли Мунни ему не дала, то ли просто самоутвердиться дураку захотелось, отымев свободную горожанку – в общем, переклинило моему индогреку мозги. Вместо того чтоб попросить меня проспонсировать ему услуги недорогой профессиональной шлюхи – Укруф же вон каждую неделю просит, и хрен я когда ему в этом отказывал, – этот дурень, дождавшись, когда я в караул заступлю, втихаря подкатился к нашей симпатичной соседке-горожанке, которая как раз подкатилась к ситуёвине, когда жрать охота, а окромя «большой и чистой любви» продать больше и нечего. Понятно, что начинать своё моральное «падение» она собиралась уж всяко не с раба, да только этот плут ей назвиздел, будто заказывает её для меня. А дурочка и ухи развесила, даже не подумав своей пустой бестолковкой, что при такой наложнице, как Софониба, мне тут платных шлюшек и даром не надо. Ухарь же мой индогреческий ещё и вином её угостил – щедро угостил, до состояния «а, один хрен», так что отымел он её, можно сказать, по добровольному согласию. Но потом-то, протрезвев и осознав, что дала по пьяни какому-то рабу, финикиянка страшно возмутилась и закатила мне скандал – ага, отдохнул после наряда, называется. Паскуднику Раму я по результатам импровизированного «служебного расследования», конечно, набил морду – не за кулёк зерна и вино, конечно, а за самоуправство и неумение выбирать, кому впендюрить свою елду. А незадачливой дурочке разжевал, что за провинность передо мной раб наказан, а ей абсолютно не хрен было нажираться с блудливым прохвостом до невменяемого состояния, потому как пьяная баба – звизде своей не хозяйка. Нажралась, дала по пьяни, безо всякого принуждения – пеняй теперь на себя. По причине отсутствия в античном мире феминизма, здесь о таком понятии, как «отзыв своего согласия», и не слыхивали, так что, пристыдив и урезонив эту дурынду, я тем самым инцидент исчерпал. Увы, оказалось, что это был не единственный инцидент такого рода, а некоторые рабы значительно дурнее моего Рама, да и хозяева у них… гм… А чему удивляться? Подобное тянется к подобному. Какой хозяин – такая и собака. Спасибо хоть – не в нашем квартале…

Рабу одного наёмника-кельта, тоже не бедствовавшего и зерном запасшегося загодя, тоже захотелось «большой и чистой любви» свободной карфагенской гражданки и тоже «порядочной», а не профессионалки. Как и моему охламону, этому тоже хватило ума нагребать бабу, будто для своего хозяина её снимает, а вот на вино этот прохиндей то ли пожлобился, то ли мозгов на это не хватило. В результате разобравшейся в обмане трезвой горожанке оказалось вовсе не «один хрен», а раб, страшно оскорблённый «неожиданным и необъяснимым» отказом, добился своего силой, а в процессе усмирения ещё и в зубы ей звезданул и два зуба выбил. Такое, конечно, остаться без последствий ну никак не могло, а его хозяин, не потрудившись разобраться, погорячился и вступился за своего неправого слугу, чем лишь усугубил конфликт. Слово за слово, удар за удар, первая кровь, первые трупы – вот так и началась эта дурацкая заваруха.

Город бурлил, но это зрелище давно уже стало привычным, и нам не было до него никакого дела. Мы шли себе мирно и спокойно, никого не трогая – ну, разве только Васькин, охмурявший знакомую красотку, временами давал волю рукам, но та не очень-то и возражала. В общем, возвращались по домам, когда неожиданно докатилось и до нас.

Хренио как раз в этот момент, типа помогая спутнице нести медный кувшин с водой, заодно её и облапил, когда из переулка вдруг выкатилась достаточно воинственно настроенная толпа городской шантрапы. Вид руки испанца на крутом и соблазнительном бедре порядочной карфагенской девушки почему-то страшно не понравился её куда менее порядочным согражданам, которые почему-то вообразили, будто вправе решать за неё и за нас. В принципе, это уже было неприемлемо, но мы-то не искали ссоры на пустом месте и вполне корректно поинтересовались, в чём проблема. В принципе, можно было ещё вполне спокойно поговорить и мирно разойтись, но заведённая толпа принялась вопить что-то о проклятой наёмной солдатне, насилующей честных карфагенских женщин, и кое-кто при этом принялся тыкать пальцами в нас. Явная вздорность и заведомая несправедливость обвинения нас, естественно, возмутила, и тогда мы уже куда менее миролюбивым тоном потребовали либо немедленных доказательств, либо немедленно убраться с нашей дороги подобру-поздорову. В общем, дали черни последний шанс одуматься. Наша ли вина в том, что эти, с позволения сказать, граждане явно не в дружбе с головой? Вместо нормальных внятных объяснений толпа с угрожающим рёвом двинулась на нас, и такого ей спускать безнаказанным было уже нельзя. Наши мечи с лязгом покинули ножны, и без работы они, естественно, не остались…

Проткнув остриём клинка «своего», я ещё и наподдал ему до кучи раздвоенным набалдашником рукояти, отчего тот с хряском впечатался зубами в мостовую. Трупу это уже до фонаря, но кого волнует труп? Я вразумлял наблюдающих за этим делом живых – пока ещё живых. Остальные наши тоже от меня в этом смысле не отстали, и урок хороших манер для черни получился доходчивым. Толпа побежала, и мы продолжили свой путь. Из переулков к нам пробивались поодиночке и мелкими группами другие наёмники – так же, как и мы, застигнутые заварухой врасплох, так что вскоре у нас сформировалась и целая штурмовая колонна, вполне способная проложить себе дорогу во враждебном окружении. Но нас и не пытались атаковать на улице. Вместо этого нас принялись обстреливать прямо из окон всевозможными увесистыми предметами вроде горшков и кувшинов. Мы на это ответили им камнями и черепками, после чего попытались допросить одного из раненных нами, дабы выяснить наконец, что тут вообще за хрень какая-то происходит. Но тот так и окочурился, не сказав нам ничего вразумительного, а обстрел глиняной посудой из окон постепенно усиливался, вынуждая нас убраться с улицы, а для этого построиться в грубое подобие «черепахи» и ретироваться.

Уже в своём квартале мы выяснили, что к чему – и выпали в осадок. Конечно, «хлебный» бунт был так или иначе неизбежен – но чтоб начаться вот так по-идиотски! Ну уроды, млять! Не изнасилуй тот раб того солдата-кельта ту бабу – не было бы сейчас вот этих дурацких стычек и этих трупов! А теперь – поздняк метаться, теперь – уже началось! Не ожидая уже ничего хорошего, мы использовали затишье после первых столкновений, чтобы покапитальнее забаррикадироваться. И не зря – попёрли толпы помногочисленнее прежних и уже вооружённые. Кое-где среди них мелькали и полностью экипированные – явно присоединившиеся к бунтующей черни городские ополченцы. Отбивать эти атаки пришлось всерьёз, и к первоначальным трупам добавилось немало новых. Трудно сказать, чем бы кончилось это дело для нас, останься эта стихия неуправляемой – мы ведь уже и в Мегару к своим за подкреплением послали. Но к счастью, вскоре с той стороны всё как-то организовалось и упорядочилось. Там тоже разобрались и въехали, что наш-то квартал не при делах. Даже парламентёров выслали – типа извините, ребята, ошибочка вышла. Ну, у нас особых возражений тоже как-то не нашлось.

Бунт на этом, конечно, вовсе не унялся, а просто принял более осмысленную и организованную форму. Нашлись вожаки, настропалившие толпу на её настоящих врагов – хлебных спекулянтов. Вот уж кому досталось теперь по первое число! Их выволакивали из лавок и домов и убивали зачастую голыми руками – долго и сосредоточенно, уж точно не позавидуешь. Не щадили и их семей – жён, невесток и не слишком малолетних дочерей насиловали прямо на улице, пуская по кругу всей толпой, и далеко не всякая отделывалась одним только этим. Об имуществе и говорить нечего – всё грабилось подчистую.

Тут-то и обнаружилось, что не всё так просто в реальном мире. Как и в нашем современном, подавляющее большинство хлебных спекулянтов были не сами по себе, а под той или иной «крышей». Уцелевшие, бросив всё, кинулись к своим покровителям за спасением, после чего из ворот Мегары в Старый город выплеснулись колонны матёрых наёмников. Вот тут и началась настоящая заваруха! Всё то, что происходило до сих пор, было так, детской шалостью. Охваченные бунтом кварталы брались штурмом, солдатня вела себя, как вела бы и в завоёванном городе, взятом после осады и приступа – ну, с той лишь разницей, что захваченных в плен бузотёров продать в рабство не светило, поэтому взятием их в плен никто себя и не утруждал…

К нам наконец-то подошёл отряд испанцев от Арунтия, и мы уже опасались, что тоже сейчас получим приказ «выступить, подавить и примерно наказать». Основания? Ну, совет запастись зерном ещё до взлёта цен мы ведь от нанимателя получили? Выходит, он знал обо всём заранее? А кто обычно знает о таких вещах заранее, кроме тех, кто сам же эти события и организовывает? Но босс в очередной раз доказал, что вовсе не так прост. Полученный нами приказ гласил – оставаться на месте в полной боеготовности, но ни во что не вмешиваться без особого распоряжения. Потом подоспело и особое распоряжение – спасающихся от расправы горожан через квартал пропускать, следя лишь за тем, чтобы беглецы не хулиганили и не прихватывали по пути того, что им не принадлежит. Вскоре пришлось и исполнять это последнее указание начальства, поскольку беглецы повалили целыми косяками – наёмники спекулянтских «крыш» с чернью не церемонились. Не везде, правда, им была лафа. Большая часть городского ополчения приняла сторону бунтующих, и на улицах местами разыгрывались целые сражения – иногда даже и по всем правилам военной тактики. Наёмники были опытнее, ополченцы – многочисленнее, так что раз на раз не приходился. В целом, конечно, побеждал профессионализм, и можно было спорить лишь о сроках, в которые Мегара восстановит полный контроль над всем Старым городом. По рассказам беглецов выходило, что основные бои идут в районе рыночной площади и продовольственных складов, но организаторы мятежа пытались овладеть и зданием Совета Трёхсот, объявив тот низложенным и заменённым «представителями народа», под которыми они, надо полагать, понимали самих себя. От здания их отряды наёмниками олигархов отброшены, но накапливают силы для новой атаки. Нам всё это здорово напоминало известную байку об эпической битве двух противоборствующих армий за стратегически важный объект – избушку лесника на пригорке. Кончилось всё тоже как и в той басне – в конце концов пришёл лесник и выгнал всех взашей.

Лесник этот, само собой, был не простой лесник, а по совместительству ещё и городской суффет. Звали его Ганнибал Барка, и заявился он в город, естественно, не сам по себе, а со своими ветеранами. Нельзя сказать, чтобы нашкодившие олигархи прямо так уж горели желанием впускать в ворота города сердитого суффета с его не менее сердитой солдатнёй. В этом деле им пришлось помочь небольшому отряду городского ополчения, отбившему у наёмников ворота и открывшему их перед армией Барки. Такого от этого малообученного ополчения олигархи не ожидали, и совершенно напрасно. А уж то, что по-финикийски эти «ополченцы» в большинстве своём говорили коряво, часто запинаясь и то и дело срываясь на какой-то совсем другой, варварский язык – это уже частности, которыми совершенно незачем перегружать официальную версию событий. Не все из проштрафившихся толстосумов прогулялись на кресты или в изгнание, кое-кто отделался лишь лёгким испугом, а нам и нашим иберийским камрадам здесь ещё жить. А нашему щедрому нанимателю – не только жить, но и продолжать дела свои вести. Поэтому – не будем болтать лишнего, и как сказано в официальной версии – так оно всё и было. Тем более что и настоящие ополченцы там тоже таки присутствовали, обозначая участие. И спасибо им огромное за то, что только обозначали, а не путались у нас под ногами.

13. Ох уж эти женщины!

О неизвестной нам подоплёке той заварухи меня просветила потом Криула. Для узкого круга посвящённых предстоящая хлебная спекуляция секретом не являлась. Афера эта производилась регулярно, раз в несколько лет. Наживались хлебные магнаты, конечно, не на черни, лишних денег всё равно не имевшей и страдавшей поэтому просто «до кучи», а на зажиточном «среднем классе», который мог позволить себе свой хлеб и втридорога – на какое-то время, конечно. Но олигархи и не стремились устроить настоящий голодомор, довольствуясь наживой и за пару-тройку недель, за которые вполне успевали хорошенько набить мошну. По графику очередной такой раз давно уже назревал и сдерживался лишь присутствием Ганнибала, с которым не забалуешь. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что произойдёт, когда суффет отбудет из города на запланированную многодневную инспекцию и учебные манёвры полевой армии. Поэтому делать какие-то далеко идущие выводы из знания нашим нанимателем о предстоящих событиях, с нашей стороны было ошибкой, обусловленной незнанием обстановки. Никаким инициатором этой спекуляции Арунтий не был, просто был в числе посвящённых. А инициировал он несколько иное – участие в афере никогда не участвовавших в ней ранее Феронидов. Не впрямую, конечно, – не настолько прост наш наниматель. Он просто объявил Феронидам о предстоящем пятикратном повышении цен на поставляемые им заморские «снадобья», которые теперь стало намного труднее добывать. Те же и так драли за них с египтян по максимуму и портить отношения с ними сдиранием уже четвёртой шкуры благоразумно не хотели. Но ещё меньше им хотелось уменьшения своих доходов, а тут как раз простой и очевидный способ компенсировать его себе напрашивался. А поскольку для Феронидов это была именно компенсация предстоящих убытков, а не просто дополнительный навар, действовали нанятые ими спекулянты с особой жадностью, а защищавшие их наёмники – с особым рвением. Поэтому и проштрафились на этом Ферониды даже на фоне основных участников куда заметнее, за что и огребли от вернувшегося в город Ганнибала по первое число. Глава клана и несколько его ближайших приспешников на крестах повисли, самые замаранные из уцелевших спекулянтов компанию им составили, прочие отделались, я бы сказал, лёгким испугом – изгнанием с конфискацией.

Кто позаботился о том, чтобы вожаки «народной партии» узнали об активном участии Феронидов в спекуляции, как и о том, чтобы запасшиеся загодя зерном наёмники создали своей разнузданностью побольше поводов для народного недовольства – тайна сие великая есть. Арунтий о ней молчит как рыба об лёд, а Криула то ли не догадывается, то ли старательно имитирует недогадливость. Ну, мы ведь с Васькиным тоже далеко не обо всём вслух говорим, о чём знаем и догадываемся. Не за длинный же язык нам деньги платят, а совсем за другое. Думаете, легко деньги зарабатываются? У Володи вон до сих пор фингал под глазом, у Хренио губа рассечена, у меня самого рёбра до сих пор ноют, а у Серёги вообще копчик отбит и шишка на лбу с детский кулак величиной – эти грёбаные греки успели спустить его с лестницы. Да нет, не те греки и не с той лестницы! Сказал же ясно, что не было нас у тех ворот! Другие это были греки, и повздорили мы тогда с ними совсем в другом месте. В соседнем квартале, кажется, – ни хрена не помню уже, из-за чего. Скорее всего – из-за баб, но точно не помню – пьян был. Ферштейн?

Впрочем, наш наниматель – человек не мелочный. Раз уж случилась эта пьяная драка во время заварухи, то и в подробности он вникать не стал, а включил и её в число наших служебных отличий, а полученные в ней «ранения» – в число служебных. Десять статеров каждому как с куста, плюс по статеру премиальных за каждый день заварухи, да и жалованье нам тоже прибавил щедро. Володя с Серёгой теперь по семь шекелей в день получают, Васкес – десять, а я – статер, то бишь пятнадцать. Да и единовременно Арунтий наградил нас с испанцем за ту кипрско-родосско-египетскую «командировку» по-царски. Двести статеров ему, триста – мне. Карфагенских, естественно, а не египетских. Такому человеку служить – мы всегда с радостью, гы-гы!

В связи с волной ганнибаловских репрессий, которым подверглись некоторые из олигархических семейств Карфагена, в Мегаре появились и бесхозные особняки. Увы, даже при теперешних моих достатках мне всё ещё не по карману и самый простой из них. Ну не тяну я на карфагенского олигарха, хоть ты тресни! Тем не менее на пирушке уже у себя, устроенной по случаю восстановления в городе порядка и счастливого избавления обитателей дома от опасности – ага, можно подумать, кто-то саму Мегару штурмовать собирался, – босс объявил во всеуслышание, что весьма доволен моей службой и считает меня достойным руки своей дочери. Ещё бы он не считал – после такого увеличения своих доходов от заокеанских «снадобий»! Так что этим важным и радостным для меня объявлением он меня не удивил. Удивили меня другие – те, от кого уж точно не ожидал. Удивила моя ненаглядная, почему-то не выглядевшая радостной, да и мать её отчего-то хмурилась, хоть и давно уже идею нашего брака одобряла. Что за хрень, спрашивается?

– Ты слишком отличился в выполнении этого отцовского задания, Максим! – сказала мне Велия с упрёком в голосе. – А я ведь просила тебя постараться и выполнить порученное тебе дело хорошо, но всё-таки не лезть при этом из кожи вон и не совершать величайших подвигов в духе самого Геракла! Я же не просто так просила тебя об этом!

Просила, было дело – когда прощались перед «командировкой». При этом ни хрена толком не объяснила, и я решил, что она шутит. С чувством юмора у неё отродясь никаких проблем не было, шутит частенько, а кто же шутки за чистую монету принимает? Вот и я не принял. А теперь – что же это выходит, не шутила? Но объяснять она мне и в этот раз почему-то ничего не захотела – вот и поди пойми этих баб. Неужели так трудно было сразу всё разжевать на нормальном русском языке? Ну, точнее, для её случая – на турдетанском. Ведь не обезьяна же ни разу, примативность ниже плинтуса – ну, для бабы, конечно, дурные эмоции хрен ей когда разум застилали, даже в те самые дни, когда бабе и не такое простительно, и тут вдруг – на тебе! Ну и как её понимать после этого?

Помощь в понимании ситуёвины пришла оттуда, откуда я её уж точно не ждал. Одни сюрпризы, млять! Удачно слиняв с Васькиным в нашу родосскую «командировку» и уклонившись таким образом от всех интриг аферистки Мириам, я благополучно выбросил её из башки. Оказалось же, что рановато, поторопился я с этим. Давешняя рабыня-ливийка неожиданно отловила меня в такой момент, когда мне никакой занятостью отмазаться не представлялось возможным и отклонение приглашения к Мириам выглядело бы верхом бестактности. Ну, стерва, млять! Пришлось мне идти. Да только повела меня ливийка не к покоям своей хозяйки, а к бассейну между ними и садом, где я и увидал старшую дочурку нанимателя принимающей водные процедуры. И мне предлагается поверить в то, что это случайное совпадение? Похоже, за такого дурака меня всё же не держали.

Имитацию приличествующего порядочной бабе хотя бы в теории смущения и попытку прикрыться эта оторва предприняла, конечно, чисто символические, после чего рассмеялась и принялась уже открыто демонстрировать мне свои телесные достоинства. А демонстрировать ей было что, тут уж по справедливости надо отдать ей должное – всё при ней, как говорится. И судя по предельно недвусмысленному стремлению заинтересовать меня именно своим шикарным телом, на него она окончательно решила слелать основную ставку. Интересно, какого рожна ей на этот раз от меня надо, чтобы так стараться?

Наконец она соизволила вылезти из воды и разлечься на краю бассейна – типа обсохнуть. Надо ли говорить, что исполнялось это весьма неторопливо и с применением самых завлекательных поз – чуть ли не целый танцевальный номер в духе современных стриптиз-баров. В общем, её цель привести меня в состояние готовности на всё, чего она только захочет, ради доступа к ейной соблазнительной тушке, была видна невооружённым глазом, да и едва ли в её планы входило скрывать её.

– Ты совсем забыл обо мне, Максим! Отец так загрузил тебя службой, что у тебя совсем не остаётся времени? Так не годится, я поговорю с ним об этом, хи-хи!

– Не стоит беспокоиться, досточтимая! Твой отец – очень щедрый наниматель, и служить ему не в тягость.

– Максим, ты всё время называешь меня «досточтимой» – прямо как какую-то заоблачную госпожу! Отвыкай, ты скоро сам станешь таким же «досточтимым»! У меня вообще-то и собственное имя есть!

– Хорошо… гм… Мириам.

– Вот так-то лучше! Пускай даже боги и не дали тебе знатного происхождения и высокого положения с богатством, зато уж точно не поскупились наделить тебя многими другими достоинствами. А мы, Тарквинии, всегда умели их ценить! И вместе мы с тобой могли бы достичь очень многого…

– Мы с тобой?

– Ну да! Разве отец не сказал ясно, что считает тебя достойным моей руки?

– Твоей?

– Ах да, хи-хи! Ты ведь наверняка подумал об этой своей испанке? Идём в дом, поговорим-ка лучше обо всём там!

Она так и пошла голышом, так ничего на себя и не накинув – с понтом забыла, но уж дразнить походкой при этом не забывала. Развалилась в плетёном кресле, похожем на наши современные шезлонги, ноги как бы невзначай раскинула пошире, прикрыв своё интересное место ручкой, да только периодически «забывалась» и прикрытие убирала – в общем, продемонстрировала «товар лицом». Потом она перебралась на кровать, указав на освободившееся кресло мне:

– Присаживайся, Максим! А я полежу – устала я что-то! – продолжая дразнить меня весьма завлекательными позами, её усталость ей совершенно не мешала.

– Этой дикарки, Максим, ты был достоин и до своих последних успехов. Теперь же ты достоин большего, гораздо большего. И если ты думаешь, что отец отдаёт меня тебе против моей воли, то ты в этом заблуждаешься. Мы, женщины, часто кажемся мужчинам дурочками, но я всё-таки не настолько глупа, чтобы не понимать, на что ты способен. А с моей помощью и ты займёшь в клане Тарквиниев достойное тебя положение и сможешь ещё больше. И уж будь уверен, моего мужа никто в клане не обделит ни почестями, ни долей в доходах. Я, правда, уже не первой свежести, а вдова, да и с ребёнком, но ведь я же и от тебя рожу, и твои потомки тоже будут не чужими для Тарквиниев. Пожалуй, я даже и своё легкомысленное поведение пересмотрю – ну, может быть, хи-хи!

– А Велия?

– Дочь наложницы, почти рабыня! Разве она пара тебе?

– Так уж прямо и рабыня?

– Ну, мы же не в Испании, а в Карфагене! Там свои варварские обычаи, здесь – законы цивилизованного мира. А по ним законные дети всегда выше по положению, чем незаконные. За мной, например, отец даст гораздо большее приданое, чем за ней…

– Предполагается, что это уж точно должно меня убедить?

– Только не говори, что ты совсем уж безразличен к достатку! Не поверю!

– Конечно, не безразличен. Был бы я безразличен к богатству – служил бы себе и дальше рядовым стрелком, за которого всегда есть кому думать, и не ломал бы голову, стараясь выдвинуться. Но всё-таки, Мириам, не суди обо мне по себе. Я не всё в жизни меряю на деньги… гм…

– И не меняешь любовь на приданое? Ты это хотел сказать? Хи-хи! А кто тебя заставляет? Ставить тебя перед выбором между мной и ей? Вот ещё! Стану я ревновать тебя к твоей дикой испанке! Да я сама уже, если хочешь знать, попросила отца, чтоб отдал её тебе в наложницы! Вместо одной его дочери получишь сразу двух! Разве это не лучше, чем то, о чём ты мечтал?

Всё это сопровождалось настолько дразнящими телодвижениями на ложе, что прямо-таки вколачивалось в мозги кувалдометром. Аборигену, наверное, хватило бы за глаза. Дикие они, зомбоящиком нашим современным не тренированные. Да и искусство бабьей манипуляции мужиками за эти прошедшие с этих времён до наших два с лишним тысячелетия тоже ведь не стояло на месте. Мы, современные мужики, уже адаптированы к куда более тонкому и грамотному зомбированию, чем эта примитивная грубятина! Не все, конечно, далеко не все, обезьянье большинство – случай клинический, но хотя бы те, кто умеет думать головой, а не головкой. Я видел соблазнительное женское тело, но видел и спрятавшуюся в нём обезьяну – неглупую, для обезьяны очень даже неглупую, но всё же обезьяну. С её обезьяньей колокольни она предлагала мне – и пожалуй, что всерьёз, без обмана – стоящее дело. Вместо одной гладкой и смазливой самки получить двух, да ещё в придачу и более высокий ранг в стае, да ещё и дополнительную кучу сладких и сытных бананов. Да о чём тут вообще думать-то нормальному человекообразному примату, когда такая удача подворачивается! Не учла она лишь одной «мелочи», на глаз незаметной и для обезьяньих мозгов невообразимой.

Дело ведь даже и не в Велии. Точнее – не персонально в ней. Не встреть я её – один хрен искал бы себе такую же – не внешне, внутренне. Мы, вырвавшиеся за пределы отряда приматов немногочисленные мутанты – ну, хотя бы по поведенческим признакам, по крайней мере, нуждаемся в самках своего биологического вида. Волк, конечно, если волчицы не окажется, взлезет и на шакалиху, и на овчарку, но всегда предпочтёт им обеим волчицу при её наличии. Видовой инстинкт диктует выбирать свою породу, от которой и потомство будет таким же. А ранг, ресурсы – это всё дело наживное. Не сей секунд – так несколько опосля. В нашем современном мире, например, добрая половина крупнейших олигархических состояний не от родителей унаследована, а самим их обладателем нажита. Чтобы уж «всё сам» с нуля – эти наивные байки, конечно, оставим наивным легковерным простофилям. Так в реальном мире не бывает. Есть, конечно, и блат, и связи, и надёжная «крыша», и всё это играет, естественно, немалую роль, но и мозги с предприимчивостью тоже. Без них – не тот будет результат, совсем не тот, и из обычного рохли, пускай даже и трижды блатного, никто настоящего олигарха делать не будет. С нашим же современным послезнанием, помноженным на практически полное отсутствие античной зашоренности, этот античный мир – поле непаханое. Куда в нём ни глянь – ну почти везде можно что-то эдакое придумать и внедрить, до чего тутошние хроноаборигены или не додумались, или не оценили по достоинству, сопоставив с другими разработками и сообразив соединить их вместе для получения небывалого качественного эффекта.

Взять хотя бы Кольта – ага, того самого, который «сделал людей равными». Для простоты включим дурака и закроем глаза на то, что не он был настоящим изобретателем шестизарядного «уравнителя шансов», а совсем другой, мало кому известный оружейник, продавший ушлому полковнику своё изобретение за сущие гроши. Ну, если верить Жуку. Хрен с ним, с тем оружейником, для нас это не столь важно, раз положено изобретателем револьвера считаться Кольту – пускай будет Кольт. Но только вот что «он» изобрёл, если разобраться непредвзято? Несколько зарядов во вращающемся барабане были изобретены задолго до него. И ударно-кремнёвые образцы имелись, и колесцовые, и даже фитильные. С шестнадцатого века существуют прототипы револьверов! С того же шестнадцатого века известны и нарезные стволы. Капсюльное воспламенение заряда – как минимум с самого начала девятнадцатого века, если не вспоминать об ударном составе Корнелиуса Дреббеля и считать только то последнее изобретение, которое в итоге и внедрилось, то и с ним тоже как-то без Кольта обошлись. Да и храповой механизм, обеспечивающий поворот барабана при взведении курка, сильно подозреваю, тоже ещё до Кольта был известен, пускай даже и не в оружии. И что тогда, получается, сделал этот великий гений? Да просто кучу чужих изобретений вместе скомпилировал, получив качественный эффект. Надо для этого быть семи пядей во лбу? Да ни разу! Нужна для этого какая-то суперпродвинутая наука? Тот же револьвер, сдаётся мне, без дифференциального и интегрального исчислений изобретён. Подозреваю, что и без тригонометрии. Для целой кучи изобретений нынешнего античного уровня науки более чем достаточно.

Да и самих античных изобретений тоже существует уже не так уж мало. Просто знать о них нужно, да руки иметь выросшими из того места, да соображалку природную, да мозги незашоренные. Вот незашоренные мозги – не поддающиеся зашориванию – это и есть главная и ценнейшая особенность нашей низкопримативной породы. И чтоб я вот её, да на сиюминутные бананы и на сиюминутный ранг в обезьяньем стаде сменял – ага, щас, ищите дурака! Не говоря уже о том, что о какой жене я уж точно сроду не мечтал – так это о стерве и шлюхе. От такой же примерно, но зато русской и вполне современной Юльки я отбрыкивался уж всяко не ради финикиянки Мириам – ну какой смысл был бы мне менять шило на мыло? Поведение она своё пересмотрит – кого нагребать хочет? На хрен, на хрен, пусть другие такого рода эксперименты на своей собственной жизни и на своих потомках ставят, а мы и на чужих ошибках учиться умеем.

Я все-таки не Чингачгук и не Гойко Митич, и кое-что по моей физиономии эта Мириам таки углядела. Что-то она, пожалуй, даже и поняла – но исключительно со своей, конечно, обезьяньей колокольни.

– Ты хоть знаешь хотя бы, кто мы такие? Мы, Тарквинии, – царского рода!

– Моё почтение, – проговорил я безо всякого энтузиазма, чем уже окончательно вывалил её в осадок…

Откровенно говоря, никакой Америки она мне этим не открыла. Уверенности у меня, конечно, не было, но подозрения имелись давно, и их я тоже, само собой, учитывал. Всё-таки историей я в своё время увлекался нехило и знал по ней несколько больше куцей школьной программы. Тарквиний Гордый – именно так и звали самого последнего из тех ещё дореспубликанских римских царей, изгнанного римской аристократией. И династия – по мнению большинства историков – была этрусского происхождения. А для того, чтобы личное имя какого-то предка стало родовой фамилией, этот предок должен был быть как минимум чем-то знаменит. Кроме Тарквиния Гордого известен ещё его дед или прадед – Тарквиний Приск. И всё, больше никаких Тарквиниев наша история не знает. Разумеется, это вовсе не значит, что совсем уж не было никаких других, но вот в известной истории зафиксироваться они как-то не сподобились. А времена ведь были вполне исторические, летописные, и уж крутые-то знаменитости, тем более – монархи, в историю попадают. Не все со славой, не все с почестями, но все в ней так или иначе увековечены. А с царским происхождением в этом мире не шутят, тут за такой базар спросят, и строго спросят. Не поощряется тут самозванство.

Ну и что это значит для меня? С одной стороны – лестно, конечно, чего уж тут душой кривить. Да только ведь и с этой колокольни для меня-то рулит прежде всего чисто биологическое происхождение, а с этим и у Велии дело обстоит ничуть не хуже, чем у той Мириам. Законная, незаконная – это ведь только с точки зрения официального права на фамилию значение имеет, но бабы, выйдя замуж, свою фамилию меняют, и их дети носят фамилию отцов. То же самое касается и династических прав, которых не будет ни у детей Велии, ни у детей Мириам. Не будут они уже считаться Тарквиниями ни у той, ни у этой. Степень официальной близости к роду – это да, тут какая-то разница есть – в теории. А на практике – ну каковы шансы «досточтимых» Волния, Арунтия или Фабриция заделаться «великими», то бишь взгромоздить свою задницу на римский или какой иной престол? Если реально, то ноль целых, хрен десятых. Даже просто взгромоздить на какое-то время, не то что удержаться. Соответственно, и на министерский пост в ихнем правительстве мне рассчитывать не приходится. Родство с ними лестно, почётно, престижно, но и только. А с другой стороны глянуть, с учётом нашего послезнания – такой престиж может запросто и боком выйти. Впереди ведь на века господство Рима, а римляне нынешние – фанатичные республиканцы. Паранойя у них на этой почве. Даже к своим – Сципиона вон в Испании союзники-иберы царём провозгласили, как прежде карфагенских Баркидов, так тот был в ужасе, руками и ногами от такой чести отбрыкивался! Не зря ведь Тарквинии не очень-то рады победам Рима в Испании. В принципе-то к этрускам как к народу римляне дышат ровно и никаким дискриминациям их по сравнению с прочими италиками не подвергают, но то – обычных этрусков. Потомкам римских царей попадать к римлянам в лапы я бы всё же не рекомендовал. Чревато, учитывая римскую антицарскую паранойю. И в этом смысле, чем отдалённее и пустяковее – юридически – родство с Тарквиниями, тем лучше для самосохранения. И незаконная Велия, дав мне меньше сиюминутного престижа, чем законная Мириам, обеспечит зато нашим с ней детям и внукам как куда лучшую породу, так и куда большую безопасность от римской паранойи…

Мириам-то – ещё ладно. Бабы, конечно, страшно не любят, когда их отвергают, особенно такие стервы, но если не просто так, а ради другой, то это они переносят легче. Ну, выскочит демонстративно замуж – так в её случае ещё и не за кого попало, баба она всё-таки эффектная и уж всяко не бесприданница, так что ещё и выбирать будет из числа желающих. Ну, мне ни разу не жалко. Фрау с бричка, как говорится – битюг есть легко, а вот с Арунтием как разговор провести, чтоб не обидеть ненароком? Тут как следует всё это дело обмозговать надо…

Ага, обмозгуешь тут! Другие, оказывается, всё уже за тебя обмозговали – ага, своими простыми, как три копейки, мозгами! Я ведь чего в нашу солдатскую забегаловку зарулил? Да чтоб просто развеяться, мозги от вбитого в них хлама прочистить. Фоновые шумы в виде галдежа наших иберийских камрадов этому ни разу не помеха, даже немного помогают отсечь все эти финикийские штучки. Да только вот ведь незадача, тут все уже не просто в курсах, а прямо аж во всех подробностях!

– Слушай, Максим, зачем тебе эта финикиянка? – сразу же подсел ко мне один из наших вояк-кельтиберов. – Она же шлюха и стерва, ни один порядочный человек такую не возьмёт! Хорошо ли это будет, если ты такую, да ещё и не нашу, возьмёшь в жёны, а гораздо лучшую нашу – в наложницы?

– Какую это «нашу», кельтибер? – вмешался один из моих давних сослуживцев ещё по отряду Тордула. – Она не ваша, а наша, турдетанка, и это наше, турдетанское дело!

– А, какая тут разница! Турдетаны, кельтиберы, балеарцы, лузитаны – мы что с вами, в Испании? Мы с вами – в Карфагене, и здесь мы все – испанцы! Если бы она была кельтиберкой – это было бы лучше, но и турдетанка – тоже годится. Здесь все испанцы – наши. И от тебя, турдетан, странно такие речи слыхать! Она – твоя соплеменница, между прочим! Ну, пусть и не по отцу, пускай даже только по матери, пускай только наполовину турдетанка, но ведь и не чужая же! Где же это видано такое – своих соплеменников хоть кому-то в обиду давать?

– А кому в обиду? Арунтий – её отец, и как он решит её судьбу, так и будет. А Максим – наш боевой товарищ! Мы с ним возле Кордубы не в одной заварухе побывали, и в деле его не раз видели, а тебя среди нас тогда не было.

– Я и не говорю, что был среди вас. Не среди вас, но тоже был!

– На чьей стороне?

– А, какая теперь разница! С обеих сторон одно и то же дело делали, вы сами же всё прекрасно понимаете! Думаете, нам легче вашего тогда пришлось? Вам сложнее было, не спорю, тоже всё понимаю, но труднее было – нам! Кто римский строй ломал? Кто под слонами ихними стоял?

– Уж не ты ли? Из тех, кто там под слонами стоял, мало кто уцелел!

– То на поле, там – да, плохо нашим пришлось. Мне повезло, мы тогда в обход города во фланг римлянам ударили, и под слонами только на берегу речки побывали…

– Постой-ка! – прервал я кельтибера. – Что-то мне снаряжение твоё знакомым кажется! Это не ты тогда среди конных больше всех мечом размахивал? Вроде даже на слона налететь пробовал, но конь заупрямился…

– Было такое дело! – осклабился тот. – Хороший был конь, одна беда – к слонам не был приучен. А это не ты там с балеарцами на стене стоял, а?

– Ну, было дело, – ухмыльнулся я.

– И хорошее дело! Лихо вы тогда тех слонов обстреляли!

– Каких слонов? Мы вообще-то вас обстреливали. Только далеко ведь было, вы со стены были мелкие какие-то, разве попадёшь? Вот и промазали, бывает!

– Промазали? Гы-гы-гы-гы-гы! Хорошо промазали! Нам бы так научиться!

– Ну, слоны – они ведь большие. Когда далеко, да ещё и торопишься – ну, могли случайно и в них попасть.

– Ага, видел я уже на стрельбище, как ты «случайно» из своей ручной баллисты попадаешь! Но – будь по-твоему, случайно – значит, случайно, тебе виднее.

– Именно так всё и было! – дружно подтвердили наши турдетаны и балеарцы, но с таким смехом, что официозность этой версии выглядела самоочевидной.

– Ну так я ж разве спорю? Но случай у вас тогда получился удачный, и за нами должок! И если по справедливости, так он не только ваш боевой товарищ, но и наш тоже.

– Но наш – больше! – настоял всё же на своём мой давний сослуживец. – И дело это – его, и как он его решит, так и будет правильно, и что бы он ни решил – мы его в этом поддержим. Надо будет – так и оружием поддержим!

– Ну, не горячись, турдетан! Надо будет – и мы поддержим, не одни только вы! В одном строю теперь стоим и одно дело делаем, и все теперь – свои. Да только ведь вы же сами тут первыми и говорили, пока Максим не подошёл, что нехорошо это…

– Да, нехорошо, и сейчас я тоже могу это повторить! Когда нашу турдетанскую девчонку, да ещё и знатного рода, хотят отдать в наложницы как какую-то рабыню – это очень нехорошо. У нас в Испании – ещё ладно, у нас там совсем другие обычаи, а вот тут, в этом финикийском Карфагене – нехорошо. Хоть её и не абы кому отдают, а нашему, Максим ведь – наш, а всё равно не очень это хорошо.

– Стоп, ребята! – мне уже порядком надоела эта дискуссия, лишь переливающая из пустого в порожнее, но никак не помогающая мне найти решение проблемы. – Хватит тут обсуждать всякую чушь! Никакой наложницей Велия не будет, а будет моей законной женой! Все слыхали? Все поняли? Повторить это кому-то персонально надо? А теперь – не мешайте мне думать! Надо же ещё Арунтию как-то растолковать, что некоторые новые мысли не всегда бывают лучше некоторых старых. Предложения есть?

Камрады призадумались – ну прям как наши расейские. Одно дело обсуждать и пафосно осуждать «маразм и долбогребизм», и совсем другое – придумать и предложить оптимальную альтернативу. Впрочем, античное-то вино куда слабее нашей русской водки, так что дурацких предложений поступило немного – ну, относительно.

– А давайте-ка мы всей толпой к досточтимому заявимся и все вместе объясним ему, что он неправ! – предложил самый пьяный, но ему все быстро растолковали, что ещё неправее он сам. Подавляющее большинство прекрасно понимало, что вовсе не дело это – устраивать явную бузу по вопросам, никак не связанным со службой. Мы-то ведь наёмные солдаты, и как к нанимателю у нас, собственно, к Арунтию никаких претензий-то и нет – платит щедро и регулярно, заботится о наших нуждах, где ещё такого найти? В семье же своей он вправе распоряжаться так, как сам считает нужным, и это не даёт его наёмникам законного повода для недовольства. Вот если бы он незаслуженно обидел кого из нас…

– О! Тут и думать нечего! – вскричал один из наших турдетан. – Ты, Максим, – один из нас, и за тебя мы вступиться, если что, имеем полное право! И вступимся так, что мало досточтимому не покажется! Кто у него ещё есть, кроме нас, испанцев? Пусть только попробует ущемить тебя хоть в чём-то, если ты настоишь на своём! Дал он тебе слово – пусть теперь его держит, и этого ты вправе требовать!

– Так ведь в том-то и дело, что слова он мне не давал. Не обещал он мне Велию.

– В Гадесе? Да, в Гадесе он её тебе не обещал. Но теперь-то ведь он достойным своей дочери тебя признал?

– Признал, но имени не назвал.

– А кого это интересует? В Гадесе у вас тогда речь о Велии шла?

– Естественно! Никакой Мириам там не было, и никто о ней не говорил.

– Ну так и что тебе ещё нужно? Велия – тоже его дочь, и ты вправе считать, что его нынешние слова были о ней. И вправе обидеться, если он с тобой не согласится. А уж следом за тобой обидимся тогда и мы.

– Ну, так резко с досточтимым говорить всё-таки не надо, – поправил другой из наших ветеранов. – Надо почтительно и с полным уважением, но вообще-то – да, напирай на то, что речь у вас раньше о Велии шла, и ты, раз достоин, хочешь получить именно её. Тут досточтимому повода гневаться никакого не будет. Жених ведь выбирает невесту, а не наоборот, и тут по обычаю надо или принимать сватовство, или отказывать. Отказать тебе после всего сказанного у Арунтия повода нет, и выглядеть тогда отказ будет очень некрасиво, а чтоб вместо одной предлагать тебе другую – такого обычая нет и никогда не было. Стой на своём, и ему настаивать на подмене будет очень неловко.

Чем больше я размышлял, тем яснее понимал, что именно такой линии и нужно теперь придерживаться. Ну, с некоторыми нюансами, конечно, но в целом – именно такой. Обычай есть обычай, против него и олигарху переть тяжеловато. А чтобы ему легче было «сохранить лицо» – включить дурака, который просто-напросто не в курсах и настаивает на том, о чём говорилось ранее.

И опять обдумать как следует мне не дали – раб-посыльный сообщил о вызове к Арунтию. И что характерно – вызывал наниматель одного только меня. И уже в прихожей до меня донеслись из его апартаментов раскаты грома в исполнении прекрасно знакомых голосов. Потом оттуда вышли Криула с дочерью, обе страшно недовольные.

– Что случилось? – спросил я Велию.

– Сейчас и сам узнаешь от отца…

Не дав нам пообщаться, наниматель выглянул и поманил меня к себе.

– Присаживайся, Максим. Ох уж эти женщины! Слухи, конечно, разнесутся обо всём быстро, и будет лучше, если ты услышишь это от меня самого. Я недавно объявил, что ты достоин руки моей дочери…

– И я с нетерпением жду, когда ты отдашь мне Велию, досточтимый.

– Гм… Видишь ли, Максим, Велия – не единственная из моих дочерей…

– Велия – единственная, о которой мы говорили с тобой в Гадесе.

– Верно, там мы говорили о ней. Но это было давно, и с тех пор прошло немало времени, и многое изменилось…

– Мои планы – нет.

– Но ведь ты теперь достоин гораздо большего. Я хочу предложить тебе свою законную дочь. Это же гораздо почётнее!

– Понял и оценил, досточтимый! Но что мешает тебе узаконить Велию?

– Гм… Да ничего не мешает. Удочерить её официально недолго и нетрудно. Но ты пойми, Максим, это ведь будет всё равно не то! Вся Мегара давно знает, что она была незаконной, и вровень с законными её всё равно никто считать не будет – таков обычай. У меня от второй жены дочь – вообще шмакодявка, но Велия, хоть и старше её годами, по достоинству будет считаться ниже, и брак с ней будет не так престижен. Я же предлагаю тебе настоящую невесту, которая откроет тебе путь в высшие круги карфагенского общества. Подумай об этом! А Велия – она тоже моя дочь, конечно, и люблю я её ничуть не меньше прочих, и я рад тому, что твоё отношение к ней осталось прежним, и за это я тебя только больше уважаю, но теперь ты достоин большего! Хочешь, отдам тебе Велию в наложницы? Мириам не против, даже сама меня об этом просит. Думаю, что и сама Велия поняла бы всё правильно и согласилась бы, если бы не Криула. Можно подумать, ей самой плохо у меня в наложницах живётся!

– Женщины чувствительны к официальному положению, досточтимый.

– Да знаю, не напоминай! Тошно! Недовольством моих испанских солдат мне грозит! Представляешь? Мне – недовольством моих солдат! И ещё Ганнибалом меня стращает. Меня – моим же старым другом детства и боевым товарищем, с которым мы наводили порядок в Испании и били римлян! Жена Ганнибала – тоже испанка, и моя дура – вот уж от кого не ожидал – вообразила, будто бы через неё она сможет вертеть самим Ганнибалом, ха-ха! Напугала, дрожу как осиновый лист! Ладно бы я ещё старику какому девчонку отдавал или рохле какому недоделанному! Так ведь тебе же отдать собираюсь, как она и хотела! Ну, не женой, наложницей, но ведь не простой же наложницей-рабыней, а почётной – такой же, как и она сама! Можно подумать, ты её обидишь! Ох уж эти мне женские капризы! Ладно, оставим это. Так как, возьмёшь в жёны Мириам?

– Прости, досточтимый, но мой выбор – Велия! О ней мы говорили с тобой в Гадесе, и её я хочу получить сейчас. Тогда, в Гадесе, ты не был уверен, достоин ли я её. Сейчас ты сам признал, что достоин. В чём препятствие теперь?

– Да никаких препятствий! Но не горячись, подумай как следует. Ну кто тебя торопит? Сколько понадобится, столько и думай – день, два, три, неделю – не тороплю.

– Боюсь, досточтимый, что моё решение не изменится.

– И чем же тебе Мириам плоха?

– Ну… гм… в общем, – я силился придумать что-нибудь необидное для её отца, и тут меня осенило: – Помнится, ты ещё тогда, в Гадесе, рекомендовал мне заняться как-нибудь со временем и этрусским языком. Разве Мириам владеет им?

– Да нет, только финикийским и греческим. Но какая разница? Велия, можно подумать, владеет им в совершенстве! Так, еле-еле, ещё хуже, чем ты сейчас греческим.

– Но всё-таки хоть как-то. Разве это не лучше, чем совсем никак?

– Ха-ха! Ловко извернулся! А теперь – говори настоящую причину!

– Ну… гм… Видишь ли, досточтимый… гм… Ну, из таких, как Велия, хорошие жёны получаются, а вот из таких, как Мириам… гм… в общем…

– Понял, не тужься! – буркнул Арунтий. – Хорошо, получишь Велию! Завтра же её официально удочерю, и на днях состоится ваша помолвка! Доволен? А теперь – уйди с глаз, упрямый дурень!

Я опасался гораздо худшего и доброму совету последовал без промедления, так что основная гроза пробушевала уже без меня. Ретируясь, я слыхал грохот, с которым мой будущий тесть производил энергичную перестановку кое-каких вещей в своих покоях. Не удивлюсь, если некоторым из них данная перестановка пойдёт не на пользу. Впрочем, не там я худшего опасался. Арунтий – всё-таки мужик, и умный мужик, и так уж в открытую беситься не станет, понимает ведь, что не к лицу. Но бабы! Не знаю уж, каким окольным путём донёсся слух до Юльки, но «соли попросить» она рабыню-служанку не послала, а заявилась самолично.

– Макс, ты идиот! Ты головой думаешь, или тебе нечем думать?! Тебя в детстве родители на пол башкой не роняли?! – при перемывке всех моих несчастных костей соль оказалась забытой начисто.

– Да нет вроде – что я, молдаванчик?

– А при чём тут молдаване? – Юлька сама с некоторой молдавской примесью, так что инстинктивно насторожилась.

– Ну, ты ведь в курсе, надеюсь, что у хохлов про молдаван такие же примерно анекдоты, как у нас про чукчей? Рассказать тот, про который ты мне напомнила?

– Да знаю и сама, задолбал! Я тебе конкретно говорю, а тебе всё смехреночки!

– И чего ты конкретно говоришь?

– Что ты – конкретный идиот! Ты хоть понимаешь своей дурной башкой, от чего ты отказался?!

– Ну, прежде всего – от большой головной боли.

– Это точно, у дятла голова не болит! Ты же дятел, Макс, самый натуральный дятел! Ведь как сыр бы в масле катался, если бы не был таким клиническим идиотом!

– А так – буду кататься как творог в сметане.

– Как говно в проруби! Ну дурак! Ну идиот! Головной боли ему не хочется – ах, какие мы нежные! Гордость у нас тут и чувство собственного достоинства! Ну невместно нам бэушную с довеском брать и рога носить! Осёл ты среднеазиатский! Мог бы в люди выйти, а будешь теперь сидеть на корточках и курить бамбук! Ты сам-то хоть понимаешь, какой ты идиот?! Да нормальные люди зубами и когтями в такое счастье вцепляются, хрен отцепишь, а он нос воротит! Ну почему ты такой пришибленный?!

– Потому что потому! Это моё дело, и я решил его так, как считаю нужным. Я тебе в твоих делах указываю? Вот и ты мне в моих указывать не будешь.

– Твоё дело?! А ты о нас подумал? Сволочь ты, Макс! Сволочь и эгоист!

– А вы-то тут при чём?

– При том, что ты – один из нас! Выбился бы в олигархи – нам бы протекцию составил, и все устроились бы как белые люди! А ты только о себе и думаешь, чурбан ты дубовый! Нормальной благополучной семьи ему захотелось! Да у кого ты её видел, такую семью, нормальную и благополучную? Все так живут и не капризничают! Ну идиот!

– Хорошо, сделай умнее и не повтори моих ошибок.

– И каким же это образом?

– Ну, выйди замуж за настоящего рафинированного олигарха, катайся как сыр в масле сама и составь всем протекцию.

– Да я бы с удовольствием, да только кто ж из олигархов замуж меня возьмёт? Им же всем таких же олигархичек подавай, а для «большой и чистой любви» у них у всех наложницы есть! Как и у тебя, кстати, рабовладелец долбаный! И у тебя – возможность была, тебе – предлагали! Ну почему ты такой идиот! Это ж сказать кому, так не поверят!

– Всё сказала?

– Да что тебе говорить! Тебе хоть кол на башке теши!

– Тогда уймись. А то сейчас опять раскипятишься и к потолку взовьёшься, а потолки тут каменные. Разобьёшь голову, и что я Серёге скажу?

– Да ну тебя, Макс! Дался тебе Серёга! У него вообще мозгов нет, поэтому нет и спроса, а у тебя они – есть, но у тебя они набекрень! Тебе самому не обидно?

– Юля, уйми эмоции. Ты у нас историчка или нахрена? Вот и давай-ка разберём ситуёвину спокойно и непредвзято в историческом ракурсе.

– Ну, завернул! Сам-то понял, чего сказал? Как ты это себе представляешь?

– А элементарно. Мы где находимся?

– Ну, в Карфагене.

– Который – что?

– Самый крутой мегаполис.

– Который «должен быть разрушен», дурында!

– Так это ж когда будет-то? Через пятьдесят лет! Мы при тутошней медицине до этого ещё и не доживём!

– Ты собираешься помереть тут бездетной? Лично я – нет.

– И я не собираюсь. Ну так и времени же – вагон, сам же говорил.

– Так смотря для чего. С учётом известной нам перспективы, наша задача – это устроиться комфортно и безопасно, нажить хороший достаток, а затем найти, куда бы нам слинять, чтобы и дальше наши потомки оставались в полной безопасности. Опасность им откуда исходит?

– От Рима, конечно.

– Ну и объясни теперь мне, дураку и клиническому идиоту, вот на хрена нам тут выбиваться в карфагенские олигархи, которые все на виду и все наперечёт? Ты думаешь, хоть какое-то из этих семейств римляне в покое оставят?

– Ну, там же не все такие, как Катон. Если уж на то пошло, так мы ведь знаем заранее, что проблема – в нём. Его что, устранить нельзя? Ты же сам как-то говорил, что это массовое производство современного ширпотреба тут не наладить, а в единичных экземпярах, если наплевать на цену, можно почти всё сделать. Ну так «изобрети» тогда какую-нибудь снайперскую винтовку. Тебе же ей не целую армию вооружать – на одного зловредного сенатора и одной хватит.

– На одного Катона – да. А он точно один? Его партия радикалов – не в счёт?

– Ну, он же там самый крутой.

– Просто самый известный из всех, поэтому и бесспорный лидер. Но сенаторов там и кроме него хренова туча, и все они давно уже разобрались меж собой по крутизне и по месту в «обойме». Король умер – да здравствует король. Ты половину римского сената предлагаешь мне перещёлкать?

– Ну, зачем половину? Нескольких самых непримиримых.

– Юля, они там почти все такие. Многие – участники Канн, а не Канн, так ещё какого-нибудь сражения с тем же исходом. Практически у всех погибшие родственники или близкие друзья. У большинства – разорённые армией Ганнибала виллы. Так это ещё только сенаторы и всадники, а кроме них там есть и крестьяне. А они – основная масса всех римских избирателей.

– А что крестьяне?

– А то, что их разоряет конкуренция с Северной Африкой. Карфагенский хлеб – дешевле в разы. И не только хлеб, а любая сельхозпродукция. Катон, Хренон, Звиздон – какая разница? Римские крестьяне и без них знают, что Карфаген должен быть разрушен.

– Ну, им же это не поможет. Про Гракхов же помнишь?

– Это мы знаем, а им самим сейчас откуда это знать? Сейчас их разоряет – ну, будет разорять через какое-то время – Карфаген. И всё, что как-то связано с Карфагеном, будет для римлян как красная тряпка для того быка. Карфагенское «высшее общество» – в особенности. Ну и на хрена нам лезть в него и мозолить римлянам глаза?

– Поэтому ты предпочитаешь быть подпольным миллионером Корейко?

– Ну, что-то вроде этого. А скорее – эдаким гибридом гражданина Корейко с доном Корлеоне. Деньги, влияние, сила, предложения, которые хрен кто отклонит, – но не на виду, а в тенёчке, не привлекая к себе лишнего внимания.

– А знаешь, Макс, ты ведь не просто сволочь и эгоист. Ты – хитрожопая сволочь и хитрожопый эгоист.

– Так мы ж, чёрные, все хитрожопые, гы-гы!

14. Тяготы женатого человека

– Максим, пора! Нам же на виллу ехать!

– Мммммм! Оооо, боги! За что такое наказание! – я попытался снова зарыться башкой в подушку, но эта мучительница, оставив безнадёжные попытки растормошить меня обычным способом, принялась колотить кулачками в бочину. Это в какой-то мере помогло – в смысле, глаза-то всё-таки я продрал, но толку-то с того! По-русски это называется «поднять подняли, а разбудить забыли»! Мысль Велии разбудить меня через сексуальное раздраконивание была вполне здравой – в теории, но на практике…

– Ну от тебя и несёт! Всё с тобой ясно! Софониба, принеси-ка чашу вина для этого страждущего!

– К себе бы принюхалась, – проворчал я для порядка. В итоге опохмелились и полезли отмокать в ванну вдвоём.

Всё это, вместе взятое, привело к тому, что я наконец проснулся, восстановил ориентацию во времени и пространстве, а заодно и сексуальную. А восстановив – осознал, где я, кто я, а заодно, кто рядом со мной. А именно – классная смуглая брюнетка среднего телосложения, юная, но уже с недавних пор достаточно искушённая и ничего не имеющая против. И вообще, она – моя законная жена, кстати, и у нас, между прочим, только-только начался «медовый месяц»! Естественно, наша помывка тут же перетекла в несколько иное занятие, для продолжения которого мы переместились в постель…

– Господин и госпожа! Вы не забыли, что вам ещё ехать на виллу!

– Оооо, боги! За что такое наказание! – простонали мы хором, когда Софониба наконец до нас докричалась, после чего рассмеялись вместе со служанкой.

– Вот теперь ты выглядишь гораздо лучше! – сообщила мне Велия. – Я бы даже сказала, что почти нормально.

– По сравнению с чем?

– По сравнению с утром! Ты был вообще никакой!

– Ну спасибо, просветила! А каким мне ещё быть после такого загула?

Загул и в самом деле был грандиознейший – как говорится, хорошо погудели. Арунтий – настоящий мужик и дулся недолго. Обломившись с пристройкой в «хорошие руки» своей непутёвой старшей дочки, зла он на меня за это держать не стал. Велию он узаконил честь по чести, да и Велтура заодно – нечего и ему в подвешенном состоянии болтаться, помолвку нам организовал по высшему разряду, да и со свадьбой мурыжить нас не собирался. Традиционный выкуп за невесту он назначил мне чисто символический – пару хороших быков для жертвоприношения богам. Быки – они ведь большие, выглядят солидно, а цена их для меня была давно уже не разорительной. А уж если учесть, кого я «за них» получаю – так и вовсе смехотворной. За красивую невесту даже у тех же афинян трёх, а то и четырёх быков в старину давали, и это за простую, ни разу не дочку олигарха. Чисто ради приличия я хотел добавить, но отец Велии и слушать не пожелал – какой тут, к воронам, выкуп после того, как я ему такие дела провернул!

Свадебную церемонию тесть обставил скромненько – ну, по его понятиям. Не было торжественного шествия через всю Мегару – так только, относительно небольшой внутриклановый междусобойчик. Только ближайших соседей для приличия пригласили для солидности мероприятия. Но народу тут и своего хватило за глаза. Все обитатели особняка, этруски клана, представители от наёмников, в том числе и вся моя компания, включая и старых испанских сослуживцев – толпа для «скромненького» мероприятия получилась внушительная. Подружки невесты сплясали что-то ритуальное, её подвели ко мне, Арунтий соединил наши руки, жрец зачитал что-то по-этрусски, и на этом, можно сказать, покончили с торжественной частью.

Пир тоже был по олигархическим меркам «скромненький», то бишь не на всю Мегару. До излишеств классических позднереспубликанских и раннеимперских римских пиров здесь пока ещё не докатились, всё было проще и функциональнее, но нам за глаза хватило и этого. Никто ведь, собственно, и не ждал соловьиных языков в меду, фазаньих мозгов или циррозной печени гусей-алкоголиков, гы-гы! На Востоке, говорят, у тех же Селевкидов и Птолемеев подобные обезьяньи понты уже практикуются, но уже в Греции этого не одобряют, а законодательница античных мод – пока ещё сама балканская Греция, а не эти разжиревшие на содранных с крестьян трёх шкурах деспотии эллинистического Востока. Поэтому и элита Карфагена больше пока подражает Греции, чем этой азиатчине.

Но уж обставлено было мероприятие по всем античным канонам. Мне впервые в жизни пришлось есть и пить лёжа, и не могу сказать, чтобы это отличалось каким-то там особым удобством по сравнению с нормальным сидячим насыщением. Скорее уж, сдаётся мне, обыкновенный заимствованный с Востока выпендрёж, который сдуру успели оттуда перенять и греки – ага, и отдувайся тут теперь из-за них! Но – увы, положение обязывало. Рядом точно так же страдала Велия, хоть и имевшая в этом отношении некоторый опыт, но больше привыкшая всё же к куда более простым испанским посиделкам.

Зато уж развлекательная программа оказалась на высоте. Сначала, для затравки, нас разогрели музыкантши и танцовщицы из числа молодых домашних рабынь. После них ввалились ряженые с песнями и шутками – в основном на греческом, но Велия переводила мне то, во что я не успевал въехать сам, так что в целом вышло достаточно весело. Потом выступила приглашённая в качестве тамады греческая гетера, настоящая, из окончивших школу гетер в Коринфе, неистощимая на всевозможные весёлые выдумки. Оказалось, что и эти античные греки – большие любители пародий, и в этом деле не очень-то отстают от современных русских. Вроде бы она и классику какую-то читала, но с такой отсебятиной, что все ржали, схватившись за животы. А заготовок такого рода у неё оказалось немало – профессионалка как-никак.

Но и это, как оказалось, было ещё далеко не всё. По её знаку в зал вбежали её девушки-танцовщицы и такое сплясали! Не «Лидо», конечно, и не «Мулен Руж», так что задранных выше башки ног а-ля французский канкан мы не увидели, но практически всё остальное было точно, так что в целом шоу они изобразили увлекательнейшее. Умеют, млять, эти греки даже без крикливой роскоши пыль в глаза пустить, а исключительно за счёт хорошего вкуса, тут надо отдать им должное. Поэтому, собственно, и законодатели высокой античной моды, превзойти которых только за счёт роскоши ещё кое-как можно, а без неё – нечего и мечтать о несбыточном.

На этом закончилась традиционная часть мероприятия, и дальше народ гудел уже в вольном режиме. Кто-то пел, кто-то пил, кто-то плясал, кто-то просто галдел.

Я – наконец-то открыто и на совершенно законном основании – облапил то ли ещё невесту, то ли уже жену, и мы увлечённо ворковали по-турдетански, совершенно не заботясь о том, все ли окружающие нас понимают. Впрочем, никому уже ничего понимать и не требовалось. Здорово перебравшая вина Мириам – подозреваю, что перед этим она и конопли втихаря где-то курнула – вздумала было попробовать переплюнуть танцовщиц гетеры, но её отец решительно пресёк начавшуюся попытку стриптиза, велев ей идти к себе и хорошенько проспаться.

Недовольно зыркнув, она зацокала металлическими набойками сандалий так, что заглушила даже бубны музыкантш. Но не успел затихнуть цокот её «подков», как на освободившееся место выперлись Юлька с Наташкой. Перепутав по простоте душевной античное празднество с современным светским раутом, обе пришли на мероприятие в сшитых из привезённого им «дикого» шёлка весьма откровенных платьях с высокими разрезами по подолу, под которые они не удосужились пододеть нижних юбок. Голыми ляжками в античном мире сверкают вообще-то только шлюхи, а эти, хорошо поддатые, ещё и современные дискотечные танцульки изобразили. Потом Юлька, шатаясь на своих нетвёрдых ногах, пожелала станцевать медленный танец со мной, что было для античного социума и вовсе уже из ряда вон – жених по туземным меркам должен быть с невестой, и это без вариантов. Спасибо хоть, Васькин сообразил, что к чему, и в настойчивой манере заправского мачо потащил её танцевать с ним. Та была уже в том состоянии, когда «один хрен», так что особо и не кочевряжилась. Но в результате поддатые аборигены, заметив, что Юлька танцует не с тем, с кем сюда пришла, да ещё и лапать себя позволяет, степень тяжести её поведения оценили соответственно, и если Наташка, опомнившись, юркнула обратно к Володе, то раздухарившаяся Юлька столкнулась с целой очередью желающих познакомиться с ней поближе, чему ещё и не слишком противилась. В результате из-за неё вспыхнул мордобой, в ходе которого Серёга с помощью ближайших камрадов её таки отстоял, но и схлопотал при этом нехило. Потом как-то разобрались и угомонились, и мы с Велией наконец-то дождались нашей первой брачной ночи.

Это-то были ещё цветочки. Классический античный пир, если не доводить его до римских позднереспубликанских и имперских извращений, – это всё-таки не банальная попойка, а культурное мероприятие. У греков на них и философские диспуты ведутся, и научные, и об искусстве говорят. У нас тут тусовка, конечно, ни разу не греческая, так что больше по развлекательной части. Но главная беда в том, что это мероприятие оказалось не на один день.

Развлекательная программа, правда, предусматривала теперь уже и некоторое разнообразие. После эротического шоу танцовщиц гетеры во внутреннем дворе начались состязания борцов и боксёров. А потом мы и вовсе выпали в осадок – боксёров сменили вооружённые рабы, устроившие натуральные гладиаторские бои! Наши думали, сейчас кровь польётся, уж больно лихо гвоздили друг друга бойцы, но Арунтий пояснил, что у этрусков смертельные поединки устраиваются только на похоронных обрядах больших и уважаемых людей, а на радостных празднествах никто крови зря не проливает – ну, разве только если случайно. И действительно, вопреки нашим опасениям, никто из бойцов так никого и не убил и даже серьёзно не поранил. Не те ещё, хвала богам, времена.

Но, хотя дрались и показушно, без смертей и увечий, оружие было вполне себе железным, хоть и не заточенным, и удары им наносились добротные. Один из тех бойцов, изображавший греческого гоплита, войдя в раж, сделал такой колющий выпад, что погнул свою махайру! И это был ещё не самый тяжёлый случай. Через пару боёв после него уже другой гладиатор, изображающий римского легионера согнул свой «испанский» гладиус ещё хлеще! Наши иберы, не поняв такого юмора, выпучили глаза от изумления, но наш наниматель, отсмеявшись, объяснил, что именно этот меч – из партии полуфабрикатов, купленных в Италии у римских оружейников. Вот как раз такими же мечами будут теперь воевать эти хвалёные римские легионеры! У нас и раньше-то ходили слухи, что римляне только форму испанского меча переняли, а качество железа – каким было оно у их старых мечей, таким и осталось, но чтобы настолько… Иберы едва не попадали со смеху.

Потом, после небольшого перерыва, заполненного новым выступлением танцовщиц гетеры, Арунтий предложил всем пройти ко двору наших казарм у стены Мегары, где места побольше и есть где развернуться настоящему представлению – это, оказывается, у него было «ненастоящим»! Вот там – да, там дали копоти!

На просторе широкого двора помещались одновременно до десятка пар бойцов, что позволяло представить и небольшое групповое сражение. Были среди бойцов и бабы, изображавшие амазонок из греческих мифов. Но круче всех прочих сражались «испанцы» с «римлянами». Вслед за ряжеными рабами выступили и настоящие вояки, сменив боевое оружие на тупое учебно-тренировочное и продемонстрировав нам высший класс боевого фехтования. В отличие от той тупой и кровавой месиловки, которая впоследствии будет развлекать римскую чернь, перед нами было зрелище для знатоков и ценителей боевого мастерства. Зрители, воспитанные в соответствующем духе, были в восторге.

Увы, после тех солдатских забав их неизбежным естественным продолжением стала и солдатская пирушка. Откровенно говоря, я бы с удовольствием от неё уклонился, но кто ж меня спрашивал! Попробовал бы я не выпить с нашими камрадами в честь своей собственной свадьбы! А учитывая их количество, хотя все ведь всё прекрасно понимали и старались меня щадить, суммарная доза в итоге получилась нехилой. Ну и какое здоровье надо иметь, чтоб столько квасить? Геракл я, что ли?

Пожалуй, я бы всё это выдержал – всё-таки продукт натуральный, экологически чистый, не наша современная химия, – если бы на этом и закруглились. Но оказалось, что не один только будущий распятый бог христиан любит троицу. И на третий день «банкет» всё ещё продолжался…

Наверное, тут бы я и вообще пал смертью храбрых… тьфу, пьяных, если бы не сопутствующая культурная программа. В этот день мой тесть решил поразвлечь публику экзотическим и действительно опасным зрелищем – ритуальной критской игрой акробатов с быком. Я-то думал, она приказала долго жить вместе с минойским Критом в знаменитый кризис бронзового века, но оказалось – живучая, как и сами критяне. Те самые библейские филистимляне, один из «народов моря», ставшие вместе с ближневосточными семитами родоначальниками финикийцев и передавшие им свои мореходные навыки – это выходцы как раз с того Крита. И игра эта у южных финикийцев, оказывается, сохранилась, хоть и утратила своё прежнее сугубо религиозное значение, став просто опасным видом спорта для экстремалов. Представляла команду этих критян их соплеменница, выряженная под древнюю критскую богиню со змеями. После её речи и старинного ритуального танца с извивающимися гадами в обеих руках настала наконец и очередь самих акробатов с их большим рогатым оппонентом.

Эти молодые ловкие парни и девчата, добрая половина которых была едва ли старше Велии, действуя командой и отвлекая быка друг от друга, по очереди совершали акробатические прыжки через него. И хотя сам бык был специально выведенной породы, тяжёлой и неуклюжей, да ещё и весьма тупой, пару раз кое-кто из критских смельчаков оказывался буквально на волосок от гибели. Бык ведь не гладиатор-человек, с которым можно договориться о зрелищном спектакле, он разъярён не на шутку, и если уж боднёт рогами, то всерьёз, насмерть. В оригинальном критском варианте эта обрядовая игра была своего рода жертвоприношением, в котором боги сами выбирали себе жертву – быка или человека. Теперь те времена уже в прошлом, игрового быка никто в жертву не приносит, и команда уритских акробатов имеет теперь возможность играть каждый раз с одним и тем же давно знакомым быком, что, конечно же, здорово снижает риск смертельного исхода. Бык теперь тоже член команды, просто очень своеобразный, с которым не рекомендуется зевать и расслабляться…

После опасного выступления акробатов нас снова развлекали танцовщицы, но это было не вместо, а в дополнение к пиршеству. Сама гречанка рядом с моей разлеглась, по другую сторону от меня, и чего-то ей втолковывает по-гречески, моя переспрашивает, та ей разжёвывает. Говорят вполголоса, да и не в том я уже немножко состоянии, чтобы в греческую речь вникать. Судя по отдельным словам, которые всё же разбираю, гетера её нужному делу учит – ага, как меня получше в постели ублажить, против чего возражений у меня уж точно никаких. Остальной же народ просто гудел. Сломленные было Бахусом после первого дня пира оклемались за второй и сменили сломленных после второго, а нам смены не было и не полагалось. В конце концов даже Арунтия сморило, хоть и здоровый бычара, дайте боги каждому. А каково пришлось мне! Ну и каким мне, спрашивается, ещё быть после такого загула? Ага, скромненького такого, по меркам некоторых, не будем тыкать пальцем! Вот они, тяготы женатого человека! А ведь ещё только-только жениться успел – что ж дальше-то будет, гы-гы!

А дальше – поездка на «дачу». Видимо, не одни только современные русские начинают бухать на квартире, а продолжают на даче. Наниматель наш и мой с некоторых пор тесть, хоть и ни разу не русский, а толк в этом деле, похоже, понимает. Нет, шутки шутками, а какого всё-таки рожна ему там понадобилось на самом деле? Увы, не только родное отечественное начальство имеет гнусную привычку играть в таинственность и ни хрена не объяснять подчинённым служивым заранее. Включил классического начальника и Арунтий, так что, похоже, цель поездки прояснится только на месте. Что ж, его дело командовать, наше – повиноваться.

Поехали снова в направлении предгорий, как и в прошлый раз, но теперь уже несколько ближе – не на охоту всё-таки едем, и выбираться за пределы населённых мест не требовалось. По дороге выяснилась и причина – в результате репрессий Ганнибала против вдохновителей и организаторов хлебной спекуляции бесхозными оказались не только их мегарские особняки, но и загородные «дачи», и наш босс прикупил по такому случаю недвижимости. Мы продвигались вдоль довольно большой полноводной реки – ага, хороша Сахара! Хотя это мы её уже на пути к опустыниванию застали – раньше, в так называемый Большой климатический оптимум, она вообще была эдаким райским уголком – не то что хорошо известная нам современная.

Естественно, вся местность была хорошо обжита и довольно плотно заселена. Повсюду виднелись виллы землевладельцев – зажиточных карфагенян, а между ними их обработанные земли. Берега по всему нижнему течению реки были изрезаны густой сетью ирригационных каналов, обеспечивавших круглогодичное обильное орошение полей, напоминая Египет. Это была основная житница Карфагена, дававшая ему львиную долю его пшеницы. Где-то шла уборка осеннего урожая, где-то он был уже полностью убран, и поля вспахивали под посев весеннего – в Северной Африке снимают два урожая в год.

Выше по течению реки земля была окультурена, конечно, ещё не в той степени, да и виллы располагались реже – начинались предгорья. Здесь было уже гораздо меньше пшеничных полей и больше плантаций и просто рощ. Видно было, что вся эта территория занята карфагенянами значительно позже низовий и ещё не до конца ими освоена.

Крупных латифундий с сотнями рабов, которые якобы Рим перенял именно у Карфагена, мы так и не увидели – карфагенские земельные магнаты владели большим числом малых поместий, с двумя или тремя десятками рабов каждое, разбросанных там и сям. Хотя встречались, конечно, владения и покрупнее, но и им было далеко до будущих римских. Рабов на пятьдесят, редко когда на сотню – вот, пожалуй, максимальный размер для карфагенского землевладельца.

Как раз к одной из таких самых крупных «латифундий», оказавшейся недавно купленной нашим нанимателем, мы и подъехали. Обширность относящихся к ней земель, возможно, была и не столь велика – невооружённым глазом виднелись в отдалении виллы соседей, но дом – нет, целый дворец, хоть и не крупнее городского мегарского особняка – явно предназначался ну никак не для среднестатистического карфагенского «помещика» – добротная такая олигархическая «дача».

По фасаду перед колоннами портика статуи, на стенах даже снаружи мозаичные изображения, а в купальне можно хоть заплывы на скорость устраивать. Внутренний двор уж всяко не меньше, чем общественный в нашей инсуле – ну, может быть, немного поуже, чем в ней, но зато подлиннее, и всё это с роскошными декоративными насаждениями, со статуями да с фонтанчиками.

В общем, недурную недвижимость хапнул наш босс по случаю. Престижную, иначе не скажешь. По сравнению с ней все окрестные виллы соседей выглядели жалкими нищенскими халупами.

Хотя если сравнивать их не с арунтиевским дворцом, а меж собой, то бишь в собственном ценовом классе, то некоторые были очень даже ничего.

– Взгляни вон на ту! – Хренио указал мне на добротное строение с башней в старопуническом стиле. – Почти настоящий испанский кастильо!

– Нравится, Хул? – спросил его Арунтий, хитро прищурившись.

– Не сравнить с твоим владением, досточтимый, но и это тоже достойное!

– Ты бы не отказался приобрести такое, если бы мог его себе позволить? – босс прищурился ещё хитрее.

– О чём тут говорить, досточтимый! Если бы только мог – приобрёл бы его себе с огромным удовольствием!

– Ну так получи тогда своё удовольствие бесплатно – дарю! Ха-ха!

Ошеломлённый испанец в самом деле выглядел смешно – особенно, когда все кинулись наперебой поздравлять его с переходом в класс помещиков-землевладельцев, по его собственным понятиям – эдаких самых натуральных идальго и кабальеро! Нет, что ни говори, а такому боссу служить – хрен пожалеешь! Он здесь, оказывается, не одно только «имение» приобрёл, а несколько, и теперь изволил жаловать землями своих служивых! Я уже чуял, чем дело пахнет и для меня самого, и лихорадочно озирался в поисках такого же примерно «кастильо», как доставшийся только что как с куста Васкесу. Тесть наблюдал за мной с ухмылкой, а Велия даже пару раз прыснула в кулачок. Ага, смешно ей, а вопрос-то ведь нешуточный – о её приданом, между прочим! Хоть и не ради него я на ней женился, но если дают и его, да ещё и не скупятся, то хотелось бы чего-нибудь получше. Увы и ах, такого же «кастильо» с башней вроде средневекового донжона мне в поле зрения что-то не попадалось, а жаль! Ну, Васькин, глаз алмаз, прямо из-под носа выхватил! Ну неужто хитрожопее меня оказался? Наконец мои глаза зацепились за простое с виду, но мощное строение, расположенное на холме и обнесённое солидной каменной стеной – ещё ни разу не полноценный замок, но уже его достаточно хороший полуфабрикат, хоть и требующий серьёзной доработки. Если довести до ума – что-то вроде классического романского замка может выйти – приземистого, но добротного, посерьёзнее, чем этот, выхваченный у меня из-под носа Хренио. Я уже начал раскатывать губу, но – увы, меня ждал облом.

– Ну что у тебя за вкус, Максим? Разве это жильё для приличного человека? – поморщился Арунтий. – Нет, в этой пещере для каких-то дикарей ты с моей дочерью жить не будешь! А жить вы с ней будете… гм… вон там!

15. Дача

Я ведь, кажется, уже говорил, как я ненавижу эти помпезные греческие фасады с открытой колоннадой у входа? Ничего, повторение – мать учения! Ненавижу! В Кордубе мы едва не погибли, обороняя как раз такой портик от напавших на нас бандитов, и там я твёрдо решил, что когда буду остепеняться и обзаводиться собственным домом, то такой – хрен куплю! И точно – хрен купил бы, потому как если уж я от чего-то зарёкся, то значит – зарёкся. Да только тесть меня не спрашивал, а дарёному коню в зубы не смотрят.

Та «дача», которую он преподнёс мне, по размерам была, конечно, куда меньше его собственной, но по стилю она тужилась, пытаясь вытянуть на аналогичную греческую помпезность снаружи и на соответствующую комфортабельность внутри. Шик, последний писк карфагенской моды, млять! Так это он именно меня самого на ней «испоместил», как это в старину у нас называлось, а в качестве приданого Велии её отец ещё и пару виллочек поменьше и попроще к моему поместью прибавил, отчего оно получилось в целом почти втрое крупнее, чем у Васькина. Ага, эдакое уютное семейное гнёздышко! Моя дражайшая половина пришла в неописуемый восторг, который пришлось изображать и мне. Нет, ну подарок Арунтия был, конечно же, щедр и великолепен, я ж разве спорю, но всё же…

– Ты рассуждаешь как воин и хочешь иметь крепость, – понял он меня. – Но от кого ты здесь собрался обороняться? Наш покой надёжно охраняет армия Ганнибала! Кто осмелится выступить против неё?

– Так это пока у нас есть Ганнибал…

– А куда он денется, Максим? Ну, не будет он на следующий год суффетом, но армия-то тут при чём? Армия – его, и с ней нам не о чем тревожиться!

И вот что я мог сказать ему на это в ответ? Как с правоверным мусульманином бесполезно спорить о достоинствах арабского скакуна, так и с карфагенским олигархом и однокашником Ганнибала – о могуществе этого великого пунийца. Много ли тут толку от моего послезнания, если ему противостоит святая непоколебимая вера? Оставалось только надеяться лишь на то, что время ещё есть, и уж я-то успею подготовиться к предстоящим неприятностям. Ведь предупреждённый – вооружён. Пока же по уму следовало вступать во владение и вникать в состояние дел.

Только теперь я и понял, что такое настоящий рабовладелец. Пара-тройка рабов-слуг – это так, мелочи. Вот добрых полсотни рабов – а именно столько их у меня и оказалось с учётом приданого Велии – это да, это уже ни разу не детские игры в римских патрициев, гы-гы! Тут всё уже всерьёз – но боги, как же всё запущено!

Юлька как-то раз цитировала нам Катона – того самого, который кроме своей зоологической ненависти к Карфагену и фанатичной преданности всем старым римским обычаям оказался ещё и величайшим римским экономистом. Этот деятель, оказывается, вычислил нормы довольствия для солдат… тьфу, сельскохозяйственных рабов – как по жратве, так и по шмотью и прочему. В период уборки урожая, когда работы тяжёлые – побольше, посытнее, после уборки, когда работы становятся уже полегче – урезать паёк, не хрен их баловать. Износит раб тунику – так при выдаче ему новой лохмотья старой у него забрать, из них ещё лоскутные одеяла шить можно. Состарился раб – продать, пока совсем не одряхлел, и поскорее купить нового. В общем, умеет сенатор все соки из рабов выжать. Или ещё только будет уметь? Хрен его знает, да и без разницы мне, если честно. Важнее то, что великий римский экономист, считается, якобы от карфагенян эту систему заимствовал. С одной стороны, вроде бы и правдоподобно, финикийцы ведь за копейку удавятся и уж миндальничать не станут там, где их финансовый интерес затронут. Но с другой стороны, тот же Магон – не тот, который брат Ганнибала, а тот, который классик карфагенской агрономии – рекомендовал с рабами обращаться хорошо и даже женить их советовал, чтоб к хозяину крепче прикипали. Ну и кому верить? Оказалось – и тому, и другому. Одни хозяева одним рекомендациям следовали, другие – противоположным. Бывший владелец моей «дачи», сам о том едва ли подозревая, был ярым последователем вражьего учения Катона. Ну, не так чтоб абсолютно, но в основном, в общих чертах. Мы с моей супружницей прифонарели, как увидели, что тут творится. Ну прямо как в родной отечественной «непобедимой и легендарной», только ещё и с поправкой на вполне себе законное и ничем не замаскированное рабовладение.

Я бы ещё как-то понял логику прежнего хозяина виллы и его управленческого персонала, будь всё это продиктовано каким-то патологическим садизмом – омерзительно, нерационально, но по-своему логично, понять можно. Но в том-то и дело, что, как я понял из разговора с управляющим, убеждёнными маньяками-садистами тут никто, собственно, не был. Вместо этого присутствовал маразм в его чистейшем и незамутнённом виде – по принципу «не высовывайся», «будь проще, и люди к тебе потянутся». Ну не любил этот прежний хозяин «шибко умных», а любил простоту, и любил её до такой степени, что она давно уже стала хуже воровства. А что она вдобавок оборачивалась ещё и нешуточным издевательством над людьми, и вовсе никого не интересовало. Кто же считает за людей какую-то «говорящую скотину»?

Урожай в предгорьях созревает несколько позже, чем в низине, и здесь только начиналась его уборка. Проехавшись вдоль поля, я увидел такую картину маслом, что аж выпал в осадок. Надсмотрщик в поте лица погонял рабов-жнецов, активно трудясь и своей лужёной глоткой, и хлыстом, и видно было, что никто не волынит, но производительность просто удручала. Приглядевшись, я въехал – качество античного железа, помноженное на ту самую маразматическую «простоту». Если уж и оружие ширпотребовское в этом мире дерьмовое, то что говорить о сельскохозяйственном инструменте? Тупые и ржавые серпы не перетачивались, наверное, с самого момента своего выхода из кузницы, и не столько перерезали, сколько перетирали жёсткие стебли спелой пшеницы. А что тут поделаешь? Железо – мягкое, тупится быстро, и если его постоянно перетачивать, так за пару сезонов весь серп и сточишь. Кто ж потерпит такой убыток хозяйству? Вот так мне объяснил это дело надсмотрщик – и не иначе как изумляясь в душе полной некомпетентности нового хозяина! Самое забавное, что с науглероживанием железа античный мир знаком уже не одно столетие, да и упрочнение металла за счёт нагартовки при холодной ковке – вовсе не тайна за семью печатями. На вилле что, кузницы нет? Есть, конечно, как же без неё-то. А вот кузнеца при ней не оказалось. А зачем он в ней нужен, когда там делать совершенно нечего? Сюрреализм, млять, вот хоть стой, хоть падай!

Укруфа я, не ожидая такой засады, оставил в городе на хозяйстве, но тут, хвала богам, кузнец нашёлся на одной из малых вилл жениного приданого. Не то чтоб очень уж классный специалист, но хотя бы дело своё более-менее знающий, и отбить и «оттянуть» давно уже закруглившиеся лезвия серпов вполне способный. Этим я его и озадачил с ходу, приказав надсмотрщику после получения доработанных серпов организовать их заточку. Больше сей секунд, не останавливая работ надолго, сделать было ничего ещё нельзя, и для начала я решил пока удовлетвориться этим. Будем, как говорится, пить глотками.

Мельница – ну это, млять, вообще что-то с чем-то. Мало того что ручная – раб ходит по кругу, вертя жернов рычагом – так она же ещё и одноместная, то бишь заведомо несимметричная, и немалая часть усилий раба расходуется на преодоление трения из-за перекоса, а не на полезную работу по помолу зерна. Сколько при этом в муку добавляется и каменной пыли, не полезной ни зубам, ни желудку – это вопрос уже отдельный. Оно-то конечно, и по кандалам видно, что мучается явно провинившийся в чём-то «каторжник», но уж так-то на хрена? Тем более что он один хрен выматывается, и его время от времени приходится подменять другим рабом, судя по отсутствию кандалов, ни в чём абсолютно не повинным. Ну и смысл тогда в таком наказании? А ещё один рычаг туда приспособить, симметричный первому, да вдвоём и вертеть спокойно и размеренно, не перенапрягаясь и не изнашивая жернов – религия, что ли, не позволяет? По уму, так и ишака к помолу зерна припахать можно, и какой-нибудь хитрой мельницей заморочиться, но это уже и времени требует, и этим позже займёмся, а пока – хотя бы так. Мне же результат в виде продукции нужен, а не «чтоб загребались»!

Земляные работы по ремонту оросительной системы меня тоже не порадовали – крики, свист и хлёсткие удары плетей с розгами, все в мыле, а толку – чуть. Ну так и чему удивляться? Ведь какие серпы – такие же в точности и насадки для мотыг с заступами. Ладно, сегодня кузнец с серпами занят, орудия землекопов – на завтра.

Я вовсе не противник трудотерапии для всевозможных лодырей, дурачья и хулиганов, да и вообще, люди должны быть заняты, поскольку безделье расхолаживает. Но тупая и заведомо бессмысленная работа, эдакий сизифов труд, своим самоочевидным маразмом раздражает и расхолаживает ещё хуже того безделья. Люди, конечно, должны быть заняты, это да, но – чем-то полезным, и эта полезность должна быть очевидной для них самих. Разом всё менять не будем, сам после армии и завода люто ненавижу картину маслом под названием «наведение порядка новым начальством», когда вместо спокойного и вдумчивого внесения усовершенствований все ставятся на уши и строятся в две шеренги на подоконниках, а маразма не убавляется, а только прибавляется. Нам такого не надо, мы будем медленно и методично, зато по уму.

Вот взять, например, кормёжку рабов. Ячмень – пища дешёвая и питательная, но отчего же не поразнообразить её бобами и зеленью? Один ведь хрен они не покупные, а свои, на землях виллы же и выращенные, так неужто разорят? Повар с дополнительной готовкой не справится? Верно, один – не справится. Справится с помощницей. Где мне её взять? Верно, люди все заняты – тупыми серпами жнут, тупыми мотыгами канавы роют и огонь трением на по-идиотски организованной мельнице добывают. Прежний хозяин был, как выяснилось, большим любителем простого сельского отдыха, скрашенного для него наслаждением от созерцания того, как пляшут языки пламени в очаге, как журчит вода в оросительных арыках и как вгрёбывают другие люди. А ещё он был большим любителем комфорта в быту, и при всеобщей занятости у него целых две рабыни были задействованы в ночную смену – работать опахалами в качестве вентилятора и «Фумитокса». А то жарко и комары досаждают. Замену «Фумитоксу» Велия придумала быстро, приказав к вечеру раскладывать у окон свежие веточки грецкого ореха и пересадить с самых дальних клумб на ближайшие какие-то цветы, в которых я ни ухом ни рылом, но которые, по её словам, прекрасно отпугивают кровососов. Вентилятор я сей секунд изобразить, конечно, не мог, но на будущее такую задачу себе поставил, а пока решили с супружницей, что хватит нам и одной опахальщицы – пообмахивает нас, пока не заснём, и пущай сама дрыхнет, надо будет – растолкаем. А вторая будет повару помогать, и меняться будут через раз. Таким манером и мы без комфорта не останемся, и рабы наши будут питаться поразнообразнее.

Зайдя на склад инвентаря и инструмента и обозрев его содержимое, я молча сел на жопу – управляющий даже забеспокоился, не поплохело ли новому господину. Да нет, не поплохело, хотя его заслуги в этом не было. Просто прихренел я от ТАКОГО, млять, разгребайства предшественника. Ведь у него было практически ВСЁ! Ну не урод ли?!

Жатка малая под ишака и жатка большая под вола бросились мне в глаза сразу же. В чём неисправность? А ножи у обеих затупились, видите ли! Да и не любил прежний хозяин, когда рабы бездельничали. Вот и новому господину теперь тоже придётся голову ломать, чем занять жнецов, когда те ОСТРЫМИ серпами сделают свою работу пораньше срока – это он типа тактично покритиковал мои «необдуманные» нововведения. Но мне было не до доказывания ему очевидной для меня вещи, что лучше поломать голову над работой для людей, чем над тем, где взять лишние человекочасы на всё громадье моих планов. Я уже разглядывал так и бросившееся мне в глаза вполне приличное для античной рабовладельческой эпохи промышленное оборудование.

Я-то ведь думал, что токарный станок с ножным приводом появился только в Средневековье, но оказалось – вот он, уже известен далеко не одним только греческим яйцеголовым. Он даже исправным оказался, как ни странно, просто не использовался «за ненадобностью». Вполне исправным оказалось и точило с настоящим абразивным кругом, тоже никому не нужное – это при рабах, вгрёбывающих тупым инструментом, млять! Но по-настоящему меня выбило из колеи водяное колесо – хоть и сломанное, правда, но ведь когда-то же наверняка исправное и для чего-то ведь тогда использовавшееся! Ну уроды, млять! Над применением станка и колеса я решил подумать на досуге, когда время будет, а пока предупредил управляющего, что если послезавтра увижу хоть одного раба с тупым инструментом – он сам присоединится к нему за компанию. Не орал на него, слюной не брызгал, ногами не топал – зачем это? Просто нормально спокойно предупредил. Заодно и насчёт обеих жаток озадачил – не к завтрашнему дню, конечно, я ведь прекрасно понимаю объективные трудности, но последнее хлебное поле будет убираться либо этими жатками, либо управляющим с надсмотрщиками под надзором кого-нибудь из рабов. Например вон того кандальника с мельницы, гы-гы! Тёща вон вообще советует сменить управляющего с надсмотрщиками. И хотя я вовсе не сторонник того, чтобы в моём доме все важнейшие вопросы решала тёща, дельный совет я готов выслушать вообще от кого угодно. Хоть от тёщи, хоть даже от самого последнего раба – если он дельный, конечно. Будучи рабом и сам, как и его надсмотрщики, управляющий всё понял правильно…

Тёща, кстати говоря, помимо подыгрывания мне в воспитании управляющего, ещё и здорово помогла Велии принять бразды правления на кухне и в кладовых. Конечно, та вполне справилась бы и сама, но опыт – важное подспорье. Ужин был приготовлен уже под новым руководством. Праздничный, естественно, – ведь мы справляли новоселье.

И не зря затеяли – к вечеру подъехал проведать нас сам Арунтий. По-простому подъехал – ну, в его понимании: в сопровождении небольшого факельного шествия, но в скромненьком таком возке, запряжённом парой мулов. За ужином он долго хохотал, когда бабы «нажаловались» ему на мои нововведения. Посидели мы хорошо. На вино, впрочем, никто особо не налегал – ни у кого не выветрились ещё впечатления от «скромненького» свадебного пира. Пожалуй, больше нас гудели рабы, для которых по случаю смены хозяев тоже устроили своего рода пирушку. Потом тесть, которого ждало ещё немало дел у себя, откланялся, да и Криулу с собой забрал, да и застолье как-то рассосалось, и мы с Велией завалились в постель даже почти вовремя.

Утром следующего дня, сразу же после завтрака, я продемонстрировал своему управляющему, что об отданных ранее приказах не забываю, затребовав к осмотру серпы жнецов. Но тот и сам как-то не рискнул проверять меня на вшивость, так что жатвенным инструментом я остался доволен – лезвия отбиты, оттянуты и заточены на совесть. Зато он здорово труханул, когда я пожелал осмотреть инструмент землекопов, который привести в порядок, конечно, не успели, поскольку кузнецу вчера хватило за глаза и серпов. Рвать и метать я не стал, мне ведь результат нужен, а не заикой человека сделать, но вчерашнего решения я так и не отменил, послав его лично вместе с землекопами к кузнецу и велев без доведённого до ума инструмента не возвращаться. Чем землекопы будут заниматься, пока их инструмент в порядок приводится? А вот как раз пусть кузнецу в этом и помогут – под его чутким руководством! В общем, наставил его на путь истинный. Вдобавок мы сами с Велией ещё и сопровождали их колонну верхом, поскольку решили заодно проведать и малые виллы её приданого. Но там-то, хвала богам, картина была совсем другая.

Раньше они все были сами по себе, то бишь у каждой был свой собственный владелец, а для мелкого хозяйства бардак непозволителен. На одной – той, где имелся кузнец – была всего дюжина рабов, включая управляющего и надсмотрщика. Так там и обращались с ними совсем иначе: рабы выглядели сытыми и не задроченными, но зато и работали практически без понуканий. Палка у надсмотрщика имелась, но использовал он её в основном в качестве указки, а там, где дело не ладилось, он не только драл глотку, но и подключался к делу сам, и видно было, что работники его не столько боятся, сколько уважают. Сразу видно, что коллектив дружный, сработанный и обстановка в нём вполне здоровая. Другое дело, что наш приезд они встретили весьма настороженно, не ожидая от состоявшегося помимо их воли «укрупнения» ничего хорошего. Новая метла – она ведь не столь уж и редко по-новому метёт, а лучшее – враг хорошего. Но мы с супружницей, едва осмотрев хозяйство, переглянулись, покачали головами и уже без всяких слов поняли друг друга – в том плане, что ничего менять здесь не будем. Вместо этого просто расспросили управляющего, как здесь верховодил прежний хозяин, политику его полностью одобрили и намекнули, что и новая метла будет мести в основном по-старому. Ведь «улучшать» тут – только портить, а это в наши планы уж точно не входило. Что тут улучшать-то?

Мельница нормальная симметричная, на два рычага, инструмент у людей тоже в полном порядке, кузнец своё дело знает – видели уже утром и результаты, а на поле мы вместо жнецов с серпами увидели работающую малую жатку! В результате же ишак вместо мотора, погонщик означенного ишака в качестве «тракториста», собственно жнец, направляющий колосья на ножи жатки и сгребающий сжатые вглубь ковша, да рабыня, относившая сжатые колосья во двор виллы, ни разу не вспотев, выполняли работу доброго десятка дюжих операторов старого доброго серпа. Три человека и один ишак! При этом они успевали и поболтать меж собой, и от слепней отмахнуться, и от своего длинноухого «мотора» проклятых кровососов отогнать там, где тот собственным хвостом не доставал – никто не надорвал пупок и не перетрудился. Мы с Велией снова переглянулись, покачали головами и поняли, что никаких претензий к данному факту не имеем. Какие тут, в сраку, претензии, когда люди дают продукцию? И если сумели сделать это, не перенапрягаясь, – молодцы, честь им за это и хвала!

На второй вилле, самой маленькой, людей был вообще всего десяток. Особых технических наворотов мы там как-то не углядели, но заметили её специализацию – хлеб и овощи с фруктами здесь выращивались в основном лишь для своих собственных нужд, а товарную отрасль хозяйства составляли стадо скота, сыроварня и пчелиная пасека.

Поэтому, благодаря достаточно малому объёму земледельческих работ, этот малочисленный контингент с делом вполне справлялся. Кое-что резануло глаз своим примитивизмом – например, чрезвычайно убогая маленькая кузница, в которой работал урывками сам управляющий, или ручные зернотёрки вместо нормальной мельницы, на которых рабыни периодически, отложив прочие работы, размалывали зерно для выпечки хлеба на ближайшие дни. Но в целом это не сильно сказывалось на хозяйствовании, а быт виллы был налажен неплохо, и здесь мы решили тоже пока ничего не менять. На обеих виллах, кстати, рабы оказались семейными – рабыни были жёнами рабов, что тоже как-то способствовало благополучию в общей обстановке. Основное внимание, таким образом, требовалось уделить хозяйству большой виллы, на которой мы и обитали сами.

Сразу после обеда – уже «дома» – мой управляющий, даже не дожидаясь моего приказа, предъявил мне к осмотру отремонтированный инструмент. Сделано всё было на совесть, а главное – по уму, даже деревянные части, где хреновенькими были, оказались уже заменёнными на новые, хоть я этого ему и не приказывал. Видно было, что человек въехал в суть моих требований и в совсем уж мелочной опеке не нуждается. Да и так-то, если подумать непредвзято, разве назначили бы его управляющим, не знай он как следует своего дела? Просто в этом античном рабовладельческом социуме всё завязано на волю хозяина-рабовладельца и всецело зависит от его конкретной личности с её конкретными мозговыми тараканами. Каков хозяин – таковы и все его собаки, то бишь управляющие и надсмотрщики. Нравился прежнему «сам процесс», от которого он балдел, ощущая себя царём и богом в одной отдельно взятой усадьбе – ему и организовывали «сам процесс». Новому же, то бишь мне в данном случае, – не шашечки, а ехать, и ехать желательно не по колдобинам и без лишнего скрипа несмазанных тележных осей. Соответственно, поняв и мгновенно сориентировавшись, управленческая команда переключилась на рациональное достижение результата. Управляющий, правда, бурчал – не адресуясь ко мне явно, дабы это не выглядело как пререкания с господином, а как бы себе под нос, но так, чтобы и я всё же услыхал как бы краем уха, – что люди сделают всю работу, и он ну совершенно не представляет себе, чем их тогда занять, чтобы они не бездельничали и не вызывали этим справедливого хозяйского гнева. Но он сразу же унялся, едва я только дал ему понять, что это моя забота и к нему у меня из-за досрочного окончания работ претензий не будет.

А замыслов у меня было – громадье, и я с нетерпением ждал, когда же люди высвободятся. Дав управляющему озадачить надсмотрщиков послеобеденными работами для вверенного им контингента, я велел ему сопровождать нас в объездке окрестностей. Нам с супружницей захотелось прогуляться, и я решил совместить прогулку с разведкой окружающей местности и оценкой её ресурсов. Управляющий же требовался мне как для консультаций, так и для его постепенного ознакомления с моими планами. Будет потом у человека время, помозгует над этим на досуге, глядишь – ещё и мне что-нибудь дельное присоветует, до чего я сам хрен бы допетрил. Бывали уже подобные случаи на заводе – в той, прежней жизни, и как раз ради этого я тогда всегда старался ознакомить всех своих работяг с предстоящими сложными работами заранее. И добрая половина оригинальных решений для многих заковыристых проблем придумывалась в результате ими самими или нами совместно, и к началу этих работ, к которым прежде не знали, как и подступиться, в основном уже вырисовывался вполне конкретный план действий – вполне нам понятных и вполне посильных. Эдакий своего рода «мозговой штурм», но только рассредоточенный в пространстве и во времени, дабы каждый мог обмозговать какую-то часть головоломки спокойно и никуда не торопясь. И это, кстати, ещё одна причина, по которой я ненавижу все эти обезьяньи игры начальства в таинственность предстоящего. Продержат, сволочи, в полном неведении до последнего момента, да огорошат внезапно, когда времени думать и организовывать работу по уму уже нет, потому как результаты «нужны были ещё вчера». Долбогрёбы, мать их за ногу!

Поблизости от обжитого района вилл предгорный лес имел полуокультуренный вид – в нём отсутствовал валежник, явно собираемый местными на топливо, и виднелись кое-где финиковые пальмы, явно проросшие из сплюнутых людьми финиковых косточек. Но дальше, по мере того как дорога поднималась в предгорья, пальмы исчезли, уступив место настоящей дикой растительности. Преобладала среди неё, впрочем, кустарниковая, поскольку настоящий лес был в значительной степени сведён при строительстве вилл.

Где-то с километр примерно мы так и не видели хороших деревьев, годных для серьёзного строительства, покуда не кончилась хорошая мощёная дорога, перешедшая в накатанную телегами грунтовку. Вот там-то и начался уже полноценный лес, практически не тронутый человеком. Вечнозелёные дубы, дикие оливы, а кое-где даже и знаменитые атласские кедры, которые от вырубки на строительство кораблей спасла удалённость этой местности от моря. Тем не менее целый километр от обжитого района – для сильных, но медлительных волов расстояние немалое. А сколько там у нас наберётся-то тех воловьих упряжек? Даже если со всех трёх вилл мобилизовать, то десяток, не больше. А брёвна ведь будут тяжёлые, и по одному их возить смысла нет, так что никаких мулов с ишаками на это дело, только волы…

Отвечая на мои вопросы, управляющий уже понял строительный характер моих «тайных» замыслов и заметно приободрился, поскольку столь беспокоившая его проблема занятости всех рабов после окончания полевых работ этим решалась. Более того, сами же рабы этим вроде бы ещё и довольны будут. Этого я не понял.

– Пока идут тяжёлые работы, занятых на них рабов хорошо кормят, господин, – пояснил мне управляющий. – На лёгких работах рацион урезается, а рабы ведь успели уже привыкнуть есть досыта…

– Объяви им всем, что их рацион урезаться не будет, – распорядился я. – Пусть работают на совесть, и голодными мы их не оставим. В конце концов, ещё один десяток мешков скормленного рабам ячменя не разорит меня.

– Как прикажешь, господин, – судя по его тону, десятком мешков там явно не ограничится, но я махнул рукой, давая понять, что это несущественно. При плодородной земле и двух урожаях в год, да ещё и при поднятой нами производительности труда наши рабы нас уж всяко не объедят. Существенным же мне представлялось совсем другое…

Я ведь отчего давеча к хорошо укреплённым виллам приглядывался? Вовсе не такой уж я фанат махрового Средневековья с его рыцарской романтикой. Ну её вообще на хрен, романтику эту голимую, которая только в приключенческих романах с фильмами и существует, а никак не в реальной жизни. Но реальный-то мир суров, а мы ещё и живём в населённом ливийцами и нумидийцами Тунисе с Алжиром, если по современной карте на страну смотреть. Атлас с предгорьями, эдакий своего рода североафриканский Кавказ, и население его во многом схоже с кавказоидами. Сейчас, пока в окрестностях Ганнибал со своей армией, они не безобразничают, но сколько там ещё осталось сдерживать их тому Ганнибалу? Точно не помню, но кажется – очень недолго. И хотя основная нумидийская экспансия будет вроде бы проходить юго-западнее и юго-восточнее от нас, где земли ещё плодороднее и богаче, наверняка не избежать набегов и здесь. Как говорится, богу богово, кесарю кесарево, а слесарю слесарево. Сам Масинисса там будет хулиганить, но кто-то из его подданных и здешним добром не побрезгует. Нумидийцы – народ вообще простой и непривередливый. Замок же рыцарский средневековый чем хорош? Тем, что при малом обороняемом периметре он вместителен. Для надёжной обороны хорошего баронского замка сорока человек достаточно, а вмещает он без особых проблем человек пару сотен. И пока у противника нет мощной осадной артиллерии, а у нумидийцев её нет и в принципе быть не может, хороший средневековый замок для этих берберских дикарей практически неприступен. Ну, при наличии достаточных запасов жратвы и колодца с водой, конечно.

Увы, о том полноценном замке – типа того, что в старом ещё советском фильме «Чёрная стрела» был показан – я мог только мечтать. И не только о нём, но и о куда более простых «недозамках». Это ведь прорва камня и прочих стройматериалов и прорва людей, которых у меня нет и не предвидится. Но даже и будь у меня всё это, в приемлемые сроки хорошего добротного замка с нуля один хрен не осилить. Оттого-то и очень хотелось мне схитрожопить, слегка достроив чей-нибудь прежний задел навроде каких-нибудь древних мальтийских мегалитов или сардинских нурагов. Или уж, на худой конец, чей-то обычный для античного мира эдакий полувоенный «недострой». Но с этим меня сначала опередил Васькин, а потом обломил тесть с его «хорошим вкусом» – ага, классическим античным, ни разу не варварским вроде моего.

Получив в результате вместо столь желаемого фортификационного «недостроя» классическую античную виллу эллинистического стиля, великолепную для своего класса и весьма комфортабельную, но совершенно не приспособленную к обороне от хулиганов, я захотел в таком случае хотя бы уж какой-то оборонительной стеной её обнести вместо той хлипкой и чисто символической ограды, которую она имела. Если и не каменной, так хотя бы деревянной – вроде тех древнерусских крепостей-острогов, что отражали набеги печенегов, половцев, а потом крымских и ногайских татар с Дикого поля. Нумидийцы – не татары, и то, чего зачастую не могли взять приступом те, тем более не возьмут и эти. Но теперь, после ознакомления с местными ресурсами «деловой» древесины, получалось, что и деревянный острог древнерусского типа мне не светит. Не то чтоб древесины мало, но очень уж далеко она растёт, подвоза не осилю. Разве только частокол обыкновенный, но что такое частокол даже против нумидийцев? Баловство!

Я едва не упал с коня со смеху, когда узнал в одном из подъехавших к нам трёх всадниках свежеиспечённого «идальго и кабальеро» Хренио.

– Ты здесь затем же, зачем и я? – поинтересовался он.

– Тебе виднее, но скорее всего, – ответил я ему в том же духе.

– Ты прав! Млять! Башня мне досталась хорошая, но слабая стена! Если кто-то нападёт, сам я в башне отсижусь, но имущества жалко! Как вы говорите – лягушка душит?

– Жаба давит, – поправил я его. – Вот и меня тоже задавила, да ещё и похлеще, чем тебя – у меня ведь и твоей башни даже нет.

– И хрен там?

– Ага, он самый! Отсюда этих брёвен хрен навозишься!

– Млять! – окончательно резюмировал испанец.

Всё это время мой управляющий озадаченно смотрел на нас, и тогда я, заметив это, спохватился, что сам же собирался ввести его в курс проблемы. Кое-как с помощью Велии растолковал ему по-финикийски свои планы и безрадостные соображения по ним.

– Но ведь есть же глина, господин! – напомнил он мне. – Много глины! Все, кто не может позволить себе строиться из камня, строятся из сырцового кирпича. А камнем на известковом растворе можно потом облицевать стену снаружи, и тогда его понадобится совсем немного.

Млять! Ну почему я такой… гм… дурак на букву «м»! Ведь он прав! Если на куда более влажном Кавказе дома из самана стоят и не думают оплывать, а уж в Средней Азии и целые крепости из него построены века назад и стоят до сих пор, хоть и в течение веков заброшены безо всякого ремонта, то уж тут-то, в Северной Африке, сами боги тем более велели строить из него!

– А поверху пустить деревянный парапет, как в Испании, – добавил Васкес.

Таким образом, проблема фортификации разрешилась и сама собой, поскольку существовала только в наших зашоренных современными стереотипами головах. Вот вбил я себе в башку мысль о хорошем средневековом замке, а память подсказывает только либо западноевропейский каменный, либо древнерусский деревянный. Ну, точнее, и европейцы тоже начинали с деревянных, а потом уж каменными их заменили, но это уже нюансы. А значительная часть всего остального мира даже понятия не имела, что можно только так, и строила себе из самана, добываемого прямо из-под ног, гы-гы!

Увидев, что я успокоился и повеселел, Велия обратила моё внимание на мелочи вроде изобилия кустарниковых дубов и напомнила, что и их листья дубовый шелкопряд тоже трескает с удовольствием. Причём если нормальные древовидные дубы появлялись в заметном количестве только здесь – если говорить о больших деревьях, а не о молодой поросли, то кустарниковые начинались практически от самой опушки леса. Супружница намекала, конечно, на перспективы сбора коконов прямо отсюда, с кустов, и моё решение оказалось для неё неожиданным.

– Когда люди высвободятся, организуй пересадку вот таких кустов отсюда на все межевые полосы между полями и плантациями виллы, – велел я управляющему. – Но только именно кустарниковых дубов и только отсюда. Ближних к нам не трогать – они и так близко.

– Ты хочешь иметь жёлуди на случай неурожая, господин? – предположил тот.

– Они тоже не помешают. Но прежде всего – свежие листья, и их понадобится много. Если не хватит на ближайших кустах – у нас будут ещё и свои. А дома я расскажу тебе, что ещё нужно будет сделать…

Я задумал шелководческую ферму. Когда Наташка проговорилась, что изучала вопрос о «лесном» шелководстве, я порасспросил её о нём подробнее, и не один раз, так что выудил из неё в конце концов немало полезных сведений. В тот период, когда этим занимались всерьёз, вплоть до выведения культурных пород дубового шелкопряда – на Украине, в Белоруссии, в Чувашии и Башкирии, а планировали заняться даже в Сибири, то разводили дубового шелкопряда на фермах, аналогичных традиционным, для обычного тутового шелкопряда.

Основных резонов тут три. Во-первых, не надо разыскивать коконы на больших площадях леса, да ещё и лезть за ними в труднодоступные места. Во-вторых – самих этих коконов получается гораздо больше, поскольку на ферме гусеницы всё-таки защищены от их склёвывания птицами. В-третьих, на ферме гусениц кормят листьями, уже сорванными с дерева, и такой корм для них предпочтительнее. Дело тут в том, что растительность для борьбы с прожорливыми гусеницами вырабатывает отраву против них, от которой слабые дохнут, а крепкие жрут листья уже не так активно. В сорванных же листьях этой отравы гораздо меньше, поскольку прекращено её поступление от растения, и гусеницы на таком корме гораздо здоровее, питаются интенсивнее и растут побыстрее, сокращая тем самым время до прядения кокона и окукливания. И наконец, на ферме все они на виду в течение всего жизненного цикла, и появляется возможность вести хоть какую-то селекцию.

Хлеб же дёшев – ну, кроме тех краткосрочных периодов, когда хлеботорговцы устраивают очередную спекуляцию им, а по мере развития сельского хозяйства, которому карфагенские землевладельцы уделяют всё больше и больше внимания, он будет дешеветь ещё. И не один только хлеб, а вообще всё, что традиционно выращивается на плодородной североафриканской земле. А значит, обычной традиционной сельхозпродукцией здесь не озолотишься. Поэтому я решил развернуть на своей вилле шелководство, которое в случае успеха окажется многократно доходнее. Дело это трудоёмкое, так что и после постройки оборонительного периметра вокруг виллы безработица моим рабам не грозит…

16. Дачные хлопоты

– За спор с надсмотрщиком ты получишь три палки. За спор с управляющим – ещё пять. Итого, ты получаешь восемь палок за недисциплинированность, – приговорил я провинившегося раба. Надсмотрщику, впрочем, подал знак особо не зверствовать. Хотя рассекающие при ударе кожу кнут и плеть я для наказания рабов запретил вообще, теперь для рабов – только палка, но и палкой ведь можно искалечить, а то и вовсе убить на хрен, если колотить со всей дури. А мне не нужно на вилле смертей и увечий, мне нужна просто трудовая дисциплина. Тем более что мальчишка, возможно, не так уж и неправ.

После наказания его снова подвели ко мне.

– Тебя плохо кормили? – спросил я его.

– Хорошо, господин, – буркнул тот.

– С тобой плохо обращались до сих пор?

– Под твоей властью – нормально, господин.

– Ты хочешь быть проданным другому хозяину?

– Нет, господин! – парень забеспокоился, гы-гы!

– Тогда впредь, будь уж так любезен, повинуйся приказам людей, поставленных руководить тобой. Никто из нас не бог, все мы простые смертные, и каждый из нас может ошибаться. Но это не даёт тебе права на неповиновение. Если надсмотрщик неправ и ты не убедил его в своей правоте – ты всё равно должен выполнить его приказ, а потом уже только пожаловаться на него управляющему. Если неправ и управляющий – есть ещё и я. Если неправ и я – на меня тебе жаловаться уже некому, но ты всегда можешь попросить продать тебя. Как знать, вдруг я не откажу?

– Я же сказал, господин, что не хочу этого. У тебя неплохо служится, раньше было гораздо хуже…

– Хорошо, оставим это. А теперь – рассказывай, в чём неправы надсмотрщик и управляющий, – наказал я его сразу, по факту проявленного неповиновения и не вникая в детали, поскольку дисциплина обязательна в любом случае, но теперь по справедливости следовало выслушать и его. – Говори смело, не бойся. Своё наказание ты уже понёс, и я не наказываю за одну и ту же провинность дважды.

– Я сделал свою работу гораздо быстрее остальных и хотел отдохнуть, пока они доделывают свою. Разве это не справедливо? А надсмотрщик не дал мне никакого отдыха, а заставлял помогать неумелым! Разве я виноват в том, что другие не додумались сделать так, как я, и не последовали моему примеру?

– А что ты сделал?

– Он сначала обрезал только нижние виноградные гроздья, до которых легко дотягивался рукой, а потом привязал нож к длинной палке с сучком и обрезал верхние прямо с земли! – заложил его надсмотрщик.

– Молодец, хорошо придумал! – одобрил я. – Чтоб завтра так работали все! А он остаток сегодняшнего дня будет отдыхать. Завтра – поставить его на лёгкую работу. Если он придумает и сумеет сделать быстрее и её – будет отдыхать после того, как научит тому же и остальных. И доложить мне, чтобы я знал о его заслугах. И так поступать с каждым, кто придумает, как сделать работу легче и быстрее, если при этом не пострадает качество!

Для уборки урожая я уже особого выигрыша от изобретательности работников не ждал, тут за века и тысячелетия всё давно обсосано – ну, разве только вот этот парень снова придумает ещё какую-нибудь кружку с крышкой на палке вроде той, что мой дед применял при сборе яблок, а так – вряд ли уже. Но впереди работы серьёзные и для людей непривычные, и должный творческий настрой следует выработать у них загодя. С той же соломой ведь отлично придумали.

Собственно, уборка соломы жаткой, для чего её просто опустили пониже, была моим личным бзиком – мне уж очень не понравилась практика её сжигания на корню. Это, можно сказать, облегчённый вариант подсечно-огневого земледелия, при котором почва удобряется золой, но ценой выгорания органики. Если раз за разом на том же самом поле пшеницу сеять, то оно смысл имеет, потому как при этом выжигаются и семена сорняков. Но кто же теперь так делает? Давно уже после пшеницы все сеют ячмень, который давит сорняки, а после него – бобовые. Ну и какой тогда смысл жечь на корню солому? Как раз этот способ хозяйствования, унаследованный от старины, вкупе с перевыпасом скота на одних и тех же пастбищах, и сделал Сахару такой, какой мы её знаем. Но произошло это, конечно, за века, а не за десятилетия или годы. За те полвека, по истечении которых эти земли уж точно не будут принадлежать ни мне, ни моим потомкам – я-то ведь знаю, что тут будет происходить через пятьдесят лет, и дожидаться этого не стану – здешняя земля ещё не опустынится. Это сделают потом уж только римляне с их куда более интенсивным землепользованием. Но меня чисто психологически нехило давит жаба. В Киргизии, где я начинал служить срочную, опавшие сухие листья с земли сметали и сжигали. Собственно, так делалось всегда и везде, но ведь Средняя Азия – засушливый регион с тонюсеньким слоем плодородной почвы, и там лишать её органики – экологическое преступление. Сами собственными руками творили пустыню! То же самое будет и здесь в наше время, и мне не хочется прикладывать к этому и своих рук. Пусть римляне делают это сами и пеняют потом на себя, а моя совесть будет чиста. Вместо этого я велел, чтобы срезанную у самой земли солому сожгли на вымощенном камнем дворе, а золу снова разбросали по полям перед их вспашкой. Немножко лишней работы, это да, но зато устраняются все минусы от удобрения золой при сохранении всех плюсов. Отставание потом легко наверстали за счёт того, что пахали острыми лемехами, предварительно доработанными кузнецом. Даже ещё и вперёд вырвались, что позволило в свою очередь закончить побыстрее начатое после окончания жатвы пересаживание кустарникового дуба из леса на межевые полосы виллы, листья которого предназначались на корм гусеницам.

Первый поход за дубовым кустарником я возглавил сам, но прихватил с собой Мунни и пару рабынь с виллы, которых озадачил поиском шелкопряда – или гусениц, или коконов, что попадётся. Под руководством знавшей своё дело индогречанки помощницы быстро нашли и собрали на дубовых ветках десятка четыре гусениц нужного нам вида.

Этого было для начала достаточно, но тут Мунни захотелось их ещё кое в чём просветить. Кончилось это довольно неожиданно – отчаянным визгом одной из рабынь. Неожиданно в том плане, что баб я ведь на это дело отобрал специально таких, которые насекомых не боялись. На этом-то одна из них и погорела. Когда «наставница» показала им скопление волосатых гусениц походного шелкопряда, эта дурёха вздумала взять одну рукой – ну и, конечно, «обожглась».

– Зато теперь они будут знать, каких гусениц брать нельзя, – сообщила Мунни. – Меня и саму родители тоже так учили.

По такому случаю я обговорил с ней то, о чём уже слыхал от Наташки. Рабыня тоже подтвердила, что коконы походного шелкопряда для работы не годятся, поскольку ядовитые волоски остаются в них – и пряхе мучения, и ткачу, да и готовый шёлк в итоге получается «жгучим», а кому такой нужен? Поэтому им всем на Косе родители с детства показывают походного шелкопряда и демонстрируют его полную непригодность в дело. А то ведь соблазнительно – коконы все вместе, находить и собирать легко. Вот насчёт этой соблазнительности и я тоже подумал, глядя на многочисленное копошащееся скопление. Потом, приглядевшись повнимательнее, заметил одну гусеницу с краю, волоски которой были заметно короче, чем у соседних. Указал на неё индогречанке – та поняла мою мысль, но сказала, что всё равно длинноваты. Вот если бы были ещё покороче…

Я приказал ей соорудить самодельный пинцет из прутиков и собрать с десяток «короткостриженых» гусениц. Один ведь хрен с фермой заморачиваюсь, так почему бы не поэкспериментировать заодно с выведением коротковолосой породы и этого «жгучего» шелкопряда? Не выйдет – так и хрен с ним, похерю тогда эту задумку, а если выйдет, так уход за такой породой и сбор коконов будет всяко удобен и малохлопотен по сравнению с «обычным». Потом, подумав, велел ей взять ещё столько же нормальных длинноволосых. Вспомнил, что наибольшей генетической изменчивостью обладают обычно самцы, и если взять только «мутантов», то велика вероятность, что все они как раз самцами и окажутся. Ну и как их тогда разводить? Добавлением же к ним обычных волосатых я обеспечивал практически гарантированное присутствие в отобранной нами партии хотя бы нескольких самок, а за счёт значительно большего процента коротковолосых в выборке можно было рассчитывать на значительное повышение их процента и в потомстве. В общем, в теории должно прокатить, а на практике – поэкспериментируем…

С окончанием пахоты и сева удалось наконец заняться и фортификацией. За время ожидания, пока высвободятся люди, всё было давно уже обдумано и обговорено неоднократно. Да и будущий оборонительный периметр давно уже разметили. Понятно, что не всё владение огораживаем – и объём работ был бы непосильный, и людей потом на защиту такого периметра хрен напасёшься. А ведь фишка средневекового замка, как я уже сказал, в коротком оборонительном периметре, не требующем очень уж большого числа защитников. Поэтому – только жилую часть, амбары, скотный двор и ближайший к дому сад. Начали, естественно, с рытья рва и насыпания извлечённого грунта в основу вала.

Сперва дело спорилось, но затем земля пошла каменистая – всё-таки предгорья Атласа. Зато извлекаемая при рытье рва глина и выворачиваемые камни заложили основу будущего запаса стройматериалов. Из той глины параллельно начали готовить и саманные кирпичи для внутренней кладки.

А из просушенных кирпичей через недельку начали потихоньку и саму стену выкладывать. Тут дело даже при всём своём громадном объёме было, можно сказать, на мази – управляющий ведь был в курсе моих планов и всю мелочную рутину решал сам, совещаясь со мной лишь по серьёзным вопросам.

А в нашей с Велией спальне уже вовсю шуршал вентилятор. Мне даже целиком его «изобретать» не пришлось. Пропеллер, ремённая передача с бечевой вместо ремня, да ветряк на вертикальной оси типа ротора Савониуса, работающий при любом направлении ветра – всё это напрашивалось само собой. Мешал мне лишь маленький пустячок – полное отсутствие идей, как это сделать из имеющихся материалов имеющимися инструментами.

Не знаю, сколько ещё дней я сушил бы над этим мозги, если бы не нашёлся тот, кто решил проблему чуть ли не играючи. Вышло же это дело так. Ещё в самые первые дни управляющий доложил мне, что прежний хозяин собирался продать старого раба. Прямо по Катону, млять! Не то чтоб я был таким уж гуманистом-толстовцем, этот мир суров, а с волками жить – сам шерстью обрастёшь, но есть такой принцип – сказав «А», говори уже и «Б». Если уж я взялся за приведение в порядок морального климата на вилле в общем и целом, то и о подробностях не следует забывать. Ведь молодые рабы смотрят на то, как ты обходишься со старым, и понимают, что и с ними в его годы обойдутся так же. Если люди видят хозяйскую заботу, так они и сами работают на совесть. Да и сколько там дали бы за начавшего дряхлеть старика? Озолотят меня прямо эти гроши, что ли? Тем не менее на физических работах толку от него было уже – почти как с козла молока, и с ним нужно было что-то решать. Поговорив со стариком, я узнал немало интересного.

Собственно, достаточно было уже и того, что старый сицилийский грек Диокл был одним из тех, кто строил эту виллу и знал её всю, как свои пять пальцев. Он же как раз сделал и то водяное колесо, которое я видел ранее, использовавшееся, пока оно было исправно, для подачи воды из реки в оросительную систему виллы с помощью цепного насоса, аналогичного используемым в карфагенских многоэтажках. Нашёл он мне и сам насос, после чего мы починили само колесо и восстановили механизм, избавившись от необходимости таскать воду амфорами. Но главное – после того как я, заинтересовавшись его технической подкованностью, пожелал узнать о её источнике, то выяснил, что Диокл – бывший раб самого Архимеда! И не его домашний слуга, а раб-механик, собственными руками воплощавший в жизнь изобретения великого сиракузца. Строго говоря, он был не личным рабом Архимеда, а предоставленным в его распоряжение государственным, но какая мне на хрен разница? Когда я разговорил его – оказалось, что передо мной участник спуска на воду громадной «Сиракузии» – той самой, которую я видел в александрийском порту. Не обошлась без его рук и паровая пушка Архимеда – не та здоровенная, конечно, которая впоследствии обстреливала римский флот, а её первый прототип. Он много чего из архимедовских задумок делал собственными руками, этот раб Диокл. Проданный за какую-то провинность, о подробностях которой старик упорно помалкивал, незадолго до осады римлянами Сиракуз, он попал в Карфаген. Его новый хозяин-финикиец техникой абсолютно не интересовался, а интересовался лишь торговыми барышами да сельской идиллией отдыха, так что прошлое нового раба его абсолютно не волновало. Строителем, носильщиком, землекопом, а то и пахарем пришлось прозябать бывшему архимедовскому механику, и колесо с насосом – единственное, что ему было милостиво дозволено сделать по специальности. В общем, разобравшись с подноготной грека, я въехал, что хрен я его кому продам, и не просите даже – мне самому пригодится. И, само собой, с этого момента больше он у меня ни на какие тупые работы не попадал, а получал от меня исключительно творческие задания.

Вот он-то и соорудил мне вентилятор из подручных материалов, стоило мне лишь познакомить его с идеей пропеллера, ремённой передачи и ветряка. Сейчас по его образу и подобию ещё пять штук мастерит. Первая половина осени в Северной Африке – это же практически продолжение лета с его жарой и сухостью, и нам с супружницей так понравилось спать при почти постоянном свежем ветерке, что я вознамерился оснастить аналогичной вентиляцией все помещения виллы, где работают или отдыхают люди. Ага, хрен там! Прослышав о нашей диковинке, тесть тут же заявился и заценил по достоинству. А услыхав, откуда взялся её создатель – пожелал купить у меня Диокла за целый талант серебра. Ну и каково мне было отказывать собственному нанимателю и тестю, который сам же мне эту виллу с этим рабом и подарил? Спасибо, Велия выручила – мигом въехала в ситуёвину, и пока я лихорадочно выдумывал благовидный предлог для необидного отказа, упросила отца не лишать нас нашей ходячей достопримечательности. Хвала богам, отделались малой кровью, пообещав ему три агрегата, так что нам из этих пяти останется только два. Один на кухне поставим, второй в спальном бараке рабов, а там как-нибудь попозже ещё несколько штук сварганим…

– Юля, да иди ты на хрен! – раздался со двора голос Серёги, который в этот раз ничего неподходящего не выпил и не съел, так что в эту «дачную» поездку с нами попал. Увы, вместе с Юлькой, которую оставить в городе на хозяйстве не удалось.

– Чего?! Я тебе пошлю! Я тебе так пошлю! – раздался звук звонкой пощёчины, затем ещё одной – ну не получалось у Серёги поставить Юльку на место так, как Володя сумел в конце концов свою Наташку.

– Ну, как ты тут поживаешь, рабовладелец-латифундист? – ага, вот с ходу уже и очередной ярлык мне наклеила.

– Да вот, наслаждаюсь жизнью плантатора!

– Вижу! Неплохо живётся античным рабовладельцам! – Юлька расселась так, чтобы попасть как раз под воздушную струю вентилятора. – А холодильника тебе твои рабы ещё не изобрели?

– Да может, и изобрели бы, но вот беда – Чубайса своего в Карфагене как-то не завелось, а без лизвиздздричества – сама понимаешь.

– А как насчёт льда?

– И где я его тебе надыбаю посреди Африки? На вершине Килиманджаро? Так она – того, далековато отсюда. А по дороге ещё и мухи кусачие, це-це называются. Оно мне сильно надо?

– А всё оттого, что ты не патриот! – вставил Серёга. – Вот были бы мы сейчас в России-матушке, пили бы холодное пивко из погреба-ледника!

– Ну спасибо, я уж лучше в тёплом Средиземноморье как-нибудь прохладным вином из подвала перебьюсь! Особенно зимой! Пар – он, знаешь ли, костей не ломит!

– Да ты больше слушай этого засранца! – снова перехватила инициативу Юлька. – Сам ничего в жизни не добился, вот и всё ему тут не так!

– Хорош! Запилила уже!

– Запилила?! Ах, какие мы нежные и ранимые! Обижают нас!

– Да иди ты на хрен!

– Заладил, зануда! Слыхал, Макс, куда он меня посылает? Заметь, сам! Может, мне исполнить его желание в буквальном смысле, а? Пойдём, Макс, опробуем тогда твою кровать, что ли?

– Юля, ну тебя… гм… ну, ты уже слыхала от Серёги, куда именно.

– А что так?

– А то, что тут рядом моя законная жена сидит, которая по-русски уже не только матерные выражения понимает.

– Хи-хи! Понимаю от пять до десять! – подтвердила Велия.

– Охренеть! – выпала в осадок Юлька, впервые с момента нашего попадания столкнувшаяся с необходимостью фильтровать базар. – Ты, Макс, с дуба, часом, не рухнул? Хочешь спать с ней – спи, но на хрена ты её русскому языку учишь?! При ней же скоро и не поговоришь уже ни о чём откровенно!

– Дык зато я с ней скоро смогу поговорить под настроение и на нормальном человеческом языке.

– Сволочь ты, Макс! Сволочь и эгоист! Только о себе и думаешь!

– Ну, не скажи! Теперь ещё и о семье. Дети пойдут – хочу, чтобы и они с самого рождения русскую речь вокруг себя слыхали. Ну и о хозяйстве тоже думать приходится! И дача вот, кстати, немалых забот требует. Тут знаешь, сколько всего требуется? Мне тут и фортификация эта нужна от хулиганья, и научная организация труда, и шелководческую ферму вот с нуля затеваю, и за всем этим глаз да глаз нужен. И это только то, что я тут в порядке отсебятины с нуля затеял, а ещё же и поля, и скот, и сады, и огороды.

– Ага, ещё скажи, что сам на огороде горбатишься, рабовладелец хренов! Ты же тут и в самом деле плантатор!

– Гы-гы-гы-гы-гы! – заржала вся компания, когда в гостиную внесла поднос с вином и закусью рабыня-негритянка. – Млять, а ведь в натуре плантатор!

Девчонка аж испугалась, решив, что чего-то только что сделала не так, и Велия знаком успокоила её. Юмора-то, конечно, моя супружница не поняла и сама, но, зная уже нас, сообразила, что это какой-то очередной из наших многочисленных приколов.

– А у тебя до хрена ещё негров? – спросил Володя, отсмеявшись.

– Да парочка ещё есть. А так – в основном ливийцы.

– Жаль! Прикольно было бы наблюдать, как негры на плантации вгрёбывают!

– Негры, ливийцы – не один ли хрен? – встрял Серёга. – Животные, млять!

– Ну и шутки у вас! – прикололась Наташка. – Гринписа на вас нет!

– Ага, не придумали его ещё на наши головы! – хохотнул я.

– Слышь, Макс, а это правда, что у тебя тут ещё и бывший раб Архимеда есть? – спросила Юлька.

– Ну, не личный – механик его, приданный от казны. Ты как раз его изделием сейчас обдуваешься.

– Не, это ни хрена не престижно! – заявил Серёга. – Вот если бы у тебя тут сам Архимед в рабах оказался – тогда да, было бы круто!

– Да, опоздали мы тут маленько! – поддержал шутку Володя. – Римляне его уже прирезать успели, чтоб не путался под ногами со своей грёбаной геометрией!

– Даже если бы он и был жив – в звизду такого раба! – рассудил я, ради хохмы приняв условия задачи. – Он же ровным счётом ни хрена собственными руками не умел – теоретик в чистом виде! А на хрена мне тут дедукция, мне давай продукцию!

– Святотатцы! – прикололась Юлька. – Самые натуральные варвары!

– Ага, ни разу не греки и ни разу не римляне!

– Дело не в этом, – вмешался Велтур, тоже заехавший ко мне проведать сестру и по нескольким знакомым словечкам – хоть мы и говорили меж собой только по-русски – понявший суть последнего прикола. – Архимед был великий человек! Да один только его закон чего стоит, по которому плавают корабли!

– А до него – что, не плавали? – я с деланым изумлением выпучил глаза.

– Гы-гы-гы-гы-гы! – заржали наши – и не столько от моей подгрёбки, сколько от озадаченного лица моего шурина.

– Ну, плавали, конечно. Но Архимед открыл закон! Вы его хоть знаете?

– Да у нас его любой мальчишка знает! – заявил я ему.

– Ты хочешь сказать – любой из хороших семей?

– Да из всяких, если не совсем дурак.

– Не может быть!

– Ещё как может! Слухай сюды, – и я продекламировал – по-русски, конечно:

Тело, впёрнутое в воду,

Выпирает на свободу

С силой выпертой воды

Телом, впёрнутым туды!

– Гы-гы-гы-гы-гы! – прикололись наши.

Естественно, при переводе для Велтура на турдетанский оно получилось не так складно, но он убедился, что закон сформулирован по смыслу верно, а значит – он и есть, тот самый архимедовский.

– А на вашем языке он, значит, в стихах? Это у вас хорошо придумали – так и в самом деле можно научить почти любого. У наших предков тартессиев вообще все законы государства в стихах писались, чтобы их легче запоминать было.

– Ну, мы ж тоже не пальцем деланные.

– А что ты за строительство вокруг виллы затеял?

– Да вот, забор обветшал, надо бы слегка подновить.

– Забор, значит, подновить? Слегка? – Велтур, конечно, ещё подъезжая к вилле, успел разглядеть и ров, и вал, и начавшие уже возводиться стены. – Ты думаешь, ливийцы могут взбунтоваться?

– Ну, и эти тоже. Особенно если нумидийцы нагрянут.

– Не осмелятся! Пока у нас есть армия Ганнибала…

– Вот именно – пока есть…

– Ты думаешь…

– Рим!

Больше Велтуру ничего разжёвывать не понадобилось. С мозгами, эрудицией и природной соображалкой у парня полный порядок. Призадумался, прикинул хрен к носу, въехал и озадачился:

– Когда?

– Бог или прорицатель я тебе тут, что ли? Может – через полгода, может – через год, может – через несколько лет, – на самом деле я и без всякой конспирации знал только о самом факте предстоящих вскоре нумидийских набегов на владения Карфагена, но ни малейшего понятия не имел о конкретных датах и местах. – Но вряд ли намного больше. Рим воспользуется первым же поводом для расправы с Ганнибалом, а без него долго ли просуществует его армия?

– И ты спешишь, чтобы успеть наверняка?

– Естественно! Тем, кто не успеет, не позавидуешь…

– Ну, если сюда придёт войско самого Масиниссы, то боюсь, что и твои стены не очень-то помогут тебе.

– Да, в этом случае надо будет сразу же бежать в Карфаген. Но я надеюсь на то, что сам Масинисса не позарится именно на эти земли – южнее и юго-восточнее есть земли побогаче. Я опасаюсь самостоятельных банд нумидийских родов. Помнишь, что недавно творилось в Испании?

– Ясно. Да, от таких банд можно уже отбиться и отсидеться за твоим «забором». Надо бы и мне поговорить с отцом…

– Обязательно поговори. Его вилла побогаче, и уж на неё разбойники позарятся скорее, чем на мою.

Поболтали, как водится, о политике, о жизни, о хозяйственных делах. Кое-как, сам то и дело консультируясь с Наташкой, растолковал Велтуру суть этой своей задумки с шелководческой фермой, строительство которой он заметил во дворе. Она ведь абсолютно незамысловата, если разобраться. Дикие гусеницы шелкопряда ползают по дубам и жрут листья везде, где им только заблагорассудится. Тех, что на виду, лихо склёвывают птицы, и остаются только те, которые забираются в места малозаметные и труднодоступные, где и коконы свои вьют. Ну и вот как их прикажете там разыскивать и собирать в приемлемые сроки? Ведь для нормального производства этих коконов нужны не десятки и не сотни, а многие тысячи. Ну и стоит ли удивляться тому, что у косских шелкоткачей постоянный сырьевой голод? Меня же такая ситуёвина не устраивала категорически, а организовывать скупку коконов по всей стране – и громоздко, и само «ноу-хау» слишком быстро утечёт и распространится среди потенциальных конкурентов. Оно мне сильно надо, спрашивается? Поэтому реальной альтернативы разведению дубового шелкопряда в неволе я не видел, и загородная вилла – как раз наиболее подходящее для этого место. Тут и гусеницы собраны в одном месте, и от склёвывания птицами защищены, и кормом обеспечены до отвала, и коконы свои вьют кучно, а не ныкают по щелям, что облегчает и ускоряет их сбор.

В отличие от тутового шелкопряда, кокон дубового толком не разматывается, и его один хрен придётся расчёсывать и прясть. Так что замаривать куколок в коконах, как это делается с тутовым шелкопрядом, нет ни малейшего смысла – ну, разве только делать это в дефектных коконах, дабы не допускать размножения неполноценной породы, и от собранных Мунни и её помощницами нескольких десятков гусениц можно достаточно скоро получить весьма многочисленное поголовье. Мы ведь в субтропиках, а предгорья Атласа и летом не слишком засушливы, то есть сезонность выражена не так ярко, как в Европе и во внутренних районах Сахары. В результате местному шелкопряду никакая религия не запрещает размножаться хоть круглогодично, давая в год столько поколений, сколько успеет. Со слов Наташки картина с ним получалась вот какой. Вылупившиеся из коконов взрослые бабочки могут спариваться в первый же день, а на второй уже их самки откладывают яйца – в среднем около двух сотен каждая. Примерно через десять дней из яиц вылупляются гусеницы. При обильном питании их рост и развитие через несколько линек происходит в тёплых странах при наилучших условиях примерно за тридцать дней. Затем до пяти суток идёт завивка кокона и окукливание примерно в течение трёх дней. И ещё примерно десять дней уходит на превращение куколки во взрослую бабочку до её выхода из кокона. Таким образом, полный цикл смены поколений у шелкопряда в самых оптимальных условиях составляет дней шестьдесят или два полных месяца. Получается, что теоретически – до шести поколений в год. Учитывая, что и сам биологический вид не тот – данные Наташки относились к китайскому дубовому шелкопряду, а не к местному североафриканскому, и с оптимальными условиями у нас неизбежны ошибки, где-то на четыре поколения, наверное, рассчитывать можно. Здесь, в тёплых субтропиках – можно.

У нас ведь, на горячо любимой родине, прежнее лесное шелководство отчего было похерено? Из-за зимы нашей проклятущей, ограничивающей разведение дубового шелкопряда двумя поколениями в год – в два или даже в три раза проигрыш такому же конкуренту из тех тёплых тропических стран, что в условиях глобализации для любого производства губительно. Грёбаный российский «налог на климат», млять! Но тут не Россия, тут – субтропический Тунис, ещё лесистый и не обезвоженный, а глобализации как таковой практически нет. Индийский «дикий» шёлк очень дорог из-за спекулятивных наценок египетских Птолемеев, а косский – из-за перманентного дефицита сырья. В таких условиях, да не урвать хорошей прибыли – это ж ещё суметь надо! Вот, собственно, и весь мой нехитрый «бизнес-план».

В последующие дни мои работнички уже закончили по всему периметру ров с валом, а местами – и выложили из саманных кирпичей будущую стену. С известью для связующего раствора каменной облицовки я решил не заморачиваться, а тупо купить её близ Карфагена. Влетело, конечно, в копеечку, но зато сразу же приступили к облицовке вывороченным ранее из земли камнем, которого в предгорьях достаточно. А в лесу уже начали заготовку древесины и её подготовку к перевозке. Я спешил успеть хотя бы самое основное к зимним дождям. Дуб и настоящий кедр к гниению не склонны, да и каменная кладка на известковом растворе, если он схватился, воды уже не боится, но вот сырцовый саманный кирпич, не защищённый ни облицовкой, ни штукатуркой, сырости не любит, а под дождём вообще оплывает. Поэтому лучше, я считаю, до этого не доводить.

Рабов, естественно, продолжали кормить досыта, так что основная масса была довольна и работала на совесть. Хотя в семье не без урода, как говорится, так что у меня нашлись, конечно, и нерадивые работнички. Пятерых ливийцев, не внявших проведённой с ними разъяснительной беседе, я велел управляющему продать на рынке, а вместо них купил в Карфагене у римского работорговца трёх македонян и двух фракийцев. При всей своей относительной дешевизне – римляне распродавали остатки военнопленных после победоносной войны с Филиппом – обошлись они мне втрое дороже ливийцев, зато были здесь чужеземцами, которым некуда и не к кому бежать. И у ливийцев, и у нумидийцев их ожидало бы гораздо худшее рабство, чем у меня. Вдобавок – бывшие вояки, которым при хорошем с ними обращении вполне можно при необходимости и оружие в руки доверить. И остальные призадумались, да так, что дурившие ранее взялись за ум. Особенно, когда к законченным участкам стены с её внутренней стороны я приказал разметить площадки для будущих пристроек, которые станут жилищами для семейных рабов. Рабы мой намёк поняли, и погонять их больше практически не приходилось. Из трёх надсмотрщиков двое даже палки свои брать с собой перестали – в случае чего им за глаза хватало и окрика. И отношения между надсмотрщиками и работниками стали заметно лучше – из хозяйских цепных псов надзиратели всё больше и больше превращались в своего рода бригадиров, а общая обстановка всё больше напоминала ту, что имелась на тех двух маленьких виллах приданого Велии и очень нам с ней там понравилась.

Полностью освобождённый от тупых работ типа «бери больше, кидай дальше», старик Диокл воспрял духом, вспомнил молодость и развил на вилле бурную творческую деятельность. К месту строительства как раз начали уже прибывать с лесоповала первые брёвна, и сицилиец, осмотрев их и прикинув предстоящие мучения по их разделке на брус и доски, вдруг «изобрёл» лесопилку. Немудрёную, вроде той, что в имперские времена будут применять римские легионеры при перестройке своего временного военного лагеря в постоянный, но по сравнению с обычной ручной распиловкой – это же небо и земля. Для воплощения в жизнь его рацпредложения мне пришлось раскошелиться на приобретение хороших пил – причём Диокл настаивал не на простых пилах, а на дорогих импортных, из твёрдой лаконской стали, которые меньше тупятся. Я крякнул, но крыть было нечем – сам ведь, в конце концов, начал эту борьбу за качество инструмента. Зато теперь пара-тройка человек должна была справиться с заготовкой всех пиломатериалов для парапета и прочих надобностей, что прекрасно вписывалось в мою новую политику модернизации трудового процесса в полном соответствии с последним словом античной техники. Ведь, в отличие от древесины привычных нам хвойных пород, в том числе и сибирской кедровой сосны, древесина настоящих кедров вроде ливанского или местного атласского, который как раз в основном и заготавливался, – твёрдая и тяжёлая, ближе к нашей сибирской лиственнице. Пилить такую врукопашную – хоть и не чёрное дерево, и даже не красное, но по-русски один хрен пишется однозначно с мягким знаком. А нам не надо с мягким знаком, нам надо полегче да побыстрее. Ведь как закончат вал, уже с облицовкой, надо будет и парапетом из досок уже заниматься, и это тоже хотелось бы успеть до дождей. Хоть и не боится кедр влажности, как я уже сказал, людей под дождём мочить да грязь месить заставлять – тоже ведь приятного мало. Прежде всего я, конечно, ради повышения производительности эти новые технологии внедряю, но и для облегчения человеческого труда тоже.

Пару раз подъезжал Арунтий, с которым успел уже поговорить Велтур, смотрел на все эти мои фортификационные работы, задумчиво качал головой, но молчал как рыба об лёд. А посмотреть уже было на что. Пусть и не карфагенские стены, не гадесские, даже не кордубские, хотя к ним ближе всего, но и далеко уже не прежняя чисто символическая ограда.

А за дощатым кедровым парапетом стены уже виднелась решётчатая, но прочная конструкция сторожевой вышки – первой из нескольких, которые я задумал соорудить по углам периметра вместо недоступных по причине запредельной для меня трудоёмкости настоящих каменных крепостных башен. Идея была в целом моя, но её конструктивное исполнение тоже продумывал Диокл. Я-то сам поначалу замышлял сторожевые башни римского типа, но когда прикинул хрен к носу, во что это выливается – выпал в осадок. Потом вспомнил решётчатые сторожевые вышки родных отечественных погранвойск, на одной из которых во время срочной и сам частенько караульную службу тащил – не так, чтобы слишком уж добросовестно, откровенно говоря, но не о том речь. То, что можно сварить из стального уголка, можно же сколотить и из деревянного бруса. Если, конечно, конструкцию вспомнить. Вот с этим у меня возникли немалые затруднения, и я даже не представлял, как к этому делу подступиться. А оказалось – и не надо ничего представлять, а надо только поставить соответствующую задачу бывшему механику Архимеда.

В помощь ему я выделил того пацана, который придумал рационализацию при уборке винограда. Он вскоре после этого снова отличился, изобретя-таки простенький, но эффективный съёмник для древесных плодов, и теперь с их сбором вполне справлялись бабы, высвободив мне мужиков для строительства. Не имея ни малейшего образования, парень отличался отменной соображалкой, и я решил, что обладатель таких мозгов у меня должен ими в первую очередь и работать. Рук же у меня и без него в принципе хватает, а если мало будет – ещё куплю.

Они же мне, уже вдвоём, и первую секцию шелководческой фермы соорудили. Наташка растолковала мне устройство выкормочной «этажерки» по-русски, а я кое-как разжевал им по-финикийски, и они прекрасно справились с задачей. Собранные Мунни гусеницы шелкопряда деловито хрустели свежими дубовыми листьями, растя день ото дня буквально на глазах. Потом Наташка рассказала о правилах ухода за китайским дубовым шелкопрядом, действовавших в период его разведения у нас в стране, и потом мы с ней составили инструкцию «для особо тупых» – на русском, естественно, языке. Вроде бы должна в общем и целом подойти и для этого местного. Проверив и подредактировав, я затем с грехом пополам перевёл её на турдетанский – Велия писала под мою диктовку. После этого уже она сама занялась её переводом на финикийский, задавая нам с Наташкой время от времени уточняющие вопросы. Эдаким многоступенчатым манером мы наконец породили наставление по шелководству для управляющего и тех рабынь, которых Мунни отобрала для работы с гусеницами. Обозревая «дачу» перед отъездом в город, я даже сам прихренел, сколько у нас всего попеределано за эти дни…

17. В городе

– Ты уверен в том, что говоришь? – видно по Арунтию, что не нравятся ему мои выкладки, хоть и слушает он их терпеливо, не давя авторитетом.

– Почти, досточтимый. Полностью тут ни в чём быть уверенным нельзя, – ну не признаваться же мне ему в моём попаданческом послезнании. – Но я обдумываю всю эту ситуацию и не вижу других вариантов хода событий.

– Но ведь Народное собрание – за Ганнибала!

– В принципе – да. Но не за превращение его временной власти в постоянную. Кому нужен бессменный пожизненный тиран?

– Ну, так уж прямо и тиран?

– Ты же сам прекрасно знаешь, досточтимый, что всегда найдётся кому в городе представить это дело именно так.

– Совет Ста Четырёх? Ерунда, он уже не тот, что был раньше!

– Это сам Совет. А те люди, которые сидели в нём прежде? Разве они лишились своих личных связей? Разве они лишились своего богатства? Разве они лишились своего влияния на тех, кто зарабатывает на жизнь с их помощью?

– Ну, кое-кто и лишился.

– Не все, досточтимый, очень немногие. Большинство из них осталось при всём своём, и сделать с ними ничего нельзя. А эти пострадавшие – их родственники и друзья, и главное – нет уверенности в том, что немного позже Ганнибал не возьмётся уже и за них самих. Суффетом до конца года они Ганнибала ещё потерпят, но бессменным диктатором, а то и царём – однозначно нет. Для них он – тиран.

– После смерти Ганнона они разобщены и не представляют такой единой силы, как прежде. Гасдрубал Козлёнок – лишь бледная тень Ганнона Великого.

– Но за ними Рим.

– А Риму нужен Ганнибал, чтобы не разворовывались те таможенные сборы, с которых Карфаген платит контрибуцию по мирному договору.

– Был нужен, досточтимый. Теперь он это дело наладил, и с его поддержанием могут справиться другие, а сам он для Рима – как красная тряпка для быка.

– Брось, Максим! Ты ведь не заседаешь в Совете, и в дом Ганнибала ты не вхож. Поэтому ты не знаешь всего. Дело гораздо сложнее, и у Ганнибала тоже есть поддержка в Риме. Ганнибал ведь, едва избравшись суффетом, сразу же вступил в переписку с самим Сципионом, у которого, как ты знаешь уже и сам, большое влияние в римском сенате.

– Я слыхал краем уха, что Сципион расположен к нему, – на самом деле я читал ещё в нашем современном мире, но не признаваться же в этом. – Но настолько ли? И все ли в Риме так великодушны, как Сципион?

– Дело не в расположении и не в великодушии. Это – политика, Максим. Рим – победитель, но и ему нелегко. Сразу после войны с Карфагеном – война с Македонией. А разбив Филиппа, Рим унаследовал от него положение гегемона в Греции. Гегемония, ты думаешь, одни только радости? Хлопот – ничуть не меньше! У греческих союзников Рима тоже свои интересы, и им теперь нужно помогать. Вот увидишь, в самые ближайшие годы они втравят Рим в ещё одну большую войну – с самим Антиохом Сирийским! Вот как ты сам думаешь, почему я торопил тебя с изучением греческого и поездкой на Кипр?

– Ну, не так уж ты меня и торопил…

– Пинками тебя не подгонял, но ведь и расслабиться особо не давал, верно?

– Ну, было дело…

– Это у тебя оно было, и непростое – для тебя. А так – там была тишь да гладь!

– Особенно в египетской дельте, гы-гы!

– Да ладно тебе! Мелкие беспорядки были, есть и будут, а скоро там и всерьёз заполыхает. Хвала богам, ты успел обернуться, пока на море было спокойно. Но сейчас у нас речь не об этом.

– Об Антиохе?

– О Риме. Карфаген, Македония, следом – Антиох. Три больших войны подряд, не считая мелких вроде мятежа в Испании. Это – многочисленные войска, а значит – горы хлеба и груды звонкой монеты. И то, и другое Риму может дать сейчас только Карфаген.

– Так ведь и даёт же – в виде дани. Ведь рассроченная контрибуция – это та же самая дань.

– И немалая. Но большая война – это как амфора с отбитым донышком. Сколько туда ни сыпь – всё мало. А Ганнибал – только учти, это не для лишних ушей – предложил Сципиону полноценный военный союз и значительное увеличение выплат Риму в обмен на пересмотр некоторых условий мирного договора.

– А каких именно, досточтимый?

– По флоту, по армии и по войнам в Африке. Ганнибал просит для Карфагена права на оборонительные войны, на увеличение его флота до шестидесяти полноценных боевых кораблей и на пятьдесят боевых слонов для сухопутной армии. Для Рима такие силы неопасны, зато будут вполне достаточны для защиты Карфагена от соседей вроде Масиниссы. Того самого, чьих набегов ты так опасаешься…

– Млять! Всё ясно! – это я брякнул вслух по-русски, поскольку именно теперь, с учётом этой информации, мне стало ясно действительно всё. До сих пор я не до конца понимал причины такой «ганнибалофобии» со стороны римского сената. Личная ненависть к недавнему врагу, пускай даже и заклятому, – не самый главный аргумент для серьёзных и вдумчивых политиков. Лишённый былых сил и связанный по рукам и ногам Ганнибал не представлял для Рима ни малейшей опасности, и обвинения его в заключении тайного военного союза с Антиохом для совместной войны с Римом выглядели смехотворно. Ну, допустим, заключил союз, ну вступил в войну – а с какими силами? С десятком трирем и несколькими тысячами ветеранов-профи? Для Рима с его давно отмобилизованными и закалёнными в боях легионами это – что слону дробинка! Но если истинные дела таковы, как рассказал сейчас тесть, если Ганнибал пытается тихой сапой развязать себе руки и нарастить силёнки – тогда это уже совсем другой расклад! Тогда понятны все эти страхи римских сенаторов, собственными глазами наблюдавших именно этого самого человека с сильным войском у самых стен Рима! Млять!

– Переведи на какой-нибудь понятный мне язык, – напомнил о себе Арунтий.

– Ганнибал совершил большую ошибку, досточтимый!

– Даже так? И в чём ты видишь ошибку?

– Ему нельзя было начинать такие переговоры от своего собственного имени, да ещё и будучи городским суффетом.

– А кому же их ещё было начинать, если не ему? Гасдрубалу Козлёнку, что ли? Представляешь? – тесть расхохотался, довольный своей шуткой.

– Кому угодно, досточтимый, только не Ганнибалу! Козлёнок – гы-гы! Именно Козлёнок и был бы наилучшим вариантом, если бы его удалось убедить. Именно потому, что его никто не воспринимает всерьёз, и что он – противник Баркидов и сторонник мира с Римом. Козлёнок не разорял с войском Италию, и его именем там не пугают детей. От лица Козлёнка такие переговоры имели бы неплохие шансы на успех, а Ганнибал – это Ганнибал. В римском сенате сейчас заседают те, кто бегал от него после Канн и до сих пор ещё не отмылся от того позора. Это было с его стороны грубой и уже непоправимой ошибкой, досточтимый!

– Ну, если с этой стороны на дело посмотреть, то, может быть, ты и прав…

Тесть призадумался над раскладом и озадачился. Он тоже умел складывать два и два и, рассмотрев ситуёвину с предложенной мной колокольни, пришёл и сам к тем же примерно выводам, что и я.

– Да, ты прав! Проклятие! Его теперь обязательно обвинят в тайных сношениях с Антиохом, и Сципион не сможет его защитить! Рим, скорее всего, потребует его выдачи. Попадёт он в лапы римлянам или сумеет бежать – у нас его всё равно не будет, а без него развалятся и остатки армии. А он ещё и в Совете затеял на днях обвинение против десятка его членов из числа своих противников…

– А в чём там дело?

– Ах да, ты ж не знаешь! После наведения порядка с этими портовыми сборами и наказания хлебных спекулянтов Ганнибал взялся за налоги с подвластных ливийцев. А там такое творится – ты себе и не представляешь! Их же на откуп дают, и откупщики дерут с ливийцев три шкуры. Земли-то у них плодородные, но ведь эти дикари не умеют грамотно вести хозяйство, а тут ещё и дополнительные поборы откупщиков. Ты думаешь, почему ливийцы на невольничьем рынке так дёшевы?

– Ну, их же гараманты пригоняют из Триполитании…

– В том числе знающих финикийский язык?

– Ну… гм…

– Это недоимщики, проданные в рабство за долги, и гараманты тут совершенно ни при чём. С каждым годом становится меньше как налогоплательщиков, так и рекрутов для службы в карфагенском войске.

– И больше недовольных, готовых перейти на сторону нумидийцев.

– Да они и без всяких нумидийцев бунтуют. У нас это не так заметно, а вот там, на юго-востоке, где земли побогаче и откуп налогов подоходнее – там кошмар. Ну, бунты подавляют с ходу, бунтовщиков, кого на крестах не распнут, в рабство продают, а налоги кто платить будет? Ганнибал заметил сокращение налоговых поступлений в казну, вот и заинтересовался. Сейчас вот для десятка самых замаранных в этом суда и казни требует…

– Надеюсь, ты не требуешь этого вместе с ним?

– Подумывал над этим, но не успел ещё, хвала богам! Теперь уж точно не стану, конечно! Но проклятие, надо теперь уважительную причину придумывать для Ганнибала! Он-то ведь рассчитывает и на мою поддержку! Для того он и вводил меня в Совет… Так, так… К чему ж прицепиться-то… О! Эврика! Одно из этих семейств – это дальняя родня покойного мужа Мириам. Ну не могу же я требовать суда и казни для свояков, верно? Не очень убедительно, родня всё-таки дальняя, но формально сойдёт, а потом уж я Ганнибалу объясню как-нибудь с глазу на глаз. Да ты дыми, дыми – вижу же, что хочешь.

Я с удовольствием воспользовался его дозволением и раскочегарил от огонька светильника трубку, а Арунтий, отгоняя рукой дым от себя, продолжал рассуждать уже и сам с собой:

– Надо и с остальными помириться. Пожалуй, выдам Мириам замуж за одного из ихних сыновей. Очень хорошо, что ты тогда настоял на своём и выбрал Велию, а не её, иначе пришлось бы теперь вас с ней разводить…

По этому вопросу у меня с тестем разногласий не было, и я эдак дипломатично не стал напоминать ему о том, как отмазывался от этой избалованной стервы, которую он настойчиво пытался всучить мне вместо Велии. В конце концов, это было уже достаточно давно, чтобы успеть стать неправдой, скажем так.

– Помириться надо, досточтимый. Зачем же зря враждовать с людьми? Но я бы ещё подумал – не прямо сейчас, но со временем – о том, чтобы как-нибудь перенести дела из Карфагена в какой-нибудь другой город…

– А это ещё зачем? Здесь всё налажено, все связи, а теперь я ещё и в Совете…

– Рим, досточтимый! Проклятый Рим! Там всегда будут ненавидеть Карфаген…

– Да ну брось, Максим! Ты умён, но сейчас говоришь глупость! Рим ненавидит Ганнибала, а без него Карфаген для Рима – город как город, один из многих. Пройдёт лет тридцать, одряхлеют и вымрут участники этой большой войны, и никто не будет больше вспоминать о былой вражде. Выкинь из головы эти дурацкие мысли!

В общем, не убедил я его насчёт дальней перспективы. Ладно, будет ещё время. Сейчас главное – перспектива ближняя, которая не за горами. Ганнибал после своих ссор со столпами местной олигархии – не жилец в Карфагене, и его падение отразится на его сторонниках, которым припомнят его поддержку. Кажется, тесть въехал в эту ситуёвину, а мужик он башковитый и расклад разрулит. Может быть, даже и место своё в Совете Ста Четырёх за собой сохранит, если повезёт, и тогда останется даже в некотором выигрыше. Олигархи ведь, вернув себе власть, наверняка и прежнее пожизненное членство в Совете восстановят, а он ведь теперь – один из них. Пожалуй, должен остаться на плаву, а значит – и нас за собой паровозиком на дно не утянет. Остальное – уже не столь важно…

Велия уже знала то, чего не знал Арунтий. Это говорить по-русски сама она пока ещё толком не могла, а понимала уже многое, да и складывать два и два, будучи дочерью своего отца, тоже умела вполне. Ей вполне хватило ума не болтать лишнего, с кем не надо, и даже терпения, чтобы дождаться подходящего момента для удовлетворения извечного женского любопытства. По карфагенскому обычаю, если зять происходит из менее знатной семьи, чем тесть, то после свадьбы он переселяется «примаком» в дом к тестю. Поэтому мы с моей ненаглядной проживали теперь в мегарском особняке Арунтия, но это чисто номинально, а фактически я не съезжал и с квартиры в многоэтажке Старого города, и время от времени мы перебирались туда, когда нам с ней хотелось обстановки поуединённее. Вот такого момента она и терпеливо дождалась после нашего возвращения в город с «дачи». Пока я с помощью Укруфа собирал привезённый в разобранном виде вентилятор, болтали о разных пустяках. То же самое продолжалось и за ужином. После, в ванне и в постели нам достаточно долго было и вовсе не до болтовни – делом поважнее и поувлекательнее мы были заняты.

А вот после, когда мы умаялись и отдыхали, а слуги уже дрыхли, вот тут-то моя половина и обнаружила – тихонечко, шепотком – недюжинное понимание ситуации:

– Ты ведь, Максим, не провидец?

– Не провидец.

– Значит, предвидеть будущее ты не умеешь?

– Не умею, конечно.

– Но тогда получается, что ты его знаешь.

– Ну, кое-что можно ведь и просчитать, исходя из известных нам обстоятельств. Разве не так твой отец строит свои планы?

– Нет, ты сейчас говоришь об обыкновенной предусмотрительности. Но ты ведь ещё и просто знаешь. Я обратила внимание там, на вилле, как ты объяснял Велтуру про нумидийцев. Ты тогда сказал, что они могут напасть уже и через полгода. И об этом сроке ты сказал уверенно. Так мог сказать только тот, кто знает.

– Велия, это же несложно. Срок полномочий Ганнибала истекает в конце этого года, и на следующий год он уже не будет суффетом. И к власти в городе и в государстве придут совсем другие люди.

– Но кроме власти есть ещё и влияние. Ганнон тоже не каждый год бывал суффетом, но влияние на власть имел все прежние годы, до самой смерти. Сейчас такое же влияние имеет Ганнибал. После него, получается, в городе должны получить власть его ставленники, как раньше правили ставленники Ганнона, а ты знаешь совершенно точно, что этого не произойдёт. И если мой отец только предусматривает такую возможность, то ты – знаешь так, как если бы это уже случилось. Ты не знаешь всех мелких обстоятельств, но это – знаешь. Откуда?

– Откуда? Гм… Да, кое-что я знаю. – Прикинув хрен к носу, я понял, что один хрен уже спалился перед наблюдательной супружницей, отмазки больше не прокатят и пора говорить правду. – Но это нелегко объяснить так, чтобы тебе было понятно.

– А ты всё же попробуй. Чего я не пойму – спрошу.

– Хорошо, попробуем. Но для начала ответь мне сама на несколько несложных вопросов. Откуда Велтур знает о походах того же Александра Великого?

– Ну, ему ведь рассказывали, да он и сам читал.

– И ты, наверное, тоже смогла бы и выслушать, и прочитать, если бы тебе это было интересно?

– Ну да. Я тоже и слушала, и немножко читала, но не так хорошо, как Велтур.

– А почему вы смогли об этом слушать и читать?

– Ну, есть же рассказчики и есть книги…

– Вот именно. Об этих событиях – уже есть. Рассказчики, правда, давно уже не очевидцы событий, но написаны книги, которые может прочитать любой, обученный грамоте. А как у нас обстоит дело с походом Ганнибала в Италию?

– Это было недавно, и есть много очевидцев.

– А книги?

– Ещё не написаны. Но к чему ты клонишь?

– На что, по-твоему, больше похожи мои знания – на услышанное от очевидцев или на прочитанное в книгах?

– Ну, я бы сказала, что на прочитанное. Но книги ведь пишутся о прошлом.

– Правильно. Серьёзные книги, которым можно верить, а не тот наркотический бред храмовых прорицателей, которые иногда случайно угадывают, но чаще несут чушь. Вот ты и подумай теперь сама, откуда я могу знать точно кое-что из того, что является будущим для тебя…

Откинувшись на подушки, моя ненаглядная принялась соображать. Сообразив наконец – выпала в осадок:

– Твоя страна не в нашем мире, а в будущем, и наше время – история для тебя?

– Ага, она самая. Только не спрашивай, как мы попали в ваше время – мы сами этогого не поняли и были ошарашены посильнее, чем ты сейчас. Боги это нас сюда к вам зашвырнули, или какое-то странное явление природы – мы сами не знаем. Увидели то, что показалось нам странным, растерялись, потом сравнили с тем, что знали из истории, кое в чём разобрались, испугались до дрожи в коленках, а дальше – мы просто действовали так, чтобы не пропасть в вашем чужом для нас мире. Как видишь, нам это удалось…

На моё счастье, полученная информация настолько выбила её из колеи, что на серьёзный допрос её уже не хватило. Потом-то, в следующие несколько дней, мы с ней говорили о многом, и кончилось это тем, что моя супружница въехала в суть расклада и принялась поддерживать все мои затеи осмысленнее, а главное – с удвоенной энергией. Приняв моё послезнание о том, что Ганнибалу в Карфагене не усидеть, Велия прекрасно поняла, чем это чревато. Ей, уроженке родо-племенного социума испанских турдетан, не нужно было разжёвывать, как поведут себя живущие точно таким же укладом нумидийцы. Связанный дипломатическими договорами и обязательствами царь Масинисса – это одно, а вот знать нумидийских родов и его собственные родственники – совсем другое. Это ведь как Крымское ханство эпохи позднего Средневековья – хоть и можно задобрить богатыми подарками самого хана и договориться с ним, но это ровным счётом ничего не значит для всех этих его многочисленных мурз и беков – не запретит он им самостоятельных набегов, если хочет усидеть на своём престоле в Бахчисарае. Или формально-то запретит, но будет смотреть сквозь пальцы на нарушения своего запрета. То же самое будет и здесь. Власть царя над родовой знатью не так уж и сильна, и многое он ей вынужден прощать, дабы не настроить её против себя. Родня – тем более. Свой всегда ближе чужака, а прав он или нет – дело десятое, и любые их шалости, не направленные против его власти, царь им всегда простит. А значит – даже при мирном настрое самого Масиниссы нельзя рассчитывать на такой же настрой его подданных. Если не будет Ганнибала – не будет и страха перед ним, и тогда ничто уже не сдержит алчности не очень-то и слушающихся своего царя дикарей. Поэтому моё стремление успеть надёжно укрепить нашу основную виллу до наступления зимних дождей она поняла и приняла безоговорочно. И пожалуй, здорово поможет мне через некоторое время выпросить у тестя кое-что из его суперсекретного арсенала…

В том, что «шариковый» агрегат Арунтий мне после просьб Велии и Криулы подарит, а не подарит, так предоставит для копирования, я не сомневался ни разу. Из-за пристрастия античных пращников к продолговатым «желудям», нормальные сферические пули в малом калибре как-то в Средиземноморье не прижились, а без них этот «пулемёт» малоэффективен по сравнению со стреломётом. По крайней мере – в этом относительно мелком калибре. Поэтому серьёзным оружием он не считается, отчего и распространения не получил. А в крупном, под глиняные ядра – так они и тяжелее нужны из-за большего сопротивления воздуха, да и механизм для их метания нужен куда более тугой, чем для свинцовых пуль. Ну и где на него Геракла взять для скоростной стрельбы?

Тут ведь принцип-то какой? Станковый стреломёт – хоть обычный «скорпион», хоть полибол – мечет такие же болты, что и ручной гастрафет. Аналогично и к пулевому полиболу никто специальных пуль не придумывает, а с продолговатыми «желудями» его то и дело заедает. Пращники же любят именно их – и за то, что из пращи не выпадает, и за устрашающее противника визгливое завывание кувыркающейся в воздухе продолговатой пули, и за наносимые ею более страшные раны. Традиция настолько устоялась, что даже каменные и глиняные пули, не говоря уже о «бронебойных» бронзовых и железных, тоже продолговатыми сделать норовят.

Но мне на традиции насрать, я же не хроноабориген античный ни разу, а самый натуральный попаданец, а значит – диссидент по определению, и уж мне для «пулемёта» нормальных сферических пуль понаотливать никакая религия не запрещает.

Почему именно пулевой? Да разочаровал меня здорово классический стреломёт ещё в Александрии, когда мы принимали оба заказанных нами агрегата у исполнителей, и те показывали нам, как их изделия работают. Я же как их по описанию себе представлял? Что крутишь ты рукоятку, примерно как у картечницы Гатлинга, только усилие надо к ней приложить посерьёзнее, и агрегат при этом взводится и стреляет, покуда расходники в его магазине не кончатся. А поскольку крутишь в одну сторону, можно неплохо разогнаться, обеспечив хоть и не пулемётный, но всё же приличный темп стрельбы. С пулевым так оно и оказалось, чем он мне и понравился, а вот со стреломётом облом вышел. В нём сперва на себя надо рукоятку или ворот крутить, чтобы взвести механизм, а потом надо крутить обратно, чтобы вернуть затвор-ползун на место. Ну и как ты тут разгонишься до хорошей скорости? Хоть и один хрен гораздо быстрее перезарядка, чем у обычного «скорпиона», тут спору нет, но далеко не настолько, чтобы так уж прямо и пулемётом работать. Короче, не произвёл классический полибол-стреломёт на меня такого впечатления, на которое я надеялся. Пулевой же, хоть и слабоват по сравнению с ним и годится только против толпы бездоспешных, зато скорострельность у него не подкачала. По тем нумидийским дикарям, которые и мечей-то по своей нищете позволить себе в большинстве своём не могут, не то что доспехов, хватит за глаза и такого.

Впрочем, хреновым бы я был попаданцем, если бы рассчитывал исключительно на привезённый из Египта «пулевой» полибол. Мы индийскую селитру на хрена из того же Египта везли? Для удобрения огородов, что ли? Естественно, ради пороха! Классический состав чёрного пороха – это семьдесят пять процентов селитры, пятнадцать процентов древесного угля и десять процентов серы. Уголь даже самим жечь не надо, он аж с эпохи бронзы металлургией античной потребляется, и купить его – ни разу не проблема. Серы на Сицилии – хоть задницей жри, Этна там имеется, если кто школьный курс географии подзабыл, и применение той вулканической сере тоже давным-давно найдено – жечь её и травить ядовитым сернистым газом грызунов в погребах. Поэтому её купить – тоже ни разу не проблема. А теперь вот и с селитрой мы проблему решили – дорого обошлась, зараза, зато не надо самим несколько лет в куче говна ковыряться.

Впервые мы задумались об огнестреле ещё там, в Испании, но там селитра была для нас недостижимой мечтой, так что эту идею мы поэтому похерили до лучших времён, для начала ограничившись нашими пружинными пистолями на основе конструкции того Володиного подводного ружья. Теперь же, когда проблема пороха у нас наконец решена, на первый план выходят уже чисто технические трудности. В идеале ведь нам бы хотелось продвинутого оружия вроде револьверов. Но это и капсюли, для которых нужен ударный состав, и целая индустрия уровня минимум позднего Средневековья, а ещё лучше – хотя бы девятнадцатого века. Исхитриться-то как-то можно, но не легко и не сразу, а пока надо хотя бы какую-нибудь грубятину «изобрести» – эффективную, но простую, для нынешних античных технологий доступную и особо эксклюзивных производственных мощностей не требующую. Так, сиюминутную дыру ну хоть чем-то заткнуть, и тем самым драгоценное время для дальнейшего огнестрельного прогресса выиграть. Кованые железные и литые бронзовые средневековые бомбарды, способные стрелять каменными ядрами и выносить ими стены рыцарских замков – это уже некоторая степень оружейного прогресса, а самый ранний огнестрел, если кто не в курсе, представлял собой деревянные «тюфяки», годные на несколько выстрелов импровизированной картечью из щебня. Пожалуй, я как-нибудь на досуге даже помозгую над казнозарядным орудием такого типа, поскорострельнее этой примитивной дульнозарядной грубятины.

Мощность и дальность такой артиллерии невелики, для разрушения крепостей она не годится, но живую силу противника – особенно не ждущего от тебя такой пакости – картечью смести может запросто. Ведь один хороший картечный выстрел – всё равно что пулемётная очередь, и в шведской армии короля-новатора Густава Адольфа его лёгкие трёхфунтовые «полковушки», придаваемые шведской пехоте, как раз эту экологическую нишу пулемётов и занимали. Одно орудие, конечно, настоящего пулемёта не заменит, но батарея – вполне. Ну а кто не мог позволить себе добротных трёхфунтовок – продолжали использовать деревянные самоделки. Те же донцы, те же запорожцы по бедности. Дерево же и в античном мире неплохо обрабатывается, паровую пушку Архимеда как-никак и сам в Александрии наблюдал, а кое-кто из моих работничков, если не врёт, то и собственными руками такую же делал.

На виллу я наведывался ещё пару раз – наскоро, проверить, как там идут дела, да накопившиеся у управляющего вопросы порешать. В последний наезд туда, разгребясь с текучкой, забрал заодно в город старика Диокла с его помощником, на которых у меня уже успели сформироваться наполеоновские планы. Дело в том, что тесть выделил мне помещения, годные под развёртывание производства. Не в особняке, конечно, а в своём «подопечном» участке мегарской стены. После значительного сокращения карфагенской армии большая часть встроенных в стену казарм и конюшен пустовала, а уж слоновники пустовали вообще все. Вот один из «своих» слоновников со всеми относящимися к нему подсобками Арунтий мне и предоставил под большую мастерскую. В кузнице давно уже хозяйничал Укруф, хотя и урывками, одну из подсобок занял со своим ткацким станком Рам, в соседней будет размещён чесально-прядильный цех под руководством Мунни, а сам слоновник так и напрашивался в качестве «предприятия тяжёлой промышленности». На него-то я и определил своего сицилийского инженера, и жалеть об этой затее мне не пришлось. Дорвавшись до любимого дела, старый грек изрядно подрастряс мой кошелёк, но мастерская заполнилась самым продвинутым для античной эпохи оборудованием.

Тут был уже и токарный станок с ножным приводом через маховик с ремённой передачей, и столярный верстак с тисками, а в кузнице Укруфа появились мощные мехи для нагнетания воздуха, вполне пригодные и для небольшой литейки. Не забыл Диокл и о хорошем металлорежущем инструменте. Естественно, всё та же дорогая лаконская сталь, цена которой, как он объяснил мне, обусловлена способом её получения и чудовищными затратами древесного угля при этом способе. Оказывается, античный мир не только крицы железные в сыродутных печах восстанавливает, но и с тигельной плавкой стали знаком.

Перовые свёрла были известны и без меня уже не одно столетие, но после моей незначительной подсказки грек «изобрёл» спиральное сверло-бурав, появившееся только в Средневековье. А вот античные напильники оказались почти в таком же разнообразном ассортименте, как и современные, отличаясь от последних только однорядной насечкой рабочей части. Современную – двухрядную крест-накрест – мне пришлось «изобретать» самому, но когда сицилиец понял саму суть идеи, с её воплощением в жизнь он прекрасно справился и сам. Чтобы не вызывать у старика совсем уж резкий культурошок, я решил пока повременить с «изобретением» суппорта к токарному станку и предназначенных для использования в нём токарных резцов современного типа – пусть привыкает к прогрессу постепенно. А то нежная у этих античных греков психика, ранимая. Он и так-то едва дар речи не потерял, когда я сам встал к верстаку, чтобы опробовать его в работе. Господин, работающий собственными руками, когда у него рабы есть, – не укладывается такое в античной греческой голове. На первых порах не буду пока уж чересчур его нервировать, как-нибудь обойдёмся.

Ошалелая реакция Диокла на мой «подход к снаряду» невольно навела меня и на несколько более отвлечённые мысли. Что делает технаря технарём? Знания – это само собой, но ведь и сам выбор будущего образования не в последнюю очередь определяется интересом. А интерес воспитывается с детства. Технарём по интересам становится лишь тот, кто ещё мелким пацаном любил мастерить для себя всякую всячину и был в ладах с молотком, зубилом, ножовкой и напильником. Социум, из которого мы родом, дармовым рабским трудом не избалован, и то, чего по тем или иным причинам нельзя было купить готового, нередко делалось самостоятельно, собственными руками. Сколько одних только самопалов я себе в детстве переделал! И каких! Когда делал новый – из-за моего старого, бывало, и драки между пацанами во дворе случались. Вот так и вырабатывается с детства соответствующий склад ума, который в дальнейшем отшлифовывается приобретением соответствующих знаний. Но так было у нас, в нашем современном социуме. А здесь, в античном мире – какими вырастут мои дети? Правильно, скорее всего, детьми простого античного рабовладельца, привыкшими к этой ситуации с рождения и считающими её нормальной и естественной. Крепкими, здоровыми, смышлёными – но людьми этого мира, которым «невместно» делать то, что «у всех нормальных людей» делают рабы. И добром это не кончится…

Дело ведь даже не в одном только Риме, за которым будущее на ближайшие несколько столетий. Мне это известно, а предупреждённый – вооружён. Эту проблему я для своих потомков решу, а чего не решу сам – намечу рецепт удачного решения для них. Переселиться и перенести дела в какой-нибудь из союзных Риму городов с получением соответствующего дружественного римлянам гражданства – это-то я и сам со временем успею. Вот римское гражданство – это сложнее. Это я сам могу и не успеть, и это тогда придётся навёрстывать моим детям и внукам. И не просто ведь навёрстывать, а ещё же и сохранить при этом максимум моих попаданческих преимуществ перед аборигенами. О необходимом минимуме знаний для них я, конечно, позабочусь, но ключевым фактором будет современный склад ума. Вот его-то я и должен буду обеспечить для своих потомков в этом мире. Если я сумею привить им его, и если они его сохранят – переживут не только Карфаген, но и Рим.

А город – знай, живёт себе своей обычной жизнью, даже не подозревая, какую судьбу уготовила ему история. Все добрых полмиллиона его жителей – как полноправных граждан, так и метеков – суетятся как муравьи по своим страшно важным для них делам, на которых для них свет сошёлся клином. Олигархи здешние – по-крупному, как им это представляется, мелюзга – по мелочи, но все, кроме совсем уж мелкой детворы, озабочены сиюминутным зарабатыванием денег. Как и я, впрочем, будем уж справедливы.

Только я-то ведь, в отличие от подавляющего большинства из них, знаю и всю бесполезность их усилий – не «здесь и сейчас», конечно, а в долгосрочном плане. Не то чтобы они совсем уж не догадывались – все видели на невольничьем рынке обращённых римлянами в рабство македонян, фракийцев и сиракузцев, все понимают и то, что очередь в принципе может когда-нибудь дойти и до Карфагена. Но олигархи надеются откупиться, а мелюзга – что милостью богов всё как-нибудь обойдётся. И только мы, горстка из шести попаданцев, знаем абсолютно точно, что хрен они тут угадали. Теперь вот ещё и Велия – седьмая по счёту…

– Макс, ты охренел! – визжит Юлька. – То, что ты женился на дикарке – хрен с тобой, что собираешься с ней детей плодить – твоё дело, но на хрена ты ей рассказал? Ты врождённый потомственный идиот или только в детстве с дуба рухнул?! Ты бы ещё про коллайдер и про компьютерные игры её просветил!

– Это позже, – «успокоил» я её. – Когда будет готова.

– Ну, знаешь! У меня просто нет слов!

– А вот это – зря. Надо было подготовиться.

В ответ на это я огрёб такой поток трёхэтажного мата в визгливом Юлькином исполнении, что наши лежмя легли от хохота, да и Велия тоже. Наташка, правда, была перепугана лишь немногим меньше Юльки, но глянула на Володю и успокоилась. А наши мужики, в отличие от баб, имеют всё же несколько больше одной-единственной мысли в единицу времени и на чужое место себя поставить вполне способны. Особенно Васькин, у которого это тоже впереди. По-русски его местная невеста ещё ни в зуб ногой, он её пока только турдетанскому учит, но тоже ведь когда-нибудь начнёт понимать и говорить на нашем «великом и могучем». А на каком ещё? Современным испанским никто из нас на должном уровне не владеет, так что русскому в нашей попаданческой компании реальной альтернативы нет. Если, конечно, мы хотим, чтобы и наши дети воспитывались в полном ощущении своей «особости» и ощущали себя нашими – если не по месту рождения, то хотя бы по происхождению, что тоже немало. Для родоплеменного социума, пережитками которого пронизан и дух продвинутых античных мегаполисов, это – один из основных и определяющих факторов, который как раз этим облегчит нам воспитание своих потомков нонконформистами, уважающими обычаи аборигенов, но живущими в основном своим умом. С помощью наших мужиков мне кое-как удаётся наконец разжевать это и Юльке.

– Сволочь ты, Макс! Сволочь и эгоист! – делает она свой вполне предсказуемый вывод и успокаивается. – Хрен с тобой, тебя уже не переделаешь!

А наши давно уже нашли в сложившейся ситуёвине и положительную сторону – ведь теперь при моей ненаглядной уже не нужно фильтровать базар. Теперь, собравшись вместе, мы можем говорить практически всё. И это совсем не лишнее, поскольку не так уж часто нам удаётся собраться совсем «меж собой».

Поев и выпив вина, поболтали о текучке, потравили анекдоты – бородатые, но успевшие уже подзабыться. Большую часть из них мне пришлось переводить для Велии на турдетанский, ещё и адаптируя их для её лучшего понимания, что позабавило наших ещё сильнее, чем сами анекдоты. Потом Володя взялся за греческую кифару, на которой, будучи в нашем современном мире неплохим гитаристом, как-то успел уже более-менее научиться бренчать, и загорланил, а мы подхватили:

Вен ди зольдатен дурш ди штадт марширен

Офнен ди медхен фенстер унд ди тюрен

Ай варум, ай дарум, ай варум, ай дарум

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са,

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са.

Цвай фарбе тюшер, шнауцбарт унд штерне

Херцен унд кюссен ди медхен ист цу герне

Ай варум, ай дарум, ай варум, ай дарум

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са,

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са.

Айне флаше рот вайн унд айн штюкен братен

Шенкен ди медхенн ире зольдатен

Ай варум, ай дарум, ай варум, ай дарум

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са,

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са.

Ин дер фельден блицен бомбен унд гранатен

Вайнен ди медхен фон ирен зольдатен

Ай варум, ай дарум, ай варум, ай дарум

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са,

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са.

Вен ди зольдатен видер ин ди хаймат

Ире либе медхен аллес шон ферхайрат

Ай варум, ай дарум, ай варум, ай дарум

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са,

Ай блёс вен ден чин-да-ра-са, бум-да-ра-са-са-а-а-а-а.

В принципе, это вполне безобидный солдатский марш, ни разу не нацистский, а вполне даже старинный, ещё девятнадцатого века. Но, как и в случае с таким же примерно «Шварцбрауном», который «ах-ха-ха» – ассоциации вызывает, конечно, ещё те, гы-гы! И это – как раз то, что нам нужно – и нам самим, и нашим потомкам. Те были «истинными арийцами», а мы – «истинные попаданцы». Не обязательно и совершенно незачем корчить из себя «высшую расу» и считать аборигенов «недочеловеками», как это делали нацисты, но ощущать свою особость и продвинутость – необходимо. Мы такие же люди, как и те, что вокруг нас, но мы – первые, мы – в авангарде. И мы должны оставаться в нём, если не хотим – а мы не хотим – пропасть вместе с Карфагеном. И у нас для этого, хвала богам, есть и нужные знания, и нужные возможности, которые мы и обсудили. Развеселившаяся в результате Юлька затянула песню позлободневнее:

Пусть я погиб под Ахероном, и кровь моя досталась псам,

Орёл шестого легиона, орёл шестого легиона

Всё так же рвётся к небесам.

Орёл шестого легиона, орёл шестого легиона

Всё так же рвётся к небесам.

Всё так же горд он и беспечен, и дух его неукротим.

Пусть век солдата быстротечен, пусть век солдата быстротечен,

Но вечен Рим, но вечен Рим.

Пусть век солдата быстротечен, пусть век солдата быстротечен,

Но вечен Рим, но вечен Рим…

Тоже, в принципе, годится, римляне – они ведь тоже суперменами себя числили, да ещё какими, так что старик Адольф Алоизыч в этом отношении не только не первый, но, боюсь, что даже и не в первой десятке. Ликург, правда, спартанский гордых квиритов опередил, но такой копоти его последователи всё же не дали, потому как ни полмира, ни даже четверти мира на уши не поставили, не говоря уже о постановке раком. В Греции – да, покуролесили, но сколько там занимает места на карте та Греция? Вот Рим – другое дело. Не сразу он таким стал, и пока ещё не таков, но Карфаген с Коринфом и Македонией он помножит на ноль по историческим меркам весьма скоро. Ну что такое эти несчастные полвека для истории?

И что такое пятьдесят тысяч карфагенян, которые только и уцелеют из всего семисоттысячного – на момент начала Третьей Пунической – населения этого города? И уцелеют-то лишь для того, чтобы быть сразу же проданными в рабство торжествующими победителями. Такая судьба нашему потомству противопоказана, она у них – с Римом на следующие полтысячелетия. И за все эти полтысячелетия – двадцать поколений – наши потомки тоже не должны растерять наших попаданческих преимуществ. Ведь Вечный город – на самом деле вечен только в этой песенке наших археологов. Пройдут ведь эти полтыщи лет – и накроется он такой же звиздой, как и Карфаген через пятьдесят. Ну, не совсем такой же, но почти, учитывая двухмиллионное население периода максимального расцвета. Разве такой судьбы хотим мы для своего потомства?

Аларих, Аттила, Германарих, Одоакр, Теодорих – это лишь те, кто нагнёт некогда гордый Рим так, что сам войдёт в историю. А сколько ещё до них будет вождей помельче, которые тот Рим хоть и не сокрушат, но тоже напакостят от всей своей широкой души! А сколько ещё будет и в «спокойные» времена всяческих передряг вроде гражданских войн, проскрипций, произвола наместников с откупщиками, императорского произвола, да ещё и христианских безобразий! Тут столько всего предусмотреть надо – башка распухнет! И обдумывать всё это надо уже тут, в Карфагене, который – ага, «должен быть разрушен»…

18. Палево

– Я ничего не говорила родителям, но они догадываются, что вы, возможно, из будущего, – огорошила нас всех моя ненаглядная в наши следующие посиделки. Володя и Васькин насторожились и инстинктивно замерли, Серёга – тот едва не захлебнулся вином, Наташка выронила изо рта виноградину, а Юлька подавилась инжиром.

– Чем они мотивируют? – поинтересовался я, выпуская дым изо рта и ноздрей. Тоже, конечно, чуть не закашлялся, хотя для меня это было не таким сюрпризом, как для остальных. Я считаю, что очень многое из индивидуальных человеческих способностей определяется наследственностью, и если Велия умеет складывать два и два, то яблоко ведь от яблони далеко не падает.

– Ну, они, как и я, обратили внимание на твою уверенность в том, что Ганнибал влияния в городе не сохранит. Вспомнили твою спешку с укреплением виллы, потом твоё нежелание приобретать землю на Великих равнинах…

– Да, был такой разговор, – припомнил я.

– Так тебе что, предлагали? – взвилась Юлька. – Это же плодороднейшие земли, окупятся в считаные годы! Там же из одного зерна триста колосьев вырасти могут!

– Знаю, тоже читал.

– Так какого ж хрена? Ты что, с дуба рухнул?

– Напряги-ка память, историчная ты наша, где эти Великие равнины находятся.

– Да не помню я! Какая разница! Для себя хорошую землю купить не хочешь – о нас бы подумал! Сволочь ты, Макс! Сволочь и эгоист!

– Это на юго-запад, выше по течению Баграды, – подсказала моя супружница. – Наши виллы гораздо ближе, а там дальше равнины на возвышенности, земля тоже очень плодородная, но меньше освоенная. Земли близ Гадрумета, на юго-востоке, давным давно раскуплены и обустроены, как и окрестности наших вилл, поэтому там земля дорогая, и много её не купишь. А на Великих равнинах земля ничем не хуже, только там всё надо обустраивать, поэтому можно пока купить дёшево и много.

– И чего вы ждёте? Пока другие раскупят? Да, надо обустраивать! Если вам это делать лень – давайте тогда мы этим займёмся! – Юлька обзавидовалась нашей «даче» и задалась целью непременно тоже обзавестись такой же – несбыточной, учитывая Серёгины заработки и её расточительность, но мечтать ведь не запретишь, верно?

– Для кого ты там всё обустраивать собралась? Для нумидийцев? Я вдали-то от нумидийской границы «дачу» укрепляю, и меня жаба давит оттого, что нельзя всю свою землю крепостной стеной обнести…

– Ага, прямо как в «Казаках»! – Серёга припомнил старенькую компьютерную игру-стратегию.

– Ну, вроде того. Так там одно-единственное маленькое поле проапгрейдил до максимума, и оно одно кормит всё наращиваемое тобой всё время население, и его не хрен делать тоже в укреплённый периметр включить. Но то в «Казаках», а у нас тут – суровый реал. Отдельные зёрна – таки да, и сто, и двести, и все триста с гаком колосьев дать могут, но это единичные случаи, которые правила не отменяют. А чтобы со всего посева такую урожайность получить – это гидропоника с аэропоникой и искусственным освещением. Можно, правда, и в грунте, но это один хрен теплицы. Целофановая плёнка на карфагенском рынке почём? А светодиодные светильники? А электрогенераторы? А изолированная электропроводка? Ферштейн?

– Не паясничай, Макс! Я же всё это прекрасно понимаю и говорю об обычном традиционном хозяйстве! – нет, у Юльки явно идея-фикс, двух разных мыслей в единицу времени не допускающая.

– Рядом с нумидийской границей? Ну-ну! Масинисса будет рад такому подарку, его дикари – тем более! Заодно и покуролесят всласть. Помнится, в первый день нашего попадания ты не была в восторге от перспективы быть пущенной по кругу лузитанскими разбойниками. Нумидийцы, думаешь, намного лучше окажутся? Им-то, этим козотрахам, ты однозначно понравишься – уж после коз-то ихних.

– Ну спасибо, я страшно польщена, хи-хи! Но ведь граница государства должна быть хорошо защищена, разве нет?

– Как ты это себе представляешь?

– Ну, что-то вроде римского «лимеса». Помнишь про Адрианов вал?

– Ещё бы мне-то про него не помнить! Образец укреплений для «дачи» я откуда, по-твоему, собезьянничал? Но как ты представляешь себе такой вал по хребтам и ущельям Атласа? Дакию римляне отчего оставили? После того, кстати, как потратили хренову тучу сил на её завоевание и хренову тучу ресурсов на освоение. Ты ведь «Даков» и «Колонну» смотрела? Представляешь?

– Конечно смотрела оба фильма. И потом, они же уцелевших даков полностью романизировали, от них как раз современные румыны с молдаванами происходят…

– Вот именно! Провинция, считай, была уже полностью к ним лояльна, а они её оставили и отступили за Дунай. Плюнули на всё, вбуханное туда ранее, и отступили. Ты же и сама в курсе. Вот и представь себе эту картину маслом.

– Ну… гм… в самом деле…. Это ж прям театр абсурда какой-то!

– Так ты теперь представь себе затраты на полноценный «лимес» по Карпатам и сравни с обороной по Дунаю. А тут Атлас – точно такая же хрень. Тут только сигнальные сторожевые вышки и конные патрули. Много от них будет толку при серьёзном набеге?

– В каменистой земле и обычный-то стрелковый окоп рыть загребёшься, а тут нужны настоящий крепостной ров с валом, и нет ни одного экскаватора, – разжевал ей на пальцах Володя. – Вместо них – только три солдата из стройбата, которые служат за себя и за того парня, купившего справку и откосившего.

– Отец тоже подумал на досуге и решил тоже не покупать там землю, – добавила Велия. – Нам за глаза хватит урожаев с тех земель, что мы уже имеем. Всё равно большую часть продаём…

– Да, хлебом и инжиром с оливками пусть лучше другие спекулируют и врагов себе этим наживают, – разжевал я для особо тупых. – Я даже вот над чем думаю – от устья Баграды что до Карфагена, что до Утики – примерно одинаково. Может, излишки зерна и прочей сельхозпродукции начать в Утику продавать?

– А это зачем? – не поняла Юлька. – По доходам же без разницы!

– Для завязывания хороших отношений. Утика с Карфагеном не ладит, а земли у неё мало, так что своей сельхозпродукции ей не хватает, и на ней всё время наживаются карфагенские спекулянты.

– А зачем тебе дружба с Утикой?

– А шоб було, как говорят хохлы. Подстелю соломы на всякий пожарный. Это во-первых. А во-вторых, Утика – союзник Рима. Чисто символический, с её-то жалкими силёнками, но всё-таки номинально – союзник. В Третью Пуническую она сразу сторону Рима примет и не прогадает – и свободу сохранит, и земли, и самоуправление на первых порах. Потом административным центром римской Африки будет вплоть до постройки в имперские времена уже римского Карфагена. Я вот даже мозгую, стоит ли мне вообще с карфагенским гражданством связываться. Жить в Карфагене можно же и метеком, а вот гражданство – может, лучше в Утике его со временем получить?

– Отец и на это тоже обратил внимание, – заметила моя ненаглядная. – Что ты не просишь его похлопотать о твоём карфагенском гражданстве, хотя сейчас, когда он уже в Совете, для него это сделать совсем нетрудно.

– Не прошу – это ещё очень мягко сказано, – пояснил я нашим. – Я попросил его не спешить с этим – сказал, что буду ещё обдумывать ситуёвину.

– Ну, вот отец и сопоставил всё это…

– Только это или что-то ещё?

– Ну вот ты, Макс, нашёл, с кем родниться! С Шерлоком Холмсом местным! – вставила Юлька свою очередную шпильку, пока Велия собиралась с мыслями для ответа. – Ты чем вообще думал – головой или головкой, Штирлиц ты наш недоделанный?

– Да собственно, думал и тем и другим, гы-гы! Мои дети по матери будут его внуками, и это будет очень хорошая наследственность.

– Ты прям как фашист рассуждаешь!

– Ага, зиг хайль! – ради пущей хохмы я отсалютовал ногой вместо руки.

– Тут ещё вот что было, – моя супружница наконец-то нашлась и сподобилась сформулировать мыслю. – Отец вспомнил один из рассказов дедушки Волния про давние времена. В годы его молодости, как раз после первой войны Карфагена с Римом, человек один непонятно откуда появился – после сильной бури с грозой. Его никто не знал, а он выдавал себя за внука молодого парня, у которого и детей-то ещё не было, и сам он даже не был ещё женат. И ещё он говорил, что скоро придут карфагеняне и завоюют большую часть Испании. А их ведь тогда только что изгнали из долины Бетиса, один только Гадес под их властью и оставался. Его приняли за сумасшедшего, стали лечить, а он шумел и требовал от вождей готовиться к большой войне. В конце концов его прогнали и забыли о нём, но потом всё сбылось так, как он и предсказывал. И ещё мама один случай похожий вспомнила, о котором в её роду рассказывали. Это ещё раньше было, во времена Тартесса, когда ещё был жив царь Аргантоний. Тогда тоже в Тартессе появился не знакомый никому человек и пробился на приём к самому царю. Аргантоний тогда как раз с Гадесом воевать собирался, а этот неизвестный требовал, чтобы царь с этой войной повременил и к очень большой и тяжёлой войне подготовился. Он говорил, что он из будущего и знает точно, что на помощь Гадесу придёт Карфаген, и что вместе они тартесское царство победят и Тартесс разрушат. Его тогда тоже сумасшедшим посчитали и лечить пробовали, а потом он принял участие в войне и погиб в бою. Но как он предсказывал, так всё в конце концов и случилось. Вот мои родители про эти случаи вспомнили и заподозрили, что и вы тоже…

– Тоже с приветом? Макс – точно! – съязвила Юлька. – И ты сама такая же, раз с ним с таким связалась!

– Нет, сумасшедшими мои родители вас не считают. Наоборот, оценили то, что вы не лезете повсюду с предсказаниями и скрываете свои особенности. Отец понял, что вы намного умнее тех, прежних.

– В нашей истории было такое время, когда колдунов и предсказателей жгли на кострах. Уже не в ваши времена, попозже, даже после Рима. Это было уже ближе к нашим временам, и мы об этом знаем хорошо. А вот как с этим обстоит дело в ваше время, мы не знаем, а на костёр или под пытки не хочется. В психушку как-то тоже, – объяснил я Велии.

– В екатерининские времена, кстати, тоже случай похожий был, – припомнила Юлька. – Парень добился приёма и предсказал Екатерине год её смерти, год смерти Павла и вторжение в Россию Наполеона. Так его, естественно, сразу же в психушку отправили, а потом все сбылось по его предсказаниям.

– Я читал и про попаданца поумнее, вроде нас, – вспомнил и я. – В газете статья как-то раз была, называлась «Мушкетёр с мобильником». В Квебеке канадском раскопали захоронение французских солдат, которые на колониальной войне с англичанами погибли. Так у одного бойца там и остатки пластикового корпуса современного сотового телефона обнаружили. Получается, из нашего времени парень был, замаскироваться под местного ума хватило, да только вот на войне не повезло…

– На маскировку ума хватило, а вот на то, чтоб отмазаться от тупой солдатчины – уже нет, – поправил меня Володя.

– Ну, мы-то тоже от неё не очень-то отмазались, – возразил я. – Начали-то такой же солдатнёй. Были бы все поодиночке, как тот парень, – тоже вполне могли бы запросто и пропасть. По сравнению с ним нам крупно повезло.

– Погоди радоваться, тут с тестем твоим ещё непростой разговор нам предстоит. Как отмазываться будем?

– А никак. Пришло время говорить правду. О чём не спросит – зря разбалтывать не будем, а о чём спросит – отвечать будем честно, как на духу. В конце концов, это ведь в наших интересах, чтобы он въехал и проникся. Убережёт свой клан, не даст ему пропасть – и мы вместе с ним не пропадём.

– Мужики, вы что, охренели? – простонала Юлька. – Нас ведь с вами до сих пор сберегала только наша скрытность!

– До бесконечности прятаться всё равно невозможно, – заметил Васкес. – Если мы не собираемся деградировать до местного уровня, то тогда надо подтянуть хотя бы уж небольшое количество местных к нашему собственному. А как мы можем это сделать, всё время скрываясь от них?

– Я тоже другого выхода не вижу, – проговорил Серёга.

– И ты туда же! – взвилась Юлька.

– Угомонись, – урезонила её Наташка. – Ты детей своих какими хочешь видеть? Такими, как мы, или такими, как аборигены?

– Так мы ж учить их будем!

– Мы – одному, а улица – другому, – возразил Володя. – И неизвестно ещё, чьё влияние большим окажется. И так поколение за поколением…

В общем, как оказалось, не один я размышлял над дальней перспективой. Все помаленьку над этим кумекали, а сейчас вот просто случай подвернулся удобный, чтобы озвучить и коллективно меж собой обсудить.

– Ладно, я вам что – против? – сдалась Юлька. – Всё и сама понимаю, боязно просто! Рассказывай, Макс, как ты представляешь себе будущее нашего анклава.

– Ну спасибо, смилостивилась наконец. Ладно, как говорится, слухайте сюды и не говорите потом, что не слыхали. Для начала – в какой социальной структуре мы с вами имеем честь на данный момент состоять?

– В рабовладельческой? – Это ж Юлька, что с неё взять-то?

– И это тоже, но это в глобальном плане, а я говорю о локальном. Локально же мы состоим, если уж называть вещи своими именами, в этническом этрусско-иберийском неформальном сообществе мафиозного типа. То бишь если назвать совсем по-простому – в мафии. И это для нас с вами – наилучший вариант. Если бы его не было, нам пришлось бы создавать его самим с нуля. Хвала богам, эту часть работы за нас давно уже сделала семья наших нанимателей Тарквиниев. Наша задача теперь – войти в мозговую структуру этой группировки, влияющую на её политику. И не просто войти, а врасти, пустить корни.

– И это ты уже успешно делаешь! – Юлька есть Юлька.

– Ага, и вам того же желаю. Точнее – уже вашим детям, поскольку ближайший и самый подходящий вариант я уже прихомячил для себя, – для наглядности я полуобнял Велию, которая хихикнула в кулачок.

– Хорошо, врастём, возглавим, но как это убережёт наших потомков от общей деградации? – поинтересовался Володя.

– Стоп! Возглавлять клан мы не будем. Ну зачем нам грызня в борьбе за первое место? Я говорю о мозговой структуре, а не об управленческой. Это несколько человек в окружении Арунтия, не самые крутые в иерархии клана, но зато самые башковитые, без которых не обходятся дебаты перед принятием любого серьёзного решения. Вот в их-то число мы и должны войти. Не вытесняя их, боже упаси, и даже не оспаривая их первых ролей, а дополняя их в качестве эдаких знатоков-экспертов. Наша задача – стать в клане полезными и нужными, а главное – стоящими далеко в стороне от обезьяньих меряний пиписьками, и этим удобными и приемлемыми для любого текущего доминанта. Именно этого положения в клане мы с вами должны достичь, упрочить его понадёжнее и передать в наследство уже своим детям.

– И что это им даст?

– Во-первых, освобождение от рутинной текучки, которой по-прежнему будет заниматься основная семейная линия Тарквиниев. Они с этим прекрасно справляются, а от добра добра не ищут. Наши же потомки, решая головоломные технические задачи, будут развивать мозги и двигать технический прогресс клана. Во-вторых, ту малочисленную ближайшую среду, которая наиболее восприимчива к новинкам и которая в силу своей малочисленности не растворит наших потомков в себе, а сама растворится в них. Вот это и убережёт их от деградации до общего античного уровня.

– Не слишком мало – несколько человек? – засомневалась Наташка. – Четверо наших, допустим, четверо их, а на улице многие десятки маленьких дикарёнышей.

– Есть ещё наши слуги, которые каждый день слышат от нас русскую речь и рано или поздно начнут её понимать.

– Уже начинают, – заметил Серёга. – Мат изучили досконально!

– Думаю, что уже не только мат, и это нам тоже на руку. Самых толковых будем освобождать и включать в число своих помощников. А их дети пополнят собой компанию наших детей.

– Дети рабов? – фыркнула Юлька.

– А ты у нас прямо патрицианских кровей? Кто из нас вообще-то «проклятый рабовладелец» – ты или я?

– Гы-гы-гы-гы-гы! – заржали наши.

– Ещё один важный источник пополнения нашего анклава – это наши испанские камрады. Многие из них – не без нашей помощи – уже тоже более-менее владеют русским матерным, и это облегчит им овладение остальной частью «великого и могучего». А в ещё большей степени – их детям. И часть их тоже пополнит компанию наших детей.

– С социальной стороной вопроса мне всё понятно, – сказал Хренио. – А вот как быть с технологиями? Ведь никто из нас не учёный, и у нас нет под рукой ни современных технических библиотек, ни интернета. Есть только то, что в наших собственных головах, и не более того.

– Не совсем так. Есть ещё продвинутые знания у самих аборигенов, которые не получают широкого внедрения в их среде из-за их невостребованности. Те же наработки греков, например. Или, скажем, та же самая пружинная бериллиевая бронза, которой мы обязаны нашими арбалетами и пружинными пистолями. Вы думаете, я знал современную технологию её выплавки и термообработки? Хрен там! К счастью, аборигены уже успели изобрести свою и ещё не утратили её к нашему появлению, а я как технарь просто обратил на неё внимание и захомячил в виде обученного ей человека. Кстати, надо мне будет ещё обзавестись другим слугой, а Укруфа задействовать исключительно по этой части. Серёга, намёк понял? Ты у нас геолог или на хрена? Ищи-ка ты мне местный источник хороших, но недорогих бериллов!

– Ну, насчёт совсем уж местного не знаю, а вот на Эльбе есть хорошо известное месторождение розовых бериллов – у нас воробьевит называется, в Америке – морганит.

– Но они ведь уже драгоценными считаются?

– Скорее – полудрагоценными, да и на каждый хороший кристалл приходятся многие десятки, а то и сотни некондиции, которая уже и стоит гроши. Ты же сам помнишь аналогичную ситуёвину с испанскими аквамаринами.

– Ясный хрен! – ещё бы мне её не помнить, когда у меня до сих пор солидный запас аквамаринов с изумрудами с тех дел приныкан. – Значит, нам надо найти торговцев с Эльбы и заказать им некондицию. Технический прогресс у самих аборигенов ограничен отсутствием хороших пружин, а мы это ограничение преодолеем. Далее, насчёт кораблей я вам рассказывал? Нам даже океанский парусник вроде каравелл Колумба изобретать не надо – «Сиракузия» уже есть, без нас самими аборигенами благополучно изобретённая. Только они в дурацкий гигантизм ударились, а нам такого не надо. Нам надо поменьше да попрактичнее, и уж на это-то античные технологии вполне способны. Ну, корпус надо гадесцам заказывать, конечно, которые умеют строить в расчёте на океанскую волну.

– Мелкие усовершенствования типа этого гадесского корпуса и прямого руля с румпелем мы уж как-нибудь «изобретём». Или, например, оптика. Вы думаете, я владею технологией варки стекла? Хрен там! Но этой технологией уже не одно столетие владеют аборигены, и если они всё ещё не додумались до линз – для себя мы эту ошибку исправим. Ну, температуру поднять, чтобы стекло попрозрачнее получалось, – это мы со временем тоже осилим. Школьный курс физики все помнят? Схему устройства подзорной трубы не забыли? Что нам это даст, все понимают?

– Лейтенант, прекратите разглядывать женщин на пляже в оптический прицел – майор не успевает навести на них свой бинокль! – схохмил Серёга.

– Именно – опять вы со своими пошлостями, поручик!

– Ну, вообще-то оптический прицел – это вещь! – заметил Володя.

– Которую нам не на что ставить, – охладил я его восторг. – Очень надеюсь, что это только пока, но рассчитывать будем только на «подглядывание» – а-т-тставить смех в строю, гы-гы! Если мы кроме бородавок на носу противника успели разглядеть и все его силы, а он не успел разглядеть всех наших – у кого больше времени, а значит, и больше возможностей на подготовку тёплой встречи?

– Ну, это козе понятно, – согласился наш спецназер. – Но насчёт прицела – мы же с порохом заморачиваемся. Неужто ружжо какое-никакое не забабахаем?

– Володя, я ни разу не против. Ты же у нас самый крутой смертоубивец – тебе и карты в руки. Мозгуй, и если ты вдруг дельное чего придумаешь – промышленность уже по моей части, и если твоя задумка окажется для неё посильной, я все производственные мощи мигом задействую, ты только свистни.

– А мне на чём специализироваться? – поинтересовался Васкес.

– Хренио, ты у нас мент или куда? А мы мафия или на хрена? На тебе разработка продвинутой для этого мира криминалистики и, скажем так, контркриминалистики. Если не ты, то кто же?

– Всюду коррупция! – развёл руками испанец со смехом.

– Наташа, ты у нас самая главная лесотехничка. Я правильно понимаю, что курс биологии и тому подобного у вас был углублённый?

– Ну, с лесохозяйственной спецификой, но вообще-то – да.

– Значит – на тебе агротехника и зоотехника.

– Прямо всё сразу?

– По мере того, как будешь вспоминать что-то полезное.

– Ага, всем задачи поставил! – съязвила Юлька.

– Ещё не всем. Ты у нас – самая главная историчка. На тебе – эдакая «летопись будущего»: даты и события. Все, какие вспомнишь.

– Я те чё – компьютер?

– Нет, ты у нас ходячий учебник истории – и надеюсь, что не только школьный.

– А ты сам – нет?

– Я запоминал сам материал и его суть, а вот даты – моё слабое место. Какие-то помню, какие-то нет, и таких во много раз больше. А вы, бабы, в зазубривании всей этой мути поприлежнее нас, вызубриваете всё подряд.

– Так это ж когда было-то! Это ж натуральной ходячей энциклопедией для этого надо быть! Меня, между прочим, Юлей, а не Викой звать, хи-хи!

– Там, где не помнишь с точностью до года – пусть будет с точностью до пяти лет. Где не вспомнишь и так – пусть будет хотя бы с точностью до десятилетия. Нам для наших потомков стратегию на века разработать нужно.

– Тебе не кажется, что из меня стратег, как из тебя балерина?

– Мне это не кажется, я это знаю точно. Но эту стратегию мы с вами все вместе разрабатывать будем, а от тебя только историческая справка нужна – когда и где именно будет происходить очередная пакость и в чём конкретно она будет заключаться. Чтоб ясно было, откуда драпать, где ныкаться и где побольше соломы подстелить.

В общем, вот в таком примерно ключе мы меж собой перспективу и обсуждали. Для Велии потом затрахался на турдетанский всё переводить, поскольку понимала она в наших мудрёных разговорах далеко не всё, и если уж я задался целью сделать из неё одну из нас – приходилось мириться и с неизбежными в таком деле трудностями. Я ведь и сам по-турдетански более-менее прилично только на простом бытовом уровне шпрехаю, а вот какие-то сложные понятия растолковывать – слов катастрофически не хватает. Некоторых в испано-иберийских языках вообще нет – приходилось или греческое какое-нибудь слово подбирать, если я его знал, или вообще жестами пояснять, разыгрывая при этом изрядную пантониму, а иногда и вовсе целое представление городить. Вот говорим мы, к примеру, с нашими о каком-нибудь фильме, который все смотрели. А вот как объяснить аборигенке, пускай даже и очень толковой, что такое кино? С греческой культурой она, хвала богам, знакома, и понятие театра, пьесы и актёров ей известны. А физический механизм? И ведь растолковать надо так, чтоб ей ясно было, что никакой магии тут нет, а есть только хитрая техника, дающая движущееся изображение. В конце концов, исчерпав возможности слов и жестов и не добившись сколько-нибудь вразумительного результата, я тупо приобрёл на рынке большой лист египетского папируса, изрезал его весь на мелкие кусочки, скрепил проволокой в грубое подобие блокнота и нарисовал на каждой его страничке схематичный контур пляшущей танцовщицы – типа последовательных кадров на киноплёнке. И только после этого, согнув «блокнот» в руке и отпуская последовательно, но быстро, страничку за страничкой, я сумел продемонстрировать супружнице принцип движущейся картинки. Принцип фотографирования и киносъёмок я ей разжевать так и не сумел, поскольку и сам имел о них лишь достаточно смутное воспоминание, да и сама терминология подходящая в античных языках отсутствовала. А вот принцип проецирования изображения с помощью света на белый матерчатый экран я ей растолковал легко. Суть она ухватила моментально даже со слов, так что не пришлось и с демонстрацией заморачиваться. Мне ведь неглупая бабёнка досталась, эксклюзивная, ни разу не среднестатистическая кошёлка, только вот о нашем современном мире ни хрена не знающая, и объяснять ей приходилось поэтому ну уж очень до хренища.

Зато и Велия, в свою очередь, порассказала мне немало интересного. Например, о древнем Тартессе, о котором современным историкам известно до смешного мало.

О том, что Тартесс был основан выходцами из Эгеиды ещё в самую дремучую эпоху бронзы, наши учёные мужи лишь предполагали, а моя ненаглядная, весьма дикая и малограмотная по сравнению с ними, подтвердила мне эту их спорную гипотезу с полной уверенностью. И даже назвала мне конкретный народ отцов-основателей – тирсены. Это эгейские предки этрусков, если кто не в курсе. Одни потом в Италию ломанулись и стали основателями классической Этрурии, а другие, соперничая с минойским Критом, поплыли дальше, основывая повсюду торговые фактории и небольшие колонии, в том числе и тот Тартесс. Да и сам финикийский Гадес, кстати говоря, исходно был такой же факторией минойцев, как и многие другие «финикийские» колонии, основанные критянами тогда, когда настоящие финикийцы ещё только начинали складываться как народ и ни о каких своих собственных дальних плаваниях не помышляли. Потом – да, унаследовав знания о далёких заморских странах вместе с навыками кораблестроения и мореходства от тех же филистимлян – то бишь критян, финикийцы освоили и всё их заморское колониальное наследство, развили его и породили в конце концов карфагенского монстра. Но это всё случилось позже, а до того на берегах Моря Мрака, как в античном мире все именовали Атлантику, господствовал тирсено-иберийский Тартесс. Почти вся торговля испанскими металлами шла через него, и не только металлами. Во всех направлениях бороздили Море Мрака искусные тартесские мореходы, в том числе и далеко на запад. Очень аккуратно расспросив супружницу, я выяснил, что о трансатлантическом табачно-кокаиновом «наркобизнесе» Тарквиниев она абсолютно не в курсах. Ну, плавает Акобал на своём «Коне Мелькарта» куда-то в какие-то далёкие страны – так ведь в Африку же, скорее всего. Там ведь и золото, и слоновая кость, и чёрное дерево – за чем же ещё есть смысл плавать в такие дали? А то, что ни сам Акобал, ни дед, ни отец не рассказывают никаких подробностей – так ведь коммерческая тайна, ясно же и ежу. Тем не менее о самом факте существования большого материка по ту сторону Атлантики Велия знала. Откуда? А тартессцы и туда когда-то плавали. Потом гадесцы с карфагенянами Тартесс уничтожили, и тайна вместе с ним пропала. Триста лет ведь целых с тех пор прошло, да и сами руины разрушенного финикийцами города скрылись под морскими волнами после сильного землетрясения. Где он был, турдетаны ещё помнят – на острове в устье Бетиса, теперь затопленном. Хорошие пловцы до сих пор ныряют в надежде найти какие-то сокровища, и кое-кто кое-что даже изредка находит, хотя никто ещё пока на этом не озолотился, а вот утонули уже многие. Но хотя бы уж помнят местоположение своей былой прославленной столицы, и на том спасибо. А о былых плаваниях за океан знают теперь в Иберии одни только прямые потомки крайне немногочисленных уцелевших представителей прежней тартесской знати. Каким боком к ним моя ненаглядная относится? Оказывается – самым прямым. Её мать Криула не только по мужу «почтенная», но и по своему собственному происхождению – предки её, оказывается, тоже какая-то седьмая вода на киселе, то бишь тоже числят себя происходящими напрямую от какой-то боковой ветви того тартесского царского рода. Ага, моё почтение, млять…

Как оказалось, не только современные историки гадают и спорят между собой о происхождении мегалитических строений, сложенных из огроменных каменных блоков. И античные тоже, и не только историки. Велия рассказала мне об одной стене, верх которой – вполне тартесский, из бесформенных относительно небольших каменюк, а самый низ – натуральный мегалитический, для античных строителей непосильный.

Одни говорят, что это их славные предки всё-таки как-то напряглись и сложить эти постройки из тех плит исхитрились, другие – что это боги построили, те самые, что научили людей всем полезным ремёслам и без которых люди ничем не отличались бы от диких зверей. Слушая жену, я невольно вспомнил о книгах известного ниспровергателя общепринятых исторических мифов Склярова, утверждавшего идею о существовании когда-то в глубокой древности высокоразвитой працивилизации, как раз и оставившей после себя эти тщательно обработанные и плотно пригнанные многотонные мегалиты, включая и Великие пирамиды Египта, до способности построить которые реальным историческим египтянам Древнего царства – ну, примерно как раком до Луны. И кстати, супружница добавила, что и насчёт плаваний через Море Мрака нет единого мнения, сами тартессцы те заокеанские земли открыли или знали о них заранее от тех же самых «богов». А ведь интересное кино тогда получается! От кого, спрашивается, Платон знал о «противолежащем материке», который он упоминает в этом своём диалоге «Тимей» про Атлантиду? Гибралтар ведь давно уже был надёжно блокирован карфагенским флотом, который захватывал или топил всякого сующегося туда чужака. Ни один грек не мог даже просто выйти в океан и вернуться обратно, какая уж там, в сраку, Америка! А Платон о ней откуда-то, получается, знал – пусть немного, пусть только сам факт её существования, но откуда-то ведь знал…

Насчёт «противолежащего материка» моя ненаглядная меня тоже спросила – не совсем уж в мелких подробностях, а так, в общем и целом. Ну и в ответ на мой встречный вопрос подтвердила, что она интересуется этим и по отцовскому поручению тоже. И мой рассказ вкратце – о попытках колонизации Северной Америки викингами примерно через тысячу двести лет и о Великих географических открытиях с последующей Конкистой ещё через пятьсот лет – её вполне удовлетворил. Надо полагать, что нашего нанимателя как раз именно это-то в основном и интересовало – сроки сохранности тайны его «наркобизнеса». Об этом нюансе Велия, конечно, не была в курсе и просто дисциплинированно выясняла информацию по отцовским вопросам. Но и от меня этого факта абсолютно не скрывала и даже пояснила, что её отец и не приказывал ей этого скрывать. Получалось, что Арунтий фактически предупреждал нас через дочь о своём интересе заранее, давая нам ещё и время хорошенько подготовиться к этому непростому разговору. Не об одной только Америке, конечно, да и не столько о ней. Моего тестя, как я понял, тоже интересовали глобальные события вообще. Примерно то, что я и поручил Юльке – суть события и его дата, если не самая точная, то хотя бы примерная. Не так далеко, как замахивался я, в основном только на ближайшее столетие, но тоже именно в таком ключе. Ежу ясно, что и в аналогичных целях, хотя и с поправкой на масштабы его деятельности.

Въехав в ситуёвину при нашей следующей встрече и проанализировав её, наши пришли к тем же выводам, что и я, после чего все успокоились и стали готовиться вполне конструктивно. Кое-какие наметки у Юльки уже появились, кое-что наметил и я, кое-что вспомнили и Володя с Серёгой, а что-то – и Васькин. В результате, хоть и не так подробно и точно, как хотелось бы нам и нашему нанимателю в идеале, но для нашего относительно дилетантского уровня знаний очень даже неплохо получилось. Выходило же у нас вот что.

В самое ближайшее время – год в Карфагене оканчивается примерно в середине осени – истекает срок полномочий Ганнибала на посту городского суффета, и ни о каком его военном перевороте или каком ином продлении пребывания у власти нам ничего не известно. Следовательно, его отстранение от власти с последующей эмиграцией – потому как римляне, конечно, будут требовать его выдачи – дело ближайших месяцев. О крупных беспорядках в городе у нас сведений нет, но небольшие вполне возможны. Ганнибал, по нашим сведениям, сбежит сначала в Тир, а оттуда – уже в Сирию к Антиоху, где и будет подстрекать того к войне с Римом. Но пока этот «царь царей» раскачается – не один год пройдёт. Рим в это время на востоке будет занят улаживанием греческих дел. По нашим сведениям, там всё обойдётся без крупных войн, хотя мелкие военные конфликты и не исключены. В основном же, вплоть до большой войны с Антиохом, там будет работать главным образом дипломатия.

Масинисса воспользуется бегством Ганнибала и развалом его бывшей армии для первых территориальных захватов у Карфагена. Кажется, это будут ещё не Великие равнины близ наших «дач», а район Эмпорий возле Малого Лептиса. Захватит он только часть этого богатейшего региона, зато разорит его практически весь, и Рим фактически примет его сторону. Будет вроде комиссия римского сената с участием в ней Сципиона, который признает захваты Масиниссы, но возьмёт с того слово, что при его жизни новых захватов земель у Карфагена не будет.

На севере будут ещё какое-то время буянить галлы долины реки По, но этот-то противник римлянам давно уж привычен и сам по себе не очень-то и страшен. Неплохо по античным меркам вооружённые, но не имеющие правильной военной организации, галлы не требуют против себя очень уж серьёзных армий, да ещё и ветеранов – справляются при должном усердии и грамотном командовании и новобранцы. Да и давненько уже у этих италийских галлов не тот воинственный пыл, какой он был у их предков. Больше возни у римлян будет теперь с лигурами, войны с которыми – вялотекущие, но нескончаемые – растянутся не на одно десятилетие. Но и они для Республики опасности не представляют. На западе же Рим, высвободив уже крупные силы, должен вплотную заняться Испанией. Точной даты нам не вспомнилось, но в самые ближайшие годы туда должен направиться «тот самый» Катон, и не претором, а целым консулом, то бишь во главе уже консульской армии в два легиона собственно римлян и такое же приблизительно число приданных им и так же примерно организованных италийских союзников. Да и на месте, надо думать, будут мобилизованы вспомогательные войска союзников-испанцев. Помимо подавления мятежей – кажется, и турдетаны в Бетике снова будут бунтовать – Катон ещё вроде бы должен начать и войны с кельтиберами, которые перепортят римлянам немало нервов. Завоевания населённых кельтиберами центральных районов Испании ещё не произойдёт – так, проба сил и примеривание, но в уже завоёванной южной части страны власть Рима укрепится. Окончательно уже оформятся две испанских провинции – Ближняя Испания с административным центром в Новом Карфагене и Дальняя Испания, административный центр которой неясен. Юлька, читавшая записки Цезаря, припомнила, что в его времена провинция управлялась из Кордубы, к тому времени уже полностью романизированной, а до того, похоже, напрашивается Италика близ Илипы, основанная ещё самим Сципионом. Получается, что Гадес ещё какое-то время понаслаждается автономией. Это на текущие девяностые годы текущего второго века до нашей эры.

Вроде бы на конец девяностых и начало восьмидесятых этого века – до нашей эры, естественно, поэтому отсчёт обратный – приходится долгожданная Сирийская война Рима с Антиохом. Антиоха побьют, заставят отдать флот и боевых слонов, уступить часть территории и выплатить огроменную контрибуцию – прямо почти как с Карфагеном с ним обойдутся. Зато на это время Рим поумерит свои аппетиты в Испании, где приободрятся от римских проблем на Востоке кельтиберы, и начнётся Первая Кельтиберская война. Она будет долгая – кажется, на все восьмидесятые растянется. Юлька, читавшая в своё время «Историю Рима» Тита Ливия – я-то полностью только его «Войну с Ганнибалом» в школе ещё осилил – припомнила его сообщения о чуть ли не ежегодных триумфах сменившихся и возвращавшихся в Рим испанских наместников. То есть побеждать-то там римляне всех побеждали, времена-то ведь были ещё далеко не те, чтобы просто по блату могли триумф присудить, но как-то неубедительно для противника побеждали, раз требовались над ним всё новые и новые победы.

На семидесятые годы приходится смерть Филиппа Македонского и подготовка его наследника Персея к Третьей Македонской войне, которую он и учинит в конце этих семидесятых и после которой римляне расчленят Македонию. Тогда же, где-то в конце их, состоится и новый территориальный спор Масиниссы с Карфагеном. Где конкретно, мы как-то затруднились определить – если честно, то не знали, да ещё и забыли. Но Юлька припомнила карту владений Карфагена перед самой Третьей Пунической, уже достаточно куцых, и по ней мы прикинули, что на сей раз, скорее всего, следует говорить и о долине Баграды, в том числе Великих равнинах. Район наших «дач» тоже, кажется, в последние карфагенские владения не попал, что нас, конечно, не обрадовало. Получалось, что лет двадцать мы только ими провладеем в лучшем случае, а потом надо будет продавать их кому-нибудь. Круто обкорнает Карфаген царь Масинисса на этот раз, и снова Рим будет, как всегда, потворствовать его произволу.

Подавят римляне и очередной мятеж в Испании. Турдетаны будут давно уже в основном замирены, но участятся столкновения с лузитанами, которые будут совершать набеги и на Бетику.

В шестидесятые годы будут снова без особых успехов воевать в Испании, в том числе и с лузитанами, расчленят на четыре части Македонию да окончательно обратят в римскую провинцию Иллирию. А в пятидесятые начнётся очередная распря Масиниссы с Карфагеном, в ходе которой нумидиец окончательно оттяпает весь Эмпорион, и сенатская комиссия во главе с Катоном лишь разведёт руками – типа безобразие, но что сделано, то сделано. Как раз после этого Катон, ознакомившись с цветущим хозяйством Карфагена и привезя оттуда в Рим здоровенные фиги – плоды, а не кукиши, – окончательно станет «тем самым». Терпение карфагенян наконец лопнет, и они решатся на войну с Масиниссой, дав тем самым Риму повод к Третьей Пунической. А в Дальней Испании очередной римский претор Гальба устроит избиение и обращение в рабство доверившихся на его милость и сдавших оружие лузитан и этим спровоцирует восстание Вириата…

19. Момент истины

– Млять! Хренио, мать твою за ногу! – я как-то не с ходу сообразил, что степень моего доверия к жене остальным нашим не вполне понятна и очевидна, ну и запоздал вот с предостережением.

– Млять! Виноват! – понял тот ситуёвину, пытаясь незаметно спрятать обратно пистолетную обойму и выщелкнутый из неё патрон.

– Мы-ылять! – подтвердили остальные хором. – Ты бы ещё саму пушку спалил, грёбаный идиот!

– Я не должна была этого видеть? – догадалась Велия.

– Ну, в общем-то, да, не стоило, – сконфуженно пробормотал я.

– Тогда я ничего не видела, – она картинно прикрыла глаза ладошкой.

Оплошность в самом деле оказалась нешуточной. Пара самодельных гранат – фитильных, конечно, – которые мы успели наскоро соорудить и умудрились ни перед кем не засветить – это всего лишь пара, так что пистолет Васькина с его двадцатью четырьмя патронами был и оставался нашим самым основным и надёжно – до сегодняшнего весьма несвоевременного «засвета» – скрытым козырем. Эдаким козырным тузом в рукаве.

Будь у нас в запасе ещё хотя бы неделя – можно было бы в авральном порядке нащупать пропорции смеси, реагирующей на удар, да сделать себе по паре компактных самопалов на рыло, но не было у нас на это ни недели, ни даже полных суток – назавтра назначен предстоящий непростой разговор. Да и не сделаешь даже самого примитивного огнестрела совсем уж скрытно, тем более – не испытаешь, так что один хрен спалились бы мы с ними наверняка. Увы, мы уже спалились и так – хоть и не «засветил» наш испанский мент перед моей ненаглядной самого пистолета, по обойме и открывшемуся из-под плаща «потайному» поясу она, конечно, въехала, что это какое-то неизвестное ей оружие, а что в наших руках смертоносным оружием вполне может оказаться и самый безобидный с виду предмет, она знала уже давненько…

– Вы не доверяете моему отцу? – тон вопроса моей супружницы был скорее уж недоуменным, чем укоризненным.

– Я ведь рассказывал тебе уже о более позднем времени, когда непохожесть на других могла запросто привести на костёр, – напомнил я ей.

– Да, про «охоту на ведьм» и эту… как её… инк…

– Инквизицию.

– Да, её. Но ведь вас же никто не собирается судить и жечь.

– Арест и заточение в подземелье нас тоже не устраивает. Как и вообще любое ограничение нашей свободы.

– Но с чего ты это взял? Папа вовсе не собирается арестовывать вас! Я же тебе объясняла, он не считает вас колдунами!

– Зато нас очень легко выдать за опасных колдунов перед другими, и это будет хорошим поводом для нашего ареста.

– Но зачем это ему?

– Затем, что у него есть конкуренты, которые могут нас переманить, перекупить или даже просто похитить. На самом деле это гораздо труднее, чем ему представляется, но откуда ему знать об этом? А как глава Тарквиниев в Карфагене он обязан предотвратить нежелательный для его клана оборот дела. И проще всего ему это будет сделать, взяв нас под стражу, чтобы мы уже никуда не могли деться.

– Наши испанцы тоже не считают вас колдунами.

– Считают, просто незлыми и неопасными для них. Своими колдунами они нас считают – как и ты считала, пока не разобралась.

– Я и теперь ещё не до конца уверена, если совсем уж честно, – тем более что уж ты-то и в самом деле немножко колдун, хи-хи! Но сейчас я говорю о другом – наши испанцы не бросятся хватать вас по голословному обвинению, а некоторые ещё и примут вашу сторону. И папа знает об этом.

– Да, на наших прежних сослуживцев мы положиться можем. Но у твоего отца есть ещё его этруски. Их меньше, чем у нас боеприпасов, но он-то ведь не знает, сколько человек мы в состоянии уложить. И уложим, если придётся…

– И тогда вам придётся бежать?

– Естественно. Жаль, конечно, если случится так, но свобода дороже.

– Не хотелось бы. Будет погоня, а у меня не очень-то большой опыт скачки на лошади галопом, – сообщила Велия, обозначая заодно и собственную позицию, что, конечно же, не осталось не оценённым по достоинству.

– У нас с Наташкой он, можно подумать, больше! – заметила Юлька, и это было её единственной шпилькой. Доводить дело до крайности не хотелось, конечно же, никому. Ведь неплохо же служится у Арунтия, очень даже неплохо! Мы уже не те новички в этом мире, что были какой-нибудь год назад, успели освоиться и кое-чему научиться, хрен где теперь пропадём, но всё же нахрена это надо? Где ещё будет такая налаженная жизнь?

– Я поговорю с родителями, – решила моя ненаглядная. – Я почти уверена, что ваши опасения напрасны, но будет обидно, если случится какое-нибудь недоразумение. Папа умный человек, должен понять…

За остаток дня мы – как оружейники – превзошли самих себя. Полуфабрикаты стволов – только теоретически «гладких», поскольку хорошего оружейника позднего Средневековья их «гладкость» повергла бы в шок – у нас уже имелись, и по старой ещё советско-российской привычке я забрал их на квартиру сразу же после изготовления. В силу той же самой отечественной привычки иметь всё необходимое на дому была у меня обородована в углу одной из комнат и маленькая мастерская. Напрасно Укруф жаловался мне, что в большой мастерской Мегары он сделал бы всё быстрее и легче, а здесь у него ни инструментов нормальных, ни помощника толкового. В качестве имеющегося здесь бестолкового он намекал на Софонибу. Его ожидал нешуточный культурошок, когда мы с Володей пообещали ему аж двух помощников потолковее практически сей секунд, и мой раб выпал в осадок, когда мы сами встали к верстаку. Полез было помогать и Серёга, и мне пришлось срочно придумывать ему самостоятельное задание, дабы он не путался у нас под ногами. В конце концов поручил ему нарезать маленькими кусочками свинец, чем он и занялся, пока мы с Володей заплющивали будущие «казённики» стволов. Несколько маленьких кусочков расплавятся быстрее, чем один крупный, и это немаловажно, когда ты заплавляешь заплющенный конец дома на газовой плите. Тем более – на примитивной античной кухне. Володя было полез пробуравливать шилом запальные отверстия, но тут я вовремя остановил его – мой первый детский самопал раздуло как раз из-за того, что запал оказался далековат от свинцовой заглушки казённика. После заплавления казёнников, дав им остыть, я сам замерил глубину тех заглушек импровизированным шомполом и рядом разметил места запалов. Пока Володя пробивал их по моей разметке, я занялся деревянной ложей для первого готового ствола, обстругал вчерне, объяснил задачу Укруфу и поручил ему доводить агрегат до ума. Васькин с Серёгой занялись отливкой пуль – продолговатых в землю цветочного горшка, приготовленного Софонибой для будущей рассады чего-то, по её мнению, чрезвычайно полезного. Не было у нас пока ещё пулелеек под нормальные для гладкоствола сферические пули, поэтому мы обстругали палочки по калибру стволов, сделали ими углубления в земле горшка и в них заливали свинец как в формы. Бастулонке я поручил подобрать что-нибудь из старого ненужного тряпья на пыжи, а сам в это время лихорадочно соображал, чем нам поджигать заряд. В отличие от зажигательного состава спичечных головок, нормальный чёрный порох от слабого удара не сдетонирует, так что самодельный ударно-спусковой механизм классического самопала нам не подходил, и мы делали фактически примитивные «поджиги». Только ведь разве попрёшься в мегарский особняк Арунтия с тлеющими фитилями в руках? И тут я вспомнил про наши давно уже опустевшие зажигалки – без газа, но с живыми кремнями и колёсиками. Это же готовые колесцовые замки!

– А я ещё не верил, когда напарник говорил мне, что все русские – бандиты! – сообщил потрясённый Хренио, когда я у него на глазах примотал зажигалку со снятым жестяным ограничителем искр суровой нитью к ложе самопала.

– Мы бандито, гангстерито, мы кастето-пистолето, – пропел я в ответ.

Заряд для пробного выстрела я отмерял сам. Гранулирование чёрного пороха – процедура технически несложная, но ответственная и кропотливая, и времени на неё у нас уже не было. А пылевидная «пороховая мякоть» – это взрывчатка скорее бризантная, чем разгоняющая, так что передозировка чревата. Хоть и не травмой, а только порчей ствола – мои самопалы за то и ценились дворовой шпаной, что были травмобезопасны – но и это для нас было неприемлемо. Для маскировки я приказал Софонибе погромыхать на кухне посудой, а сам шмальнул в разделочную доску – хорошую, дубовую, толстую. Навылет не пробил, но пуля вошла в неё вся. Точность, конечно, получилась ещё та, но нам ведь не в тире стрелковые рекорды ставить, а почти в упор супостатов расстреливать – дайте боги, чтобы не пришлось…

В общем, к утру мы были готовы к бою настолько, насколько это было вообще возможно в наших условиях. Пистолет Васкеса, семь «колесцовых» самопалов – по числу имевшихся у нас зажигалок – и восемь простых «поджиг» составили весь наш потайной огнестрельный арсенал, а три наших складных ножа и несколько самодельных «заточек» – оружие последнего шанса. Не приучен античный мир к скрытому ношению нелегального оружия, и этот фактор не раз уже нас выручал.

Сразу после завтрака вернулась Велия, по случаю переговоров заночевавшая у отца. И по её рассказу складывалось впечатление, что наш наниматель и сам всё понял правильно. Во-первых, нам предлагалось, если захотим, явиться к нему в полном боевом снаряжении. Во-вторых, все этруски Арунтия отосланы им охранять стену Мегары, а в воротах поставлены нести стражу исключительно испанцы. В-третьих, охрану самого его особняка несут в этот день сплошь наши давние камрады-сослуживцы, которые ситуации, ставящей нас с ними по разные стороны баррикад, просто-напросто не поймут. Словом, тесть предоставлял нам все мыслимые при данном раскладе гарантии. Конечно, это не исключало некоторой вероятности коварной ловушки, но и мы ведь настороже, а всех наших возможностей он не знает. Посовещавшись, решили, что на встречу с нанимателем идём мы с Васькиным, а все остальные запираются и надёжно баррикадируются у меня, вооружённые до зубов и готовые к любой неожиданности. Учитывая, что мёртвыми мы в этом мире никому не нужны, шансы пробиться к своим, чтобы вырываться потом уже из города всем вместе, у нас были неплохие. Дополнительно их увеличила Велия, пожелав остаться с нашими. Условившись с оставленным за старшего Володей о паролях на случай связи через посыльного, мы с Хренио отправились на переговоры. Щитов и шлемов брать с собой не стали, демонстрируя добрую волю, громоздких арбалетов – тем более, но мечи с кинжалами к поясам прицепили, пружинные пистоли во внутренние карманы плащей сунули и потайным огнестрелом затарились под завязку. Зависеть целиком и полностью от чужой доброй воли мы абсолютно не собирались.

– Все остальные готовятся по вашему сигналу штурмовать ворота? – пошутил Арунтий, увидев нас двоих.

– Давно готовы и ждут только сигнала, досточтимый! – отшутился я в том же духе.

– Заложников достаточно? – наш наниматель обвёл рукой присутствовавших в зале жену и детей от второго брака.

– Отошли их, досточтимый – вряд ли ты собирался вести серьёзный разговор при них.

– Тем лучше. Велия объяснила мне причины ваших опасений. Насчёт судилища у жрецов какого-то распятого преступника, которого кто-то зачем-то обожествил, я не всё понял, но суть, кажется, уловил – когда-нибудь расскажете подробнее. А пока, чтобы не держать вас и ваших друзей с домочадцами в напряжении – обсудим главное.

Мы с нашим испанским ментом переглянулись и едва не расхохотались, когда Арунтий спокойно и непринуждённо предложил нам прямо сейчас и вполне открыто как раз то, чего мы собирались достигать долго и упорно втихаря. А именно – войти нам всем в «мозговой центр» клана Тарквиниев в качестве его неотъемлемой составной части. Ну и, естественно, со всеми полагающимися при этом бонусами, что делало уже бессмысленной любую попытку кого бы то ни было из конкурентов клана переманить нас к себе. А что до нашей охраны – у босса было достаточно времени, чтобы хорошенько обмозговать и этот непростой вопрос, так что предложенный им вариант, полностью удовлетворяющий его самого, вполне устроил и нас. Ограничивать нашу свободу он не собирался, но настаивал на том, чтобы нас везде, где только могла бы оказаться хотя бы теоретическая опасность, сопровождали вооружённые бойцы, которые при этом, хоть и оставаясь его наёмниками, переходили в наше оперативное подчинение, становясь как бы нашим отрядом. Отбор в него людей Арунтий согласился оставить полностью на наше усмотрение, хотя и заранее догадывался, кого мы выберем. Естественно, мы и не думали обманывать его ожиданий, сразу же назвав камрадов по бывшему отряду Тордула, а в дополнение к ним – из наших нынешних сослуживцев, с которыми были наиболее дружны. После этого назначенный из их числа посыльный получил от меня навощённую дощечку, на которой я сам накорябал большими печатными буквами по-русски: «ВОЛЬНО, ПО РАСПОРЯДКУ». Это был один из наших условленных паролей, означающий, что взаимопонимание достигнуто и можно расслабиться. Любая другая формулировка – или даже ошибка хотя бы в одной букве – означала бы необходимость оставаться начеку.

Мы ожидали теперь капитального допроса с выматыванием из нас всех мелких исторических подробностей, в немалой части которых мы откровенно «плавали», но наш наниматель начал с «политинформации»:

– На днях к Гасдрубалу Козлёнку тайно прибыл посланец от Масиниссы. О чём они говорили, мне выяснить не удалось, но вчера они оба отбыли в Рим на нашей военной триреме. Представляете? Гасдрубал Козлёнок, этот несчастный трус, на сей раз не убоялся даже осенних штормов! Да ещё и выбрал плохо приспособленную к плаванию в шторм «длинную» трирему вместо гораздо более безопасной «круглой» гаулы. Его дела в Риме настолько не терпят отлагательства, что он пошёл на немалый риск и немалые неудобства ради быстроты. И если я хоть что-то понимаю в политике, то думаю, что вы правы насчёт Ганнибала. Вот из-за этого я вас и вызвал для откровенной беседы гораздо раньше, чем собирался. Вас ведь именно это насторожило?

– Да, именно это, – подтвердил я.

– У меня нет больше времени ждать – кажется, здесь уже начинается то, что вы предвидели, и я не хочу быть застигнутым врасплох. Похоже, что новоизбранным суффетам из числа сторонников Баркидов так и не придётся поуправлять городом, а Рим потребует новых «правильных» выборов. Ну и наверняка ещё и выдачи самого Ганнибала заодно – его есть в чём обвинить. И ещё. Велия сказала мне, что в ваших разговорах часто мелькало имя Катона. Это Марк Порций Катон? Бывший претор Сардинии и ревнитель старинных римских добродетелей? Тогда у меня есть ещё одна неприятная новость. Он добивается консульства на предстоящий год и, скорее всего, будет избран. А вы, кажется, говорили, что на усмирение Испании он отправится как раз консулом?

– Совершенно верно, досточтимый, – мрачно подтвердил я. – Именно консулом и во главе консульской армии. И это не вместо, а в дополнение к обычным двум преторам и их собственным преторским армиям. Значит, уже на будущий год…

– Да, и я рад, что вовремя забрал оттуда семью. А теперь я хочу знать всё, что об этом известно вам. Рассказывайте!

– О Гадесе у нас на ближайшие годы сведений нет, и это хороший признак. Если бы римляне устроили там погром, это тоже попало бы в известную нам историю. Поэтому, скорее всего, Гадесу ничего не грозит. Преторы будут подавлять местные мятежи, а сам Катон поведёт войну с кельтиберами. После того как он отразит их вторжение и разорит многие их земли, он поможет претору Дальней Испании подавить мятеж турдетан, – более подробно я не знал об этих событиях и сам, так что тестю приходилось довольствоваться лишь самыми общими сведениями.

– Значит, турдетаны скоро снова восстанут? И чем кончится?

– Катон сумеет замирить провинцию, но после его возвращения в Рим там снова заполыхает, хотя уже и не с такой силой. Новый претор справится и сам. Турдетаны будут потом ещё иногда восставать при вторжениях лузитан, но постепенно смирятся с римским господством над страной.

– Ну, неудивительно! Лузитаны – «освободители» ещё те! Значит, Катон Бетику в основном усмирит?

– Да, после него там окончательно установится провинциальное управление.

– С налогами и полной римской властью над бывшими союзниками?

– Вроде этого. Но в основном свои доходы Рим будет получать не с населения деревень, а от железных, медных и серебряных рудников.

– Значит, римляне захапают себе весь металл, и наши кордубские рудники мы тоже можем потерять?

– Такое вполне возможно, досточтимый. Если ты дозволишь, то я бы осмелился посоветовать свернуть там дела и перенести их поближе к Гадесу.

– Там только старые тартесские ещё рудники, которые давно почти полностью выработаны. Добытый металл будет обходиться гораздо дороже, чем кордубский.

– А много ли тебе его нужно, досточтимый? – я хитро ухмыльнулся, напоминая о своей осведомлённости насчёт главного испанского товара Тарквиниев.

– Нужна ведь ещё и маскировка, – ухмыльнулся в ответ тесть.

– Олово досточтимый Волний и так покупает полностью. Сильно ли стеснит его необходимость покупать и медь?

– Да не особо. Просто мы привыкли иметь свою собственную медь и не зависеть от её поставщиков. Но если дела таковы – наверное, придётся менять привычки. Да, надо писать об этом отцу…

О причинах, которые будут толкать турдетан на всё новые и новые мятежи, наш наниматель нас не только не спрашивал, но и сам нас просветил. Ещё там, в Испании, нам объясняли, что ключевой фактор – чьим ставленником является очередной претор и чью политику он, соответственно, проводит. И получалось, что когда наместничает ставленник аристократической группировки Сципиона, не забывающий как-то ни об интересах своего патрона и его друзей, ни о собственных, и всё это, само собой, идёт за счёт управляемой им провинции – провинцию это устраивает, а все мелкие эксцессы и конфликты вызывают мелкие, которые легко уладить. Другое дело, когда управляет представитель «народной» группировки, о собственном кошельке, возможно, и не забывающий, но для покровителей уж точно ничего с населения не дерущий, – вот тут-то и вспыхивают мятежи. Парадокс?

– Сципион хорошо знает страну и те пределы, которых не следует переступать, – объяснил Арунтий. – Его люди, конечно, берут и с населения, но знают меру, а в основном обогащаются за счёт занижения выработки рудников и за счёт военной добычи. Напала, скажем, на Бетику очередная разбойничья банда из Лузитании – туда тут же направляется ответный поход, и там уже не церемонятся, а лузитаны понимают, что отвечают за своих хулиганов, как и положено по родовому обычаю. Заплатят сверх награбленного у них ещё и контрибуцию, выкупят пленников – и претору сципионовскому хорошо, и его войску, и турдетанам. А когда приходят «бессребренники» вроде катоновских – сразу же начинают «пресекать злоупотребления» и «умиротворять» страну. А если страна умиротворена, то там Риму не союзники уже нужны, а подданные, с которых и дерут как с подданных. А уж в свою собственную пользу обирает турдетан очередной претор или же исключительно в пользу «сената и народа Рима» – турдетанам-то какая разница?

В отличие от Юльки при давешней дискуссии, тесть не задавал нам идиотских вопросов типа «как бы нам устранить Катона». Ему-то не нужно было разжёвывать, что не в одном зловредном сенаторе дело, а в стоящей за ним «народной» группировке сената, в которой таковы все. Одного такого долдона убери – следующий на его место придёт, а за ним длинная очередь выстроилась, и всех хрен уберёшь.

– В римском сенате идёт постоянная грызня, – просвещал он нас. – Аристократы Сципиона против «народников» Флакка и Катона. Аристократы стараются устанавливать с подвластными народами патронажно-клиентские отношения, а Флакк с Катоном и их единомышленники считают провинции собственностью римского государства и народа, с которыми, если этого требуют интересы Рима, можно делать всё что угодно. И всё ради Рима, всё ради римского народа. И тогда любой римский гражданин, едва только попав туда, ведёт себя перед местными, как пуп земли, которому можно всё. Можно унижать местное население, можно обложить его поборами, можно устраивать с ним и судебные тяжбы, которые будет разбирать римский суд, который своего-то согражданина едва ли обидит. Поэтому что бы тот ни вытворил, его обычно будут признавать правым, так что добиться справедливости в конфликте с римлянином и вообще италийцем испанец может лишь чудом. Проще и дешевле в большинстве случаев уступить приезжему вымогателю. Но разве на всех римлян добра напасёшься? Их же – как саранчи.

Сам-то Катон честен и справедлив, надо отдать ему должное, себе лишнего не возьмёт и откупщикам со всеми прочими мародёрами воли не даст. Но он-то сделает своё дело и уйдёт, а мародёры останутся, а они ведь катоновские, такие же точно долдоны, для которых любой римлянин всегда прав, а подвластные варвары – заведомо виноваты. А в Испании этого очень не любят…

По поводу ближайших карфагенских дел Арунтий беспокоился куда меньше. Не станет Рим резать свою дойную корову, дающую ему каждый год по двести талантов серебра. В самом же городе у него, надо полагать, «всё схвачено». Дальняя перспектива для детей и внуков – другое дело.

– Можно ли остановить Рим тем оружием, которым пользуются в вашем мире?

– В нашем мире было… тьфу, будет и такое оружие, которым можно было бы хоть завоевать, хоть уничтожить весь этот мир по многу раз. Но здесь нам его не сделать – нет ни тех научных знаний, ни машин. Наш мир сам развивался много столетий, пока не наработал всего этого, и за пятьдесят лет этого разрыва не преодолеть.

– Но что-то ведь всё-таки можно сделать?

– То, что можно, уже делаем, досточтимый. – (Диокл у меня как раз приступил к изготовлению стволов деревянных пушек из брёвен дикой африканской оливы, и особых затруднений тут не предвиделось.) – Но этого недостаточно, чтобы остановить и рагромить римское войско. От разбойников-нумидийцев, надеюсь, отобьёмся, если не сам Масинисса со всеми своими силами нагрянет, от него самого с его войском – уже едва ли, а о победе над римскими легионами и думать-то смешно.

– А если я помогу? Деньги, сырьё, рабочая сила – не ваша забота. Машины – тоже помогу, чем смогу. Надо будет – и мастерские Арсенала вам в помощь задействую. Понадобятся учёные греки – переманю или похищу. Скажите только, что вам нужно.

– Видишь ли, досточтимый… Как бы тебе объяснить… То, что сможем сделать силами этого мира мы – смогут и другие, если будут знать, как всё это делается. Смогут и греки, и римляне. А пятьдесят лет – срок большой. За это время Рим и сам таким оружием обзавёдётся, и противодействию ему свои войска обучит. И вот тогда уж его не остановит никто и ничто. Разве это тебе нужно?

– А кто их научит? Мы же будем хранить всё в тайне.

– Как ты это себе представляешь? Ту пару десятков орудий, которые мы делаем, можно сделать втайне. Места они занимают немного, и их нетрудно спрятать от лишних глаз. Нетрудно и запастись для них боеприпасами, не привлекая к ним лишнего внимания. Уже труднее, но для тебя посильно набрать и несколько десятков преданных и надёжных людей, которые не проболтаются посторонним. Можно даже найти достаточно укромное место для их испытания и обучения орудийной прислуги. Но это пара десятков орудий, достаточная для отражения небольшого набега дикарей. В большой же войне они погоды не сделают. Против самого Масиниссы и его войска таких орудий нужна добрая сотня в лучшем случае, а уж против римских легионов – многие сотни. И ведь они должны будут не просто лежать на складе – нужно будет обучать войско обращению с ними. Ну и как ты собираешься сохранять всё это в тайне целых пятьдесят лет? Уже через десять лет самое большее Рим получит все нужные ему сведения, а через пятнадцать или двадцать к стенам Карфагена подступит римское войско с тысячами таких орудий. Думаю, что они даже и усовершенствовать их смогут, а их возможности, ты уж не обессудь, многократно больше твоих. И если в нашей истории Карфаген продержался… тьфу, продержится против Рима в своей последней войне три года, из которых только последний год и будет выдерживать настоящую осаду, то вот с такими орудиями – только большими и бронзовыми – римляне снесут его стены за месяц или два.

– С бронзовыми? А как же они их отольют?

– Как и мы – по восковым моделям. Как греческие скульпторы свои бронзовые статуи отливают.

– Хм-м-м, – тесть призадумался. – Может быть, ты и прав. Но тогда получается, что ни Карфагена, ни Испании нам от Рима не спасти?

– Не спасти, досточтимый. Большие войны выигрываются большими силами, а их у Рима больше. Вот истребил Ганнибал во многих боях многие тысячи римлян, и разве кончились у Рима солдаты?

– Ну так это же они и италийским союзникам, кто отличился на войне, римское гражданство дают. Римляне даже рабов как-то раз после Канн освободили и целый легион из них сформировали, когда свободных для новых войск не хватало. Сами римляне давно бы уже кончились.

– Нам-то какая разница, досточтимый? Для нас римский солдат – это римский солдат, кем бы он ни был до того. Перебьём, допустим, нынешних – римские женщины ещё нарожают, а кого не нарожают римские – нарожают за них все прочие италийские. А вся Италия велика и многолюдна, досточтимый.

– Верно, а италийки – горячи и любвеобильны, – пошутил Арунтий, припомнив, видимо, что-то из собственных былых похождений. – Хорошо, это я понял. Но ты ведь ещё говорил, что есть и такое оружие, против которого бессилен весь наш мир. Значит, и Рим тоже против него бессилен?

– Есть и такое, но нам его здесь не сделать – ни за десять лет, ни за пятьдесят, ни за столетие, – желанной для тестя «вундервафлей» был бы как минимум полноценный станковый пулемёт под полноценные винтовочные патроны, которых и иметь к нему надо соответствующее количество, то бишь хренову тучу. Сам-то агрегат мы, возможно, даже и сделали бы как-то, никто ведь не ставит задачу непременно уместиться в габариты, вес и цену «максима» на станке образца 1910 года, но с патронами-то как быть? Бездымный порох на основе пироксилина – «изобретём», при наличии индийской селитры, которой тесть накупит, сколько запросим – говно вопрос, даже с капсюлями тоже в конце концов что-нибудь точно придумали бы, но латунные гильзы и оболочки пуль в потребных для прожорливого пулемёта количествах – как их нашлёпать без более-менее современной металлообрабатывающей промышленности? Вытяжная штамповка – это уже не кузница и не колхозная ремонтная мастерская, а серьёзный хайтек.

Тут ведь в чём засада? В пробивной силе оружия. Безоболочечная свинцовая пуля или картечина продырявит на более-менее близком расстоянии насквозь и пехотный щит, и кожаный панцирь, и греческий полотняный линторакс, и римскую кольчугу, и даже лорику сегментату, которой, кстати, римляне ещё и не изобрели. Так что даже знаменитая греко-римская «черепаха», будучи неплохой защитой от лучников и пращников, против нормального огнестрела не сдюжит. Но в толстой доске свинцовый боеприпас застрянет, а дощатые осадные башни на колёсах античному миру известны уже не первое столетие, и изобрести её небольшую полевую разновидность, эдакий деревянный «танк», им никакая религия не запретит. Вот стальная броня – это да, это для них непосильно, а деревянная – запросто. Значит, нужен такой боеприпас, который гарантированно пробьёт деревянную броню любой мыслимой толщины. А это без вариантов остроконечная оболочечная пуля винтовочного типа, разогнанная бездымным порохом до винтовочной скорости. Чёрный не годится не оттого, что слаб, это величиной заряда добрать можно, а оттого, что нагара селитра даёт до хренища, и этот нагар весь механизм автоматики засрёт моментально. А стрелять придётся до хрена и быстро, ведь римлян будет тоже до хренища, и им нужна победа – ага, «одна на всех, мы за ценой не постоим». Так что высокопроизводительную технологию производства латунных пулевых оболочек вынь да положь, а к ней до кучи и технологию производства латунных гильз бутылочной формы. Ну так и откуда я её ему высру? Да, пара-тройка пулемётов типа «максимки» решила бы проблему той хвалёной римской упёртости, которая кончилась бы вместе с её живыми не в меру пассионарными носителями, если бы мы решили проблему бесперебойного обеспечения этих агрегатов нужным для них высокотехнологичным боеприпасом, но сам этот боеприпас слишком уж высокотехнологичен для окружающего нас античного мира.

А более примитивных скорострелок потребуются минимум многие десятки, и на них не удастся сохранить монополию. Наступающего на нас – через пару десятилетий – римского легиона с картечницами Гатлинга – ну, или чем-то вроде них – на колесницах, а то и вовсе на носилках, нам тут тем более не надо – на хрен, на хрен! Хотя, скорее всего, римляне установят их в башенках на спинах боевых слонов, которых им поставляет и будет поставлять Масинисса…

– А то, что вы делаете сейчас, слонов не остановит? – спросил вдруг Арунтий. Млять, телепат он, что ли?

– Не уверен. Мы делаем лишь деревянные машины, которые будут метать много мелких камней или пуль, и я не знаю, пробьют ли они слоновью шкуру. На слонов нужно не такое, а настоящее «ядерное» оружие.

– Вроде баллист? – прикола Арунтий, конечно, не понял, но основной смысл он уловил – нужны орудия, мечущие ядра.

– Да, наподобие. Это уже бронзовые понадобятся, деревянные разорвёт.

– Почему разорвёт?

– Это не те механизмы, о которых ты думаешь. Вот смотри, – я потянулся было за одним из своих самопалов, которые мы приготовили на случай попытки нашего ареста, но вовремя спохватился: – Стоп, отошли все лишние глаза и уши, в чьём молчании ты не уверен. И пусть подальше отойдут, а то здесь будет громко.

По знаку нашего нанимателя два раба вышли вон и направились в другой конец дома.

– Вон у тебя возле стены стоят глиняные сосуды, которые не выглядят очень уж дорогими. Какого из них тебе не жаль разбить?

– Да хоть все колоти, абсолютно не жалко! – тесть явно заинтересовался.

Я достал наконец самопал, прикрыл пальцами область запального отверстия так, чтобы порох не просыпался мимо полки, встряхнул агрегат, убедился, что немножко пороха на полку просыпалось и в самом отверстии он тоже имеется, навёл дуло на самый дешёвый из горшков и положил палец на колёсико прикрученной к самопалу зажигалки.

– Сейчас громыхнёт, никому не нервничать! – я чиркнул колёсиком.

Громыхнуло не так, как у меня в тесной комнате, всё-таки и само помещение у тестя побольше, и оконные проёмы в нём пошире, но от неожиданности присел и сам наш наниматель, и оставшиеся в зале наши турдетанские камрады. Получив добрую порцию свинца, несчастный горшок разлетелся вдребезги, а Арунтий закашлялся от непривычно едкого селитряного дыма.

– Это у тебя какая-то смесь «египетской соли» с чем-то горючим? – спросил он, откашлявшись.

– Она самая, досточтимый. Только не египетская, а индийская – в Египет её из Индии привозят.

– Не опасно? Мы с ней работали, но кончилось плохо – мастерская взорвалась, и все, кто там находился, погибли.

– Опасно, поэтому требуется осторожность. Зато результат – вот он, – я указал дымящимся дулом на осколки горшка. – Вот такое примерно оружие применялось… тьфу, будет применяться в нашем мире. Только оно будет уже гораздо совершеннее, и здесь нам такого не сделать, а вот это у нас – так, самодельная грубятина на уровне самых первых несовершенных образцов. Где-то лет за пятьсот до нашего времени такими воевали…

– Хорошо придумано! – одобрил тесть, взяв у меня из рук всё ещё дымящийся агрегат и повертев его в руках. – Ну и воняет! Точно, «египетская соль»! Так, а это у тебя что такое? – он увидел примотанную к ложе зажигалку.

– Высекатель искр, досточтимый. Раньше в нём было специальное масло, пары которого загорались от искр, – я не стал грузить его понятием сжиженного газа – вряд ли сумел бы внятно объяснить, да и не интересовало это его. – Но масло кончилось, а здесь такого нет, и я использовал его просто вместо обычного огнива с кремнём. Вот и к этому орудию приспособил, чтоб с горящим фитилём не возиться.

– Да, вижу, что у нас такого не сделать, – заценил Арунтий зажигалку. – Но ведь что-то же попроще для высекания искр сделать можно?

– Можно и попроще, – в классическом ударно-кремнёвом замке восемнадцатого века ничего такого уж запредельно сложного нет, разве только пружины, но как раз для нас-то они не проблема. – Не сразу, но можно.

– А пока что, ты говоришь, твой раб делает деревянные орудия, которые будут метать камни? Они будут больше этого?

– Намного больше, досточтимый, и метать они будут не один камень, а много мелких. Я и это маленькое орудие мог бы зарядить множеством песчинок вместо одной пули, но песчинки слишком малы, чтобы причинить серьёзный вред. Большие же орудия будут заряжаться камнями величиной с «жёлудь» для пращи.

– Но ты не уверен, что этого хватит на слона? Разве нельзя зарядить туда один большой камень?

– Он может застрять в трубе, и тогда её разорвёт. Под ядра нужны бронзовые орудия, которые будут гораздо прочнее. Их мы к весне отлить не успеем – я делаю то, на что времени достаточно, чтобы иметь к первым нумидийским набегам хоть что-то.

– А если у них будут слоны?

– Вряд ли в первом же набеге. Сам Масинисса нацелится на Эмпорий с Малым Лептисом, и думаю, что все его слоны будут там с ним. Вот позже – может быть, он даст какую-то часть и тем, кто будет нападать на долину Баграды. Но и мы уже будем готовы.

– Наверняка даст. С нами граничит один из его племянников. Его дикарей ты отпугнёшь даже одним только грохотом и дымом от своих машин, и он тогда запросит у дяди помощи. А разве дядя откажет племяннику? Поэтому – да, надо быть готовыми и к нападению и настоящего войска с боевыми слонами.

Насчёт отпугивания одним только дымом и грохотом я не был так уж уверен. Тесть, скорее всего, имел в виду конницу, позабыв о пешем ополчении, которого будет уж всяко не меньше. Мне вспомнилась история Конкисты, завоевание Мексики Кортесом. Не очень-то боялись те же ацтеки грохота и дыма его пушек. По крайней мере – не настолько, чтобы разбегаться или хотя бы просто прекращать атаку. От конницы – да, случалось, но не от пушек. Вот африканские негры и бушменоиды – те выстрелов шугались, вплоть до того, что падали и замирали, заслышав грохот. Один знакомый говорил, что и сейчас ещё многие шугаются, инстинктивное это у них. Ну, может быть. Гроза в африканской саванне – страшное дело. Молния ведь бьёт в самый высокий предмет, а на безлесой равнине им запросто может оказаться и стоящий во весь рост человек. Но то негры с бушменоидами, давние жители Африки. А сколько там той негроидной примеси в древних нумидийских берберах-ливийцах? Пока – не так уж и много, а бушменоидной и вовсе отродясь не было. Лошади – да, эти перебздят, они и у европейских рыцарей поначалу бздели, когда по ним ещё только начинали из бомбард шмалять, а вот люди – не уверен. Поэтому рассчитывать всерьёз будем только на реальные средства поражения.

– А ведь скоро Карфагену будет трудно применять против нумидийцев конницу, – осенило вдруг тестя. – Придут со слонами, а местные лошади ведь ими не обкатаны. Вот для чего римляне запретили Карфагену иметь боевых слонов!

– Когда Антиоха побьют, ему тоже сдуру запретят.

– А почему сдуру? Наоборот – правильно сделают. Пройдёт время, и конница преемников Антиоха будет бояться слонов римлян.

– Парфяне, досточтимый. С ними римляне схлопочут на свою голову проблемы похуже, чем имеют их сейчас с Антиохом.

– Это ещё кто такие?

– Родичи персов и скифов – за Каспийским морем живут.

– За каким?

– Тьфу, забыл, оно же у вас иначе называется… Ну, вот есть далеко на востоке Чёрное море – греки его, кажется, Понтом Эвксинским называют.

– Да, знаю его.

– За ним – горы, Кавказ, там ещё Колхида, куда аргонавты за руном плавали.

– Знаю и Кавказ.

– А за ним – другое море, так вот это оно и есть.

– Понял. Гирканским оно называется. Значит, дикари за Гирканским морем? Это же страшно далеко!

– Для пехоты, досточтимый, но не для конного войска. А у этих парфян очень сильная конница. Пока Антиох силён и имеет индийских слонов, она ему не страшна. Но ослабленные и без слонов, Селевкиды не смогут больше сдерживать парфян, и они тогда отвоюют восток царства и выход к Индии. Селевкиды не смогут больше получать оттуда новых слонов, и их конница потеряет преимущества перед парфянской…

– А индийские слоны крупнее и злее африканских, – добавил Арунтий.

– Африканских лесных, – уточнил я.

– А что, в Африке есть ещё какие-то?

– Степные, далеко на юге, где живут чернокожие. Такие же, только покрупнее индийских. Просто очень далеко, трудно поймать и трудно доставить. И не ручаюсь за точность, но слыхал, что и дрессируются они гораздо хуже лесных и индийских. Правда, чернокожие и не умеют дрессировать слонов, только ради мяса и бивней на них охотятся, а индусов с нумидийцами там нет. Но всё равно, никто их не ловит и не дрессирует, когда есть ближе и послушнее.

– Тоже верно. Для обкатки конницы сгодятся и мелкие лесные.

– Кстати, досточтимый, а в каких сейчас отношениях с нумидийцами лично ты?

– Ну, есть некоторые торговые связи. Но от набегов они не спасут.

– А лошадей там купить, пока с ними ещё мир?

– Так испанские же есть. Они и крупнее, и резвее, и крепче нумидийских.

– Зато некоторые нумидийские табуны пасутся поблизости от тех лесов, где водятся слоны…

– Да понял я, понял, не держи меня совсем уж за глупца! Ха-ха! Думаешь, твой тесть – глупый богатей, который только деньги считать умеет? А у меня уже третий год в Нумидии большой табун испанских лошадей пасётся! И как раз возле лесов со слонами! Думаешь, случайно, а?

20. Фактор экологии

Праздновали мы круто – ну, для своих возможностей, конечно. Хоть по меркам нашего нанимателя это был, скорее всего, так, мелкий междусобойчик, но на то он у нас и олигарх, чтобы и мерки иметь олигархические. Нам же, простым и непритязательным наёмникам, и без суперизысков хорошо. Нашим рабам – тем более. Катон в своём имении может сколько угодно заставлять своих рабов пахать без праздников и выходных, а потом продавать надорвавшихся, я же считаю, что когда радуются господа – должен быть повод для радости и у их слуг. Особенно, когда им, того и гляди, оружие скоро раздать придётся. Может быть, летом, а может быть – уже и по весне. У нумидийцев весеннее обострение как раз может случиться, и к этому нам следует быть готовыми. Поэтому и жлобиться на пару-тройку выходных и праздничные гуляния для честно заслуживших их рабов – это же надо быть в натуре Марком Порцием Катоном, пока ещё, впрочем, ни разу не Старшим по причине отсутствия Младшего. Тот вроде был… тьфу, будет современником Цезаря.

Поводов же у нашей компании была целая куча. Во-первых, Арунтий понял наши с Васькиным намёки и сообразил, что не очень это хорошо, когда между членами его «мозгового центра» такой большой разрыв в имуществе и доходах. В результате он в очередной раз щедро увеличил нам всем жалованье, а затем ещё и подарил по небольшой виллочке – где-то по полтора десятка рабов каждая – и Володе с Серёгой, так что теперь они справляли разом и новоселье, и переход в категорию «латифундистов». Серёга тут на радостях назюзюкался в лёжку, Юлька – ну, не слишком далеко от него ушла. Спровадив благоверного дрыхнуть, вздумала опять клеиться ко мне. Типа раз уж Велия к Софонибе меня не ревнует, то и к ней не должна. А Юлька есть Юлька, наклюкается – приставучей становится, как банный лист. Да ещё и пургу спьяну понесла насчёт того, что раз деньги теперь есть, и недвижимость есть, так пора уж и детей рожать – эдаким заговорщическим шепотком, гы-гы! Когда я объяснил ей популярно, то бишь на пальцах и чуть ли не по слогам, что я женат как раз на той, от которой и детей иметь хочу, то оказался, как всегда, сволочью и эгоистом, а потом ещё и фашистом до кучи. Моя ненаглядная, на слух никогда не жаловавшаяся, откровенно хихикала в кулачок. Юлька на это обиделась и принялась демонстративно кокетничать с одним наёмником-кельтом, по возрасту гарантированно годящимся ей в отцы, а не гарантированно – так вполне возможно, что и в деды. Видимо, по соображениям безопасности. Наташка, набравшаяся лишь немногим меньше подруги, ржала до слёз, но примеру её не следовала, поскольку Володя оказался покрепче Серёги и сохранял бодрость. В общем, лучились счастьем.

Во-вторых, Велия на днях сообщила мне об ожидающемся пополнении в моём семействе. Если кто-то полагает, что уж ребёнка-то сделать – дело нехитрое, то напрасно. Это «залететь», то бишь схлопотать как снег на голову нежеланную беременность – пара пустяков, а вот сделать нужного ребёнка, не абы какого, а такого, которому будешь рад – тут потрудиться надо как следует. Хотя и сам я в биоэнергетике далеко не профан, да и у моей половины кое-какие способности имелись, а тёща проговорилась как-то, что имелись у них в роду и знахарки, и прорицательницы, зависеть от воли совсем слепого случая я не собирался. Мы не выпрашиваем у судьбы счастливых случайностей, мы подготавливаем их сами. Пришлось мне учить супружницу своему способу ходьбы – с задействованием частичной невесомости, чтоб хотя бы ощущением соответствующим владела, для чего потребовалось провести с ней сжатый ускоренный курс азов современной дэировской биоэнергетики, потом самому повторить собственные наработки потщательнее, затем ещё оттренировать заново телекинез, причём поустойчивее, чтоб не просто втихаря, а и у неё на глазах получался, да ещё и в режиме общей настройки друг на друга для трансляции ощущений. Потом мы с ней намечали обязательный набор качеств будущего наследника, затем вместе медитировали, закладывая полученный эмоциональный образ в подсознание, раскручивали его и насыщали энергией, проникаясь верой, и только после этого занялись заключительной, то бишь постельной фазой данного мероприятия. На ярко выраженного паранормала, эдакого «мутанта икс», я не рассчитывал, это было бы слишком шикарно, но лучшую – по сравнению с нашей собственной – предрасположенность к наработке такого рода способностей он, по идее, должен будет иметь в качестве врождённого бонуса. Это вам не бестолочь среднестатистическую плодить, гы-гы!

В-третьих, женился Васькин. Юлька шипела, что «вот и этот тоже на дикарке женится» – ага, можно подумать, античный Карфаген прямо кишмя кишит современными попаданками! На мой же взгляд, невесту он себе нашёл очень даже вполне.

Антигона была дочерью купца-финикийца и его наложницы-гречанки, ради которой тот и переселился из консервативной Утики в куда более космополитичный и терпимый Карфаген. Лишённый разгневанным отцом не только наследства, но и всякой поддержки, он начал своё дело с нуля, не раз прогорал, но в конце концов таки встал на ноги и выбился в люди – не в олигархи, конечно, но в крепкие купцы средней руки, так что выбор Хренио оказался оптимальным и с этой точки зрения – невеста и из хорошей семьи, и не избалована легко доставшимся богатством. Редкое и ценное сочетание, и не будь у меня Велии – сам бы примерно из таких искал. Были там, впрочем, и нюансы. К моменту бракосочетания её родителей будущая мать была уже заметно на сносях, и хотя отец узаконил потом дочь честь по чести, по обычаю она всё же не была достойна брака с ровней. Отец из-за этого хотел посвятить её в храм Танит, но Васкес решил, что у главной карфагенской богини и без Антигоны молодых и симпатичных жриц хватает, и без ещё одной великая богиня как-нибудь перебьётся, а вот он – нет. И когда он познакомил с ней меня, я согласился с ним целиком и полностью. А раз так – мы тут наёмная солдатня или на хрена? Мы тут гангстеры или так, погулять вышли? В результате мы с ним и нашими испанскими камрадами организовали целое похищение – ага, с гиканьем, молодецким посвистом, обнажёнными мечами и лихой конной скачкой – к счастью, обошлось хоть без смертоубийств и увечий. А чтобы будущему тестю быстрее думалось над поступившим вскоре предложением жениха-похитителя, приврали, будто ради приличия со свадьбой не следует тянуть. На самом деле, конечно, блефовали – девчонка вовсе не хотела для своих будущих детей таких же точно обстоятельств, которые сопутствовали и её собственному рождению. Но таких обстоятельств для своих внуков не хотел и финикиец, а когда мы ему популярно объяснили, что его дочь ничего такого особенного и не отчебучила, а просто продолжила добрую отцовскую традицию брака по любви, тот даже рассмеялся и махнул рукой. Так что дела нашего испанца устроились быстро и наилучшим образом. И не для одного только его. Ведь и ссора его тестя с отцом была настолько давно, что успела уже стать неправдой, а договора между всеми финикийскими городами о взаимном признании гражданства тоже ведь никто не отменял. Будучи полноправным гражданином Карфагена – из-за чего и не радовала его так перспектива породниться с чужеземцем-метеком – тесть Васькина без проблем мог восстановиться и в гражданстве Утики, что уже и для всех нас означало бы немалое подспорье, когда данный вопрос станет актуальным и для нас самих. Конечно, и Арунтий тоже мог помочь нам в подобном деле уж всяко не меньше, но кто ж отказывается от дополнительного козыря?

И наконец, в-четвёртых – с трудом уложившись к приходу зимних дождей, но всё же уложившись, мои рабы закончили-таки оборонительный периметр «дачи». А это повлекло за собой уже и «в-пятых» – помимо общего празднования окончания аврала, праздновали ещё и целых пять рабских свадеб. Для большего количества отличившихся работников у меня подходящих невест не нашлось, но главное – положить начало. Люди должны видеть, что слово господина – крепче гороха. Не заржавеет и за обеспечением жёнами остальных – в городе есть большой невольничий рынок, и рабынь там продаётся немало. Заодно и мужиков маленько перераспределю – ливийцев в город, дабы в соблазн при приближении родственных нумидийцев не впадали, а македонян с сицилийцами – на «дачу». А женить – женю, и не на потасканных лахудрах, а на молодых и симпатичных. Дороже обойдутся – ну так заслужили, а для заслуживших ни разу не жалко. Ведь работу какую сделали! Пусть и не совсем такая у меня крепостная стена, как в Кордубе, там она, конечно же, покапитальнее, но такого же типа. Римские военные лагеря, например, такой стеной обзаводятся уже при преобразовании в постоянное поселение-колонию, то бишь превращаясь в какой-никакой, а всё же город. И не в один год это обычно делается.

Аналогичным манером, хотя и немного попроще, укрепил своё семейное гнездо Хренио, закончив даже несколько раньше меня. А глядя на наши «замки», обзавидовались и тут же заморочились на собственных свежеполученных «фазендах» и Володя с Серёгой. Понятно, что нашего уровня им не осилить, но кое-что, надо думать, тоже соорудят. Вот кто по-настоящему дал копоти, так это тесть. Поглядел на мой «лимес», покачал головой, да и собственный затеял. Ага, с истинным олигархическим размахом, гы-гы!

Это я по наивности судил по себе и полагал, что за неполный сезон серьёзной каменной стены не выстроишь. Оказалось же, что ошибся я в этом вопросе как минимум дважды. Во-первых, это я не выстрою, а он выстроит. А во-вторых, ему и не требовалось непременно успеть до зимних дождей. Я-то строился на простом известковом растворе, а Арунтий – вот что значит денег куры не клюют – на настоящем цементном, и не на самом обычном, сырости не любящем, а на специальном портовом, который схватывается даже под водой. Туда вроде толчёный кирпич добавляют и ещё какую-то хрень, и он выходит гораздо дороже обычного, только на причалы портовые и идёт, но то у простого народа, а мой тесть – простой олигарх, и ему среди дождей строиться приспичило. Ну и строится себе – у них, у олигархов, с этим запросто…

Порадовала нас и шелководческая ферма. На изобильном свежем корме и под надёжной защитой от пернатых гусеницы дубового шелкопряда отожрались, вымахали, миновали несколько линек и уже смахивали на личинки чего-то солидного, а не просто на каких-то волосатых червей. После того как Наташка преодолела свою брезгливость и разглядела их получше, она оценила их возраст как предпоследний, а для некоторых – и последний перед окукливанием. Где-то через неделю, похоже, появятся первые коконы.

Этого момента надо будет дождаться, дабы организовать их перемещение и надлежащий уход, а заодно и подготовить «сексодром» для выходящих бабочек и «ясли» для молодняка личинок. А главное – как следует обучить всему этому задействованных на шелководческой ферме рабов, чтобы выведение ими следующих поколений шелкопряда уже не требовало нашего прямого присмотра. А на экспериментальной ферме позабавили гусеницы походного шелкопряда. Обслуживавший их раб пожаловался мне на весьма беспокойный характер вверенных его попечению насекомых, что те и подтвердили тут же, прямо у нас на глазах. Стоило рабу отвлечься, как проклятые волосатые червяки так и норовили уползти куда-нибудь, двигаясь гуськом, то бишь колонной по одному, и их приходилось заворачивать обратно к задаваемому им корму, и так продолжалось весь день – хорошо хоть на ночь они успокаивались. Нетрудно было сообразить, как ненавидит их за это раб, и что до сих пор с этими гусеницами не приключилось никакого «несчастного случая» лишь потому, что тот ценит моё доброе к нему и его товарищам отношение и за это честно старается быть благодарным.

Въехав в ситуёвину, я тоже решил пойти хоть в чём-то навстречу затаённым чаяниям измученного работника. Наташка как-то ещё в городе вспомнила, что вообще-то практически у всех шелкопрядов гусеницы обоих полов в процессе роста приобретают различия по размерам – самки делаются крупнее самцов. Теперь, когда они уже вымахали, различия стали заметными. Взяв у раба деревянный пинцет, я отобрал тех длинноволосых, которые были помельче, после чего отделил их от остальных и объявил рабу, что вот этих отобранных я приговариваю к смерти и поручаю ему привести приговор в исполнение любым способом, какой ему только заблагорассудится. Раб тут же собрал мелких веточек и принялся раскладывать маленький костёр. Это занятие вдохновило его настолько, что он даже не сильно опечалился, когда я пересчитал оставшихся, сделал вид, что записываю на навощённой дощечке, и велел ему продолжать о них заботиться и беречь их как зеницу ока. А когда работник с явным наслаждением сжёг на медленном огне «приговорённых», я объяснил ему смысл мероприятия. Люди же гораздо лучше справляются со сложным и ответственным трудом, да и выполняют его с большей охотой, когда понимают смысл своих стараний. А смысл ведь предельно прост. Обычных длинноволосых гусениц я взял исключительно из опасения, что все нужные мне коротковолосые мутанты могут вдруг оказаться самцами. То есть исключительно ради самок взял, а длинноволосые самцы мне и на хрен не нужны, и нет ни малейшей необходимости мучить людей заботой ещё и о них. Мне нужна коротковолосая порода, только и всего. Как только она у нас выведется и размножится – будем отбирать из неё уже более смирных и менее хлопотных в уходе, а доставляющих лишние проблемы – беспощадно отбраковывать. И лишь после этого из размножившихся коротковолосых и малохлопотных будем выводить лучших шелконосов. В общем, и азы селекционного ликбеза рабу преподал, и стремление позаботиться о его будущем удобстве и облегчении его труда ему продемонстрировал. А для закрепления мотивации намекнул, что человек, который выведет мне нужную мне породу, сделает для меня большое и важное дело, за которое ему не жалко будет и «вольную» дать. Похоже, что и тут дело на мази…

Зима и в Испании дождлива, как и во всём Средиземноморье, но то Испания, а тут ведь – Сахара. И Велия, и Антигона недоуменно взглянули на нас, когда мы с хохотом выбежали во двор прямо под начавшийся дождь. Поглядывали на нас изумлённо и рабы, и турдетанские камрады нашей охраны. А мы только ржали, подставляя себя струям ливня и вымокая до нитки – ага, посреди Сахары, гы-гы! Ну как объяснить местным суть нашего прикола, когда они сейчас даже представить себе не в состоянии, во что превратится эта благодатнейшая земля спустя века? Местные ведь не видели фильмов про современную Северную Африку с её безжизненными барханами и флегматично щиплющими унылую растительность одногорбыми верблюдами, которые только и составляют теперь местный североафриканский колорит, да ещё и неспособный выжить без людей, роющих в пустыне колодцы. Из аборигенов же местных нынешних никто ещё этого верблюда и в глаза-то живьём не видел – ну, наслышаны разве только, что такие существуют, но где-то очень далеко на Востоке. Мы с Васькиным, например, только в Египте его и увидели – если, конечно, не считать зоопарков нашего современного мира. Ну, я ещё в Средней Азии видел, где срочную служил – там, правда, двугорбые в основном, но есть и одногорбые, потомки завезённых арабами.

Невольно и разговорились на тему будущего опустынивания Северной Африки.

– Это же всё арабы со своими козами, овцами и верблюдами! – заявил Серёга. – Грёбаные дикари, мать их за ногу! Взяли и повытоптали всё на хрен своими стадами при своих грёбаных перекочёвках!

– А берберы нынешние чем от них отличаются? – возразил Володя. – Разве не такие же точно кочевники? А ведь жили тут издавна, и где пустыня?

– Кочевое скотоводство – как раз самое безвредное для пастбищ. Пастухи же не дают скоту сожрать и вытоптать всё, перегоняют на новое место раньше. Стада ведь у них здоровенные, и если скот доедает последнее – это же значит, что большая часть стада уже голодает. Падёж скота того и гляди начнётся. Кочевникам разве этого надо? – разжевал я им. – Засушливые земли опустыниваются от интенсивного земледелия и перевыпаса скота на одних и тех же пастбищах, привязанных к постоянным оседлым поселениям. Римлян за будущую Сахару благодарите.

– Так они же вроде умелые хозяева, разве нет? – изумилась Юлька. – От них же пошли многополье, севооборот, ирригация…

– А заодно до кучи необходимость кормить миллионный Рим и многочисленные легионы, – добавил я. – А ещё – разводить лошадей для многочисленной кавалерии. А ещё – строить амфитеатры с термами и акведуками, топить эти термы, обжигать кучу горшков с амфорами и выплавлять металл – на всё это нужна прорва древесины.

– Да, всё начинается со сведения лесов, – поддержала Наташка.

– Так строительство-то тут при чём? – не поняла Юлька. – Оно же из камня!

– А балки перекрытий? А строительные леса и механизмы? А дрова для обжига известняка? Известь для раствора откуда, по-твоему, берётся? И кирпич, опять же, обжига требует. И даже если строишься из необожжёного самана – его же штукатурить надо, а это опять известь. И хочешь, открою тебе самую страшную тайну? Черепицу для крыш тоже обжигать надо, как и те же горшки с амфорами, – перечислил я ей только самое основное, не вдаваясь уже в мелочи вроде приготовления пищи для строителей.

– И потом, вот вы говорите про леса. Разве дело не в осадках? Леса-то тут при чём?

– Так ведь лесные массивы притягивают осадки.

– У леса меньше альбедо – ну, отражательная способность, если по-простому, – разжевала Наташка. – Меньше солнечного тепла отражает, и воздух над ним прохладнее – это способствует дождям.

– И испарение заросли тоже задерживают, – добавил я.

– Да, получается самоподдерживающийся микроклимат. А если леса свести – климат иссушается, а он здесь и так засушливый – это уже первый шаг к опустыниванию. Следом – интенсивное земледелие с перевыпасом скота.

– А когда хватает жратвы – ещё и двуногие приматы имеют скверную привычку плодиться как саранча, а им ведь теперь подавай металлические инструменты, добротные каменные дома, горячую пищу и горячую воду в термах. Ну и прожирают в итоге всё, как та же самая саранча.

– Ну ты, Макс, прям как фашист рассуждаешь! – прифонарела Юлька. – Рядом с тобой Мальтусу делать нечего!

– А что я, неправду сказал? Опровергни аргументированно. Сумеешь?

– Ну, у римлян же было рациональное землепользование. Тот же Катон, тот же Варрон, ещё многие, не помню только…

– Ты видела нынешнюю Бетику и современную Андалузию. Разницу заметила? Так вот, такой Испания стала как раз при этих рациональных землепользователях. Точнее – ещё худшей. Современная – это уже хоть как-то более-менее восстановившаяся потом, уже при вандалах, вестготах и маврах. А теперь вдумайся ещё вот во что. Каким образом малочисленные «варвары» – всех вандалов тех же самых со стариками, бабами и детворой было тысяч восемьдесят, не больше – смогли сокрушить Западную империю?

– Ну, она ведь деградировала. Кризис рабовладельческого строя…

– Прежде всего был экологический кризис. Свели леса и всё на хрен распахали. Истощили на хрен почву и скормили на хрен овцам с козами остатки растительности. Всё для прокорма размножившегося Рима. Ему уже при Цезаре африканского зерна перестало хватать, египетское понадобилось, а при своём наивысшем расцвете он вообще аж до двух миллионов расплодился. А почва истощена и иссушена на хрен, урожайность падает. Ну и как прокормить такую прорву? Из провинций выколачивали последнее, народ конкретно дох с голоду. Ни жратвы, ни топлива. К приходу всех этих варваров воевать с ними было уже практически некому и нечем. Да и незачем, и не за что было воевать, кстати говоря. Большой привет твоим рациональным римским землепользователям.

– Ну ты прям в абсолют всё это возводишь…

– Утрирую, конечно, для наглядности. Но подорванная экология – это же факт. И обезлюдение западных провинций Империи – тоже факт. Ну вот не хрен было плодить два миллиона никчемных бездельников и сводить остатки лесов для их прокормления?

– Ладно, самый север Африки могли опустынить римляне, – сдалась Юлька. – А центральные районы Сахары? Ведь не джунгли же там росли, наверное?

– Сплошных джунглей не было, но были «галерейные» леса по берегам рек и озёр. Но как раз сейчас всё ещё продолжается интенсивное размножение негров банту за счёт земледелия и скотоводства. Ну и за счёт какой-никакой железной металлургии. А люди они простые, и мозги у них очень простые, и земледелие тоже простое – подсечное. Удобрил поле золой, получил шикарный урожай, нажрался на радостях просяного пива и настрогал своим черномазым бабам многочисленный выводок. А то, что лес выжженый больше не восстановится и органика в почве выжжена – это ведь для простых мозгов сей секунд не сильно заметно. Шаман наденет резную маску, постучит в бубен, помолится духу Великого Лунного Бегемота, а тот пошлёт новую траву на пастбища и новый урожай на поля. И ведь посылает же пока что, пока хватает ещё запаса прочности местной экологии. Мало пошлёт – так в жертву ему кого-нибудь провинившегося перед вождём принесут и с сознанием выполненного долга продолжат разорять местную экологию. Как окончательно разорят – пойдут на юг бушменоидов теснить и уже ихние земли разорять.

– Грёбаные обезьяны, млять! – прокомментировал Серёга.

– И ты туда же! – взвилась Юлька. – Расист недоделанный!

– А чего они тогда никакой цивилизации не создали?

– Создали, и во многих местах, только позже.

– А сейчас что мешает кроме безмозглости?

– А сейчас она им на хрен не нужна, – пояснил я ему. – Цивилизацию ведь не от хорошей жизни создают, а от отчаяния, когда деваться больше некуда. Это ж подчиняться надо и «арбайтен, арбайтен унд дисциплинен», а кому охота арбайтен? На север ливийцы с гарамантами не пустят, конницей сомнут, так они на юг расселятся. Бушменоиды на юге малочисленны, железа у них нет, и твори с ними, что левой ноге захочется. А в саванне и дичи полно, и земля плодородная – тропические краснозёмы. И трава в сухой сезон горит как порох.

– Австралию аборигены вроде точно так же спалили? – припомнил Володя. – Эти-то на хрена, земледелия ж не знали?

– Там гигантские вараны в зарослях засады устраивали.

– А они разве не на Комодо?

– Комодский – три, максимум четыре метра, а австралийский был пять, а то и шесть. Эдакий большой сухопутный крокодил. Вот они там и жгли эти заросли, чтоб тем варанам негде было засады на них устраивать. Попутно до кучи и нормальную съедобную мегафауну выжгли, на которую охотиться было легко и удобно – увы, издержки процесса. Остались одни мелкие – ну, относительно – и юркие кенгуру, вдобавок ещё пугливые, на уверенный бросок дротика хрен подкрадёшься. Значит – только загонная охота, а людей мало, значит – только опять с тем же огнём. Вот так и выжигали растительность из года в год, пока большую часть материка не опустынили. Тоже ведь в основном-то засушливая местность, которую только те леса и поддерживали в более-менее приличном состоянии.

– Значит, австралоиды – ещё худшие обезьяны, чем негры! – заключил Серёга. – Те-то хоть с запозданием, но попытались взяться за ум, а эти…

– А этим не с чем было за ум браться. Дравиды Южной Индии – точно такие же австралоиды по расе, считай, но их доарийская цивилизация Хараппы и Мохенджо-Даро баловалась водопроводом и канализацией, когда хвалёные индоевропейцы ещё в шкурах по лесам бегали. Но то Индия, а то – Австралия. Что там возделывать и кого приручать?

– Ну, хотя бы уж кочевое скотоводство с кенгуру…

– Ты не пробовал дрессировать дятла? Так вот, у тех кенгуру мозги ничуть не лучше. Как ты одомашнишь такой вид, который практически не дрессируется? Не на тот материк австралийцев занесло, и тут уж поздно пить боржоми – Южная Азия давно вся занята и поделена, и взад хрен кто пустит.

– А на хрена тогда эти орясины австралийскую мегафауну истребляли?

– А на хрена наши собственные предки мамонтов истребили? Ведь не сразу же после этого на земледелие со скотоводством перешли, успели ведь сперва и поголодать, и поканнибалить. Многие племена так и вымерли на хрен, земледелия со скотоводством не дождались. Тоже орясины были ещё те.

– Ладно, хрен с ними, с грёбаными дикарями. Но Северную Африку всё-таки жалко, – констатировал очевидное Володя. – Я вот что думаю – что, если этим римлянам хороших звиздюлей надавать? Опустить их на хрен ниже плинтуса, из Испании на хрен выгнать, в Африку хрен пустить – короче, загнать на хрен обратно в Италию. Ведь можно же, в принципе-то?

– Боюсь, что уже нельзя. Ну, если чисто теоретически рассуждать – типа будь у нас такая власть и такие ресурсы – наверное, можно было бы в принципе даже сам Рим на место поставить. Ну и хрен ли толку? Думаешь, это Северную Африку от опустынивания спасёт? А Карфаген этот каким путём развивается? Миллионный Рим или миллионный Карфаген – какая на хрен разница для североафриканской экологии? Может быть, не так быстро, учитывая финикийский восточный консерватизм, но один хрен вместо Римской империи будет тогда Карфагенская. И один хрен высокопроизводительные латифундии вытеснят малопроизводительных крестьян, а североафриканские леса сведутся на флот, стройматериалы и топливо. Причём для сокрушения Рима тут потребуются, скорее всего, такие «сталинские пятилетки», что, наверное, ещё быстрее всё это произойдёт. Ну и ради чего? Чтобы вместо римских олигархов жировали финикийские?

– И мы в их числе, – заметила Юлька.

– Ага, полностью обфиникинившиеся. Или офиникиевшие. Ты не забыла ещё, надеюсь, про древние финикийские обычаи?

– Ну, они же уже в прошлом.

– Полностью?

– Культура ведь эллинизируется.

– Ага, до первого серьёзного кризиса! А потом эти национально озабоченные урря-патриоты финикийского разлива завизжат, что город прогневил богов отступлением от священных обычаев предков. И потребуют искупительных жертв. А лично мне как-то совершенно не хочется, чтобы такой искупительной жертвой оказался вот он, – я погладил по животу Велию. – Втихаря и в римские времена будут ещё детишек в жертву приносить.

– Тогда, выходит, Катон прав, и «Карфаген должен быть разрушен», – развёл руками Володя.

– Получается, что прав…

– Так надо же религиозную реформу провести! – заявила Юлька. – Искоренить человеческие жертвоприношения, тогда и у христиан будет меньше поводов искоренять средиземноморское язычество!

– Религиозную реформу, говоришь? А между прочим, это религия «народных масс» – олигархи-то ведь давно уже в основном эллинизированы. А чернь будет в пику им придерживаться старых обычаев. Как ты представляешь себе такую религиозную реформу без массовых репрессий? Да тут такая диктатура потребуется, что старик Алоизыч может выйти погулять вместе со стариком Ильичом под ручку! Даже Ганнибал, крутой и свой в доску для этих карфагенян, на такое не замахивается. Знаешь, может быть, я и фашист – уж всяко не гуманист и не толстовец, но ни в железные феликсы, ни в малюты скуратовы я тоже как-то не рвусь. Патологических садистов, надеюсь, как-нибудь и без меня хватит.

– И что, Карфаген никак не спасти? Жалко же!

– Юля, я уже разжевал тебе, что для этого нужно. Фактически – превратить этот Карфаген в подобие Рима, эдакий брат-близнец. Какой ценой – я тебе тоже объяснил. Ну и смысл? Один Рим уже есть, на хрена второй? Чтобы, продолжая соперничать, быстрее всё Средиземноморье в пустыню превратили? Так кельты будут рады – ихние друиды, кстати, тоже человеческие жертвоприношения обожают. Хочешь получить кельтские королевства с религией друидов вместо христианских германских, да ещё и на пару-тройку столетий раньше? Так на мой взгляд, покорение Галлии Цезарем выглядит как-то предпочтительнее!

– С этим не поспоришь, – вынуждена была признать наша историчка.

Во второй половине дня дождь уже утих, и я забрался на вышку пообозревать окрестности, изрядная часть которых, как-никак, принадлежала мне. Вид виноградников, оливковых рощ и полей, буйно зеленеющих под щедрыми дождями античной Сахары, не мог не радовать. А ещё больше радовали привезённые из города и приныканные пока на складе пять деревянных пушек-дробовиков, которые могут явиться весьма неприятным сюрпризом для нумидийских забулдыг, пожелавших разграбить всё это великолепие.

Нет уж, хрен они угадали, абсолютно не для них я тут стараюсь! Вот римляне – да, этих так вот запросто хрен отвадишь. Не так запросто – ну, можно в принципе-то и их отвадить, да только я ведь уже объяснил той же Юльке, почему не вижу в этом смысла. Не только в Риме проблема и даже не столько в Риме, да и не самый худший он вариант…

– Я не всё поняла, но мне показалось, что вы говорили о возможности победить Рим, – проговорила Велия, взобравшаяся следом и прижавшаяся ко мне бочком. – И ты, мне кажется, считаешь, что это можно, но не нужно?

– Ты правильно поняла. Рим жаден, жесток и заносчив, но при этом он понятен и предсказуем. Мы, знающие историю, знаем, чего от него ожидать. А зная – можем сами подготовиться и приспособиться к ожидаемым трудностям.

– А если предотвратить их?

– В какой-то мере мы так и сделаем. Небольшие набеги нумидийцев мы отразим силой, и они не смогут повредить нам.

– А Рим?

– Рим слишком велик и силён, и вряд ли нам хватит сил справиться с ним. Уйти из-под ожидаемого удара – другое дело.

– Ну а если всё-таки появится возможность сокрушить его?

– Тогда история пойдёт иначе, и мы потеряем преимущества своего знания. Ну и зачем это нам? Ведь чем меньше изменится история, тем большим будет преимущество знающих её перед прочими. В жизни наших потомков будет не так уж и мало опасностей, и они должны суметь преодолеть их. Имея точное знание, им будет легче это сделать.

– Вы говорили о важности лесов. Римляне вырубят их?

– Не сразу, но постепенно вырубят. Но это случилось бы и при любом другом победителе. Нужны крепости, нужен флот, нужны города, нужен металл. Всё это требует множества строительной древесины и дров. Хоть для Рима, хоть для Карфагена, хоть для любого другого гегемона Средиземноморья. Даже если Карфаген вдруг каким-то чудом захватит, удержит за собой и включит в своё царство Масинисса – всё это понадобится и ему. Североафриканских лесов не спасти ни при каких обстоятельствах.

– А испанские?

– В Испании рудники, которым нужен древесный уголь. А ещё там будут долгие войны – Рим будет завоёвывать страну два столетия. На каждой стоянке легионеры будут строить военные лагеря, а это тоже много дерева. Потом будет и строительство римских городов – это тоже топливо и строительная древесина. Климат Испании не так засушлив, как здешний, и испанским лесам будет легче восстанавливаться, но и им придётся очень нелегко. И этого тоже предотвратить нельзя.

– А облегчить?

– Наверное, можно. Что удастся – сделаем. Но ты спрашиваешь о лесах, а там ведь ещё и люди, которые тебе вряд ли безразличны.

– Я думаю, что уж им-то ты поможешь и без моего напоминания.

– Тем более что о них-то мне и без тебя всегда найдётся кому напомнить, – по стене под вышкой как раз прогуливался и один из наших турдетан, – придётся поломать ещё голову, как тихо и мирно включить этих сорвиголов в нормальную мирную жизнь римской провинции.

– И их точно таких же родственников.

– Скажи уж прямо, что всех турдетан, вместе взятых.

– Хорошо бы. Только я понимаю, что всех не получится…

– Ага. Сколько волка ни корми, он всё равно в лес глядит. А чем дальше в лес – ага, тем толще партизаны…

Испанские иберы – это ведь что-то с чем-то. Во многих отношениях это самый натуральный Кавказ, только очень западный. И так-то народ, не склонный терпеть, когда его норовят загнать в стойло, а если делать это ещё и в унизительной форме, как водится за некоторыми ретивыми цивилизаторами вроде римлян, то буза гарантирована, и буза не простая, а испано-иберийская, в виде герильи, то бишь партизанщины. Национальный вид спорта, можно сказать. И хотя турдетаны Бетики – самые культурные и уравновешенные, самые приученные к порядку, иберами от этого не перестают быть и они – ага, со всеми вытекающими. И хрен бы с ними, да только вот вышло так, что здесь они нам не чужие…

21. В начале славных дел

– Джон, порох! Фитиль! – ради прикола Серёга подначил Володю цитатой из старого детского сериала «Остров сокровищ».

– Чтоб тебя разорвало! – в тон ему ответил Володя, продолжая трудиться над гранулированием пороха.

Процедура это не особо сложная и, при правильной пропорции смеси, вполне безопасная – главное, чтоб при перемешивании пороховой мякоти не полыхнуло, поэтому передозировка селитры не рекомендуется, а курить – марш в курилку, а дальше уж, когда порошкообразная смесь смочена водой, растирать её в кашицу и протирать через сито уже можно безбоязненно. Пока готовый продукт не высохнет – можно туда хоть выкуренную трубку выколачивать, гы-гы!

Мы, конечно, так с этим делом не лихачим, всё-таки мы уже люди взрослые и солидные, и счастливое хулиганское детство для всех нас давно уже позади, да и вообще, порох – он ведь и сырой-то один хрен остаётся порохом, а эта субстанция требует к себе уважения. Но словесно шутить – шутим, конечно. Поскольку я сижу по другую сторону стола, на должном удалении от пожаро- и взрывоопасных ингридиентов, мне-то выкурить трубочку никакая религия не запрещает. Попыхиваю её в своё удовольствие, слушаю их шуточную пикировку, и тут вспомнилось:

– Слухайте-ка сюды! Дослуживаю я, значится, первый год. Незадолго до этого меня как раз за драку из погранотряда на окружные склады дослуживать сослали. Ну и послали нас вшестером с прапором на склад АТВ – оружия и боеприпасов, если кто не в курсах – ящики мослать. Ящиков тех – до хренища, три длинных ЗИЛа, а нас – шестеро «салаг». Ну, не «духи» мы уже, аж целые «отцы», но один хрен ещё положено. Ящики – по шестьдесят кило, мины к миномётам. Сгружаем с ЗИЛов, укладываем в штабель – ну, первые три этажа укладываем аккуратно, но выше-то – уже неудобняк, а мы-то ведь уже конкретно загребались и уже закидываем. А это ж мины, гребануть могут, а нам по хрену, мы уже на автопилоте. Прапор перебздел, орёт, за штабелем ныкается, а мы рычим в ответ и один хрен швыряем – по хрену. Короче – перемослали, закидали, ни хрена не гребануло, прапор отгребался – законный перекур. А мы ж загребались, ноги хрен держат, ну и ищем, куда бы нам тут жопу трамбануть. Ну, ящиков-то всяких на складе – до гребени-матери, присаживайся на любой. Только они ж пыльные, а я весь в поту, хабэ мокрое, на пыльный ящик сядешь – вся жопа будет грязная, и отстирывать потом загребёшься, а мне же влом. Оглядываюсь, вижу – несколько свежих чистеньких фанерных ящиков, под мою ленивую жопу – в самый раз. Разваливаюсь на них, закуриваю, а прапор орёт: «Канатов, мать твою, охренел?! На чём куришь?!» А я в полуотключке, по хрену: «А не один ли хрен, товарищ прапорщик?» Тот: «Читать умеешь, грёбаный дятел? Читай, что на ящиках написано!» Ну, свешиваюсь, читаю: «Порох». Ну и хрен ли? Затягиваюсь снова. Прапор: «Мать твою за ногу, ты же куришь, млять, на бочке с порохом!» Ну, курю, с хрена ли это кого-то гребёт? Мешаю кому, что ли? Курю дальше, по хрену…

– Гы-гы-гы! – заржал Серёга.

– И хрен ли тут такого смешного? – урезонил его Володя. – Там, где по уму надо человек пятнадцать, вгрёбывают пятеро – и за себя, и за «дедов», и за того парня, который «откосил» от службы. Вот так и взрываются на хрен склады боеприпасов, если не повезёт. Не по умыслу, а по раззвиздяйству. Люди загребались, и им уже всё по хрену…

Зернистый порох – не роскошь, а элементарная техника безопасности. Пушки ведь у нас пока ещё деревянные, до бронзовых нам ещё далеко. Хоть и купил Арунтий толкового раба-литейщика, работавшего раньше у маститого скульптора по бронзе, дело это большое и серьёзное, и делать его надо по уму, а не тяп-ляп, так что успеть к весне – не хрен даже и мечтать. Пока только деревянный макет соорудили, что тоже было не так-то легко – ведь я замахиваюсь на скорострельную казнозарядную артиллерию. В металле же пока делаем только лёгкую стрелковку – те же дульнозарядные самопалы, только уже подобротнее. Пока ребята возятся с порохом, я тут как раз корплю над подгонкой друг к дружке деталей ударно-кремнёвого замка – их приходится припиливать напильником – и его приладкой к ложе.

– Пилите, Шура, они золотые! – подначивает меня Серёга.

По цвету металла основные детали и в самом деле похожи – литые из бронзы, как раз на них мы купленного тестем раба-литейщика на вшивость и проверяли. Крышку полки только пришлось стальной делать, она ведь ещё и огнивом служит, и её мне ковал, науглероживал и калил Укруф. Пластинчатые пружины для замков – пока временные, из роговых пластинок. Для проверки механизма на работоспособность их достаточно, потом уже нормальными их заменим, из бериллиевой бронзы.

Пока наш «ВПК» оставляет желать лучшего, мы вынуждены довольствоваться дульнозарядными кремнёвыми пистолями – гладкоствольными, конечно. Подальнобойнее наших пружинных выйдут – и на том спасибо. Ружья же такого типа делать, при наших-то мощных арбалетах – какой смысл? Чтоб с дробью на мелкую дичь охотиться? Так мы же, хвала богам и нанимателю, давно уже не из голодного края. Пистоли эти, впрочем, даже будучи на данный момент вершиной нашего «хайтека», нас один хрен удручают. Это у Хренио остаётся в загашнике его табельный полицейский «стар», а у нас – лишь мечты о подобных агрегатах, которые невольно наводят нас на неслабую ностальгию по нашему прежнему современному миру.

– У меня «марголин» дома был с двумя сотнями патронов, – хвастанул Серёга. – От деда ещё остался. Прикиньте – сюда бы мне его!

– Да хрен ли это за ствол! – поморщился Володя. – Жалкая мелкашка!

– Не скажи, – возразил я ему. – Если пулю ножовкой крест-накрест надпилить – будет и мелкашка, что доктор прописал. Пару лет назад мне предлагали «марголина», но за пятьдесят штук и всего с двумя пачками патронов. А они ведь у него «курц», ни разу не «лонг райфл», у охотников-мелкашечников не ходовые, так что хрен такие достанешь по нынешним-то временам. Ну и на хрена он мне тогда такой сдался за такие деньги?

– Разве «курц»? Мой был под нормальные «лонг райфл», которые и к винтарям шли, – припомнил Серёга. – Хорошая спортивная «олимпийка», дед её как раз у знакомых спортсменов и доставал.

– Повезло тебе, значит, – старая модель. От такой и я хрен отказался бы. А мне только новую предлагали, которая под «курц», а «лонг райфл» в неё ни хрена не полезет. Ну, меня и задавила жаба. За те пятьдесят штук можно было и «макарку» переделанного из пневматического купить, и его мне тоже предлагали – с удлинённым стволом и новым кожухом-затвором – работы подпольных умельцев, для пижонов на нём даже гравировали «Кольт-Коммандер» – внешне в натуре похож был, только на макаровской основе и под макаровский патрон – вот это был агрегат! Не купил только оттого, что патронов к нему продавец не давал – доставай их сам, где хочешь, а у меня не было хорошего знакомого из вояк или ментов, чтоб патронами разживаться. Обидно, млять!

– «Макарка» переделанный и у меня был, – признался Володя. – Не такой только крутой, как ты расписываешь, а обычный, из газового «пердунка» восстановленный. Ну и хрен ли? Тут я и такому был бы рад до усрачки! Хотя с патронами – такая же беда, что и у тебя. У знакомого был «наган» спортивный под мелкашку, вот это была вещь, хотел его у него купить, да только он хрен продавал.

– Ещё бы! У меня такой был, – не удержался я от хвастовства. – Не спортивный, правда, а переделанный из стартового «Блефа», но какая на хрен разница? Те же умельцы переделывали. Через полгода после отказа от того длинного «макарки» предложили мне и этот мелкашечный «наган», и уж его-то я, конечно, оторвал с руками. Прикинь, знакомый охотник-мелкашечник имелся, и через него я эти патроны хоть «лонг райфл», хоть даже и «магнум» купить мог. По длине ведь в тот нагановский барабан и «магнум» помещается, а это уже довольно серьёзный патрон…

– Да, это уже не хрен собачий, – согласился Володя. – А как насчёт утечки газов в щель между стволом и барабаном?

– Там втулки-фальшпатроны были вместо выбитых запрессованы с хорошими коническими фасками и со фторопластовыми прокладками для полной герметизации, – объяснил я ему, – при надвигании барабана прижимались и перекрывали зазор. Ну и запас таких же прокладок для смены изношенных дали в комплекте. Хотя уж их-то я и сам себе наделать мог на работе сколько угодно и не боясь спалиться.

– Круто! – одобрил спецназер. – Вот с таким аппаратом, да с «магнумовскими» патронами, да с «негуманной» пулей – не так стрёмно было бы и в эту седую древность провалиться! Так хрен же там! Мы тут, а железяки наши дома остались! Ну и вот за что нам тут такая невезуха!

– Да ладно тебе! Сам же понимаешь, что хрен бы мы наши аппараты через эту грёбаную таможню провезли.

– Да в звизду таможню! Я имею в виду – если бы мы в России провалились!

– Ага, и сейчас бы ныкались от зимних морозов в курной избе, а то и вовсе в землянке, в которой народу – как тех сельдей в бочке. Знаешь, мне как-то наш нынешний средиземноморский вариант всё-таки больше нравится.

– Ну, это-то да, я ж разве спорю? Обидно просто, что без нормальных стволов тут оказались и делаем себе теперь какие-то, млять, детские самопалы.

– Обидно ему! Ты хоть представляешь себе, насколько мне обидно! Я же мог бы в принципе и вооружённым с вами попасть! Мог купить себе прямо в Кадисе, в паре сотен метров от отеля – так исключительно из-за нашей уродской таможни и грёбаных ментов жаба задавила! Из-за того, что домой хрен провёз бы!

– А чего взять-то хотел?

– Да «Баллбаррел» куномельчеровский.

– А это ещё что за хрень?

– Мощный пневматический револьвер. Начальная скорость пули сто тридцать восемь метров в секунду – ну, по паспорту.

– Так это ж разве мощный? У того же нашего «Аникса» обычного всяко поболе.

– Так калибр же покрупнее – пять и пять, – та же самая, считай, мелкашка. Пули, соответственно, тяжелее, чем у обычной пневматики, которая четыре и пять.

– Ну, ты сказанул – мелкашка! У того же «марголина» начальная скорость больше двухсот, а тут меньше ста пятидесяти.

– Так то ж огнестрел уже, а это пневматика. Я ж не говорю, что воевать ей. Для спецопераций было бы самое оно.

– Тоже газобаллонник?

– Какой, в звизду, газобаллонник? Стал бы я на тот грёбаный углекислотник губу раскатывать! У него накачные пневмопатроны! Пули только расходуются, а сами патроны накачиваешь рычажным насосом по новой, заряжаешь новыми пулями и шмаляешь в своё удовольствие. А пуль в одной жестянке 500 штук – вот и прикинь хрен к носу. Я у нас ещё на этот аппарат облизывался, да хрен его у нас купишь. Тут увидел в Кадисе, продаётся он свободно, загорелся, потом вспомнил про нашу грёбаную таможню и люто возненавидел горячо любимую родину, млять! Облизнулся и купил только комплект патронов и насос – так и остались, млять, в номере отеля.

– А на хрена они тебе без самого ствола?

– Так «наган» же мелкашечный дома был. А на работе были знакомые работяги станочники. Развинтить тот покупной патрон, нарисовать эскизы деталюшек с размерами, наточить комплектов эдак на полсотни, прокладки вместо тех сраных резиновых нарезать полиуретановые, которым сносу нет, да барабан или вообще новый с нуля сделать, или от не переделанного «Блефа» под эти пневмопатроны расточить. И на хрена мне тогда был бы нужен этот дорогущий и один хрен травящий между стволом и барабаном «Баллбаррел»? Я бы шмалял себе этими патронами из «нагана» – пули ведь и у нас свободно продаются, ствол только без лицензии хрен купишь. Думаю даже, что за счёт нагановской обтюрации и более длинного ствола и начальная скорость пули добавилась бы нехило. Так это даже на пневмопатронах, без всякого рукоблудия с фальшпатронами под «Жевело» или там под строительный патрон, которого тоже никто не отменял.

– Сеньоры, это же всё противозаконно! Вы прямо бандиты какие-то! – хмыкнул наш испанский мент.

– Ага, русская мафия в собственном соку – прошу любить и жаловать! – ответил я. – Статья двести двадцать два, или «три гуся», – до трёх лет, да двести двадцать три – уже от трёх до пяти, если спалился.

– Ну и зачем вам это?

– Так ведь не от хорошей же жизни рискуем, а на всякий пожарный, – ответил ему Володя. – Вот прикинь, случился Большой Звиздец…

– А это ещё что такое?

– Ну, рухнула на хрен вся цивилизация, – разжевал я. – Через некоторое время – звиздец государству и всем его законам. Представляешь, чего тогда начнётся? У вас полно марокканцев и своей собственной шантрапы, у нас тоже хватает и своей, и понаехавшей. Ну и как тут тогда прикажешь выживать без ствола?

– Так у вас же вроде тоже можно получить разрешение и купить себе вполне законное оружие. Разве нет?

– Ага, можно. И оно на тебе числится, и если заставят сдать – хрен отвертишься.

– А кто заставит?

– А родное государство, кто ж ещё? Каждый год эти грёбаные депутаты вопрос о полном запрете всего гражданского оружия подымают, и где гарантия, что такой закон в конце концов не примут?

– И у нас поднимают, но ведь не запретили же до сих пор.

– Это у вас, а то – у нас. Не доверяем мы родной власти, Хренио, как и она нам. Живём под ней, сосуществуем мирно, даже законы соблюдаем – те, которые не дурацкие, а в самом деле для нашего же блага. Ну а дурацкие – сам ведь понимаешь, свою голову на плечах имеем. В любой момент же могут всех чрезмерно законопослушных разоружить на хрен, и останутся они перед шантрапой с голыми руками.

– Было уже такое в Чечне – перед самой заварухой, – добавил Володя. – Изъяли всё легальное оружие под предлогом разрядки обстановки, а грёбаная заваруха один хрен наступила, и вооружёнными остались только те, у кого было приныкано нелегальное.

– Но ведь сами же говорите, что у вас даже посадить за него могут на несколько лет. У нас-то обычно просто конфискация и штраф, если оружие не слишком серьёзное.

– Ну, у нас тоже чаще просто отбирают, если конкретно к тебе у ментов никаких других претензий нет. Вот когда имеется у них на тебя зуб – тогда да, запросто и посадить могут, если попадёшься. А ты не нарывайся на неприятности и не попадайся со стволом. Нормальный вменяемый человек с нелегальной пушкой по улицам не шляется и на самой опушке лесопарка рядом с городом из неё не шмаляет, а держит её в укромном месте на чёрный день. Обзавёлся втихаря, пристрелял где-нибудь подальше от лишних глаз и ушей – и заныкал хорошенько. Ну, изредка постреливает втихаря для поддержания навыка – и снова в нычку. Менты ведь тоже всё понимают и нормальных людей без нужды не трясут. Им и настоящей шантрапы за глаза хватает. Это ж пистолет, не пулемёт, мятежа с ним не учинишь и войны не развяжешь. Сами же менты нелегальными стволами обзаводятся и их предпочитают в кобуре носить, а табельный так и оставляют в сейфе. Если пришлось ему пострелять, так в случае чего и отмазаться легче – типа не я стрелял, вот мой табельный, абсолютно чистый, проверяйте.

– У нас тоже, сеньоры, – смущённо признался Васькин. – Такое расследование после каждого случая стрельбы устраивают, столько бумаг нас исписать заставляют, что лучше из своего табельного не стрелять. У меня тоже нелегальный пистолет был дома припрятан. Той же модели, что и табельный, и если я ожидал, что возможна стрельба, то брал вместо табельного его. Знал бы заранее, что вот так вляпаемся – взял бы с собой оба и все патроны, да и ещё прикупил бы в первом же магазине на все деньги…

– Так ведь и мы о том же, гы-гы! – хохотнул я. – Я ведь чего про этот грёбаный «Баллбаррел» вспомнил? В нашем нынешнем положении даже он был бы небесполезен. С двух шагов, да в убойное место! Знал бы, что попадём – так вообще купил бы себе самую мощную пневматику, какая только у вас свободно продаётся.

– Это самое большее двадцать четыре и две десятых джоуля дульной энергии, – машинально подсказал испанец. – Но носить его без лицензии всё равно запрещено, и на улице тебя с ней задержал бы первый же встречный полицейский.

– Ну так я же и не про винтарь говорю, а про пистоль, которую в пляжной сумке заныкать можно. Я ж первым делом в расклады ваши въехал, а потом уж в магазин пошёл.

– А для пистолетов это самое большее джоулей пятнадцать, если рассматривать пружинно-поршневые и со встроенным насосом, – снова машинально подсказал Васкес. – Мощнее их только баллонные, а их в наших условиях не заправить.

– Мужики, хорош! Не сыпьте, млять, соль на рану! – взмолился Серёга, и у нас не нашлось аргументированных возражений.

Что ни говори, а нормальное оружие современного типа – больная тема. Долго ещё оно будет нам не по зубам. Если уж не вдаваться совсем уж в несбыточные мечты, то и капсюльный револьвер вроде первых «кольтов» для нас – хайтек на грани реальности. Пока не опробуем и не освоим литьё по выплавляемым моделям казнозарядных пушек со сменными зарядными каморами – за револьверный проект даже браться смешно. Как ни крути, а «ВПК» наш пока что ещё в самом зачаточном состоянии.

Вот с текстилем ситуёвина несколько лучше. Гусеницы дубового шелкопряда успешно закуклились и спустя десяток дней вылупились в виде бабочек, которые так же успешно перетрахались и отложили яйца в приготовленных для этого «яслях». Гонца за мной управляющий прислал при самых первых вылупившихся шелкопрядах, так что уже самый разгар и концовку процесса я наблюдал и разруливал самолично. Успешно прошёл и аналогичный процесс на моей экспериментальной ферме походного шелкопряда – я сам проследил, чтобы его коконы были все сожжены, а все коконы нормального – тщательно собраны и отправлены к нам в город. Ну, не один там рулил, а с помощью увязавшейся со мной Мунни, но это уже нюансы. Несколько десятков – не бог весть какой запас, но я же велел управляющему организовать ещё и сбор диких, да и скупленные Велией ранее ещё есть. Из этого прежнего запаса индогречанка уже нащипала и начесала волокна и с ним уж засела за свою продвинутую индийскую прялку. А меня она настропалила озадачить Рама сделать ещё несколько. Оторва она, откровенно говоря, ещё та – при всей своей показной индийской скромности. Я даже не ожидал, учитывая её близкие отношения с Рамом. Ведь как вернулись мы с «командировки» – ну не домогался я её совершенно. На хрена она мне сдалась как баба, спрашивается, когда есть шикарная наложница, а теперь, с некоторых пор, – ещё и не менее шикарная жена? И на хрена я сам ей сдался, когда не домогаюсь ни разу, а у неё Рам имеется, к которому она и сама, кстати говоря, неровно дышит?

Ларчик же, как оказалось, открывался довольно просто. Дело всё, опять-таки, в их кастовых индийских заморочках. Прежние ведь коконы мы вместе с ней учитывали – она сортировала, я считал. Ну а античным счётом я владею хреновенько, сложный он у них, с их-то буквенной цифирью, так я на навощённой дощечке нормальными арабскими цифрами в столбик считал, а она – глазастая, млять – увидала и в осадок выпала. Я ведь и запамятовал как-то, что нормальные современные цифры, которые мы знаем как арабские, на самом деле индийские. А я ещё и не просто складывал многозначные числа, я ж их ещё и умножал в столбик, что в её глазах было вообще таинственной высшей математикой. А кто в Индии такими великими тайнами владеет? Только жрецы-брахманы. Вот и вышло, что в её глазах я оказался не просто элитным, а суперэлитным самцом. Ну, она и увязалась со мной в срочный выезд на «дачу» – ага, дабы без её квалифицированного пригляда эти деревенские орясины коконов не попортили и молодняка шелкопрядного не загубили. А раз поездка срочная, спешная, а дорога нелёгкая, а жена у меня в интересном положении и в помощи Софонибы нуждается, то ведь долг хорошей рабыни – ублажить господина и по прямому назначению. Ну, кто бы возражал! Пришлось мне, конечно, предупредить её на предмет техники безопасности – последствия-то мне не нужны и радости мне не доставят, в отличие от самого процесса. Это её несколько раздосадовало, но не сильно, и на самом процессе никак не сказалось. Хотя надо полагать, свой замысел она просто отложила…

Самое интересное, что при этом она ещё и в натуре здорово помогла с коконами и молодняком шелкопряда разобраться. А как вернулись в город – так она сразу же идеей о нескольких прялках загорелась. Хотя ей тут и одной-то, на мой взгляд, с имеющимся у нас количеством коконов работы не шибко много, так что главной её целью, сдаётся мне, было не столько будущий прядильный цех оборудованием оснастить, сколько своего Рама сложной и ответственной деятельностью загрузить, дабы тот пореже отвлекался в течение дня. У неё же самой при этом то одна какая-то мелочь не ладилась, то другая, и почему-то всякий раз именно мой совет требовался – ага, инженерный! Тем не менее прясть нить из расчёсанных коконов шёлковую нить она тоже как-то успевала. Квалификация, млять!

А вот стекло античное меня не порадовало. Не тем, что дорогое, насрать на это, а качеством. Мутное оно, пузырчатое и практически непрозрачное. Бусы и посуда из него у античных стеклоделов получаются хорошо, но мне ж не бусы, мне ж линзы нужны для подзорных труб. А что разглядишь через такую убогую стекляшку?

После того, как я подсказал Диоклу, что нужно повысить температуру нагрева при стекловарении, тот приспособил к печи кузнечные мехи, но пока что реальные успехи не впечатляют. Белее получается стекло, прозрачнее, меньше воздушных пузырьков, но и до современного бутылочного ему ещё очень далеко. Об оптическом же я и вовсе молчу – зачем зря расстраиваться? Остаётся лишь надеяться, что это только пока…

Что радует – так это металлургия, особенно бериллиевой бронзы. Не знаю уж, каким там супер-пупер-экономистом был тот бородатый Карла-Марла, все свои биржевые спекуляции тупо просравший, но кое в чём и он был всё-таки прав – за хорошую прибыль торгаш-буржуин пойдёт на всё. Купчина, получивший от меня заказ на некондиционные бериллы с Эльбы, обернулся туда и обратно мухой, не убоявшись даже зимних штормов – прямо как борющийся с Ганнибалом за власть Гасдрубал Козлёнок! Но если означенный политикан из враждебной Баркидам группировки, отбыв в Рим ещё по осени, так в нём и застрял без вести для широких карфагенских масс, то бериллы – вот они, честь по чести. Такие же точно, как и те, что успешно шли у нас в дело на руднике близ Кордубы.

На Эльбе их тоже до хренища, хоть и не так, как на севере Испании, в качестве стройматериала они там не используются, но по сравнению с соседними областями тоже до хренища. Поэтому скупщики их на Эльбе тоже капризны – то им цвет камня не тот, то кристаллики мелкие, то прозрачности нет. В результате сбывается лишь ничтожная часть добываемых бериллов, а основная масса так и остаётся в отвалах пустой породы. Торгашу эти шахтные отбросы собрать лишь немногим труднее, чем просто грунта – не удивлюсь, если окажется, что сам же со своей матроснёй и собирал. Для него это хорошие деньги за никому не нужную хрень, для меня же – сущие гроши за ценную легирующую присадку. Но убеждать его в том, что это не он бессовестно наживается на мне, а я на нём, никто, само собой, не собирается. Для всех посторонних это примесь к цементу для придания бетону эстетичного художественного вида, которую я перед добавлением в раствор ещё загребусь сортировать по цвету, размалывать в тонкую пыль и равномерно перемешивать с цементом. А поскольку размалывать я бериллы и в самом деле буду, а все инородные включения тоже размелю и Арунтию к месту его строительства отправлю – посланный с этим грузом раб высыпет его на обочину где-нибудь втихаря подальше от города – этот финт ушами неплохо маскирует их истинное предназначение. Собственно, сортировкой и размолом уже занимаются выделенные Укруфу в помощь рабы-ливийцы, которых я, от греха подальше, забрал с «дачи» в город.

Рабочая сила тоже не обижена – ведь моё слово крепче гороха. При первом же прибывшем караване с живым грузом от гарамантов я прогулялся с ними на невольничий рынок, и при покупках графа Суворова из себя не корчил, а учитывал и их пожелания – ну, в приемлемом для меня ценовом диапазоне, конечно, но всё-таки и их запросы учёл.

Совсем уж стрёмной ни одной не взял, а ради пущего ажиотажа, дабы заботу хозяйскую осознали и оценили, раскошелился даже на одну весьма редкую среди ливиек блондинку, которую объявил им призом для того, кто выиграет её по жребию. В общем, семьями мои работнички теперь обзаведутся, а прясть да ткать практически любая баба античного мира умеет, так что заодно у меня и работницы для будущего текстильного цеха теперь имеются.

Прикупил я, конечно, и пополнение рабочей силы на «дачу». Ливийцев, да ещё и диких, гарамантами приведённых, я брать ещё с ума не свихнулся. Бабы – дело другое, они только рады будут более высокому по сравнению с их нищими деревушками уровню жизни, а мужики, эти гордые сыны Сахары, – на хрен, на хрен, пусть другие их берут, кто с головой не дружит. Ну, разве только если спекульнуть ими, перепродав в несколько раз дороже в заморских странах, где бежать им некуда, да и не к кому. Но и это пусть лучше другие делают, кто «дачу» за городом не держит и с ливийцами не соседствует, а мне тут репутация пособника гнобящих их работорговцев на хрен не нужна. Что ж я, не найду, на чём нажиться? Жадность, говорят, фраера сгубила, и мне не с руки быть тем фраером.

Поэтому хоть и переплатил немного, но взял всё ещё продолжающих поступать на рынок македонян, фракийцев с иллирийцами, да сицилийцев – последние, будучи либо греками, либо эллинизированными сикулами, были достаточно культурны и для не самых простых работ – вполне годились как для продвинутого сельского хозяйства «дачи», так и для «промышленности» в городе.

А работы впереди – выше крыши. На бронзовую артиллерию мы пока не тянем, один хрен к весне её не успеть, так что оловянистая пушечная бронза нам не к спеху, а вот пружинная бериллиевая нужна как воздух. Диокл ведь с помощником уже вовсю точат и строгают все деревянные детали аж для пяти полиболов сразу – двух стреломётов и трёх «пулемётов». Я задумал модифицированную конструкцию по арбалетной схеме, и для неё мне нужны бронзовые пружинные дуги.

В данном случае, собственно, как это часто и бывает, новое – это просто очень хорошо забытое старое. Начинала античная военно-инженерная мысль как раз с той самой несложной арбалетной схемы, и лишь потом вынужденно усложнила её волосяными или сухожильными торсионами. Металла-то упругого у этих греков не было, с деревянной же дугой баллиста получалась у античных механиков слишком громоздкой по габаритам, а с композитной деревянно-роговой – слишком трудоёмкой и дорогой в изготовлении. У меня же упругий металл есть, а точнее – скоро будет, и заморачиваться торсионной классикой мне нет ни малейшего резона. Зачем, когда есть медь, есть бериллы и есть Укруф? А ещё есть технически подкованный старик Диокл, который обожает делать то, чего никогда ещё раньше не делал – он тогда молодость вспоминает, и ему хочется тряхнуть стариной. Да и Такелу – парню тому башковитому ливийскому, которого я ещё на «даче» в подручные к Диоклу определил – тоже интересно над хитрыми механизмами работать, и не просто их тупо копировать, а ещё и усовершенствовать, доводя их до ума. Гляжу я иной раз на этих двоих и думаю – а ведь античный мир стоит на пороге научно-технической революции! Так какого ж хрена эти угрёбки не переступили его на хрен? Ведь несколько столетий ещё будут стоять перед ним и топтаться на месте, ни туда, ни сюда, пока не придут дикари и не отбросят их назад, на свой дикарский уровень! Уроды, млять, ущербные! Или так им и надо, этим долбогрёбам?

Мы с нашими не раз уже эту ситуёвину обсуждали. Хоть и нехреново тут живёт элита античного мира, в которую мы так или иначе тихой сапой внедримся, но нам-то для себя и своих потомков хочется гораздо большего. И мы это можем, а раз можем, значит – достойны. Внедрить новинки да раскрутить маховик прогресса – соблазн нехилый. Чтобы достойно жить самим, чтобы обеспечить достойную жизнь потомкам – нашим и тех, кто примкнёт к нам, чтобы обезопасить их жизнь от предстоящих исторических передряг. Все ведь в своё время фантастики исторической про современных попаданцев начитались, и практически во всех сюжетах попаданцы лихо раскручивают прогресс, после чего громят всех окрестных враждебных им туземцев и наводят свой прогрессивный порядок. Осилим, если зададимся целью? Ещё год назад мой ответ был бы однозначно отрицательным – не до жиру, быть бы живу. Сейчас – не знаю. Силы по-прежнему несопоставимы, но какие-то шансы уже, пожалуй, просматриваются. Не сей секунд, конечно, а в дальней перспективе, на которую времени вроде бы достаточно. Если экстраполировать тенденцию дальше – получается, что ещё через несколько лет шансы будут уже просматриваться не какие-то, а очень даже неплохие. А через десять или пятнадцать лет?

В принципе-то реализовать этот классический попаданческий сценарий вполне возможно. Не так легко и лихо, как у тех фантастов, нас ведь – горстка, и нам надо сперва единомышленниками из числа хроноаборигенов обрасти, и не десятками, а сотнями как минимум, но за пару десятилетий это реально. А несколько сотен отчаянных античных бойцов вроде тех же испанских иберов, но со скорострельными казнозарядными ружьями и пушками – это сила. У дона Кортеса всего-то тринадцать старых изношенных орудий и было в наличии, да по сотне примерно испанских аркебузиров с арбалетчиками, когда он Теночтитлан ацтекский блокировал и штурмовал окончательно. Без туземных союзников он бы там, конечно, хрен справился, ну так и к нам ведь тут же найдётся кому примкнуть, стоит нам только продемонстрировать в паре-тройке удачных сражений, как легко мы можем побить хвалёных римских легионеров. Многих Рим успел уже обидеть, слишком многих. Уничтожить Рим – это вряд ли, пороху того же хрен на всю римскую Республику напасёшься, а вот убедительно отбиться – так, чтоб даже и сам соблазн на новые попытки отшибло надолго – это в принципе можно. Вопрос в другом – нужно ли.

Ведь это же как минимум десятки пушек и сотни винтовок, а значит – мощная продвинутая промышленность. И то, и другое – раз и навсегда изменит историю здешнего античного мира. Нужно ли это нам? Дело ведь не только в нашем послезнании, которого нам, если совсем уж честно, жаль лишаться – уж очень хорошие преимущества оно нам даёт перед не знающими будущего аборигенами. И даже не в том, что в мире без Римской империи Тёмные века могут наступить раньше и продлиться дольше, чем в известной нам истории. Дело ещё и в том, что наша сила – в развитии, а господство имперского типа или даже просто гегемония развитию абсолютно не способствуют. При подавляющем силовом превосходстве над аборигенами нам некого станет «догонять и перегонять», и тогда наши потомки, успокоившись и расслабившись, могут запросто, дабы облегчить себе жизнь на светлое будущее, тупо «законсервироваться» на достигнутом уровне. Ведь развитие – это напряжение, умственное и физическое, это преодоление неизбежно возникающих по ходу дела трудностей, и зачем это надо, когда и так всё хорошо? Одолев и завоевав всех своих соперников в Средиземноморье, почил на лаврах и «законсервировался» Рим. А застыв в развитии – закоснел и деградировал настолько, что стал в конце концов добычей варваров, которым – в отличие от него – как раз очень даже было кого «догонять и перегонять», что они, собственно, и сделали. И где тот хвалёный Рим? Позднее та же история повторилась уже и с Византией, долгое время почивавшей на лаврах мировой сверхдержавы, которой некого «догонять и перегонять», но которую зато саму «догнали и перегнали» в конце концов сперва западноевропейцы, а потом ещё и даже турки-османы. И где та хвалёная Византия теперь?

И ведь, что самое-то интересное, были и в том же Риме люди, которые всё это понимали и просчитывали заранее. В аккурат перед Третьей Пунической там была целая группировка сенаторов, выступавших против уничтожения Карфагена, а некоторые – даже и за смягчение для него условий мира, за предоставление ему большей степени свободы и независимости. И не из гуманизма они за это выступали, не из какого-то там абстрактного альтруизма, а сугубо из разумного римского эгоизма. Эти люди прекрасно понимали, что именно соперничество с Карфагеном и другими сильными противниками сделало родной Рим сильным, стойким, энергичным и динамично развивающимся. И чтобы Рим оставался таким и дальше, а не расслабился и не деградировал, ему позарез требовался достойный соперник. Тот же Карфаген, например – динамично развивающийся, умеющий зализывать раны и вполне способный держать и Рим в здоровом жизненном тонусе, если только дать ему восстановиться и поднарастить силёнок. Что ещё интереснее, одним из лидеров этой дальновидной группировки сената был Сципион Эмилиан – тот самый, который вошёл в историю как разрушитель того Карфагена. То есть – как честный и дисциплинированный исполнитель того самого приказа, отдаче которого он перед тем всячески противился до самой последней возможности.

Мораль же сей басни такова. Не будь слабым – сожрут. Но не будь и слишком сильным – это тоже вредно. Причём настолько вредно, что я как самопровозглашённый социально-политический медик – категорически это противопоказываю. Привыкнешь к безнаказанности, забуреешь сверх всякой меры, начнёшь беспредельничать, и наживёшь себе этим своим беспределом хренову тучу лишних врагов. А потом ещё и обленишься, расслабишься и деградируешь, после чего – один хрен сожрут. Прямо живьём сожрут, да ещё и с неподдельным энтузиазмом, потому как однозначно будет за что. Припомнят ведь всё, и счёт будет огроменным, со всеми набежавшими за долгое время твоего господства процентами. А посему – будь сильным, но не самым сильным – таким, чтоб не дать себя сожрать, но чтоб не забуреть, и чтоб всегда было кого «догонять и перегонять». Ведь не так уж сложно же, в теории-то? Просто ли это на практике – вопрос уже другой. Но надо как-то исхитриться и суметь…

22. Военно-политическое планирование

– Гром и молния! Вы не зря осторожничали! Если бы я не знал уже правды о вас, я бы в самом деле принял вас за колдунов, – огорошил меня Арунтий прямо с порога.

– Что-то случилось, досточтимый? – поинтересовался я.

– Случилось. О чём вы предупреждали меня, то и случилось. В Риме избраны консулами Луций Валерий Флакк и Марк Порций Катон. И что бы ты думал? Этот Флакк остаётся управлять в Италии, а Катон с двухлегионной консульской армией направляется в Ближнюю Испанию! И это – вовсе не договорённость между ними, а результат честной жеребьёвки, предугадать который было совершенно невозможно! Ну, что будут Италия и Ближняя Испания – это-то я знал, это постановление сената, о котором меня своевременно известили, но вот кого куда – это же жребий, воля слепого случая! Хорошо, что я принял услышанное от вас всерьёз и сразу же отписал отцу – он успеет подготовиться.

– Катон уже собирается?

– Не сразу, хвала богам. Армия и флот ещё не собраны, а сенат вдобавок обязал обоих консулов справить «священную весну», и это тоже надолго. Уж месяц-то теперь до его отплытия пройдёт наверняка.

– Думаю, больше, досточтимый. Как раз вспомнил – закон против роскоши.

– Против роскоши? Так у них ведь уже и так есть Оппиев закон, принятый после Канн. Куда уж жёстче-то?

– Я как раз его и имею в виду. Поднимется вопрос о его отмене, и Катон будет его отстаивать до самого дня голосования по нему. Ради этого даже задержит отплытие в Испанию.

Вспомнила-то о том законе, строго говоря, Юлька – это ведь она в своё время всего Тита Ливия осилила, ни разу не я. Но Юлька есть Юлька. Вспомнила совершенно случайно – просто к слову пришлось, когда мы как-то раз о феминизме и патриархальных устоях античного социума дискутировали. Там, если я во всё правильно въехал, вот какая хрень приключилась. В Канны Рим тогда вбухал практически все свои ресурсы, и после того неслыханного разгрома Республика осталась не только без войск, но и без денег. На новые войска и их вооружение потребовались частные пожертвования, в числе которых решили и римских баб слегка раскуркулить. А чтобы этих хвастливых расфуфыренных обезьян не так сильно жаба давила, этот Оппий, которого закон, предложил устроить им форменный коммунизм – никаких цветных тряпок, никаких личных экипажей, а золота каждой иметь не более определённого суммарного веса. Точной величины не помню, но какая-то совсем уж смехотворная, мой перстень-кастет уж всяко тяжелее. Воды с тех пор утекло немало, войну Рим выиграл, финансовые дела поправил – даже компенсация тех прежних пожертвований уже в самом разгаре. А закон тот против роскоши по-прежнему в силе – это ж римляне! Бабы воют и стонут – втихаря давно уже на тот закон насрали, и все, чьим мужьям по карману, многократно сверх того максимума побрякушек накупили – да только ведь на людях же в них хрен покажешься! Закон есть закон, и совсем уж внаглую его попирать не дозволено даже этим скромным и добропорядочным римским матронам. А какая бабе радость от тех побрякушек с тряпками, если ими похвастаться ни перед кем нельзя? Вот и устроили они там массовый бабий бунт, стоило какому-то популисту лишь заикнуться об отмене устаревшего закона. С воплями, с визгом, с демонстрационными шествиями – ага, оранжевая революция, млять! Шлялись ли они по Форуму голышом и размалёванными вроде современных феминисток – об этом история умалчивает, но всё остальное было наверняка. Ну и кто ж выдержит согласованный натиск галдящей толпы разъярённых мегер?

Вот как раз в таких примерно лирических красках Юлька и живописала нам те шекспировские страсти вокруг злосчастного Оппиева закона. А мне ведь вся эта лирика по хрену, мне суть подавай – куда они там ссут. И вот тут-то только этой лиричной нашей, возмущённой моим сугубо утилитарным цинизмом – ага, сволочь и эгоист – вспомнилось, что аж самому Катону пришлось из-за всего этого бабьего безобразия в Риме задержаться и отплытие своё в Испанию отложить. Причём совершенно напрасно – один хрен закон тот отменили, как ни защищал его этот ревнитель старинных добродетелей. Ну, это уже совсем другое дело, это уже – то самое, «куда ссут», с этого бы сразу и начинала. А то – феминизм, феминизм! Но Юлька есть Юлька – из неё мне полезные сведения приходится порой клещами вытягивать…

– Если так – это надолго, ха-ха! – мой тесть тоже моментально сориентировался, «куда тут ссут». – Вопрос животрепещущий, и быстро его не решить – особенно римлянам с этой их страстью к длинным торжественным речам!

– Заболтают, досточтимый, – подтвердил я.

Историчка наша как раз и рассказывала, какие речи там Катон толкал – бабам этим митингующим про приличествующие образцовой римской матроне скромность и равнодушие к тряпкам с побрякушками да про старинные традиционные добродетели – короче, за эдакое коммунистическое нестяжательство их агитировал, как оно и водится обычно за подобного сорта агитаторами. А коллегам-сенаторам – про то, что если бабам вожжи отпустить, так они снова на шею сядут и уже хрен с неё слезут.

– Значит, отец успеет хорошо подготовиться… Кстати, а закон-то Оппиев как? Сохранят или отменят?

– А как ты сам думаешь, досточтимый?

– Значит, отменят. Это хорошо. Повысится спрос на предметы роскоши. Как у тебя с косской тканью?

– Сырья пока маловато, досточтимый, но это поправимо.

На самом деле его уже просто не было, того сырья, Мунни давно всё спряла, а Рам – соткал, и теперь оставалось только дожидаться коконов от следующего поколения шелкопряда – но теперь-то их уже будут многие сотни, а не жалкие десятки. А пока мои индогреки обучают и тренируют будущих помощников на хлопке. Настоящего сырья для полноценной загрузки будущего текстильного цеха у меня ещё нет, но сам этот цех – уже очень даже вырисовывается.

– Ты, Максим, молодец, что за косскую ткань ухватился – как только отменят Оппиев закон, римские матроны с цепи сорвутся и накинутся на все предметы роскоши, – поучал меня тесть. – В торговлю пурпуром тебе не влезть, туда даже мне не влезть, а вот косская ткань – это будет твоё дело, на котором ты хорошо наживёшься. Я поговорю с Ганнибалом – может быть, даже проведём через Совет постановление о нашей монополии лет на десять. А за десять лет ты сам развернёшь дело так, что тебе уже не будут страшны никакие конкуренты. Налоги, конечно, будут приличные, но ты ведь в цену их включишь – пускай римляне платят, ха-ха!

– Так и сделаем, досточтимый, – всё это я давно уже просчитал и сам.

– Ганнибал… Может, ему всё-таки можно как-то помочь удержаться у власти?

– Его же не потерпит Рим. Теперь, когда там у власти группировка Катона, там больше некому защищать Карфаген и Ганнибала…

– Зато есть кому бояться и ненавидеть его, – мрачно закончил за меня Арунтий. – Да, с этим ничего не поделать. Ты говорил, ему придётся даже бежать из города?

– Да, к Антиоху. И это тоже его крупная ошибка. Этим он как раз и даст Риму доказательства своего сговора с царём царей, в котором его и обвиняют.

– Чушь это всё! Если бы Ганнибал собирался выступить против Рима в союзе с Антиохом, уж я-то знал бы об этом! Ничего подобного он не замышляет! По крайней мере – в ближайшие годы.

– Какая разница, досточтимый? Важно ведь не то, что на самом деле замышляет Ганнибал, а то, что думают о его замыслах в Риме. А там ведь верят не тому, что есть на самом деле, а тому, чему им хочется верить.

– Гм… Тоже верно… А без Ганнибала… Ну, может, хоть что-нибудь можно?

– Судьба Ганнибала Барки предрешена, досточтимый. Карфагену нужен другой, новый, ещё безвестный и не навлёкший на себя ненависти Рима. Нужна достойная замена Ганнибалу – это единственное, что ещё можно сделать, – этот вариант мы обмозговывали и пришли к выводу, что можно, если осторожно.

– Где ж её взять, эту достойную замену?

– Баркиды однозначно отпадают. Отпадают и их сторонники из числа народных вожаков. Самым идеальным человеком для замены Ганнибалу был бы какой-то молодой и талантливый военачальник из семей, поддерживающих Гасдрубала Козлёнка.

– Да я не об этом, уж это-то я понял. Я совсем о другом. Ганнибал – это именно Ганнибал, и другого такого больше нет. Такие люди рождаются редко, и ещё реже судьба способствует им проявить себя. Ну, представь себе, родится такой в семье горшечника – ну и кто будет слушать сына какого-то горшечника? Если он и пойдёт служить в войско, то рядовым солдатом и выше сотника не выслужится, а продвигать будут сынков знатной и богатой бестолочи. А Баркиды – один из знатнейших и богатейших родов Карфагена, и только благодаря этому Ганнибал смог стать тем, кем он стал. Но среди нашей нынешней аристократии я не знаю ни одного подобного ему. Нет там сейчас таких!

– А кого-нибудь из младших командиров армии Ганнибала? Не очень знатного, но и не простолюдина – такие-то ведь должны же быть. Найти подходящего, помочь ему выдвинуться, устранить более знатных соперников.

– Быстро этого не сделать, а у нас и года-то нет.

– А нам и не нужен сразу главнокомандующий. Достаточно командира сильного отряда, способного справиться с небольшими нумидийскими бандами и на этом неплохо прославиться в городе. А дальше мы ему поможем пойти вверх и позаботимся, чтобы он не наделал глупостей.

– Но ведь сразу армию ему никто не даст, а с одним отрядом ему разве выстоять против самого Масиниссы?

– Да, первая война с Масиниссой будет неизбежно проиграна.

– И в чём тогда смысл?

– В создании ядра будущей новой армии. Масинисса будет бить разложившиеся части старого войска и выиграет свою войну в целом, а наш будущий новый полководец выиграет все свои стычки и обучит своё пока маленькое войско побеждать нумидийцев. А потом он будет с нашей помощью продвигаться выше и наращивать своё войско…

– А Рим?

– Поэтому и важно, чтобы этот человек был из числа бесспорных сторонников мира и союза с Римом. И ещё очень важно, чтобы его войско могло бить нумидийцев, но не вызывало опасений у Рима. Масинисса должен выглядеть гораздо опаснее его.

– Чтобы Рим обеспокоился усилением уже Нумидии и согласился на усиление Карфагена в противовес Масиниссе?

– Именно, досточтимый. И будет ещё лучше, если Карфаген при этом страшно испугается перспективы стать боевым хомяком Рима и начнёт всячески отбрыкиваться от такой напасти – так, чтобы Риму пришлось даже принуждать его к этому.

– Как ты сказал? Боевым хомяком? Ха-ха! Ты хорошо сказал! Против могучей и страшной Нумидии, значит? Ха-ха! Гм… Осталось только сделать её могучей и страшной для Рима… И кто это сделает? Тоже мы?

– А как ты сам думаешь, досточтимый?

– Ха-ха-ха!

Разжёвывать тестю всё в подробностях мне не пришлось – у него и у самого с соображалкой всё в ажуре. С информированностью – тем более. Кое в чём он сам меня просветил. Например, о нумидийском войске. Нумидийцы вообще славятся своей лёгкой конницей, но это не чистые кочевники, и пехоты у них гораздо больше. Другое дело, что это за пехота – обычное ливийское ополчение, профессиональному войску противостоять неспособное. Этой проблемой озаботился ещё Сифакс, когда Сципион переманил его на сторону Рима. С помощью двух римских центурионов, присланных к нему Сципионом в качестве военных инструкторов, царь предпринял попытку реформировать свою пехоту по римскому образцу. Успехом эта попытка так и не увенчалась – в первом же серьёзном столкновении с карфагенскими наёмниками эти нумидийские недолегионы не сумели удержать строя и побежали. Тем не менее начало нумидийской военной реформе было положено, и Масиниссе вполне по силам «продолжить и углубить» её – особенно, если ему не только подсказать идею, но и помочь с её воплощением в жизнь. Настоящими легионерами его дикари, конечно, не станут, но грозный и бравый вид приобретут, орать слитным хором приветствия, держать равнение и печатать шаг на плацу научатся, а ведь именно эти показушные парады и производят наибольшее впечатление на дипломатов и политиков. Обезьяны вообще любят парады. Где ж ещё можно так поиграть в солдатики?

Да и сам-то Масинисса едва ли устоит перед мощным обезьяньим искушением похвастаться, его куда менее культурное окружение – тем более, так что их нумидийский товар будет показан лицом и должное впечатление на римлян произведёт. Особенно, если и боевая репутация у нумидийских «легионеров» к тому времени уже будет. А разве очень уж трудно её организовать, намеренно проиграв им «по очкам» пару-тройку бестолковых, но внушительных по масштабу сражений? А конница и боевые слоны у Масиниссы и так уже имеются, надо только их численно поднарастить и немного более внушительный вид им придать – «регулярный», скажем так.

Гораздо труднее обстоит дело с нумидийским флотом. Если предельно точно и предельно честно, то вообще никак оно не обстоит. А какая же тогда из Нумидии, в звизду, «мировая держава» без флота? Собственно, флот – это тоже одна из причин, по которой Масинисса будет долго и упорно прессовать Карфаген, стремясь вынудить его к полной и безоговорочной капитуляции. У него ведь вообще нет никаких хороших морских портов с хорошими кораблестроительными верфями, а карфагенский порт – лучший из лучших. А что, если как бы невзначай помочь ему обзавестись собственными хоть и плохонькими, но всё же более-менее дееспособными морскими портами и верфями? Станет ли Масинисса в этом случае тратить впустую свои лучшие годы и откладывать все свои лелеемые в мечтах «петровские реформы» до проблематичного – в реальной-то истории он так до этого и не дожил – овладения Карфагеном? У дикарей есть свои бесспорные достоинства, и их не так уж мало, но вдумчивое усидчивое терпение в их число уж точно не входит. Дикарям всё подавай «здесь и сейчас», и чем дикарь знатнее и влиятельнее среди соплеменников, тем в большей степени он нетерпелив. Сам-то нынешний нумидийский царь очень даже неглуп, но любого короля играет свита, а она у него именно такова. Как говаривал один усатый вождь с трубкой, «другого народа у меня для вас нэт». Квинкеремы – это уж едва ли, да и нельзя давать нумидийцам серьёзной камнемётной артиллерии, а вот триремы с таранами, абордажными «воронами» и «скорпионами» – это-то пускай. Все оставшиеся у него после постройки тех трирем финансы он наверняка вбухает в грандиозный помпезный флагман представительского класса – любят обезьяны внешнюю атрибутику величия. Чем бы дитя ни тешилось, гы-гы!

А уж когда по всем многочисленным караванным тропам Сахары запылят – ага, «день-ночь, день-ночь, всё по той же Африке» – нумидийские легионеры, а в Средиземном море начнут распугивать рыбу плеском вёсел – хоть и бестолково, но весьма внушительно – эскадры нумидийских трирем, в Риме неизбежно призадумаются и озаботятся. На хрена им, спрашивается, свежеиспечённая великая держава – мало того что возникшая прямо у них под боком, так ещё и путающаяся под ногами со своей великодержавной политикой? На Востоке проблем по горло, в Испании проблем по горло, в Галлии проблем по горло, а тут ещё и эти! Они-то куда лезут?! А на место их поставить пока что и повода законного нет, да и нечем – не бесконечны силы даже у Рима, и есть пока для них задачи поважнее какой-то Нумидии. А значит, любой местный союзник в противовес ей лишним для Рима не будет. Почему бы и не Карфаген? Мавритания, правда, ещё есть, но ведь это же вторая Нумидия, только чахлая, и вдобавок ещё более дикая и отсталая. Это сколько же денег и усилий в неё вбухать надо, чтобы достойный противовес той Нумидии из неё вырастить? А Карфагену ничего не надо, ему только эти ограничения по условиям мирного договора скостить, и он сам до новых указанных ему пределов свою мощь нарастит. Окончательно же решить карфагенский вопрос можно ведь и позже, а пока – пусть поживёт и послужит интересам Рима…

– Может, так всё-таки и спасти Карфаген в конце концов удастся? – загорелся Арунтий, оценив потенциальный расклад.

– Вряд ли, досточтимый, – охладил я его. – Богатство Карфагена всегда будет и соблазном, и предметом опасений для Рима, а законный повод для его уничтожения найти или организовать нетрудно. Рим уже обзавёлся заморскими провинциями в Испании, так что прецедент создан, и распространить его на все окрестные земли – дело времени. А уж Африка настолько богата, что от такого куша Рим не откажется.

– Но ты ведь говоришь про новую армию. Она ведь будет лучше старой?

– Лучше той, в которую превратится старая армия после изгнания Ганнибала. Но против Рима этого недостаточно.

– Даже с вашими военными машинами?

– Рим не боится и больших потерь в людях – ведь италийки ещё нарожают. А римский легионер замуштрован до состояния куклы и собственного центуриона с палкой боится сильнее, чем противника. В нашей истории лет за триста до нашего времени уже были те военные машины, которые мы пытаемся сделать здесь. И их были не десятки и не сотни, а многие тысячи. Все европейские армии были вооружены ими, но войны в Европе не прекратились. Солдат муштровали ещё хлеще, чем римских легионеров – и они шли в атаку под пулями и картечью. По ним стреляют, падают убитые и раненые – а уцелевшие тянут носок сапога, боясь схлопотать палкой по спине за неправильный шаг, – я показал тестю образчик шагистики незабвенного восемнадцатого века из той старой французской кинокомедии «Фанфан Тюльпан».

– Но какой смысл в таком шаге? – не понял тесть.

– А чтоб красиво выглядело со стороны – главнокомандующий ведь наблюдает, и надо, чтоб ему понравилось.

– А потери? Ведь при таком шаге не прикроешься даже большим щитом!

– А их уже и не было, этих щитов – ни больших, ни маленьких. Даже панцирей со шлемами уже не было. Зачем, когда их всё равно пробивают пули?

– Но ведь это же значит – гнать солдат на убой! Какой смысл?

– Они изображают механизмы. Все одинаково шагают, с одинаковым оружием, в одинаковой одежде. Их даже парики из пакли носить заставляли, чтоб и волосы были у всех одинаковыми. Военная наука в то время считала солдат механизмами и делала из них механизмы. По ним стреляют, половину уже уложили, но уцелевшие продолжают шагать как ни в чём не бывало. А за ними идут всё новые и новые, абсолютно одинаковые сами и одинаково шагающие. А разве могут живые люди выиграть войну у таких механизмов?

– Так ведь какие потери!

– А ничего, простолюдинки ещё нарожают. Европа была перенаселена, и нужно было куда-то девать лишних людей. Вот их и укладывали на полях сражений.

– А если солдаты всё-таки кончались?

– Время от времени так оно и случалось. Тогда заключали мир и ждали, пока подрастут новые. Дожидались, набирали, муштровали – и начинали новую войну.

– Гм… Ну и стратеги! Уму непостижимо! И чем всё это кончилось?

– Так и воевали почти два столетия, пока не появилось новое скорострельное оружие. Оно уже успевало убить всех, кто шёл в такую атаку, и такие армии перестали побеждать – солдаты кончались раньше.

– Ну и стратеги! – повторил потрясённый Арунтий. – Так, погоди! Ты ведь не просто так мне об этом рассказал, верно? К чему ты клонишь?

– Рим воюет примерно так же, досточтимый. Не до такой степени, но в целом – с таким же почти подходом. Легионеры – расходный материал, который незачем беречь. Кончатся римляне – есть ещё прочие латиняне, кончатся они – есть ещё и подвластные италики, а Италия многолюдна.

– Ты упомянул о новом скорострельном оружии.

– Такого нам здесь не сделать. Даже дульнозарядного примитива не сделать в больших количествах, да и незачем это.

– Это почему же?

– Всё, что сможем здесь сделать мы – смогут и римляне, если добудут образец. А чем больше нового оружия мы сделаем, тем легче римлянам будет добыть его образец. Зачем же мы будем способствовать перевооружению Рима, досточтимый?

– Так значит, силой с Римом не справиться и Карфаген всё равно не спасти? Я правильно понял? Но ты всё-таки предлагаешь сделать Карфаген… как ты сказал? Боевым хомяком? Ха-ха! Но какой тогда в этом смысл?

– До выплаты Карфагеном всей суммы контрибуции Рим не тронет его, если не увидит в нём новой угрозы для себя. Если суметь обезопасить страну от Нумидии, но не пугая при этом Рим – жизнь в течение всего этого времени будет спокойнее. Кроме того, повысятся шансы перейти под власть Рима мирно – без войны, разрушений и обращения населения в рабство. С друзьями и подданными ведь не обращаются так, как с врагами.

– Понял. А в Испании нельзя сделать так же?

– Боюсь, что уже поздновато – страна уже и так объявлена римской провинцией и управляется римскими наместниками. Но попробовать что-то вроде этого можно и там. Например, когда в стране начнётся большая война с кельтиберами – это будет уже после консульства Катона – римлянам придётся тяжело, и они будут рады любой помощи. Вот в этот момент можно будет попробовать предложить им сделать хорошего боевого хомяка из турдетан Бетики. Сам претор, конечно, ничего не решит, но он римский сенат запросит, а там могут и согласиться, если решат, что дело стоящее.

– А как быть с римскими поборами?

– Законные – тут деваться некуда, так что придётся терпеть и платить, а на незаконные надо сразу жаловаться в Рим. Сенат вовсе не заинтересован в мятежах из-за лихоимства наместников и чрезмерных злоупотреблений им не спустит. Да и тот же Катон при всех своих политических заскоках всё-таки по-своему справедлив. А сопротивление кельтиберов и лузитан послужит римлянам наглядным примером того, до чего ни в коем случае нельзя доводить Бетику.

– Ну, человеческая жадность не имеет пределов, – возразил тесть. – А преторы провинций обычно из сенаторского сословия. Сомневаюсь, чтобы сенат так уж серьёзно наказал своего.

– Казнить не будут, но будет несколько изгнанных с лишением гражданства, – Юлька как-то припомнила у Тита Ливия упоминание о трёх судебных процессах с таким приговором, и все три были против бывших наместников Испании по жалобам населения.

– Единицы из многих! А большинство всё равно выкрутится благодаря связям и будет наслаждаться награбленным!

– Ну, какое-то время, досточтимый. Но ведь и какой-нибудь несчастный случай может приключиться с любым. И с простым гражданином, и с римским всадником, и даже с целым римским сенатором. Что, если отвертевшийся от судебного приговора лихоимец будет неизменно умирать – среди бела дня, прямо на улицах Рима?

– Такое возможно?

– Отчего же нет? – я достал новую кремнёвую пистоль, над доводкой которой трудился последние дни.

– Это очень громко! – поморщился Арунтий. – И у меня не так много хороших бойцов, чтобы разменивать их на убитых римских грабителей.

– Взгляни вот сюда, досточтимый, – я показал ему пальцем на кончик ствола.

Мне было чем гордиться. Это в нашем современном мире нашим современным инструментом нарезать обыкновенную крепёжную резьбу – плёвое дело. В античном же пришлось размечать её по толстой нити и пропиливать трёхгранным напильником, и эта работа требовала такой тщательности, что даже Диоклу я её доверить не рискнул. Мне же не нужно, чтобы пуля при выстреле сорвала на хрен глушитель с дула, верно? Поэтому и будущий метчик для нарезки резьбы в гайках, и резьбу на кончике ствола своей пистоли я припиливал сам, собственноручно. Загребался, конечно, но я ведь свои глаза и пальцы не на помойке нашёл и не на рынке купил. Навинтив глушак на дуло до отказа – пистоль уже была заряжена заранее – я навёл её на указанный тестем очередной горшок, тесть заткнул уши и страдальчески скривился – и не понял юмора, когда навинченная на кончик дула хреновина задымилась, а горшок разлетелся после негромкого и совершенно не похожего на выстрел хлопка.

– Никто не уйдёт от нашего правосудия, – прокомментировал я с ухмылкой.

На самом деле, конечно, данный конкретный экземпляр не очень-то подходил для индивидуального террора в самом логове гордых квиритов. И ствол напрашивается нарезной для точного выстрела с гораздо большей дистанции, и порох надо бы для этой цели бездымный, поскольку смертников-шахидов у меня как-то тоже не завелось. Но это со временем, а пока и сам глушак – уже немалое достижение. И не беда, что практически одноразовый – для однозарядного-то оружия. Главное – теперь имеется придуманное и опробованное на практике «ноу-хау».

А вообще-то отправление к праотцам единичной высокопоставленной сволочи в качестве воспитательной меры для её потенциальных подражателей – это спецоперация, требующая для своего исполнения спецоружия. И как тут не вспомнить о пневматике? Не о детском «плинкере», конечно, а о серьёзной – типа той, с которой, если Конан-Дойль не врёт, некий полковник Моран охотился на некоего Шерлока Холмса.

Нам не надо сложных навороченных баллонных конструкций с прецизионными перепускными клапанами, нам тут простая и надёжная пружинно-поршневая «переломка» – как раз что доктор прописал. Типа старого доброго детского переломного «крокодила». Только его калибр, конечно, у нас будет не тот детский четыре и пять, а вполне взрослый. Хлопать соответствующий мощный агрегат будет, конечно, тоже по-взрослому, ну так на то у нас и глушак разработан.

Нет резиновых прокладок для герметизации? Вот беда-то! Специально для тех, кто не в курсе, открою страшную тайну – тех резиновых прокладок и того Жирандони не было, который мощный двадцатизарядный баллонный винтарь в конце восемнадцатого века сконструировал. И ничего, смоченными водой кожаными прокладками обходился, и прекрасно тот винтарь с ними работал. Наполеона – того самого, который Буонапарте – при встрече спросите, гы-гы! Он, между прочим, после взятия Вены приказал владельцев таких винтарей – у кого найдут – вешать на хрен. А производство их запретить и чертежи найти и уничтожить. Уж очень расстроен был тот Буонапарте изрядными потерями среди своих бравых солдат от этой – ага, «воздушки».

И если на баллонной системе, обязанной рабочее давление постоянно держать, мокрые кожаные прокладки с этой задачей вполне справлялись не хуже резиновых, то уж в нашей пружинно-поршневой «переломке» нужные в ней доли секунды они уж всяко то давление удержат.

Пружины мощные витые требуются? Так их уже есть у нас! Хвала богам, ещё с испанских времён есть, на наших пружинных пистолях поставленные, и новых таких же наделать – ни разу не проблема. Нарезной ствол? Так нам-то для пневматики – тем более, пистоли, а не длинного винтаря – и не надо стального, за глаза хватит и бронзового. А уж из хорошей скульптурной бронзы хороший античный скульптор отольёт по выплавляемой восковой модели всё что угодно. В том числе и ствол, и цилиндр для поршня.

Слабовата будет такая пневматика по сравнению с огнестрелом? Ни разу с этим не спорю. Да только нам ведь и не надо тут винтовочной мощи, и даже мощи охотничьего дробовика тоже не надо. Во-первых, римские шишки в цивильной жизни как-то не носят под своими цивильными туниками и тогами кевларовых бронежилетов. Был бы Цезарь – ага, тот самый – приучен бронежилет под туникой носить, так, наверное, уж точно не упал бы случайно прямо на кинжалы Брута и его республиканской компании аж двадцать три раза подряд. Так что не нужно на римского сенатора в протокольной тоге противотанковое ружьё с бронебойными пулями. А во-вторых – это ж ещё смотря чем стрелять.

Мы мафия или на хрена? Васькин уже в чём прав: мы, русские, практически все потенциальные бандиты. Ещё задолго до того, как в наших отечественных магазинах появились в продаже светошумовые пули к пневматике «детского» калибра, я себе такие же примерно уже делал и сам – на основе пистонов к совсем уж младенческим китайским пластмассовым револьверчикам. А знакомый один с капсюльным составом заморачивался – так его пуля, выпущенная из обычной слабенькой «тировухи», в пластилиновом бруске дыру величиной с грецкий орех разворотила. Нехило? Ага, я тоже прихренел, когда это дело увидел. И хотя знакомого торговца капсюлями «Жевело» у меня на карфагенском рынке как-то не завелось – кто сказал, что для ударной детонации всенепременно нужны гремучая ртуть или бертолетова соль? Любая «богатая» смесь годится, то бишь такая, в которой окислителя существенно больше, чем в оптимальной пропорции. В том самом чёрном порохе обычном селитры побольше намешать – взрываться он будет слабее, зато чувствительность к удару приобретёт. А что слабее – так у нас ведь и калибр пули будет не детский, и того пороха в ту пулю мы впендюрим гораздо больше, чем той гремучей ртути в том капсюле «Жевело». Негуманно? А это смотря к кому. Лично я предпочитаю быть гуманным с нормальными людьми, а не с ущербными уродами вроде тех римских преторов-коррупционеров. А жизнь – она устроена так, что одно зачастую оборачивается полной противоположностью другому, и нам остаётся лишь выбирать, с кем мы, а значит – против кого. Запрещено всякими там Гаагскими и Женевскими конвенциями? А я их не подписывал и за себя подписывать тоже никому доверенность не выдавал. И вообще, их подпишут только в двадцатом веке нашей уже эры, а сейчас на дворе какая эра и какой век? Ещё не запрещено и долго ещё не будет запрещено, а всё, что не запрещено, – можно. Всё можно, если осторожно. Ну и просто тупо отравить ту пулю чем-нибудь токсичным лично мне тоже никакая религия не запрещает. Дикари ведь свои стрелы травят, отчего же нам нельзя? И отравим, и порохом начиним, ничего для жадных и бессовестных римских наместников не жалко. А-т-тставить гнилые разговорчики в строю об извращениях вроде гуманизма ко всякой сволочи!

– Значит, говоришь, турдетанская автономия на территории римской Дальней Испании?

– Да, что-то вроде этого, досточтимый. Платящая Риму установленные налоги и предоставляющая вспомогательные войска, но в остальном самостоятельная.

– Не пойдёт на это Рим.

– Во всей Бетике – однозначно нет. Раньше это нужно было делать, при самом Сципионе, а теперь – да, слишком поздно. От Кордубы и её рудников римляне уж точно теперь не отступятся. Не отступятся они и от своей уже основанной Италики близ Илипы. Из-за этого чисто территориально не получится единой турдетанской автономии, но ещё возможны две или три небольших. Для начала хватит и одной – на севере Бетики. А чтобы римский сенат поскорее понял, какое хорошее дело ему предлагается, можно ведь заодно негласно помочь образоваться сильному и воинственному племенному союзу у лузитан. Парочка больших набегов этих дикарей быстро наведёт римлян на умные мысли.

– Так-так! – Арунтий расстелил на столе карту западного Средиземноморья. – Ты говоришь о небольшом буферном образовании на севере провинции, которое прикроет всю остальную Бетику от лузитанских набегов?

– О нём самом, досточтимый, – я осклабился, – после пары-тройки вторжений крупных лузитанских банд римляне будут рады любой помощи и поддержке, и если в этой части провинции найдётся толковый вождь, не замешанный в мятежах и вообще лояльный к Риму – соблазн сделать его боевым хомяком против лузитан будет достаточно велик. А если будущая автономия не будет претендовать ни на уже занятые римскими колонистами земли, ни на кордубские рудники – что тогда Риму стоит согласиться? Ведь выгоды же от этого очевидны, а опасность невелика – отложиться от Рима, когда за спиной точат зубы враждебные его «царству» лузитаны, этот вождь едва ли рискнёт. Ему ведь тоже время от времени римская помощь против них будет нужна.

– А он сам – нужен Риму, – задумчиво добавил тесть. – Ну, может быть, ты тут и прав. Найдём мы там такого вождя. Точнее, даже двух – одного для «хороших» турдетан, второго для «плохих» лузитан. Это ты хорошо придумал, ха-ха! Сегодня же отпишу отцу! А заодно и Фабриций у меня там политике и дипломатии поучится! Вот только в чисто военной части меня это дело беспокоит…

– В чём именно?

– Ты же и сам видел, что хороших лучников у турдетан мало. А лузитаны, хоть и никчемные бродяги-разбойники, но лучники они неплохие. А ты ведь, как я понимаю, против вооружения турдетанского войска вашим оружием.

– Да, в этом случае его переймут и римляне, а это нам ни к чему. Нужны свои лучники. Короткий лук, растягивающийся до глаза, не слишком сложен в обучении.

– Ты говоришь о составном деревянно-роговом луке скифского типа? Но ведь он дорог! Он стоит как пять хороших мечей, которые тоже недёшевы!

– Для начала можно купить те же лузитанские луки – составные из деревянных пластин. Разве лузитанские оружейники откажутся от дополнительного заработка? Ну и просить лучников у римлян, они у них тоже неплохие. А потом наделать и чисто роговых – думаю, они выйдут гораздо дешевле скифских.

– Критского типа?

– Да, из рогов горного козла. Роговой лук, возможно, и не так хорош, как тот же скифский, но уж всяко лучше простого деревянного.

– Критские оружейники держат в тайне их секрет и тоже не очень-то сбавляют цену на свои изделия. А оптом у них сейчас закупают только римляне. Если бы мы знали, как сделать ровные плоские пластины из этих бугристых рогов – давно бы уже обзавелись такими луками и сами.

– Задняя сторона рога, досточтимый! Она у них как раз почти плоская. – Служа срочную в Средней Азии, я имел возможность разглядеть рога забраконьеренных нашими офицерами архаров, которыми заинтересовался на предмет сделать из них рукоятку ножа.

Из той затеи у меня тогда так ничего и не вышло – старшина роты меня спалил и конфисковал комплектацию на стадии полуфабрикатов, но профиль рога архара я запомнил. А местные средиземноморские горные козлы – родственные ему виды, и рога у них по профилю сечения точно такие же.

– Но ведь горных козлов не так уж много, и охотиться на них нелегко.

– Зато они, как я понимаю, есть и здесь.

– Ну да, есть. Нам и здесь такие луки не помешают – против тех же нумидийцев. Ты ведь это имеешь в виду?

– Не только. Египтяне, я слыхал, приручали и дикую живность – вроде бы даже разводили в неволе и каких-то антилоп.

– Понял! Отличная идея, займусь! Лет через десять так можно получить сотни хороших роговых луков…

– Я бы сделал немножко иначе. Зачем римлянам знать наш маленький секрет? Я бы замаскировал роговую пластину между двумя деревянными так, чтобы с виду это был лук лузитанского типа. Только покороче и более тугой.

– Ха-ха! Да ты, Максим, просто коварный злодей какой-то!

– Мне есть у кого поучиться и этому, досточтимый.

– Ты на кого это намекаешь, а?! – тесть расхохотался.

23. В Карфагене всё спокойно

– Ты?! Вот мы и встретились наконец, проклятый испанский варвар!

– А, почтенный Итобал? Не узнал тебя сразу – богатым будешь!

– Богатым?! Моли богов о лёгкой смерти, негодяй! – яростно взревел финикиец, бросаясь на меня с мечом.

Не могу сказать, чтобы совсем уж бестолково бросился – будь я и впрямь таким незадачливым торгашом, за которого мне тогда удалось выдать себя перед ним в Египте, это была бы для меня серьёзная передряга. А так – после нашего арбалетного залпа и ещё более сокрушительного залпа дротиками наших турдетанских камрадов – исходное число противостоящих нам наёмников-греков заметно поубавилось, и нагрёбанный мной тогда в Египте финикийский купчина в этом раскладе ощутимой погоды не делал.

По лестнице, правда, сбегали вниз новые гордые сыны Эллады, но здесь им не тут. Мы успели ворваться в зал в достаточном количестве, чтобы не дать им развернуть их правильный строй, а в беспорядочной свалке – надо отдать им должное, они не спасовали и в ней, но в таких переделках у нас, лёгкой испанской пехоты, бесспорное преимущество. Жаль, конечно, что не удалось нам договориться с ихним командиром по-хорошему, ведь разошлись бы мирно и не убивали бы сейчас друг друга. Увы, он тоже оказался элитным наёмником, служащим своему нанимателю не за страх, а за совесть, а интересы нашего и их нанимателей-олигархов, так уж оказалось угодно судьбе, фатально не совпадали. Увы, не всегда жизненные обстоятельства складываются так, как хотелось бы…

Будь у нас при себе наш огнестрел – мы бы, скорее всего, изрядно ошеломили им противника, но это ведь Мегара, здесь живут большие и уважаемые люди и их семьи, покой которых священен и неприкосновенен – ага, особенно здесь и сейчас, гы-гы! Тем не менее шуметь сверх меры Арунтий нам запретил, а наше ведь дело – солдатское, велено – исполняй, и не имеет значения, что снаружи один хрен бушует гроза и гремит гром. Что тут в меру, а что уже сверх меры – есть кому решать за нас. Поэтому нет у нас сейчас при себе кремнёвых пистолей, а есть только старые пружинные, о которых наш наниматель дипломатично промолчал. Их-то мы и пустили в ход, как только наши лихие испанские рубаки обеспечили нам такую возможность. Восемь выстрелов цельножелезными болтами со смехотворной дистанции по своему смертоубийственному эффекту оказались ничуть не хуже огнестрельных, но – тут тесть таки прав – всё-таки потише, а главное – они не так резко контрастировали с металлическим лязгом мечей, которого в зале хватало. Кажется, греки так и не поняли, что произошло, а просвещать их у нас приказа не было. Приказ был – «замесить и нарубить»… тьфу, «захватить, освободить и эвакуировать», и пока что мы выполняли только первый его пункт, но уж его-то мы выполняли весьма успешно.

Под ударами сразу трёх фалькат наших бойцов рухнул чрезмерно порядочный командир греков, перед тем словивший мой второй болт в плечо и болт Васькина в бедро, и его соплеменники, чересчур замуштрованные и совсем непривычные к самостоятельным действиям без руководства, ощутимо занервничали. А потом с другого конца зала с рёвом и грохотом – ага, велено же не шуметь сверх меры – ворвалось волосатое размалёванное зверьё… тьфу, дорогие и долгожданные товарищи по оружию. Это я имею в виду, если уж кто не въехал, галльских наёмников неизвестного мне олигарха, дружественного нашему. Им самим, впрочем, пришлось это растолковывать, а то ведь этим полупьяным дебилам никто толком ни хрена не объяснил, и дело едва не обернулось трёхсторонней резнёй. К счастью, мы-то были предупреждены об ожидавшейся подмоге, а ихний главный оказался несколько вменяемее остальных, так что кое-как разобрались, не схлестнувшись всё-таки меж собой и не уполовинив друг друга численно. А разобравшись, занялись оставшимися греками совместно. Кельты тоже умеют и любят воевать без строя, а бойцы они храбрые и отчаянные, этого у них не отнять. Со снаряжением у них только как-то не очень хорошо. И кольчуги в принципе есть, и знаменитые кельтские длинные мечи, но далеко не у всех. Щиты – такие же точно овальные фиреи, как и у наших тяжеловооружённых, которые как раз у кельтов иберами переняты, но от них в строю толку побольше, чем в беспорядочной свалке, но строя-то они как раз и не любят. Тем не менее помогли они нам неплохо.

Среди последних уцелевших супостатов, которых мы теперь добивали – ну не было приказа брать пленных – оказался и давешний финикиец Итобал, с которым меня разлучила круговерть схватки. Везучий всё-таки стервец – ну, до теперешнего момента. Он снова увидел меня – но на сей раз почему-то с куда меньшим энтузиазмом.

– Оставьте его мне, ребята! – рявкнул я. – Он так рвался встретиться со мной!

Ради куража я ещё и снял шлем и отложил цетру, что его отчего-то совершенно не обрадовало. А напрасно – я хотел немного поразмяться, и это значило, что он проживёт несколько дольше, чем мог бы.

– Ну, почтенный Итобал, твоя мечта исполнилась – ты меня нашёл, поймал, и я перед тобой. Я бы с удовольствием сбежал от тебя, но здесь так много людей, и все они хотят посмотреть, как мы с тобой убьём друг друга. Думаю, они меня не выпустят, так что деваться мне некуда – придётся драться. Я расстроен и опечален, но такова судьба. Так не будем же заставлять людей ждать, это ведь, в конце концов, просто невежливо. Кажется, на нас уже делают ставки?

– Довольно тебе глумиться, варвар! – прошипел финикиец, решивший, видимо, умереть достойно – что ж, это надо уважить.

На морях античного мира водится немало пиратов, а на дорогах – разбойников, и не стоит браться за торговые дела тому, кто совсем уж не умеет обращаться с оружием. Итобал не был таким уж профаном и кое-что умел, это надо признать. На самых обычных бродяг-урок его навыков, пожалуй, хватило бы вполне, но разве тягаться какому-то купцу с наёмником-профессионалом? Да и вооружён я был лучше его для подобного поединка. Я ведь рассказывал уже о наших мечах? Не в том суть, что их бронзовый блеск обманчив, поскольку бронза их клинков не простая, а бериллиевая, термообработанная и хорошенько после этого прокованная. Суть тут главная не в материале, а в фасоне. Мой меч, подражая античному испано-иберийскому только внешне, на самом деле был скорее средневекового типа – не заточенная сильная часть клинка у эфеса, заточенная «под зубило» переходная, и лишь последняя треть у острия заточена «под нож». Да и эфес при внешней похожести на традиционный имел выступающую крестовину, так что фехтовать было удобно. Загнав сперва Итобала на лестницу, вернув обратно в зал и там позвенев с ним клинками в своё удовольствие, я наконец решил, что с финикийца хватит, и аккуратно проткнул его. Оно и к лучшему, что вышло именно так. Вспоминая, как я облапошил его в Египте, я прекрасно понимал, что такого не забывают и не прощают, и при другом раскладе, оцени он меня безошибочно, я мог бы огрести от него нешуточные проблемы. Но мне и тут повезло…

На этом, собственно, первый пункт полученного нами приказа был исполнен в точности. Нами или кельтами – тут уж имелись некоторые разногласия, но не фатальные, поскольку чувство элементарной справедливости им всё же не чуждо, и не признать, что «что-то эти испанцы всё-таки сделали», они не могли. Другое дело, что уж они-то, ясный хрен, сделали бы гораздо больше, да только греков для этого «гораздо большего» на всех не хватило, и мы ещё вдобавок под ногами путались – ага, кто бы сомневался!

Так или иначе – захватили, как и было велено. Пока мы собирали свои болты от арбалетов и пистолей, как-то без нас выполнился и пункт «освободить». Это с настоящей пунийкой-олигархичкой, да ещё и на сносях, пришлось бы, скорее всего, потрудиться, но «досточтимая» Имилька – такая же пунийка, как и наши иберийские камрады.

То бишь испанского разлива. Это рабыни ейные все в ступор впали, а кое-кто и истерику закатил, когда вражьи греки внезапно особняк заняли, а сама их хозяйка, хоть и прожила немало лет простой карфагенской олигархичкой, нюха иберийского не растеряла и случая не упустила. Камрады рассказали, что в дверях её покоев увидели валяющегося грека в луже крови и с широким испанским кинжалом в бочине. Мой бывший напарник, правда, добавил шёпотом, что того грека им пришлось дорезать, чтоб бедняга не мучился понапрасну – баба есть баба, и силёнок для полноценного удара ей всё-таки не хватило, а доделать работу до конца – не хватило нормального воинского озверения. Но это всё уже тонкости, а толстость заключается в том, что стоило нам отвлечь и занять делом основную массу противника, выполняя пункт «захватить», пункт «освободить» очень даже успешно выполнила за нас и сама освобождаемая. Вот что значит испанка! Может быть, Ганнибал Барка и хреновенький политик, но жену он себе выбрал умеючи, со знанием дела. Глядя на неё, я в очередной раз порадовался и за собственный грамотный выбор. Моя-то ведь – такая же, только помоложе и понеприхотливее, да ещё и поздоровее.

Пункт «освободить» был главным в порученном нам нанимателем культурном спортивно-оздоровительном мероприятии – ага, особенно для тех, кто валяется сейчас на полу и на ступеньках лестницы – поскольку именно он был связан с наибольшим риском, а «эвакуировать» – уже дело техники, и это не могло не радовать. Покуда мы с кельтами буянили, а затем зачищали и прибирались, изображая «нас здесь не было, и вообще у нас алиби», даже гроза прекратилась и дождь поутих. А там уж как-то и вовсе прояснилось и посветлело, как и полагается для полностью вступившей в свои права североафриканской весны. И настроение было бы соответствующим, весенним, если бы под ногами у нас не валялись трупы, теперь уже обмародёренные и полураздетые. Впрочем, их мы как-нибудь дипломатично спишем на эдакое обычное традиционное весеннее обострение у некоторых облечённых властью ответственных товарищей.

– У нас пятеро «двухсотых» и четверо «трёхсотых», – сообщил Володя. – Это не считая пустяковых фингалов и царапин.

– Ага, пустяковых! – проныл Серёга, потирая ушибленный сквозь шлем лоб. – Тебе бы таких пустяков!

– А ты греблом не щёлкай, когда в деле! – типа обменялись любезностями.

Пока собирались – нам нужно было забрать обе категории пострадавших своих, а рабам Имильки – приготовить носилки для госпожи и для раненых и увязать в дорожные тюки всё самое ценное – выдвинулись гонцы к нашим нанимателям и к воротам. Не к тем, что в Старый город, туда нам уж точно не надо, а к наружным – там к нашему подходу как раз должна смениться стража. Заступят те, кто в курсе и лишних вопросов не задаст.

Пункт «эвакуировать» был бы не в пример проще, будь супружница Барки не на таком позднем сроке, да ещё и в её возрасте. Но не получилось у Ганнибала раньше, занят он был в Италии – млять, лучше бы Магона тогда, после Канн, вместо себя оставил, а сам бы на родину за подкреплениями прогулялся, да наследника бы себе заодно сделал!

Был бы сейчас означенный наследник практически взрослым и проблем не создавал бы при транспортировке ни малейших. Увы, великие не спрашивают нас, как нам удобнее, а вытворяют всё, что левой ноге захотелось. А тут ещё и у стены не всё вышло гладко…

Если точнее и честнее – у стены творился форменный кавардак. Видимо, и у противников Баркидов не все ещё соображать разучились, и кое-кто просёк, что не так-то легко взять под арест семью самого Циклопа. Возле ворот слонялись и безобразничали совершенно лишние люди, планами нашего нанимателя абсолютно не предусмотренные и смене неправильной старой стражи правильной новой всячески мешавшие. Наш отряд при нашем приближении даже успели обстрелять со стены из луков, добавив нам ещё парочку «трёхсотых». Это уже не лезло ни в какие ворота.

Рассердившись, мы всыпали им в ответ из арбалетов и атаковали. Они тоже не стали праздновать труса, и резня у нас с ними вышла знатная. Войдя в раж и рассвирепев окончательно, мы полностью зачистили и обе привратных башни, и участок стены между ними. Впрочем, тут и сама специфика операции гуманизма не предусматривала, потому как болтливые свидетели в таком деле противопоказаны. Поэтому пощады противник не просил, а продавал жизнь подороже. Как раз зачищали пространство у самих ворот, когда туда пробились наконец и те, кто по плану должен был нас там встречать.

– Что готовится сегодня на обед? – хрипло спросил ихний не отдышавшийся от недавней суматохи старший.

– Козлёнок в гадесском соусе! – ответил командовавший нами один из этрусков Арунтия под хохот всех, кто это слыхал.

Вообще-то это были условленные пароль и отзыв, а на деле жарить и подавать на стол в гадесском соусе важного карфагенского олигарха и известного политического деятеля Гасдрубала Козлёнка никто не собирался. По крайней мере – пока. Может быть, и зря – учитывая, что именно из-за этой сволочи и приключилась вся эта заваруха и все эти смерти. Но об этом позже подумаем, а пока что мы ещё не сбагрили с рук освобождённую и эвакуируемую ВИП-персону…

К воротам подогнали наконец лошадей – уже осёдланных и взнузданных – и нескольких вьючных мулов. Носилки Имильки кое-как приспособили на мулов, поскольку рабы-носильщики не могли держать темпа, а двигаться нужно было быстро.

– У нас нет времени собирать наши стрелы, – сказал я старшему «правильной» привратной стражи. – Прикажи, чтобы их собрали и не оставили ни одной.

– Сделаем, – кивнул тот.

Не то чтобы меня так уж сильно давила жаба, арбалетные болты – расходный материал, и я не упускал случаев заказать ещё для пополнения боезапаса, но – «здесь нас тоже не было, и вообще у нас алиби».

– Мы тут как следует приберёмся, – старший стражи всё понял правильно. – Счастливого пути!

Едва лишь ворота открылись, наша кавалькада взяла с места крупной рысью, и рабам-носильщикам, для которых никто не предусмотрел лошадей, пришлось припустить бегом, пока Имилька, которой доложили об этом, не велела им возвращаться в особняк и стеречь его. А какой был смысл тащить их с собой? До Гадрумета… тьфу, ну кто меня за язык тянул! В общем, заткните все ухи, вы ни хрена не слыхали, и вообще я оговорился. Оливки там, в том Гадрумете, уж больно вкусные выращивают, не зря ведь Баркиды там латифундией обзавелись… тьфу, опять оговорился! Надеюсь, ухи у всех заткнуты? То-то же! Нет, ну насчёт латифундии Баркидов близ Гадрумета – это правда, которую и так все знают, но это к делу не относится. Короче – вкусные там оливки и все прочие дары земли, и очень жаль, что мы едем совершенно не туда. Но до того места, куда мы едем и которого я сам не знаю, скажем так – тоже путь неблизкий, и пёхом нам его преодолевать – просто смешно. А знать его нам и незачем совершенно, потому как туда нас никто добираться и не заставляет. Наше дело – сопроводить охраняемую ВИП-персону в условленное место вне пределов видимости с городских стен и башен, а в нём уже передать её с рук на руки условленным людям, которых мы опознаем по условленному паролю. А то, что у них и некоторые рожи при этом запросто могут знакомыми оказаться – так это всё совершенно случайно и к делу не относится.

Так оно всё и оказалось. И рожи знакомые нам встретились, дабы ошибки какой досадной не вышло, кровопролитием ненужным чреватой – нервы-то ведь у всех на взводе, – и пароль оказался правильным. Тем же самым, кстати, что и у ворот был, и реакцию он, конечно, вызвал точно такую же. Ну, хвала богам, сбагрили! Как говорится, баба с возу… Нет, она нормальная баба, всем бы таких, не будь у меня Велии и будь эта помоложе, в её возрасте, так и я бы от такой точно не отказался, но всё же – в данном конкретном случае – на хрен, на хрен…

– Как это по-рюсски? Э-э-э-э… Фрау с бричка – битюг есть легко! – прикололся Серёга. Как-то раз я так схохмил, а ему понравилось, вот и повторяет теперь всякий раз, когда по делу и когда Юлька не слышит.

Ну, дело наше сделано, ВИП-баба с возу в хорошие и надёжные руки сбагрена, можно наконец и расслабиться. А заодно и разжевать наконец кое-что для тех, кто всё ещё не в курсах. Например, об этом козле… тьфу, Козлёнке. Ну к нормальному человеку такое прозвище пристать разве может? То-то же! Козёл – он и в Африке козёл.

На днях означенный козий Гасдрубал как раз соизволил вернуться в Карфаген, да не один, а в компании с римскими послами. В качестве таковых с ним прибыли Гней Сервилий Цепион, Марк Клавдий Марцелл и Квинт Теренций Куллеон. Первый из них – старейший и авторитетнейший из троицы, глава всего посольства, второй – сын консула Марцелла, «меча Рима», завоевавшего Сиракузы и погибшего потом в схватке с войсками Ганнибала, третий – освобождён Сципионом из карфагенского плена. Официальная цель посольства – разрешение спора Карфагена с Масиниссой, который вдруг «вспомнил», что какая-то часть карфагенских земель, оказывается, по праву должна бы принадлежать ему. При заключении мира не помнил, а теперь вдруг как-то резко вспомнил. Осенился вдруг гениальным озарением. С ним это ещё не раз будет происходить. Но это – официоз для быдла. Фактически же в Совете Ста Четырёх послы повели речь совсем не о Масиниссе и его запоздалых территориальных претензиях, а на полном серьёзе «уведомили» Совет о тайных переговорах бывшего суффета города, а ныне простого карфагенского олигарха гражданина Ганнибала Барки с неким иностранным гражданином Антиохом Селевкидом, простым сирийским царём царей. А поскольку этот означенный гражданин Селевкид на данный момент занимает позицию, враждебную Риму и его греческим союзникам, данные переговоры означают не что иное, как злодейское и преступное стремление к нарушению мирного договора между Римом и Карфагеном. Кроме того, ни для кого же не секрет, что простой гражданин Барка имеет некое неформальное влияние на политику карфагенского государства, в связи с чем у сената и народа Рима возникает совершенно законный вопрос – только ли от собственного лица Ганнибал Барка ведёт свои преступные переговоры с Антиохом? И если карфагенское государство не имеет отношения к данному сговору с врагами Рима, то оно обязано немедленно арестовать и выдать виновника Риму. Вот такие разговоры пошли в Совете Ста Четырёх, как и сообщил мне под строжайшим секретом присутствовавший на них тесть. О Масиниссе же там не было сказано вообще ни слова.

Дальнейшее просчитать было несложно. Совет, состоящий уже в большинстве своём из сторонников Баркидов, как и оба их новых суффета, официально арестовывать Ганнибала, конечно же, не рвётся. Но и отказать Риму открыто тоже не может – ведь это война, к которой Карфаген однозначно не готов. Значит, официальное следствие будет всячески затягиваться. Понятно, что Рим это устраивать не может, но понятно и то, что нет пока и повода для угрозы войной. И ещё понятно, что дожидаться ареста Ганнибал уж точно не станет. А посему – следует ожидать частных действий со стороны некоторых частных лиц, настроенных проримски и антибаркидски и имеющих привычку кучковаться вокруг Гасдрубала Козлёнка. И нетрудно было предугадать их попытку арестовать жену Барки – неофициально, поскольку уж её-то обвинить официально абсолютно не в чем, но какая разница? Этого ни в коем случае нельзя было допустить, и мы этого не допустили. Слегка запоздали, правда, поскольку и противник ведь тоже всё понимал и просчитывал и сыграл на опережение, и в результате нам пришлось проводить нашу силовую операцию. Теперь Имилька будет доставлена в Гадрумет, точнее – в приморское имение Баркидов близ этого города, и туда же сбежит сам Ганнибал, когда решит, что пора. О том, чтобы ничто не помешало ему в этом, Арунтий позаботился – ага, нашими руками.

Главный же результат – уже для нас – заключается в том, что наш наниматель убедился в достоверности нашего послезнания. Предсказывали мы ему консула Катона в Испании – так сей означенный Катон – уже консул, и его отбытие в Испанию – дело уже решённое. Предсказывали римское посольство в Карфаген – вот оно, то самое посольство. Предсказывали, что оно потребует ареста и выдачи Ганнибала – так оно всё в точности и происходит. И даже об этом Оппиевом законе слух через частные разговоры тех послов просочился – что идут жаркие дебаты о его отмене и ожидается бабий бунт. В общем, выслушав доклад своего приближённого этруска, тесть глянул на меня… гм… в общем, многозначительно глянул. Я думал, сейчас отругает меня за участие в рукопашной резне без крайней необходимости, был уже как-то разговор на эту тему, но обошлось. Тоже ведь всё понимает – не уважают испанские иберы тех, кто в жаркой схватке норовит за чужими спинами отсидеться.

Возвращаюсь, значится, домой – ага, с сознанием честно выполненного долга, – заваливаюсь на кушетку – ага, отдохнуть от трудов праведных, – так Велия тут как тут. Ну, точнее, первым-то ко мне Амбон проскользнул, мой новый слуга, купленный не так давно вместо переведённого по производственной части Укруфа:

– Прости, господин, но госпожа увидела твой меч.

– Ну и что?

– На нём новая отметина появилась, а ты ведь запретил отметины на тупой части у рукояти выводить, и я только подправлял лезвия заточенной части, как ты и приказал. А госпожа заинтересовалась, чего это я твой меч точу, ну и увидела отметину…

– Ясно. Ты правильно сделал, не переживай.

– Я знаю, что бывают такие дела, о которых не следует знать женщинам, и я хотел предупредить…

– Молодец, правильно сделал.

Он выходит – бочком, бочком – да хрен там, не вышло втихаря-то, Велия – тут как тут. Но у моей супружницы ведь не только глаза на месте, но и всё остальное тоже – в том числе и всё остальное содержимое головы. Для проформы, конечно, приняла строгий вид – типа сдерживается от разноса только при мне, пропустила мимо себя на выход уже слегка сбледнувшего с перепугу парня, потом только улыбнулась, подошла, примостилась рядышком со мной:

– Не знала, что мечи и от пребывания в ножнах тоже тупятся!

– Да вот, затупился, как видишь. Ножны – они ведь тоже бронзовые.

На самом деле та бронза, из которой ножны и рукоятки к мечам делают – так, одно название. Есть настоящая оружейная бронза, а есть посудно-доспешная. Олова там сущий мизер, только чтоб не слишком мялось и гнулось изделие, когда этого не надо. Для дешёвого ширпотреба вообще не с оловом, а со свинцом медь сплавляют – так, чтоб сплав бронзовый вид имел и немного потвёрже чистой меди получился, но не слишком, дабы и обрабатывался полегче. У меня-то там, естественно, не свинцовый суррогат, но свойства примерно те же. Как раз из такой «недобронзы» выковывают всякую там элитную посуду, щиты, поножи, шлемы и эти «анатомические» кирасы греческого типа. Естественно, она гораздо мягче даже самой обычной оружейной бронзы, а уж клинок из должным образом термообработанной и прокованной бериллиевой о неё иступить – это очень постараться надо. Подавляющее большинство баб обо всех этих тонкостях не в курсах, а многие и в толстостях-то ни хрена не соображают, но Велия – турдетанка и кордубка по матери, а кордубские турдетаны – известные всей Испании металлурги и оружейники, и у них такие вещи любому малому ребёнку известны.

– Хи-хи! – мой юмор она оценила по достоинству. – Теперь рассказывай, чего я не должна знать!

– Тебе официальную версию или неофициальную?

– А ты уже успел придумать официальную? Тогда давай её – посмеюсь! Где ты не был и чего ты не делал, я и так уже догадываюсь!

– Не был, не состоял, не участвовал, не привлекался, – подтвердил я. – Мы там просто вышли погулять, не нагулялись, вспомнилось хулиганское мальчишеское детство, захотелось тряхнуть стариной и порезвиться, выехали подальше за город и уже там славно покуролесили. Вот только нарвались там на других хулиганов, которым тоже свербело в одном месте, и у нас с ними вышел спор, кто из нас хулиганистее и круче. Но вышло так, что они говорили на какой-то тарабарщине, и мы их не поняли, а они не поняли нашего нормального человеческого языка. Поэтому договориться по-хорошему не получилось. Но это – то, что мне привиделось с моего не слишком высокого места. А на самом деле всё было так, как придумает твой отец. Когда он придумает и расскажет, тогда и я буду знать, как оно всё на самом деле было.

– Я так и поняла. Наших много убито?

– Пятеро. И столько же тяжелораненых. Но супостатам больше досталось…

– Слыхала уже. Соседка рассказывает и про сотню убитых греков – там, где вас не было. Только я что-то сомневаюсь – бывала я там с мамой в гостях, – мне кажется, не поместится там сотня…

– Ну, это смотря как её там размещать. Но ты правильно сомневаешься.

– Так про скольких греков мне рассказывать завтра другим соседкам?

– Ну, три сотни – хорошая цифра, впечатляюшая.

– В «общепринятые» три раза? Значит, где-то человек тридцать или тридцать пять всё-таки было…

– Ну, нас ведь там не было, так что точно не знаю, но думаю, что где-то примерно так. Кстати, кельтов там тоже не было – они были с нами, но совсем в другом месте. А кто там куролесил – понятия не имею. Нас ведь там не было, откуда же нам знать? А теперь – рассказывай, что в городе говорят.

– Что Имилька куда-то исчезла, ты и сам уже… гм… наслышан. Ну а потом куда-то вдруг исчез уже и сам Одноглазый. Ещё утром видели его на рыночной площади, а уже к обеду… А что смешного? – Это я не выдержал и рассмеялся, припомнив давешние пароль и отзыв у ворот.

– Это относится к Одноглазому или к обеду?

– К обеду. Козлёнок в гадесском соусе.

– Хи-хи! Жаль, не знала заранее! Баранина в качестве замены подойдёт?

– Даже лучше – не люблю козлятину!

– Вот уж не знала! До сих пор ты их как-то не различал!

– Ну, считай это моим сегодняшним капризом…

А вот что с обедом у моей ненаглядной всё в ажуре – это хорошо и правильно. Война войной, а обед – по распорядку. Тем более что после трудов праведных и в натуре жрать охота. Без будущих римских излишеств, но плотненько, сытно и вкусно. Ведь мы же неплохо сегодня поработали, верно? Хоть и не разгружали мы ни барж, ни вагонов, но один хрен потрудились ударно и результативно – млять, все бы тутошние финикийцы так работали всегда, как мы сегодня, так Карфаген вырвался бы вперед планеты всей! Шутю, конечно, ну так в каждой ведь шутке есть доля шутки. Склочники они, эти финикийцы, ещё те, но работать умеют, этого у них не отнять, куда там до них тем хвалёным грекам. Да только не дадут теперь Карфагену подняться, хоть ты даже пупок ради него надорви. Но вот ради реального дела мы сегодня напряглись не зря, так что не изысканный, но уж сытный обед я заслужил, а без деликатесов этих восточных как-нибудь обойдёмся.

Правда, и без гарума, этого знаменитого солёного гадесского соуса из рыбьих внутренностей, который лично на меня как-то впечатления не произвёл. Но мне удалось внедрить в своём доме и семействе современное правило, по которому всякие приправы подаются на стол отдельно, и каждый сам сдабривает ими свою порцию по собственному вкусу. Кому мало соли – так солонка рядом, кому мало перца – тоже ни разу не проблема. Собственно, я потому и настоял на этом новом для античного мира порядке, что иначе то, что я с удовольствием трескаю сам, кто-то другой не смог бы есть. Вот и Велия считает, что с перцем я – того, немножко чересчур. А мне так нравится. Тем более что и перец – стручковый, позлее чёрных индийских горошинок, на которых, как и на всём привозном, бессовестно спекулируют те египетские Птолемеи. Этот – местный, ливийский, и на мой взгляд – ничем не хуже индийского. Ну, может быть, аромат немножко не тот, но это ведь для тонких гурманов, а мне – просто сытно и вкусно пожрать. Мы ведь варвары или где? Цивилизованные олигархи любят понты – вот пусть сами и обогащают своими понтами птолемеевских спекулянтов. А нам, варварам, и ливийский перец – самое оно.

Я-то по простоте душевной полагал, что за стручковым перцем, Старому Свету вплоть до Колумба неизвестным, придётся вообще в Америку сплавать, на что я нескоро ещё и сподвигнусь, а традиционный чёрный и дорог, и не так остёр, но оказалось – не так всё хреново, потому как ливийский тут есть, тоже стручковый, и без всякой Америки. Ну, немножко он не такой, в семенах у него остроты нет, она только в самих стручках, ну так тем лучше! Стручки мы слопаем, и с удовольствием слопаем, а семена – в землю и полить, хорошего продукта должно быть много! Я ведь и в наши-то времена, когда перец – давно уже не дефицит и ни разу не предмет роскоши, за что красный стручковый перец чёрному предпочитал? Именно за большую по сравнению с чёрным остроту.

Как-то раз, в студенческие ещё времена, было дело. Сидим мы за столиком в студенческой столовке вчетвером – я, мой русский приятель и два наших однокурсника с Кавказа. Ну, у урюков ведь первый вопрос всегда: «Э-э-э, дарагой, ты кто по нация?» А я ведь казах всего на четверть, а на три четверти – хохол, да ещё и российский хохол, сын «понаехавших», по-хохлятски ещё кое-как, а по-казахски – вообще ни бельмеса. Да только у них ведь на сей счёт свои понятия, у них национальность – строго по отцу, и если моя казахская четверть как раз на прямую отцовскую линию приходится, то и я, стало быть, однозначно казах, а прочие подробности уже никого не гребут. Ну, реально-то всё это, конечно, один хрен понимается и учитывается, но официально – не гребёт. А столовка – обычная, и обстановка в ней – тоже обычная. Стандартная солонка с тремя углублениями – соль, чёрный перец и красный перец. Взяли все по двойной порции пельменей, уселись за столик. Мой русский приятель сыпанул себе чёрного перца совсем чуть-чуть, а после него солонкой завладели эти дети гор, сыплют себе побольше, заметно больше, лыбятся и приговаривают:

– Э-э-э-э, русский – желудок слабый! Вот мы, кавказцы! Мы вот так кушаем!

А я жду, как они солонку освободят, да киваю с ухмылочкой. Дождался, значит, завладел и сыплю себе красный перец. Кавказоиды глядят, сперва продолжают лыбиться, потом как-то серьёзнее становятся, а я продолжаю перчить, у них там уже и морды гордых кавказских лиц вытянулись – ждут, как я буду это есть. А я что? Ем, с удовольствием ем. Доел, за чай принялся, а они переглядываются и всё глазами хлопают.

– У вас пельмени не остынут? – спрашиваю их.

Я ведь и чай свой уже допил, за сигаретами уже потянулся, а они всё глядят, к своим пельменям так ещё и не притронулись. Потом кавказоиды ещё раз переглянулись и глубокомысленно изрекли:

– Э-э-э-э, это оттого, что ты – казах! Русский так не может! – Вывернулись, гы-гы! Эх, было времечко… тьфу, будет.

Античные бабы, в отличие от наших современных, к порядку в доме с раннего детства приучены. Когда мужик ест или чем другим важным занят – под руку они ему не звиздят. Вот когда я откинулся и трубкой задымил – другое дело.

– В городе, когда Ганнибала не нашли, сперва слух разнёсся, что его убили или арестовали. Народ на рынке всполошился, хотели уже идти Совет громить, и ополченцы вместо охраны порядка сами готовы были к толпе присоединиться – представляешь, что было бы? – сообщила мне Велия.

– Ты-то, надеюсь, с ними не попёрлась?

– Да что мы, дуры? Мы с Софонибой, как увидели, быстренько закупились всем нужным, даже и не торговались, – и скорее домой. Мы же понимаем, что если беспорядки какие – лучше их дома переждать. А были такие, что и попёрлись, чтоб самим всё видеть и потом всем рассказывать…

– И кто им доктор? Их счастье, что всё обошлось, а случись вдруг заваруха – их бы первых же там по кругу и пустили.

– Да мы знаем. О том, что всё обошлось, нам тут уже соседка рассказала. Уже у самого здания Совета прошёл слух, что самого Ганнибала кто-то видел выезжающим из городских ворот с его собственной охраной, и тогда уже толпа успокоилась – пошумели, покричали, погрозили Совету кулаками и дубинками и разошлись. Соседка говорит, что к войскам он своим выехал. Соберёт армию, подступит к городу и снова порядок наведёт. Опять будете…

– Не будем.

– Нет, я понимаю, что у ворот вас не будет, а для Ганнибала и его войска они сами откроются, как и в прошлый раз, хи-хи!

– Нет, в этот раз на самом деле ничего такого не будет. Не подступит Ганнибал к городу. И войск своих он поднимать не будет.

– Ты уверен? Ах да, ты же знаешь…

– Ага, знаю. Сбежит он теперь в… ну, неважно куда.

– Догадываюсь! Теперь ему дорога только…

– Стоп! Молчок об этом! Надо дать ему время…

Ганнибал бежит туда же, куда мы помогли спровадить и его жену. Там они тихо сядут на заранее подготовленный корабль и отплывут тоже без лишнего шума. Объявится Одноглазый только в Тире, куда прибыл – ага, ради паломничества. А тайно – ага, чтобы карфагенский народ этим зря не будоражить. А из Тира уже и к Антиоху подастся. Тот не очень-то будет слушать карфагенянина, и римляне его побьют, но это уже не наше дело. Главное – всё будет в основном так, как и в известной нам истории, в которой вместо нас руки Ганнибалу развязал, надо полагать, кто-то другой. И ещё важнее то, что с бегством Ганнибала из города инцидент между Римом и Карфагеном полностью исчерпан, и Третья Пуническая состоится лишь в положенное ей время. Ну, пошумели немножко, а в Мегаре даже и постреляли, и мечами чуточку позвенели и кое-кого даже немножечко по случаю и уконтрапупили, но то – в Мегаре. В Старом городе об этом лишь неясные слухи, которые так и останутся ничем не подтверждёнными слухами. Скорее всего, даже и расследования официального не будет – мегарские олигархи не любят выносить сор из избы. И это тоже правильно. Большой город – система сложная, и процессы в нём идут нелинейные, а его спокойствие – состояние весьма неустойчивое, требующее некоторых мероприятий для своего поддержания. И там, где с этим не справляются формальные силовые структуры, приходится иногда подключаться им в помощь и неформальным. Просто ни к чему об этом знать маленьким простым человечкам. Зачем им зря волноваться и переживать по всяким пустякам? В Багдаде… тьфу, в Карфагене всё спокойно…

24. Небольшие пертурбации

– Вы что же это, издеваться надо мной вздумали, вероломные пуны?! – бушевал римский посол, возмущённо всплескивая свободной рукой и тряся второй, отчего край его белой сенаторской тоги с широкой пурпурной полосой плясал почти как птичье крыло. На взгляд самого сенатора, наверное, грозно и величественно, на мой же… гм…

– Отставить смех в строю! – прошипел я нашим турдетанским камрадам, особо хорошим манерам не слишком обученным и моей сдержанностью не обладавшим, а увиденное воспринявшим точно так же, как и я сам.

– Вы имеете наглость заявлять мне, что в Карфагене царит полный порядок?! – продолжал брызгать слюной римлянин. – Тогда объясните мне, что всё это значит?!

– А что конкретно, почтеннейший? – с простодушным видом поинтересовался Бостар, сын Адонибала, до недавних пор молодой командир спейры тяжёлых ливийских пехотинцев, а на днях повышенный до хилиарха. – Разве ж законный порядок в городе не восстановлен? Разве смутьяны не разогнаны? Разве пострадал хоть кто-то из посольства великого и почитаемого нами Рима? Разве пострадал хоть один римский гражданин? Если пострадало имущество римских граждан – пусть владельцы заявят об этом как положено, в установленном порядке, и ущерб будет возмещён им до последнего медяка!

– Да разве в этом дело, пуниец, как тебя там!

– Бостар, почтеннейший!

– Да какая разница, как тебя там зовут! Как вообще могло случиться подобное в городе, который клятвенно заверяет в своём дружественном отношении к сенату и народу Рима?! Мало того что чернь бунтует…

– Люди недовольны, почтеннейший…

– Не смей перебивать меня, пуниец!

– Прости, почтеннейший!

– Ладно уж, твоё солдатское прошлое оправдывает твои вульгарные манеры, – смягчился от подобного обхождения сенатор. – Но всё-таки сенат и народ Рима желают знать, по чьему злому умыслу и чьему недосмотру допущена трагическая гибель весьма уважаемого человека и друга римского народа Гасдрубала… гм…

– Отставить смех в строю! – снова прошипел я нашим иберам, хоть и самому удержаться было крайне нелегко. Гражданские же карфагеняне, воинской дисциплиной не связанные, кто в кулак прыскал, а кто и открыто похохатывал. Поначалу лишь некоторые из них, поскольку разговор-то шёл на греческом, которым в Карфагене владеют далеко не все. Но постепенно то тут, то там кто-то из понимающих греческий переводил для всех на финикийский, и тогда гоготать начала вся толпа зевак. Кто-то подсказывал римлянину, и кое-кто даже по-гречески, как именно прозван в городе означенный где-то и кем-то весьма уважаемый Гасдрубал, многие для пущей наглядности показывали пальцами козьи рога, а ржали при этом все без исключения, демонстрируя полное отсутствие печали.

– Прекратить! – грозно рявкнул Бостар. – Очистить площадь!

По взмаху его руки солдаты его ливийской хилиархии сомкнули свои щиты и мерным шагом двинулись вперёд, вытесняя толпу с площади. Не слишком торопясь, дабы зеваки успели въехать в ситуёвину и не наделали ненужных глупостей. Тем более что по мере очистки площади строй хилиархии всё больше растягивался, и младшим командирам приходилась всё время перестраивать ряды, уменьшая глубину строя. Тысяча бойцов – это немало, но и не так уж много. Площадь оказалась очищенной едва только на треть, когда хилиархия растянулась в одну-единственную шеренгу.

– За мной! – скомандовал я нашим испанцам, и мы лёгкой трусцой нагнали этих ливийских гоплитов, заполняя всё растягивающиеся интервалы между ними. То же самое справа и слева от нас делали другие небольшие отряды как испанских иберов Арунтия, так и наёмников других карфагенских олигархов – в основном дружественных нашему.

Недружественные были не в курсах и своевременно своих людей не прислали, а наши и дружественные – ну, случайно аккурат поблизости прогуливались. Ага, в полном боевом снаряжении, гы-гы! В общем, мы помогли надёжным правительственным войскам пресечь возмутительное безобразие в форме наглого и циничного глумления со стороны карфагенской черни над светлой и чистой памятью уважаемого человека и выдающегося государственного деятеля Гасдрубала Козлёнка. Вытеснив наконец всю толпу с рыночной площади – больше шутливыми увещеваниями, весьма прозрачно намекавшими на нашу с ней полную солидарность, чем реальным натиском, мы остановились и сами, продолжая беззлобно перешучиваться с оппонентами. По командам вожаков-подстрекателей, среди которых мы заметили немало знакомых рож, толпа пошумела для вида и явно не в наш адрес и спокойно рассосалась по улицам. Постояв немного в шеренге чисто для порядка, разошлись наконец и мы. Кое-кто из наших, не теряя времени даром, уже весело назначал свидания замеченным среди прохожих обладательницам смазливых мордашек.

– Пор… э-э-э… Порьядьёк! – доложил мне протиснувшийся наконец кельтибер Бенат на языке, который он сам на полном серьёзе считал русским.

– Ну, тебе виднее! – хмыкнул я, намекая на то, что ему-то пришлось куда легче моего. Его присутствие на площади не требовалось, и он, сделав своё дело, спокойненько смылся и переоблачался в надлежащий вид в укромном месте и без суеты, а вот меня там переоблачали впопыхах – спасибо хоть ничего не перепутали в спешке. Порядок же тот, о котором мне доложил недавний напарник, касался одного предмета, который требовалось как можно скорее эвакуировать и надёжно приныкать – во избежание кучи ненужных нам вопросов от целой кучи людей, которых никто не собирался ни во что посвящать. Меньше знаешь – крепче спится, а разве это не долг солдата – обеспечить спокойный и здоровый сон мирным обывателям? Да и нам самим будет спаться куда спокойнее, когда мы твёрдо знаем, что моя кремнёвая пистоль с навинченным на неё глушителем беспрепятственно покинула площадь, укрытая от лишних глаз в скрывающем её характерный видок бауле.

Мы все спокойно расходились по домам, а на площади уже кипело следствие, оглашаемое воплями подвергнутых пытке виновников – тех самых, по чьему преступному недосмотру случилось то, что случилось. Не повезло парням, но кто заставлял их служить этой сволочи? В конце концов, сами выбрали себе свою судьбу. Теперь кого-то распнут, кого-то затравят львами. Позже римляне войдут во вкус подобных развлечений, но пока они и сами ещё только начинают приобщаться к этому великому достижению античной цивилизации, а для Карфагена это дело – давно уже обычное. Потом поймают ещё пару или тройку подстрекателей толпы, которыми окажутся сплошь люди того же Козлёнка и его дружков-союзников из антибаркидской группировки, и их, естественно, ожидает такая же судьба. Сами они пока об этом, конечно, ни ухом ни рылом, но под пытками в чём не признаешься? А уж Бостар постарается, как и начальство городской стражи, с которым у наших нанимателей тоже достигнута негласная договорённость…

Если преследовавшая Козлёнка и загнавшая его в храм толпа считала, что мстит предателю за изгнание Ганнибала, за ликвидацию «народных завоеваний» и за расправы с неугодными, то уж мы-то с Бенатом никому ни за что не мстили, а просто работали. Наш наниматель – тем более. Данная акция была тщательно спланирована нашим «мозговым центром». По сведениям Юльки, какой-то из исторических источников сообщал о бунте в городе, в результате которого Гасдрубал Козлёнок, спасаясь от разъярённой черни, сбежал от неё в некрополь, укрылся в какой-то гробнице и там уже, отчаявшись скрыться и боясь мучительной расправы, покончил с собой сам. Это должно было случиться позже – на год или на два, и мы решили, что уж в данном случае небольшая корректировка естественного хода событий ощутимо на историю не повлияет. Выслушав наши доводы, Арунтий тоже полностью с ними согласился и принял наши соображения в разработку. А для его планов устранение лидера противоборствующей группировки Совета вполне назрело. Во-первых, для внесения в неё дезорганизации и ослабления её противоборства. Во-вторых, для более быстрого выдвижения в ней новых лидеров, отношения с которыми у Арунтия сложились не в пример удачнее. И в-третьих, для как можно скорейшего продвижения по военной службе молодого, но перспективного хилиарха Бостара, на которого имелись некие далеко идущие виды. Словом – назрела «историческая необходимость» для небольших кадровых пертурбаций в Карфагене.

Храм же для исполнения акции был намечен вовсе не случайно. Воплотить уже в металле задуманную пневматическую пистоль я не успевал, а имевшаяся уже в наличии огнестрельная не только грохотала куда громче, но и кумар после себя оставляла весьма духовитый, не говоря уже о хорошо заметном облаке дыма – решить вопрос с бездымным порохом я тоже ещё не успел. В храме же курятся благовония перед идолом божества, и это маскирует дым с запахом, а взрыв «фугасной» пули в тушке жертвы должен был ещё и надёжно скрыть характерные признаки огнестрельной раны и придать внешнему виду от того обезображенного трупа пущий драматизм, облегчающий списание акции на кару от богов. Опять же, храм – священное место, где проявление божественной воли особенно вероятно, что тоже не может не работать на «божественную» версию следствия. И сами римляне республиканские весьма суеверны: что ни землетрясение или ещё какое бедствие, так грандиозные молебны с жертвоприношениями устраивают, а уж карфагеняне – и того хлеще. Так ли уж давно первенцев знати, не говоря уж о простонародье, в дни серьёзных потрясений богам жертвовали? А посему божественная воля – версия серьёзная и, вообще говоря, практически неопровергаемая.

Вышло же всё, как говорится, на пять с плюсом. Храм, намеченный для засады, был выбран тот, который будущая жертва и так периодически посещала для уединённой молитвы. Предварительно пришлось одурманить жрецов наркотой, дабы не путались под ногами и не видели лишнего, но это сделали другие люди, а мы с Бенатом и тремя нашими помощниками явились, можно сказать, на готовенькое. Вряд ли жрецы захотят признаться в том, что «приторчали» во время храмовой службы, и другого выхода, кроме как валить всё на божество, для них не просматривается никакого. Толпа преследователей тоже была подобрана тщательно – хоть и с бору по сосенке, зато ни одного случайного человека. О подстрекателях и говорить нечего – пару знакомых физиономий и я-то заметить успел, а уж эвакуировавшийся раньше меня напарник – и подавно. Грамотно нейтрализовали и охрану Козлёнка, свалив её глиняными ядрами из пращей. Кто докажет, что сработали балеарцы, а не коренные карфагеняне? Пытают сейчас не этих бедолаг, до следствия не доживших, а их начальника и его подручных, виновных в «преступной халатности». Через некоторое время даже до римлян дойдёт, что дело – «дутое», терзают и казнят невинных – ну, именно в этом по крайней мере невинных, и делают это исключительно в угоду им. И кончится это тем, что сами же римские послы придут в ужас и потребуют прекратить весь этот балаган, что и будет с удовольствием исполнено. Но внешне – с большой неохотой, исключительно по требованию римских послов, олицетворяющих собой волю уважаемых всеми сената и народа Рима.

На улице мой глушак здорово ослабил бы грохот выстрела, но вот в замкнутом пространстве храма… Никто не стрелял холостым из «макарова» в комнате? Наушники – они ведь западными стрелками в тирах не зря применяются. В общем – примерно то на то и вышло, вполне сойдя за раскат грома. Бедные мои ухи! Но уж Бенату – вспоминается не без злорадства – похлеще моего досталось, я-то ведь об этом эффекте знал, а для него он оказался сюрпризом. Матёрый вояка-кельтибер, успевший навидаться всякого, на сей раз перебздел не на шутку. Ну, зато потом ухи от ушной серы как следует прочистил, гы-гы! Так ухи у нас с ним у обоих бедные, а у меня ж ещё и руки! Обе – я ведь обеими руками пистоль держал, и один хрен отдача немилосердная. Слишком сильный вышибной заряд требуется для выстрела слишком уж тяжёлой продолговатой пулей. Я сперва надеялся, что богатая смесь и на основе селитры будет вполне надёжно срабатывать от удара, но эксперименты надежд не подтвердили. Нет, иногда срабатывало, но не столь прекрасно, как хотелось. Даже по доске не всякий раз выходило, а мне ж не по доске надо, мне надо по тяжёлому и тупому предмету куда мягче той доски. А по арбузу, например, или по той же тыкве сработало лишь один раз из десятка. Пришлось заморачиваться миниатюрным тёрочным ударником с парой кремешков, а там длина хода этого ударника требуется не такая уж и миниатюрная. А надо же ещё, чтоб пуля не кувыркалась, чтоб головкой с тем ударником в означенный тяжёлый и тупой предмет впечаталась, а это для той пули ещё и жопки стабилизирующей требует – ствол-то ведь у меня гладкий. И всё это – длина пули, а значит – вес. Ну и отдача при выстреле, соответственно, такая, что мне и деревянную часть агрегата переделывать пришлось – так, чтоб с обеих рук из него стрелять. И один хрен ощущеньица – сильно на любителя. Спасибо хоть, что стабильности срабатывания добиться в конце концов удалось, а заодно и от богатой смеси к нормальной вернуться, усилив тем самым заряд «фугаса». Заряд пули сработал в башке Козлёнка так, что труп его опознать можно теперь только по шмотью – разворотил добротно, от души, вдребезги. Как там в том бородатом анекдоте? «Разрывная», – подумал Штирлиц, пораскинув мозгами, – ага, в буквальном смысле! Прямо душа радуется, глядя на эту прекрасно выполненную работу – вот что значит технический прогресс! Увы, долго любоваться делом наших рук мы не могли – нужно было смываться, да побыстрее.

Такого эффекта в античном мире не знают абсолютно – как им тут не списать его на сверхъестественное? Так что по всем канонам выходит, что пострадал Козлёнок от гнева божества, а уж чем он там его так круто прогневил – это пускай в самом Совете Ста Четырёх и в римском сенате головы ломают. Головы у них там большие, надо полагать – умные, не наши солдатские бестолковки, умнее наших не на один шекель в день и даже не на статер, глядишь – эдак и путного чего надумают.

Обедали мы у Арунтия. Как и следовало ожидать, прислуживали нам за столом лишь самые доверенные из его рабов, да и приглашённый тестем гость явился закутанным – несмотря на жару – в плащ с капюшоном. А зачем в самом деле, спрашивается, молодому и перспективному хилиарху Бостару светиться открыто там, где его не должно быть?

– Арестованы сыновья и племянники Ганнонидов и Бисальтидов, – поведал нам хилиарх. – Их, конечно, никто не пытает, но допрос их ожидает очень неприятный, как и их отцов с дядьями. Римляне подозревают о попытке их семей занять место Козлёнка во главе его группировки и теперь проверяют эту версию. Учитывая, что скоро группировка вернёт себе полную власть над городом, подозрение выглядит обоснованным. А их люди помельче, особенно тайная агентура, уже и пытке подвергнуты. Из всех показания против хозяев выколачиваться не будут – так, примерно только из каждого четвёртого, чтобы не было ясно, правда это или выпытанный оговор.

– Разумно, – одобрил наш наниматель. – Римские сенаторы – вовсе не глупцы и грубую работу распознают сразу, а так – поломают над этим головы и всё равно останутся в больших сомнениях. А представителям этих родов теперь нельзя будет выдвигаться на первые должности в государстве, дабы не усиливать сохранившиеся подозрения против себя. Многократно труднее им будет теперь и на другие ключевые места в управлении Карфагеном своих родственников продвигать.

– Как мы и планировали, почтеннейший, – ухмыльнулся Бостар. – Это оказалось даже легче, чем моё примирение с отцом!

– Да уж, пришлось мне тогда поднапрячься, ха-ха! – хохотнул мой тесть.

Дело было и впрямь нелёгким. Бостар был младшим сыном Адонибала, главы клана Бастидов – тоже из антибаркидской группировки, но гораздо более вменяемого по сравнению с прочими, основными, хоть и далеко не столь влиятельного. Как младшему, ему не светило унаследовать отцовское место, и Бостар, с детства увлекавшийся военным делом, выбрал для себя военную карьеру. И естественно, его кумиром в армии не мог не стать Ганнибал Барка. Вторая Пуническая бушевала уже полным ходом, и Бостар, как раз закончивший обучение в элитном Священном отряде, где из отпрысков знатных семейств Карфагена готовили будущую армейскую элиту, рвался в Италию – хоть сотником, хоть десятником, хоть рядовым кавалеристом – лишь бы только служить под началом великого Ганнибала, победителя при Требии, Транзименском озере и Каннах. Но увы, знаменитый морской прорыв Бомилькара в Локры, доставивший Ганнибалу в Италию подкрепления, оказался единственным, и новых не предвидилось, а в Испанию с Магоном его не пустил отец, употребивший все свои связи, чтобы его сын не участвовал в войне, исход которой с каждым годом представлялся всё сомнительнее. Уж очень убедительными в Совете были доводы ныне покойного Ганнона Великого. В результате мечта Бостара сбылась лишь под самый занавес войны, когда армия Ганнибала переправилась в Африку для защиты самого Карфагена. Буквально сбежав из-под отцовской опеки в армию к своему кумиру вместе с городским ополчением, он поучаствовал в деле при Заме и чудом спасся из той мясорубки – прорубился к самому Ганнибалу и оказался в числе тех немногих конных, с которыми полководец покинул поле проигранного сражения. А заодно с этим он оказался и в числе проигравших, а значит – заведомо неправых по результату и по определению, изрядно скомпрометировав тем самым и отца. Тот едва отмылся тогда от обвинений со стороны товарищей по «мирной» группировке Ганнона в Совете Ста Четырёх, и это, конечно же, не улучшило его взаимоотношений с младшим сыном. Спасибо хоть не проклял он его и не отрёкся, как требовали от него многие. Но уж кошка между ними, конечно, пробежала тогда большая и угольно-чёрная…

Наверное, не имело бы ни малейшего смысла браться за решение этой весьма непростой задачи, окажись у Арунтия на примете лучшая кандидатура. Но не нашлось у него лучшей, не нашлось и равноценной. В овладении оенной наукой Бостар лидировал среди своих однокашников по Священному отряду с заметным отрывом. Свою личную храбрость и преданность городу он доказал делом при Заме – не один он, конечно, и не самый отличившийся, но в числе отличившихся. И наконец, все прочие из более-менее подходящих по своим качествам кандидатов оказались из вообще «неправильных», то бишь пробаркидских семей, что практически исключало возможность их продвижения на высшие командные должности при неизбежном теперь господстве в этом послевоенном Карфагене проримской группировки. Бостар же при всей своей личной «неправильности» имел «правильную» родословную, а горячность молодости – она ведь многое объясняет и оправдывает. Повзрослеет, остепенится – поумнеет. Вот это поумнение как раз мой тесть ему и организовал в лучшем виде.

Труднее всего было убедить самого Ганнибала проявить «несправедливость» к молодому, но отличившемуся и числящемуся на хорошем счету кавалерийскому сотнику. Но нашему нанимателю это удалось, и из кавалерии Бостар был переведён без повышения – таким же сотником – в тяжёлую ливийскую пехоту. А уж учитывая элитность линейной кавалерии в сравнении с пехотой, фактически это было понижение, которого он ничем не заслужил. И хотя потом Одноглазый «одумался» и продвинул на повышение командира спейры, заслуженного ветерана, а на освободившуюся спейру – полутысячу – поставил Бостара, формальный повод для обиды у него всё же оставался. Ведь это была та самая ливийская пехота, которую Ганнибал, дабы не разлагалась от безделья, задействовал на разбивке и обработке своих грандиозных оливковых плантаций. Солдаты, выполняющие работу каких-то рабов! И кем тогда должен считаться командир над такими солдатами? Надсмотрщиком, что ли? Вот уж удружил любимый кумир! Тем не менее после тайной встречи и продолжительной беседы с Арунтием, отчаявшийся было молодой спейрарх непрестижной ливийской пехоты взял себя в руки и занялся своей спейрой, показав себя требовательным, но не заносчивым, а главное – заботливым и справедливым командиром. В результате его вскоре зауважали даже седовласые ветераны, прошедшие с Ганнибалом Италию, а это ведь уже что-то да значит. А великий полководец вдруг снова «учудил» без всяких видимых причин – его встреча и беседа с моим тестем так и осталась тайной для непосвящённых – и проговорился как-то раз о намерении переставить Бостара на другую спейру, дела в которой обстояли весьма неладно. Тут уж возмутился этим не только сам молодой спейрарх, но и большинство его солдат, которым вовсе не улыбалось лишаться хорошего командира и получать на свои шеи вместо него неизвестно ещё какого. Прошёл слух, что как раз того, с той самой полуразложившейся спейры, известного самодура. Ну и кого бы такая перспектива привела в восторг? Но Ганнибал, отказавшись от реализации высказанного было намерения, случившееся запомнил и при первом же удобном случае перебросил вполне боеспособную спейру – единственную, кстати, из всех ливийских и одну из лучших в войске – с нумидийской границы снова на свои плантации. Как самую ненадёжную, хоть об этом и не было сказано открыто. По всем армейским канонам это выходило уже неслыханным оскорблением, возмутившим даже преданных полководцу ветеранов. Пожелай Бостар восстать – вся спейра пошла бы за ним, и на привалах ему намекали на это более чем прозрачно. Но спейрарх, сцепив зубы и играя желваками на скулах, стерпел эту заведомо несправедливую обиду, и солдаты не взбунтовались уже лишь из одного только уважения к нему. Ганнибала, впрочем, уважали по-прежнему, но вот понимать как-то уже затруднялись. Да и в других ливийских спейрах шушукались у бивачных костров, что не дело затеял Одноглазый. Не доверяешь человеку – снимай с должности или вообще выгоняй взашей в отставку, как вышестоящий начальник имеешь право, а вот так – незаслуженно обидеть, но оставить на спейре – так не делается. Что за помрачение ума нашло на их великого полководца?

Вот в этой-то ситуации – как раз незадолго до прибытия Гасдрубала Козлёнка и римских послов – к молодому спейрарху и прибыл доверенный раб отца, почтеннейшего Адонибала с письмом, в котором отец, подробно перечислив сыну все перенесённые им несправедливости, предложил ему одуматься и примириться с семьёй. Уж какие там такие особые обстоятельства сподвигли весьма неглупого, но уж очень гордого олигарха и главу богатого клана первым протянуть руку мятежному сыну, мог бы, скорее всего, подробно и обстоятельно рассказать наш наниматель, но он только загадочно улыбался и молчал как рыба об лёд. При этом никто так и не требовал от спейрарха ни вооружённого восстания против ненавистного проримским олигархам тирана, ни скандального ухода из его армии, даже тихого и пристойного ухода никто не требовал. Предлагалось только «одуматься и примириться» лично – типа прекратить маленькую семейную ссору. Ну и какие у Бостара могли быть причины для отказа? В общем, операция «возвращение блудного попугая» у тестя получилась превосходно.

А потом прибыли грозные римские послы, потребовали выдачи Ганнибала или хотя бы ареста и суда, полководец сбежал, и отрекаться Бостару стало, собственно, и не от чего. К армии у него никаких претензий не было, и её саму нужно было спасать от угрозы роспуска, которого требовали римляне. Ведь и сам сбежавший Ганнибал мог, в принципе, в любой момент вернуться и поднять военный мятеж. Бунт карфагенской черни не страшил ни римлян, ни проримских олигархов, но вот организованный армейский бунт, да ещё и во главе с прославленным полководцем… Но ведь никому в городе не хотелось и повторения Ливийской войны, начавшейся тоже с восстания распускаемых после Первой Пунической наёмников. А тут ведь ещё и Масинисса за кордоном только того и ждёт! Даже искренним сторонникам дружбы с Римом было понятно, что полный роспуск ветеранов Ганнибала – далеко не самое лучшее из всех возможных решений. Известных сторонников изгнанного полководца начали потихоньку удалять с командных постов, а то и вовсе перетасовывать между собой, и в процессе этих многочисленных перестановок молодой «одумавшийся» спейрарх как-то «случайно» вырос в хилиархи. Надо же, в конце концов, сыну большого и уважаемого человека и самому в люди выйти!

– Что всё-таки будет с армией? – спросил Бостар у Арунтия, который как член Совета Ста Четырёх был в курсе последних судьбоносных решений.

– Пытаемся отстоять, но тяжело. Римляне настаивают на её роспуске, и мы не в том положении, чтобы слишком уж препираться с ними в этом вопросе. Нам приходится согласиться на роспуск иностранных наёмников. Римляне говорят, что раньше у города не было гражданского ополчения, а теперь оно в Карфагене есть, и греческим полисам такого ополчения хватает за глаза. И что тут возразишь, когда это правда? Зашёл уже разговор с римлянами и о наших частных наёмных отрядах, но уж за них мы тут все упёрлись рогом. Объяснили им, что такое карфагенская чернь и что такое набранное из неё же ополчение, а сегодняшний инцидент как раз и наглядно продемонстрировал нашу правоту. Поэтому думаю, что наши частные дружины мы отстоим.

– А армию?

– Ну, растащим всех иноземцев по своим частным дружинам. Какая разница? Так, небольшие пертурбации. Сколько там сейчас осталось испанцев?

– Тысячи полторы.

– Ого! Немало! – присвистнул наш наниматель. – Я думал, меньше. Ну, если я поднапрягусь… Гм… Максим, ты сумеешь принять сотню?

– Ну… гм… Нехило! – я прихренел от неожиданности.

– Сотню настоящих испанских ветеранов Ганнибала! – разжевал мне тесть как малому ребёнку. – И я имею в виду не одного тебя, а всю вашу компанию. Прокормить только, а с жалованьем для них я вам помогу.

– Ну, поднапрягусь – придётся суметь.

– Сотню пеших и хотя бы десятка три конных, – дожал он меня. – А я выделю тебе четверть своего нумидийского табуна.

Ага, типа подсластил мне пилюлю!

– Это же отличные солдаты, Максим! – поддержал моего тестя и гость. – Ты уж точно не пожалеешь!

– Придётся осилить. Но – по моему выбору.

– Хочешь турдетан отобрать, да ещё и лучших?

– А чем плохи? Не такие сорвиголовы, как кельтиберы, зато самые вменяемые из всех. Учитывая непростые зигзаги предстоящей политики…

– Ха-ха! Политик! Так и говори тогда, что хочешь иметь войско, преданное тебе лично! Что я, не понимаю? А то – зигзаги, зигзаги…

– Так ведь лишним не будет, досточтимый. Нумидийцы нагрянут…

– Раз нужны – и без всяких нумидийцев отберёшь. Отказываю я тебе, что ли? Ну, политик! То-то Велия сразу глаз на тебя положила, ха-ха!

– Так я ж разве спорю, досточтимый?

– В общем, всех испанцев мы берём к себе, – резюмировал Арунтий. – Сколько в войске этрусков?

– Человек триста.

– Тоже беру. Тяжеловато, но беру.

– Две тысячи галлов.

– Тысячу наши друзья точно разберут, может и полторы. Оставшиеся полтысячи уж точно кто-нибудь да возьмёт.

– Пятьсот македонян с фракийцами.

– Этих с руками оторвут – я даже знаю, кто именно.

– Столько же примерно греков.

– И эти бесхозными не останутся. И тоже знаю, кто их приберёт.

– Ещё осталось примерно пятьсот италийцев – тех, которых нам удалось в своё время припрятать от выдачи римлянам…

– Вот с этими – плохо дело. Римляне прознали о невыданных им перебежчиках и настаивают на их немедленной выдаче.

– И как с ними быть?

– У нас их никто к себе не возьмёт. Масинисса? Тоже выдаст их по первому же требованию – он рад римлянам угодить. По малым городам распихать? И там найдут… И Птолемеи ссориться с Римом не рискнут, он им единственная защита от Антиоха…

– К гарамантам, – предложил я.

– А почему к ним?

– Масинисса же опасен не только нам, но и им. Он будет создавать правильное войско, и гарамантам против него понадобится такое же. А перед Римом угодничать им нет никакого резона. И людей от судилища и расправы спасём, и естественным союзникам против Масиниссы с военными инструкторами для их войска поможем. Сифаксу, правда, мало помогло, ну так у него только два центуриона его пехоту обучали, а у гарамантов это будут делать пять сотен. Каждому по десятку новобранцев дать – сразу легион обучат.

– Это мысль, – призадумался тесть. – Ну, политик!

– То есть им нужно организовать побег и найм к гарамантам? – уточнил Бостар.

– Только не ты сам. Есть у тебя кто-нибудь надёжный, но неприметный?

– Подыщу. Ради такого дела – подыщу. А с ливийцами как?

– Речь пока шла только об иностранных наёмниках, а ливийцы – местные. Уж твою-то хилиархию теперь точно никто не распустит. Постараемся и остальные отстоять. Ну, придётся, конечно, пойти на некоторые небольшие пертурбации…

– Поскорее бы уладить! А то у меня примерно четверть хилиархии подумывает в Нумидию податься, – пожаловался наш будущий «новый Ганнибал». – Понимают ведь тоже, что у Масиниссы ветеранам-соплеменникам будут рады и крестьянствовать им там не придётся. Прямо в открытую уже многие просят меня отпустить их, и мне всё труднее находить повод для отказа. Самое обидное, что полсотни таких – из бывшей моей спейры. Они родом с тех земель, что отошли Масиниссе по мирному договору.

– Тогда как ты их удержишь? – поинтересовался Арунтий.

– Ну, срок их службы по договору найма ещё не истёк, так что пока имею право. Потом – не знаю. Кого-то я, наверное, соблазню наградами и продвижением по службе, а кого-то опутаю долгами, с кем-то ещё что-нибудь придумаю…

– А смысл? – хмыкнул я. – Я бы отпустил. Если бы был на твоём месте, конечно.

– То есть как это – отпустил бы? К будущему врагу?

– Тех, кто и так к нему стремится. Разве лучше будет, если они перебегут к нему прямо в бою? Будь доволен, что они предупреждают тебя честно, а не замышляют тайком удара в спину.

– Так потому-то и жалко таких терять!

– Брось, Бостар. Лучше иметь честного и порядочного врага перед собой, чем предателя в собственном строю. Твой выбор именно таков. Ну сам посуди, кто же будет охотно сражаться против соплеменников? Ты бы стал воевать на стороне нумидийцев против Карфагена?

– Ну ты и сравнил, Максим!

– А для них то, чего ты от них хочешь, – то же самое. Ты поставишь их в строй и будешь на них рассчитывать в бою, а у них у всех свои собственные предпочтения и свои собственные расчёты. Может быть, тебе повезёт и в первом же бою они ещё не перебегут. Но за первым боем будет второй, а за ним – третий. До каких пор тебе будет везти?

– А если даже и будут сражаться, то как? На совесть или только для видимости? Лучше уж тогда и в самом деле отпустить их и заменить другими, понадёжнее, – добавил наш наниматель.

– Ну, может быть, вы и правы… Но ведь они помогут Масиниссе организовать правильное войско! Разумно ли усиливать Нумидию?

– Да что там организует простой солдат! Ты же не слаженный отряд отпускаешь вроде этих пятисот италийцев, а отдельных одиночек или небольшие компании земляков. У Сифакса вон были аж два настоящих римских центуриона, и сильно они ему помогли? Видимость усиления – да, создадут. Ну так и пускай! Сделаем вид, что приняли за чистую монету и испугались, да закатим истерику перед римлянами, они это любят. Приглядятся сами, увидят то же, что и мы, призадумаются. А легионов лишних у них нет, они им все на Востоке нужны и в Испании, и запретить Масиниссе наращивать силы у них нет никакого законного повода. Им понадобится для него противовес, и кто этим противовесом будет? Ну-ка, взгляни вон в то зеркало!

– Шутки у тебя, почтеннейший… Ну какой тут из меня, к воронам, противовес самому Масиниссе?

– А другого у них не будет, и придётся им лепить подходящий из тебя. А чтобы получился подходящий – придётся допустить и некоторое усиление Карфагена. То, о чём Ганнибал просил Сципиона, чтобы тот похлопотал в сенате. Максим вот считает, что как раз это его и сгубило.

– А меня, значит, не сгубит?

– Ганнибал – это Ганнибал, а ты – это ты. После примирения с отцом ты теперь в антибаркидской группировке.

– Ну, так уж прямо и в антибаркидской?

– Считаешься – по отцу. И надо, чтобы ты в ней и дальше считался, уже и сам по себе. Не обязательно ярым и оголтелым, да и не поверит этому никто, а умеренным, вроде твоего отца. И вот если ты – именно такой – попросишь увеличить и улучшить армию, то к твоей просьбе – прислушаются. Это Ганнибалу нельзя было ни под каким видом, а тебе – можно.

– Короче – ты бы и рад не воевать и армию не наращивать, да вот Масинисса очень уж опасен и покоя не даёт – нельзя перед ним слабым оставаться, – разжевал я ему.

– Да понял я, понял, – отозвался Бостар. – Может быть, вы и правы…

В общем, хорошо мы посидели, конструктивно. После ухода будущей молодой ганнибаловой смены я уже и сам хотел откланяться, но тесть задержал меня. И пожалуй, правильно сделал – не стоило ревностному карфагенскому патриоту Бостару слушать наш дальнейший разговор. Ну зачем зря шокировать человека, плюя ему в душу? Он, конечно, тоже циник ещё тот, как и любой мало-мальски бывалый вояка, но не до такой всё-таки степени, как мы!

– Как мы будем помогать Нумидии? – поинтересовался Арунтий, едва только доверенный раб доложил ему об уходе гостя.

– Финансово – никак, – схохмил я. – Ни к чему дикарей баловать, пускай лучше сами учатся зарабатывать себе на жизнь.

– Это понятно. Я имею в виду – в военном смысле.

– Ну, сухопутное войско Масиниссе и те ливийские ветераны наладят, которых Бостар к нему отпустит. Надо будет ещё подбросить ему и немножко тяжёлой кавалерии – попредставительнее с виду, но побестолковее, чтоб он и её начал себе копировать. Легкой кавалерии у него и своей хватает, как и легковооружённого пешего ополчения. Слоны у него тоже свои есть.

– И тоже легковооружённые. Пожалуй, я организую ему ещё «тайную» продажу нескольких комплектов карфагенского слонового снаряжения. Заодно ещё и карфагенские оружейники на этих комплектах потренируются, чтоб делать не разучились. А то обидно будет, если Совет Ста Четырёх всё-таки сумеет выклянчить у Рима право иметь слонов, но город не сможет их должным образом экипировать. У нас ведь их будет гораздо меньше, чем у Нумидии, и нам нужно качественное преимущество. Да и для тренировки кавалерии панцирные слоны более подходящи – их на кавалерийских учениях можно обстреливать дротиками и стрелами, не боясь поранить. А Масиниссе дадим пару десятков комплектов, чтобы он на римлян своим отрядом панцирных слонов впечатление произвёл.

– Это уж точно, досточтимый. Как только в Карфагене «узнают от разведки» о панцирных слонах у Масиниссы, несложно будет разыграть панику со слёзной жалобой римскому сенату. А оттуда пошлют в Нумидию очередное посольство, которое увидит всё собственными глазами – ведь ради эффектного парада своих лучших войск эти дикари из кожи вон вылезут! Так перед сенаторами продефилируют, что и до самого тупого из них дойдёт факт чрезмерного усиления дружественного нумидийского царька.

– Ха-ха! Верно, показуху эти дикари любят! Рим будет ошарашен возросшей мощью африканского союзника. Но это на суше. А на море?

Мы склонились над картой, изучая приморские финикийские города.

– Под его властью Сальде и Рузикада, – заметил я. – Но там, насколько я помню, не очень-то хорошие гавани. Вот Гиппон-Регий – другое дело.

– Обойдётся! – ответил тесть. – Слишком жирно дикарю будет таким торговым портом завладеть! Сам же говоришь, что незачем помогать ему финансово!

– Тогда, получается, надо помочь ему построить чисто военный морской порт?

– Именно! Любая маленькая гавань, где сможет развернуться трирема, а док и верфь мы ему построим по карфагенскому образцу. Я даже специально для него хорошего грека-зодчего найму. Представляешь, какая там суматоха будет?

Я расхохотался – ага, ещё бы я не представлял! Да я с ходу представил себе эту картину маслом в лицах и в цвете! Это ведь прямо как тот петровский флот получается – того самого, пёрднувшего первым. Линейные корабли и фрегаты океанского класса на внутренней мелководной Балтике, в пределах которой для такого флота нет и не может быть достойных его задач. Но зато – красивые, величественные, престижные – в точности как у Англии и Голландии, этих великих морских держав. Тешат государево самолюбие, подчёркивая величие его государства. А потому – плевать правителю на цену, плевать на технологию, плевать даже на качество, если это не слишком бросается в глаза. Главное – чтобы больше и скорее – не любят великие государи ждать. Выстроенный в спешке из не просушенного толком леса, поглотивший прорву выколоченных из народа казённых денег и укомплектованный тысячами среднерусских рекрутов, до того дня в глаза не видевших моря, этот помпезный океанский флот после смерти своего создателя банально сгнил за ненадобностью. Ну и стоило ли ради обезьяньей показухи «поднимать Россию на дыбы»? То же самое примерно ожидает и Нумидию, если Масинисса заглотнёт нашу наживку и соблазнится идеей «морского могущества». А он заглотнёт, куда же он на хрен денется! Тупорылые обезьяны из его свиты в такой восторг придут – как же, Великая Нумидия! – что хрен он их уймёт, если троном своим дорожит. И задрочит он всех своих несчастных подданных точно так же, как Пётр задрочил Россию. Даже немного жаль становится этих бедных нумидийцев, как представишь себе такую хрень! Увы, своя рубашка ближе к телу, а нам же нужно, чтобы как можно больше неуёмной энергии у Масиниссы ушло в пустой «пшик», сработав вхолостую. И ещё нам нужно, чтобы Рим впечатлился стремительным усилением своего африканского союзника и озаботился этой совершенно ненужной ему проблемой. Глядишь – и Карфаген ему тогда понадобится ещё в качестве боевого хомяка, а не одной только дойной коровы. Всего-то нам и надо для этого – произвести некоторые небольшие пертурбации…

25. Военные приготовления

– Макс, ты охренел! – завизжала Юлька, едва услыхав, что нам всем предстоит принять на довольствие больше сотни матёрых испанских наёмников. – Ну вот только этой буйной полупьяной солдатни нам ещё не хватало для полного счастья! Ты ещё папуасов голожопых не мог набрать?!

– Папуасы в Африке не водятся, – успокоил я её. – Они на Новой Гвинее, а она, считай, на другом конце шарика.

– Ну спасибо, утешил! И что с того, что они не папуасы?! Мало нам навязанных твоим тестем конвоиров! Это же ты у нас латифундист, капиталист и вообще империалист хренов! Можешь позволить себе и в солдатики поиграться! А нам чем прикажешь сотню этих прожорливых охламонов кормить?! Сволочь ты, Макс! Сволочь и эгоист! Велия, ну хоть ты-то его урезонь наконец! – ага, на женскую солидарность надеется, гы-гы! Только хрен она угадала!

– Я думаю, можно и больше взять, – задумчиво сообщила моя ненаглядная. – Это же наши, турдетаны.

– Да вы чокнутые! Вы в натуре созданы друг для друга! – Юлька окончательно выпала в осадок, после чего мы смогли наконец обсудить вопрос конструктивно.

– Я как «латифундист, капиталист и хренов империалист» беру к себе тридцать пеших и пятнадцать конных! – положил я начало «постойной повинности».

– Наполеон ты недоделанный! – буркнула Юлька.

– Половину всей конницы? А нам по пять всадников оставляешь? – нахмурился Васькин.

– А сколько ты хочешь?

– Почему бы не десяток? Я осилю.

– И в чём проблема? Арунтий просит нас принять хотя бы тридцать конных. Думаю, даст и больше, если сами попросим.

– Вы, два идиота, не вздумайте! – снова взвилась Юлька. – Ну куда нам больше! Ты, Васькин, если тоже на лошадях помешан, как и этот татаро-монгол, так забирай себе и «нашу» пятёрку, и будет тебе твой десяток!

– Мужики, мне ведь тоже пяти маловато. Это же получается ни два ни полтора. Давайте уж тогда и мне десяток, что ли? – подал голос и Володя, а его Наташка фыркнула, но всё-таки отмолчалась.

– Хорошо, ни разу не вопрос, – глупо было бы возражать против столь здоровой инициативы. – Я потом, если решу, что мне десятка конных мало, ещё у тестя попрошу.

– Тебе треуголка не жмёт? Барабан под ногой не слишком большой? – съязвила Юлька.

– Пеших сколько с Серёгой берёте? – вернул я её к обсуждаемой теме.

– Так и быть – десяток. Сволочь ты, Макс!

– Знаю. А ещё – эгоист, буржуин, рабовладелец и латифундист.

– Юль, у нас же только пять охранников! – напомнил ей Серёга. – Этого же не хватит, если дикари налетят!

– Рабов вооружишь! Это двадцать ленивых рыл, между прочим, за которыми ты совершенно не следишь! Нечего им бездельничать!

– Охренела, что ли? Рабов вооружать…

– Поговори мне ещё! Ещё один Наполеон мне тут выискался!

– Мне – два десятка, – попросил Володя.

– Больше мы никак не осилим, – добавила на всякий случай Наташка, и хотя, на мой взгляд, они осилили бы и три десятка, если бы задались целью, но какие к ним могут быть претензии по сравнению с Юлькой?

– Десятка три я потяну, – выручил Хренио. – Больше, извини, не смогу.

Вот что значит человек женат на античной хроноаборигенке, а не на капризной и избалованной этим грёбаным феминизмом современнице. Бесхозным таким образом у нас оставался ещё всего десяток пеших, и я взглянул на жену, которая, занимаясь нашим хозяйством, знала расклад получше меня и теперь подсчитывала все наши возможности на навощённой дощечке.

– Сможем, – ответила мне супружница на не заданный ей вслух вопрос, закрыв таким образом проблему.

– Милитаристы вы рабовладельческие! – охарактеризовала нас Юлька, даже не подозревая, насколько она права на сей раз.

В отличие от неё, предпочитавшей пускать деньги на тряпки с побрякушками, а не «на ветер», мы с Велией в натуре могли при необходимости безбоязненно вооружить и поставить в строй большинство наших рабов. Ливийцев на нашей «даче» практически не осталось, если не считать нескольких женатых и вполне своей жизнью довольных, потому как основная масса свободных нумидийцев едва ли жила лучше. А уж на остальных рабов – македонян с фракийцами и сицилийцев – тем более положиться можно было вполне.

– А теперь, господа, нам с вами предстоит наметить основы военной науки для младшего командного состава ливийских наёмников Карфагена, – поставил я на повестку дня следующий вопрос.

Суть тут была вот в чём. Ещё со времён Александра Македонского его мощная всесокрушающая фаланга стала образцом для подражания практически во всём античном мире. Не только наследники-диадохи, унаследовавшие её от своего царя, но и греческие полисы, повидавшие её в деле, а некоторые – и схлопотав от неё звиздюлей в чистом поле, реформировали свои собственные армии, заменив свою классическую греческую фалангу фалангой эллинистической, то бишь македонского типа. Даже Спарта уже на неё перешла, и один только Ахейский союз пока ещё остаётся в напряжённых раздумьях. Несмотря на финикийскую основу своей культуры, не остался в стороне от давно назревшей военной реформы и Карфаген, сперва обзаведшийся фалангой македонского типа из понимающих в ней толк греческих наёмников, а затем реорганизовавший подобным же образом и свою собственную африканскую пехоту. И только один Рим, единственный из всех более-менее цивилизованных обладателей тяжеловооружённой пехоты, пошёл своим путём, расчленив бывшую классическую фалангу своих легионеров на тридцать манипулов.

Если кто-то воображает себе, что та македонская фаланга – нечто громоздкое и неповоротливое, то совершенно напрасно. Может быть, она и была такой в самом начале, но ведь с тех пор прошло доброе столетие. Да и в самом начале – едва ли.

Ведь в чём смысл копий разной длины, более длинных у задних шеренг? Чтобы одновременно несколькими копьями можно было в одного и того же противника ткнуть, а для этого их наконечники должны выступать впереди строя примерно одинаково. С этого всё и начиналось, но копья разной длины у разных шеренг – это же и неудобство. Да, удар сильнее, но как прикажете убитых передних задними заменять? Для этого одинаковые по длине копья нужны. И вот тогда родился компромисс – впереди три шеренги гипаспистов, аналогичных греческим гоплитам, поддержанные тремя шеренгами укрывшихся за ними сариссофоров с их длиннющими сариссами. Длина копий в каждой тройке шеренг одна и та же, но их ведь можно держать разным хватом, что и даёт возможность одновременного удара уже шестью копьями в одного противника! Это заведомо избыточно, за глаза хватит и трёх, и как раз это позволяет увеличить интервалы между колоннами, сделав весь строй более разомкнутым, просторным, а саму фалангу македонского типа – гораздо эластичнее греческой. Где надо, она уплотнится, не нарушая строя, где надо – растянется, не сильно снижая мощь своей щетины копий.

Более того, растянувшись в длину примерно вдвое, фаланга македонского типа сохраняет ещё достаточную густоту копий, зато высвобождает проходы между соседними колоннами, по которым сквозь её строй могут просачиваться вперёд легковооружённые пехотинцы. Ведь полная глубина стандартной македонской фаланги – это шестнадцать шеренг, и последние десять, расположенные за тремя шеренгами сариссофоров, могут быть и запасными сариссофорами, и такими же гоплитами-гипаспистами, как и первые три шеренги, но могут быть и пельтастами – метателями дротиков. Лучше, когда есть и те, и другие, и третьи. Запасные гипасписты могут выстроиться на флангах, прикрыв их от удара противника, а пельтасты – обстрелять его. Просочившись сквозь интервалы между колоннами гипаспистов и сариссофоров, шустрые пельтасты могут забрасывать занятого рукопашной схваткой противника дротиками, усиливая тем самым и без того мощный и сокрушительный натиск своих тяжеловооружённых соратников. Ну и чем, спрашивается, такой боевой порядок хуже римских манипулов?

Громоздкостью размеров? Полно, не смешите мои тапочки! Фаланга делится на хилиархии и спейры, вполне способные действовать и самостоятельно, лишь бы фланги их было кому прикрыть, а спейра – это примерно пятьсот человек. Такую же численность приобретёт уже и римская когорта после военной реформы Гая Мария, полученная путём объединения вместе трёх манипулов. Ведь что такое этот римский манипул? Жалкие сто двадцать человек в случае гастатов и принципов и вообще шестьдесят для триариев. Да спейра просто сомнёт его во встречном лобовом столкновении! Сам факт последующего сведения манипулов в когорты Марием – тому наглядное свидетельство. Да и не просто же так сам Сципион Африканский зачастую предпочитал применять импровизированные «недокогорты», полученные соединением в один общий строй двух соседних манипулов. Слишком уж слаб против организованного и воюющего правильным строем противника отдельный манипул, созданный для действий на сильно пересечённой местности в горах и предгорьях против беспорядочных толп храбрых, но неорганизованных галлов. Против них – да, достаточно и такого миниатюрного подобия фаланги, как этот манипул.

Да, но ведь именно римские манипулы своей классической тактикой победили ту хвалёную македонскую фалангу? Разве это не означает превосходства манипулярной тактики? А это уже смотря как те знаменитые Киноскефалы оценивать и анализировать. Собака ведь порылась в нюансах. Если рассматривать исключительно второй этап этого сражения, когда выстроенные в боевой порядок римские манипулы врезались в никем не прикрытые левый фланг и тыл правого крыла фаланги Филиппа – то да, получается так. Без труда смяв легковооружённые задние шеренги тыла фаланги, легионеры смешали весь её строй и сохранили свой собственный, то есть вели бой маленькими фалангами против беспорядочной толпы. Но это случилось уже в финале их обходного манёвра, а до того их товарищи, выстроенные в такие же точно манипулы, были смяты фронтальным ударом фаланги и беспомощно отступали, а местами уже и банально бежали от неё. Да и сам этот обходной манёвр, переломивший ход сражения и решивший его исход – это ведь очень даже отдельная песня. Не манипулы таких же легионеров, а боевые слоны и быстроногие легковооружённые велиты атаковали и смяли так и не успевшее перестроиться в боевой порядок левое крыло македонской фаланги в тот момент, когда оно узкими походными колоннами преодолевало гряду холмов по тропам между их скалистыми вершинами. То бишь, опять же, не манипулы смяли и не фалангу, если тонкости все эти учесть. Не было там фаланги на тот момент, а было только несколько колонн на марше между холмами.

Это было грубой ошибкой Филиппа Македонского, который должен был сперва занять эту гряду пельтастами – хотя бы из тех же задних шеренг или из вспомогательных отрядов – и уж под их прикрытием переводить через неё тяжёлую линейную пехоту. Если он этого не сделал и потерял в результате своё левое крыло, которое как раз должно было прикрыть левый фланг победоносного правого, то кто ему доктор? И кто доктор его сыну Персею, который вздумает воевать с Римом фалангой из слабообученных новобранцев? При чём тут тогда недостатки фаланги и при чём тут достоинства манипулярной тактики римских легионов? Просто последние правители Македонии не знали всех свойств своего превосходного военного инструмента и не умели пользоваться им надлежащим образом, а применяли его тупо и шаблонно, за что и поплатились.

Потом точно такие же военные историки, поленившись изучить весь расклад, произвольно вырвали из общего контекста этот завершающий этап и на основании этого куцего анализа сделали далеко идущие выводы. Ну и кто им доктор, спрашивается? Тем не менее именно эти некорректные выводы, получив кажущееся, но убедительное для не знающих всех обстоятельств подтверждение непреложным фактом римской победы в том сражении стали впоследствии догматичной истиной и вошли во все учебники. Вот этому примеру мы и последуем, разрабатывая основы военной науки для младшего командного состава карфагенской ливийской пехоты, часть которого скоро перейдёт к Масиниссе и займётся обучением уже его линейной пехоты. Пусть учат её «классической и передовой» римской манипулярной тактике, «благодаря которой» римляне блестяще одолели аж саму македонскую фалангу! Ведь именно таковы непреложные факты, гы-гы! Тем более что и трофейные римские щиты с доспехами, которыми Ганнибал экипировал было свою пехоту взамен её изношенного собственного снаряжения, создают аналогичную иллюзию замены худшего лучшим. Ведь после всех этих римских побед, римское – это значит лучшее.

Пожалуй, можно даже сыграть на этом стереотипе и неплохо подзаработать на поставках Масиниссе военного снаряжения римского образца. И даже смошенничаем при этом не сильно – «испанские» мечи карфагенского производства будут гнуться и тупиться ничуть не больше, чем такие же точно, произведённые римскими оружейниками. А с чего им быть хуже, если произведены они будут по римской технологии, о чём и будет честно заявлено покупателю?

Велтур, видевший как-никак погнутый во время «гладиаторского» боя на моей свадьбе «испанский» меч римского производства, от наших рассуждений хохотал до слёз. А на следующий день почти так же хохотал и его отец. Не по поводу мечей, хотя и их он, конечно же, взял на заметку, а по поводу учебной программы для будущих центурионов будущей нумидийской линейной пехоты. Ещё через день по этому поводу хохотали уже Бостар и его ливийские спейрархи, сотники и лохагосы. А ещё через несколько дней вся хилиархия Бостара приступила к занятиям, направленным на обучение хвалёной римской манипулярной тактике.

Делалось это грамотно. Противостоящую «легионерам» македонскую фалангу изображали одни только сариссофоры, которые из-за громоздкости своих длинных сарисс могли орудовать ими только обеими руками и не имели из-за этого никакой возможности нормально прикрыться щитом. Тут даже и не сильно грешилось против истины, поскольку со времён Филиппа Второго прошло более века, и за это время многое изменилось. Тех же гипаспистов ещё при нём выделили из состава фаланги в особый вид войск, облегчив его снаряжение, а вместо них добавили сариссофоров, первые шеренги которых действовали трёхметровой половинкой сариссы, держа вторую щитовой рукой. Как мне объяснил один из моих македонских рабов, как раз бывший сариссофор, так же делают и до сих пор, хотя командование с этим борется, запрещая разбирать сариссу в бою и требуя от всех шеренг действовать полноразмерной шестиметровой. Где-то оно уже добилось своего, где-то ещё нет, а реально в каждой спейре на усмотрение спейрарха – как прикажет, так и будет. Ну а раз положено у македонских мэтров не разбирать – так, значит, и Бостар требует от своих сариссофоров. Естественно, «велиты» легко и весело забрасывают их тупыми учебными дротиками, а «убитые» ими честно кладут сариссу на плац и покидают строй, после чего разделённые на манипулы «гастаты», поднырнув под наконечники учебных сарисс, легко добираются до и без того поредевшего противника и добивают деревянными учебными «гладиусами». Всё как и должно быть по насаждаемому «канону».

Состав неизменно побеждавших «легионеров» всё время менялся, так что и вся хилиархия успела ими побывать, но все, кто так или иначе симпатизировал нумидийцам, стали у Бостара «вечными легионерами», приобретая среди них и наибольший «боевой опыт», а вот «македонянами» были исключительно лояльные к Карфагену сариссофоры – в те дни, когда не их очередь была побывать для разнообразия «римлянами». В результате у горячей ливийской молодёжи складывалось стойкое впечатление, что вся их хилиархия действительно готовится перейти на эту римскую манипулярную тактику – естественно, самую лучшую и передовую. С этим впечатлением и ушли на «дембель» те ливийцы, что просились к Масиниссе, и не приходилось сомневаться, какой тактике они будут у него обучать нумидийских рекрутов. А Бостар не спешил свёртывать «римские» тренировки, он только добавил им недостающего реализма, дав наконец «македонянам» положенных им в действительности «гипаспистов» и «пельтастов». Но численность «сражающихся» неизменно подбирал так, чтобы «легионеры» продолжали в основном побеждать. А его примеру постепенно начали следовать и командиры двух других ливийских хилиархий, оставшихся у Карфагена после радикального сокращения всей оставшейся от Ганнибала профессиональной армии…

Полторы тысячи испанских наёмников через некоторое время «неожиданно» оказались обременительными даже для Арунтия. Поэтому, одновременно с сокращением государственной армии Карфагена, он несколько сократил и собственную частную, выдав щедрое «выходное пособие» и отправив домой в Испанию около трёхсот «стариков». При этом мой тесть старательно рассортировал дембелей по племенам. Первыми отплыли в Гадес турдетаны Бетики – человек пятьдесят. Их старший получил от нашего нанимателя рекомендательное письмо к Волнию, и хотя нам его никто не зачитывал, я практически уверен в его содержимом. Скорее всего, все они останутся на службе у клана Тарквиниев, пройдут дополнительное обучение и дадут «сержантов-инструкторов» для будущей армии будущей турдетанской автономии. Вторыми отправились туда же и столько же примерно лузитан, и их предназначение у меня как-то тоже особых сомнений не вызывало. Кто-то ведь должен хорошо обучить военному делу лузитанских разбойников, а заодно и научить их правильному поведению в предстоящих им набегах на Бетику. Ну зачем, в самом деле, убивать и разорять живущих там турдетан, когда там есть уже и италийские колонисты? Да и будущей войне между турдетанским войском и лузитанскими разбойниками вовсе не обязательно быть очень уж кровопролитной. А для этого очень желательно, чтобы с обеих сторон имелись в наличии и были в большом авторитете бывшие сослуживцы, не один год топтавшие вместе дороги и бившие одного и того же врага – ну, мы не будем называть, какого именно. Третьими отплыли кельтиберы – две сотни человек. «Стариков» столько не набралось, но наш наниматель решил не мелочиться – если уж организовывать сюрприз консульской армии Катона, так от души. Нехорошо ведь получится, если вдруг доблестные римские солдаты бравого римского консула, попав в Испанию, будут страдать там от скуки. Катон ведь должен взять в Испании больше городов, чем пробудет там дней – если, конечно, Юлька не преувеличивает. Но она уверяет, что у Тита Ливия именно так и было сказано. Наберётся ли во всей Испании столько городов, я не уверен, а это значит, что многие из имеющихся Катон должен будет брать не по одному разу. И кто-то должен позаботиться о том, чтобы консулу пришлось этим заняться – ага, всерьёз и надолго. Ну а потом, помозговав ещё и прикинув хрен к носу, мой тесть отправил в Гадес и четвёртую партию «дембелей» из ещё сотни кельтиберов и сотни илергетов – Катону явно будет кого теперь умиротворять и в Ближней Испании, что должно бы в принципе ощутимо снизить римский прессинг на Дальнюю…

Из Нумидии тем временем прибыл затребованный Арунтием обратно его табун испанских лошадей из двухсот с лишним голов – относительно крупных по сравнению с нумидийскими, крепких, а главное – пасшихся рядом с атласскими лесами, а то и прямо на лесных полянах. Трава там гуще и сочнее, гы-гы! А то, что в этих лесах водятся слоны, и табун теперь привычен к их виду и запаху – ну, так уж получилось – ага, «совершенно случайно». Слоны – они ж такие, бродят повсюду, где им вздумается, и никто им не указ. Пожалуй, надо будет со временем организовать так, чтобы какое-нибудь небольшое стадо особо непоседливых слонов как-нибудь «абсолютно случайно» забрело на карфагенскую территорию, да так на ней и осталось. Ловить и дрессировать их, конечно, никто не будет, Рим ведь строго-настрого запретил, а мы – люди дисциплинированные, так что и пускай себе по лесам разгуливают, а мы только лошадей своих будем поблизости пасти. Этого-то ведь Рим не запрещал, верно? Наниматель долго смеялся, когда я озвучил ему эту идею.

Тесть сдержал своё слово и выделил мне на нашу компанию полсотни лошадей из того «нумидийского» табуна. Мы как раз увеличивали конницу, сажая на коней часть своих испанских пехотинцев – тех, кто оказался наиболее в ладах с верховой ездой. Для всех наших кавалеристов делались уже савроматские «рогатые» сёдла по образцу наших собственных, позволяющих и скакать быстрее без риска, и из лука на скаку стрелять, и дротик метать точнее, и пикой колоть ловчее, а уж мечом рубить вообще классически – подняв коня на дыбы и привстав в стременах, у кого они на седле имеются. Большинство наших иберов, впрочем, посчитали эти наши нововведения нужными лишь для неумех и презрительно от них отмахнулись, но некоторые всё же оценили их преимущества. Пара десятков лучников таки опробовали езду в «рогатом» седле и убедились в значительном облегчении стрельбы с него. Роговых луков критского типа успели сделать только пять, у остальных пятнадцати были лузитанские, но у нумидийцев ведь не было и этого. А я сам с удовольствием объезжал вороного Негра – крупного и норовистого, заставившего с ним повозиться, зато сильного, выносливого и весьма агрессивного в схватке. В выделенной мне части табуна он оказался безусловным доминантом, и управлять им самим мне было не так-то легко, зато все остальные лошади беспрекословно следовали за ним, и уже сам их стадный инстинкт значительно облегчал управление всем кавалерийским отрядом в целом. А вести с нумидийской границы приходили всё тревожнее…

Роспуск большей части армии Ганнибала тайной для нумидийцев не остался, не говоря уже о бегстве его самого, и эти разбойники осмелели. Сам Масинисса пока вроде не собирался нападать на Карфаген, да и подвластным родам приказа соответствующего не отдавал, но в том, что некоторые из них проявят собственную инициативу, сомневаться не приходилось. Ведь по сравнению с владениями Карфагена основная масса нумидийцев живёт гораздо примитивнее и беднее. Это только в своей столице Цирте и её ближайших окрестностях царь поддерживал относительно высокий уровень перенятой у финикийцев культуры, да ещё на отторгнутых недавно у Карфагена окультуренных ещё финикийцами землях, которые его дикари не успели пока разорить, а вся остальная страна практически ничем не отличалась от остальной населённой ливийцами Сахары. Античной Сахары, ни разу не современной, и жить в ней можно относительно неплохо, но всё же уровень жизни подавляющего большинства нумидийцев с карфагенским несопоставим. Земледелие там у них, например, самое примитивное, какое только можно себе представить. Прямо неолит какой-то, в натуре.

Там, где саванна, они вскапывают землю мотыгами, и не всегда железными, а где лес – натуральное подсечно-огневое. Скотоводство – кочевое, точнее – полукочевое. И тут уж надо отдать нумидийцам должное – скотоводы они, как и родственные им племена, весьма умелые. Перенятые у их предков неграми банту породы сахарских коров и коз и в нашем современном мире с тех пор практически не изменились. Изменились только сами негры, размножившись и сожрав пол-Африки, что впрок им самим явно не пошло, но это уже ихние негритянские дела, к Северной Африке не относящиеся.

Но именно тем, что она представляет собой сейчас, Нумидия стала благодаря коневодству. Нумидийская лошадь – небольшая, но быстрая и выносливая. Не так сильна, как испанская, но в этом вины нумидийцев нет – просто сам местный североафриканский тарпан, с которым и скрещивалась будущая берберская порода, отличается от испанского. Травы африканской саванны особенно калорийны и легкоусваиваемы, так что и местным африканским лошадям не нужно иметь большой головы с мощными челюстями на мощной шее. Не нужно им быть и такими коренастыми, как их европейские собратья. Здесь тепло круглый год и пока хватает водопоев, не иссякших ещё полностью от сведения лесов и не засыпанных ещё песками.

Эти превосходные для данной местности лошади и неприхотливость людей, не избалованных благами цивилизации, предопределили и выдающиеся качества знаменитой нумидийской конницы. Лёгкая, подвижная, стремительная, способная покрывать за день громадные расстояния – типичная конница кочевников. Встречной кавалерийской рубки с хорошей линейной кавалерией противника она, конечно, не выдержит, но такого боя она избегает, забрасывая противника дротиками и не сближаясь для рукопашной. Будь у этих нумидийцев ещё и хорошие луки – с ними была бы вообще беда, но, к счастью, бодливой корове бог, говорят, рогов не даёт. Причина – та же самая, по которой хороших луков нет и у негров. Чтобы изобрести и массово внедрить хороший лук, нужна традиция всеобщего использования хоть какого-нибудь. Но «какой-нибудь» обитателю африканской саванны категорически противопоказан. Стрелять из слабого деревянного лука по африканскому буйволу, не говоря уже о носороге, – один из вернейших способов самоубийства. Только дротик – не такой дальнобойный и точный, как стрела, зато куда более убойный благодаря своему весу. Пока в саванне хватало дикой мегафауны, лук для охоты не требовался, а с её истреблением размножилась домашняя живность, превратив охоту на мелких антилоп из фактора выживания в чисто развлекательное занятие. Именно по этой причине все негры банту – скверные лучники, но прекрасные метатели дротиков, и по ней же точно такими же особенностями обладают и нумидийцы. И хвала богам за это!

Самое примитивное земледелие и отсутствие навыков садоводства приводит к тому, что кроме пшеничного хлеба и ячменной каши у них больше ничего и нет. Ну, есть ещё, конечно, молоко, сыр и мясо, но хочется-то ведь ещё и оливок, и сладких фруктов, и вина. Да и ремесло ведь у них тоже под стать земледелию. Металлургия, например – такая же, как и у тех негров, и с таким же точно качеством железа. А им же хочется и хорошего оружия, без которого нет и не может быть уважаемого человека. И красивых украшений хочется, и тканей тонкой выделки, и много чего ещё. Но всё это – покупное, на всё нужны деньги, а продать нумидийцам кроме скота больше особо и нечего. А раз его много – он дёшев, и хорошей цены за него не получить. Ну и как тут заработать на хорошую жизнь? Только удачно сходив в набег. Поэтому к богатым карфагенским землям, где есть чем поживиться, жадный взгляд лихих нумидийских наездников был прикован всегда. И как крымские ханы в куда более позднюю эпоху даже при всём желании не могли удержать своих степняков от набегов за ясырём, так и нумидийские цари не могли удержать своих. А как ты его удержишь, этого среднестатистического башибузука? У него ведь зоркие и завидючие глаза, которыми он прекрасно видит, что у знатных и богатых соплеменников есть всё. А разве он не такой же нумидиец? Разве он не такой же гордый и отважный сын Сахары? Разве он не достоин такой же жизни? До недавних пор этих алчных разбойников сдерживал страх перед Ганнибалом и его армией, но где теперь тот Ганнибал и та армия? А нумидийцы – вот они, никуда не делись, и сама их завистливая алчность тоже никуда не делась, и больше её не сдерживают никто и ничто…

К счастью, сам Масинисса не спешит. У него-то ведь есть уже и какая-никакая, а всё-таки настоящая армия из хорошо вооружённой пехоты, тяжелой конницы и боевых слонов. С ней мы иметь дело пока катастрофически не готовы. Хвала богам, Юлька у нас припомнила, что по известным источникам первый серьёзный набег самого Масиниссы должен состояться лишь парой-тройкой лет позже, а не в ближайший год, и разведка это вроде бы подтверждает. Диокл с Такелом, задействовав всех предоставленных мной им в помощь ливийцев, в спешном порядке ваяют ещё пятёрку деревянных пушек и столько же полиболов – снова два стреломёта и три «пулемёта». Первую пятёрку я уже переправил на «дачу» вместе с хорошим боезапасом. Но похоже, что только на них теперь и приходится рассчитывать – новую партию доделать, скорее всего, не успеем. Раз уж эта нумидийская шантрапа зашевелилась, то ведь не просто же так, а по поводу. Ничего, вроде бы должны отбиться. Даже после отправки в Испанию всех «дембелей», испанских наёмников у тестя остаётся ещё около восьмисот. И каких наёмников! Ветеранов Ганнибала! И это не вместо имевшихся ранее, а «сверху». Первый нумидийский набег наверняка будет пробным, они ведь ещё от безнаказанности не забурели, полностью в себе пока ещё не уверены и захотят подстраховаться, так что пойдут только конные, которым в случае чего и стрекача задать нетрудно. И если мы сумеем хорошенько проучить этих – следующие уже почешут репу и призадумаются на тему «что такое хорошо и что такое больно».

Самое же омерзительное – что не ко времени всё это. Я, конечно, и не ждал, что нумидийцы пришлют ко мне персонального полномочного посла с вопросом, нельзя ли ихним хулиганам меня немножко потревожить и когда мне это будет удобнее. Но – один хрен, уж годик-то они могли бы, сволочи, и подождать. Велия потомство моё вынашивает, Диокл с Укруфом тяжёлую машиностроительную промышленность мне налаживают, Рам с Мунни – лёгкую текстильную, управляющий виллы стонет от напряга, выращивая мне помимо обычного сельскохозяйственного урожая ещё и аналогичный «урожай» коконов шелкопряда – как раз закуклилось следующее поколение, и теперь его «не кантовать, при пожаре выносить в первую очередь», и по сравнению с предыдущим его – хренова туча. Тут надо расширять шелководческую ферму, тут надо обеспечивать её дополнительными трудовыми ресурсами, тут надо и с интенсификацией хозяйства что-то придумать, чтобы урожайность повысить для прокорма дополнительных рабов и войска. А тестю подавай военно-политические анализы с прогнозами, у него ведь дела глобальные, не чета моим, и без точного расчёта не обойтись. Это интрига с «усилением» Масиниссы на перспективу разрабатывается, а её претворение в жизнь может и подождать, а вот испанский вариант турдетанской автономии ждать не может, там надо ковать железо, не отходя от кассы, и его надо скорее планировать во всех деталях и двигать. Словом, вопросов нужно решить – выше крыши. А тут ещё и эти гордые сыны Сахары лезут, млять! Ну, уроды! Живыми мне попадаться не рекомендую!

– Стой, млять, орясина! Куда ты крутишь?! Гребать тебя в звиздопровод через звиздопроушину! Не видишь, что ли, угрёбок?! – рычит Володя на Бената.

– Милят, немножко увлёкся, – ответил кельтибер, весело скалясь. Вообще-то испанцы – народ горячий и обидчивый, а буквальный смысл нашей матерщины нашим камрадам давно известен, но вместе с нашими выражениями они перенимают от нас и нашу реакцию на них.

– Ага, немножко! Ты же весь магазин уже высадил на хрен, куда ж дальше-то крутишь? Перезарядить же нужно! Млять, сила есть – ума не надо! – это Володя точно подметил. Пулемётчица Анка из Бената – примерно как и из меня. Но бабу-то за полибол и не поставишь – тут, чтоб ворот крутить, в натуре нужна прежде всего сила. А Бенат – он же здоровый лось, и ему строчить из «пулемёта» страшно нравится – аж глазки закатывает от восторга, едва язык не высовывает.

– Млять, ну ты зенки-то свои разуй! – поучает его Володя. – Смотри хотя бы уж, куда стреляешь!

– Так мишень же большая, – заметил Бенат. – В неё промахнуться – это же очень постараться надо!

– Ты в точку учись попадать, дурья башка! В чистом поле будешь в скачущих всадников стрелять, да ещё и с несущейся галопом колесницы!

Колесница означенная рядом стоит – специальная, как раз под пулевой полибол и приспособленная. Просто рано пока что с неё тренироваться – обучение «пулемётных» расчётов пока ещё в начальной стадии. Но как освоят стрельбу с твёрдой земли – усадим их и на «тачанки». Вот на этой я уже ради хохмы приделал к задней подножке дощечку, на которой вывел краской печатными русскими буквами «Хрен догонишь!». Заготовлена уже для неё и передняя табличка «Хрен уйдёшь!», которая будет крепиться к дышлу. Типа махновцы, гы-гы! Иберам нашим сей юмор, конечно, ни хрена не доступен, но зато нам самим – вполне по приколу.

Такие боевые колесницы ассирийского типа в карфагенской армии в своё время применялись достаточно широко, но затем их вытеснили боевые слоны, потому как были удобнее. Теперь же, когда по условиям мирного договора с Римом Карфагену запрещено иметь своих боевых слонов, колесницы снова входят в употребление. Лёгкие метательные машины на них ставить пока что никто ещё в античном мире не додумался – а зря. В двух шагах ведь буквально от прообраза той лихой махновской тачанки остановились, дурачьё архаичное. Будь такие у Дария нумер три – неизвестно ещё, чем окончился бы азиатский поход некоего македонского гражданина Александра свет Филиппыча…

А несколько поодаль от той будущей «тачанки» тренируются все пятеро моих конных сариссофоров, наверняка проклиная сквозь зубы и свою судьбу, и меня с моими дурацкими затеями. Это же картина маслом! Четыре копейщика – пятый запасной, и они всё время меняются – подымают на своих длиннющих пиках наполненную доверху, даже с горкой, большую корзину с песком. Их старший рычит на них всякий раз, когда они по неосторожности или неслаженности просыпают через край корзины хоть горстку песка, а их прочие товарищи ехидно интересуются, где свежеиспечённые сариссофоры намерены отыскать такого дурного нумидийца, который даст им окружить себя с четырёх сторон и поднять на пики. Смысл же сего мероприятия известен только их старшему, мне самому и Бостару, который и идею подсказал, и с инвентарём в виде пяти запасных сарисс со склада своей хилиархии помог. А началось всё это, опять же, со слонов. Точнее – с их отсутствия. Боевой слон – это ведь не только своего рода живой танк, это ещё и хорошая передвижная смотровая вышка – ага, «мне сверху видно всё, ты так и знай». Широкий обзор – он ведь лишним не бывает. А тут не три с небольшим метра, тут все шесть. Я сперва вообще хотел специальную сборно-разборную переносную вышку замутить, уже чуть было Диокла не озадачил, но тут мы с Бостаром разговорились, а он, оказывается, тоже мозговал, чем бы таким хитрым запрещённых Римом слонов заменить. Ну и осенило наконец молодого и перспективного военачальника, что шестиметровая длина сариссы становится и высотой, если её стоймя поставить.

А дальше уже мы с ним вдвоём эту мыслю докумекали и до ума довели. Ведь главная фишка македонской сариссы в том, что её длинное кизиловое древко – разборное, соединённое металлической втулкой, и на марше сариссофор несёт на плече вместо одной шестиметровой жерди две трёхметровые. А посему, разобравшись в ситуёвине, мы с ним решили, что разборные стойки у нас уже готовые есть – наконечник ведь с сариссы снять недолго, а всё остальное сделать несложно, и много места оно не займёт. Та специальная площадка, которую сариссофоры будут поднимать на своих сариссах в чистом поле, пока надёжно приныкана, как и верёвочная лестница к ней, по которой на неё будет взбираться наблюдатель. А уж о моей подзорной трубе знают вообще только наши да Диокл. Ох и дорого же обошлась, зараза! Шутка ли – сотню шекелей за раба-стекольщика отдал! И это ещё – ага, «дёшево», а просили за него в начале торга вообще сто двадцать, так что свои двадцать кровных шекелей я таки выторговал. Но и сотня – это ж охренеть, млять! Да мне Софониба, шикарная наложница, в пятьдесят обошлась! Ну, это в Кордубе было, конечно, там и цены другие, но сам факт! Конечно, квалифицированный раб-ремесленник – товар штучный, а наложницы выше ценятся те, которые музыке и танцам обучены, чего о моей бастулонке не скажешь, ну так и ремесленники ведь тоже всякие бывают. Если вон тот, за которого с меня содрали сотню шекелей, – из хороших, то каковы ж хреновые? Из доброй сотни стеклянных отливок этого супер-пупер-стекольщика у моего инженера получилось только пять прозрачных линз без трещин и пузырьков, и я подозреваю, что и эти-то у него получились совершенно случайно. Типа если долго мучиться – что-нибудь получится. Но на трубу ведь надо четыре линзы – одну большую и три малых, так что труба у нас пока только одна. Да и та – одно название. Нет, через улицу-то обзор хороший, но вот дальше – не будем о грустном. Античное стекло – оно ведь античное и есть. Будем надеяться, что когда-нибудь мы получим приемлемое, а пока я тупо купил с десяток кристаллов горного хрусталя, из которых Диокл, запоров половину, сделал мне наконец нормальные линзы, которыми я и заменил это мутное убожество в трубе. До цейсовской оптики ей и теперь по качеству, конечно, как раком до Луны, но ни у кого в античном мире нет и этого. Нет даже представления о том, что такая штука может существовать – даже Диокл вплоть до самой сборки трубы был уверен, что сделал для меня просто зажигательные стёкла – ага, для выжигания орнамента по дереву. Ну что ж, тем большим сюрпризом окажется наша повышенная «глазастость» для потенциального противника…

26. Маленькая победоносная война

– Они двинулись, почтенный! – доложил Бенат.

– А? Да, хорошо, действуем по плану, – я сообразил, что докладывают-то ведь, собственно, мне. Всё никак не привыкну, что и я теперь тоже «почтенный».

А кельтибер, доложив по всей форме, подъехал поближе – типа с глазу на глаз:

– Максим, их там… как это на твоём языке? До грёбаный мать?

– До гребениматери, – поправил я его машинально. – Сколько ты там примерно этих дикарей насчитал?

– На мой глаз – сотни три или четыре. Ну, может быть, неполных, но я не успел прикинуть поточнее. Ты ведь приказал… как это… не блестеть?

– Ага, не отсвечивать, – реально мой приказ касался самой трубы, блик от стёкол которой мог навести нашего противника на ненужные мысли, поскольку лупами античные богатеи, кто подслеповат, давно уже пользуются. Нерон – тот самый – будет выточенной из цельного изумруда пользоваться. Так что увеличительные линзы здесь уже известны, и почему греки с римлянами не изобрели нормальной оптики – хрен их знает. Но раз уж не изобрели – не будем им в этом помогать. А уж сама «вышка» из шестиметровых сарисс, с которой Бенат обозревал нумидийцев, «не отсвечивать» не могла в принципе – надо быть в натуре слепым, чтобы не заметить её, и на такое везение я, конечно, даже и не надеялся. Тем более что этого и не требовалось.

– А ты хитро придумал! Эти разбойники как увидели надраенные бронзовые доспехи сариссофоров – сразу же все сомнения отбросили! – весело оскалился кельтибер, возвращая мне трубу. – Вот что значит жадность!

– Ага, жадность фраера сгубила…

– Но и их главарь неглуп – полсотни примерно вправо выдвинул и столько же влево, и только после этого сам с остальными двинулся. Окружить нас решил.

– Бенат, ну ты ведь сам прекрасно знаешь, что дурачьё на войне долго не живёт. Будь этот дураком – разве дожил бы до встречи с нами? А он не только дожил, он ещё и в вожди выдвинулся.

– Нельзя считать противника глупее себя, – наставительно проговорил Нистрак, бывший ганнибаловский сотник, приставленный ко мне Арунтием «на всякий случай».

– Никто так и не считает, – успокоил я его. – Эти нумидийцы вовсе не глупы – по жизни они соображают не хуже нас. Просто знают и умеют они не всё, что знаем и умеем мы, и погубит их именно это.

На совсем уж грубые ошибки со стороны предводителя нумидийских бандитов мы и не рассчитывали. Конечно, было бы не в пример удобнее, если бы в приготовленный для них смертельный капкан они влетели все скопом – ага, с лихим молодецким гиканьем и посвистом, но обычно в жизни так не бывает. Засады как военный приём, наверное, ещё со времён палеолита известны, так что не предусматривать возможной ловушки – это надо совсем уж остолопом быть. Вот взять, к примеру, пусть хотя бы ту же самую пресловутую Куликовскую битву – хрестоматийный случай, когда исход сражения решается внезапным ударом заныканного в засаде резерва. Элементарно? Ага, на первый взгляд. Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. А если вдуматься в ситуёвину? Мамай сильно похож на того совсем уж остолопа? Да он сам собаку съел на степных войнах с их излюбленным приёмом заманивания противника в засаду! Причём противник – такой же точно степняк, который и сам случая заманить в засаду не упустит. То бишь наверняка тому Мамаю и в прежних его войнах засады устраивались не единожды и не дважды, и чтоб такой человек да не ожидал подобной пакости от очередного противника – вот что-то мне в такое глухо не верится. Верится же почему-то совсем в другое. Из самого факта известного нам хода и результата той мясорубки вытекает лишь одно – Дмитрий Донской его нагребал, убедив, что засады нет. И нагребал он его единственным способом, которым только и можно было нагребать этого прожжённого степного вояку: дал ему практически безнаказанно на тот момент вырубить изрядную часть своего Большого полка. Сам Мамай, уроженец пусть и обширной, но малолюдной степи, никогда бы не пожертвовал таким количеством своих людей, не сделав всего для их спасения, и именно эта жертва и убедила его окончательно в полном отсутствии у Дмитрия резервов. Не нагребёшь – не победишь, а людишки – они ресурс возобновимый, бабы ещё нарожают…

Испанские бабы, конечно, тоже ещё нарожают – куда ж они на хрен денутся-то, когда разденутся? Но нарожают ведь они в Испании, а здесь, в окрестностях Карфагена, – сколько у нас есть тех испанцев? Поэтому, даже условно забив хрен на чисто моральный аспект со всеми вытекающими, которые для нас тоже далеко не пустяк, обезьянничать у Дмитрия Донского мы не станем – наша нагрёбка тоньше и продуманнее. Мы нагрёбываем нашего противника не в самом факте засады, а в её силе. Есть засада, как не быть, мы ведь тоже не пальцем деланные, и нумидийский вождь вовсе не такой дурак, чтобы такими нас считать, да только чахленькая она у нас, слабенькая, кое-как с бору по сосенке по сусекам нашкрябанная. И эти мои сариссофоры в этой нагрёбке – один из ключевых факторов. Вон они, пылят ещё по долине, все пятеро, а вокруг них нетерпеливо и нервозно наматывают круги с десяток легковооружённых, которые их, конечно же, не спасут, если нумидийцы налетят все скопом. Но их главный ведь понимает, что это приманка, и осторожничает…

Со своей колокольни он совершенно прав – конечно, это ещё и приманка, ради соблазнительности которой я не поскупился и расстарался на славу – наши, знающие меня как облупленного, сравнивая облачение моих «античных рыцарей» с моим собственным, откровенно ржали. Естественно, и моя бронзовая кольчуга – даже не принимая в расчёт, из КАКОЙ она бронзы – ну никак не выглядит дешёвым ширпотребом, но уж по сравнению с той античной классикой, которой блистает эта пятёрка, мой начальственный прикид не смотрится. Классикой же жанра ещё с самых ранних времён расцвета Греции считается торакс – «анатомический» панцирь греческого гоплита. В идеале тораксу полагается быть металлическим – бронзовым, медным или железным, и его оптимальным эталоном всегда считался бронзовый. Но удовольствие это не из дешёвых, да и вес у такого снаряжения не детский, а в античном греческом полисе далеко не все Гераклы и далеко не все Крёзы. В смысле, не у всех хватает силёнок – как физических, так и финансовых – на бронзовую классику жанра. Кому их не хватало – обходились более дешёвым кожаным панцирем, которому по возможности тоже придавалась ради подражания эталону «анатомическая» форма. А потом уже у египтян был заимствован полотняный панцирь, значительно более дешёвый и лёгкий, и ни на какую «анатомичность» уже не претендующий. Он-то и стал в конце концов массовым ширпотребом эллинистического мира, а классические помпезные «анатомические» кирасы – как бронзовые, так и кожаные – стали эдакой статусной цацкой крутого начальства и его расфуфыренной свиты, в качестве которой теперь подавляющим большинством и воспринимаются.

В последнее время – в связи с громкими победами Рима – и в эллинистическом мире начала входить в моду римская кольчуга – лорика хамата, и в этом смысле я в своей бронзовой кольчуге – изрядный модник. Но мода – это мода, а классика есть классика. И у победоносных римлян ихнее большое начальство красуется в «анатомических» тораксах, престижность которых никем под сомнение не ставится. Более столетия уже все привыкли к виду строя или походной колонны рядовых бойцов в полотняных линтораксах простого фасона, возглавляемых крутым щёголем в чеканной рельефной бронзовой кирасе, а кто не видел сам, те наслышаны от повидавших. И даже личный пример Шурика Филиппыча, в торакс для боя не рядившегося, а облачавшегося в простой солдатский линторакс, на фоне свиты в роскошных тораксах, только нагляднее подтверждал давний стереотип. И любой даже самый дремучий провинциальный недотёпа в этом античном мире знает совершенно точно, что носить бронзовый «анатомический» панцирь – это круто, а добыть такой в бою – вообще самый верх крутизны. А кому же не хочется быть крутым? Вот в такие крутые – на зависть бедным и жадным до крутизны нумидийским дикарям – классические доспехи я и обрядил своих пятерых конных сариссофоров.

Вообще говоря, эта античная конница – в отличие от средневековой рыцарской – тяжёлым снаряжением не очень-то увлекается. Ну какой тут может быть таранный удар длинной пикой, когда без седла и стремян и так-то не свалиться с коня – уже достижение? А без этих лобовых таранных атак не особенно нужны и тяжёлые доспехи. Даже гетайры того Филиппыча далеко не все в металлических кирасах щеголяли, а зачастую, как и сам их прославленный царь, простым полотняным панцирем обходились, а уж составлявшие не первую, а вторую шеренгу кавалерийского строя конные сариссофоры – тем более. А если и пользовались кирасой, потому как это же престижно, то ей только одной обычно и ограничивались – классический закрытый шлем коринфского типа, столь излюбленный ранними греческими гоплитами, в коннице широкого распространения не получил и из моды в ней быстро вышел. Говорят, из-за хренового обзора, который пехотинцу фаланги не мешает, но кавалеристу категорически противопоказан. Вместо него распространился открытый, напоминающий фасоном войлочную греческую шляпу. Даже складки на его бронзовых «полях» иногда старательно вычеканиваются для придания ему ещё большего сходства с войлочным прототипом.

Исключение тут составляет только весьма немногочисленная элитная тяжёлая конница Селевкидов, носящая не только роскошнейший закрытый шлем с металлической маской-личиной, но и чешуйчатые наручи с поножами. Вот что значит денег у царей куры не клюют! Ну, до ихних наручей с поножами я не докатился, а вот эти селевкидского типа шлемы с личинами я своим сариссофорам справил в дополнение к тораксам, сделав их тем самым особо соблазнительной добычей для любителей помародёрствовать.

Чтоб на такие ништяки да не клюнули жадные нумидийские нищеброды – быть такого не может. Не у всякого нумидийского вождя и кираса-то анатомическая есть – речь о полноценной бронзовой, конечно, а не о кожаном суррогате – а уж селевкидский шлем и подавно. Обиднее всего будет, если предводитель этой банды окажется подурнее, чем мы его оцениваем, о засаде не подумает и прикажет своим бандитам атаковать скопом. В этом случае наша приманка банально не успеет привести преследователей в заготовленную для них ловушку и станет их лёгкой, а главное – безнаказанной добычей. Я вам что, Дмитрий Донской? Жертвовать минимум несколькими десятками, если не сотней наших испанцев в тупой лобовой сшибке я не собираюсь. Вместо этого на такой крайне нежелательный для нас случай легковооружённому прикрытию пятёрки сариссофоров приказано бросать их на хрен и спасаться бегством самим – если повезёт, то и заманят хотя бы солидную часть нумидийцев в нашу засаду, а самой тяжеловооружённой пятёрке велел не геройствовать, а тихо-мирно сдаваться и ожидать обмена или выкупа из плена. Но мы крепко надеемся на осторожность главного разбойника, и кажется, он нас не подводит…

Сверкая под солнечными лучами ярко надраенными бронзовыми доспехами – а дикари вообще любят всё блестящее – наша приманка пылит крупной рысью по долине, а главные силы нумидийцев рысят следом, не приближаясь на прицельный выстрел из лука. Ещё далеко, но в трубу эта картина маслом просматривается неплохо. А справа уж несётся гонец, и я догадываюсь, о чём он сейчас доложит. Так и есть – скрытно продвигающаяся по зарослям полусотня нумидийцев натолкнулась на непроходимый для конных бурелом, дополнительно укреплённый небольшим рукотворным завалом и охраняемый небольшим заслоном наших испанцев. Два десятка там только и есть, не больше, но среди них пятеро хороших лузитанских лучников, и это для не ждавшего от нас столь коварной подлянки противника оказалось весьма неприятным сюрпризом.

Хоть наш завал и не полноценная засека типа той южнорусской пограничной против крымских набегов, до неё ему как раком до Луны, но один хрен вскачь его лихой кавалерийской атакой не преодолеть, а спешиваться – это сколько же людей при штурме потеряешь? На такое они не подряжались, да и не приказывал им этого никто. За добычей они пришли, а не за славной героической смертью. Потеряв троих, словивших стрелы не той частью организма, которой можно, нумидийская полусотня отошла – ага, докладывать командованию о результатах разведки боем.

На это им ещё понадобится некоторое время, и наша ярко блестящая на солнце замануха этого времени зря не теряет, продолжая пылить к нам. Ещё бы только немного времени! Ага, вот и гонец слева – естественно, с таким же точно докладом. Там, правда, левая пятёрка лучников несколько облажалась и завалила только одного, а второго лишь слегка ранила, но это не столь существенно. Существенно же то, что и там нумидийская полусотня не решилась на спешенный штурм завала, и мне не нужно слать туда никакого подкрепления, распыляя и без того небольшие силы. И, хвала богам, этим для доклада и запроса новой команды тоже нужно какое-то время. Справа тем временем заблестел из кустов солнечный зайчик, и сотник Нистрак, разобрав полученный сигнал, сообщил мне об окончательном отходе нумидийцев – командир противника явно решил тоже сил не распылять. И похоже, что даже не дожидаясь доклада от второй полусотни, он и так уже понял, что и там будет то же самое, поскольку вскоре засверкал солнечный зайчик уже и слева. Что ж, логично. У него, в отличие от меня, подзорной трубы нет, но уже и без неё можно разглядеть поспешно выстраивающиеся поперёк сузившейся в этом месте долины наши «главные силы» – полсотни пеших и два десятка конных. Как и положено для такого расклада, они суетятся, нервничают, но между делом ещё и устанавливают на подступах полевые заграждения – слишком жалкие и редкие, чтобы остановить стремительную атаку нумидийской конницы, но всё-таки способные её несколько затруднить. А это же лишние потери, которых противнику вовсе не хочется. Но ему ещё нужно дождаться возвращения своих боковых полусотен, и он тоже нервничает. По сравнению с полевыми «рогатками», предназначение которых ему хорошо знакомо, пять странного вида деревянных чурбаков, ни на какие известные ему метательные машины не похожих, кажутся ему, скорее всего, составными частями импровизированной баррикады, которую их горячим нумидийским скакунам перемахнуть – раз плюнуть.

Ага, вот наконец и его боковые полусотни подтянулись, а наши сариссофоры с прикрытием уже несутся к своим товарищам галопом – типа от греха подальше.

– Сейчас они пойдут в атаку, – злорадно просветил меня Нистрак. – Моли богов, чтобы твои громовые трубы сработали как надо!

– Сработают, не беспокойся.

Там Володя и Васькин распоряжаются, а значит – беспокоиться не о чем. Видно и отсюда, как они подправляют наводку орудий и отдают свои последние ЦУ исполнителям, которые, вот даю башку на отсечение, хоть и не вижу, наверняка морщатся и ругаются сквозь зубы, поскольку они слыхали уже эти ЦУ добрый десяток раз. А наше дело тут – дождаться своей очереди, да и наподдать ошеломлённому противнику дополнительно, да так наподдать, чтоб тому уж точно мало не показалось. А чтобы главному нумидийцу стало окончательно ясно, что никаких резервов у нас больше нет и не предвидится, с боков из зарослей присоединяются к нашим «основным» силам по пять лучников и по столько же копейщиков. Типа – всё, все наши силы стянуты сюда, на завалах только наблюдатели с жиденькой охраной оставлены…

И нумидийцы наконец пошли. Хорошо пошли, лихо, с молодецким гиканьем и пересвистом. Кто не наблюдал атакующую лавину нумидийской конницы – и не советую. Тоскливое это зрелище, если эта лавина несётся прямо на тебя, а ты стоишь в жиденьком пешем строю с копьём, а не залёг за хорошим станковым пулемётом. И хотя меня-то как раз там нет – представляю, каково там нашим. Хоть и знают ребята, что всё схвачено, всё предусмотрено, всё под контролем, а один хрен тоскливо. Вот налетят сейчас и забросают сотнями метких дротиков, которые эти дикари учатся метать с малолетства. Брррр!

И наша пехота, едва лишь пропустив сквозь свой строй доскакавшую наконец до своих приманку, послушно изобразила акт отчаяния, присев и прикрывшись щитами. Загудели свинцовые «жёлуди» балеарских пращников, защёлкали тетивы лучников, потом Володя с Васькиным, отдав все необходимые распоряжения, тоже вжарили из арбалетов. Кое-кто в нумидийской конной лаве словил свой уготованный судьбой личный гостинец и мешком рухнул с коня, но что это для всей нумидийской лавы? Так, один хрен, что слону дробинка! Это же заведённая и вошедшая в раж толпа, и до тех пор, пока потери в людях единичны, они её только раздразнивают. Как там в той песне про когорты – ага, «пусть ты убит, но легион – непобедим». Лихой молодеческий кураж сменился яростным, геройски павшие сородичи требуют теперь отмщения, как и заведено издавна в этом традиционном до мозга костей родоплеменном социуме. Так что вскипает у них их «ярость благородная» безо всякой меры, что нам от них и требуется. Ничего, сейчас им дадут просраться!

И дали, хорошо дали! Тут и наши-то иберы, знавшие обо всём заблаговременно, один хрен перебздели, а что уж о нумидийцах говорить! Грохот, дым и хлестнувшие по их толпе заряды щебня ошарашили их, наверное, ничуть не хуже очередей отсутствующих у нас пулемётов. Хотя почему же отсутствующих?

– Полиболы! В середину толпы – бей! – рявкнул я. Бенат, только того уже давно и ждавший, восторженно взревел и завертел рукоятку своего «пулемёта». Следом за ним защёлкали тетивами и второй «пулемёт», и нормальный полибол-стреломёт. Ну, не наши отечественные ПК это, конечно, не МГ-42 и не «максимки», даже не «гатлинги», но уж по этому и без того обезумевшему стаду – точнее, двум – непарнокопытных и приматов – тоже сработали неплохо. Подключились к процессу прореживания перепуганных дикарей и наши лучники.

Рядом со мной тренькнул тетивой своего арбалета Серёга, которого я от греха подальше держал при себе. Кажется, даже в кого-то попал, судя по его торжествующему воплю. Раззадорившись, я потянулся за арбалетом и сам – я арбалетчик или на хрена?

– Оставь свою аркобаллисту! – прошипел мне в самое ухо Нистрак. – Без тебя есть кому стрелять, а ты поставлен наблюдать и командовать всеми! Помни – сразу после третьего залпа!

Вот же зануда, млять! Ещё бы мне не помнить своего же собственного плана, в целесообразности которого я его давеча убедил лишь с огромным трудом! Не слишком-то веря в эффективность наших огнестрельных деревяшек, Нистрат тогда хотел соорудить полевые заграждения посерьёзнее, и в принципе-то мысль была дельной. Но я боялся, что в этом случае нумидийцы хрен решатся на тупую лобовую атаку, а то и вовсе отчебучат какой-нибудь неожиданный фортель, и этого нужно было избежать. Нет, ну сейчас-то он прав, конечно, но нам атаковать после третьего залпа, а ещё и второго не было… Млять! Лёгок на помине!

Там и после первого-то залпа «смешались в кучу кони, люди» – в точности по Лермонтову! Обезумевшие лошади передних, спотыкаясь о трупы тех, кого угораздило оказаться передними ранее, храпели и пятились, многие взвивались на дыбы, некоторые даже сбросили седоков – это нумидийцев-то! А сзади напирали новые, ещё не понявшие юмора, кого-то задавили, кого-то затоптали, и в это ржущее и галдящее месиво с хряском впечатывались стрелы и свинцовые пули. И тут снова грохнули наши пушки. Сицилиец Диокл всё-таки успел сделать мне пяток казнозарядок со сменными зарядными каморами – по пять на ствол. С запасом, чтобы хватило наверняка. Мы решили ограничиться тремя залпами, а четвёртый, для деревянных стволов уже опасный – только уж в самом крайнем случае. Снова каменная картечь выкосила чуть ли не полусотню этих несчастных дикарей. Остатки уцелевших передних уже и рады были бы задать стрекача, средние, схлопотав по второму боекомплекту наших полиболов и въехав уже, что здесь им не тут, тоже честно пытались развернуть пляшущих взбесившихся коней, и даже напирающие задние, тоже кое-что поняв, начали осаживать скакунов, да только те не успели ещё погасить инерцию набранного разгона. И в эту свистопляску продолжали добавлять жара наши лучники и пращники, копейщики за рогатками бросили изображать грубое подобие греко-римской «черепахи» и тоже принялись метать дротики, и даже Серёга снова ссадил кого-то с коня из арбалета. Счастливчик! Увы, мне – нельзя…

Но вот наконец-то и третий залп. Противник, потерявший уже почти половину своего состава и весь свой лихой кураж, сейчас того и гляди брызнет врассыпную, а нам не надо врассыпную, нам толпой его гнать надо.

– Командуй! – шипит Нистрак, брызгая слюной. – Время!

– Кавалерия! За мной! – рявкнул я, обнажая меч и пришпоривая пляшущего от нетерпения Негра.

– Англия и Ланкастер! – прикольнул Серёга, насмотревшийся в своё время в той прежней жизни «Чёрной стрелы».

– Следом держись, сэр Дэниэл хренов! – осадил я его. – Если убьют на хрен – на глаза не показывайся! Ни мне, ни Юльке! Понял?

Откровенно говоря, я не очень-то уверен, что та Юлька будет, если что, так уж сильно по нему убиваться. Нет, сволочью и эгоистом мне быть однозначно и по-любому, это к бабке не ходи, но лучше всё-таки будет, если я окажусь им не за то, что не уберёг, а за то, что не дал отличиться и прославиться. Ведь эта оторва, если уж придётся, горевать будет своеобразно и, насколько я её знаю, скорее всего предпримет очередную попытку затащить меня в койку – ага, утешить несчастную в её горе. Оно мне надо, спрашивается?

Что там пробубнил в ответ Серёга, я уже не услыхал, поскольку всё потонуло в торжествующем рёве наших испанцев. А потом мы врезались в ошеломлённое и впавшее в панику нумидийское месиво, которому нельзя было дать разбежаться. Кочевники – это ведь контингент ещё тот. Если ты их опрокинул и разогнал по степи – это, конечно, тоже победа, да только грош ей цена. Как только минует опасность – пройдёт и пережитый с ней страх, а вот ярость и жажда мести за убитых сородичей останутся и возрастут. Дикари снова соберутся где-то в другом месте, скорее всего даже заранее условленном, и если их соберётся достаточно – начинай всё сначала. У того же Мамая – после того знаменитого разгрома на Куликовом поле и бегства вояк врассыпную – уже через пару месяцев снова собралось внушительное войско из тех сбежавших и рассеявшихся. И неизвестно ещё, как бы сложилась судьба Дмитрия Донского и Москвы, не форсируй уже в тот момент Волгу войска хана Тохтамыша, после чего Мамаю стало как-то не до Москвы с Дмитрием. Но у нас ведь, в отличие от того Дмитрия, сильного союзника в нумидийских степях как-то не завелось, а бить одних и тех же нумидийцев несколько раз – слово «загребёшься» пишется с мягким знаком. Чем больше мы их уконтрапупим здесь и сейчас – тем легче нам будет житься в дальнейшем.

К счастью, наши испанские кони крупнее, сильнее и резвее нумидийских, и это сказалось сразу же. А потом сказалось и наше преимущество в вооружении. Надо отдать дикарям должное – они попытались организоваться и принять бой. Кто-то сменил убитого картечью главаря, по толпе прошла команда – это же степняки! Как те же аппачи, млять, только без перьев! Ну, на перья-то нам насрать, главное – хоть без луков и винчестеров. Дротиками-то они попытались нас встретить, но метать те дротики умеют и испанцы. А потом пошла рукопашная кавалерийская рубка, в которой наши мечи, фалькаты, щиты и шлемы оказались решающим фактором. Мало у кого из нумидийцев были хоть какие-то годные для боя клинки, в основном лишь деревянные дубинки, практически бесполезные против хорошо вооружённых профессионалов. У нас же кое-кто и «рогатое» савроматское седло успел освоить, а я ведь ещё и стременами обзавёлся при первой же возможности. С ними тут натянул повод, поднял коня на дыбы, привстал в стременах – и руби с оттяжкой на себя. Прямой клинок меча, правда, не очень-то для такого режущего сабельного удара приспособлен, но выгнутая вперёд фальката – тем более, а до настоящих сабель античный мир как-то не дорос. Да и хрен ли от них толку без полноценных сёдел и стремян? Но и та фальката в руках умеющего с ней обращаться испанского ибера – оружие ведь страшное, а верховой езде без седла и стремян они тоже обучены с детства, и отмахнуть попавшемуся бездоспешному противнику башку вместе с плечом и рукой для них – дело техники.

Вскоре, как и следовало ожидать, уцелевшие в бою нумидийцы обратились в беспорядочное бегство, но разве уйдёшь на чахлом нумидийском коньке от испанского? Их ещё оставалось где-то между полусотней и сотней, точнее мне считать было некогда, и теперь мы просто гнали их, охватив полумесяцем, дабы не разбежались. Мне пришлось сдержать пыл наших испанских рубак, и удалось это лишь благодаря помощи Нистрака, поскольку большинство людей были его. Не здесь должны были окончить свои дни эти последние уцелевшие разбойники – тем более что они пока что ещё и не последние…

Если кто-то решил, будто мы в этой маленькой долинке проводим основную операцию, то напрасно. Будь это так шикарно – тесть прислал бы мне в помощь не одну только сотню Нистрака, а как минимум ещё парочку, и уж с такими силами я и операцию проводил бы несколько иначе. Но в том-то всё и дело, что наша-то операция была сугубо вспомогательной, обеспечивающей более полный успех основной, а основную проводил Арунтий, и эта недоданная мне пара сотен требовалась там ему самому. Ведь по данным разведки нумидийцев отправилось в этот набег около полутора тысяч, и если против нас действовали три или четыре сотни, то против него там, получается, – более тысячи. У него, конечно, и у самого сил поболе нашего, да и не один он там воюет, но один хрен легко там не будет. Как раз туда мы и гоним остатки «своих» нумидийцев. Возглавляющему набег племяннику Масиниссы тоже, надо полагать, нелегко, и от подкрепления в виде своего высланного против нас отряда он едва ли откажется. Вот мы и гоним к нему означенное подкрепление – то, что от него осталось. Ну и сами, само собой, в качестве сюрприза – ведь основным нумидийским силам тоже крайне нежелательно позволить разбежаться. Совсем другие у нас с тестем планы на их судьбу.

А на равнине, куда мы выгнали преследуемых, развёртывалась совсем другая баталия, куда масштабнее только что выигранной нами. Мы подоспели как раз к тому моменту, когда испанская конница Арунтия практически отрезала противостоящим ей нумидийцам пути отхода. Оставалось лишь узенькое горлышко, через которое мы загнали в мешок «своих» бандитов и которое затем заткнули, замкнув конное полукольцо. Нужно ведь, чтобы всё это дело закончилось здесь, на карфагенской территории. Масинисса-то к нам со своим войском не вторгся, а значит, и войны официальной он между Карфагеном и Нумидией не начинал, и следовательно, юридически мы не воюем с Нумидией, а просто пресекаем уголовный разбой на своей земле, не нарушая условий договора с Римом. Если дикари вырвутся из окружения, то преследовать их мы будем вправе только до границы, а пересечь её мы уже не вправе, потому как это тогда будет уже вооружённое вторжение на суверенную территорию Нумидии, то бишь военные действия, Карфагену запрещённые. И как хочешь, так и управляйся с бандитами, но только на своей территории.

Сам племянник Масиниссы ещё не знал, что находится в мешке, но его самые передовые отряды, уже перевалившие гряду холмов, вот-вот должны этот неприятный факт обнаружить. Ведь кроме конницы в этом деле участвовала и пехота. Не позавидуешь тяжёлой линейной пехоте в строю, лишённой поддержки со стороны других видов войск и окружённой нумидийской конницей. Но здесь дело обстояло с точностью до наоборот. В окружение, тщательно спланированное и подготовленное, угодили на сей раз сами лихие нумидийцы. Арунтий, не мудрствуя лукаво, проделал с ними тот же примерно фокус, что и я, только его замануха была круче – пять «тачанок» с полиболами, да ещё и не простых пароконных, как мои, а четырёхконных – квадриг. А четыре лошади, хоть они и сложны в управлении, требуя высочайшей квалификации от возничего, так зато и тянут колесницу вчетвером, и верховым догнать её весьма проблематично. И хотя у них предупреждающей надписи «Хрен догонишь» сзади нет, нумидийцам пришлось убедиться в этом на деле. А какой был соблазн! Мало того что для нумидийского аристократа и сами-то «пулемёты» представляли собой великолепнейшую добычу, какой не мог похвастать ни один из его предшественников, так ещё ведь и экипажи «тачанок» мой тесть вырядил поголовно в те бронзовые анатомические кирасы – ага, надраенные до зеркального блеска. Раззадоренные сверканием роскошных ништяков и возможностью отличиться перед вождём, а затем ещё и разъярённые гибелью угодивших под обстрел товарищей и сородичей, передовые сотни разбойников ринулись в погоню, а все остальные двинулись за ними следом. Появившаяся с флангов испанская конница, неожиданно богатая лучниками, невзирая на блеск шлемов и фалькат, сама по себе соблазнительной целью не выглядела, но и от ранее выбранной цели преследователей не отделяла, и племянник Масиниссы решил, что оторвётся. Это на близкой дистанции сказываются сила и прыть испанских лошадей, но на дальней важнее вес всадника и его снаряжения, а впереди путь представлялся свободным – равнина, скачи по ней, куда хочешь. А конные иберы пока что и не стремились сблизиться, поддерживая противника в уверенности, что его судьба всё ещё в его собственных руках.

Тут нарисовались мы, а из-за холмов затрубили трубы – захваченные ранее ещё Ганнибалом и перенятые затем карфагенской армией трофейные римские букцины. Это был условленный сигнал для конницы – гнать противника на источник сигнала. Спереди к племяннику Масиниссы уже спешили гонцы от его передовых отрядов, но сзади напирала наша конница, а тут ещё подоспели и три моих «тачанки». Нагнали нас, выехали немного вперёд, лихо развернулись, и кельтибер Бенат снова с упоением завертел рукоятку своего «пулемёта». Следом за ним то же самое сделали два других «пулемётчика», затем к ним присоединился десяток наших конных лучников, а к ним – и лучники соседних отрядов. Решись нумидийский вождь на конную сшибку – скорее всего, спас бы и себя, и не столь уж малую часть своего буйного воинства. Ведь их было более чем вдвое больше нашего, и уж треть-то точно прорвалась бы. Но густой дождь стрел и пуль, блеск мечей и фалькат, а главное – тот панический ужас, распространяемый пригнанными нами соплеменниками, как-то не способствовали принятию такого героического решения. Да и лошади их как-то не горели желанием схлестнуться с крепкими, коренастыми и большеголовыми лошадьми испанцев. А настрой лошадей – он ведь тоже для конницы немаловажен. И вождь сделал ошибку, решив прорываться вперёд. Но это мы знали, что он сделал ошибку, а сам он – ещё нет. Вот перевалит холмы – тогда узнает…

Помимо испанской конницы у Арунтия ведь имелась под рукой и гораздо более многочисленная – втрое примерно – испанская пехота, основной костяк которой составили ветераны Ганнибала. А кроме испанцев были ведь ещё и этруски – как легковооружённые, аналогичные римским гастатам, так и тяжеловооружённые фалангисты, пополненные ещё и освобождёнными рабами-македонянами. Тесть-то ведь купил их в разы побольше моего! Преследуемые нашей конницей, нумидийцы вынеслись прямо на построенную и готовую к бою линейную пехоту, принявшую на свои щиты залп дротиков и перешедшую затем в размеренное наступление. Кольцо между нашими смертоносными клинками и не менее смертоносными копьями пехотинцев неумолимо сжималось, и оставался лишь один узкий коридор, пока ещё, казалось бы, никем не перекрытый. Так оно и показалось племяннику Масиниссы, направившему туда на прорыв все свои силы. Но тут снова затрубили трубы, наша конница поднажала, врубившись в отставших разбойников, испанская и этрусская пехота добавила копьями, загоняя в коридор это визжащее от ужаса стадо, а на выходе из него тем временем вдруг – как чёрт из табакерки – нарисовалась ливо-финикийская пехота одного нашего хорошего знакомого – молодого и перспективного хилиарха Бостара.

Нумидийцы опешили, но долго колебаться мы им не дали. Развязка близилась, и уже не было смысла беречь силы коней. Мы пустили их в галоп, и наши клинки быстро продемонстрировали дикарям всю губительность замешательства. Бандиты беспорядочно заметались. Часть из них запоздало рванулась нам навстречу и почти вся полегла в лихой кавалерийской рубке, но несколько всё же прорвались. Лучники вскинули свои луки, но я остановил их:

– Отставить! Пусть их жизнь и свобода станут им наградой за их смелость, а их соплеменники в Нумидии пусть узнают от них, какая судьба ждёт их здесь!

Основная же масса дикарей, окончательно обезумев от ужаса, ломанулась от наших клинков прямо на копья ливийцев. Те только этого и ждали. Быстро и слаженно сомкнув интервалы между шеренгами, они образовали плотный строй, ощетинившийся непроницаемой стеной копий. Лошади разбойников захрапели и заупрямились похлеще ишаков, и впервые в жизни эти искуснейшие наездники ничего не смогли поделать со своими скакунами. А пехота, перейдя на лёгкий бег, не нарушающий строя, нанизала на свои копья самых передних. Заржали раненые лошади, взревели люди, заметались ещё целые. Повернуть на нас и прорываться? Раньше это надо было делать, когда был у них ещё простор для разгона, без которого не выйдет лихой кавалерийской атаки, а не теперь, когда мы сами уже врезались в их беспорядочную толпу и сминаем её.

Это сломило их окончательно. Один за другим нумидийцы начали спешиваться, бросать оружие и поднимать руки…

С пленным нумидийским вождём обращались, естественно, учтиво. Всё-таки он царский племянник, да и вообще человек он образованный, не чета остальным дикарям, в детстве воспитывавшийся в Карфагене, что для нумидийской аристократии было вообще делом обычным. В общем – не такой уж и дикарь. Вдобавок он не психовал и не грозился всесильным дядей, а сразу же конструктивно предложил нашему боссу обсудить условия своего освобождения и сумму причитающегося с него выкупа. Ради налаживания впредь хороших добрососедских отношений с Масиниссой Арунтий весьма прозрачно намекнул на готовность отпустить его племянника и «за так». Но ох уж эта мне дикарская гордыня – дурень отказался, заявив, что ему стыдно возвращаться домой, не выкупившись из плена за достойную его сумму! Это натолкнуло меня на дельную мыслю. Точнее, я вспомнил прочитанных в школьные годы дрюоновских «Проклятых королей». Там после Пуатье англичане собрали всех пленных французских рыцарей вместе и предложили им самим назначить за себя выкуп. Поодиночке-то они, возможно, и торговались бы из-за каждого ливра, но собранные все вместе, друг перед другом – распустили свои павлиньи хвосты и принялись состязаться меж собой, кто из них круче, а значит – дороже стоит. Рассказав тестю вкратце суть, я предложил ему проделать аналогичный фокус с попавшими в наши лапы родовитыми нумидийцами. Как я и ожидал, вышло ещё хлеще, чем у тех англичан с теми французами. Если уж те европейские аристократы, к тому времени давно уже люди воспитанные и приученные к хорошим манерам, едва получив возможность померяться меж собой хренами, тут же занялись этим со всем обезьяньим азартом, то что взять с этих куда более высокопримативных африканских детей природы? Знатные нумидийцы едва не подрались меж собой!

Первым назначить за себя выкуп мы предложили самому чмошному из них, не имевшему даже кожаного анатомического панциря. И выпали в осадок, когда это чмурло, оглянувшись на остальных и что-то прикинув в уме, вознамерилось выкупиться на волю за двадцать лошадей, пятьдесят коров, триста овец, десяток молодых и крепких рабов и тридцать слоновых бивней.

– Это ведь много для тебя, – попытался урезонить его Арунтий. – Разве у тебя есть столько? Откуда ты возьмёшь такое богатство?

– Род соберёт! – заявил этот недовождь. – Пусть только попробует не собрать! Вернусь – головы тогда всем поотрываю!

Прочим пришлось уже ориентироваться на этого – по аукционному принципу «кто больше». Когда очередь дошла до главного вождя, то и оперировали уже – в той же примерно пропорции – сотнями конских и коровьих голов, тысячами овечьих, до сотни рабских и до трёхсот бивней. Естественно, и царскому племяннику было ну никак нельзя уронить своего достоинства перед нижестоящими, и он – наверняка скрепя и сердце, и прочие внутренности – предложил за себя выкуп, равный доброй трети от суммарного за всех остальных. Впрочем, уж ему-то мой хитрый тесть подсластил пилюлю, подарив от всей своей широкой души полный комплект селевкидской брони, едва ли имевшийся даже у самого Масиниссы, крепкого – как раз под стать тем доспехам – фессалийского жеребца и рабыню-гречанку – шикарную фигуристую синеглазую блондинку. Всё это, конечно же, стоило гораздо меньше самого выкупа, но для полунищей и полудикой Нумидии являлось редчайшей и потому безумно престижной роскошью.

Прикинув хрен к носу, я понял, что Арунтий вовсе не забыл наших обсуждений будущих набегов. Мы тогда говорили о том, что в первый набег, пробный, пойдёт лишь обыкновенное нумидийское ополчение, и его мы отразим, как оно и вышло у нас сейчас в лучшем виде. Но вот дальше изобиженный своей неудачей царский племянник вполне мог попросить у венценосного дяди и настоящее войско, да ещё и со слонами, и вот тогда нам придётся туго. Тесть, оказывается, всё это тоже как следует обмозговал, да и позаботился о том, чтобы племянник Масиниссы не был так уж сильно изобижен.

Более того, развив творчески мою честно скоммунизженную у Дрюона идею о самоназначении выкупа, Арунтий решил ещё и отпустить всех знатных нумидийцев под честное слово. Ну, точнее – под торжественную клятву всеми богами и тому подобным и, само собой, друг перед другом. Возьми он её с каждого по отдельности с глазу на глаз – добрая половина наверняка нагребала бы, а вот так, скопом – продолжилось их меряние хренами друг с другом, понты ведь для обезьян дороже денег, и судя по их сцепленным зубам и не слишком весёлым физиономиям, идея нагребать победителя возникла почти у каждого, но сразу же и угасла. Тесть же мой убивал этим сразу двух зайцев – и нехилое великодушие демонстрировал, после которого весьма затруднительно будет нумидийцам сохранять к нему враждебность, и сбор назначенного выкупа изрядно ускорял – ведь сами же отпущенные теперь, дабы чести своей не уронить, в лепёшку расшибутся и свои роды до нитки оберут, да ещё и со скоростью экспресса. Теперь ведь они ещё и на скорость меж собой соревноваться будут – кто скорее выкуп за себя заплатит и тем самым достоинство свободного человека себе вернёт.

Для весьма небогатых в целом нумидийских родов это оборачивалось сущим разорением, и выкупать рядовых пленников было бы уже явно не на что, а значит, их уже ожидала продажа на невольничьем рынке, но это нумидийскую знать, похоже, не очень-то волновало. Кто-нибудь ещё строит какие-то восторженные иллюзии по поводу древнего «родо-племенного коммунизма»?

Но это проблемы самих нумидийцев, которых мы на свою территорию не звали. Нам нужно было преподать им урок, что такое хорошо и что такое больно, и уж его мы им преподали в лучшем виде. Не столько от лица карфагенского государства, сколько от лица клана Тарквиниев. А перед карфагенским государством отличился, проведя маленькую, но победоносную войну – и не без нашей помощи, что немаловажно – хилиарх Бостар, и теперь Совету Ста Четырёх нелегко будет подыскать более достойного для дальнейшего продвижения по службе. В общем, хорошо поработали, плодотворно. Вот разгрёбёмся с добычей и свежепойманными рабами – и до дому до хаты, где меня Велия с Софонибой, поди, заждались…

Арбалетчики в Вест-Индии

1. Двигатель реальной политики

Уфф! Класс! Тьфу, зараза! Накрывшая прямо с головой волна заставила отплеваться и отфыркнуться, но мне насрать на это мелкое неудобство. Я ведь и не ждал идеальной озёрной глади в Атлантическом океане. Зато какой же кайф, кто понимает! Вот наплаваться сейчас вволю, назагораться под тёплым солнцем шикарной Косты дэ ла Луз – и в отель, в номер! Коктейль со льдом подегустировать, кондиционер врубить, выкурить крепчайшую и ароматнейшую кубинскую сигариллу «Монте-Кристо». Включить комп, войти в интернет, Велию – уже переодевшуюся из пляжного бикини в не менее эротичные топик с мини-юбкой – на коленки к себе усадить и обнять, а впереди у нас – ага, джакузи и широченный сексодром…

Ага, размечтался, мля! Во сне это выглядело прекрасно, но наяву – мыылять! Омерзительнейшее это занятие – закатывать губы обратно! Нет, ну море-то ничем не хуже того, современного, даже лучше – уж всяко почище по крайней мере. Пляж – этот поуже, не окультурен, ну так ведь зато пейзаж не испорчен этими угрёбищными пластиковыми топчанами, по которым я совершенно не ностальгирую. А вот как раз о том современном навороченном отеле со всеми удобствами даже мечтать не следовало – вот, прокрутил я мысленно повтор сна, а на хрена? Зачем зря расстраиваться? Вместо коктейля со льдом – просто охлаждённое в погребе слабенькое вино – хорошее, вкусное, но без льда. Вместо кондиционера – в лучшем случае раб-опахальщик, вместо электронной почты на «мыле» – раб-посыльный, вместо развлекательных интернет-порталов или пускай даже вульгарного зомбоящика, не говоря уже о дивиди-плейере с кучей дисков – греческий театр, а если загребал уже его не балующий разнообразием традиционный репертуар – тогда уж изволь обзаводиться собственным театром с труппой актёров-рабов. Ну, до такого изврата я ещё пока что, хвала богам, не докатился, и крепко надеюсь, что не докачусь и впредь, а вот за потомков – увы, зарекаться уже не рискну. С того света я ведь их уже не проконтролирую, а окружающий античный социум – он ведь затягивает. А с волками жить – сам шерстью обрастёшь. Если не сожрут до того. Мне повезло, не сожрали, но шерстью обрасти, дабы соответствовать своему месту в стае – это уж изволь, будь так любезен. И будь доволен, что ты – в стае, а не в стаде. Разницу надо разжёвывать?

И Велия сейчас не со мной, а в Карфагене. Корабли нынешние – тоже далеко не навороченные круизные лайнеры с каютами первого класса, а волна за Гибралтаром – уже океанская, да и на самом Средиземном море бывает временами суровой, и тащить с собой сюда жену, которая уже на последних месяцах беременности, – мы с ней пока ещё с ума не свихнулись, тесть – тем более. На подходе уже первый потомок, за которого я зарекаться не рискну, но всячески позабочусь о том, чтобы он и сам собственной волей кое от чего излишнего зарёкся, а кое-чем нужным и полезным – озадачился. По всем признакам уже видно, что пацан будет, и это меня, ясный хрен, ни разу не печалит. С пацаном ведь не в пример проще возиться, чем с девкой, да и наследник как-никак. Назвать решили Волнием – в честь прадеда. Давать имя сыну – прерогатива отца, хоть по этрусским обычаям, хоть по турдетанским, и мой тесть, в таких вопросах весьма тактичный, не потребовал, а лишь попросил. Но я ж тут разве хоть раз против? Волний Максимович, если по-русски – тоже звучит очень неплохо, а врастать в окружающий социум хотя бы по внешним признакам один хрен приходится. Правду о нас знают только те единицы, которым положено, а от всех прочих маскировать надо наши отличия, дабы на посторонний глаз они не выходили за рамки допустимых индивидуальных чудачеств…

А волна прибоя – уфф, хороша-то как! Тьфу! Опять захлестнула, мля, зараза! Вот не расставил бы ноги пошире на прибрежной отмели – так сшибла бы на хрен с ног – красота, кто понимает! Жаль, понимают не все…

– Разве не лучше в бассейне?

– Ну, скажешь тоже! Не жил ты у нас, Фабриций! Бассейн – это бассейн, а море – это море!

– Ну и что? Просто большая и глубокая лужа, солёная и бурная. Волна вот с ног сбивает, захлёстывает – я же видел, как ты отплёвывался! Не понимаю я, вот какое в этом удовольствие?

– Для кого как. Ты всю жизнь прожил на морском побережье, а я бывал на нём лишь короткое время и далеко не каждый год. И не на таком море, а на гораздо худшем. Мне есть с чем сравнивать. Вот нас сейчас здесь несколько человек – хорошо, просторно, а там народу бывало столько, что и ступать-то надо было аккуратно, чтоб не споткнуться по пути об кого-нибудь!

– Даже так?

– Да, так и было. Часто из-за этого даже и не ездил на море, а купался и загорал на ближайшем к дому озере – жалкое подобие, конечно, но хотя бы народу поменьше. Ну, если получалось взять отпуск летом.

– А зачем летом? Ведь жара же!

– Это у вас здесь жара, а у нас там лето – как у вас зима. Ну, почти…

– Верно, я и забыл – ты ж рассказывал. Не укладывается у меня такое в голове, вот и забываю. Но теперь ты достаточно наотплёвывался от солёной воды?

– Ну, на сегодня – пожалуй, гы-гы!

– Ну ты и ненасытен, Максим! Как ты это называешь? Сделаться хреном?

– Ага, охренеть. Не жил ты у нас, Фабриций…

Мой босс, Тарквиниев Фабриций Арунтиевич, если на русский лад – гражданин Карфагена, этруск, языческого вероисповедания и эксплуататорско-рабовладельческого происхождения, не состоял, не был, не привлекался, не имеет, не участвовал. А заодно он – старший сын и законный наследник «досточтимого» Арунтия, моего тестя и наследника главы клана Тарквиниев, ещё более «досточтимого» Волния, и при этом он вовсе не такой изнеженный сибарит, какими не так уж и редко бывают сынки большинства финикийских олигархов. Мать-то его была финикиянкой как раз из таких, но отец его, который как раз был, состоял и участвовал, ещё в подростковые годы выбил из сына всю эту финикийскую олигархическую дурь и воспитал – ну, не совсем уж в ежовых рукавицах, но достаточно сурово. Ну так как ещё должен был воспитывать своего сына-наследника ветеран Второй Пунической? И вырос этот полуфиникиец-полуэтруск вполне нормальным мужиком. Ну, пускай не в кайф ему отплёвываться от морской воды, кайфует он в бассейне, но когда мы полезли купаться в море – полез с нами и он. И такой класс плавания в бурных волнах нам показал, что мы прихренели. Типа, получше нас может, если захочет. Ну, это дело можно только приветствовать. Мой непосредственный в этой командировке, как-никак, и видно уже по всему, что подход у него к делу отцовский, не дурак, не заносчив, не избалован – сработаемся. Да собственно, уже практически сработались.

– У нас важный гость, и он ждёт нас, – напомнило непосредственное начальство.

– Ты прав, досточтимый, – я перешёл на деловую форму, показывая готовность спуститься с небес на грешную землю. Это в узком кругу мне как зятю правящего кланом семейства дозволена некоторая фамильярность, а при посторонних субординация должна соблюдаться неукоснительно. Для моей солдатни и я сам просто Максим, когда мы с ними «вне строя», но в служебной обстановке – ага, аж целый «почтенный». Дисциплина есть дисциплина, потому как без неё это уже не служба, а балаган.

Гость же наш и в самом деле весьма важен, и заставлять его ждать – моветон-с. На пляж он с нами не пошёл – чего он не видел на тех пляжах? А вот роскошный бассейн для него – экзотика, которой он и наслаждается, покуда мы «маемся дурью». Вернувшись, мы плюхаемся туда же и смакуем поданные рабами чаши превосходного вина. Гость же наш, похоже, уже обдумал сказанное ему ранее и готов к конструктивной беседе. Для него ведь она важна ничуть не меньше, чем для нас.

Ликут, сын Вириата – не того Вириата, который войдёт в историю, тот ещё не родился и родится ещё нескоро, а совсем другого, ничем не знаменитого – мелкий вождь мелкой лузитанской банды, масштабами своей деятельности никого не впечатляющий и впечатлить при своих ничтожных силах неспособный. Просто он толковый и удачливый атаман разбойничьей шайки, оказавшийся не тупорылым отморозком, а человеком вполне вменяемым, что для нас куда важнее его наличных сил. А силы – дело наживное, на что ему и был дан весьма прозрачный намёк…

– И всё-таки я не понимаю, – сказал нам сей означенный Ликут, тактично дав додегустировать вино. – Для чего это нужно мне – понятно. Но для чего это нужно вам? Ведь не просто же так вы даёте мне для моего отряда опытнейших воинов и огромнейшие по нашим лузитанским меркам деньги. Вы же прекрасно знаете, что сейчас я совершенно ничего не могу дать вам взамен. Значит – я должен буду дать вам что-то позже, когда я сделаю то, что задумал? Что понадобится вам от меня тогда?

– Твоя дружба, Ликут, – ответил ему Фабриций, – дружба и взаимопонимание. Разве плохо для нас иметь в числе друзей – ну, скажем, царя всех лузитанских поселений в долине Тага?

– Целого царя? – лузитан озадаченно почесал бороду.

– На это, конечно, не хватит того, что мы даём тебе сейчас, но ведь мы же дадим потом ещё. Сейчас мы даём тебе пока что только то, что ты уже в состоянии употребить с пользой для дела. Сможешь больше – дадим больше.

– Многие другие вожди в твои годы достигли гораздо большего, чем ты сейчас, – добавил я. – А чем они лучше тебя? Умнее? Удачливее? Отважнее?

– Вы что, издеваетесь? Сами же прекрасно всё понимаете, в чём тут дело! Они родовитее меня. Им помогали их влиятельные отцы и прочая родня. Нетрудно им достичь большего при такой поддержке!

– А при той, которую предлагаем тебе мы?

– Вот я и хочу понять, в чём тогда ваш интерес. Допустим, захватил я несколько поселений, утвердился в них, добился их признания в качестве вождя – чем я расплачусь с вами за вашу помощь?

– С нескольких поселений – ещё ничем, – пояснило ему моё непосредственное начальство. – Ты просто докажешь нам этим, что деньги вложены в тебя не напрасно, и при большей помощи ты способен на большее.

– Хорошо, допустим, получил я от вас вторую помощь, побольше этой, подмял под себя всех соплеменников долины, уселся над ними царём – чем я тогда расплачусь с вами? Мой народ небогат. Вы хотите, чтобы я полностью разорил его?

– Вовсе нет. Мы хотим, чтобы ты стал сильным и влиятельным царём, дружба которого нам не повредит.

– И в чём же должна будет выразиться моя будущая дружба с вами?

– Лузитаны – очень беспокойный народ, и от этого страдают все их соседи. И не только ближайшие. И нам бы очень хотелось, чтобы объединивший их под своей властью царь навёл среди них в конце концов порядок и направил всю эту их неуёмную отвагу в какую-нибудь приемлемую для нас сторону. Например, попробовал бы объединить всю Лузитанию, а не одну только свою долину…

– Лузитаны должны убивать лузитан? Когда кругом столько иных племён? Кто же на это пойдёт?

– Разве твоих соплеменников не беспокоят набеги кельтиберов? Почему бы им не объединить силы против них?

– Ну, не так уж и сильно они нас беспокоят. Мы сами беспокоим их не меньше и безо всякого объединения.

– Набег объединёнными силами дал бы твоим соплеменникам гораздо больше добычи. Тебе самому – тем более…

– Да какая там с тех кельтиберов добыча? Богатая Бетика – куда более лакомая цель для лузитанской молодёжи! Вы хотите, чтобы я удержал её от набегов на Бетику?

– Это было бы неплохо.

– Но как я их удержу? Вы же прекрасно знаете моих соплеменников. Мне будут повиноваться лишь до тех пор, пока будут твёрдо уверены в том, что я правлю ими в их же собственных интересах. Кто послушает меня, если я вздумаю запретить им славное и выгодное для них дело?

– А ты им его и не запрещай. Ты им его просто дружески отсоветуй. Дело ведь опасное, турдетаны многочисленны, а их ещё и римляне защищают. Если малыми силами в набег идти – верная погибель. Надо сил побольше собрать, да обдумать всё хорошенько. А пока они обдумывать будут, ты нас предупредишь. А мы уж покажем твоим бузотёрам, как плохо не слушаться добрых советов своего царя. Прочие увидят это и будут слушать тебя внимательнее. Разве лучшее послушание твоих подданных повредит тебе?

– А если старейшины примут решение о всеобщем набеге на Бетику?

– Прямо сразу?

– Ну, не сразу, конечно. Сначала будут мелкие набеги, которые вы отразите. Но после этого могут уже и большого набега захотеть. От меня потребуют возглавить его, и по обычаю я не вправе отказаться, если хочу остаться их царём. Ну и как мне тогда быть?

– Возглавишь и поведёшь. Это же твой народ, а ты – его царь.

– Но ведь это же война! Какая уж тут дружба?

– Да, это война. Но воевать можно ведь по разному. Разве друзья не договорятся между собой о взаимопонимании даже на войне?

– И как вы это себе представляете?

– Ты согласуешь свои планы с нами, и мы с тобой договоримся, где и на кого ты нападёшь удачно, где тебя отразят, а где ты и сам отступишь перед превосходящими тебя силами. После этого ты будешь действовать так, как и договорились, и предупреждать нас обо всех случаях неповиновения тебе, а мы позаботимся, чтобы как договаривались, так и выходило, а не повинующиеся тебе жестоко поплатились за это.

– Значит, вы не против моих набегов на Бетику?

– Мы же знаем твоих соплеменников. Мы понимаем, что набеги неизбежны, но хотим взаимопонимания в их проведении.

– Чтобы не пострадали ваши интересы? Ну так назовите мне их, и я тогда укажу своим разбойникам, что и где им не сметь трогать и вообще обходить десятой дорогой. В этом меня, пожалуй, и молодёжь послушает, если я объясню их вожакам…

– А вот этого как раз делать не надо. Зачем о нашей с тобой дружбе знать всем и каждому? Мы даже приготовим специально для твоих мародёров такую добычу, которая не разорит нас, но будет хорошо известна всем как наше имущество. Его пускай грабят и портят, дабы вся Бетика знала, что и мы тоже, как и все, страдаем от ваших набегов.

– И всё-таки, в чём же тогда ваша выгода?

– Ты же будешь нападать в основном на незащищённые или слабозащищённые поселения. Среди них будут те, которые по требованию римлян срыли свои укрепления и сдали оружие. Римляне обещали им защиту, но защитить их не смогут – особенно если одновременно другие твои отряды подступят к поселениям италийских колонистов.

– Вы хотите нового восстания турдетан против Рима?

– Вовсе нет. Мы хотим только, чтобы Рим выполнил своё обещание и защитил их от тебя и твоих соплеменников.

– И каким образом?

– Для этого Риму понадобится местный союзник, который прикроет Бетику от твоих набегов.

– И кто им станет?

– Ну какая тебе разница, Ликут? Тот, кому мы поможем стать им, как помогаем тебе. И с ним ты тоже будешь дружить – тайно, конечно. А для всех, кому о вашей дружбе не полагается знать, вы с ним будете злейшими врагами.

– Но ведь мне тогда придётся воевать с ним! Или я чего-то недопонял?

– Да, ты будешь с ним воевать, – разжевал я ему, – Мы потом договоримся уже с вами обоими, как именно всё это будет происходить…

В общем, покидал нас этот свежеиспекаемый нами лузитанский царёк в полной прострации от нашего политического цинизма. Нет, он, конечно, был наслышан краем уха о некоторых подробностях «войны» Кулхаса с Кордубой, и понятие договорных военных действий ему было известно, но не до такой же степени! И это ведь он ещё не знал всего!

– Ну вы с отцом и интриганы! – прикололся после того Фабриций, для которого такая степень политического цинизма тоже была внове. – Я с вас… эээ… делаюсь хреном?

– Ага. Я и сам с нас хренею.

А ближе к вечеру нас посетил и будущий турдетанский «друг и союзник Рима». Миликон был одним из мелких турдетанских вождей, подвластных в своё время Кулхасу и участвовавших в его мятеже, и хотя тот мятеж прекратился мирно, а в новом он явного участия не продемонстрировал, римские власти со временем вполне могли припомнить ему старое. Во избежание этого Миликону не повредило бы «искупить вину» и уж всяко не следовало раздражать новых хозяев страны дополнительно. А легко ли не раздражать их, когда сами римляне не очень-то стараются не раздражать турдетан?

– Два соседних городка Катон заставил сдать оружие и срыть стены! – поведал он нам то, что мы знали уже и без него. – Вот как им теперь от лузитан защищаться, когда эти разбойники в очередной набег припрутся? Римляне защитят? Что-то верится с трудом!

– Нам тоже! – заверил его Фабриций.

– И кто же нас тогда защитит?

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – глубокомысленно изрёк я. – Если не ты, то кто же?

– И каким же образом? Проклятые римляне и к моему-то городку уже начинают приглядываться – уж больно удобное место он занимает и уж больно хорошие земли у его жителей! – этим он нам с Фабрицием никакой Америки не открывал – по этой причине мы и выбрали именно его из нескольких ему подобных и ничем его не худших…

– Один городок возле Кордубы – совсем такой же, как и мой, и вождь его – мой хороший знакомый, – продолжал просвещать нас Миликон. – Так к нему эти римляне тоже приглядывались так, как сейчас ко мне. Он даже и в кулхасовском мятеже не участвовал, в этом новом – тем более, незачем ему это было, и уж подавно ничего такого не замышлял. А когда Катон подавил мятеж – его тоже не разоружали, но начали приглядываться. Пару месяцев назад на одну из его деревушек кельтиберские разбойники напали, он их нагнал и побил, а главаря ихнего судил и на суку вздёрнул. Всё это было справедливо и по обычаю, и на своей земле он был в своём праве. Да только вот те кельтиберы оказались римскими наёмниками! Прошла всего пара недель – и к городку подступил отряд римлян, а с ними несколько отрядов илергетов и тех же кельтиберов из вспомогательных войск. Обвинили его в нападении на римские войска и в подготовке мятежа. И что он мог с ними поделать? Городок разграбили, всех жителей увели и продали в рабство, его самого увезли в Новый Карфаген на римский суд – не знаю, чем кончилось, но вряд ли чем-то хорошим. И думаю, он десять раз успел пожалеть, что не участвовал в тех мятежах. А на днях я прослышал, что в тот городок скоро прибудут италийские колонисты и поселятся в нём. Понимаете, что в стране происходит? Вот и ко мне теперь так же приглядываться начинают, и я сижу тише воды, ниже травы. А вы мне тут силы наращивать предлагаете…

– Так ведь не прямо сейчас и не в твоём городке, – терпеливо поправил его мой непосредственный. – Твоего городка у тебя уже всё равно, считай, нет. Считай, что ты его уже римлянам подарил.

– Римлянам?! Да я лучше умру с мечом в руках у его ворот!

– Так и случится, если ты сделаешь такую глупость. Ладно, ты умрёшь героем, и прославишься посмертно. А что будет потом с твоей семьёй? И что будет со всеми твоими людьми – теми, кто не погибнет героями вместе с тобой? И как ты сам думаешь, долго они будут славить тебя, погибая на рудниках в рабстве у римлян? А римляне будут рады. Они, правда, получат меньше рабов, чем надеялись, но ведь твой городок всё равно достанется италийским колонистам. Городок неплохой, стены крепкие, земли вокруг него тучные – они будут довольны. Кто-то из них, возможно, даже помянет тебя под настроение добрым словом за такое наследство…

– Если получит его! Да мы лучше сожжём свои посевы, перебьём скот, зажжём городок и заколемся сами у порогов своих домов!

– В этом случае этим италийцам, конечно, придётся потрудиться над разборкой завалов и строительством нового, уже своего италийского городка. Но земля же всё равно достанется им, и они ей будут довольны.

– Так что же вы мне предлагаете? Взять и в самом деле подарить всё проклятым римлянам?

– Не подарить, а обменять. Когда на твоих людей нападут разбойники – зачем тебе повторять ошибки твоего знакомого? Ты возьмёшь их всех живыми, а раненым даже окажешь помощь, и ни один волосок не должен будет упасть с их голов, покуда они будут находиться в твоих руках. Ты пригласишь свидетелей от своих соседей и покажешь им, что натворили эти бандиты. А потом, прихватив с собой и этих свидетелей, ты сопроводишь пленников в Кордубу – римскую, не испанскую. И там ты добьёшься приёма у римского претора, сдашь бандитов ему и потребуешь справедливого суда над ними…

– На котором римляне меня же и обвинят в нападении на римских союзников и их аресте?

– Конечно обвинят. Поэтому – только со свидетелями из неподвластных тебе и лояльных к Риму поселений, свидетельство которых будет трудно оспорить и римлянам. А несправедливо осудить тебя в их присутствии будет не только труднее, но и опаснее по последствиям. Бунт одного только твоего городка претору был бы только на руку, но бунт всей возмущённой его явной несправедливостью округи ему абсолютно не нужен. Этого не одобрят и в самом Риме.

– И вы верите в то, что римский претор осудит и справедливо накажет всех этих разбойников, которых сам же, скорее всего, и подослал?

– Конечно нет. Такого предательства ему не простили бы их соплеменники, с которыми ему тоже ссориться не с руки. Даже отречься от бандитов он не сможет, и это поставит его в очень неловкое положение перед тобой и перед всеми твоими свидетелями. Как он выкрутится из него, мы не знаем, но как-то он, конечно, выкрутится. Скорее всего, затянет следствие и придумает какой-нибудь благовидный предлог, чтобы вообще замять всё это неприятное дело.

– И чего я этим добьюсь? Мне ведь нужна справедливость!

– Разве? – хмыкнул я. – Я думал, тебе нужно спасти свою семью, своих людей и себя самого от смерти и рабства…

– Надолго ли? За первым случаем последует второй, за ним третий. И что мне, каждый раз сдувать с бандитов пылинки и ездить в Кордубу жаловаться претору?

– Ты правильно соображаешь, Миликон! – одобрительно заметил Фабриций. – Но зачем же тебе ждать второго случая, который претор может организовать уже похитрее первого? Ты сразу же попросишь его – не потребуешь, а попросишь, с полным почтением и отчаянием в глазах – прислать к тебе в городок римского префекта с гарнизоном, дабы и не беспокоить даже впредь самого претора в Кордубе разбором каждого подобного этому пустяка. Пусть римский префект станет свидетелем и участником справедливого суда над любыми разбойниками, какие только объявятся в твоих владениях…

– Мне САМОМУ пригласить в свой городок римлян?!

– Да кто же их к тебе пошлёт? Меньше центурии слать – несерьёзно, а зачем это претору? Если уж он положил глаз на твой городок, так сам посуди, зачем ему в нём целая центурия РИМСКИХ свидетелей того, что обвинить тебя не в чем? Всю ведь центурию не посвятишь в коварный замысел, кто-то уж точно окажется СЛИШКОМ порядочным, а для легионеров он – свой и пользующийся немалым авторитетом.

– Тогда в чём смысл?

– Претор откажет тебе. Скорее всего, сошлётся на нехватку солдат. И тогда ты спросишь его, как же тебе быть. Твои люди устали от ожидания бандитских нападений и требуют от тебя избавить их от них – переловить их всех и перевешать, как и положено по старому доброму обычаю. А ты-то ведь этого сделать не можешь – боишься прогневить досточтимого претора, а в его лице – сенат и народ Рима, которых он здесь представляет, повесив по ошибке доблестных, но озорных защитников справедливого римского закона и порядка. Заодно ещё и о случае с твоим знакомым ему напомнишь. Разумеется, всячески осуждая бунт и сопротивление представителям власти Рима, но сокрушаясь, что и ты тоже не гарантирован от трагической ошибки, которую и не знаешь, как предотвратить. Претор, конечно, не даст тебе удовлетворительного ответа, и вот тогда ты и скажешь ему, что не можешь больше в таких условиях жить и дальше на своей земле. И попросишь его после этого дать тебе наконец для тебя и всех твоих людей какую-нибудь другую землю – такую, на которой все бандиты – это настоящие бандиты, которых можно смело убивать и вешать без боязни провиниться перед Римом. Представь себе только, ему нужен твой городок для италийских колонистов, и тут ты САМ предлагаешь ему очистить его, и ему не нужно для этого никаких провокаций…

– Да я его лучше сам сожгу!

– Зачем? Другие сожгут – вместе с италийцами. А ты будешь чист перед Римом. Тебе новая земля нужна?

– И где же претор возьмёт для меня бесхозную землю?

– У северной границы провинции. А если он сам до этого не додумается – это ему подскажешь ты. Римским и италийским колонистам там земля не нужна – слишком близко к лузитанским разбойникам. Претор даже и рад будет прикрыться тобой и твоими людьми от лузитанских набегов.

– А мне и моим людям, значит, страдать от них? Кониев проклятые лузитаны совсем разорили!

– Зато ТАМ ты будешь нужен Риму сильным и свободным. А этих лузитан ты сможешь убивать и вешать, абсолютно не боясь прогневить этим Рим и навлечь на своих людей смерть и рабство.

– Да, ТАМ смогу – если сумею! А какими силами?

– Силы у тебя появятся. И силы, и деньги на обустройство.

– Откуда? Уж не претор ли мне их даст, а?

– Разве Тарквинии обманывали когда-то хоть кого-то?

– Гм… Вот как? Тарквинии… Так ты, значит, досточтимый Фабриций, сейчас говоришь от имени своего ещё более досточтимого деда?

– Ну, не от своего же собственного, Миликон! К сожалению, не дорос я ещё до такого могущества. И то, что я говорю тебе – и от имени отца говорю, и от имени деда.

– Это совершенно другое дело. Слову Тарквиниев верить можно… Вот только что потом досточтимые Тарквинии захотят получить от меня взамен?

– Твою дружбу, Миликон. Разве не пригодится нам дружба – ну, скажем, царя всех турдетан и кониев низовий Анаса?

– Ну… Гм… – вождь призадумался. – Целого царя? Так там же лузитаны!

– Лузитаны севернее, а там – турдетаны и конии. Конии – тоже тартессии, как и сами турдетаны. Ты получишь трудолюбивых и дисциплинированных подданных, а вовсе не какой-нибудь негодный сброд.

– Какая разница! Лузитаны уже проникли туда и разорили эти места так, что там уже и мало кто живёт! А кто остался – прячутся по пещерам или платят этим разбойникам тяжёлую и разорительную дань.

– Вот ты и освободишь их от лузитанских грабежей и дани, а людей своих туда приведёшь и поселишь. Не сразу, конечно, а когда их накопится у тебя столько, что на них не хватит земли в твоих приграничных владениях. Ведь этот твой нынешний городок – не последний, на который положили глаз римляне. Будут и другие, и их жители, если будут достаточно умны, подадутся уже к тебе. Деревня за деревней, городок за городком – люди потянутся к тебе, Миликон.

– Так ведь со своими вождями же!

– Но на твои земли, а значит – под твою власть. Ты ведь не обязан принимать к себе тех, кто не захочет встать под твою руку, верно? Примешь тех, кто присягнёт тебе, и станешь вождём над вождями. А вождь над вождями – это ведь уже царь. Ну, почти царь. Когда под твоей рукой соберётся уже достаточно вождей с воинами – ты пойдёшь с ними отвоёвывать себе у лузитан своё царство, над которым и усядешься настоящим царём.

– Отвоевать у лузитан? Легко сказать! Они же там все головорезы! А кто будет у меня?

– У тебя будут воины, понимающие толк в большой войне. Не очень много, но достаточно, чтобы научить твоих людей воевать. Ветераны Ганнибала…

– Откуда?

– Это наша забота, гм… будущий «великий», – мы с Фабрицием дурашливо, но торжественно стукнули себя правыми кулаками в грудь и даже обозначили лёгкий поклон головами, как и полагалось по старинному обычаю приветствовать царственных особ.

– Гм… Но ведь тогда все эти лузитаны, которых я вышвырну из низовий Анаса, попросят помощи у соседей. Против меня выступит тогда вся Лузитания!

– Не выступит, Миликон. У лузитан скоро появится свой царь, который найдёт для своих подданных дела поважнее. А с тобой он будет дружить – тайно, конечно.

– Свой царь у лузитан? Откуда вы знаете?

– А откуда мы знаем о будущем царе турдетан и кониев?

Покидал нас будущий «великий» Миликон, потрясённым едва ли меньше, чем его будущий лузитанский «друг» Ликут. Мы с Фабрицием долго хохотали, припоминая изумлённые хари обоих будущих «великих». А после этого – уже в доме «досточтимого» Волния на Острове – ржали и Васькин с Володей, когда я уже им рассказал. Сам-то глава клана тоже повеселился немало, когда Фабриций рассказывал ему на этрусском, но мы-то этрусским всё ещё не владеем, поэтому нашим рассказывал я – на нормальном русском. В нынешней гадесской «командировке» мы втроём, а Серёга с Юлькой и Наташкой остались в Карфагене. Бабы – оттого, что не хрен им тут делать по определению, а Серёга – ну, его с нами нет, так что не слышит и не обидится – по такой же, если совсем уж честно, причине. Ну не хрен таскать не приспособленного к таким делам человека туда, где зазеваешься, так и убить на хрен могут. В деле с нумидийцами давеча, хоть и рядом держался и не особо-то лихачил, а один хрен как-то ухитрился словить в свалке охреначником в лобешню, отчего нагребнулся с лошади и ушиб копчик. Хоть и не смертельно, да и не привыкать ему, но – на хрен, на хрен. Серёга нам живым нужен, а не таким, о котором только или хорошо, или никак. Поэтому поручил ему перед отъездом минералы местные карфагенские поизучать, дабы чувствовал себя занятым нужным и полезным делом. А если он сумеет при этом и в натуре полезное чего-то найти – так разве ж я хоть раз против?

Ну, раз уж с него начали – геолог он наш, этот Серёга Игнатьев, какой-никакой, а всё-таки геолог. Хоть и за неимением лучшего, а бериллы мне таки распознал и откуда мне надыбать их в Карфагене – тоже вспомнил, так что для сельской местности – уж всяко пойдёт. Просто не надо тыкать его в те ситуёвины, под которые он, будучи по реальной работе офисным планктонщиком, ни разу не заточен. Юлька Сосновская – хотя по факту её следовало бы тоже Игнатьевой числить – наша истеричка… тьфу, историчка. Ну, какая есть. Пединститутская, к сожалению, но за неимением лучшей приходится терпеть эту. Я ведь не случайно насчёт истерички оговорился, если кто не въехал, и как бедный Серёга её стервозную натуру выдерживает – у него надо спрашивать. Это меня она при случае давно уже больше ради прикола подначивает, чем всерьёз, и я давно уже именно так её взбрыки и воспринимаю, и случается это уж всяко не каждый день, а вот его она пилит на полном серьёзе и ежедневно. Но то – их семейное дело, меня мало колышущее. А делом занята полезным без дураков – систематизацией нашего попаданческого исторического послезнания и составлением для всей нашей компании и для наших нанимателей эдакой «летописи будущего». Оно ведь небесполезно зачастую бывает – знать то, чего не знают все окружающие. Фактор инсайдерской информации, скажем так. Наташка Галкина, а фактически – Смирнова, и это к моменту нашего отъезда было уже даже заметно на глаз, является нашей ботаничкой и вообще биологичкой – кому ж ей ещё быть, как не бывшей студентке Лестеха? Особенно забавна она бывает в качестве спеца по насекомым – с её-то насекомобоязнью, гы-гы! Однако ж шелководческую ферму мне наладить помогла, при которой и состоит теперь в качестве эдакого своего рода инженера-консультанта. Между прочим, достаточно важная статья нашего благосостояния на перспективу – спрос на шёлк растёт, особенно – на косский, не такой дорогой, как индийский и китайский. А там ведь, глядишь – и ещё чего полезного вспомнит и подскажет.

Володя Смирнов, супружник ейный и автор уже заметного и на глаз признака ейной принадлежности – наш главный хулиган. Ну, в смысле – непревзойдённый драчун, бывший армейский спецназер. Не мыслитель ни разу, обычный работяга-автослесарь, но там, где нужен надёжный и ловкий человек под рукой на случай всяких непредвиденных неприятностей, Володя уж точно окажется при деле. А ещё – если нам надо что-нибудь смертоубийственное из подручных материалов сделать, да ещё и самому желательно при этом на воздух не взлететь или каким-нибудь иным способом не самоубиться. Драчуны-то у нас уже и местные есть, а вот это – его бесспорный конёк. Спецназерский опыт и руки, выросшие не из жопы и заточенные не под один только хрен – явление это для античного мира редкое, и этим – особенно ценное. Хренио Васькин… тьфу, Хулио Васкес – это наш главный криминалист и контркриминалист. Ну а кем ещё прикажете быть у нас бывшему испанскому полицейскому? Кроме того, он – ещё и наш потайной козырной туз в рукаве, поскольку у него ещё остаётся двадцать четыре патрона к его табельному «стару». Его мы как-то ухитрились пока что не засветить даже перед посвящёнными уже в нашу тайну нанимателями – ну, не считая моей супружницы, видевшей обойму и патрон, но уже определившейся с тем, что она теперь тоже одна из нас, и соображающей, с кем о чём поболтать можно, а с кем и о чём – ни к чему.

Ну и я сам – Максим Канатов, жуткая сволочь и эгоист, если по Юльке, а так – технолог-машиностроитель и профессиональный начальник в одном флаконе. Если надо чего-то эдакое соорудить – типа, сделай то, не знаю что, так сразу – Канатов, ты инженер или где? Ну, это-то ещё не самый тяжёлый случай, всё-таки понятие специализации для наших современников существует, и уж отмазаться от непосильной инженерной задачи, сославшись на некомпетентность в ней, всё-таки можно. А вот от управленческой – хрен отмажешься. Канатов, ты руководитель или на хрена? Вот и води руками, а разводить ими и без тебя есть кому. Продержит начальство в неведении до последнего момента, а затем огорошит задачей, которую нужно было решить ещё вчера. И разруливай её как хочешь, и никого не гребёт, что ты никак не хочешь, и не припомню что-то из таких «архисрочных» задач ни одной, к решению которой я был бы хоть когда-нибудь полностью подготовлен заранее. Подготовленным-то любой дурак разрулит, а ты вот так вот, не подготовленным разрули. Так что не привыкать к таким раскладам, и наша нынешняя ситуёвина, да и само начальство наше нынешнее – весьма неплохой по сравнению с прежней жизнью вариант. Да и сами мы – мужики, конечно – давно уже не те рядовые бандито-гангстерито, хоть и начали свою местную античную карьеру с рядовых стрелков-арбалетчиков. Отличились, выслужились, работаем уже больше головой, чем вооружёнными руками, и в этом смысле вошли уже в элиту принявшего нас на службу этрусского клана Тарквиниев. А я – так не только головой, но и головкой – ага, в самом буквальном смысле. Как-никак, на внучке главы клана женат, какой-никакой, а свояк, блатным, можно сказать, заделался. В своей прежней жизни всегда блатных сынков-зятьков-племянничков презирал, а в этой – сам теперь такой. Чтоб «досточтимый» – это только если с очень большой натяжкой, но уж «почтенный» – однозначно и без всяких базаров. Мля, а ведь эдак и забронзоветь тут недолго и нетрудно…

А задача у нас – помочь Фабрицию организовать маленькую, но нужную Риму турдетанскую автономию у северной границы провинции Дальняя Испания. Точнее – не совсем так. Сперва сделать её, ещё не существующую, позарез нужной самим римлянам для прикрытия провинции от лузитанских набегов, а потом уж и саму её организовать. В идеале – по просьбе, а ещё лучше – под настойчивым принуждением со стороны самих римлян. Типа, дайте мне хоть какое-нибудь поручение, а уж особым-то я его как-нибудь и сам сделаю. Если эта затея нам удастся – а мы, кажется, уже неплохо постарались в этом направлении и ещё ОЧЕНЬ постараемся – вряд ли римляне тогда будут так уж возражать и против возникновения дружественного и союзного им турдетанского боевого хомяка на не принадлежащей им сопредельной территории. Правда, это здорово подсократит приток турдетанских рабов на рудники, но эту-то проблему римляне уж как-нибудь решат. Тех же пленных нумидийцев, которых мы давеча захватили, мой тесть хорошей оптовой партией римскому работорговцу сбагрил, а потом уже здесь, в Гадесе, мы прослышали краем уха о приличной партии рабов-нумидийцев, прибывшей недавно в Новый Карфаген и загнанной поголовно на рудники близ него. Те или не те – нам без разницы. Главное – эта проблема для римлян решаема и без порабощения тех турдетан, которые уйдут к Миликону. Зато их земли они высвободят для своих италийских колонистов без восстаний и без сожжения в ходе их тех италийских колоний вместе с их италийскими обитателями. Не пристало, да и просто ни к чему турдетанам их жечь, когда с этим прекрасно справятся и прорвавшиеся в обход владений Миликона лузитаны Ликута. Как раз будет римлянам и дополнительный повод для размышлений, не пора ли означенному другу и союзнику римского народа царю Миликону усилиться и расширить свои владения так, чтоб этим лузитанским разбойникам обходить их подальше и потруднее стало. Исключительно по римской просьбе и даже под неслабым римским принуждением, гы-гы!

Как я сам себя при этом ощущаю, после эдаких циничных подлянок? А как мне прикажете ощущать? Это – политика. Если честно и без дурной злодейской бравады – то ощущаю я себя точно так же, как и Фабриций. Омерзительно. И турдетан в Бетике немало пострадает при этих лузитанских набегах – бандитам ведь без разницы, кого там убивать, насиловать и грабить. Да и италийцы – тоже ведь люди – две руки, две ноги, одна голова, хоть и бестолковая, раз на чужую землю при ещё живых её хозяевах польстились. Но мне и нашим турдетаны ближе. На них базируется клан наших нанимателей Тарквиниев, из них моя жена, из них же и большинство наших местных друзей-товарищей, с которыми мы вместе и мечами махали, и шкурой своей драгоценной рисковали, и всё это – не хрен собачий. Для нас – достаточно. Всех нам не спасти, но мы хотя бы пытаемся спасти тех, кого ещё можно. Разве лучше будет, если и они либо погибнут в ходе отчаянных и заранее обречённых на неудачу восстаний, либо – несколько позже, но гораздо мучительнее – на рудниках возле Нового Карфагена и Кордубы, добывая металл – да побольше, побольше, работать, ленивые варвары, труд облагораживает человека – для сената и народа Рима?

Кто дал нам право судить и решать судьбы? А вот этого – не надо. Во-первых, я получил приказ, и тут уже не право – тут самая прямая обязанность. А во-вторых, права в реальной жизни не даются, а берутся. Часто – с оружием в руках и через реки крови. Ну и в-третьих наконец – в задницу досужих моралистов. Не морализаторство, а прагматичный цинизм – двигатель реальной, а главное – результативной политики. В том известном нам историческом реале те, кто хотел остаться белым и пушистым, просрали и народ свой не спасли. Перестали турдетаны существовать как народ, а по большей части – и физически тоже. Рабы ведь в большинстве своём обычно не размножаются и потомства после себя не оставляют. Вот так и сгинул целый народ, не считая растворившегося среди понаехавших италийцев ничтожного меньшинства. Из кого там состояло это меньшинство, разжёвывать кому-нибудь надо? Правильно, из сволочи и жополизов, помогающих римлянам гнобить собственных соплеменников. Мы же – ни разу не в белых перчатках, это верно – пытаемся сделать хоть что-то и спасти, сколько удастся, куда более достойных…

2. Беспокойная граница

Городок Оноба, расположенный у устья Тинтоса, – самый край римской Дальней Испании. Сам город с его ближайшими окрестностями ещё числится в составе провинции, а вот всё, что к северу и западу от них – уже за её пределами. Будущее царство Миликона, пока ещё и не подозревающее о своей судьбе. Пока что это ещё разорённый лузитанскими набегами край, из которого бегут – ага, даже сюда, на эту подвластную Риму территорию. Какой-никакой, а всё же порядок. Жадные римские наместники сюда ещё не добрались и произвола своего с лихоимством ещё не принесли, так что и плюсов от подчинения этой территории Риму пока ещё заметно больше, чем минусов. Управляют местные вожди так же, как управляли и раньше, при Баркидах, а налоги под новой римской властью заметно уменьшились. С каких-то селений, которые данники, десятую долю их урожая и приплода скота берут, с каких-то, которые союзники – вообще только двадцатую. Для плодородного и тёплого Средиземноморья – сущий мизер. Жить бы, да жить здесь, наслаждаясь жизнью, если бы только не эти разорительные лузитанские набеги!

Из-за них здесь каждая деревня обнесена если не валом со стеной, то хотя бы уж частоколом, пашни – лишь бы урожая хватило, а стада – такие, чтобы легко было под защиту ограждений от бандитов их загнать. В общем – Кавказ в чистом виде, только горы пониже и не так круты. А ведь местность – в её прибрежной равнинной части – ничуть не хуже низовий Бетиса, и при спокойной жизни, если бы её удалось здесь наладить, местное население могло бы кататься как сыр в масле. Ну, это я утрирую, конечно, кто ж позволит подвластному крестьянину совсем уж жировать, но если серьёзно – уж всяко не хуже, чем по берегам Бетиса, могли бы тогда местные жить.

Особенно был поражён Васькин, хоть и баск по национальности, но андалузец по месту жительства. А как он объяснил нам, так и мы прихренели. Дело ведь в том, что Тинтос тутошний – это будущая Рио-Тинто современная. Гнусная мёртвая «вонючка» с ядовитой красноватой водой, берега которой здорово напоминают марсианский пейзаж. Стала она такой в девятнадцатом и двадцатом веках, когда оставшиеся в местных горах после древней выработки бедные руды принялись обогащать с помощью промышленной химии. Металла благодаря этому добыли столько, что у древних глаза бы на лоб полезли, но такой ценой, что от экологических последствий у всех современных андалузцев лезут. После рассказа Хренио я вспомнил случайно обнаруженные в интернете фотки – мля, это же в натуре ужас! Но сейчас-то до этого безобразия ещё пара тысячелетий, и долина Тинтоса пока что радует глаз ничуть не хуже, чем долина Бетиса. Эдакая уменьшенная копия, скажем так.

– Вот хорошее место для города! – воскликнул Рузир, старший сын Миликона, посланный к нам отцом специально для поиска и выбора пригодного места. Вождь с куда большей охотой занялся бы этим и сам – ну что там пацан присмотрит и выберет – но не мог оставить надолго свой подвергающийся ежедневной опасности городок. Там он был нужнее, а здесь его несмышлёному отпрыску могли уж на крайняк помочь и мы. В конце концов, это ведь и в наших интересах тоже.

– Да, место неплохое, – одобрил Фабриций. – А главное – бесхозное.

Ну, бесхозное – это не следует понимать слишком буквально. Был там городок – хоть и поменьше Онобы, но побольше городка Миликона, насколько тут можно судить по его развалинам. Увы, кроме размера имеет значение и место – этот оказался слишком близок к границе. Сказались и обстоятельства – его вождю пришлось отрядить большую часть своих лихих вояк в Кордубу, где Аппий Клавдий Нерон, нынешний претор римской Дальней Испании, опасавшийся очередного набега кельтиберов, объявил сбор союзных вспомогательных войск. Этим и воспользовались лузитаны, взяв городок с налёту. Вождь и остатки его воинства пали в уличных боях, и только его племяннику с горсткой людей удалось прорваться и уйти к Онобе. Вождь Онобы помог отбить уведённых лузитанами пленных и даже примерно половину скота, но разве этим восполнишь урон? Особенно – для наших планов. Ведь именно убитый лузитанами вождь был намечен «досточтимым» Волнием в будущие цари будущей турдетанской автономии поначалу, именно с ним была достигнута предварительная договорённость на будущее, и именно ему предназначались подготовленные на это дело деньги и «сержанты-инструкторы» из присланных Арунтием ветеранов Ганнибала. А кому же ещё, если не человеку с границы, съевшему собаку на пограничных стычках с лузитанскими разбойниками? Миликону в этих первоначальных планах отводилась роль вассала-подручного будущего царя, и в принципе-то именно для такого разговора он и был приглашён в Гадес. Но лузитаны преподнесли сюрприз, и нам пришлось импровизировать на ходу – из всех будущих царских вассалов именно Миликон оказался наиболее подходящей заменой выбывшей из строя царской кандидатуре. Ага, вот и строй теперь после этого крутые и долгосрочные наполеоновские планы! Беспокойное место эта лузитанская граница.

Почему не вождь Онобы? Рассматривал Волний, конечно, и его кандидатуру. Да и как её было не рассматривать? И город крупнейший в округе, и вождь его из всех окрестных сильнейший, да и попредставительнее прочих. Но – слишком уж солидный, слишком остепенившийся, слишком домовитый, ни разу не Вильгельм Завоеватель. Будь в наших планах просто укрепление границы и глухая оборона на ней – лучшей кандидатуры было бы и не сыскать. Но в том-то и дело, что это был лишь первый этап нашего плана, в дальнейшем предусматривавшего наступательную авантюру с образованием турдетанской автономии за пределами римских владений. И вот для этой, главной части нашего плана, требовался человек умный, вменяемый, расчётливый, но – с авантюрной жилкой. Такой у сильного и солидного вождя Онобы не имелось, зато она имелась у покойного вождя вот этого разгромленного лузитанами городка и есть у Миликона. Поэтому с вождём Онобы договорились о том, что он как был, так и остаётся самым большим и уважаемым в округе по хозяйственным делам и даже по взаимодействию с римскими властями, а намеченный нами кандидат на подвластной Риму территории становится как бы его правой рукой по чисто военным вопросам обороны границы от лузитан. Вне её – вопрос уже отдельный и интересов вождя Онобы напрямую не затрагивающий. Там ему никто ничего не обещал…

Но особенно-то ценна долина Тинтоса не сельскохозяйственными угодьями в низовьях, которых и не разовьёшь толком без усмирения лузитан, а своими верховьями, где расположены древние тартесские ещё рудники. Именно там закладывалось в старину металлургическое процветание Тартесса, на котором он в своё время и поднялся. Сейчас они в основном уже выработаны – те богатые руды, которые и разрабатывались легко, и давали много металла минимальными усилиями – и интереса для Рима не представляют. Вот золотые копи – есть в верховьях Тинтоса и такие – это другое дело, уж их-то римляне однозначно к рукам приберут, когда руки до этих мест дойдут, а бедные по сравнению с кордубскими медные – едва ли. Я ещё на том прежнем медном руднике близ Кордубы, где проходил первый этап нашей службы Тарквиниям в качестве наёмной солдатни, обратил внимание на добываемое сырьё. Специально этим не интересовался, меня ведь конечная продукция интересовала, причём эксклюзивная, а не ширпотребовская, но когда служишь, охраняя и сырьевую добычу, – невольно ведь присмотришься и к этому сырью. Тем более что Серёга ведь рядом был, которому ж тоже хоть в чём-то значимость свою подчеркнуть хотелось, а в этом он как раз шарит – вот и просветил маленько. Медные руды в Испании – в основном колчеданные. Как этот медный колчедан выглядит, я и по школьному курсу экономической географии помню – показывала географичка образец. Серёга и формулу называл – я её, конечно, не запомнил, потому как ни к чему тогда было. Только и мечтать было рядовому наёмному арбалетчику, что о собственном медном руднике!

Запомнился мне только состав – кроме меди там ещё сера и железо. Короче, это комплексная медно-железная руда, после извлечения из неё меди годная ещё в принципе и для добычи железа. Теоретически, поскольку хватает в Испании, по словам Серёги, и куда более богатого железом магнитного железняка, и уж бедными по сравнению с ним рудами местные металлурги не заморачиваются. Они и ради меди-то, куда более дефицитной и ценной, этот колчедан разрабатывают неохотно – из-за выделяющегося при её выплавке ядовитого сернистого газа. В имперские времена будут из-за этого печи с высокой трубой сооружать, а пока что, выработав богатую жилу с большим числом медных самородков, месторождение забрасывают и на другое переходят. Ну, это крупные металлодобытчики, выдающие продукцию на продажу. Мелочь-то, для таких добытчиков неинтересная, ещё осталась и здесь, и её продолжают разрабатывать местные для местных же нужд. У тех же Митонидов, например, гадесских, как раз где-то неподалёку тот самый их медный рудник был, где они свою чёрную бронзу выплавляли – кажется, единственный изо всех крупных, только за счёт той чёрной бронзы и не заброшенный за нерентабельностью. Собственно, он и теперь никуда не делся, просто с некоторых пор он уже не Митонидов, а Тарквиниев. Но туда мы сейчас заезжать не собираемся – незачем такое эксклюзивное производство перед посторонними засвечивать. Строго говоря, о нём и мне знать не полагается, и знаю я лишь потому – и лишь о самом факте его существования где-то здесь, что служим мы Тарквиниям давно, уже не первый день и не первый месяц – кое в чём поучаствовали, кое о чём краем уха слыхали, а кое-что и сами вычислили. В общем, имели к данному вопросу кое-какое косвенное касательство, скажем так. Но мне как-то и ни к чему – а чего я там не видел после кордубского-то рудника?

– Вот здесь прямо вдоль берега реки можно будет насыпать небольшой вал и поставить на нём два плетня с землёй и камнями между ними, – просвещал пацана наш босс. – И так – вдоль всей границы. Не сразу, конечно, постепенно…

– Плетни… А почему не частокол, досточтимый?

– На частокол ты весь лес кругом сведёшь, а лузитаны его всё равно сожгут или повалят. Где новых брёвен на его восстановление напасёшься?

– Так ведь плетни разбойникам даже жечь не понадобится. Топорами порубят и копьями разворошат. Да даже и так легко перелезут…

– Перелезут, но не так быстро. Конницу им будет провести ещё труднее – это и в самом валу придётся проход для лошадей ворошить – сильный отряд нескоро через него переберётся. А ещё труднее им станет угонять к себе захваченный у крестьян скот. Погоня ведь уже на хвосте, им быстро уходить надо, а как тут быстро при таком заторе? Пару раз сбегут, бросив большую часть добычи, а на третий призадумаются, стоит ли вообще идти. Так это даже если уйдут от погони, а кто же их так легко отпустит?

Идею «римского» лимеса, до которой самим римлянам допетривать ещё более двух столетий, мы с Фабрицием обсуждали ещё в ходе самой черновой проработки наших далеко идущих планов. Естественно, никто и не собирался сооружать для римлян целый Адрианов вал вдоль границ Дальней Испании. Захотят – пускай сами заморачиваются и надрываются. Будь такое в наших планах – не пожалели бы ради такого дела и окрестных лесов, которые можно, вдобавок, и с той стороны сводить. Как раз это не посвящённый в наши планы сын Миликона и пытается сейчас втолковать нашему «досточтимому», а тот предлагает ему обождать и обсудить данный вопрос с отцом, которому его в конечном-то итоге и решать. Нам же с ним – ну зачем этот лимес ЗДЕСЬ? И зачем нам сводить на него без пяти минут СВОИ леса? Ну, не без пяти минут – это я сильно утрирую ради красного словца, скорее – без пяти месяцев, а может быть, даже и лет – это как пойдёт подготовка, в темпах которой не всё зависит от нас. А пока она идёт – нам здесь нужно не ПОСТРОИТЬ лимес, а лишь ОБОЗНАЧИТЬ наше стремление отгородиться им от беспокойных соседей. Прежде всего – для римлян, которые должны увидеть неподдельное служебное рвение со стороны переселённого на эти земли подвассального вождя. Если они посмеются над его фортификационными потугами и САМИ посоветуют ему бросить эту блажь и заняться настоящим делом наподобие подготовки сильного войска и нанесения ответных ударов по лузитанским разбойничьим гнёздам – тем лучше. Подготовка по нашим реальным планам впишется тогда в официальную, и сами римляне меньше потом будут задавать дурацких вопросов, на которые им нелегко будет дать устраивающий их ответ…

– Макс, у тебя твоя труба далеко? – спросил вдруг Володя.

– Голых баб на пляже в неё не поразглядываешь, – напомнил я ему, протягивая свой единственный пока что в этом мире и весьма далёкий от совершенства оптический прибор. – Картинка в неё видится – ну уж очень сильно на любителя.

– Ну, считай, что я сейчас как раз такой любитель. Да ещё и с извращёнными наклонностями…

– Ты? Дык вроде за тобой такого не водится – солидный семейный человек.

– А мне сейчас вспомнилось почему-то, как меня начальство в армии дрючило, – проговорил спецназер, вглядываясь во что-то среди отдалённых зарослей. – Ну и теперь захотелось самому кого-нибудь вздрючить во все дыхательные и пихательные. И там, мне что-то сильно кажется, есть подходящий для такого случая бабозаменитель…

– Птицы, – пояснил Васькин, тоже всмотревшийся в ту сторону, – беспокойно себя ведут…

– Ясно! – я тоже всмотрелся туда же, куда и они – в натуре, мля, пернатые там какие-то нервные. – Так, Володя, ты бы всё-таки не настолько явно в одну и ту же сторону глядел, надо бы и в другие немножко – ну, для приличия…

– Понял! – отозвался спецназер, переводя трубу заметно полевее и старательно изображая живейший интерес к кусту чего-то там немилосердно колючего вроде нашего боярышника, где уж точно никто не смог бы ныкаться. Туда же примерно и мы с Хренио уставились, на самом деле косясь в прежнем направлении. И не зря – шевельнулись там ветки, подозрительно шевельнулись…

– Серьёзному отряду там вроде укрыться негде, – прикинул я, заценив заросли.

– Да, скорее всего, просто разведчик, – согласился наш испанский мент.

– Не один, – поправил Володя. – Я засёк троих и не уверен, что это все. Мля, «винторез» бы мне сейчас сюда! Хрен с ним, пускай даже без оптики! Или даже хотя бы старенький добрый АПБ на худой конец! Далековато для него, правда, но можно было бы хоть попробовать…

– Ага, размечтался! – весь наш ручной огнестрел – ну, если только не считать не подлежащего «засветке» пистолета Васкеса – пока что ограничивался лишь кремнёвыми дульнозарядными пистолями весьма скверного качества, из которых попасть дальше, чем на десяток метров – ну, надеяться-то можно, но всерьёз рассчитывать я бы не стал. А этот скот тут сыпет соль прямо на открытую и кровоточащую рану – ага, горстями, мля!

– Уж и помечтать нельзя! – фыркнул наш хулиган.

– Мечтать-то можно. Иногда даже нужно. Но о ТАКИХ ништяках – да ещё и в такой момент – лучше «тихо сам с собою», ладно?

– Ладно уж – чего только для тебя не сделаешь! Ты тот фильм «Охота на тигра» глядел? Так вот, мечтаю «тихо сам с собою правою рукою» – так и быть, всего лишь о той «духовушке», с которой тот полкан Моран на Шерлока Холмса охотился…

– Мля! Сука! Урою!

– В карты или в шашки?

– В поддавки, мля!

– Понял! Только не это, гы-гы!

Охрана у нас солидная, и мы можем позволить себе позубоскалить. Хоть и не мозолят эти бойцы нам глаза, изображая – в учебно-тренировочных целях – полное алиби, держатся они неподалёку и ворон уж точно не считают. Численность противника мы уже прикинули человек в пять самое большее – чего тут опасаться? Не ожидая от лузитанской разведгруппы, высланной наверняка для простой разведки, а наверняка не для диверсий, ничего худого, мы бы и ещё попикировались подобным образом, но тут наши секьюрити, похоже, слишком уж качественно изобразили алиби, а этих лузитанских шпиков оказалось существенно больше, и они решились…

– Мля! Уроды! – я едва успел прикрыться цетрой, иначе уж точно словил бы стрелу гребалом. – Берегись!

– Ух ты! Мыылять! Уважаю! – Стрела, предназначенная Володе, пришлась ему ниже, но дёрнувшийся под её ударом щит задел его окованным краем по подбородку.

– Мылять! – отозвался и испанец, который со щитом не угадал, и «его» стрела тюкнула его в плечо, обтянутое вполне приличной и даже почти шикарной для этого мира бронзовой кольчугой. Ладно, фингал не в счёт, главное – цел.

Тут дела были явно не столь уж плохи, и я метнулся к начальству, которое, как я заметил ранее, утруждать себя лишней тяжестью поленилось:

– Фабриций! Держи! – я протянул ему свою цетру. – Да держи же ты, орясина, мля, досточтимая! А ты, вождёныш, мля, недоделанный, чего глядишь? Пригнись на хрен! Ааа, мля! – Заметив, что я сам остался без щита, кто-то из лузитанских стрелков вообразил, что теперь меня можно сделать. Хрен он тут угадал, конечно, моя кольчуга – вообще эксклюзив, но тюкнула стрела чувствительно.

– Амбон! Мать твою за ногу! Арбалет! Куд-да, болван! С рычагом и болтами! Н-ну, оррясина, мля! – Мой слуга, порядком растерявшись, чуть было не ломанулся ко мне со снятым с конского вьюка ОДНИМ только арбалетом, без болтов и «козьей ноги». – Да пригнись ты, подстрелят же на хрен!

Примеру Амбона, не дожидаясь уже особого приглашения, последовали и слуги Володи с Васькиным, а оба раба Фабриция кинулись к хозяину с его дорогим чешуйчатым панцирем. Мы же, вооружившись наконец достойно, занялись разухарившимся не по делу противником. И пора было – лук не в пример скорострельнее арбалета, и стрелы лузитан доставляли нам немалое беспокойство.

– Ухх! Ур-роды! – Если бы не подол кольчуги – мля, кастратом меня сделать решили, что ли?! Ну, держитесь теперь!

Скорострельность-то – дело хорошее, но за неё лучник расплачивается тем, что стреляет стоя, в лучшем случае – с колена. Мы же, имея на своих арбалетах стремена для упора ногой и «козьи ноги», могли и усесться на пятые точки, что мы, конечно, и сделали. Да и прицельнее арбалет. Словив мой болт солнечным сплетением, сложился пополам тот приколист, который вознамерился лишить меня самой ценной части мужского организма. Целил-то я ему туда же, куда и он мне – ага, око за око, а хрен за хрен, да тут он, сволочь, нагребал меня – как раз на колено опустился. Ладно, хрен с ним, и так сойдёт для сельской местности. Так, гребалом не щёлкаем, быстренько перезаряжаемся…

Дзинь! – ещё одна стрела звякнула по моему шлему. Мозгами верхней головы я вообще-то тоже дорожу, так что этот деятель сам себя назначил следующим. Пока я его высматривал и выцеливал – на сей раз без мелочного юридического буквоедства, уложили по одному и наши. Тут и я подловил наконец «своего» – и не понял юмора. Я ж ещё рычаг не спустил, а разбойник рухнул мордой вперёд, и стрела в его шее ну никак не смахивала на наши арбалетные болты. Да и некому там было стрелять, из арбалета-то – кроме нас их ни у кого больше нет, а все три наших тут у нас.

Тут нарисовались среди нас и бойцы нашей охраны, в том числе три обученных ещё в Карфагене лучника с луками того же лузитанского типа, которые с ходу включились в перестрелку. Только что-то маловато людей, нас же гораздо больше сопровождало… А, мля! Понял!

– Володя! Хренио! Хорош тут стрелять! Своих же поубиваем на хрен! Там наши уже работают! – только я до них докричался – по-русски, конечно, как ко мне подскочил один из наших «сержантов»:

– Хорошо бы прекратить стрельбу, почтенный – там уже наши…

– Да, уже прекращаем, – кивнул я ему. – Я что-то не вижу Бената – он тоже там?

– Там, почтенный.

Ну, раз уж и Бенат там – можно успокоиться и даже слегка расслабиться. Этот кельтибер, можно сказать, родился на войне, и уж своё-то дело знает. И в кулхасовском мятеже под Кордубой отметился, и с нами потом в Африке, да и до того салажонком явно не был. Вряд ли старше меня по годам, но по боевому опыту – чувствуется, что никак не опытом означенным мне с ним есть смысл меряться. Мозгами, а главное – их содержимым – другое дело. Ну так потому-то я и в этом уже мире вылез в какие-никакие, а «водители руками», а он по прежнему лихачит в жарких стычках, поражая виртуозным владением фалькатой. Ну, не одной только фалькатой, особенно последнее время, но в основном ей. Тоже неглуп, давно уже «сержант», а не рядовой рубака, ну так и за мной ведь при случае тряхнуть стариной не заржавеет – как сейчас, например. Надо будет – и с мечом в руках поработаем, тоже не вчерашние пейзане, и обращаться с ним умеем. Но это по широкой специализации, скажем так, а узкая у каждого своя…

А вот и сам Бенат – ага, довольный как слон:

– Вас тут, досточтимый с почтенными, даже на короткое время без присмотра оставить нельзя! Обязательно вляпаетесь в какую-нибудь передрягу!

– Да, мы – такие! – отшутился Фабриций. – Лезем, куда не просят, путаемся у серьёзных людей под ногами, да ещё и учим их их же собственному ремеслу!

После того, как все отсмеялись, кельтибер доложил:

– Их был всего десяток – семеро обстреляли вас, а вот эти трое были дальше в лесу при лошадях. Только этих и удалось взять живыми – стрелки, кого не перестреляли, дрались отчаянно, так что их пришлось завалить. И так одного убитым потеряли и двоих ранеными – зачем нам лишние потери?

– Ты правильно сделал, – успокоил его босс. – Трёх пленников достаточно.

Эти трое были уже здорово помяты нашими, но тоже не выглядели вышедшими просто погулять. Из молодых, да ранние, как говорится. Представляю, каково было брать их тёпленькими, не имея права покрошить на хрен в капусту! Явно пришлось тупо числом их давить, и хорошо ещё для стычки с такими бандюганами отделались…

Лузитанский язык мало похож на турдетанский, и их пленная троица, пользуясь этим, упрямо играла в «моя твоя не понимай». Поэтому я к их допросу как-то особо и не прислушивался, предоставив дело владеющим их языком профессионалам, и только когда стало ясно, что эти и по-лузитански предпочитают играть в героев-молодогвардейцев, что предполагало долгие и нудные пытки, а затем – ещё более нудный разбор выпытанного с выделением крупиц правды из потоков ругани и вранья, я решил вставить и свои двадцать копеек. Я не знаю, когда и кем изобретено сажание на кол. Одни говорят, что с глубокой древности известно, другие – что со средневекового Востока оно пришло. Так или иначе, среди известных и применяемых законами древнего Рима способов казни именно этот её вид не встречается, да и вообще в Западном Средиземноморье тоже. Я подобрал с земли палочку, заострил её конец кинжалом и объяснил суть идеи Фабрицию. Тот прихренел, затем, въехав, прикололся. Это – с этими – МОГЛО сработать. По его приказу пара наших вояк сходила в лесок и вырубила там подходящий кол – ага, осиновый. На осине я настоял исключительно ради хохмы. На глазах у пленников у кола обрубили сучья, не особенно стараясь сделать его гладким, затем заострили. После этого я подсказал расколоть остриё крест-накрест. А потом я стал рассказывать – по-турдетански, старательно подбирая слова попроще и терпеливо ожидая, пока переводчик переведёт пленникам внятно и доходчиво на лузитанский. Сначала я рассказал о том, как будет выкопана глубокая и узкая яма, как будут приготовлены деревянные распорки, которыми этот кол будет закрепляться в ней вертикально – но не сейчас, а уже «после того». Затем рассказал и о «том самом» – как первый из них – мы ещё не решили, кто именно – будет поставлен в гордую позу рака и куда именно ему будет заколочен этот кол. Неглубоко, всего на локоть примерно, больше ведь и не надо. А вот после – ага, вместе с насаженным на него куском орущего от боли и ужаса мяса, этот кол будет установлен и зафиксирован вертикально в означенной яме. С долгим, очень долгим ожиданием полного завершения процесса. Не только переводчик и остальные бойцы, но и наши, знавшие в принципе об этой казни, прихренели, покуда я рассказывал. А уж как прихренели лузитаны, для которых обсуждаемый вопрос был ни разу не чисто теоретическим! Если, конечно, не останется других путей к консенсусу…

Ни трусами, ни слюнтяями лузитаны не были. Излюбленное римлянами в более поздние времена, а пока только недавно вошедшее у них в моду распятие на кресте – тоже далеко не образчик гуманизма, но встречались среди лузитан такие, кто выдерживал и эту казнь с честью. Ну, точнее – будут встречаться лет эдак через пятьдесят. Так что, думается мне, не столько эта мучительность «предлагаемой» им расправы сломила их, сколько её очевидная позорность. Смерть через «опускание» – что ещё может быть унизительнее для таких гордецов? Заметно сбледнув, похлопав глазами и попереглядывавшись, они быстро заговорили – тем более что никому тут и не требовалось от них никаких сокровеннейших военных тайн горячо любимой Лузитании. Так, по мелочи разве только. Мелочи меня не интересовали, и я снова предоставил дело профессионалам.

– Хвала богам, не из ликутовской банды, – сообщил мне босс главный результат допроса. – Другая банда из числа соперничающих с ним. Решили, что здесь, где недавно был уже набег, повторного не ждут, а ждут в других местах, где и засады им устраивают, вот и вообразили, что здесь пройти будет безопаснее.

– Не так уж и глупо рассудили, досточтимый, – заметил я. – В самом деле ведь их здесь не ждали. Не принеси сюда нелёгкая нас – по совсем другому делу – этот номер вполне мог бы у них пройти.

– Пожалуй, – задумчиво изрёк непосредственный. – Кстати, Максим! Что такое «на хрен» и «милять», я уже знаю. А что такое «оръясинья»?

– Орясина? Ну… гм, – я вспомнил, как чехвостил его – по-русски, конечно – за непонятливость, когда всучивал ему свой щит. Вот, мля, попал!

– Я догадываюсь, что это тоже что-то не слишком почтительное. Не смущайся – я понимаю, что на войне не до хороших манер, и вовсе не сержусь. Мне просто интересно. Так что это такое?

– Ну… гм… В общем – дубина, досточтимый. Очень тяжёлая и твёрдая, часто ещё и суковатая…

– И деревянная, поэтому не блещущая ни умом, ни сообразительностью, ха-ха! Понял, теперь буду знать!

Нет, приятно всё-таки, когда твоё начальство всё понимает и воспринимает с юмором. В прежней жизни нечасто такое попадалось…

Потом мы решали судьбу пленников. Пощады им, конечно, никто не обещал, да они и сами её не просили. Можно было бы, конечно, продать их в рабство, как наверняка поступили бы римляне, но много ли дадут за трёх буйных и опасных в обращении рабов? Просто отпустить – тоже не годится. Не тот воспитательный эффект получится. Будь они из шайки Ликута – тогда другое дело, такой жест нашей доброй воли он бы точно понял и оценил правильно, а так – зачем? Каждый лузитанский разбойник, сходивший в набег на земли турдетан и вернувшийся оттуда живым – ходячее доказательство того, что им это – МОЖНО. В натуре на колья их сажать никто, конечно, не собирался, на крестах распинать по новому римскому обычаю – так пока что мы ещё не римляне вроде. Подумав над этим, Фабриций рассудил, что раз эта земля относится к будущему городку Миликона, которым тот и будет править вплоть до задуманной нами на перспективу наступательной операции, а с нами здесь присутствует его сын и наследник – пусть пацан и постажируется как раз в исполнении отцовских функций. Кому же тут ещё замещать отсутствующего отца, как не его сыну-наследнику?

Напыжившийся от гордости пацан охотно приступил к исполнению судейских полномочий вождя. В качестве отсутствующих здесь, но полагающихся для участия в суде старейшин он задействовал нашего босса, нашу троицу и «сержантов» из нашей охраны. В свидетелях, тем более, недостатка не было. Факт нападения с целью убийства был налицо, грабительских целей проникновения на турдетанскую территорию пленники не отрицали, так что суть дела о разбойном нападении была совершенно ясной. Факт исключительно турдетанской юрисдикции на турдетанской территории тоже сомнений не вызывал. Даже с учётом римской верховной власти римские законы официально действовали только на территории римских и италийских колоний, прочие же подвластные римлянам территории управлялись своими собственными правительствами по собственным законам и обычаям. Ни римскими наёмниками, ни союзниками, ни тем более гражданами захваченные в плен бандиты не являлись и быть не могли в принципе, так что никакого римского суда им не полагалось даже теоретически. Да и смысла претендовать на него – тоже.

Если негодный злодей грабежом и разбоем

Подло живёт, потакая преступным желаньям,

Право убить негодяя доступно любому

Или повесить на дубе – другим в назиданье, —

медленно, торжественно и с сознанием всей серьёзности момента продекламировал «вождёныш» соответствующую характеру преступления уголовную статью.

– Складно у них звучит! – заметил Володя, – Прямо как стихи!

– Почему «как»? Это и есть стихи, – ответил я ему. – Велтур же у меня на даче рассказывал нам, что у турдетан все их законы в стихах.

– Ага, вспомнил – это когда ты его нашим законом Архимеда уел. А вообще – молодцы, умно придумали – легко запоминать. Даже если один кто-то забудет, так другие ему напомнят.

– Точно! И прикинь, это же на хрен не нужна никому целая орава адвокатов с юристами и всеми прочими ивристами, которые ещё и обдерут тебя как липку по любому самому пустяковейшему вопросу. Знаешь анекдот про адвокатов – отца и сына?

– Ну-ка, рассказывай!

– Ну, короче, адвокат-отец уехал в отпуск, а дела своей конторы поручил вести взрослому сыну-компаньону. Возвращается он с отдыха, а сынуля ему гордо докладывает: «Папа, я тот бракоразводный процесс, что ты двадцать лет ведёшь, в два дня разрулил!» А папаша – задумчиво так, с расстановочкой: «Экий ты у меня быстрый, сынок! Я на этом процессе и наш новый дом построил, и все наши машины в семье дважды сменил, и тебя, бестолочь, выучил!»

Спецназеру пришлось отвернуться, дабы его смех не был слишком уж заметен окружающим, да и менту тоже – а то хрен ведь их знает, аборигенов этих, какие у них тут санкции предусмотрены за неуважение к суду. Потом Васкес заметил:

– Всё-таки нехорошо как-то. Обвиняемый должен иметь право на защиту.

– Да брось, Хренио! При простых и понятных всем законах обвиняемый вполне может защищаться сам, и не нужно ему для этого никакого адвоката, – все эти западники прямо-таки зациклены на своей сложной и навороченной юриспруденции, с которой и в натуре без профессионала хрен обойдёшься. Хотя – что греха таить? У нас, что ли, с этим так уж сильно лучше? Догнали Запад, мля, того и гляди – перегоним на хрен!

– Но ведь они же иностранцы! Я не вижу, чтобы им кто-то переводил!

– Да понимают они всё. Взгляни, вон тот крайний слева, постарше который, уж больно внимательно вслушивается. Владеет он турдетанским, просто на допросе дурака включал. Да и оба других хоть с пятого на десятое, да понимают – слов ведь общих не так уж и мало. Ты ведь понял тогда, в самом начале, Акобала – с трудом, не сразу, не всё, но суть понял. Хотя сам ведь прекрасно знаешь, что твой баскский здорово от турдетанского отличается. Вот и они точно так же. Ну и не может же реально такого быть, чтобы все их предшественники ходили в набеги удачно. Кто-то, да попадался, кого-то, да вздёрнули – должны были знать, на что идут.

– Ну, может, ты и прав. Хотя… Они ведь даже не участники нападения на нас – так, пособники, лошадей сторожили. А их судят как настоящих бандитов.

– Сегодня эти сторожили, а те нападали, а завтра и поменялись бы – какая нам разница? Да и простые тут законы, Хренио. Состоял в разбойничьей шайке, участвовал в разбойничьем набеге – значит, тоже настоящий разбойник. А раз разбойник – повесить «высоко и коротко».

– У нас по нашим испанским законам это тоже так формулируется – «высоко и коротко», – машинально подметил испанец.

– Это стандартная латинская формулировка, я как раз её и передразнил.

И тут мы все втроём едва не прыснули в кулаки. Пока мы обсуждали меж собой вполголоса по-русски это турдетанское судилище, оно уже и закончилось, и «вождёныш» торжественно огласил приговор:

– Негодяев, виновных в разбое, повесить высоко и коротко! – Ага, мы и сами в осадок выпали, именно так и сформулировал – «высоко и коротко»!

– Ты, кажется, только что говорил, что это латинская формулировка? – хмыкнул Володя. – Тогда она должна быть римской, а не местной, а что мы слышим в реале?

– Я тоже прихренел не меньше твоего, – заверил я спецназера. – Хотя – кажется, понял – вроде логично вырисовывается…

– А чего понял-то и чего вырисовывается?

– Ну, у римлян традиционное повешение, кажется, не в ходу. Появится только в имперские времена, и ближе к поздним, а пока у нынешних римлян повешение – это одно из неофициальных названий распятия на кресте. Удушение верёвкой им тоже известно, но именно удушение, без виселицы. А настоящее повешение – не ихнее, у кого-то переняли. Может, у германцев, может – у кельтов…

– Скорее, у кельтов, если не исходно испанское, – уточнил Васькин. – Германцы далеко, кельты близко, а турдетанам эта казнь, как видите, прекрасно известна.

– Однозначно, – развёл я руками. – И тогда получается, что и эта формулировка «высоко и коротко» – либо испанско-иберийская, либо кельтская, а римляне её, выходит, просто собезьянничали у кого-то из них, да на латынь перевели.

– Получается так, – пожал плечами Володя.

Я не знаю, как с этим обстоит дело у цивилизованных греков с римлянами, а в иберийской Испании приговорённых долгим ожиданием казни как-то не мурыжат. Могут, конечно, отложить казнь до утра, если есть где держать под замком и стражей, а сам суд, на котором приговор к ней вынесен, только вечером и закончился, но у нас-то указанное действо происходило среди бела дня и особо не затягивалось излишней бюрократической волокитой. А в силу самоочевидности ожидаемого по суду приговора самые подходящие для его исполнения деревья с крепкими сучьями были присмотрены и выбраны заранее. Выбирали их с таким расчётом, чтобы казнённые висели не рядышком, но и не слишком далеко друг от друга. Нужно было, чтобы всех троих было хорошо видно отовсюду с той стороны. Ведь в чём главный-то смысл виселицы, как и финикийско-римского креста? В наглядности. Чтобы вороны не разоряли огород, вокруг него развешивают убитых ворон. И с обезьянами тут надо точно так же – чтобы бандиты призадумались, стоит ли им лезть туда, куда их никто не приглашал, на их пути должны висеть казнённые бандиты.

В полном соответствии с этим принципом назидательной наглядности трёх лузитанских разбойников и вздёрнули – ага, высоко и коротко. Кстати – никто, надеюсь, пищу не принимает? А то, если кто не в курсах, организм в момент гибели утрачивает способность контролировать некоторые из своих функций…

– Могли бы и сводить их просраться напоследок! – буркнул Володя, когда мы отошли, дабы и не наблюдать конкретных физиологических подробностей, и не нюхать сопутствующего им кумара.

– Да, зрелище – на очень сильного любителя, – поддержал Хренио.

– Так я ж разве спорю, господа? – хмыкнул я. – Но в этом-то ведь и есть главный воспитательный смысл. Просто убить разбойничка в бою – это война, которая всё спишет. Прирезать его после боя, пускай даже и с особым садизмом – это беспредел, который тоже война спишет. А вот так вот – спокойно, вдумчиво и наглядно – это правовое государство. Мы ведь, надеюсь, правовое государство собираемся на этих землях строить?

Тут-то и проявилась весьма наглядная разница между их западноевропейским и нашим русским менталитетами. Испанец глубокомысленно покачал головой, хотя перед этим тоже характерно хмыкнул, а спецназер и вовсе заржал, схватившись за живот, да и я ведь сам не без труда сдерживал смех. Сам ржал точно так же, когда при мне в первый раз так пошутили. Хотя – как говорится, в каждой шутке есть доля шутки…

– Но вот так-то зачем – в говне-то? – поинтересовался Володя, отсмеявшись. – Я всё понимаю, но это уж перебор.

– Ну, не скажи – для кого как. Для нормальных людей – может, и перебор, а для этих дикарей нужен наглядный урок. Умереть красиво и героически – это одно, и этим их не проймёшь, а вот так, обоссавшимся и обосравшимся – совсем другое. Ссутся и срутся ещё и от сильного страха, и это тоже прописано в обезьяньей подкорке. И совершенно не вяжется с героической разбойной романтикой, скажем так. Долго-то они так, конечно, не провисят – не удивлюсь, если уже и этой ночью их соплеменнички и товарищи по банде подъедут, снимут их и захоронят как положено по обычаю. Но пока будут их снимать – и нанюхаются, и извозюкаются, – ага, как раз в этой самой субстанции. И естественно, со всеми сопутствующими ассоциациями. И чем конструктивнее они поразмышляют об этом – потом, как-нибудь на досуге – тем лучше.

– Это всё понятно, – проговорил Васкес. – Но я вот пытаюсь взглянуть на нас как бы со стороны, и меня не радует то, что я вижу. Смотрите, что получается. У нас на глазах судят и приговаривают к смерти людей – пускай преступников, пускай достойных своей участи – но людей, таких же, как и мы сами, – а мы с вами шутим и смеёмся. Их вешают, а нам снова весело. Даже местные серьёзны, а мы ведь с вами – цивилизованные люди…

– Ага, были в прежней жизни. Я – в Подмосковье, ты – в Кадисе. А здесь нам – не тут, Хренио. Здесь античный мир, и даже в нём мы сейчас находимся не в Афинах, не в Александрии и не в Карфагене.

– Мы на войне, и это нормальное военное озверение, – добавил Володя. – Тут так и надо – с юмором, пускай даже и с таким, а не то крыша запросто съедет на хрен. Это же местные привычны, всю жизнь так и живут, а нам – только так и надо.

– Да, с волками жить – сам шерстью обрастёшь. Мы на лузитанской границе. А она – довольно-таки оживлённое и беспокойное местечко, – резюмировал я.

3. Римский порядок

– Ну, Нирул! – и мы снова сложились пополам от хохота. – Ну, ты и отчебучил! Римского центуриона! – и опять мы все ржали, схватившись за животы, а уж глядя на нас, невольно заразился весельем и хозяин дома – отец виновника нашего веселья. Хотя, если вдуматься, то ему-то как раз теперь не очень-то до смеха – будь ты хоть тысячу раз прав в конфликте по делу, в итоге прав окажется тот, у кого больше прав. А права римлян здесь с некоторых пор неоспоримы – не поздоровится тому, кто вздумает их оспаривать. Римский порядок, как он есть, мля…

– Да они ведь пьяны были в хлам! – возразил парень. – Протрезвеют – и помнить ничего не будут!

– На твоём месте я бы на такое везение не рассчитывал, – наставительно заметил Фуфлунс. – Хотя бы один из троих, да мог вполне оказаться покрепче своих приятелей. И если узнает тебя или её…

– Так что же я должен был делать по-твоему?! Стоять и наблюдать, как они мою жену лапают?!

– Зря ты горячишься – не о том сейчас речь. Если бы ты позвал на помощь пару крепких соседей, вы бы справились с ними и голыми руками – сам ведь говоришь, что они были «в хлам». И тогда это было бы простое дело, которое нетрудно замять. А ты на них с фалькатой набросился, да ещё и сзади. Это ведь запросто можно повернуть как разбойное нападение на римских солдат…

– Так я же плашмя их бил!

– Это двоих плашмя, а третьего, да ещё и центуриона…

– Тупым обушком, не лезвием!

– Радуйся, что хоть на это у тебя ума хватило! Если бы ты убил его – римляне уже всю Кордубу перевернули бы вверх дном! Но ты и обушком отделал его так, что он валяется в лекарской палатке. Спасибо хоть – башку ему не пробил, а только контузил, но приятного мало и в этом. Римский гражданин – это тебе не союзник из вспомогательных войск, а центурион – ещё и не рядовой легионер. Этого римляне так не оставят. И вот что теперь с вами делать? Тебя-то – ладно, на рудник переправим, там римляне искать вряд ли догадаются, а её?

– Так со мной же на рудник!

– Вдвоём вы слишком приметная пара. Кто-то из встречных запомнит вас, да и проболтается знакомым, а римляне ведь будут искать людей, похожих на вас…

– И чем же это мы так приметны? Пара как пара…

– Да не вы вдвоём, а она! – разжевал ему уже я. – Эффектная она у тебя баба, и на таких обычно обращают внимание.

– Ну, мы с ней тогда в плащи завернёмся и капюшоны на головы наденем…

– Ага, по тёплой и бездождливой погоде! – мы снова расхохотались, представив себе такую картину маслом в духе малобюджетного шпионского детектива. – Это ведь всё равно, что сообщать всякому встречному по дороге о том, что вы скрываетесь и не хотите быть узнанными. Разве так ведут себя люди, которым нечего бояться?

– У вас родня какая-нибудь подальше от Кордубы есть? – спросил его Володя.

– Да нет, только в Кордубе и ближайших окрестностях…

– Забирать их обоих отсюда надо, и чем скорее – тем лучше, – уверенно заявил Васькин. – Её – в первую очередь. Куда – не знаю, но надо поскорее.

– Ну, Нирул! Ну, отчебучил! – констатировал я уже безо всякого смеха.

Римский центурион – не хрен собачий, и проблемы этой своей необдуманной выходкой наш молодой и горячий мастер доставил себе и нам нешуточные. Откровенно говоря – ну их на хрен, такие проблемы. Но тут и его понять тоже можно. Эссельта, его молодая супружница, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор, явно того стоила. Среди юных турдетанок немало симпатичных, но и на их фоне избраннице Нирула ну никак не грозило затеряться. Будь я так сексуально озабочен, как тогда, в начале наших испанских приключений – сам бы на неё слюну пустил, и правильно парень сделал, что не показал мне её тогда. Теперь-то – при такой жене, как Велия, и такой наложнице, как Софониба, – с ума сходить, конечно, уже не стану, но понять парня – очень даже могу…

Выручать их надо так или иначе. Во-первых, Нирул – тоже не хрен собачий, а наш мастер по драгоценной чёрной бронзе, дающей клану Тарквиниев немалую часть его доходов. Хоть он и не единственный уже с некоторых пор, потому как на отобранном у Митонидов руднике ещё один есть, но и один из двух – ценный кадр, которыми умные люди не разбрасываются. Во-вторых, в своё время парень нам здорово помог – всем нам в перевооружении, а мне – так ещё и в «первоначальном накоплении капитала». Как-никак, те самоцветы, которые я прихомячил тогда для себя, подстраховывая меня, помогли мне преодолеть жабу и сделать немало весьма полезных приобретений, на которые я, не имея их в загашнике, едва ли решился бы. А в некоторых случаях – так ещё и банально купилок не хватило бы. Так что, хоть и не потрачена ещё и до сих пор их основная часть, вклад в мой «выход в люди» они – самим своим наличием – внесли немалый. Надо быть совсем уж неблагодарным скотом, чтобы сбросить такое со счёта. А в-третьих – мы в ответе за тех, кого приручили, как говорится. Нирул всё же мой вольноотпущенник, да вдобавок мой самый первый раб, с владения которым началась моя местная рабовладельческая карьера, и такое тоже не забывается. Испания – это не Греция и не Рим, и патронажно-клиентских отношений, обязывающих бывшего раба по прежнему зависеть от бывшего господина, в ней пока ещё как-то не завелось. Освободил – значит, освободил, и этим всё сказано. Но это, если по законам, а если по «понятиям», то и я вправе обратиться за помощью к нему, если она мне понадобится, и он – ко мне. Кто же ещё окажет покровительство бывшему рабу, как не его бывший господин?

– Раз уж римляне обосновались здесь, то рано или поздно они приберут к своим загребущим рукам всё, что приносит более-менее ощутимую прибыль, – заявил Фуфлунс. – Досточтимый Волний, которому мы все служим, не намерен дожидаться этого момента. Он решил перенести выплавку чёрной бронзы подальше от Кордубы и поближе к Гадесу, где о ней не так скоро пронюхают эти жадные римские шакалы. Ты, Нирул, так или иначе будешь переведён на новое место, и твоя жена всё равно переедет туда вместе с тобой. И пожалуй, раз уж тут творятся такие дела, её следовало бы увезти отсюда заранее. Тебя-то спрятать легче, а вот твоя красавица слишком уж приметна, и не стоит ей мозолить глаза римским соглядатаям. Тут нам ещё и вывезти-то её надо суметь как-нибудь понезаметнее. А как тут её – ТАКУЮ – вывезешь так, чтобы никто внимания не обратил? Тоже задачка не из лёгких…

У Володи, да и у Хренио тоже, имелось на сей счёт мнение, в корне отличное от мнения нашего бывшего «бригадира», и я его разгадал с ходу, переглянувшись с ними. Но разгадав, а затем взглянув на Эссельту и прикинув хрен к носу – так же с ходу и понял, что их мнение – неправильное. Ну как тут в самом деле убедишь и заставишь традиционную до мозга костей бабу, да ещё и по праву гордящуюся своей внешностью, по собственной воле испортить её, перевоплотившись в дурнушку? Разве ж согласится она остричь свои роскошные волосы и извозюкать смазливую мордашку в саже? Вот обеих моих баб если к примеру взять, так Велия ещё поняла бы – всё-таки аристократка, образованная, из весьма непростой семьи, где умеют и любят мыслить нетривиально. Но и её при таком раскладе убедить – если по хорошему, не прибегая к прямому приказу – пришлось бы потрудиться. А вот Софонибе, которая хоть и тоже очень неглупа, но всё же интеллектуально попроще её – скорее всего, пришлось бы однозначно приказывать, и её обида была бы практически гарантирована. Вот и эта нируловская супружница тоже – ага, вышла родом из народа, со всеми вытекающими. В принципе-то античные бабы всё-таки феминизмом современным ещё не испорчены и мужиков своих слушаться приучены, и если уж Нирул ей прикажет – обиду она включит однозначно, но сцепит зубы и сделает, как велено. Да только хрен ведь прикажет он ей ТАКОЕ! Парень ведь без ума от её внешности, а по всем традиционным канонам ей полагается быть писаной красавицей, а ему – героическим защитником, и это никакому обсуждению не подлежит. Священный обезьяний обычай предков, мля, и хрен чего с ним поделаешь! Нет, тут надо придумать как-то иначе – попроще, но одновременно и похитрожопее. Ох и задал же мне задачку мой бывший раб… Мля! Эврика!

– Так, Нирул! У вас с отцом медь в мастерской сейчас есть?

– Есть, конечно. Что нужно сделать?

– Ты ведь помнишь одну табличку с надписью на цепочке? Вот как раз такая же примерно и нужна.

– Ты хочешь купить себе ещё одного раба?

– Не раба, а рабыню. И не купить, а СДЕЛАТЬ ВИД, что купил. В Кордубе рабы гораздо дешевле, чем в Гадесе, а я ведь – приезжий из Гадеса, и такое моё «приобретение» никого здесь не удивит. А кто станет внимательно приглядываться к какой-то там рабыне, когда разыскивают СВОБОДНУЮ?

– Понял! Не надо ничего делать, я ведь и ТУ сохранил.

– Я думал, ты её давно переплавил. Ты же, кажется, собирался?

– Собирался, но потом передумал. У тебя мне очень неплохо служилось, и это напоминание о ТАКОМ рабстве мне настроения не портит. Эссельта! Ты поняла, что мы с моим бывшим господином задумали?

Судя по её гримаске, она всё поняла, и в восторг её это, конечно, не привело.

– Я был НАСТОЯЩИМ рабом у этого человека, и как видишь, ничего плохого со мной в рабстве у него не случилось. А тебе придётся только ИЗОБРАЗИТЬ рабыню на какие-то несколько дней! – урезонил её Нирул.

– Я поняла. Но не знаю… Дико как-то… Я, конечно, и сама видела рабынь на рынке, но чтоб самой изобразить… Не знаю, сумею ли я не вызвать подозрений…

– У меня при себе НАСТОЯЩАЯ рабыня, которая научит тебя, как правильно держаться, – успокоил я её. – Она через это прошла…

Самому-то Нирулу, напавшему на чрезмерно увлёкшихся римских охальников сзади и вырубившему их практически сразу же, опасность грозила куда меньшая, потому как разглядеть его эти римляне толком не успели и едва ли смогли бы описать узнаваемо. Поэтому с решением вопроса о способе эвакуации из Кордубы его супружницы проблема разруливалась сама собой. К сожалению, эта проблема с нашими квалифицированными металлургическими кадрами была для нас не только не единственной, но даже и не самой основной из всех.

Римляне обосновались возле Кордубы, как говорится, всерьёз и надолго. Если их прежний лагерь, разграбленный и сожжённый Кулхасом при том его мятеже, выглядел легкомысленной времянкой, то этот новый был выстроен солидно и основательно. И вал его повыше, да ещё и камнем выложен, и стена посерьёзнее – не просто забор чуть ли не из «вагонки», а настоящая стена с зубчатым парапетом. До стен самой Кордубы лагерной ограде римлян, конечно, ещё далеко, но по затраченному труду видно, что лагерь это не временный, а постоянный, и со временем наверняка обрастёт италийскими колонистами и преобразуется в конце концов в настоящий римский город. А это ведь что значит? Что и в окрестностях Кордубы римляне наведут свой римский порядок куда быстрее, чем можно было бы ожидать. И не надо быть гениальным провидцем, чтобы понять, с чего они здесь начнут. Естественно, с окрестных рудников. Как ни богаты сельскохозяйственные угодья турдетанской Бетики, главное её богатство – металлы.

Прежде всего это, конечно, серебряные рудники, один из которых принадлежит клану Тарквиниев. Хвала богам, не он приносит им самую большую из всей кордубской собственности прибыль, но о чёрной бронзе и в самой Кордубе мало кто знает, и пока что римлянам пронюхать о ней неоткуда, а вот серебро – очевидный лакомый кусок, который они наверняка постараются прибрать к рукам в первую очередь. Племянник главы клана, «досточтимый» Ремд, представляющий здесь интересы Тарквиниев, уже получил от дяди указание подыскать на этот рудник покупателя. Но легко ли его найти, этого покупателя, когда всем кордубцам, кто при деньгах, давно уже понятно, к чему дело клонится? Вот и приходится – скрипя сердцем и прочими потрохами – учитывать и вероятность того, что продать рудник придётся в конце концов кому-нибудь из понаехавших из Рима «деловых» – естественно, практически за бесценок. Поэтому параллельно с поисками покупателя на рудник Ремд приказал забросить бедные жилы и сосредоточить все усилия на разработке богатых, дающих наибольшую отдачу. Зачем, спрашивается, дарить их римлянам?

Но за первой очередью по прибыльности рано или поздно наступит и вторая, а это – уже медь. И дожидаться этой второй очереди тоже совершенно незачем. Пока другие надеются ещё пересидеть и откупиться, «досточтимый» Волний решил перестраховаться и эвакуировать сверхприбыльное производство чёрной бронзы из этих мест, становящихся опасными. Сама медь – хрен с ней, ни разу не дефицит она в Испании. Вынудят продать рудник – жалко, конечно, но не сильно, удастся отбрыкаться – ещё лучше, но зависеть от столь непредсказуемой удачи клан Тарквиниев не собирался.

Железа же в Испании, тем более, достаточно. И, судя по заявляемому большому содержанию металла в руде, речь может идти – по мнению Серёги, которому как геологу уж всяко виднее нас, дилетантов – только о буром и магнитном железняках. Собственно, практически только они в стране всерьёз и разрабатываются. Кто ж станет заморачиваться бедными рудами, когда богатые есть? Это тоже, конечно, лакомый кусочек для Рима, уже выработавшего наиболее богатые месторождения Этрурии и Корсики, но в Испании таких же или ещё лучших месторождений полно. Хватает пока что в ней и лесов, дающих столь необходимый для металлургии древесный уголь. В том числе и буквально рядом с Новым Карфагеном, из которого в Италию наиболее удобный вывоз металла, так что кордубские железные рудники заинтересуют римлян ещё нескоро, не говоря уже о других, ещё более отдалённых от морских портов. Не месторождениями ограничены новые хозяева страны, а рабочей силой для их разработки…

Рабов на свои рудники римляне стремятся добывать отовсюду всеми правдами и неправдами. Тот же самый Катон, например, при всей своей честности и справедливости в самом Риме, заморские провинции считает собственностью римского народа, которыми тот вправе распоряжаться исключительно в своих собственных интересах, не считаясь ни с какими интересами самих покорённых варваров. Явного беспредела консул, конечно, не допускает, даже откупщиков всевозможных налоговых с ростовщиками гонит при случае поганой метлой, но политику при этом проводит – ну, скажем, неоднозначную. Шутка ли – заставить испанских иберов сдать оружие! Да они уже через пару-тройку месяцев новое накуют, но вот нанесённое им этим разоружением оскорбление они хрен забудут! Первый же самый пустяковый повод – и новый их вооружённый мятеж практически гарантирован. Что это, дурость? Да нет, сдаётся мне, что тут как раз продуманная политика. Разоружают ведь не всех подряд, а только некоторые поселения. Соответственно, и бунты получаются локальные, которые и подавить нетрудно. А подавив, продать уцелевших бунтовщиков в рабство – ага, на те же самые рудники, например. Кто не бунтовал, могут не беспокоиться, у римлян ведь порядок – ага, пока им на их рудники новые рабы не понадобятся.

По дороге мы уже и сами видели бредущие прямо к римскому лагерю вереницы конвоируемых римскими вояками рабов, которые стягивались отовсюду. И это здесь, близ Кордубы, рудники которой ещё толком к рукам не прибраны. Что же тогда творится возле давно и хорошо освоенного Нового Карфагена! А у ворот лагеря – несколько висящих на крестах зачинщиков подавленных римлянами мятежей. Пара-тройка из них была, кажется, ещё жива, когда мы проходили к воротам римского лагеря. Не самое эстетичное зрелище, скажем прямо, даже для нас, бывшей наёмной солдатни как-никак, но здесь не мы решаем, что эстетично, а что нет, здесь это решают римляне, а у них своеобразный вкус. А нам тут не до эстетики, у нас в этом лагере дело. Вообще говоря, его в принципе мог бы разрулить и «досточтимый» Ремд, который как член городского совета испанской Кордубы запросто получил бы аудиенцию у самого претора Дальней Испании и решил бы с ним наш вопрос напрямую. Так вышло бы, скорее всего, и быстрее, и проще, но тут играл роль и кое-какой политический фактор. Дело было связано с тем давешним вождём Миликоном, которому после переселения на лузитанскую границу предстояло взаимодействовать с нами, а не с Ремдом, и поэтому требовалось, чтобы именно нам, а не ему, он был обязан разрешением своих проблем. Вот почему «досточтимый» решил пойти другим путём, более сложным и медленным, но зато политически правильным. Он выхлопотал для нас встречу не с самим Аппием Клавдием Нероном, человеком занятым и важным, целым претором как-никак, на контакт с которым мы рылом не вышли, а с сошкой помельче его, не настолько важной в оккупационной администрации провинции.

Гней Марций Септим, римский всадник, был младшим братом Луция Марция Септима, возглавившего римлян, уцелевших после разгрома братьев Сципионов – отца и дяди будущего Африканского, отличившегося с ними в сражении при Ибере и вошедшего в командный состав испанской армии самого будущего победителя Баркидов. В общем – «того самого» Луция Марция. На беду героя, в Риме мало быть «тем самым», чтобы выйти в люди, надо быть ещё и «своим» для именитых отцов-сенаторов, весьма косо смотрящих на безвестных выскочек. А Луций – мало того что не получил официального назначения, а был избран солдатами «на безрыбье», так ещё и, не зная броду, подписался под своим письмом-докладом сенату как пропретор. Без всякой задней мысли подписался, просто по факту исполнения обязанностей и осуществления полномочий, но в сенате даже это сочли вопиющей наглостью. Наказать, конечно, не наказали, герой как-никак, но и в должности не утвердили, и так и сгинул бы он в безвестности, не прославившись больше ничем, если бы не был отмечен и приближен к себе только что прибывшим в Испанию молодым «тем самым» Сципионом. Стоит ли удивляться тому, что малозначительные всадники-плебеи Марции тоже вошли в число клиентов могущественного патрицианского рода Корнелиев Сципионов? Вот в качестве такового клиента и Гней, брат Луция, избравшись квестором, получил по протекции влиятельного патрона назначение в Дальнюю Испанию к претору прошлого года Квинту Фабию Бутеону, тоже из числа сципионовских друзей, да так тут и остался проквестором в администрации нового претора, не привёзшего ему замены. Связи с ним у кордубского представителя Тарквиниев установились за прошлый год хорошие и плодотворные, и грех было бы ими не воспользоваться.

Не зная пароля, которого нам как «людям с улицы» знать и не полагалось, так вот запросто в римский лагерь не войдёшь. Но нам и не требовалось запросто, нам было назначено. Услыхав названное нами имя преторского проквестора, начальник привратной стражи послал к тому солдата за подтверждением, и уже вскоре наш бывший «бригадир», представившись по запросу, получил «добро» на проход себе и сопровождению, то бишь нам. И хвала богам. Не то чтобы нас так уж тянуло пообщаться с римским начальством, наверняка заносчивым до омерзительности, но ждать не пойми чего вблизи от крестов с распятыми приятного ещё меньше. Тем более что скучающая на посту привратная стража развлекалась как могла, а могла она не так уж и много – сымитировать замах пилумом или дротиком для броска или прицеливание из лука для выстрела в ожидающего у лагерных ворот туземного просителя. Учитывая полное бесправие местных по сравнению с любым римлянином и то, что часовой вообще всегда прав, не так-то легко было воспринимать эти незамысловатые солдатские шутки с тем же чувством юмора, с которым воспринимала их сама развлекающаяся римская солдатня. А останься мы ожидать Фуфлунса у ворот – это означало бы, что мы и есть как раз та шелупонь, с которой можно шутить таким манером совершенно безнаказанно…

Пройдя гуськом в слегка приоткрытую для нас створку ворот, мы последовали за легионером-сопровождающим по самой главной улице лагеря к его административному центру – преторию. И – вот что значит ВИП-статус нашей делегации – никто и не подумал разоружить нас у ворот. Это только потом уже, в самом центре лагеря, за линией палаток военных трибунов, охранявшие преторий триарии попросили – не потребовали приказным тоном, а именно вежливо попросили – сдать оружие, и тогда мы отстегнули свои мечи и кинжалы, с которыми перед этим прошли через половину лагеря. Впрочем, много ли мы навоевали бы четырьмя мечами среди пяти тысяч вооружённых римлян и их союзников? И снова – в который уже раз в этом мире – мы переглянулись меж собой, едва сдерживая ухмылки, да и наш бывший «бригадир» не слишком далеко от нас в этом смысле ушёл. О многозарядном современном пистолете Васькина он-то, конечно, не был в курсе, но уж о наших пружинных пистолях знал и помнил прекрасно. Видел их в деле как-то пару раз – в Гадесе и его окрестностях, помнится. Как и все прежние «разоружальщики», эта римская стража тоже вполне удовольствовалась отстёгнутыми и сданными ей на хранение мечами и кинжалами, даже не подумав о возможном наличии припрятанного оружия. Типа, раз уж соблюли установленный чисто ритуальный порядок – и прекрасно. Другое дело, что в этот раз мы своих смертоносных агрегатов с собой не прихватили, но ведь могли бы, запросто могли. Счастье высокопоставленного римлянина, к которому мы идём, заключается в двух немаловажных нюансах. Во-первых, мы идём к нему не за этим, а во-вторых – мы ни разу не самоубийцы-ассасины. Хоть и при деле подавляющее большинство лагерной солдатни, но помимо стационарных караулов снуют по всем лагерным улочкам и многочисленные вооружённые патрули, мимо которых хрен прошмыгнёшь, если вдруг тревога подымется. Нет уж, как говорится – на хрен, на хрен…

У лагерного претория, едва миновав разоружившую нас первую линию постов, наш проводник повёл нас налево – в квесторий, состоящий из больших складских палаток и нескольких жилых, в одной из которых и обитал тот назначивший нам встречу римский всадник. Возле них мы миновали ещё один пост охраны, с которым сопровождающий нас легионер обменялся паролём и отзывом, после чего проследовали за ним к самой большой из жилых палаток, один из охранников которой, кратко поговорив с нашим провожатым, пошёл внутрь докладывать о нашем приходе.

О римском бюрократизме мы уже были наслышаны и ожидали, что вот теперь ощутим его и на собственных шкурах – ведь и не граждане даже ни разу, а всего-навсего какие-то туземцы, а тут – целый преторский проквестор. Однако же – вот что значат связи «досточтимого» – не стал он нас мурыжить у входа, а принял сразу же. Не стал и слишком уж строить из себя неподкупного, когда сопровождавшие нас рабы выложили перед ним несколько увесистых и довольно характерно звякнувших кошелей и развернули свёрток с кучкой ювелирных украшений, в том числе и золотых – не так, чтоб очень уж массивных, но и не слишком ажурных, а главное – тонкой и искусной работы. Во всяком случае, Гнею Марцию Септиму наше подношение явно понравилось, так что у нас были все основания рассчитывать, что и рожи наши ему после этого тоже понравятся. Ничто и не предвещало вроде бы никакой беды, когда картинно возлежащий на ложе римлянин вдруг всмотрелся в Фуфлунса и изумился вдруг не самым благожелательным образом:

– Ты?! И тебе хватило наглости САМОМУ заявиться в римский лагерь! Вот уж где не ожидал тебя увидеть!

– Разве мы знакомы?

– Короткая же у тебя память, этруск! Но у меня-то она подлиннее! – и римский проквестор выразительно хлопнул себя ладонью по правому боку. – Ну, вспомнил теперь?

Мы с Володей и Хренио лихорадочно соображали, что к чему, и приходили к весьма неутешительному выводу – что надо было всё же рискнуть и прихватить с собой наш огнестрельный и холодно-метательный арсенал, потому как хоть и не понятно, что за хрень происходит, но очень похоже на то, что без него мы в полной заднице. Конечно, при нас наши складные ножи, которых римляне даже вообразить себе не в состоянии, и можно в принципе, взяв римлянина в заложники, попытаться вырваться на свободу, но дальше-то что? Жопа! Как есть полная жопа!

Проквестор тем временем, и не подозревая о грозящей ему весьма нешуточной опасности, не говоря уже о бесчестье, заговорил резко и отрывисто по-латыни, от которой настроение нашего «бригадира» тоже не улучшилось. Тот не слишком весело, хотя и без явного испуга, ответил парой фраз на том же языке.

– Так-то лучше, этруск! – римлянин снова перешёл на греческий, на котором и начал этот не самый приятный разговор. – Не люблю, когда меня пытаются дурачить! И если бы ты упорствовал, я бы приказал арестовать тебя прямо сейчас. Ты смел, этруск… как и тогда, при Заме… Почему я не видел тебя среди выданных нам перебежчиков? Тебя что, утаили от выдачи?

– Меня выкупили, – пояснил Фуфлунс. – По списку, без самой выдачи.

– А, помню, брат рассказывал мне об этой афере! Много вас таких было! Был даже скандал по этому поводу – небольшой, правда, поскольку в нём был замешан мой тогдашний командир Гай Лелий, друг и легат нашего проконсула, и по его приказу дело было замято. Что ж, Публий Корнелий Сципион – наш патрон, и ему виднее. Ну, раз уж ты не беглый, а выкупленный законно – ну, почти, хе-хе – будем считать, что ты отбыл свою кару, и арестовывать тебя не за что. А раз дело обстоит так – мы не будем ворошить старое и продолжать законченную войну. Хоть и нелегко мне забыть тот бой – хорошо ты меня тогда пометил, до сих пор ноет в непогоду!

– Впервые в жизни я рад тому, что мой удар в бою не достиг цели, – только и развёл руками наш «бригадир».

– Не прибедняйся, этруск – почти достиг! – хохотнул римлянин. – Если бы не боковая застёжка панциря – не беседовали бы мы сейчас с тобой!

– На всё воля богов…

– Я же сказал – не прибедняйся! Это была война, и ты был на ней достойным противником. Мы, римляне, умеем ценить ловкость и отвагу в тех, с кем воюем. Да и не хлопотал бы за тебя досточтимый Ремд, которого я знаю и очень уважаю, если бы ты не был достойным по его мнению человеком. А посему – война окончена, выпьем за мир! – По его знаку наша компания примостилась на ложах вокруг стола, а рабыня разлила по расставленным чашам вино.

Дальше разговор пошёл уже конструктивный, ради которого и пришли. План, предложенный Фабрицием Миликону, был хорош, но всего ведь не предусмотришь. Как говорится – гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Мы-то предполагали, что люди вождя, располагая численным перевесом, сумеют задавить противника массой и взять его живым, но слишком уж искусными бойцами оказались мнимые разбойники, и добрую их половину его турдетанам пришлось уложить на месте, а остальных изранить так, что лишь двое только и дожили до Кордубы. Миликон ругал своих остолопов последними словами, но что сделано – то сделано, и приходилось приноравливаться к реально сложившемуся раскладу. А он был не слишком хорош – один из доставленных в Кордубу пленников был контужен так, что толку от него добиться не представлялось возможным.

– Я охотно верю, что всё было именно так, как рассказывают вождь испанцев и его свидетели, – сказал нам Гней Марций, выслушав нас. – К сожалению, такое происходит – я мог бы назвать вам ещё несколько подобных случаев. Но что я могу поделать? Такова политика, проводимая людьми нашего здешнего консула, а оба нынешних претора – из их числа. Нерон – ещё более-менее умеренный человек, а вот доводилось ли вам слыхать, что вытворяет Публий Манлий в Ближней Испании? Там таких случаев – уже более десятка! Целые селения в долине Иьера собирают свои пожитки и уходят на север – к кельтиберам! Представляете? К тем самым дикарям кельтиберам, на чьи набеги они прежде постоянно жаловались! И происходит всё это под неусыпным надзором нашего консула – честного, неподкупного и справедливого Марка Порция Катона! Сам-то Катон – я его знаю и готов поклясться, что ни единого подобного приказа он не отдал сам, но возможно ли поверить, чтобы его претор-помощник творил подобный произвол без его ведома? Увы, такова наша нынешняя политика в этой стране…

– Нас мало волнуют дела в Ближней Испании, – напомнил нашему собеседнику Фуфлунс. – Нас интересует здешние дела, и главное среди них – это судьба Миликона и его людей. Можно ли что-то сделать для него?

– Трудно. Говорить может только один из арестованных вождём бандитов, так что их даже нельзя допросить каждого по отдельности, а без их показаний не получится достоверного следствия. Верить или не верить показаниям испанцев – решать будет сам претор, а его позиция вам, надеюсь, понятна? Я, конечно, сделаю, что удастся, но не могу обещать многого. С Нероном ведь прибыла и его жена – жадная и капризная патрицианка, недовольная отсутствием домашней роскоши, и это тоже как-то не слишком способствует справедливости и беспристрастности суда её мужа…

– А что, если бы человек, желающий повлиять на решение претора, преподнёс ему для его капризной жены что-нибудь ценное и крайне редкое в Испании? – вкрадчиво поинтересовался я, и нашим не потребовалось разжёвывать, на что именно я намекаю.

– Кусок косской ткани, которого не хватит, возможно, на верхнюю одежду, зато уж точно хватит на небольшую нижнюю тунику, – пояснил римлянину этруск.

– Косской?! – поразился тот.

– Ну, не совсем косской. Она не с Коса, но ничем не хуже, – разжевал я.

– Материал тот же? Не наполовину с шерстью или льном, а целиком тот?

– Абсолютно тот же. Ей не придётся больше жаловаться на кусачих насекомых в промежутках между приёмами ванны…

– Ну… Гм… Это было бы действительно достойное подношение. А нельзя ли раздобыть ещё кусок – поменьше, на мужскую нижнюю тунику, для самого претора? Ему, знаете ли, тоже изрядно досаждают проклятые вши с клопами и блохами. Вы представьте себе только, каково приходится ему на официальных построениях и приёмах, когда нужно держать приличествующую его положению позу и осанку, а его то и дело тянет чесаться! За такое подношение он был бы ОЧЕНЬ благодарен…

– Грёбаная завидючая шпана, – проворчал я по-русски, когда вся наша честная компания уставилась на меня. Приличный кусок шёлка на платье у нас был приготовлен, хотя и предназначался не для преторской супружницы, а для жены Миликона, которой мы собирались поднести его на новом месте в знак уверенности в будущих успехах её мужа. Ничего, раз такие дела – почешется до следующего завоза, не сотрётся. Но вот нам самим чесаться не хотелось категорически, и снимать с себя весьма полезные в далеко не самой стерильной обстановке шёлковые поддёвки никто, естественно, не собирался, а запасная на смену была пока только у меня одного. Ну, грабители, мля! Грёбаная оккупационная администрация! Грёбаный римский порядок!

– Ладно уж, чего только не сделаешь ради Англии! – буркнул я, пародируя без особого веселья Джеймса Бонда – тоже по-русски, конечно. Перевести – не дословно, а по смыслу – было кому и без меня…

От Гнея Марция мы, спросив у него, где находится лагерная «санчасть», сразу после получения обратно всего своего холодного клинкового оружия, прогулялись туда. Фуфлунс ворчал, что это совершенно лишнее, и прибитый Нирулом римский центурион получил своё по заслугам, но я настоял на визите. Есть в ДЭИРовской «пятёрке» такая фишка – правило «второй ноги». Суть его в том, что вероятность неприятных событий резко снижается, если ты к ним подготовился заранее и их не боишься. В этом случае тебя волнует уже что-нибудь совсем уже другое, куда менее значимое, и скорее всего, именно в этом Мироздание и будет стремиться тебе подкузьмить. Дополнительно я раскочегарил и жизненную «полосатость», убедив себя в том, что потеря запасной шёлковой безрукавки, которую мне придётся пожертвовать для римского претора – самая натуральная широкая чёрная полоса в жизни, за которую судьба теперь просто обязана предоставить мне белую. Это тоже стандартный ДЭИРовский приём, практически бесполезный для дилетанта, но в исполнении подготовленного человека вполне работающий.

Навестив болящего и переговорив с ним – говорить, правда, пришлось нашему «бригадиру», поскольку кроме него никто больше из нас не владел латынью – мы убедили его в том, что он и сам был в том неприятном эпизоде не вполне прав. Ну разве достойно это честного и справедливого римского солдата приставать к честной замужней женщине, когда в Кордубе столько продажных шлюх? Поразмыслив непредвзято, а заодно и заценив приподнесённые ему «на лекарства» несколько увесистых пятишекелевых монет, вполне достаточных минимум на столько же кутежей с далеко не самым скверным вином и даже далеко не самыми стрёмными шлюхами, бравый римский центурион понял и осознал, что мы – хорошие парни, хоть и всего лишь испанцы. Ну а если к нему по-хорошему, то и он ведь тоже готов ответить тем же. Он ведь римлянин, а не какой-то неблагодарный варвар. В общем, раз уж такие дела – он охотно признаёт, что был в тот раз неправ, и у него нет претензий к мужу той смазливой испанки. У его бойцов, пострадавших куда меньше его самого – тем более, уж это-то он гарантирует. Расчувствовавшись, он даже попросил нас передать испанской чете извинения за себя и своих солдат – парней вовсе даже неплохих, просто слегка подгулявших и перебравших вина. Полностью это проблему, конечно, не решало, поскольку дело успело уже получить огласку и было известно претору, но снятие обвинения со стороны потерпевших резко снижало его остроту на случай, если бы нам не удалось вывезти Эссельту из Кордубы незамеченной. В общем – подстраховались.

– Вымогатели, мля! Алариха с вестготами на этих сволочей нет! – ворчал я на обратном пути, когда мы благополучно миновали кордубскую привратную стражу вместе с наверняка околачивающимися возле ворот тайными римскими соглядатаями. Пускай и намекнул потом Ремд при встрече самому претору, что заминая большие дела, нехудо бы вместе с ними и одно мелкое дельце замять, да и не грозили теперь вроде бы очень уж серьёзные неприятности, очко всё-таки немного играло. Замять – это одно, а вот отдать официальный приказ о прекращении розыска – совсем другое. Вряд ли претор на такое пойдёт, порядок есть порядок, а задержание и долгое разбирательство в наши планы ну никак не входило. На улицах города и в воротах, хвала богам, всё обошлось – Софониба научила мнимую рабыню, как она должна держаться, дабы не привлечь к себе внимания и не вызвать лишних подозрений. Но и мы не спешили расслабляться – римская агентура, если не совсем уж орясины, могла запросто не подать виду открыто, но втихаря доложить, куда следует. Не стоит всё же недооценивать античных шпиёнов. Поэтому мы и по дороге продолжали руководствоваться принципом «лучше перебздеть, чем недобздеть» и совсем расслабились только на привале. Особенно я. Мля! Собственными руками перерезал бы этих грёбаных античных рэкетиров с берегов Тибра! Ведь запасную шёлковую безрукавку пришлось подарить этим грёбаным Аппию, Клавдию и Нерону! Да знаю я, что это один, а не трое, знаю! Вот жаль, что не трое – сам бы на три части расчекрыжил урода! Он там, у себя, теперь кайфует за мой счёт, а мне в простой льняной спать! Хотя – тут сам виноват, конечно, надо было Софонибу предупредить, что до Гадеса дотерплю, да вот, расслабился и забыл, а она тоже сама не сообразила, что запасной-то уже нет. В общем – постирала она мою шелковую поддёвку, пока мы в речке купались, так что теперь придётся ждать, пока она высохнет. А я ведь уже отвык от клопов, крепко отвык…

– Эссельта! – окликнул я нируловскую супружницу, направившуюся в кустики до ветра. – Далеко не забредай. Мы не для того вывозили тебя из Кордубы, чтоб подарить какому-нибудь лесному бродяге.

– А ты подстрахуй! – подгребнул меня Володя.

– От подстрахуя слышу! – отбрил я его, отчего они с Васкесом заржали оба. Мы ведь нашему испанцу этот анекдот скормили сразу же, как только он овладел «великим и могучим» в достаточной мере, чтобы въехать в юмор. Я и сам с удовольствием поржал бы вместе с ними, если бы не перспектива спать с клопами. Как это по-научному называется? Инсектофилия, что ли? Мля, сделали всё-таки извращенцем! Ну, римляне, ну, грёбаные оккупанты! Вот вернёмся домой, расскажу Велии, как с насекомыми ей изменял – так со смеху ведь упадёт, похлеще этих двоих. Любит она у меня такого рода шутки…

– Да ладно уж тебе, Макс! Всего-то одну ночку с клопами провести! – включил телепата наш спецназер.

– И тебя так же, тем же и в то же самое отверстие! – пожелал я ему, после чего мы наконец-то поржали уже втроём.

На самом-то деле это я, конечно, опять пользуюсь случаем, чтобы поДЭИРить, очередную белую полосу у судьбы-злодейки рэкетнуть. Бельё ведь у нас у всех давно уже новое, ещё с прежней кордубской службы. Баб ведь на руднике нечем было занять, и мы им тогда грубой пряжи купили, из которой они вязать принялись. Ну, сперва-то просто шарфики – чисто от безделья, а потом уж прикинули хрен к носу и сообразили, что трусы с лифчиками нужны. Современные ведь наши аборигенам никак нельзя было показывать, слишком уж тонкая работа, шквал лишних вопросов схлопотали бы, ну так они и связали себе грубятину из грубой шерстяной пряжи, а мы сами вместо своих трусов туземными набедренными повязками обзавелись, не так уж сильно от плавок отличающимися. Одно только с ними неудобство – шнурки вместо нормальной резинки, но к этому уж пришлось приноравливаться.

А в Карфагене, как появилась возможность, сразу же шёлковым бельём обзавелись, так что и без поддёвки не сильно-то меня те клопы заедят. Софонибу, кстати, надо с собой уложить. Хоть я и в Кордубе ещё на постоялом дворе отымел её вволю, но иначе она ведь с Эссельтой за компанию уляжется, чтоб поболтать перед сном «о своём, о женском», а у неё ведь тоже шёлковое бельё, и хрен она удержится от хвастовства перед попутчицей. Так моя бастулонка просто похвастается, без всякой задней мысли, а та ведь обзавидуется до белого каления, после чего Нирулу уж точно хрен позавидуешь, гы-гы! Нет уж, на хрен, на хрен! Хоть и не мне страдать, но и мой вольноотпущенник ни разу не заслуживает такой участи. Такой участи заслуживают только оккупанты-римляне, и я – вот мля буду, в натуре, век свободы не видать – позабочусь, чтобы эти ихние стервозные патрицианки запилили своих несчастных патрициев до поросячьего визга! Дайте только шёлка побольше наработать, и тогда – держитесь, ущербные уроды! Припомню вам ваш римский порядок!

4. Дахау

– Да, вы были правы, а я нет, – самокритично признал Миликон, когда его люди оставили нас одних. – А ведь только из уважения к вам, а точнее – даже не к вам самим, а к приславшим вас ко мне Тарквиниям я согласился тогда сделать по-вашему. Вы хотя бы представляете, каково мне было объяснять «своё» решение моим людям и тем вождям и старейшинам, кто успел уже тогда примкнуть ко мне? Теперь-то – да, ваша правота видна всякому и неоспорима, и я рад, что с вашей помощью оказался «прав» и сам перед всеми этими людьми. Но тогда…

– Зато теперь, послушав нас, ты можешь спокойно прогуливаться по всей своей территории, не боясь вступить в недостойную твоего величия субстанцию, – утешил я его. – Да и дышать ты можешь легко, не зажимая пальцами ноздрей. Разве это не стоило того, чтобы вытерпеть ропот глупцов?

– Стоило, конечно, я же разве спорю? Но каково было растолковать им, почему нужно сделать так, как никогда не делал никто из наших предков! Ведь одно дело – город, и совсем другое – временный лагерь! Теперь – да, теперь – понятно, – вождь обвёл рукой вереницы стягивающихся к лагерю людей, количество которых впечатляло. Кто налегке, кто со скудными пожитками в дорожной котомке, а кто и на телеге с семейством и со всем своим домашним скарбом.

Говорили же мы с ним о самом главном пункте устроенного вождём по нашему совету лагеря для переселенцев, который мы тогда, не мудрствуя лукаво, предложили ему организовать по образу и подобию военного римского. А в этом римском военном лагере главный пункт – не преторий, не квесторий и даже не жилые палатки. Пожалуй, даже сами фортификационные заграждения лагеря имеют первостепенную важность только в одном случае – если находиться в нём предстоит от силы несколько дней. В долговременном же лагере, а тем более – в постоянном, самым важным пунктом в нём становится ни разу не героическое, а вполне прозаическое отхожее место. Срать надо упорядоченно. Это не в том смысле, что строем на оправку ходить и укладываться в неведомо кем придуманные нормативы времени, как дрочат сержанты вновь призванных салажат в «непобедимой и легендарной», а в том, что делать это следует в специально отведённом под говно месте, а не где кому сей секунд приспичило. Ни в храбрости, ни в стойкости те же цизальпинские галлы – инсубры с бойями – гордым квиритам не уступают, а в качестве своего оружия – тем более, ещё с лохматых времён научились даже и некоторым подобием строя воевать и не в одном сражении, бывало, сминали тот хвалёный строй римских легионеров. Многие сражения они у них выигрывали, а вот войны в целом – почти всегда проигрывали. Точнее – всегда, когда не удавалось одержать убедительной победы сразу же. И не в последнюю очередь из-за того, что не могли подолгу оставаться на одном месте. Не только оттого, что сжирали всё съедобное и начинали голодать, но и оттого, что засерали всё вокруг себя – вплоть до эпидемий. И если нужно избежать их – можно питаться всухомятку несколько дней и даже жить впроголодь, пока припасы не подвезут, можно поспать несколько ночей на соломе, а то и вовсе на голой земле, завернувшись в плащ, но нельзя срать где попало. Отправлять естественные надобности там, где положено – удовольствие ниже среднего. Там не обдувает свежий ветерок, вместо пения птиц жужжат мухи, да и пахнет совсем не полевыми цветами и травами – ведь ты на этом толчке не только не первый, но даже и не десятый. В первые дни воякам Миликона приходилось гнать туда желающих оправиться чуть ли не силой, а пару раз даже и драки случались, после которых пришлось жестоко и показательно высечь виновных розгами. Нелегко прививаются порядок и дисциплина там, где они непривычны. А ведь это – турдетаны, самый культурный из всех народов во всей Испании. Однако же даже их надо приучать к тому, что в военном лагере, как и в городе, срать можно лишь в специально отведённом для этого месте. Оттого-то и важнейшее оно даже по сравнению с укреплениями. В первую очередь его показывают вновь прибывшим, а потом уж – всё остальное…

Но и об укреплениях, конечно, тоже никто не забывает – благо есть здесь кого задействовать на их строительстве. Ведь кто не работает – тот не ест, верно? По подсказке решившего приколоться Володи и я, от души поржав над этой идеей, надоумил Миликона приказать закрепить над лагерными воротами доску с вырезанной на ней и прорисованной красной охрой надписью «Труд облагораживает человека» – естественно, по-турдетански и похожими на руны иберийскими буквами. На самом деле немецкий лозунг «Arbeit macht Frei», реально висевший над воротами многих концлагерей, переводится как «Труд делает свободным», но это было бы уже чересчур, и тут нас бы уж точно не поняли, поэтому мы остановились на заведомо ошибочном, но ничуть не менее стереотипном варианте. Вождь, не обладая нашим послезнанием, нашего циничного юмора, конечно же, не уловил, но ему хватило и поверхностного смысла идеи. Для нас же самих суть этого прикола была в том, что хотя по своему предназначению здешний миликоновский «концлагерь» и отличался от известных нам немецких аналогов самым принципиальным образом – ни уничтожать, ни морить голодом, ни гнобить непосильной работой помещённых туда людей никто и не собирался – технически он всё же был ничем иным, как натуральным концентрационным лагерем. Как тут ещё прикажете разместить, организовать, прокормить и занять полезным делом такую прорву народу, не создавая при этом невыносимых условий для тутошнего населения? Всех, кого только можно, Миликон при первой же возможности расселяет по окрестным деревням и договаривается с их старостами о выделении пустошей под новые поселения и под распашку, но дело это непростое и небыстрое, а не проходит и дня, чтобы не подошло хоть сколько-то новых людей.

Прокормить – особая песня. Из-за постоянной опасности лузитанских набегов, местные привыкли выращивать жратвы лишь столько, чтоб хватало самим. А какой смысл богатеть, если всегда есть кому тебя раскуркулить? Ну и ради чего тогда перетруждаться, обрабатывая лишние площади? Лишней пшеницы у них, соответственно, не водилось, так что кормить «узников» приходилось ячменным хлебом, а уж на кашу организовывать сбор желудей. Эта «свинская» жратва, кстати говоря, – вполне обычная и даже нормальная для большинства испанских племён, традиционным зерновым земледелием занимающихся не слишком фанатично. Турдетаны с бастетанами, конечно – другое дело, но в неурожайные годы тоже едят и жёлуди, и никто ещё от этого не умер. «Еда нищих и дикарей», которую приличному человеку есть в падлу – это да, и чтобы обитатели лагеря не ощущали себя униженными, раз в пару-тройку дней жёлуди едят и охраняющие их вояки, а пару раз и мы с самим вождём их «подегустировали». Ну, не лакомство, конечно, но если правильно приготовлены – есть их можно вполне. У каменного дуба они даже сладковатые, кстати. А если высушить и размолоть их помельче, да ещё и немного нормальной пшеничной муки добавить, то можно даже и хлеб какой-никакой из них печь. Он тоже очень на любителя, конечно, но и любители есть – Бенат вон, например, трескает с удовольствием и ни одной солдатской желудёвой трапезы не пропускает. Родное селение вспоминает, по его словам. Но понятно, что одно дело есть эту «свинскую» пищу изредка, как мы с вояками, и совсем другое – постоянно. В этом тоже просматривается аналогия с концлагерем. Но, по крайней мере, никто не голодает.

Поскольку лагерь-то не только концентрационный, но и полувоенный, он тоже обносится укреплениями по всему периметру. Уже отрыт ров и насыпан вал, вкапывается частокол – скорее уж символическая, чем настоящая фортификация. Так, подучить людей фортификационным работам разве что, чтоб потом настоящие укрепления строить умели. Поставили уже и пару вышек, на которых дежурят немногочисленные пока лучники – ага, для полной аналогии с концлагерем из советского кино про войну здесь не хватает только единообразного обмундирования, рогатых касок, «шмайссеров» и овчарок, гы-гы!

– Если ти путишь плёхо рапотать, ти путишь полючайт сапога в морда! – шутил Володя – по-русски, естественно – подбадривая землекопов. – Мля, надо было в натуре ещё губную гармошку с собой из дому прихватить! И чего я пожлобился? Не тяжёлая она, много места в чемодане не заняла бы, а уж поприкалывался бы всласть!

– Напрасно вы так шутите, сеньоры! – заметил Васькин. – Для вас это шутки, а с вашей лёгкой руки уже и все наши солдаты называют этот лагерь Дахау. А он ведь совсем рядом с городом, который восстанавливает Миликон, и он решил дать ему новое название, но ещё не определился, какое именно. Пока он будет думать – может случиться так, что от наших солдат его подхватят и его собственные, а от них – и все жители. И что мы будем с этим делать, если оно вдруг приживётся?

– А ничего не будем, – ответил я ему. – Прикалывались и будем прикалываться, а местные не в курсах, и у них никакой ассоциации не возникнет. Главное – чтоб на деле параллелей было поменьше – понимаешь, о чём я?

– Так уже и на деле наметилась параллель – желудями людей кормим.

– Ты можешь посоветовать лучший вариант?

– Ну, можно ведь развести свиней и кормить желудями их, а людей кормить уже свининой. Я же видел, свиней здесь всё же разводят. Не понимаю только, почему они так мало распространены…

– Может, из-за влияния финикийцев на культуру прежнего Тартесса? И коз, и овец, как видишь, разводят довольно широко.

– Так свиньи ведь размножаются и растут быстрее.

– Но не так быстро, как нужно – еда нужна людям уже сейчас. Да и прокормится ведь свининой с тех желудей гораздо меньше ртов, чем теми же желудями напрямую. Всё понимаю, но пока – не время. Вот позже – да, надо будет внедрить обязательно…

– А кролики? Они ведь желудей не едят, а едят траву, листья там, ветки…

– На них и так охотятся, а разводить – нет традиции. Ладно, допустим, и убедим мы Миликона. Допустим даже, что он убедит старейшин, а они – народ. А где держать тех кроликов? Нужны металлические клетки – где напастись столько проволоки? Железа им хватило бы, но проката-то нет – представляешь, каково ковать её врукопашную? По этой же причине, насколько я понимаю, местные и кур держат мало.

– А курам-то клетки зачем?

– Ты забыл о хорьках и лисах. Какой смысл разводить кур для них?

– Мля! – резюмировал испанец.

К счастью, народ трудности прекрасно понимал и не выступал. И видно было, что работают люди на совесть. Успевшие наработать опыт на ограждении лагеря теперь были задействованы на строительстве «лимеса». Как и объяснял Фабриций Рузиру, сыну Миликона, укреплённая линия возводилась вдоль всего берега реки. В основном земляная на основе плетня, и лишь в самых ответственных местах с дощатым парапетом – на самом деле прежде всего для тренировки плотников. Ведь в главное-то «досточтимый» пацана не посвятил – что этот наш «лимес» имеет чисто символическое назначение. Так, обозначить на местности наглядно линию, которую лузитанам Ликута – в соответствии с достигнутой договорённостью – пересекать не следует. Обходить – это не возбраняется, но тогда уж и безобразничать только там, не заходя на обозначенную бутафорской оградой территорию Миликона. Но договорённости – это же с солидными людьми, а есть ведь у лузитан ещё и буйная гопота, с которой договориться невозможно в принципе. Сюрпризов от подобной шантрапы нам не надо, поэтому сразу же за «лимесом» возводилась линия небольших, но очень хорошо укреплённых фортов по образцу будущих римских имперских. Добротным частоколом кроме того обносились вновь образуемые деревни переселенцев, по которым со временем должны были расселиться все обитатели «концлагеря». Самые же серьёзные укрепления сооружались вокруг нового стольного города Миликона – на их строительство перебрасывался народ, уже попрактиковавшийся в возведении пограничных фортов.

Но смысл фортификации был не только в целях обороны от набегов. До трети переселенцев прибывало не организованными общинами под руководством своих вождей и старейшин, а индивидуальным порядком, так что строительные бригады облегчали нам задачу организовать их и выявить будущих предводителей. Ведь будущему царю пока ещё не подвластной ему сопредельной территории требовались не просто податные крестьяне. Требовались военные поселенцы – организованные, спаянные, дисциплинированные и уж всяко умеющие обращаться с оружием. К счастью, у большинства прибывающих оружие имелось – копья, дротики и кинжалы, не говоря уже о пращах, были практически у всех. Примерно половина имела и мечи или фалькаты с цетрами, а около четверти – шлемы и кожаные панцири. Такие первым делом и привлекались к военной подготовке, пополняя войско вождя, но не забывали, естественно, и об остальных. В ожидании, пока и для них будет изготовлено недостающее оружие и прочее снаряжение, их уже занимали во второй половине дня тренировками с учебным деревянным оружием в строю. А тем, кто пытался отлынивать от таких занятий, ссылаясь на усталость после работ, предлагали попробовать себя в охоте – только не с пращой, а с луком. Естественно, самодельным охотничьим, из тиса, можжевельника или лещины. Тем, кто покажет себя хорошим стрелком, обещался перевод со строительных работ на охотничий промысел. Многие роптали, демонстрируя своих домашних хорьков, а некоторые – ещё и виртуозный навык обращения с пращой, но настропалённый нами Миликон был непреклонен – пращников у него много, нужны ему лучники. А как ещё прикажете производить предварительный набор подходящих людей из народа, в общем и целом к луку непривычного? Нашлось где-то с десяток охотников из числа горцев, пришедших со своими луками и стрелять из них умеющих, а к ним уж стали поодиночке присоединяться желающие попробовать себя и в новом качестве. Особенно, когда вождь объявил о еженедельных стрелковых состязаниях с призами в один гадесский шекель за третье место, два – за второе и три – за первое.

– Теперь хоть понимаете, почему я настаивал на коротком охотничьем луке? – спросил я приятелей, когда мы наблюдали, как позорно мажут из луков эти новобранцы на своей первой тренировке.

– Да понятно же, что он во много раз легче в обучении стрельбе, чем длинный, – ответил Володя. – Но ведь он же совсем слабенький! Хрен ли это за оружие для хорошего настоящего боя? То ли дело длинный английский лук? Делался он, кстати, из испанского тиса, так что хоть сейчас им народ вооружай!

– Ну и сколько лет надо обучать хороших стрелков из него?

– Так то ж снайперов, можно сказать. Он же вовсе не для этого предназначен, а для залповой стрельбы издали по большим скоплениям противника.

– К которому ты перед этим вышлешь парламентёра с просьбой вывести своих людей на открытое место и построить их поплотнее? – съязвил Хренио. – Лузитаны так не воюют, и убедить их сделать именно так будет нелегко.

– Да, с ними придётся перестреливаться в зарослях, и тут нужна именно прицельная стрельба, – поддержал я его. – А видимость в лесу не такая, чтобы на большие дистанции стрелять – на хрена он сдался, этот длинный лук?

– Эта слабенькая игрушка чем-то лучше?

– Пусть хотя бы из неё для начала попадать в цель научатся. Из короткого лука это несложно – всё-таки целишься глазом, а не наугад стреляешь, как при растягивании длинного лука до уха. А как научатся – получат лузитанские луки, которые уже неплохие.

– Из которых лузитаны всю жизнь стреляют.

– Вот и пусть подтягиваются потихоньку к их уровню. А самые лучшие стрелки получат потом луки ещё лучше – из рогов горного козла или из антилопьих. Тесть обещал заняться этим вопросом плотно…

– А что это даст? Роговой лук просто сильнее деревянного, вот и всё. Но его дальнобойность в лесу бесполезна, а попасть из него ничуть не легче, чем из слабого.

– Так смотря в какую цель. Представь себе, что мы с тобой перестреливаемся в лесу, и оба при этом в шлемах и кожаных панцирях – таких, что слабый деревянный лук их не возьмёт, а сильный роговой – вполне. При этом у тебя лук деревянный, а у меня – роговой. Тебе, чтоб вывести меня из строя, нужно попасть мне или в гребальник, или в руку, или в ногу, а меня и туловище твоё вполне устроит. Ну и кому легче?

– Ну, если только так…

– А ты как думал? У лузитан преимущество в стрелковом опыте, на которое они будут крепко надеяться, но мы именно его у них как раз и подло скоммуниздим – тем, что наши стрелки будут стрелять в более крупную мишень. Для этого и нужен более сильный, но тоже короткий лук, из которого нетрудно научиться стрелять.

– Макс, там не так всё просто, – заметил Васкес. – Тугой лук быстрее утомляет стрелка, и простая физическая подготовка тут не поможет. У меня же был один знакомый спортсмен-лучник, так он мне говорил, что в стрельбе из лука задействуются не те группы мышц, что обычно. Условно говоря, штангист-тяжеловес может оказаться слабаком для стрельбы из тугого лука. Пару раз выстрелит, а на третий уже сил не хватит.

– Гм… Даже так? Ну, тогда тем более пусть тренируются сперва на слабеньких самоделках. Поднакачаются слегка на них – перейдут на более тугие. Иначе-то как?

С чем у турдетанских переселенцев не было ни малейших проблем, так это с метанием гальки пращой и дротиков. Этому-то они учились сызмальства. Возможно, они были и худшими пращниками, чем балеарцы, и худшими метателями дротиков, чем те же нумидийцы, не говоря уже об африканских неграх, но уж для крестьян они управлялись со всем этим очень даже неплохо. То, чему римского новобранца приходилось учить, эти уже умели. Неплохо обращались они и с пикой – не слишком длинной, метра где-то примерно два с половиной. Впрочем, тут уже приходилось переучивать – ведь вилами-то крестьянин орудует обеими руками, а требовалось одной – во второй будет щит. И не лёгонькая цетра, а фирея – куда более увесистый большой щит кельтского типа, который хоть и поменьше и полегче римского скутума, но того же примерно класса. Ведь из тех, кто не станет учиться на лучников, будет формироваться главным образом тяжёлая линейная пехота – полегче и попроворнее римских легионеров, но в целом аналогичная им. А вот бою на мечах учить приходилось практически всех. Это у дикарей всякий мужик – воин, а турдетаны – народ преимущественно крестьянский. Имели оружие многие, но владели им гораздо хуже тех дикарей, и это видно было сразу. А задача ведь предстояла куда сложнее, чем у римлян – тяжёлая пехота Миликона должна была уметь рубиться не только в плотном строю, но и врассыпную. Для этого и щит дан полегче римского скутума, для этого и меч подлиннее гладиуса. Мы уже познакомили вождя с нашими мечами и продемонстрировали ему их преимущество перед традиционными. Понятно, что всего прямо сразу не охватить, но со временем неизбежно полное перевооружение всего его воинства единообразными мечами установленного образца. А пока будущие турдетанские «легионеры» мутузят ни в чём не повинные столбы и друг друга деревянными учебно-тренировочными мечами. Занятия обязательны и для тех, кто уже расселён по деревням – ага, аракчеевщина, мля. И это ведь ещё до настоящей строевой дело не дошло – так, походной колонне их только пока учат, в которой интервалы достаточны, чтоб обойтись без шагания в ногу…

По поводу строевой у нас в самом начале целая дискуссия вышла. Нет, что для тяжёлой линейной пехоты она нужна – тут разногласий не было. Без строя не укрыться от плотного обстрела «черепахой», не отразить атаки конницы и не обойтись приемлемыми потерями в бою с пехотой. Но Васькин предлагал сразу же начать обучение новобранцев полноценной строевой, как в современных армиях. Мы с Володей прикинули хрен к носу, вспомнили собственную срочную, переглянулись и поняли, что понимаем друг друга без слов – и сообщили Хренио, что и тут он, как всегда, охренел. После чего объяснили ему предельно популярно, то бишь на пальцах, что парады здесь никому на хрен не нужны, и дрочить шагистикой людей, к ней непривычных – ага, «сено-солома» – это самый верный способ отбить у них всякую охоту к обучению. Крепостничества тут как-то не завелось, законов против бродяг как-то тоже, не восемнадцатый век ни разу, так что из-под палки людей муштровать – разбегутся они на хрен и будут правы. Хоть и дисциплинированы турдетаны по сравнению с прочей буйной дикарской вольницей, но всё же не настолько, чтоб делать из них зомбиков-болванчиков. А чтобы такой хрени не происходило – надо, чтобы люди не тупо выполняли команду ненавистного унтера с палкой, которого тогда в первом же бою первого же ударом в спину и укокошат, а ПОНИМАЛИ, для чего нужны эти «сено-солома». Чтоб постояли под обстрелом, чтоб получили свои фингалы от тупых учебных стрел и дротиков, чтоб убедились сами, что без этого «сена-соломы» и прочих сомнительных «прелестей» шагистики не выходит того слитного и слаженного плотного строя, без которого тяжёлому линейному пехотинцу в бою не выжить. Вот тогда – поняв и убедившись на собственной шкуре – люди воспримут правильно, вытерпят и научатся. А парады, все эти дурацкие церемониальные марши с этим идиотским выбиванием пыли из плаца, ни для каких практических целей на хрен не нужным – пусть этим римляне своих зомбированных задротов сношают. Довыгрёбываются они с этим в конце концов, когда начнутся солдатские бунты, первыми жертвами которых будут ненавистные центурионы, а без них развалится и армия. Нам такой обезьяньей игры в солдатики и на хрен не надо.

Увлёкшись зрелищем фехтующих на мечах новобранцев, мы сами не утерпели и тоже присоединились к занятию, дабы показать класс вчерашним пейзанам, а заодно и поразмяться самим. Но делать этих неумех нам быстро наскучило, и мы пофехтовали друг с другом, а потом, размявшись – с нашими бойцами.

– Ты только не поддавайся мне слишком уж явно, – предупредил я вполголоса Бената, когда мы встали в пару с ним. – Это заметно со стороны, а деревянным мечом ты меня не убьёшь.

– Ну, калечить тебя мне бы тоже не хотелось, – так же тихо заметил кельтибер, принимая боевую стойку и едва заметно ухмыляясь. – Хотя – да, ты ведь парируешь удары не только щитом, но и МЕЧОМ…

Естественно, я именно так и делал. А как ещё прикажете выстоять в поединке с этим прирождённым головорезом, если не устраивать с ним вместо настоящей тренировки заведомого театрального спектакля? Только так и можно, широко применяя непривычные ему фехтовальные приёмы, в античном мире так и не прижившиеся из-за очень хреново приспособленного к ним античного оружия, но для моего – вполне подходящие. Но даже это бесспорное преимущество один хрен не давало мне существенного перевеса над этим уникальным самородком – так, лишь более-менее уравнивало наши возможности. Да и то – выбрав момент, когда это не будет заметно для зрителей, он мне всё же слегка поддался. Типа, спас мою начальственную репутацию. И ведь в натуре – я успел таки с ним здорово вымотаться, и сражайся мы с ним совсем уж всерьёз – он бы меня, скорее всего, дожал…

– Уфф… Если все твои соплеменники таковы…

– Не все. Лучше этих, намного лучше, – кельтибер презрительно скосил взгляд на турдетанских новобранцев. – Но если их хорошенько обучить и не пожалеть на это сил и времени, то даже НЕКОТОРЫЕ из этих уже смогут противостоять нашим ОБЫЧНЫМ бойцам. А меня – из тех наших, с кем мне доводилось состязаться – делали только пятеро, да ещё троим изредка удавалось это случайно. Это не моя заслуга – порода такая. Видел бы ты моего отца в его лучшие годы! Мало кто мог его одолеть, да и деда тоже. Ну, если только такие же, но ещё лучшей породы, а таких немного. Вот в тебе кое-какие задатки есть, хоть и не такие, как у меня и моей родни…

– Ты думаешь?

– Это заметно – у меня ведь глаз намётан на такие вещи. Ты можешь входить в то состояние, когда обостряется реакция, угадываются движения противника, а все свои собственные движения делаются легко и без раздумий. Труднее, чем я, и не так хорошо, но кое-что всё-таки можешь. Тебя я, пожалуй, смог бы хоть чему-то подучить.

– А их сможешь? – я мотнул головой в сторону мутузящей столбы бестолочи.

– Этих – нет. Не потому, что не хочу, а потому, что невозможно. ЭТО – или есть от рождения, или нет. Если нет – научить этому нельзя. Ты думаешь, я не пробовал учить этому тех своих соплеменников, кому этого не дали боги? Пробовал, и не раз! И мой отец пробовал, и дед – бесполезно! Они даже понять не в состоянии, как это получается у меня, а я долго не мог понять, почему не получается у них. Если бы этому можно было научить – я бы и в своём племени стал большим и уважаемым человеком. Учил бы сынков вождей и старейшин и был бы с ними в большой дружбе…

– Пытался и не получилось?

– Хуже! У нас ведь ценится боевое мастерство. Ну и представь себе, как к тебе отнесётся бестолковый вождёныш, который на твоём фоне выглядит – ну, получше этих, конечно, но гораздо хуже, чем ему хочется самому. И как к тебе отнесётся тот его важный и уважаемый папаша, который хотел, чтобы ты сделал из его балбеса великого воина? А я разве виноват в том, что у них такая порода? Плохо служить тем, кто не только хуже тебя, но ещё и завистлив! Я ведь чего так охотно к тебе на службу подался? Ты хоть такие вещи ПОНИМАЕШЬ и обиды не держишь. Поэтому у тебя служится хорошо. Но учить ЭТИХ – пусть их лучше учат те, кто НАУЧИЛСЯ сам. Такие – научат тому, чему научили их. Вот вы собираетесь учить эту бестолочь воевать строем – как римляне – и правильно делаете. Даже очень хорошо обученного, я в поединке легко сделаю любого из них. Двоих – скорее всего. Троих – ну, тоже шансы неплохие. Но против обученного строя мне уже абсолютно ничего не поделать, как бы я ни тужился. Кого-то, конечно, успею убить прежде, чем они убьют меня, но много ли мне-то будет от этого радости? А если им ещё и мечи дать такие, как у тебя и твоих друзей…

– Это намёк?

– Ну, мне бы не хотелось выглядеть таким наглецом, но вообще – хорошо бы. С ТАКИМ оружием я, пожалуй, рискнул бы выйти и против четверых.

– В ближайшее время вряд ли получится…

– Да это ничего, я подожду.

Ну и что прикажете делать с этим вымогателем? Он ведь подразумевает не только тупой угол заточки «сильной» части клинка, как раз и позволяющий принимать удары на неё, а ещё и материал. Но Укруф остался в Карфагене, а Нирул переберётся сюда только на днях, и ему ж ещё обустроиться на новом месте не один день нужен. Ну и где я возьму бериллиевую бронзу без них?

– Римляне! – предупредил присланный к нам начальником привратной стражи посыльный. В ворота лагеря как раз уже въезжали несколько римских верховых во главе с начальником в традиционном красном плаще.

– Почему-то я так и подумал, что найду вас здесь! – прозвучало вдруг знакомым голосом по-гречески. – А этруск не с вами?

– Он в Гадесе, почтенный, – ответил я Гнею Марцию Септиму после того, как справился с изумлением. Поди узнай его во всаднике, облачённом в военную экипировку, когда в палатке римского лагеря я видел его только в цивильном одеянии! Для наших и турдетан я негромко добавил:

– Аккуратнее с разговорами – он не первый год в стране и может знать язык.

– Я прибыл проверить, как здесь обустраивается Миликон, – пояснил римлянин. – Должны же мы знать состояние дел у наших союзников на лузитанской границе. Вижу, неплохо вы тут развернулись…

Проквестор ловко соскочил с коня и передал повод одному из сопровождавших его римских солдат, у которого его принял слуга.

– Так, так! Военный лагерь? Ну, до нашего порядка, конечно, вам далеко, но для начала не так уж у вас тут и плохо, – заметил Гней Марций, осмотревшись вокруг. – Вижу, что общение с римской армией идёт испанцам на пользу. А это ваши новенькие рекруты? Ну-ка, дайте и мне поразмяться!

Вооружившись поданными ему тренировочным мечом и сплетённым из прутьев щитом, римлянин примерился к ним, сделал несколько пробных движений и включился в занятие, проявив весьма недюжинные навыки в обращении с оружием. Одного за другим он играючи сделал пятерых недавних крестьян, и видно было прекрасно, что это он ещё их щадил. Серьёзный боец! А впрочем, чего ещё можно ожидать от римского всадника – не просто кавалериста, а представителя привилегированного всаднического сословия?

– Сразу видно неумелых новобранцев! – заценил он побеждённых противников. – Настоящие воины здесь есть?

– Володя, не покалечь его! – предупредил я спецназера, явно оживившегося от предложения помахаться с римлянином.

– Тогда я лучше – пас. А то, мля, в натуре ещё увлекусь…

– Я очень устал, – заявил мне Бенат, когда я взглянул на него.

– Это ты-то?

– Максим, ты ведь замечаешь, когда я тебе поддаюсь. И он тоже заметит. Но ты всё понимаешь правильно и воспринимаешь нормально, а он может обидеться, как и наши вожди. Я ведь сыт уже этим по горло. А если он заставит меня драться с ним всерьёз, то я его и деревяшкой – ну, убить не убью, но изувечить могу запросто. Лучше уж ты сам им займись. Двигается он ловко, но с твоей манерой боя совершенно незнаком – пожалуй, я бы даже поставил на тебя.

Васькин тоже незадолго до появления проквестора отлучился куда-то по своим делам, так что деваться мне было некуда. Ох, мля! Собираясь в перспективе вооружать армию Миликона более дешёвым железным подобием НАШИХ мечей, мы сразу же и эти учебно-тренировочные внедрили соответствующие, так что меч был привычен, но вот щит – ни разу не цетра, а фирея – тяжёлый громоздкий аналог привычного римлянину скутума, абсолютно непривычный для меня. Против неумелых в фехтовании пейзан это не имело принципиального значения, но сейчас-то передо мной ни разу не пейзанин!

Я едва успел поддёрнуть вверх эту проклятую фирею, принимая стремительный удар противника, и принял я его, конечно, не на середину, где у настоящего щита был бы металлический умбон, и даже не на край, который тоже был бы окован металлом, а просто на плоскость. А второй удар мне пришлось парировать уже мечом – хвала богам, всё-таки «сильной» частью. У Гнея Марция, правда, глаза полезли на лоб от столь кощунственного попрания античных фехтовальных традиций, и я ловко воспользовался кратким мигом его замешательства, чтобы, продолжая движение отбива, отжать его меч в сторону щита и тут же полоснуть его с «режущей» оттяжкой по руке – почти стандартный сабельный приём. Уфф! Удачно вывернулся! Затянись схватка подольше – у этого ловкача были бы хорошие шансы меня уделать…

– Ты привык к более лёгкому маленькому щиту, – определил он, отдышавшись.

– Ты прав, почтенный. Я служил в лёгкой пехоте.

– Тогда понятно. Но кто тебя учил принимать удар на меч? Будь это настоящий бой – ты бы испортил его.

– Зато сам остался бы жив и подобрал бы после боя неиспорченный. А много ли толку от неиспорченного меча мёртвому?

– Ну, тоже верно! – усмехнулся римлянин. – Но ведь ты испортил бы при этом и мой, и тебе пришлось бы выбирать из двух испорченных мечей.

– Жизнь мне всё равно дороже, – возразил я. – Да и велик ли вред от небольших зазубрин у самой рукояти? Зачем их стачивать? Рубим-то мы той половиной, что у острия, – рассказывать ему о будущих средневековых мечах, у которых их «сильная» часть клинка вообще не затачивается, я не собирался. Показывать свой – тем более. У меня и для Бената запасного меча пока нет, не хватало только ещё и этому зависть разжигать! Ему же тогда хрен откажешь, а дарить ему свой я уж точно не собираюсь!

К счастью, обошлось. «Уев» меня моей «неправильной» манерой боя, он вернул себе утраченный проигрышем кураж и в тонкости совать нос не стал. По его просьбе мы, включая и успевшего вернуться Хренио, присоединились к его людям, дабы показать ему окрестности. Вид нашего «лимеса» Гнея Марция озадачил:

– А почему на этом берегу? Разве тот берег не наш?

– Наш, но там труднее обороняться и держаться до подхода подмоги. Зачем нам лишние потери?

– Мне кажется, этим лузитанских разбойников не сдержать.

– Эта линия задержит их и даст нам время подготовить им встречу. В неудачном для нас случае – задержит их на обратном пути, и нашей погоне будет легче нагнать их.

– Ну, если только так… Хотя – для начала это тоже неплохо. Я ожидал и боялся худшего. Довелось уже опробовать в деле?

– Не здесь – немного дальше, – я указал ему направление выше по реке, и мы с ним поехали туда.

– У вас уже и форт есть? – изумился римлянин, увидев вдали первый из наших опорных пунктов.

– Этот и ещё парочка точно таких же, почтенный, – я имел в виду уже готовые и функционирующие, не касаясь ещё доброго десятка строящихся или только намеченных к постройке.

– Неплохо! А где было нападение?

– Не доезжая до него. Вон, где люди чинят вал.

– Одно было нападение?

– Три мелких и одно посерьёзнее, – о том, что к этому последнему нападению мы были готовы заблаговременно, поскольку были предупреждены гонцом от Ликута, я дипломатично умолчал. Ну зачем римлянам знать о наших непростых и неоднозначных взаимоотношениях с НЕКОТОРЫМИ лузитанами, о которых и из своих-то знают лишь особо доверенные единицы?

– И каковы результаты?

– Да вон они – висят на деревьях, – я указал на ту сторону реки, где на опушке леса успело ощутимо прибавиться повешенных «высоко и коротко» бандитов. – Хорошо висят, заметно – пускай висят и служат назиданием для прочих.

– Надо было распять их на крестах, как принято у нас. Иначе непонятно, кто они такие, кем казнены и за что. Я слыхал, что и сами лузитаны у себя тоже удавливают своих преступников подобным образом.

– Они – у себя, мы – у себя, – возразил я. – Кто ещё мог повесить разбойников на турдетанской территории, кроме самих турдетан? Всё, как и положено по закону!

– Варварский закон! Ладно, вас оправдывает то, что законов цивилизованного мира вам изучать некогда, и они могут и обождать, а покуда вы не обучены им – судите и казните этих бандитов, как умеете, – не стал спорить проквестор, по которому и так было видно, что брюзжит он лишь для порядка, а на самом деле вполне доволен.

Ещё довольнее он оказался, когда мы подъехали обратно к строящемуся городу Миликона, и он заценил укрепления:

– Неплохо! Для начала – совсем неплохо! Без осадных машин я бы к его стенам даже и подступать не стал. А откуда у лузитанских дикарей возьмутся осадные машины? Да, когда Миликон закончит их строительство – здесь можно будет удержаться даже при ОЧЕНЬ серьёзном набеге. Неплохо! Я ещё слыхал, что Миликон решил дать городу новое название? Что ж, он восстанавливает его из руин, можно сказать – строит заново, так что имеет на это полное право. Как его назвали?

– Дахау, почтенный! – бодро и с самым серьёзным видом доложил начальник привратного караула, отчего мы прыснули в кулаки.

– А что смешного? – не понял Гней Марций.

– Ну, вообще-то мы так называем только наш военный лагерь, в котором ты уже побывал, – пояснил я ему.

– А вот это – правильно, хорошо придумали! – неожиданно одобрил римлянин. – У нас тоже многие наши города выросли из бывших армейских лагерей, и это настоящая цивилизованная традиция! Я доложу претору – он будет доволен. Ну-ка, ещё раз название города? – раскрыв навощённую дощечку, он нацарапал на ней бронзовым стилусом под нашу диктовку большими латинскими буквами «DAHAU» и постановил:

– Так тому и быть! А теперь – поехали, посмотрим, что у вас там внутри этого вашего Дахау!

Никаких великих тайн, которых не полагалось знать римским властям, ни у нас, ни у Миликона в городе завестись ещё как-то не успело. Сюрприз ожидал не проквестора, а вождя, наверняка собиравшегося назвать свой город совсем иначе. Но римляне – народ упрямый, типа «как сказал, так и будет», а тут ведь не просто сказал, тут уже и записал, да ещё и на глазах у собственных солдат, а это – уже не шутки, это уже серьёзно. Спорить с представителем римской власти Миликон едва ли станет, жаловаться претору – тем более. Скорее всего, чтобы не терять лица, сделает вид, будто сам так решил – Васькин тут явно оказался провидцем, гы-гы! Да и хрен с ним, пускай. Дахау – так Дахау…

5. Путь домой

Из Гадеса мы отплыли домой с чистой совестью и с сознанием выполненного долга. Всё, что требовалось – разрулили. С формированием будущей турдетанской армии дело было на мази, хозяйственные вопросы Миликон решил, а главное – удалось достичь взаимопонимания с преторским проквестором Гнем Марцием и подготовить более чем приемлемый договор для вождя с Римом, за основу которого при его разработке мы взяли средневековый вассальный канон. В чистом виде его протолкнуть, конечно, не удалось – ну не понимают римляне таких вещей, как «служить сорок дней в году», но зато принцип полной автономии свежеиспечённого федерата прошёл достаточно легко. Вот что значит бросовая земля, заниматься которой гордым квиритам банально недосуг!

Удачно мы продемонстрировали проквестору и наше бедственное положение – приняв с нами участие в инспекционной контрольной «дегустации» желудёвого пайка для турдетанских переселенцев в Дахау – это название таки прижилось и к городу Миликона – римлянин тоже проникся и включил в договор пункт об освобождении всех подвластных вождю поселений в указанных границах от налогов и обязательных продовольственных поставок на пять лет. Мы о таком и не помышляли, собираясь просить лишь о трёхлетнем сроке, но само собой, и такое решение преторского чиновника нас ни разу не огорчило. В дальнейшем – как вассал-союзник – наш вождь должен будет передавать в распоряжение римского претора двадцатую часть урожая и приплода скота со своих земель и столько же будет обязан продать по фиксированной цене, если римлянам это потребуется. В Испании это было обычной практикой римских властей в отношении подвластных им союзников – просто подданные Рима несли аналогичные повинности в удвоенном размере. Для тёплой и плодородной Испании это было вполне приемлемо и необременительно. Более того, мы ведь ещё и схитрожопили, настояв при согласовании договора на ПОЛНОМ перечислении всех возделываемых в учреждаемой автономии культур и всей выращиваемой живности, с которых и полагалось платить означенные налоги и осуществлять поставки. В результате же всё, что завелось бы в хозяйстве автономии нового, в договоре не перечисленного, по букве договора налогообложению и обязательным поставкам не подлежало. Нужно было видеть при этом мгновенную ухмылку Васькина. Что он там давеча говорил о свиньях, а?

Понятно, что халявы в этом мире не бывает. За сниженные вдвое по сравнению с обычными подданными налоги и поставки союзник обязан предоставлять по первому же требованию римского наместника вспомогательные войска. Как раз на этом-то и погорел здешний предшественник Миликона, отправивший большую часть своих вояк в Кордубу и оставшийся беззащитным перед лузитанами. Заключённый с Римом договор гласил, что Дахау и прилегающие к нему земли должны отправлять в распоряжение претора не более половины своих войск, которые были особо оговорены как ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ, а наша «аракчеевщина» никак не фиксировалась, так что крестьянское ополчение Миликона в договоре вообще не фигурировало. Какое же это войско? Так, простые сельские отряды для хоть какой-то самообороны. Уж очень неспокойно на лузитанской границе…

Главный же наш финт ушами заключался в чётком указании границ автономии, в том числе и ВНЕШНИХ, полностью совпадающих с нашей частью границы провинции Дальняя Испания. Римляне ведь и сами-то законники и бюрократы ещё те, так что данное буквоедство Гнея Марция не удивило, даже понравилось – варвары осваивают передовую римскую культуру, гы-гы! В результате этого, в сочетании с полной самостоятельностью Миликона во всём, что не касалось налогов, обязательных продовольственных поставок и предоставления «большому брату» вспомогательных войск, получалось, что Рим в этом договоре САМ обозначал территориальные ПРЕДЕЛЫ для своей власти и юрисдикции, за которыми вождь получал таким образом полную свободу рук. И всё, что он сумел бы там вдруг завоевать, в соответствии с ловко проведённым нами в текст договора «принципом нерушимости границ», было бы уже совершенно отдельным политическим образованием, к турдетанской автономии на территории римской Дальней Испании никакого отношения не имеющим и Риму ни под каким соусом не подвластным. Естественно, на эту тему мы с Миликоном молчали как рыба об лёд. Какие такие завоевания? Тут бы самим от набегов за укреплениями отсидеться, с нашими-то горе-ополченцами! В общем, в этой испанской командировке мы сделали всё, что требовалось нам для юридической и организационной подготовки будущей операции «Ублюдок».

Ублюдок, а точнее, Бастард – это, если кто совсем не в курсах, прозвище такое было у некоего шебутного гражданина Пешеходова Вильгельма Робертовича, француза норвежского происхождения, ортодоксального католика, служащего военно-феодального управленческого аппарата в должности герцога Нормандского. Почему Пешеходов? Ну, стыдно-с, господа, таких вещей не понимать. Предок Вилли как звался? Правильно, Рольф Пешеход. Ну и какую фамилию прикажете после этого назначить этому Вилли? Завоевав Англию, означенный гражданин Пешеходов, физически и биологически оставаясь одним и тем же человеком, политически и юридически разделился на двух двойников-клонов – вассала французской короны герцога Нормандского и абсолютно независимого суверена короля Английского. И никого не сношало то, что это один и тот же человек – принципа нерушимости границ никто не отменял. Вот точно такое же политическое и юридическое раздвоение предстояло и Миликону, когда он поднакопит для этого достаточно силёнок.

Пару дней он дулся на нас из-за Дахау, который, как оказалось, хотел назвать по названию своего прежнего городка. Помозговав, мы посвятили его в секрет прикола – естественно, отредактированный в духе официальной версии нашего происхождения. Ну, типа, была как-то у нашего венедского племени далеко на северо-востоке большая война с германцами, а они были большими любителями пленников в укреплённые и охраняемые лагеря сгонять и заставлять там вгрёбывать как папа Карло на голодном пайке из пищевых отбросов, и настоящий Дахау – как раз один из таких германский лагерей, и даже внешне на этот очень похож. Тоже прямоугольный в плане, тоже с ограждением из плетня, тоже с такими же вышками – просто, не мудрствуя лукаво, описали мы ему всё устройство и все характерные признаки его собственного лагеря, включая и кормёжку узников желудями. А для пущего правдоподобия не забыли упомянуть и о германских отличиях – охрана в шкурах и рогатых шлемах, которую мы описали по стереотипному киношному штампу древних германцев. А кто поедет туда проверять? Нашим басням о масштабах той бойни – с нашей стороны аж полторы тысячи полегло, и ещё пять сотен германцы в тех лагерях заморили, из которых сотню в том своём плетённом из прутьев Дахау – вождь не поверил, уменьшив заявленную нами цифирь в «стандартные» три раза, но суть прикола уловил и от души поржал, что нам от него и требовалось. Оценив наш юмор, он обиду выключил и махнул рукой – ладно уж, так и быть, пускай будет Дахау. Попросил нас только никому больше об этом не рассказывать. Ну, приятно человеку гордиться своей причастностью к сокровенному знанию, которым владеют лишь немногие, и он – в их числе. Особенно же забавляли его самодовольные ухмылки Фабриция, действительно ПОСВЯЩЁННОГО в наш секрет и знавшего от нас НАСТОЯЩУЮ версию. От той редакции, что мы скормили Миликону, наш босс хохотал едва ли не больше, чем от самого нашего прикола. Впрочем, сочиняя её для вождя, мы и сами поржали вволю – даже Хренио, когда я ему ради пущей хохмы описал старика Алоизыча с его характерными усиками а-ля Чарли Чаплин, но тоже в плаще из медвежьей шкуры и с чёлкой, выглядывающей из-под рогатого шлема…

– А помните, мужики, как пыжилось тогда это чмурло, Антипка которое, когда представлялось? – припомнил, давясь от смеха, Володя. – Гней Марций Антип, – гнусаво передразнил он проквесторского клиента-вольноотпущенника.

– Дык, целый римский гражданин – не нам, варварам, чета! – хохотнул я, тоже вспомнив эту картину маслом. – Пуп земли, мля!

– Ещё вокруг Эссельты увивался, хотел её за два медяка уломать! – прикололся и Васкес. – И как надулся, когда она его отшила!

– Так ведь за какие медяки! Аж за два римских асса!

– Ага, не донской же валютой за это платить!

– Именно! А тут, хоть и не франки, но за неимением Франции как-никак валюта самой римской метрополии! Видели, какие блямбы? Так он ведь ещё потом и набавлял – до пяти! – спецназер аж дурашливо закатил глазки. – И кого отшила! Самого Гнея Марция Антипку, гражданина великого Рима! – и мы расхохотались всей компанией – это ведь и в самом деле нужно было видеть!

– А после этого вроде уже и НАСТОЯЩИЙ Марций слюну на неё пустил? – ухмыльнулся наш мент. – Или мне показалось?

– Было дело! – хмыкнул я. – Только свою Софонибу приныкал, чтоб глаза ему не мозолила, а тут эта выруливает – ага, тоже типа как городская вырядилась. Он-то ведь за мою рабыню её принял и думал, что всего-то и делов – со мной договориться обо всём, а как услыхал, что свободная и замужем – видел бы ты, как он скис!

Пока Нирул организовывал переезд со всем рудничным и прочим хозяйством, его жена продолжала оставаться у меня под видом служанки, дабы быть под присмотром и под защитой. И проблем это никаких не вызывало, пока римлян нелёгкая не принесла…

– Он же ещё потом таки пронюхал, что ейный муж – мой вольноотпущенник, – поделился я приколом. – Так прикиньте, у них же принято, что вольноотпущенник и на свободе должен угождать во всём бывшему хозяину, ну он и вообразил… Представляете, каково было ему разжевать, что здесь ему – не тут, да при этом ещё и не обидеть?

– Его, наверное, смутило и то, как она время от времени тебе глазки строила, – предположил Володя. – Намекала, можно сказать, прозрачно! Ведь было же дело, а?

– Ну, намекала – и что с того? На хрена, спрашивается, усложнять жизнь сверх необходимости? Велия для чего со мной Софонибу отрядила, которая ей и самой в такое время дома очень пригодилась бы? Как раз для этого самого. А эту – сбагрил я её наконец мужу обратно с рук на руки, отправил с ним – и хвала богам. Как это по-рюсски? Фрау с бричка – битюг есть легко.

– Так неужто ж самому не хотелось воспользоваться случаем? Ведь эффектная ж бабёнка! И конкретно в тебя глазками стреляла, с прицелом! И не только глазками!

– Есть такое дело. Да только, сдаётся мне, что ей не просто перепихнуться ради интереса захотелось. Вот и прикинь хрен к носу – Нирул мне такие ништяки делает, а я тем временем жену его буду брюхатить! Если ей самой мозгов не хватает сообразить, что не очень-то мы с ним внешне похожи, то мне-то мозги на что даны? Чтоб я вместо головы головкой думал? На хрена, спрашивается?

– Ну, тоже правильно – не стоит оно того. Твоя бастулонка уж всяко не хуже – даже пофигуристее…

– И поумнее, кстати. А дома ещё и законная супружница, надо полагать, давно уже годна к употреблению, – коммуникации античного мира – те, что полагались нам, ни разу ещё не вершителям судеб, а всего лишь их подручным – оставляют желать лучшего, и сообщения о новостях доходят с изрядным запозданием, но по срокам Велия должна была уже и наследника мне родить, и после родов оправиться. Волний с Фабрицием обо всём осведомлены получше моего, но не колются, стервецы – типа сюрприз. Но по ним видно, что сюрприз меня в Карфагене ждёт приятный – как говорится, спасибо и на том.

– Счастливчик! – позавидовал спецназер. – Моя-то ещё только с брюхом ходит!

– Ну так и у тебя же рабыня есть.

– Ага, видел бы ты, как моя шипела, когда её со мной отправляла! Везунчики вы с Хренио – попали сюда без баб, женились на местных и горя не знаете.

– Так твоя же вроде не такая уж и стерва. Ну, дурила она поначалу, так потом вроде за ум взялась…

– Взялась… Для этого надо бы ещё иметь, за что браться. Просто угомонилась. А потом, как залетела, снова в дурь попёрла. При вас просто не выступала, но дома… Вот знаешь, как шипит королевская кобра?

– По-твоему, мне со стервами дела иметь не доводилось? Всякие попадались – с тех пор и научился распознавать и отфутболивать обезьян.

– То-то ты так похренестически реагировал на Юлькины наезды! Она психует, а ты спокоен как удав…

– А мне-то тут чего психовать? Ты же и сам сталкивался в интернете с сетевым троллингом? Так это – то же самое, только в реале. С точки зрения биоэнергетики – самый натуральный энергетический вампиризм. Ну и хрен ли тут на него вестись? Собака лает – а караван идёт. Каким отсеком спинного мозга Серёга думал, когда на такую польстился – это ты его самого спроси. Я – умея вампирьи присоски отсекать – с такими не связываюсь, потому как иногда просто расслабиться и отдохнуть хочется…

– Тоже верно. А ты вот как думаешь, пацан у тебя там или девка?

– Тёща уверяла, что точно пацан будет. Знахарка, которую она приглашала для проверки – тоже.

– И ты им веришь?

– А почему бы и нет? У тёщи и у самой в роду знахари были, так что она в этом кое-что понимает и шарлатанке не доверилась бы. Ну а я сам…

– Ах, ну да, ты ж у нас и сам экстрасенс хренов!

– Ну, я не по этой части. Мы с Велией, конечно, поработали как следует и над вероятностями, но есть же ещё и характерные признаки.

– Ты про форму брюха? Так это вроде не так уж и надёжно.

– Да нет, предварительные. У моих родоков мы с братом – оба пацаны. То бишь наша порода уж точно не заточена под строгание одних только девок. У моей – тоже брат, а не сестра, так что и с её стороны тоже опасности особой не просматривалось.

– Так ты, выходит, грамотно выбирал. А я, кажись, вляпался – прикинь, и у меня сеструха, и у моей. Это чего тогда получается, что она мне одних девок рожать будет?

– Ну, прямо на все сто процентов не обязательно, но вероятность, что она тебя девкой наградит, получается высокая.

– Мля, типун тебе на язык! Подрастёт – я же загребусь за ней следить, чтоб не вляпалась ни в какую хрень! Это же девка! Да ещё и блондинка может получиться, да ещё и в Карфагене!

– Ну, с твоей бандитской репутацией и с твоими ухватками тебе только совсем уж отморозков опасаться придётся, – утешил я его. – Прочие десять раз подумают, прежде чем приключения себе на свою жопу наживать.

– А кстати, Макс, твоя тёща только определять умеет или может и повлиять? – заинтересовался вдруг испанец.

– Ну, в Володином случае поздно уже влиять – что сделал, то теперь и будет.

– Это я понял. Я имею в виду – заранее. Мы с Антигоной тоже хотели ребёнка завести, как я вернусь. А я вот теперь и думаю – у меня ведь тоже сестра. У неё, правда, брат, но это ведь получается равная вероятность, а мне тоже хотелось бы сына. Можно как-нибудь повлиять на это?

– Если совсем честно – хрен его знает. Мы-то с Велией над собой работали, а это легче и надёжнее – есть эффект обратной связи по ощущениям. Да и подготовка у нас всё-таки кое-какая имеется, и врождённые задатки какие-никакие. Вернёмся – напомни, поговорю с тёщей и помозгую сам, что тут можно сделать…

– Ты говоришь про врождённые задатки?

– Ну, как и во всём. Кому-то биоэнергетика даётся легко, а кому-то и не даётся совсем. Школа ведь коммерческая, сам понимаешь, и книги – это прежде всего замануха для неумех на платные курсы, где с них состригут деньги за каждую школьную ступень, а по форумам в интернете я понял, что многим и на повтор ступеней ходить приходится – выходит, снова плати. А у меня нормально выходило и самостоятельно по книгам – ну, не такой яркий эффект, как там описан, но в принципе-то всё выходило. Свою стал учить – у неё тоже это дело пошло.

– Так это значит, ваши дети унаследуют от вас ваши задатки по обеим линиям? Способности ведь в этом случае у детей должны усилиться?

– По идее – должны.

– И ты не боишься, что это может сослужить твоим потомкам плохую службу? Ну, тем, кто будет жить при средневековой инквизиции? Я не хочу сказать, что церковный Священный Трибунал жёг всех подряд, но всё-таки…

– Я знаю, что реальные зверства инквизиции очень сильно преувеличены. Это во-первых. Во-вторых – с этими способностями у моих потомков будет уж всяко больше шансов хотя бы ДОЖИТЬ до той инквизиции. В-третьих, предупреждённый – вооружён. Они будут знать расклад заранее и шифроваться, где требуется. И наконец, в-четвёртых – есть те, кем манипулируют другие, а есть те, кто сам манипулирует другими. Так как ты думаешь, к какой из этих ролей я буду готовить своих детей и внуков?

Перевозившее нас купеческое судно давно уже миновало Гибралтар. Конечно, и Средиземное море – тоже не Пироговское водохранилище, но по сравнению с океанскими волнами Атлантики средиземноморские – просто игрушечные. Так, покачивает слегка, но и только. Практически всё морское путешествие мы, развалившись на палубных циновках, только и делаем, что точим лясы.

На сей раз у Тарквиниев подходящей СВОЕЙ оказии для нас не подвернулось, и мы возвращаемся в Карфаген на «попутке», никаким боком с кланом наших нанимателей не связанной. Это не означает, что нам следует чего-то опасаться – все нужные словечки за нас замолвлены ещё в Гадесе, но маршрут у «попутки» свой, и он несколько отличается от нашего прежнего. Суда Тарквиниев в силу специфичности своего груза предпочитают по возможности поменьше мозолить глаза римлянам и сразу же за Гибралтаром движутся вдоль африканского берега. Все прочие – уже в зависимости от торговых интересов своих хозяев. Немалая часть первую половину пути проходит вдоль южного побережья Испании с заходом в её порты, и лишь потом сворачивает к Северной Африке. Как раз в их числе и та большая гаула, на которой путешествуем мы.

Примерно четверть её груза составляет откованное брусками кричное железо, а в основном она нагружена солёным тунцом, гадесским рыбным соусом – гарумом, хлебным зерном Бетики и шерстяными тканями. Часть гарума и рыбы, как мы поняли из разговора с купцом, предназначены для продажи в попутных финикийских городах, зерно же вместе с оставшейся рыбой, соусом и тканями – в Новом Карфагене, где их охотно приобретут и римляне для снабжения консульской армии, и там же хозяин судна собирался купить ещё металла, после чего, не заходя уже на Балеары, пересечь ещё неширокое в этой части море и уже вдоль африканского берега доставить существенно прибавившийся груз металла в Карфаген. По сравнению с прошлым разом у нас получался крюк, но небольшой, да ещё и с частыми стоянками в гораздо более приличных по сравнению с той Северной Африкой портах. Да и удобнее большое судно для пассажиров даже само по себе.

Стоянка в Картее, расположенной практически сразу же за Гибралтаром, была короткой – только свежей питьевой водой запастись. Затем, после довольно длительного перехода, остановились – с ночёвкой – в Малаке. Пока хозяин судна проворачивал свои торговые дела на рынке, мы немного прогулялись по городу. По местным меркам он был очень даже на уровне, хоть и не шёл, конечно, ни в какое сравнение с Гадесом, не говоря уж о Карфагене. Но видно было и то, что Малака переживает не лучшие времена. Стены носили следы штурма, после которого не были ещё толком отремонтированы, народу на улицах для такого города, на наш взгляд, было как-то маловато, да и многие дома тоже со следами погрома. Некоторые дома, как ни странно, даже пустовали – это при том, что и в античные времена, как мы успели давно уже заметить, ушлый народец не упускал случая переселиться из глухой деревни в ближайший культурный центр.

– Это римляне, господин, – пояснила мне Софониба не самым весёлым тоном. – Город разграбили и многих жителей продали в рабство…

– Это когда был ещё тот мятеж двухлетней уже давности? – припомнил я. – В нём вроде и эти финикийские города участвовали. Из-за чего, кстати, бузили? Слишком большие налоги?

– Даже не столько сами налоги, сколько вымогательства и бесчинства римских наместников и их наглых вояк. Вон, полюбуйся, – бастулонка мотнула головой в сторону, и её взгляд сверкнул ненавистью. – Проклятая римская солдатня!

Судя по снаряжению, солдатня эта была не римской и даже не латинской – те экипировались аналогично римским легионерам, да и служили тоже в линейной пехоте – чаще в отдельных придаваемых легиону когортах, но иногда и вместе с квиритами – на правах соплеменников. Эти же, скорее, вспомогательные войска из прочих италийских союзников, неравноправных ни римлянам, ни латинянам, но здесь ведущих себя столь же нагло, а то и ещё понаглее легионеров – типичный оккупационный гарнизон в далёкой от большого начальства глуши. Те, на которых указала моя наложница, растолкав прохожих, развязно приставали к женщинам, иной раз давая волю и рукам. Увидев шикарную на их фоне бастулонку, оккупанты заинтересовались и ей, но заметили маленькую серебряную пластинку с хозяйским именем на цепочке, какие носят обычно очень непростые рабыни, принадлежащие очень непростым хозяевам – таким, которые могут иметь и достаточно крутые связи, чтобы на простого солдата управу найти. Потом, когда она юркнула за мою спину, разглядели и нас – прилично одетых, при мечах, при охране, держащихся уверенно, а главное – незнакомых, явно проездом, неизвестно куда и к кому направляющихся. А я ещё и с нехорошей ухмылочкой на них взглянул, ожидая их дальнейших действий. Это италийцев здорово обескуражило, и они, переблеявшись между собой на каком-то своём языке, даже на латынь не очень-то похожем, демонстративно отвернулись от нас и снова занялись местными горожанками. И очень не зря отстали – здесь была всё та же Дальняя Испания, на территории которой полученный мной у преторского проквестора «аусвайс» позволил бы мне без особого труда добраться и до городского префекта…

– Скисли, мерзавцы, – прошипела Софониба из-за моего плеча, после чего снова пристроилась рядом.

– Ты ведь, кажется, сама из этих мест? – спросил я её, догадавшись о причинах её резкой реакции на италийских служивых.

– Не совсем, господин. Я не отсюда, а из Секси, но и там творилось то же самое. Город восстал вместе со всем окрестным населением, а потом пришли вот эти… Ты и сам бывший солдат, и тебе не нужно объяснять, что вытворяют победители в захваченных ими побеждённых городах…

Вечером, когда мы улеглись спать, наложница мне кое-что наконец рассказала. Раньше я как-то не сильно интересовался её прошлым и не настаивал – видел ведь сам и понимал, что воспоминания для неё не слишком приятны, да и суть всех её злоключений угадать было несложно. Правильно ведь говорит – было дело, у самого рыльце в пушку – и штурмовал, и убивал, и грабил, и насиловал. Секси же, по её рассказу, повезло тогда куда меньше, чем Малаке, и даже чем тому туземному городишке, где куролесили в тот год мы сами со товарищи. Мы-то там, подавив сопротивление и выполнив поставленную перед нами задачу, именно что просто покуролесили, без особого фанатизма. Так, отвели душу, не более. Поселение было турдетанским, для большинства наших камрадов соплеменным, и свирепствовать в нём никто не рвался. Финикийские же города морского побережья ни разу не были для италийских оккупантов своими. Более того – они их воспринимали как соплеменников карфагенян, не интересуясь причинами их выступления и списывая их на происки карфагенской агентуры. Были таковые в действительности или нет – теперь уж не выяснишь, да и не столь это важно. В Малакке ещё как-то сообразили, что к чему, и после отражения первого приступа вступили с римским командованием в переговоры о сдаче, а посему и отделались ещё более-менее легко – казнили вступившие в город римляне мало кого, да и в рабство продали только активных участников мятежа. А вот в Секси горожане сопротивлялись до конца, и в результате родной город Софонибы был взят штурмом – ага, со всеми вытекающими…

Наутро выяснилось, что в Секси наш купец останавливаться не собирается, он рассчитывает миновать его и к вечеру дойти до Абдеры. Уговорить его переменить планы мне не удалось – попутный ветер позволял значительно ускорить путешествие, уменьшая транспортные издержки, а заодно и поберечь силы гребцов. Скорее всего, не довелось бы моей бастулонке повидать малую родину, если бы не вмешались обстоятельства. Опасаясь патрулирующих испанское побережье римских военных кораблей, пираты не столь часто отваживались шалить в этих водах, но раз на раз не приходится. А эти караваны торговых судов здесь – в надежде на тот же римский флот – невелики, и им отбиться собственными силами не в пример труднее. Завидев паруса разбойников, торговцы решили не искушать судьбу, а свернуть к ближайшей гавани, да ещё хорошенько прибавить ходу, дабы успеть. Бывшую греческую колонию Майнаку, три столетия назад уничтоженную Карфагеном и заселённую с тех пор финикийцами, успели уже к тому моменту миновать, а попутный ветер – куда лучший движитель для тихоходных «круглых» гаул, чем вёсла, и владельцы судов рванулись к Секси. Пираты ломанулись параллельным курсом мористее их, надеясь обогнать и отрезать купцов от спасительной гавани, и шансы на это у них наклёвывались неплохие. Торгаши уже начали раздавать своей матросне на всякий случай и оружие, мы облачились в доспехи и расчехлили свои арбалеты в ожидании перестрелки и абордажа, да и наша охрана тоже предвкушала добротную разминку, но тут из-за небольшого мыса, к которому противник и намеревался нас прижать, вынесло римских вояк-мореманов – одну трирему и две лёгких униремы. Разбойники от них спешно поворотили на попятный, но куда там! От унирем они может и ушли бы – сами лёгкие и многовёсельные, но разве уйдёшь от триремы – даже этой римской, широкой и отягощённой центурией морпехов и «вороном»? Естественно, хрен они от триремы ушли. Протаранив в бочину последнего из пытающихся удрать пиратов и предоставив добивать его одной из своих унирем, трирема без особого труда нагнала следующего, но вместо тарана вышла на параллельный курс и опустила на его палубу свой корвус, по которому тут же побежала гуськом захватывать тяжеловооруженная морская пехота. Мы наблюдали классический римский абордаж во всей его красе. Растерявшиеся пираты не успели встретить атакующих у самого мостика, где те могли наступать лишь по двое в ряд, сражаясь против пятерых, а то и шестерых, и это позволило бы им продать жизнь подороже. Да только разве о славной смерти мечтали эти бандиты? Плюнув на героическую романтику, пираты побросали всё тяжёлое и сами попрыгали за борт в надежде добраться до берега вплавь и скрыться от преследования. За ними, стремясь зайти наперерез, рванулась вторая из двух унирем, и уже видно было, что лишь несколько лучших пловцов имеют реальные шансы спастись. Первая же унирема тем временем, дотопив протараненного триремой противника, погналась за последним, отчаянно выгребавшим к открытому морю. Но трирема, оставив на захваченном судне призовую команду из двух десятков морпехов, выдрала из его палубы и подняла к мачте абордажный мостик и присоединилась к преследованию, результат которого предсказать было нетрудно. Понял это, само собой, и главарь беглецов. И – ну молодец всё-таки, не перессал – ломанулся к прибрежным рифам, где широкой триреме было куда опаснее, чем ему, и та была вынуждена снизить скорость. Вперёд вырвалась лёгкая унирема, командир которой, видимо, вошёл в раж и решил, что где проскакивает пират – проскочит и он. Но пирату повезло – хрен преследователь угадал. Зная здешние подводные скалы явно лучше римлянина, беглец сумел использовать свой единственный шанс на спасение и заманить его на незаметную с поверхности каменюку, на которую тот и напоролся со всего маху. Это сразу же изменило расклад. Триреме пришлось, плюнув на преследование, спасать своих – она оказалась ближе второй униремы, а та ведь ещё и не закончила разбираться с вражьими пловцами, которых не хотела упустить, так что преследовать отчаянного лихача оказалось некому. Естественно, он не зевал, а на всех вёслах понёсся в открытое море.

Наши купцы, счастливо отделавшись от весьма нешуточной опасности, как-то не горели желанием досматривать представление, а поскорее обогнули мыс и устремились к гавани Секси. Всех ли этих пиратов, спасающихся вплавь, перехватила или перетопила унирема, и всех ли потерпевших крушение римлян спасла трирема, мы так и не увидели. Торгашей тоже можно понять – от добра добра не ищут. Если разобраться непредвзято, то уже маловероятно, чтобы на пути к Абдере нас подстерегала ещё одна пиратская эскадра – большими флотилиями своих лёгких, быстроходных и уже потому подозрительных для римского флота судов они стараются не плавать. Когда я высказал это соображение, моя бастулонка заметно помрачнела – тем более что и сам владелец судна, похоже, колебался. Но остальные купчины капитально перебздели – на хрен, на хрен! Продолжать свой путь одному нашему торгашу было тоже как то неуютно, а тут ещё и его натерпевшаяся страху команда встала на дыбы и потребовала расслабона – хорошего расслабона, настоящего – с загулом и ночёвкой. В результате в наибольшем выигрыше оказалась Софониба, получив нежданно-негаданно возможность побывать в родном городе. И нетрудно было догадаться о смысле бросаемых на меня украдкой взглядов. Мля, не хочется мне лишаться ТАКОЙ наложницы, привык ведь, жаба давит – спасу нет, но если ей судьба найти там родных и близких, значит – судьба…

Сойдя на берег и перекусив в портовой таверне, мы с ней пошли в сам город, но уже при выходе из порта я заметил, что не очень-то бастулонка рада.

– Всё напоминает о том дне? Ты не смотри по сторонам. Просто иди по улице, – посоветовал я ей.

– Дело не в этом, господин. Я, конечно, и не ждала, что увижу старых знакомых прямо на причале, но мы прошли через весь порт, и я не увидела НИ ОДНОГО знакомого лица. Вообще ни одного! Я же знаю, что многих римляне убили и очень многих продали в рабство, я сама из этих проданных, но ведь не должны же были вообще ВСЕХ!

– Не спеши с выводами. Мы ведь не весь ещё город обошли. Веди дальше.

Но чем дальше мы углублялись в город, тем печальнее становилась Софониба. Наконец, остановившись на одной улочке, вдоль которой стояли средненькие по местным меркам дома, она окинула их все взглядом, а затем всмотрелась в один из них и не смогла сдержать слёз.

– Твой?

– Да, я жила в нём… А теперь в нём живут проклятые италийцы! – Из дверного окошка, приоткрыв створку, как раз выглянул шатенистый парень, абсолютно непохожий ни на бастулона, ни на финикийца, ни даже на грека.

– Не вини их в этом. Они поселились там, где им было указано или досталось по жребию. Не они лишили тебя всего.

– Я понимаю, господин… Но видеть в пускай даже и бывшем, но СВОЁМ доме этих… Не могу…

– Успокойся и присмотрись к остальным домам. Может, в каком-то ещё…

– Нет, я уже присмотрелась – везде эти чужаки. Вместо наших соседей справа – греки, вместо соседей слева – бастетаны из какой-нибудь глухой сельской дыры, судя по неряшливости. Напротив через улицу – наши бастулоны, но тоже не отсюда, а из какой-то деревни, а рядом с ними – опять греки и опять эти италийцы. И так – по всей нашей улице, насколько я смогла разглядеть. Здесь нет НИКОГО из наших. Давай лучше уйдём отсюда, господин – не могу больше на это смотреть…

Мы с ней вернулись к порту и у входа в него присели передохнуть на каменную скамью возле набережной. Потом зашли пообедать в ту же самую припортовую таверну, в которой и завтракали, и там заметили за одним из столов Хренио с Володей и их слугами. Мы подсели к ним, заказали обед, подкрепились, подегустировали очень неплохого вина из окрестностей Гадеса. Поболтали с нашими, набили трубки, с наслаждением покурили – в Гадесе выяснилось, что несколько привезённых Акобалом из последнего рейса мешков с табаком были подмочены морской водой в шторм, что считалось уже некондицией, и мне не составило особого труда выпросить у Волния один из них. Вкус, конечно, немного не тот, но табак есть табак – и такой с удовольствием выкурим. Докуривая трубку, я заметил, что Софониба пристально наблюдает за каким-то оборванным и замызганным стариком финикийцем, зашедшим попопрошайничать.

– Знакомый?

– Да, он всегда здесь околачивался. Его здесь знали все, и он сам знал в городе очень многих…

– На вот, подай ему на жизнь, это развяжет ему язык, – я выудил из кошелька и вложил ей в ладонь полшекеля. – И вот ещё, угости его этим, – в нашем кувшинчике ещё оставалось вина на пару небольших кружек.

Пока она расспрашивала старика нищего, мы сами сыграли с гудящей здесь же матроснёй нашего купца в кости, проиграли им несколько медяков, которых им как раз не хватало, чтоб дойти до полной кондиции, и через это сделались в их глазах их лучшими друзьями. Потом моя бастулонка вернулась – ещё печальнее прежнего.

– Никого. Все или погибли, или проданы. Ну, почти…

– То есть кто-то всё-таки уцелел? – уточнил я для порядка.

– Ну, часть городской черни – из тех, кто всегда лизал римлянам пятки…

– Ладно, успокойся – прошлого не вернуть. Пошли лучше… гм… куда-нибудь, – мы уже договорились с хозяином забегаловки о комнатушках для ночлега и прочего тому подобного времяпрепровождения. Город, в конце-то концов, как называется? Секси, если кто запамятовал. Ну и чем, спрашивается, нормальному человеку, заполнять свой досуг в городе с таким названием? То-то же, гы-гы!

Одно из достоинств этого дела – ну, помимо основного, конечно – ещё и то, что оно здорово прочищает мозги от всякой хрени. Хорошенько вымотавшись с наложницей и восстанавливая силы форсированной ДЭИРовской прокачкой энергопотоков, я заметил, что и эта часть задачи в общем и целом выполнена успешно. Ну, в пределах возможного, конечно. Понятно, что ТАКОЕ хрен забудешь, но способность соображать и рассуждать здраво к Софонибе вернулась:

– Я неточно выразилась. На самом деле уцелели многие, и не из одной только черни. По словам этого попрошайки, изо всех важных и влиятельных – около половины отвертелись или откупились, из средних – около трети или даже немного больше. Просто среди них – никого из наших, с кем мы общались…

– Ну, всё-таки не весь город, как тебе показалось вначале. Хотя твоим, конечно, не повезло…

– Не повезло… А вот скажи мне, господин… Ну, вот если бы случилось иначе – если бы, допустим, уцелели и нашлись в городе мои родные – ты позволил бы мне тогда выкупиться на свободу?

– Выкупиться – это уж вряд ли, – поддразнил я её маленько. – Ну подумай сама, откуда у твоей родни взялось бы столько серебра, сколько ты стоишь, да ещё после такого разорения, которое пережил твой город. Пришлось бы отпустить тебя так – не разорять же твою родню окончательно. Хоть и очень не хотелось бы лишаться такой женщины, как ты, но это была бы судьба…

– Но судьбе было угодно иначе…

– Не грусти. Хочешь освободиться – так и скажи. Освобожу, давно заслужила, хоть и жалко тебя терять. Но вот, допустим, освободил бы я тебя хоть прямо сейчас – и куда бы ты пошла? Да даже и, допустим, нашлась бы вдруг каким-то чудом твоя родня – так в том ли она была бы положении, чтобы защитить тебя от всех возможных передряг? Ты видела, что творится в Малаке, и знаешь, что было здесь. Или ты думаешь, дальше – в Абдере или Барии – окажется лучше?

– Я всё понимаю, господин. Вот это – гораздо лучшая защита сейчас, чем даже наше прежнее городское гражданство, – она подняла на ладони серебряную пластинку с моим именем, которую носила на цепочке. – Нашего города больше нет. Вроде бы никуда не делся, стоит на месте, но уже не наш. Тоскливо это видеть…

– Ничего, завтра уже уплывём отсюда. А то в самом деле…

– Для тебя есть разница?

– Ну, мало ли что? Сама же говоришь, что что не так уж и мало твоих сограждан уцелело. Вот возьмёшь, да повстречаешь ненароком ещё одного какого-нибудь знакомого, да помоложе и пообеспеченнее этого попрошайки, а тот возьмёт, да глаз на тебя положит. А на тебя ведь глаз положить нетрудно. Ну и что тогда прикажешь с тобой делать, а?

– Хи-хи! Я ещё не сошла с ума, чтобы вешаться на шею каждому, кто на меня глаз положит! А у тебя есть чем занять меня, чтобы я ни о чём подобном и не думала! – И ручкой мне туда, где «есть чем», оторва эдакая! Естественно, мы снова занялись хорошим и полезным делом…

– Слушай, Софониба, а я ведь только сейчас это сообразил… Как ты вообще в Кордубу-то попасть ухитрилась? – осенило меня, когда мы снова отдыхали после наших трудов праведных.

– Пригнали, как и других. Ты же сам понимаешь, что нас никто не спрашивал.

– Я не про то. Смотри, что получается – в Кордубе тебя продавали за пятьдесят шекелей. В аттических драхмах это… так-так…

– Семнадцать аттических драхм дают за десять наших шекелей, – напомнила она машинально – вот что значит финикийская примесь в породе!

– Да, и это получается… так… ага, восемьдесят пять драхм – это меньше сотни. Где-нибудь в Афинах или каком-нибудь другом большом городе за морем ты стоила бы в несколько раз больше. И обратили тебя в рабыню не где-то вдали от моря, а в приморском портовом городе. Любой соображающий в своём деле работорговец погрузил бы тебя на корабль – ну, не одну, конечно, а когда вас таких набралось бы достаточно – и повёз бы за море, где за тебя дали бы настоящую цену, а не погнал бы в Кордубу продавать за такие смехотворно жалкие гроши.

– А, вот ты о чём. Да, нас – тех, кого отобрали – как раз и собирались продать морскому перекупщику, но не сошлись с ним в цене, а потом и римляне получили приказ немедленно выступать к Кордубе. Нами заниматься им было уже некогда, и нас погнали в обозе, чтобы продать при случае позже. Потом римлянам срочно понадобились зачем-то хоть какие-то деньги, и нас быстро продали уже кордубскому работорговцу.

– Тогда получается, что я должен быть благодарен Кулхасу за его наступление на Кордубу? Ведь иначе «ваших» римлян не перебросили бы туда в такой спешке, и ты уж точно не досталась бы мне. Выходит, судьба?

– Судьба, господин… И спасибо Кулхасу…

После этого у нас снова как-то не обнаружилось разногласий, чем бы нам ещё таким заняться… Утром, к счастью, не одним только нам с ней было тяжеловато продрать глаза. Матросня нашего купца, да и не только евонная, расслабилась вечером так, что ни о каком утреннем отплытии не могло быть и речи. Торгаши визжали и брызгали слюной, но поделать с этим стихийным бедствием ничего не могли. Поэтому отплыли только около полудня и лишь к вечеру безо всяких приключений прибыли в Абдеру. Следов штурма и погрома город не носил, да и странно было бы – в том кулхасовско-луксиниевском мятеже Абдера не участвовала. Но Софониба, сама того не желая и абсолютно к тому не стремясь, таки сумела пробудить во мне интерес к некоторым специфическим тонкостям. Ради этого интереса я навёл справки и выяснил любопытную картину.

Будучи ещё в границах Дальней Испании, но не поддержав этого охватившего большую часть провинции восстания, этот финикийский город не дал римлянам повода для военного подавления – нечего было подавлять. Тем не менее, без репрессий уже чисто полицейского характера не обошлось и здесь. Наводя порядок в провинции, римляне и в Абдере ухитрились «обнаружить» карфагенских шпионов Ганнибала и многочисленных местных пособников – общей численностью свыше двух сотен. Приговор – продажа всех в рабство вместе с семьями – нас почему-то уже абсолютно не удивил. А на улицах города мы обратили внимание, что оккупационная солдатня ведёт себя с населением ещё наглее и бесцеремоннее, чем даже в Малаке. Как-то раз, во избежание вооружённого столкновения с особо охреневшими от безнаказанности италийцами, когда и Бенат ждал от меня только знака, чтобы покрошить этих уродов фалькатой, мне пришлось даже достать и предъявить их старшему проквесторский «аусвайс», при виде которого тот сдулся и долго извинялся, моментально «вспомнив» даже скверный, но вполне понятный финикийский. В результате нам – в целях недопущения подобных инцидентов в дальнейшем – дали их гарнизонный пароль на текущие сутки, и пару раз в этот день он нам пригодился. Так то мы, а каково приходится тем, кто не имеет ни блата, ни «ксивы» и не знает пароля оккупантов, нам довелось понаблюдать собственными глазами.

– У нас перед восстанием творилось то же самое, – тихонько сообщила мне моя бастулонка. – Такое впечатление, будто эти мерзавцы нарочно подбивают всех здешних горожан на бунт. Тебе не кажется, господин?

– Мне – не кажется. Я в этом давно уже уверен, – ответил я ей на русском языке, который она понимала уже практически полностью. – Думаю, что и в Барии будет так же или даже ещё хлеще.

– Из-за того, что ближе к Новому Карфагену? – въехал в мою логику Володя.

– И к его рудникам, – добавил Васкес.

В Барии, где была следующая стоянка, я не стал проверять нашей догадки, а сразу же предъявил «аусвайс» первому встречному римскому патрулю прямо в порту и получил от римлян пароль. Но уже и в самом порту мы увидели такой беспредел римлян по отношению к беззащитным местным финикийцам и бастулонам, что гулять по городу нам как-то расхотелось. Мля, скорее бы уж домой – в Карфаген…

6. Дела в Карфагене

– Макс, ты хоть знаешь, кто ты есть? – ехидно поинтересовалась Юлька.

– Знаю. Сволочь и эгоист. А ещё – рабовладелец, эксплуататор, латифундист и вообще буржуин недорезанный. Дикарь и мясник. Ещё, кажется, бессовестный циничный политикан. Всё вроде? Ах да – ещё и похабный солдафон.

– Хи-хи! Тебе виднее! Похабным солдафоном я тебя, кажется, ещё не троллила!

– Это я предвкушаю заранее – будешь наверняка. Когда тебе заложат, чем мы в Испании занимались – буду я у тебя и похабным солдафоном, а иногда даже, наверное, и графом Аракчеевым.

– Да ну тебя нафиг, Макс! Ну какой из тебя в задницу Аракчеев! Как был ты Канатбаевым, так Канатбаевым и остался! Чурбан ты стоеросовый, вот ты кто! А ещё – замшелый патриархальный домашний деспот!

– О! Вот это уже наконец-то что-то новенькое! Рассказывай уж тогда, что ли?

– А чего рассказывать? Пока вы там развлекались своими страшно секретными и наверняка страшно тёмными делишками, мы тут все встали на уши и до сих пор на них стоим. А твоя дикарка могла бы запросто поставить нас всех с ушей обратно на ноги, но упёрлась рогом и ни в какую – говорит, ты запретил.

– Погоди-ка. Что именно я запретил?

– Ну, короче, нам тут позарез твой телефон понадобился. По делу сгодился бы и Васькина, но евонная Антигона – вообще ведь «здравствуй, дерево», по-русски – почти ни бельмеса, и толку от неё не добьёшься, а твоя, хоть и дикарка, но уже вполне соображает. Ну, я к ней, растолковала, что надо до твоего «сейфа» добраться, объяснила, что именно нужно, она всё прекрасно поняла, но упёрлась – типа, ты запретил туда лазить без спросу, и пока ты не вернёшься – хрен кто туда залезет. Представляешь? Мы тут на ушах, а твоя мне лекции о патриархальных домашних устоях читает!

– Правильно сделала – не хрен в мой сейф без меня лазить.

– Ага, в полном соответствии с замшелыми реакционными обычаями! Хорошо ты её «Домострою» научил! Ну и кто ты есть после этого?

– Ну, Велию-то как раз, в отличие от некоторых – заметь, пальцем ни в кого не тычу – приучать к «Домострою» и не надо. Для неё это естественный порядок вещей. А кто я есть после этого – ты мне уже и так разжевала. Ага, именно он и есть – в чистейшем и рафинированном виде, гы-гы!

– Да фиг с тобой, Макс! Если нравится тебе быть патриархальным домашним тираном, и твою это устраивает – будь сколько влезет, мне без разницы! Но указания для особых случаев на время твоего отсутствия ты ей мог оставить? Мы же тут с ума сходили! А если бы ты вообще не вернулся?

– Да ладно тебе – что со мной сделается?

– Да с тебя-то, конечно, что ни случись – всё как с гуся вода. Но всякое бывает – вы же там не на компе в войнушку играли, а живыми солдатиками. Я твою спросила – не со зла, а просто в раздражении брякнула – слава богу, она всё поняла правильно. Так ты знаешь, что она мне тогда ответила? Что если судьба сложится так, то вот ключ, а вот тот, кто воспользуется им, когда достигнет совершеннолетия – и кивает мне на этого вашего кроху-грудничка. Класс?

– Правильно сказала – именно так всё и было бы.

– А нам, значит, пришлось бы тогда ждать, пока он вырастет? Лет пятнадцать минимум? А он – сосёт себе мамкину сиську и спокоен как удав, ноль внимания на наши муки. Весь в тебя, короче.

– Ну, ты уж до такой-то степени не утрируй. Насчёт моей заначки на чёрный день я Велии указания на всякий пожарный оставил. А о свёртке с моими прибамбасами из нашего мира – правильно, речи не было. Это же теперь что? Просто статусные цацки, которыми наши потомки будут гордиться. Чего их таскать туда-сюда? В сейфе – они все сохраннее для пацана будут.

– Так в том-то и дело, что телефон твой позарез нужен. Ага, статусная цацка! У тебя на этой статусной цацке много чего полезного имеется, а главное – есть разъём для подсоединения флэшки…

– Стоп! – я выпал в осадок. – Вот теперь – подробнее. Можешь даже по слогам, если я туго соображаю. Серёга что, «багдадскую батарею» где-то надыбать ухитрился?

– Ты сам-то понял, чего сказал? Чтобы мой говнюк и неудачник, да ещё и смог хоть чего-то ухитриться! Он у нас только языком трепать, да падать и набивать шишки на ровном месте ухитряется!

– Но ведь насчёт флэшки ты, надеюсь, не просто так ляпнула?

– Для чёрного ты поразительно догадлив, Канатбаев! Именно об этом я тебе и толкую! Мы ведь тоже думали, что всё, халявы уже не будет, все мозги иссушили, чтобы вспомнить хоть что-то полезное. А теперь – сюрприз. Полюбуйся-ка, скептичный ты наш! – Юлька достала из сумки свой самсунговский смартфон и демонстративно включила его, показывая, что он РАБОТАЕТ. Не как телефон, конечно, а как мини-комп. Мыылять!

– А теперь – смотри, ЧТО Наташка нашла в своей сумочке, когда рылась в ней!

Я вторично выпал в осадок, когда Юлька продемонстрировала мне маленькое зарядное устройство с солнечной батареей. А потом – долго и старательно нагромождал этажи родной русской словесности, и прекратил это лингвистическое упражнение лишь тогда, когда от хохота Юльки, Велии и Софонибы скуксился и разревелся мой наследник. Тогда я убавил громкость и начал постепенно разбавлять свою матерщину приличными словами. Ну, Наташка! Ну, клуша! Ладно последние месяцы, у беременных-то баб мозги вообще набекрень, так что простительно, но раньше-то чем думала! Ведь два года держала заныканной вместе с сумочкой эту свою солнечную зарядку, которая могла бы мгновенно реанимировать наши аппараты, и хрен о ней вспомнила! Мы ведь до нашей командировки не единожды и не дважды башку ломали, нельзя ли чего с электричеством замутить. Я из Испании аж целую котомку хороших крупных кусков магнитного железняка приволок – исключительно чтоб железяки им намагничивать. Ну, прежде всего для компаса, конечно, который рано или поздно понадобится, но были и совсем уже наполеоновские планы – поэкспериментировать и попытаться соорудить ну хоть какой-нибудь примитивненький электрогенератор. Ага, сооруди его, когда в этом античном мире обыкновенная медная проволока, годная для электропроводки, – задача нетривиальная. Думали и об известных в Месопотамии и Египте «багдадских батареях», но их точного устройства мы не знали и склонялись даже к мысли заказать в Египте готовые – ну, в том светлом будущем, когда позволят финансы и дойдут руки. На телефонах-то, а точнее – на флэшках, она была и у меня, и у Серёги, как и много чего ещё бесценного в нашем положении, но хрен ли толку от дохлых телефонов, как раз для оживления которых то электричество и нужно? Это же замкнутый круг, мля! Разные варианты мы перебирали – вплоть до того, что на полном серьёзе обсуждали вопрос о ловле электрических скатов, о которых Юлька припомнила, что грекам и римлянам эти плоские акулы с электрошокером были известны, а значит – в Средиземноморье они однозначно водятся. Правда, мы понятия не имели, как снимать и запасать эту рыбью электроэнергию. Даже устройство простейшего аккумулятора в конце концов с Серёгой вымучили, хоть и совершенно с ним не представляли, зарядится ли он не от нормального постоянного тока, а от кратковременного импульсного электрического разряда, выдаваемого скатом. А у этой бестолковой курицы всё это время валялась в её сумке безо всякой пользы нормальная человеческая солнечная заряжалка, о которой она благополучно запамятовать изволила! Ну и откуда тут – ага, после всего этого – прикажете набраться приличных слов для её характеристики? Вольт-амперной, мля!

– Успокойся, я ей уже и сама высказала, что блондинка – это диагноз, – утешила меня Юлька. – Знаешь ведь, почему блондинкам нельзя играть в шашки? Потому что они их в натуре едят, хи-хи! Представляешь, до чего она меня довела? В кои-то веки я наконец начала одобрять даже ТВОЙ выбор!

– Точно? Значит, это мне послышалось, будто кто-то – мы не будем называть, кто именно – буквально только что жаловался мне на Велию?

– Зануда ты, Макс! Но сейчас это хороший признак – значит, успокоился.

Способность соображать нормально и выражаться прилично – ну, относительно – ко мне и в самом деле вернулась.

– Так погоди, Юля! Вы у Сереги его аппарат проверили? – телефон у него точно такой же, как и мой – такая же «Nokia E7», только понавороченнее, судя по цене. – Я свой за семь штук брал, а он свой – говорил, что аж чуть ли не за восемнадцать. Всё, что есть у меня – у него тем более обязано быть.

– Макс, это ж Серёга! Я не знаю даже, как он ухитрился свой телефон раскокать. ТАКОЙ – суметь же ещё надо! Это мой ронять на пол нельзя, а он свой трижды только на моей памяти ронял, и аппарату – хоть бы что!

– Да, агрегат крепкий – только если с размаху об стенку шваркнуть…

– Говорит, что пуля из пращи попала. Ещё там, в Испании, в этом вашем первом походе. Ну не лузер ли?

– Юля, зря ты так – он его спас тогда, помню я эту историю. Конечно, агрегату не на пользу такое, но ведь «Нокия» же, не хрен собачий. Так проверили вы его?

– Проверяли уже несколько раз – сдох полностью, мертвее не бывает. У нас вся надежда теперь на твой – надеюсь, ты-то его по всем вашим походам не таскал?

– Вроде бы нет, – проговорил я, уже поворачивая ключ в замке своего «сейфа», представлявшего из себя здоровенный сундук из твердющего и тяжеленного эбенового дерева, окованный бронзовыми полосами. – Но надо проверить. Выставь пока заряжалку в окно на солнечной стороне.

– Да заряжена уже! Вчера ещё под завязку дозарядили, пока ты воссоединением с семьёй наслаждался! Доставай уж, куркуль! – это она увидела, что в «сейфе» у меня ещё один ящичек, закрываемый уже на простую задвижку, из которого я извлёк наконец свой коммуникатор. Подключили аппарат к заряжалке, включил – мля, хвала богам, в натуре работает! Юлька чуть было не завизжала от восторга, да только Велия ей вовремя пальцем погрозила- в самом деле, не хрен тут ребёнка пугать.

– Ладно, держи. Ты, надеюсь, с охраной?

– А куда от неё денешься? Твой тесть, как я свою первую версию «прогнозов» – ту, что мы с тобой по памяти ещё восстанавливали – упорядочила для себя на восковой раскладушке и перевела уже на греческий, прислал к нам переписчика с кипой папируса, и без охраны запретил даже нос из дому высовывать. Даже на рынок теперь спокойно уже не прогуляешься – обязательно два вооружённых до зубов мордоворота следом топают. С одной стороны, приятно такой важной птицей себя ощущать, но с другой – ты ведь даже не представляешь себе, как иногда раздражает! Так это ещё что! Теперь и по ночам возле дома дежурят – можешь себе представить?

– Легко. Не у одной только тебя – привыкай. И это – я-то понимаю, что вам с Серёгой до хренища всякой всячины надо просмотреть и переписать, но выберите с ним пока только самое важное – мне ж тоже не терпится. Так, и папируса ещё надо накупить как можно больше…

– Сдурел, что ли? Он же дорогой! Зачем на свои-то покупать? Я теперь, когда у нас кончается, переписчику твоего тестя говорю, и тот на следующий же день ещё одну здоровенную кипу притаскивает. А иногда и вовсе в тот же день с посыльным присылают. Я же теперь ему выжимку из Тита Ливия делаю – по Карфагену и Нумидии, по Испании, по римским делам, по греческим. Скажу – и тебе запас доставят.

– Так ты хочешь сказать, что мне Ливием можно не заморачиваться? Ведь если я его целиком не осилил – это ещё не значит, что у меня его нет. Хотя – погоди, ты ведь его на греческом строчишь? А нам ведь надо и для себя – на нормальном человеческом…

– Не парься – выжимку я делаю по-русски, а потом уж на греческий перевожу и переписчику диктую. Все твои войны и прочие заварухи с политическими раскладами там будут, не переживай. Вы же с тестем – два сапога пара. Что тебе интересно, то и ему – оба милитаристы, империалисты, куркули-буржуины и политические интриганы!

– Ага, они самые…

Вот в этом и вся Юлька. Раздраконила тут меня и убежала. А я теперь – жди как дурак, когда они там с МОИМ аппаратом наиграться соизволят. А у меня на нём, да ещё и на флэшке, СТОЛЬКО всего! Мыылять! Самое же обидное вот что. Солнечная заряжалка ведь и у меня была, причём – уж всяко получше этой Наташкиной «AcmePower MF2010». Моя «раскладушка» от того же производителя – «AcmePower MF3020» – чуток покрупнее, но некритично, почти вдвое тяжелее и примерно вдвое дороже, так зато у неё втрое ёмче аккумулятор, но при этом – за счёт того, что две солнечных панели, да ещё и пошире – втрое быстрее зарядка от солнечного света. Ейную приблуду десять часов заряжать, так что в один день в наших городских условиях хрен уложишься, два надо, а мою – жалкие четыре часа. Есть разница?

Но вся беда в том, что моя «суперэлектростанция» так и осталась в тот день в номере отеля – не взял я её с собой на пляж. Ну откуда мне было знать, что понадобится? Я ведь на пляж хожу купаться и загорать, а когда я загораю, то обычно медитирую, а не с телефоном играюсь. Хоть он у меня и натуральный мини-комп, даже клава нормальная физическая есть, если разложить, но это – для других случаев. Если на работе, допустим, выдалось вдруг спокойное и не загруженное ничем окошко, так залезть в интернет на форумы, чужие сообщения почитать, свои оставить, электронную почту проверить, а на пляже – исключительно средство связи. Чтоб самому куда-нибудь позвонить, если вдруг приспичит, или чтоб мне немногие избранные могли звякнуть, если что-то экстренное, но случаи эти были нечастые, и не было у меня в прежней жизни ни единого раза, чтобы мне на пляже заряда в аппарате не хватило. Так что купил я свою заряжалку, можно сказать, из чистой паранойи, так и не пригодилась реально ни разу, отчего и не выработалось у меня привычки таскать её с собой, и в тот единственный раз, когда она была бы весьма кстати, у меня её при себе не оказалось. Закон подлости, мля!

Потерзавшись воспоминаниями и закатав губы обратно, я занялся куда более приятным делом – вознёй со своим потомством. Вот уж расстаралась Велия, угодила – слов нет. Всего только месяц с небольшим карапузу, но крупненький, крепенький, эфирка плотная, да и сам спокойненький, не такой уж и плакса. Вчера-то, конечно, разревелся при виде непонятно откуда взявшегося здоровенного незнакомого дядьки, когда я на руки его взял, а сегодня – уже, смотрю, привыкает. Так, куксится только изредка, но как пальцем ему пузо пощекотал, так даже и развеселился. В общем – признал, и к матери на руки от меня уже не всякий раз просится. Тут Юлька права – весь в меня. Мне мать рассказывала, что когда я сам таким же был, то тоже ревел в основном только по веским причинам – когда проголодаюсь, обделаюсь или чего-то шуганусь. Тут, правда, у тёщи своё особое мнение – говорит, что и Велия такая же была, так что это маленький Волний в их породу пошёл. С бабами – даже правильно воспитанными античными – в таких вопросах спорить нежелательно, да я как-то и не шибко стремлюсь. Мне ж не шашечки, мне ехать, главное – сын у нас с супружницей получился, насколько можно судить по первому времени, как раз таким, как и надо. Для оставления за собой, как оно и положено, последнего слова я сообщил Криуле, что как раз такую мать для своего потомства и выбирал, и в этом у нас с тёщей разногласий не обнаружилось.

– Ну-ка, Волний Максимыч, иди-ка к папе, – я снова взял его на руки. – Ну тебя и упаковали! – Бабы есть бабы. Спеленали пацана и навернули на него столько материи, что для полной ассоциации с почтовой посылкой не хватало ещё только обвязки бечевой крест-накрест и сургучной печати. Куда столько – лето ведь на дворе и ни разу не наше подмосковное, даже не испанское, а натуральное североафриканское! Сняв с него лишнее, я приподнял его… Уфф! Что ж ты творишь-то, хулиган – в усы мне вцепился! Ручонка-то у него мелкая, пальчики вообще миниатюрные, а хватка – будь здоров! Велия, хихикнув, помогла мне аккуратно освободиться от захвата. Я для порядка обозначил символический шлепок ему по попе, затем снова пощекотал ему пузо, отчего мой отпрыск тоже захихикал и вцепился мне уже обеими ручонками в складки туники – крепенько вцепился. Это сразу же напомнило мне Дольника – «Непослушное дитя биосферы», если кто не в курсах. Ради эксперимента я поддержал его левой рукой под попу, дал перехватиться за складки туники повыше, убедился, что держится крепко, и начал постепенно ослаблять поддержку снизу, продолжая поддерживать правой рукой только его головёнку – это-то надо, тяжёлая она у мелких человеческих детёнышей, сами держать не могут. В остальном же они – как есть обезьянята обезьянятами, что наш карапуз и продемонстрировал нагляднейшим образом. Велия забеспокоилась куда больше его самого, когда я совсем убрал поддержку снизу, а он лишь на миг нахмурился – скорее озадаченно, чем недовольно, а затем вполне себе уверенно повис на цепких ручонках и даже попытался подтянуться выше – тут уже и моя ненаглядная прикололась. То-то же! Любите книгу, она – источник знаний! Надо будет обязательно ещё разок Дольника перечитать, когда Юлька аппарат вернёт. Жаль, конечно, Серёгиного агрегата – досталось ему тогда крепко, но надежда всё-таки у нас оставалась…

Потом этот мелкий приматёныш продемонстрировал мне ещё один врождённый инстинкт, ещё и обмочив мне тунику, и я, посмеявшись, передал его наконец в заботливые и надёжные материнские руки. Софониба, тоже прыская в кулачок, забрала у меня тунику и кинула в стирку, а мне подала новую. Велия тем временем уже снова спеленала мелкого пачкуна в чистое и дала ему грудь, заняв его важнейшим на его данном жизненном этапе делом. А накормив и укачав на руках, аккуратно уложила в кроватку – отдыхать от трудов праведных, от которых он изрядно умаялся.

Как я и ожидал, от родов супружница уже полностью оправилась, что наглядно продемонстрировала мне в первую же ночь. Теперь же, при дневном свете – вчера недосуг было разглядывать мелкие подробности – я обратил своё внимание и на дополнительные бонусы. Не зря я ещё в самом начале к её матери приглядывался. Родив мне наследника, Велия стала чуток пошире в бёдрах и пополногрудее, приобретя таким образом ещё более соблазнительную контрастность фигуры, чем имела прежде. Вот что значит порода!

Только после обеда, дав мне насытиться и выкурить трубку, моя ненаглядная проверила сладко сопящего в своей кроватке Волния и подсела ко мне утолять извечное женское любопытство. Это ведь только меня она вчера не допрашивала, знает порядок, а у Софонибы выведала всё, что та знала и о чём догадывалась. А интересовало доставшуюся мне в спутницы жизни дочь простого карфагенского олигарха ну никак не то, какой фасон платьев и какие причёски носят нынче модницы в Гадесе – уж об этом-то её и бастулонка просветила исчерпывающе. Но не только и не столько об этом…

Что прежде всего волнует турдетанку? Естественно, судьба соплеменников, как и у всех малых народов. Наслушавшись ещё вчера от Софонибы страшилок о незавидной судьбе бастетан, а в особенности – бастулонов-горожан южного побережья, Велия ведь прекрасно сообразила, что и турдетанам под той же самой римской властью приходится несладко. Не просто ж так – от нехрен делать – затеяна эта долгая и геморройная бодяга с созданием турдетанского боевого хомяка, верно? Услыхав от меня теперь, что дела там творятся, конечно, тоже нехорошие, но всё-таки не до такой степени, как с бастулонами, моя турдетанка успокоилась. Хвала богам, она у меня тоже вполне реалистка и прекрасно понимает, что всех не спасти, а кого можно и нужно – так есть кому. Супружник ейный законный чем занимался, пока она тут тужилась, наследника ему рожая? Вот этим самым и занимался, под мудрым руководством её деда и старшего брата, а раз так – дело под контролем и, можно сказать, на мази. А что бастулонам помочь некому – ну, это уже не столь важно. Не в том смысле, что совсем уж плевать, тоже жалко, в Карфагене вообще все испанцы – свои, но турдетаны всё-таки ближе и роднее. Ага, племенной национализм в чистейшем и незамутнённейшем виде.

Дико по нашим современным меркам? Увы, здесь – античный мир, для которого именно это абсолютно нормально и естественно. На втором месте по значимости для неё её отцовская родня в Гадесе, но тут нет особых причин для беспокойства. Моей жене не нужно объяснять, что финикийские города на средиземноморском берегу – это одно, а расположенный по ту сторону пролива и омываемый открытым океаном Гадес – совсем другое. По этому Внутреннему морю римские купцы и сами уже плавать наловчились, и финикийцы им там не очень-то нужны, а вот океан – страшен, и самим гордым квиритам соваться туда боязно – на хрен, на хрен, гадесцы ведь на то есть, вот пусть они и рискуют головами на суровых океанских волнах. Поэтому Гадес Риму нужен целым и невредимым, а в рабство можно и ненужных средиземноморских финикийцев обратить, заодно и своих купцов от финикийских конкурентов избавив. Все же прочие испанцы для неё – вообще начиная с третьей очереди, которую как раз и занимают бастулоны. Кому из них повезёт, кто продержится до начала задуманной нами с её отцом операции – те смогут принять в ней участие и получить свой шанс для достойной дальнейшей жизни. Каждому – своё…

Да и мои собственные оценки, если вдуматься, не так уж сильно отличаются. Вон сладко посапывает в своей люльке мой карапуз. А кто он? Прежде всего, конечно, русский – об этом я позабочусь. Но на четвертушку он этруск и ещё на четвертушку – турдетан, и пускай он и сам ещё об этом едва ли подозревает – от этого никуда не деться. Турдетаны – ближе всех для моей семьи. А кто составляет большинство наших товарищей по оружию? Тоже турдетаны. Ну так и о чём тут тогда вообще думать-то? Конечно, и Софониба – ни разу не чужая, и против её несчастных соплеменников я ничего не имею, но – реализма, мля, никто не отменял. Как объяснишь тому же Миликону, например, в честь какого такого абстрактного человеколюбия он обязан приютить под крылышком и бастулонских беглецов, когда куча его собственных соплеменников ещё не пристроена? Турдетаны теснятся в лагере и питаются желудями, всех принять невозможно, а тут ещё и эти. Куда, спрашивается? Дахау, конечно, концентрационный лагерь, но и он ни разу не резиновый. Позже, когда всё устаканится, можно будет принять и некоторое количество хороших ремесленников из этих городов. Но вряд ли многих. Во-первых, свои хорошие ремесленники есть и у самих турдетан, и утеснять своих ради чужаков никто не станет. А во-вторых – нельзя портить отношений с Римом. На создание чисто военных поселений римляне «добро» дали, но о полноценных городах со сманиванием туда бастулонских горожан уговора не было. И так-то договор с Римом содержит в себе, как и все римские договоры, одну маленькую, но существенную оговорочку – «до тех пор, пока это будет угодно сенату и народу Рима», которая позволяет этим гордым квиритам в любой момент пересмотреть достигнутое ранее соглашение. И куда тут было деваться? Без утверждения сенатом договор недействителен, а без стандартной оговорки сенат хрен чего утвердит – или соглашайся на такой подвох, или вообще безоговорочно сдавайся на сомнительную римскую милость. Третьего, как говорится, не дано, и давать римлянам лишний повод для пересмотра столь удачно заключённого договора – Миликон ещё с ума не сошёл. Мы сами – тем более. Не для того старались.

Говорили в этом контексте и о флоте. Обосновывая мне нужность и полезность своих соплеменников, Софониба напомнила и о виденных нами в пути многочисленных малых гаулах бастулонских рыбаков – более узких и быстроходных, чем все эти пузатые купеческие. А благодаря хоть какому-то килю – уж всяко не уступающих в остойчивости туземным плоскодонкам. Жизнь же у тамошних рыбаков – далеко не малина, особенно теперь, и стоит лишь поманить, объявить вербовку добровольцев – сразу же найдутся и подходящие люди, и подходящие судёнышки. И ведь права, тут возразить нечего.

Никто не произносит вслух, но все и так в курсе, что при случае кое-кто из тех рыбачков и деревянную парусную «рыбу» сцапать не побрезгует, и немало таких, так что контингент это в самом деле тёртый и лихой, и для будущих целей Миликона – вполне пригодный. Но то – для будущих. Сейчас-то выхода к морю у владений вождя нет, они – выше по течению Тинтоса, а без своего морского порта не так-то легко будет объяснить римлянам смысл и предназначение многочисленной бастулонской флотилии. Это ведь для открытого моря те рыбацкие гаулы мелковаты, а на небольшой реке каждая из них будет выглядеть как та подводная лодка в степях Украины. А уж целый флот из таких гаул – на хрен, на хрен! Вот позже, когда Миликон поднакопит силёнок для своей наступательной и завоевательной операции, а Ликут со своими лузитанскими хулиганами – поможет нам со своей стороны обосновать перед римлянами её целесообразность и своевременность, то тогда – совсем другое дело. Тогда и жалоба дружественного и союзного Риму вождя на отсутствие у него своего собственного флота прозвучит убедительно и реакцию вызовет правильную – без тех идиотских вопросов, на которые ведь иначе пришлось бы на полном серьёзе чего-то внятное отвечать. Хохлятский довод «а шоб було» с ними не прокатит.

На следующий день, дав мне таким образом пару дней побалдеть в семейном кругу, тесть вызвал меня к себе для отчёта о нашей командировке. Мужик есть мужик – ему и половины того не понадобилось объяснять, что я бабам своим разжёвывал. Самый подробный рассказ в результате оказался не о делах, ради которых я был туда направлен, а всё о том же приколе с Дахау – Фабриций успел отписать о нём отцу, и мне пришлось разжёвывать Арунтию неизвестный ему контекст. Въехав в суть этого юмора, тесть тоже прикололся, после чего посмеивался всякий раз, когда в разговоре упоминалось название лагеря и городка. Но особенно доволен он остался, конечно, не приколом, а тем, как лихо мы настропалили Миликона на массовую подготовку турдетанских лучников. Оказалось, что и он здесь времени зря не терял.

Ещё перед этой командировкой я как-то раз поделился с ним информацией о той будущей помешанности римлян на травле диких зверей в их будущих амфитеатрах, о которой я сам вычитал в своё время в «Идущих на смерть» у Даниэля Манникса – самая лучшая, на мой взгляд, из всех научно-популярных книжек о римских Играх. Целая часть у него там посвящена римским бестиариям и зверям, развлекавшим римскую чернь уже в имперские времена. Привередливые римские гегемоны будут требовать от устроителей Игр всё более и более экзотической живности, да ещё и во всё большем количестве. И для травли преступников, и для гладиаторских боёв, и для «охоты» на цирковой арене.

Мало им африканских и азиатских львов с леопёрдами – подавай им индийских тигров! Подавай им зебр и жирафов, которых хрен встретишь севернее Сахары! Ладно бы ещё слоны, но подавай им ещё и носорогов, которых отловить потруднее, чем тех слонов! Наскучили африканские – подавай индийских, и хрен этих капризных зрителей нагребёшь – разницу между африканским и индийским носорогами они знают назубок! Что уж там о всевозможных антилопах говорить! Хочешь добиться всеобщей популярности в Риме – изволь угождать вкусам и запросам многочисленной римской толпы. И не гребёт её, что для этого нужно пересечь пока ещё проходимую, но широкую и полную дикарей Сахару, что влетит в нехилую копеечку! Не гребёт, что звери из Индии, пройдя через целую кучу перекупщиков, возрастают в цене многократно. Не гребёт её, что давно уже кончились в ближайший окрестных странах и леопарды, и львы, что заканчиваются слоны в горных лесах Атласа, что повыловлены даже антилопы в прилегающих к ним саваннах. Им – вынь и положь. По мнению Манникса, эти возрастающие год от года денежные траты Рима на приобретение экзотических животных для Игр стали в конце концов одной из основных причин разорения и краха Империи. Ну, передёргивает он тут, конечно, по принципу «что вижу, о том и пою», там и прочие предметы роскоши в Востока свою роль сыграют, в том числе шёлк, который Гумилёв в числе важнейших факторов рассматривал, там и пиры эти роскошные, и постройки эти помпезные, там и раздачи жратвы и денег столичной черни во всё больших и больших масштабах, да и Кризис Третьего века тоже ведь объективен, но в числе прочего – и Игры эти тоже свой вклад внесут.

В целом вопрос этот не столь уж прост и однозначен и уж всяко не бесспорен – времена пока что ещё республиканские, и тратиться на зверей ещё долго будет не столько римское государство, сколько добивающиеся популярности у черни частные лица. Но для нас не столь важно, на каком по счету месте по разорительности для Рима окажется в его будущем вся эта «звериная» статья расходов. Важно то, что далеко не на последнем, что цирковая травля неизбежно окажется одним из любимейших зрелищ римлян, от которых они добровольно хрен откажутся. А раз так – почему бы Тарквиниям не нажиться на этой римской «зверомании»? И именно сейчас, пока она ещё не набрала оборотов, покуда Рим лишь начинает входить во вкус перенятой у Карфагена травли преступников ещё даже не львами, а только собаками, самое время застолбить за собой будущий прибыльный бизнес. Тем более что для Карфагена он не столь уж нов, а для не столь уж далёкого Египта и его соседей – весьма стар. Журавлей, антилоп и гиен египтяне приручали и даже разводили в неволе ещё во времена фараонов. По крайней мере – в Древнем и Среднем царстве точно занимались этим делом. Пастбищ-то в давно распаханной долине Нила мало, практически каждый клочок земли возделан, и неприхотливая дикая живность, способная пастись на окружающих долину каменистых пустошах, представляла собой для египтян немалый хозяйственный интерес. Юлька говорила как-то, что даже целый ном в Египте получил своё название от разводимых в нём антилоп, вида которых, как и того названия самого нома, я не потрудился запомнить.

Биологию ведь не нагребёшь. Потому-то и не одомашнил никто полностью ни газелей, ни ориксов, ни оленебыков, ни козерогов, что не поддаются они полноценному одомашниванию. Если кто не в курсах – рекомендую «Ружья, микробы и сталь» Джареда Даймонда, прекрасно разобравшего там факторы, в силу которых одни виды живности поддаются одомашниванию легко, другие – уже с трудом, третьи – вообще практически никак. Всё дело в агрессивности и стадном инстинкте. Физически та же самая газель мало отличается от обыкновенной козы, но попробуй-ка попаси её в больших стадах! Многие пробовали, польстившись на их многочисленные, казалось бы, стада – не только в Египте, но и в Передней Азии, где их поначалу тоже хватало. Да только хрен там! Оказалось, что многочисленное стадо газелей на самом деле не едино, а состоит из множества маленьких стад из вожака-самца и его гарема самок, держащихся обособленно от других подобных им групп и не допускающих сокращения дистанции. Даже в изобильной травяным кормом африканской саванне! А сгони их вместе в тесный загон – самцы-вожаки сразу же начнут разборки меж собой, да и самки из разных стад-гаремов не очень-то от них отстанут. До увечий и убийств будут бодаться – нет у них в подкорке всеобщего инстинкта стадного соподчинения, а агрессивность в дрязгах повышенная – в отличие от обычных коз. Даже близкородственные козам нубийские козероги, с которыми те египтяне тоже работали, оказались куда неуживчивее и агрессивнее своих домашних сородичей. Поэтому и для хозяйственных целей все эти виды оказались малопригодными, и в эпоху Нового царства от их разведения в неволе отказались даже самые упорные и трудолюбивые египетские животноводы. Вышел пшик, короче, с их сельскохозяйственной экзотикой.

Наверное, похерили бы это занятие совсем, если бы некоторые виды антилоп не успели стать священными любимцами некоторых египетских богов, и поэтому их хотя бы небольшие стада понадобились соответствующим храмам. Да и египетская знать уж очень пристрастилась лакомиться антилопьим мясом, а заодно и развлекаться охотой. А какая охота у избалованной элиты? Станет сынок какой-нибудь важной шишки выслеживать, выцеливать и преследовать по нескольку дней одного единственного зверя как какой-то простолюдин? Невместно ему! Дело вельможного отпрыска – развлекаться, а не подобной дурью низкорождённых маяться! А чтобы в пределах уверенного выстрела всегда имелась дичь, да ещё и на выбор – загонщики на то есть. А из ближайших окрестностей они всю ту дичь согнали или откуда-то издалека наловили и доставили – это уже их простолюдинское дело, высокорождённым совершенно неинтересное. Да и павианы ручные или страусы для престижа требуются, а кое-кому и львов дрессированных подавай. Рамсеса ихнего – номер два который – два дрессированных льва в походах сопровождали, а поскольку война есть война, и на ней иногда убивают, а означенный Рамсес номер два – не кто-нибудь, а сам «его величество жизнь, здоровье, сила», то помимо тех двух львов наверняка и запасные имелись. А значит, надо думать, было кому их отлавливать, кормить и дрессировать.

Соответственно, навыки отлова и дрессировки этой живности у египтян были отточены до совершенства, но для массовых охот египетской знати, давно уж изнеженной и обленившейся, требовались всё новые и новые стада пригнанной прямо под их выстрел дичи, а её поблизости оставалось всё меньше и меньше – как из-за истребления, так и из-за опустынивания окрестностей нильской долины. На территории ливийцев и нумидийцев Сахара – всё ещё вполне приличная степь, местами даже с сохранившимися галерейными лесами вдоль рек, а рядом с Египтом уже и настоящая пустыня завелась – и каменистые пустоши, и солончаки, и барханы имеются. Сфинкса ихнего уже пару раз по самую шею песком заносило, сотни людей для очистки его от того песка выделять приходилось, но выжигание травы для создания рукотворной пустыни – дело государственное, а значит – архинужное и архиважное. Официально – это чтобы от всех этих жадных и воинственных дикарей-ливийцев благословенную богами страну непроходимой пустыней отгородить и обезопасить, дабы те не тревожили и не разоряли добропорядочных подданных фараона своими набегами. А заодно – и в куда большей степени – чтобы некуда было тем верным и благодарным подданным разбегаться от неусыпных забот данной им богами и горячо ими любимой родной власти. А то мало ли, вдруг страха остаться без положенных египтянину мумификации и погребения недостаточно окажется? Разумеется, каждый египтянин свято верит, во что велено, да только перекрыть дорогу отдельным отщепенцам – оно надёжнее. Но политика политикой, география географией, а дичь ведь для развлечений фараонов и знати требовалась по прежнему, и к её отлову и загону египтянам всё чаще приходилось привлекать и соседей-ливийцев. Тех же ливийцев задействуют для аналогичных целей и карфагенские толстосумы. А если нужна живность, обитающая южнее ливийских земель, то её отлов и доставку всегда можно заказать и гарамантам.

За время нашего отсутствия Арунтий запряг и тех, и других, и уже в нескольких его поместьях в специально огороженных загонах появились отдельные небольшие стада длиннорогих ориксов. В других же, не только надёжно огороженных, но и оборудованных искусственными склонами – там, где не хватило естественных холмиков – такие же стада местных африканских козерогов. Чудес на свете не бывает, и если их не сумели за целые тысячелетия полностью одомашнить для своих хозяйственных целей египтяне – вряд ли это удастся, да ещё и за считанные годы, одному простому карфагенскому олигарху. Да только ему ведь и не нужно полностью, ему нужно только, чтоб они жили себе в загонах и хоть как-то плодились, а чрезмерной скученности их поголовья из-за перенаселения он не допустит. Не молоко и не шерсть от тех ориксов с козерогами моему тестю нужны, даже не мясо ихнее, хотя и ему, конечно, никто не даст пропасть. Для охоты развлекательной эта дичь нужна, а если удастся её и расплодить – так и для продажи таким же страстным любителям азартной, но нехлопотной охоты.

Это – официальная версия, ни от кого не скрываемая. Да и чего тут, собственно, скрывать, когда это правда? Юлька ведь тут права, мы с тестем – два сапога пара. Как мне правда глаза не колет, так и ему. Будут и положенные по статусу собственные «охоты», будет и бизнес на этом – всё как у людей, гы-гы! Так что всё это правда, только правда и ничего кроме правды – просто не вся. Неофициально, но тоже не слишком-то и тщательно засекречено – будущее расширение бизнеса вплоть до экспорта экзотической живности в Рим. Любят гордые квириты Игры – отчего ж не подзаработать на этом? Но зачем же при этом бить ноги и напрягаться, выслеживая и вылавливая в горах и саванне дичь, да ещё и с труднопредсказуемым результатом, когда её можно тупо разводить в загонах? Это же на молоко и мясо её разводить нерентабельно, а на охотничьи забавы и по соответствующим ценам – вполне. И ничем она от дикой отличаться не будет – все чересчур отличающиеся экземпляры для поддержания породы будут выбраковываться на собственных «охотах». А на экспорт будет идти ценный первосортный товар – правильной расцветки, правильного телосложения и с правильными большими рогами, как раз и придающими этим ориксам и козерогам их солидный и представительный внешний вид. И это тоже истинная правда – что ж я, собственного тестя не знаю? Мля буду, в натуре, век свободы не видать. А вот того, что и ЭТА правда – тоже ещё не вся, посторонним знать уже ни к чему. Особенно – нумидийцам. Арунтий ведь на своих загородных виллах не только экзотическим диким животноводством занимается, но и вполне традиционным. Нумидийских коров с быками, в качестве выкупа за знатных нумидийских пленников полученных, он ведь под нож не пустил, а старательно разводит. Пока мы в Испании циничной политикой занимались, он здесь, как рачительный хозяин, ещё пару хороших стад в Нумидии прикупил – настоящих нумидийских. Для Африки – обычных, но от европейских и ближневосточных бурёнок, несмотря на общего с ними предка тура, здорово отличающихся. Рогами. Не с волками, а со львами и леопардами приходится в основном бодаться африканским коровам и быкам, и рога у них по размерам не уступают рогам африканского буйвола…

И уж совсем незачем знать посторонним, что буквально за несколько дней до нашего возвращения мой тесть получил от критских пиратов давно уже заказанную им и щедро оплаченную «ценную посылку» в виде одного критского оружейника с его семьёй. Оружейника очень непростого и очень узкоспециализированного. Ни бронзу лить, ни железо ковать он не умеет, зато прекрасно делает знаменитые критские луки. Короткие, растягивающиеся до глаза и позволяющие стрелять прицельно, только не деревянные, а роговые, и поэтому – тугие, с резким боем, вполне пригодные и для войны. Зря, что ли, критские лучники во всём Средиземноморье ценятся? И дорог критский лук не оттого, что так уж сложен – куда проще составного скифского он устроен. Просто сырья он требует специфического – длинных и толстых роговых пластин. Из обычных бычьих рогов их не получить – нужны рога горного козла, из-за перепромысла давно уже ставшего на Крите редким. Дальше, надеюсь, разжёвывать не нужно? Два плюс два складывать все умеют?

Работать этот критский мастер будет, естественно, не на вилле, а в городе, где получит в своё распоряжение добрый десяток помощников и учеников. В дальнейшем же, когда Миликон завоюет наконец своё царство, производство этих роговых луков будет перенесено туда. И от нумидийцев подальше, и к правильному потребителю поближе. Луки ведь роговые не кому попало предназначены, а правильным лучникам – нашим, турдетанским. Тем, чьё обучение мы как раз и организовывали в Дахау. Ну, сперва-то, конечно, совсем нашим, тарквиниевским, но затем и до миликоновских очередь дойдёт. Козероги водятся и в Испании, и те, кто научится разводить их здесь – справится с этой работой и там. Да и тот нумидийский скот вполне можно туда завезти и там размножить. Хорошая стрела с науглероженным и закалённым стальным наконечником, выпущенная прицельно правильным лучником из правильного лука – фактор серьёзный. Сотни таких стрел, выпущенных не в белый свет как в копеечку, а тоже прицельно – фактор, в сотни раз более серьёзный. Железа и умелых кузнецов у турдетан хватает и так, лучники уже готовятся, а теперь не заржавеет и за лёгкими в обучении, но тугими и дальнобойными луками. Ох и не завидую же я лузитанам! Пока, для начала – лузитанам…

И разумеется, незачем заморачиваться производством этих луков и прочего будущему царю турдетан. Что ему, заняться больше нечем? Или он у нас всем дыркам затычка? Частная буржуазно-олигархическая инициатива на что? А его дело – царствовать. На нём – политика. Кто-нибудь полагает, что управление государством – простое дело? Ага, щас – с кухни за рюмкой чая! Попробуйте для начала хотя бы заваленным по самые гланды срочной работой – даже не цехом – производственным участком из пары десятков работяг-станочников поуправлять! Небо с овчинку покажется, гарантирую. А на нашем Миликоне будет не участок и не цех, даже не завод. На нём будет какое-никакое, а целое государство – ага, с таким клубком проблем, что вот лично я – не завидую ему ни разу. Не синекура этот монарший престол, ни разу не синекура. Государство обустрой, порядок в нём наведи, казну наполни, подданных при этом не обидь, от вражин границы защити, союзникам помоги, а большому римскому брату ещё и угодить при этом исхитрись – покажите, где луна, в какую сторону волком выть? Да тут за любую помощь ухватишься как утопающий за соломинку! И естественно, клан Тарквиниев окажет ему помощь – к вящей его и своей выгоде. И в экономике, и в управлении, и в политике, и в обучении турдетанской армии, и в военных подрядах по её оснащению. Надо ведь и свои рычаги влияния на него иметь – чтоб чётко помнил, кому он всем обязан, и от кого зависит его дальнейшее благополучие. Мы выбрали на турдетанский престол наиболее подходящего из всех, но гарантии в таком деле лишними не бывают…

7. Великая Нумидия

Возле ограды, в свете фонаря

Кружат попарно листья сентября.

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял, стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен.

Ни сама эта оригинальная немецкая «Лили Марлен», ни вот эта кривошеевская пародия на неё на русском языке – ни разу не марш, но мы ведь не топаем в такт ногами, а размеренно покачиваемся в «рогатых» сёдлах верхом, так что – сойдёт. Тем более что мы с Володей опять оторваны от наших семей, и это навевает нам соответствующий настрой. А вытянувшаяся по тропе стройной походной колонной наша довольно многочисленная и вооружённая до зубов кавалькада, спокойная и деловитая на фоне всех этих беспорядочно носящихся взад-вперёд полуголых дикарей-нумидийцев, диктует заодно и окрашивающие его соответствующие ассоциации. Ага, орднунг юбер аллес.

Лупят ураганным, боже помоги!

Я б отдал иванам и шлем, и сапоги!

Только б разрешили мне взамен

Опять стоять, стоять и ждать

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен.

До «рус иванов» нумидийцам уж точно далеко, так что хрен мы им с Володей чего отдадим, хоть и способны они в принципе на «ураганный» обстрел дротиками. Да только ведь и наши испанцы в таком деле уж точно не профаны, да и дожить надо ещё нападающим до переброски дротиками с нашей охраной, а при нас ведь и лучники ещё есть. Не наши, правда, а кельтские, одолженные Арунтием на эту поездку у знакомого и дружественного ему олигарха. Наших лучников, а главное – наши луки, нумидийцам показывать не стоит. Пусть лучше видят длинные кельтские, из которых только кельты толком стрелять и умеют. Если захотят скопировать и перенять – ну-ну, мы посмотрим и посмеёмся. В умелых же кельтских руках длинный лук страшен, и любой, кто осмелился бы напасть на нас, начал бы нести потери уже издали. Вблизи же испанцы мечут дротики не хуже нумидийцев, а уж в последующей рукопашке – не позавидуешь тому, кто угодит под испанские мечи и фалькаты, и дикари об этом неплохо помнят – имели не так давно случай убедиться, гы-гы! Да и не воюем мы сейчас с ними…

Кончатся снаряды, кончится война,

Около ограды в сумерках одна,

Будешь ты стоять у этих стен,

Одна стоять, стоять и ждать

Меня, Лили Марлен,

Меня, Лили Марлен.

Собственно, с ними и Карфаген не воюет. Ну, были небольшие приграничные инциденты, с ходу же и улаженные. А так – между Карфагеном и Нумидией мир, дружба, жвачка. По крайней мере – в теории. Масинисса пока ещё не успел «вспомнить» о так и не удовлетворённых территориальных претензиях к Карфагену, а сама Республика связана по рукам и ногам условиями мирного договора с Римом. Но то Республика, а мы-то тут при чём? Мы свой шесток знаем, в большую политику не лезем, а от обычного бандитского налёта отбиться – это ж разве война? О разбойничьих бандах и о том, как с ними следует поступать, в мирном договоре Карфагена с Римом не сказано ни слова. Хвала богам, ещё не докатился античный мир до такого маразма, как защита уголовников и ограничение в правах на самооборону для частных лиц. Вот одно «досточтимое» для нас с испанцами и «почтеннейшее» для карфагенских финикийцев частное лицо и посамооборонялось самую малость – ага, нашими руками. Ну и у кого какие к нему или к нам претензии?

Есть ли что банальней смерти на войне

И сентиментальней встречи при луне,

Есть ли что круглей твоих колен,

Колен твоих, ich liebe dich,

Моя Лили Марлен,

Моя Лили Марлен.

Наши бабы уж всяко не хуже той «истинной арийки», но увы – даже без всякой войны дела требуют иногда длительных отлучек из дому. Как сейчас вот, например. Есть у нашего нанимателя дела и в Нумидии, а теперь в их числе появились и такие, которые лично разруливать нужно. А разве может ТАКОЙ человек, даже по дружественной – ага, теоретически – территории, путешествовать без охраны? Даже чисто по статусу для него моветон-с. А то, что в этой охране есть и парочка наглых и хитрожопых морд, незадолго до того сплававших в Испанию и немножко там хитрых и тёмных делишек нанимателя попроворачивавших, так это – ага, чистейшее совпадение. Даже у олигархов не так уж и много людей на службе состоит, и иногда приходится задействовать одних и тех же. Вот и нам тоже приходится снова отрываться от семьи и тащить нелёгкую и непростую службу олигархического наёмника…

Если я в окопе от страха не умру,

Если снайпер в жопе мне не сделает дыру,

Если я и сам не сдамся в плен,

То буду вновь крутить любовь

С тобой, Лили Марлен,

С тобой, Лили Марлен.

Нам эти военные превратности судьбы в этом вояже едва ли грозят. Умеет наш наниматель делать вчерашних врагов друзьями, и огрёбший от него не так давно изрядных звездюлей племянник Масиниссы, теперь сопровождающий нас во избежание ненужных никому эксцессов – наглядный тому пример. Впрочем, сама дружба эта – сугубо частная, на карфагенское государство не распространяющаяся, и прочим подданным Республики толку от неё мало. Но такова уж сложная античная селяви. Каждому – своё.

– Ты, Харидем, уже и сам убедился в преимуществах правильно вооружённого и организованного войска, – просвещал Арунтий едущего рядом с ним бывшего именитого пленника. – И твой дядя затеял великое дело. С настоящим правильным войском он легко справится со всеми своими врагами, воюющими по старинке. А с военным флотом – будет безраздельно господствовать и на море, – это наш наниматель изрёк с самым серьёзным и невозмутимым видом – вот что значит олигархическое воспитание!

– Ат-тставить смех в строю! – прошипел я нашим испанским бойцам, погрозив для верности ещё и кулаком, в который спустя пару мгновений прыснул и сам. Рядом так же давился от с трудом сдерживаемого смеха Володя – что тут говорить об абсолютном большинстве наших вояк? Хоть и по-финикийски изъясняется меж собой начальство, да только и мы ведь с сослуживцами в Карфагене давненько уже службу тащим и язык этот тоже знаем. А этот грозный нумидийский флот – его ведь надо было видеть! Видели-то мы, правда, не весь флот Масиниссы, а только одну из его трирем, но нам и этого, мля, для понимания, что такое нумидийский флот, вполне достаточно!

Ведь что такое трирема? Это нечто длинное, узкое и стремительное на ходу – хрен уйдёшь. Хоть греческая, хоть карфагенская, хоть даже римская. Насмотрелись мы на них в прежних плаваниях, да и в этом видели пару раз. Ведь на лошадей-то, пригнанных сюда заблаговременно, мы только сегодня и пересели, а большую часть пути преодолели морем. Видели по пути, конечно же, и патрулирующие море от пиратов римские триремы – нормальные, правильные, какими им и полагается быть по идее. Некоторые из них даже корвусами оборудованы не были, практически не отличаясь от греческих. А может, они и были греческими – из подвластных и союзных Риму южноиталийских городов.

Как-то раз ещё позавчера, не разобравшись, мы с нашими бойцами не на шутку перебздели, да и сам Арунтий озаботился, когда его прогулочную «яхту», на которой мы с ним плыли, нагнала одна из таких не пойми чьих трирем, да ещё и зашла под таким углом, что непонятно – то ли параллельным курсом мимо пройдёт, то ли довернёт таранить нас в бочину. Хоть и не плавают здесь пираты на триремах, а римляне так круто не хулиганят, но мало ли что? В южноиспанских городах мы уже имели возможность понаблюдать, как ведут себя без строгого начальственного присмотра разнузданные италийские союзнички гордых квиритов, вымещающие собственное неполноправие на тех, кто ещё бесправнее их самих. Что, если у них и на море такая же хрень творится? Мы с нашими испанцами уже было приготовились к жаркой абордажной схватке, когда в последний момент трирема отвернула и прошла таки параллельным курсом – ага, типа пошутили, мля!

А потом мы увидели приближающуюся с другого боку и нормальную римскую трирему – широкую, с многочисленными морпехами на палубе и с абордажным корпусом. Вот и гадай теперь после этого, в самом ли деле шутили римские морские союзнички или только при виде римлян одумались… Наш наниматель им этого, конечно, не спустил, тут же пожаловавшись на их хулиганство начальнику римской триремы и пригрозил жалобой в Совет Ста Четырёх с последующей её переадресовкой и в Рим, и римлянину пришлось извиняться и обещать примерно наказать озорников. Вскоре его корабль, вспенив волны всеми тремя ярусами вёсел, рванулся вслед за не в меру шаловливыми союзничками. Вряд ли их ожидало что-то очень уж серьёзное, но и в словесной выволочке приятного мало, да и на их послужном списке сказаться может. Так или иначе, есть вещи, которых обезьянам спускать нельзя. Как выразился кто-то из великих, всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. А мы со спецназером как раз после этого призадумались на предмет вооружения судов, которое позволило бы при необходимости и более радикально пресекать подобные выходки. Что-нибудь вроде пулемёта или огнемёта, что ли? Так, чтоб сперва обескуражить уродов, затем тут же обездвижить, а там уж и спокойно, без спешки, наглядно и доходчиво растолковать сволочам, что такое хорошо, а что такое больно. Всем без исключения – от начальника судна и до самого последнего гребца, дабы Нептун ихний или Посейдон мог заслушать подробные и обстоятельные отчёты от каждого…

А вчера как раз и нумидийскую трирему удостоились чести лицезреть. Мля, умора! На нашей палубе ржали все! Нет, в качестве первенца флота сугубо сухопутной до сих пор державы это изделие нумидийского кораблестроения, возможно, было не столь уж и скверным. Но мы-то ведь сравнивали его не с мирными рыбацкими корытцами и даже не с купеческими гаулами, а с теми настоящими триремами, которые этот уродец и пыжился из себя изобразить! Короткий – ну не умеют нумидийцы делать сборный киль, а цельного дерева не хватило, широкий, с тупыми плохо обтекаемыми обводами корпуса, высокий, да ещё и с башней, которые даже у римлян только на их квинкеремах ставятся. «Скорпионов» мы на ней не заметили ни единого, лучников как-то тоже, и на кой хрен самим нумидийцам сдалось это громоздкое и тяжёлое сооружение, мы даже не сразу-то и въехали. Потом-то разглядели на ней расфуфыренного начальника, который обозревал с её высоты и подчинённых, и окружающий пейзаж. Обезьяны, мля! Как есть обезьяны! Ну и, само собой, грубое подобие римского абордажного корвуса спереди – видимо, чтоб всё «как у людей» было. Чтобы убедительно нагнать «яхту» Арунтия, идущую себе самым спокойным ходом, этому нумидийскому угрёбку пришлось задействовать все свои ряды вёсел, а потом наш наниматель, приколовшись, приказал навигатору прибавить скорости, и тогда один единственный гребной ярус его прогулочного судна – правда, двойной, то бишь по два гребца на весле – легко оставил позади это несуразное нумидийское чудо.

Естественно, те из наших бойцов, кто был тогда с нами на палубе, не упустили случая поделиться этим приколом с товарищами, пригнавшими лошадей по суше, так что в кулаки теперь прыскал весь наш отряд. Тесть же мой – продувная бестия – добившись нужного эффекта, тут же подсказал Харидему, что дело поправимо, с хорошим греческим кораблестроителем его дядя сможет обзавестись и нормальными триремами, за качество и скорость которых ему не придётся краснеть перед соседями. И сразу предложил спутнику своё посредничество в поиске и найме нужного специалиста, которого на самом деле он и подыскал, и нанял заблаговременно. В результате обрадованный племянник Масиниссы, получивший уникальнейшую возможность крупно угодить царственному дяде, мгновенно стал его преданнейшим другом…

Между тем, соглашаясь на посредничество Харидема в делах с нумидийским царём, Арунтий одним выстрелом убивал сразу нескольких зайцев. Во-первых – получал друга и союзника на сопредельной территории, а значит – спокойствие и безопасность в районе нашей недвижимости. Во-вторых – маскировал своё собственное участие в этой интриге подставным лицом, сам оставаясь формально в стороне. Усиливается Нумидия, есть такое дело, но при чём же тут один простой карфагенский олигарх? Это всё он, этот неугомонный нумидиец Харидем, гы-гы! И наконец, в-третьих – это позволяло обойтись без заезда в Цирту к самому Масиниссе, а значит – ознакомиться не с царской показухой для важных иноземных визитёров, а с реальным состоянием нумидийских дел.

Впрочем, реальные дела тоже впечатляли. Это на море нумидийцы ни на что путное толком неспособны, но на привычной твёрдой земле их царь за считанные годы своего правления успел уже немало. Отражая набег сопредельной гопоты, мы наблюдали и били голопузых дикарей. Их и в глубине Нумидии немало, подавляющее большинство, да и не может быть иначе в небогатой стране с невысокой общей культурой. Но здесь мы увидели и небольшие отряды уже настоящего царского войска – хорошо экипированных профессионалов. Многие в конических шлемах и в кольчугах римского типа – тесть не без труда сдержал ухмылку, опознав в них изделия карфагенских оружейных мастерских.

Мечи в основном с простой рукояткой, но с клинком испанского типа, а кое у кого – и с характерным испано-иберийским раздвоенным набалдашником рукояти, тоже выдающим нам с потрохами происхождение оружия – сделано в Карфагене по настоящей римской технологии. Римский меч испанского типа, новейший, ничуть не хуже оригинала – римского, конечно, уж это-то фирма гарантирует. Пожалуй, даже чуток получше и чуток подешевле – для бедной Нумидии фактор решающий. В результате же налоги, содранные Масиниссой со своего несчастного нумидийского народа, уже начали утекать по большей части в Карфаген. Великодержавная политика – дорогое удовольствие, и не всякому оно по карману. Нумидийцы пока что ещё полны урря-патриотического энтузиазма и стойко терпят «временные» трудности. И ведь в натуре временные – дальше-то будет ещё хлеще! Это ведь только цветочки, ягодки – впереди…

Основная масса нумидийского войска – вовсе не эти оснащённые по высшему разряду профессионалы, а всё то же легковооружённое народное ополчение – как пешее, так и конное. Но обучением этой массовки Масинисса занялся всерьёз…

– Мля, я с них хренею! – выпал в осадок Володя, когда мы увидели строевые занятия нумидийских ополченцев. – Ты только погляди, чего творят!

– Мыылять! – ответил я ему.

– Милят! – подтвердили испанцы нашей охраны.

И было отчего. Множество нумидийцев – самых обычных пейзан, чуть ли не голопузых – отрабатывало атаку в легионном боевом порядке. Ага, выстроившись этими манипулами в три линии. Причём, в отличие от тех римских легионеров, нумидийцы не мелочились – численность триариев, отборных бойцов третьей линии, судя по величине строя их манипулов, не отличалась от манипулов двух первых линий. Вряд ли все эти свежеиспечённые нумидийские триарии могли похвастать настоящей римской выучкой, но внешне от прочих они уже отличались, уже имея и шлемы, и нагрудные бронзовые пекторали и овальные скутумы. Даже мечи свои носят на правом боку, на манер римской пехоты. Испанского типа или ксифосы, мы за дальностью расстояния не разглядели – мне не хотелось засвечивать перед дикарями свою подзорную трубу, но судя по характерным остроконечным ножнам – уж всяко не эти старые римские гладиусы галльского типа. В принципе их экипировка была пока что на уровне римских гастатов, как и выучка, но ведь соплеменные им гастаты и даже принципы не имели ещё и этого. Обратив внимание на их весьма непрезентабельный вид, Арунтий довольно ухмыльнулся – предвиделись немалые военные заказы от нумидийского царя, и изрядная их часть должна была достаться как раз его оружейным мастерским…

Ещё довольнее ухмыльнулся наш наниматель – и тут же свирепо глянул на нас, даже кулаком нам погрозив, дабы мы не вздумали расхохотаться открыто – разглядев как следует погоняющих всё это несчастное человеческое стадо нумидийских центурионов. По римским кольчугам и белым полотняным панцирям греческого типа в них несложно было распознать бывших ливийских ветеранов Бостара, в армии Масиниссы сменивших солдатские копья на центурионские витисы. Все уроки, преподанные им их карфагенским командиром напоследок перед дембелем, явно пошли им впрок – прочно зарубив себе на носу аксиому о беспомощности фаланги македонского типа перед римской манипулярной тактикой, эти свежеиспечённые унтера теперь яростно вколачивали означенную аксиому в спины своих нумидийских рекрутов. Вплоть до шагания в ногу, да не просто в ногу, а ещё и слитной поступью, выбивающей пыль из учебно-тренировочного «плаца», от которой добрая половина уже чихала – ага, сено-солома, мля! Прямо как в родной отечественной «непобедимой и легендарной»! Хрен с ней, с реальной боевой выучкой, главное – носок тянуть правильно и топать послаженнее, да погромче. Ага, чтобы красиво выглядело и командованию понравилось. Бесплатный цирк! Не имея ни малейшего понятия о нашем отечественном Петре, царь будущей Великой Нумидии, подобно ему, явно вознамерился тоже «пёрднуть первым».

Увидели мы и занятия нумидийского конного ополчения, тоже выглядевшего непрезентабельно, но как раз на наших глазах обкатывавшегося слонами. Большинство из местных лошадей к запаху и виду слонов привычно и не очень-то их шугается, да только Масиниссе требовалось хорошо отлаженное взаимодействие лёгкой кавалерии с живыми «танками». Небольшие отряды лёгкой конницы проносились буквально рядом с серыми гигантами или двигались между ними в общем с ними боевом порядке, и это не могло не впечатлять. Мой Негр, хоть и сам из бывшего «нумидийского» табуна, пасшегося рядом с местообитанием атласских слонов, не дёргался и не всхрапывал, но всё же косился в их сторону настороженно. Вот и иди знай, для чего нумидийцы обкатывают свою конницу. То ли с соседней Мавританией воевать собираются, у которой тоже и конница, и слоны, то ли против карфагенской конницы действовать, которая вот уже добрых пять лет слонами не обкатывалась, и ни одна из вновь поступивших туда лошадей к ним не приучена…

А слоны у Масиниссы – уже не те, которых мы наблюдали пару лет назад у стен Кордубы. Нет, вид-то их – тот же самый, местный африканский лесной слон из атласских лесов. С виду – обычный африканский, с седловатой спиной, только ухи покруглее, бивни потоньше и попрямее, да сам он помельче степного – редко какой до трёх метров в холке дотягивает, а в среднем где-то метра два с половиной. Разница в другом. Там были слоны с одним только погонщиком на шее, явно отловленные недавно и обученные наспех – сей секунд хоть чем-то дыру заткнуть. Здесь же мы наконец увидели – среди таких же точно, пока ещё составлявших большинство – уже и нескольких настоящих боевых, с башенками на спине, в которых находилось по паре стрелков. Может быть – издали не видно – даже и лучников, хотя скорее – метателей дротиков, что для нумидийцев куда привычнее. Глядя на эти немногие, но уже более-менее полноценные боевые единицы, тесть снова довольно ухмыльнулся – снаряжение для этих слонов было изготовлено в карфагенских мастерских по его заказу и с выгодой им перепродано нынешним владельцам. Заодно и карфагенским изготовителям дали подзаработать и квалификацию восстановить. Пожалуй, они её скоро ещё и дополнительно повысят, да и заработают нехило – ведь сам нумидийский царь явно собирается наращивать и модернизировать свою боевую элефантерию. Вот и прекрасно, пусть производители слоновой сбруи тоже тренируются. Как знать, вдруг когда и самим пригодится? По нашей непредсказуемой жизни ни от чего зарекаться не следует…

На следующий день Харидем предложил Арунтию, а значит – и нам, и нашей испанской охране, понаблюдать своими собственными глазами за процессом повышения нумидийской военной мощи. А если сформулировать попроще и поточнее, то посмотреть охоту на слонов. Ага, сафари – в порядке эдакой развлекательной программы. Положены простому карфагенскому олигарху по его статусу экзотические развлечения в деловом вояже – вот ему их принимающая сторона и обеспечивает в лучшем виде. Ведь это только официально нас принимает всего лишь царский племянник, на самом же деле и самому Масиниссе прекрасно известно, с кем общается и сотрудничает Харидем, и его действия сейчас – с царского ведома и одобрения и фактически – от царского имени и со всеми вытекающими. Просто некоторые вещи для посторонних глаз и ушей не афишируются – ни к чему. Великие дела сами по себе любят великую славу, но вот некоторые их мелкие и малозначительные нюансы – наоборот, великую тайну. Ну зачем, спрашивается, великому и могучему Риму знать, что в этом усилении его главного африканского друга и союзника замешан мирный демилитаризованный Карфаген? Это ведь может огорчить сенат и народ Рима, а разве к лицу огорчать Рим другу и союзнику римского народа Масиниссе? А вот если племянник его непутёвый пошалит сгоряча – это совсем другое дело. Много у царя родственников, где тут уследить за каждым?

Сразу после завтрака к поросшим лесом предгорьям потянулась внушительная охотничья колонна. Даже без нашего испанского отряда – человек пятьдесят примерно – она составляла три сотни пеших загонщиков и обслуги, сотню конных охотников и пару десятков уже прирученных слонопотамов с восседающими на их шеях погонщиками. Как объяснил Харидем, с их помощью будет легче укротить пойманный слоновий молодняк, а затем доставить его в загон, где будущие погонщики займутся его дрессировкой.

Мы, естественно, в охоте не участвовали, а расположились вместе с царским племянником и его охраной на небольшом пригорке возле участка ровной степи, куда и должны были выгнать слонов из леса загонщики. На наш холм лесные гиганты вряд ли свернут, будут стремиться или вернуться в заросли, или уйти степью, так что мы, будучи практически в безопасности, имели при этом превосходный обзор места самых основных событий и не должны были упустить ни одного интересного момента. Ну, это на взгляд Арунтия и Харидема, конечно. Мы-то с Володей, откровенно говоря, не отказались бы понаблюдать и за тем, как загонщики обнаружат слонов, как обложат, как спугнут их и погонят в нужную сторону. Тоже ведь задачка не самая тривиальная. Слону ведь лесному привычные заросли покидать неохота, а что ему те загонщики – жалкие двуногие карлики! Но кто нас спрашивал? Мы – на службе, где поставили – там и стой. И будь доволен, что находишься в числе зрителей, а не в числе разбивающей за холмом бивак обслуги. Часть охраны попала туда и не увидит даже того, что увидим мы, так что по сравнению с этими бедолагами мы в куда лучшем положении. Да и если даже по простому здравому смыслу рассудить – дело опасное, и дисциплина в нём обязательна. И неважно, что и Харидем, и наш наниматель – ВИП-персоны куда высокопоставленнее распорядителя охот. На охоте командует он, и ему на ней подчиняются все, включая и означенных ВИП-персон. Был бы с нами и сам Масинисса – не удивился бы, если бы подчинялся и он. Орднунг – он ведь завсегда юбер аллес. А раз так – мы ведь тоже с понятием. Люди тут вообще-то делом заняты, а не развлечением экскурсантов вроде нас, и не хрен в такой момент путаться у них под ногами. Потом, опосля охоты, проконсультируемся.

Впрочем, вопрос отпал сам собой. Мы даже не увидели, мы – услыхали. Когда колотят со всей дури в медные или бронзовые листы – тут и дохлый вскочит с перепугу. Прямо как у Ефремова в евонной «На краю Ойкумены». Там мы-то услыхали издали, а каково пришлось тем элефантусам! Тут и густой цепи загонщиков не надо, даже на глаза толстокожим хоботным показываться не надо, надо просто звенеть погромче, да порезче. Ну, ещё в говно слоновое при этом не вступить желательно – это когда уже гонишь тех слонопотамов на охотничью засаду. Засада, правда, прямо у нас на глазах разместившаяся, жидковатой выглядит для того ефремовского сценария. Я бы на месте нумидийцев заранее целый «противотанковый» рубеж оборудовал – ага, с «ежами» и надолбами как минимум. Володя, тоже прикинув хрен к носу, добавил, что и ров хороший не помешал бы, да ещё и с крутым валом сразу за ним. Ведь как вынесется сейчас перешуганное стадо из лесу – так потопчет же всех на хрен! Обсуждали мы это дело меж собой по-русски, и большинству наших давних сослуживцев даже и переводить это на турдетанский не требовалось – так, пару-тройку незнакомых им ещё слов, а чаще и показа жестом за глаза хватало. Но то они, а то мой олигархический тесть!

– Н-ни звизьдьи! – ответил он мне вдруг на корявом, но абсолютно понятном русском, отчего наши испанцы выпали в осадок, да и мы сами со спецназером недалеко от них в этом отношении ушли…

– Я правильно сказал? – поинтересовался у меня Арунтий уже по-турдетански, расценив наше замешательство по-своему.

– Ну, почти, досточтимый, – сконфуженно пробормотал я. – А в чём именно я… гм… звижжю?

– У слонов маленькие стада, – просветил нас наниматель, перейдя при этом на финикийский, дабы всё было понятно и не владеющему турдетанским Харидему. – Редко когда окажется больше десятка. Из них молодых, но не слишком маленьких, подходящих для ловли и обучения, будет два или три, вряд ли больше. Вот их и будут ловить, а всем остальным дадут уйти.

– Взрослые слоны хуже обучаются, – пояснил нумидиец тоже по-финикийски. – А совсем маленького мать будет защищать до конца, и её тогда придётся убить. Зачем же мы будем рисковать нашими людьми и убивать самок, которые ещё могут принести новых детёнышей? Мы лучше подождём, когда эти подрастут, и возьмём их через несколько лет безо всякого боя со взрослыми.

– А разве они не вступятся за своих подростков? – поинтересовался я.

– Не так, как за маленьких. А их будут продолжать пугать. Если старая самка, которая главная в их стаде, будет упорствовать – её убьют. Но чаще стадо и само уходит, когда убедится, что пойманных уже не освободить. Слоны – не очень-то стойкие бойцы…

– Слышь, Макс, я чего-то не догнал – а с хрена ли они так уверены, что стадо маленькое? – спросил Володя по-русски. – Вот сколько ни смотрел про них по ящику – показывали всякий раз здоровенные стада, под сотню. Ну, несколько десятков минимум. Что за хрень?

– Ну, местным-то виднее. По ящику обычно показывают степных слонов, а эти – лесные, другой подвид. В лесу меньше корма, чем в саванне – большому стаду слонов и прокормиться в нём будет погеморройнее. Оно им надо? Сам ведь знаешь, меньше народу – больше кислороду.

– Но не до такой же степени! Всего десяток – это ж охренеть!

– Я тоже прихренел – думал, больше. Но местным-то виднее. Наверное, в этих тутошних лесах ещё меньше корма, чем в настоящих джунглях…

Потом нам стало не до биоэкологических дискуссий – металлический грохот приблизился, а затем затрещали заросли, и на опушку начали выбегать зашуганные им до состояния невменяемости слонопотамы.

Хоть и невелик этот лесной слон – ну, относительно невелик, по сравнению с его более известным нашим современникам саванновым сородичем, а так – туша и у него впечатляющая. Ведь одно дело на экране элефантуса наблюдать или в цирках всяческих с зоопарками, где они к людям привычные, прикормленные и смирные, а вот так – дикого и ошалевшего, да ещё и в натуре – я бы сказал, что оно очень сильно на любителя. А ну как моча какому из них в его тупую перепуганную башку ударит, да понесётся прямо на нас! И ведь не один же! Да, начальство оказалось право – прикидочно где-то в районе десятка. Посчитать точно мы с Володей не удосужились – не до того как-то показалось…

Мы-то ведь думали, что это там, в лесу, загонщики колотят в эти свои жестяные дребезжалки со всей дури. Но оказалось, что там они колотили вполсилы. Ну, может, в две трети – не в полную, короче. Слонопотамы, окончательно ошалев, заметались – даже нас на нашем безопасном расстоянии мандраж пробрал, а вот как эти снующие между ними нумидийские охотники ухитряются не угодить им под ноги или под шальной хобот – у них надо спрашивать. А они тем временем приступили к ловле. Мне доводилось в своё время читать, как это делалось в Индии и в Бельгийском Конго. Вот так же примерно и нумидийцы действовали, только не в пешем, а в конном исполнении! Бррррр! Мой Негр, хоть и привычен к запаху и виду слонов с самого рождения и с ума не сходит, однако под седлом всё же мелко подрагивает – явно нервничает. Так то с хорошей дистанции, а они ведь там, мля, в зоне непосредственного контакта. Вот что значит обкатка! Но техника работы явно аналогична индийской пешей – заарканить выбранного для отлова слона за ногу – лучше за заднюю, но тут уж как получится – и поскорее к увесистому бревну из числа принесённых и разложенных заранее другой конец прицепить. Если удастся на две или три ноги элефантусу гири эти привесить – ещё лучше. Как раз с тремя молодыми – помельче матёрых и с небольшими ещё бивнями – подростками эти отчаянные сорви-головы такой фокус и проделали. Ну, не всё сами, они арканили, да пешим помощникам свободный конец передавали, а те уж к сучьям брёвен цепляли и вязали. Один споткнулся об натянутую другим слоном чужую верёвку и едва не угодил прямо под ноги мечущейся матёрой слонихе – конным пришлось отвлекать её на себя и уводить в сторону. При этом споткнулась и навернулась со всего маху одна из их лошадей. Всадник успел соскочить и смыться, но его скакуна разъярённая слонопотамша растоптала в лепёшку.

Тем не менее, опыт охотников сказывался. Не первый раз уже эти нумидийцы ловили слонов, даже не десятый, надо полагать. Не поручусь за времена флоберовской «Саламбо», автор которой всё же ни разу не историк, но Сифакс элефантерией уж точно заморачивался и хоть как-то подготовленные кадры Масиниссе в наследство оставил. А тот ещё и от Сципиона часть карфагенских слонов получил – вместе с их погонщиками и обслугой, надо думать. Так что было кому и этих нынешних ловцов хоботных их ремеслу научить, и учёба, похоже, пошла впрок. Трёх заарканенных подростков ловко стреножили, и следовать за убегающим остальным стадом они уже не могли. Наверное, обошлось бы и в самом деле без серьёзной заварухи, если бы не облажался один из пеших. Какого хрена его понесло к совсем мелкому слонёнку – мёртвый герой уже не расскажет…

Естественно, дуралею пришлось иметь дело с его матёрой мамашей, в которой инстинкт защиты потомства пересилил общий испуг. А разве убежать человеку от слона? Может быть, его бы и спасли конные, если бы в дело не вмешался ещё и непонятно как очутившийся среди стада матёрый самец. Этого привлёк отчаянный рёв уже пленённых людьми подростков, и его совершенно не ко времени включившийся инстинкт обязанного защищать своих вожака мог натворить немало бед. Конные отвлеклись на него – умело им занялись, квалифицированно, ловко заарканив ноги, обездвижив точными ударами пик и забросав наконец дротиками. Грамотно завалили, надо отдать им должное, мы с Володей аж прихренели. Но слониха пешего беглеца тем временем догнала и растоптала. А потом напуганное и окончательно деморализованное стадо наконец убежало восвояси, и их, само собой, никто и не думал преследовать. Крысу – и ту без крайней нужды загонять в угол не рекомендуется, а тут слонопотамы! Ага, мелкие лесные, мля!

Таким образом, результатом этой охоты стал размен – три пойманных молодых слона и один убитый матёрый за одного растоптанного человека и одну растоптанную их главной слонихой лошадь. Ушибы, ссадины и пережитый мандраж – не в счёт.

– Не повезло, – прокомментировал Харидем. – Самец всё дело испортил. Обычно они поодиночке и вдали от стад самок с молодняком держатся и в кольцо нашей облавы не попадают, а этот оказался близко и попал. Не повезло…

Пойманных слонов привязали каждого к паре взрослых ручных, специально для этого на охоту и взятых, и хоботным пленникам пришлось покорно проследовать с ними в направлении базового охотничьего лагеря, где их быстро отучат дисциплину баловать и порядок хулиганить, а научат быть патриотами и любить родину – Великую Нумидию и её великого царя – ага, в лице назначенного по его повелению погонщика. Наблюдение за этим процессом в нашу «экскурсионную» программу не входило, но скорее всего их там тупо и незатейливо зафиксируют в специальных смирительных стойлах между брёвен и утихомирят голодом или жаждой, как это делают и индусы. Школа-то ведь того слонового патриотизма исходно – индийская, и не просто же так погонщиков слонов, давненько уже местных, по традиции «индусами» называют. К убитому же самцу начали уже стягиваться вездесущие полосатые гиены. Наглые – спасу нет. Видимо, частенько им уже доставалась в подобных случаях халявная пожива, и они начали воспринимать её как должное. Но на сей раз на единственную слоновую тушу, не говоря уже о трупе их погибшего товарища, у нумидийцев были собственные планы. Падальщикам с помощью копий и дротиков быстро растолковали, что здесь им – не тут.

Самым лакомым в слоновьей туше считается запечённый хобот. Каков он там на вкус – это Арунтия надо спрашивать. Хобот достался им с Харидемом, распорядителю охот и самым отличившимся из охотников – по субординации и по заслугам, короче. Ну, это справедливо, тут без обид. Остальным, и нам в их числе, досталась остальная туша – может быть, и не такая вкусная, зато обильная – голодным не остался никто.

– Жестковато, – пожаловался Володя, разжёвывая свою порцию из доставшейся нам с испанцами слоновьей ляжки.

– Да ладно тебе! Зато оно хоть на зубах чувствуется! – сколько себя помню, мне всегда нравилось жестковатое, а «тающего во рту» я никогда не понимал. – Мясо – оно и в Африке мясо…

Но не на одной только армии базируется военная мощь великих держав. Войско надо оснащать, обучать и кормить, а профессиональное войско – ещё и должным образом стимулировать. Голый патриотизм ведь вместо масла на хлеб не намажешь. Это только с народным ополчением всё просто – у африканских царьков не забалуешь. Лишь прикажет великий и грозный Чака своим зулусам – и со всех подвластных краалей стянутся к нему и вооружённые люди, и припасы для их прокорма. Как вожди краалей всё это обеспечат – то их проблема, великого Чаку ни разу не гребущая. Ну-ка, кто тут у нас не патриот? Ассегай в брюхо, и весь сказ. Так же примерно обстоит дело и у Масиниссы с его пешим и конным ополчением – пусть только попробует кто не явиться, когда горячо любимая родина под знамёна призывает! Но то с подневольным ополченцем, которому велено быть патриотом, и хрен он куда от этого денется. А профессиональный патриотизм ещё и стимулирования требует, и далеко не одним только грозным окриком. Профессионала его ремесло кормить должно, иначе он или сбежит, иди с голоду сдохнет, и хрен ли тогда от него толку? Даже если свой, для которого ты – и великий, и грозный, и вообще персональное олицетворение горячо любимой родины. А уж с чужими и вообще без звонкой монеты конструктивного разговора не получится – что им твоё величие, если ты скуп или неплатежеспособен? Чем вооружать хотя бы тех профессионалов, когда с собственным нормальным оружейным производством в Нумидии напряжёнка? Только из-за бугра покупать за звонкую монету, будь ты хоть трижды великий и грозный. Как выразился кто-то из больших и уважаемых шишек, для войны нужны три вещи – деньги, деньги и ещё раз деньги. Экономика, короче, должна быть… Нет, я уже всё сказал. Именно – должна хотя бы просто быть. Какая – это уже вопрос второй, лишь бы денег при этом на все царские хотелки хватало.

Когда собственное сельское хозяйство примитивно, ремесло едва наметилось, и с нищих подданных много не сдерёшь, зато есть многочисленная и подвижная конница и есть более слабые соседи – ход экономической мысли правителя такой страны очевиден. Тем более что и изобретать-то, собственно, ничего не требуется. И в реальной-то истории нумидийцы не упускали случая прогуляться в набег на юг – за чёрными рабами. Теперь же великодержавная политика Масиниссы потребовала таких финансовых затрат, что все эти любительские набеги лихой молодёжи подвластных родов покрыть те затраты не могли принципиально. И работорговля стала для Нумидии делом государственной важности – с соответствующим размахом и организацией. Мы со спецназером выпали в осадок, когда увидели многочисленные вереницы бредущих на север к морским портам африканских пленников и четвероногой живности.

– Они же так всю Африку опустошат на хрен! – прифонарел Володя. – Куда они только сбывают такую прорву черномазых?

– В основном – в Карфаген. Ты разве не обратил внимания, как на невольничьем рынке прибавилось негров, и насколько они там подешевели? – я-то был в курсе заранее, поскольку этот вариант событий мы с тестем просчитывали.

– Так вроде по городу-то негров-слуг больше не стало…

– А кому нужны в качестве слуг эти орясины? Их карфагенские перекупщики в основном оптом скупают. Догадываешься, кому перепродают?

– Так, так… Если только для простых и тяжёлых работ… Римлянам, конечно! На рудники?

– Ну а куда же ещё-то? Мы же турдетан из-под носа у римских работорговцев перехватили, а Миликон и продолжает это славное и полезное дело. А кто-то ведь должен вгрёбывать и дохнуть вместо них на рудниках Нового Карфагена и Кордубы? Почему бы и не эти, раз римляне более рациональной работы организовать не могут?

– Да ясный хрен, пускай лучше эти! Я только вот чего прикидываю – вы с твоим тестем не слишком перемудрили? В реале ведь черномазых в Африке начали вылавливать только где-то с шестнадцатого века. Ну, когда в Америку их возить начали.

– То уже Европа подключилась. А так – арабы их пачками ловить начали, когда халифат ихний образовался. И тоже морили самым идиотским образом. Я вон у Гумилёва в своё время вычитал, как они в Месопотамии попытались засолённые ещё с вавилонских времён почвы восстановить. Прикинь, они погнали толпу этих черножопых врукопашную соль с земли в корзины собирать!

– Они что, гребанулись? Её ж вымывать надо, и воды на это хрен напасёшься!

– А хрен ли эти дебилоиды понимали? Увидели соль, поняли, что ни хрена не растёт из-за неё – ну и до чего хватило мозгов додуматься, то и отчебучили.

– И чем кончилось?

– Восстанием зинджей – так они негров называли. Представляешь, сколько их перед тем на этой дурацкой работе передохло? Кто же такое вытерпит? Их-то, конечно, в мелкий салат тогда покрошили, но и с этим долбогребизмом потом быстренько завязали.

– Так тогда смотри, чего получается. У нас уже сейчас этих чумазиков вот эти вот нумидийские абреки вылавливают – и хорошо вылавливают, масштабно. Много после них останется? Арабам-то тех остатков хватит?

– Дык, на всё ж воля Аллаха, милостивого и милосердного, гы-гы! Ты за них сильно переживаешь?

– Да хрен с ними! Но кто-то ведь, помнится, говорил, что историю менять нам нежелательно?

– Ага, говорил, говорю и буду говорить. Историю Средиземноморья, в котором живём мы сами и будут жить наши потомки. Основные события и основные персоналии должны в идеале оставаться неизменными, дабы всё в основном шло так, как написано у великого Тита Ливия и иже с ним. Чем правильнее будет оставаться наше послезнание – тем лучше для нас и для нашего потомства. Вот скоммуниздили мы, к примеру, у Рима испанских рабов – надо других взамен предоставить, а то ведь хрен его знает, как там та история пойдёт, если римляне испанского металла недополучат. Вот это мы и делаем. А Африка – хрен с ней. На что она повлияет в ближайшее тысячелетие? Арабам поменьше этих чёрных рабов достанется? Ну так немножко поменьше роскошествовать будут – ага, скромнее надо быть.

– А если эти всех повыловят? Видишь же сам, как они взялись за это дело.

– Всех хрен повыловят. Черномазые ведь тоже не совсем уж без мозгов. Увидят, что дело – дрянь, прикинут хрен к носу, да сами ещё дальше на юг подадутся – поближе к экваториальным джунглям с их малярией и мухой це-це. Выгонят оттуда бушменоидов и сами обоснуются – подальше от нумидийских ловцов двуногого скота. А заодно, глядишь, и те внутренние районы Сахары выжигать под посевы проса и вытаптывать своим скотом станет некому. Гринписа ведь на них нет – пущай уж нумидийцы за него поработают. Им же надо экономическую мощь Великой Нумидии крепить!

8. Порностудия

– Макс, ну мать же твою за ногу! Аккуратнее! Фокусировку всю на хрен сбил! – облаял меня Серёга из-под полога своего монструозного сооружения, представлявшего из себя усовершенствованный вариант камеры обскуры, подогнанный под наши задачи.

– Пытаюсь! – честно ответил я ему. – Думаешь, легко быть аккуратным на этом шатком угрёбище, которое ты называешь стремянкой? Тут не рухнуть бы на хрен!

Ведь на этом издевательстве над самой идеей стремянки приходится иной раз буквально балансировать ногами и туловищем – где уж тут за той грёбаной фокусировкой уследить! Руки-то ведь у меня заняты обе – моим же собственным раскрытым телефоном, с экрана которого Серёга внизу честно пытается перерисовать изображение на добротный большой лист папируса…

– Так! Замри! Ага, на полпальца выше подыми! О! Теперь то, что надо! Вот так и держи! – Нет, этот фантазёр явно всерьёз полагает, что я могу НЕПОДВИЖНО держать аппарат в ТАКОМ положении всё то время, пока он соизволит перерисовать с экранной проекции подробную физическую карту Пиренейского полуострова! Ну, не всю, хвала богам, это уж я утрирую, только нужной нам его юго-западной части, но и на ней ведь до хренища всякой нужной, но вот прямо сей секунд – весьма утомительной хрени. Но для него это творческая работа, а я ему тут – что, штатив изображать должен?

– Юля, подай мне вон те планки – подложу под аппарат, – какого, спрашивается, хрена этот хрендожник сам до этого не допетрил!

– Макс, мля, ты там – что, танцуешь на стремянке?! – взвыл тот, когда Юлька взобралась мне на помощь с планками, и лестница заходила при этом ходуном.

– Ага, медленный танец, хи-хи! – тут же прикололась эта оторва. – Ну-ка, Макс, обними меня покрепче! Оооооо! Класс! Аахххх!

– Мля! Уррроды! – взревел Серёга снизу. Он-то, конечно, понимает, что эта мучительница его разыгрывает – на самом деле мои руки по прежнему заняты телефоном, а вовсе не выпуклостями евонной благоверной, но стремянка-то шатается, и изображение у него на папирусе пляшет, а у него ведь там уже не так уж и мало перерисовано!

– А будешь выступать – мы сейчас вообще ламбаду станцуем! – пригрозила ему Юлька.

– Я вам станцую, мля!

– Так, он ничего не понял! Ну-ка, Макс, держи меня покрепче, не урони! Ага, вот так! Аахх! Оооооо! Уфф, класс! Ааааахххх! – на самом-то деле мы в это время, давясь от едва сдерживаемого смеха, аккуратно сооружали из планок и дощечек подставку для моего перевёрнутого экраном вниз коммуникатора, ну так эта стерва ведь ещё и в натуре пританцовывала на ступеньке лестницы, изображая приведение угрозы в исполнение!

– Мля! Ну вас на хрен, задолбали! Я тут сексом занят, а они там…

Тут уж мы не выдержали и расхохотались.

– Кстати, Серёга, ты мне анекдот напомнил! – осенило меня по ассоциации. – Слухай сюды! Студент в комнате общаги дрочится с курсачом – обводит уже готовый чертёж тушью. К нему заглядывает однокурсник: «Ну ты тут и засел, ботаник хренов! Хочешь потрахаться вволю?» Тот ему: «Ясный хрен, хочу!» Этот берёт пузырёк с тушью и плещет ему на чертёж: «Вот теперь – трахайся!»

Юльку пришлось на сей раз в натуре подержать, чтоб не навернулась вместе со стремянкой, да и Серёга там, кажется, чего-то опрокинул:

– Макс, мля, предупреждать же надо! А если бы я сейчас зеркало раскокал на хрен?

– Не пугай! Хрен ты его раскокаешь, оно бронзовое!

– А, точно! Вылетело из башки! Не, ну вас на хрен – перекур!

Он выбрался наконец из своего сооружения, и мы с наслаждением подымили – вдвоём, поскольку Юлька «этот гнусный горлодёр», каковым ей представлялся настоящий заокеанский табак, курить не могла. Это ей не слабенькие тонкие сигареты с ментолом! В отместку она прочитала нам целую лекцию о вреде курения, которую мы встретили особо смачными затяжками.

– Кстати насчёт зеркала! Твоя ведь тебе уже, конечно, нажаловалась на меня? – спросила меня Юлька. – Я ведь на денёк только попросила, а получилось – неделю уже почти его держим…

– Ну не получается у меня быстро, – добавил Серёга. – Пока все подробности прорисуешь – сам видишь…

– Понял, не парься. Когда Велия мне рассказала, я же сразу въехал и разжевал ей, что этот «денёк» затянется минимум на месяц, а ещё вероятнее – вообще с концами. Мы с ней на следующий же день пошли и другое купили, так что это оставляйте себе и работайте с ним спокойно.

Самое смешное, что «изобретать» примитивную камеру обскуру нам так и не пришлось. Иначе хрен её знает, сколько бы мы до неё додумывались. Мы ведь поначалу сушили мозги над диапроектором, но обломились – для его полноценного объектива нам требовалось две хороших оптических линзы, у меня же она была только одна – из нашего современного мира, взятая из раскуроченного объектива кинопроектора, от которой я прикуривал. Местные же, которые мне сделал из горного хрусталя Диокл, при всём его мастерстве и старательности, даже у него выходили всё-таки кривоватыми – на подзорную трубу лучшие из них ещё кое-как с грехом пополам сгодились, но для точного приборного оптического объектива не подходили категорически. Мы ломали головы, что тут можно придумать, когда как-то на прогулке увидели представление заезжих александрийских фокусников – ага, как раз с камерой обскурой, роль которой играла затемнённая палатка с маленьким отверстием в одной из её матерчатых стенок. Никакой навороченной оптики, просто дырка! За несколько медяков попали на «сеанс», въехали в принцип, казавшийся темным обывателям чародейством, и поняли, что это – путь к решению нашей проблемы. Но оказалось, что это только его начало. Зеркало тут нужно позарез. То, что изображение в камере обскуре перевёрнуто вверх ногами – хрен с ним, лишь бы оно перерисовывалось нормально, а готовый рисунок можно ведь потом и снова перевернуть. Но это ведь если пейзаж, скажем, рисуешь, от которого не точность, а только красота и художественная реалистичность требуется. Ну или, допустим, поясняющие текст рисунки из учебника – пусть сложные, но не теряющие своего смысла при их зеркальном отображении. Ведь тут принцип-то какой выходит? Местами меняются абсолютно все стороны спроецированного предмета или картинки. И в результате – даже после переворота рисунка с головы обратно на ноги – получается именно его зеркальное отображение, то бишь право с лево меняются местами. Пока Сёрега рисовал всякую полезную мелочовку типа устройства той же самой «багдадской» батареи – это принципиального значения не имело. Но потом он добрался до карт, и не игральных, а географических. А кому, спрашивается, нужна такая уродская географическая карта, у которой запад на востоке, а восток – на западе? Нет, ну сугубо теоретически-то можно пользоваться и такой, но на практике – это же запросто сломаешь мозги всякий раз её мысленно переворачивать! Вот такую хрень как раз и помогает нам исправить расположенное наклонно хорошее зеркало. Меняя местами только верх и низ изображения, оно оставляет на местах его бока, возвращая ему тем самым его прежний первоначальный вид. Отображённая на папирусе карта с экрана становится нормально читабельной, с правильным расположением сторон света. Хотя, на мой взгляд, гораздо проще было бы разместить всю эту систему не вертикально, а горизонтально…

– Макс, ты сам-то хоть понял, чего сказал?! – взвилась Юлька, когда я озвучил Серёге эту идею.

– А я как по-твоему собирался сделать? – отозвался тот. – Да только разве этой чего-то докажешь?

– Ещё не хватало! – Юлька даже традиционно руки в бока упёрла. – Это у тебя, Макс, хоромы, а мой и так-то половину комнаты занял своей порностудией!

– Ну, ты скажешь тоже – половину…

– Ну, четверть – куда больше? Это, между прочим, жилое помещение!

По моей прикидочной оценке камера не занимала и шестой части комнаты, не так уж и сильно, кстати, меньшей, чем в моих «хоромах», но Серёга прав – разве ж этой докажешь?

– А почему порностудия? – поинтересовался я исключительно для перемены темы. Подозрение-то у меня имелось – сам ради хохмы частенько говорил в компании не «сфотографироваться», а «спорнографироваться». Но оказалось, что и тут я снайперски попал пальцем в небо…

– А потому! Видел бы ты только, чем он тут занимался, пока вы по заграницам катались! Самую настоящую порнуху рисовал! С натуры, представляешь? Вот с этой, – Юлька ткнула пальцем в заглянувшую на шум довольно симпатичную служанку. – А тебе что здесь нужно, бесстыжая?! Марш на кухню и не смей мне тут подглядывать!

– Прямо так уж и порнуху?

– Я проверял качество изображения с твоей линзой, – пояснил Серёга, которому я как раз перед отъездом в Нумидию и оставил её специально для этой цели. – Ну и, чтобы интереснее было…

– Ага, чтобы интереснее было! Макс, тебе показать, в каком виде эта бесстыжая перед моим кобелем позировала?! – эта оторва даже изобразила попытку расстегнуть обе фибулы на плечах…

– Ты чего, охренела?! – выпал в осадок её благоверный.

– А почему бы и нет? Рабыне можно, а мне нельзя? Это с какой же стати, а?!

– Ладно, Юля, уговорила. Порностудия – так порностудия, четверть комнаты – так четверть, главное – работает, – урезонил я её.

– Я же не виноват, что папирус не просвечивается, – добавил Серёга. – Была бы нормальная бумага – я бы рисовал с той стороны, на просвет, и тогда мне даже зеркало не понадобилось бы…

– А что тебе мешало бумагу изобрести? Даже я знаю, что в ней ничего сложного нет – опилки да клей, да на ровной поверхности скалкой раскатать и высушить…

– Юля, уймись. Какая тут в сраку бумага? – вступился я, пока наш геолог хватал ртом воздух от возмущения её тупизмом, которого не мог доказать ей с ходу на пальцах. – Будь это так просто – давно бы сделали. Но так же только толстую и неровную грубятину сделаешь, которая тоже просвечиваться не будет.

– Ну, я же не про кальку говорю. Ватман хотя бы.

– Ага, ватман тебе хотя бы… О! Слухайте сюды, анекдот вспомнил! Покупатель заходит в канцтовары и говорит продавцу: «Мне нужен ватман». Продавец ему: «Ватман в отпуске». Покупатель: «Да нет, мне для кульмана». Продавец: «Кульман на больничном». Этот: «Да нет, мне чтоб с рейсфедером…» Тот: «Рейсфедер в командировке».

Посмеялись, угомонились, разжевал ей наконец, что и для нас сей то ли фриц, то ли еврей – Ватман который – тоже в отпуске, да ещё и неопределённой длительности. Это же целая индустрия! И поверхность плиты должна быть идеально ровной, и валик для раскатывания по ней бумажного «теста» тоже должен быть идеальной цилиндричности – не кривым, не волнистым, не бочковидным и не седловатым. Ведь не скалка же это для пельменей, в самом-то деле! Как тут такой сделать без нормального токарного станка с суппортом? По уму его и прошлифовать в центрах после обточки не помешало бы, но о круглошлифовальном станке пока что даже не мечтаю, как и о плоскошлифовальном для получения ровного плоского «стола» под раскатку «теста» – зачем зря расстраиваться? А ей – «ну хотя бы уж ватман» подавай, гы-гы!

– Ну, погрубее немного, лишь бы просвечивалась. У тебя же токарный станок есть? – переключилась она теперь на меня.

– Ага, по дереву. Без суппорта, резец токарь руками держит. Если тебе скалка для пельменей нужна – обращайся.

– А может, не надо? – взмолился Серёга. – Ты думаешь, она тут тесто ей катать будет? Ага, дождёшься от неё! Она ей, скорее всего, меня же по жбану и звезданёт, когда распсихуется из-за какой-нибудь хрени!

– Успокойся, я тебя и так затроллю, хи-хи! – прикололась Юлька. – Без всякой скалки! Я вам про другое толкую – чем вал для прокатывания от скалки отличается?

– Ну вот, опять по второму кругу! – простонал её затюканный благоверный.

– Не опять, а снова! И вообще, я не тебя, бестолочь, спрашиваю! Так чем, Макс?

– Юля, ну я же тебе в натуре русским языком разжёвывал. Точностью. Если не размеров, то хотя бы чисто геометрической. Кривоватой скалкой ты тесто для пельменей или там для слоёного пирога раскатаешь. Тут в одном месте миллиметром толще, рядом миллиметром тоньше, там опять миллиметром толще – тебе это тесто не просвечивать, а есть – после того, как испечёшь. Ты и разницы-то этой, скорее всего, на глаз не заметишь. Плевать тут на погрешность диаметра, плевать даже на конусность, но для прокатывания даже не хорошей, а просто приемлемой чертёжной бумаги вся внешняя образующая вала должна быть идеальной ровной прямой. Тут десятые доли миллиметра принципиальную роль играют, а ты их кривой и волнистой скалкой для теста прокатывать предлагаешь.

– Но у тебя же там твой старый грек чего-то там такое делает и по шаблонам проверяет…

– Ага, бронзовый вал. И делает он его уже вторую неделю, и я боюсь, что ещё столько же с ним провозится.

– Но ведь сделает же когда-нибудь? Вот им и бумагу катать!

– Юля, ну мать твою за ногу! Ты луку съемши или просто охренемши?! У меня квалифицированнейший человек занят сложнейшей для этого примитивного дикарского оборудования работой, которую молодому доверить нельзя! Старик, который в том нашем мире давно бы уже сидел дома на пенсии – ага, поплёвывая в потолок или играя в домино с соседями во дворе – трахается с этим валом уже вторую неделю! И ты мне тут на полном серьёзе предлагаешь ТАКУЮ работу на какую-то хрень пустить?! А ещё – даже если бы я вдруг и свихнулся с ума до такой степени – на чём катать? Можно, конечно, и притереть каменную плиту по другой, такой же. Намолоть того наксосского наждака в тонкую пыль, замешать её с топлёным жиром, да и притереть плиты друг по дружке с этой абразивной пастой. Плоскость будет. Но это тоже будет многодневный секс, от которого нормальный человек уже на третий день взвоет и убьётся об стенку. Оно мне сильно надо – подобрать искуснейших людей с золотыми руками, чтобы задрочить их тупым долбогребизмом?

– А чем ты своего суперуникального старика сейчас занял? – ехидно съязвила эта оторва.

– Ага, именно этим самым и занял, – мрачно подтвердил я. – И это только начало дальнейшего бурного и продолжительного секса. Потом он будет корпеть и над разметкой винтовых линий, по которым затем будет припиливаться – ага, вручную, напильниками – ходовая трапецеидальная резьба. Ну, предварительное черновое пропиливание канавы с основным съёмом металла я, конечно, молодым поручу, но окончательную припиловку, в чистовой размер – опять Диокла напрягать придётся. Пилите, Шура, они золотые…

– Обыкновенный винт?! – поразилась Юлька.

– Ага, он самый – для нашего мира обыкновенный. Только не крепёжный винт, а ходовой – для суппорта к уже нормальному человеческому токарному станку. Если уж трахаться с подобной хренотенью – так один раз, мля, и никогда больше! Вот ради чего я сейчас своего уникума напрягаю! Гайку ходовую – уже по этому винту восковую модель сформуем и по ней отольём. И сделаем нормальный станок с нормальным суппортом, на котором подобные этому валы можно будет уже нормально ТОЧИТЬ, а не напильником шкрябать. Может быть, даже и резьбу у нас на нём получится нарезать, а не врукопашную её пропиливать…

– А метчики с плашками сделать? – вмешался Серёга. – Володя рассказывал, что у них в автомастерской, когда надо было резьбу нарезать – ими и резали.

– Так крепёжную же – метрическую или там дюймовую. Там нитка мизерная, да и то – метчики постоянно ломают или плашка на винте резьбу рвёт, а то и вообще заедает. Тут, конечно, деваться некуда, и крепёжную мы таким же макаром будем вымучивать, но на трапециедальной такой номер хрен прокатит. Слишком большая нитка – вороток из рук на хрен вывернет. Ладно деталь, ладно инструмент – так человека же на тот вал намотает.

– Ну, там не с такой силой и скоростью крутит, чтоб намотать.

– Это я утрирую. Если руки ему сломает или вывихнет – тоже приятного мало. Такие работники, знаешь ли, не каждый день и не на каждом рынке продаются. Я на этого Диокла стараюсь даже не дышать без нужды, а уж рисковать им – на хрен, на хрен, ищите дурака. Да и его помощниками-учениками тоже рисковать без крайней необходимости не собираюсь. Таких днём с огнём сыскать – задачка нетривиальная. А этим ребятам – ещё и НРАВИТСЯ дело, которым они заняты. И это – именно потому, что они ЗНАЮТ, что их труд ценится, что их считают достойными интересной и творческой работы и что любой их нынешний напряг направлен на облегчение дальнейшего. Вот ради этого люди охотнее всего сиюминутные трудности терпят – чтобы никогда больше им не пришлось терпеть их впредь. На пути к этой цели они, если понадобится, так и горы своротят. Но все эти ихние ожидания должны оправдываться, если я хочу, чтобы люди старались и дальше. А я, как ты сам понимаешь, хочу именно этого.

– Да ладно тебе, Макс! – прифонарела Юлька. – Ну чего ты так завёлся? Целую социологию тут развёл из-за каких-то рабов! Эти скопытятся – здесь тебе не твой завод, и отдела охраны труда на тебя нет. Просто новых купишь, и будут дальше работать…

– Ну, считай это моим профессиональным бзиком – ага, усиленным сезонным осенним обострением. Но если серьёзно – ТАКИХ хрен где купишь без особо редкостного везения. Это же штучные экземпляры.

– Ну да, раб самого Архимеда, хи-хи! Я же понимаю, что для тебя это редкая ходячая достопримечательность. Ну так ты оборудуй ему вольер как в хорошем зоопарке, посади его туда, дай вволю бананов и сдувай с него там пылинки. Да у Архимеда таких рабов было – ну, я думаю, что не меньше, чем у тебя сейчас. Вот если бы сам Архимед…

– Дался тебе этот Архимед! Гений, не спорю. Но – гений-теоретик. Математик, физик, да пускай даже и кинструхтер – вроде наших свежайшего современного разлива, которые в «Автокаде» такое нарисуют, что хрен сделаешь, а начнёшь ему это разжёвывать – так он ещё же и обидится! Ага, на косных ретроградов, не понимающих его гениальных идей. Типа, я тут новшество изобрёл, а вы дрочитесь как хотите, я в вашу технологию не вмешиваюсь. Ну что твой Архимед сделал работоспособного собственными руками?

– Как что? А насос? Архимедов винт. Ну, не собственными руками – но ведь он работает же! Разве не он у тебя на даче воду из реки на поля качает?

– Ага, он самый – от водяного колеса. А если бы рабы крутили, так проще было бы по старинке – вёдрами или амфорами – воду таскать. Собственно, именно так при моём предшественнике и делалось, когда колесо сломали. Там же зазоры между самим винтом и трубой такие, что добрая половина той воды обратно протекает! Вот поэтому-то в наших инсулах вода на верхние этажи и подаётся цепным водоподъёмником с черпаками, а не тем гениальным архимедовым насосом. Да и на метр с небольшим ту воду поднять – уже не простой деревенской орясине тот архимедов насос заказывать надо. Так вот, Диокл – как раз один из тех штучных рабов, кто превращал чисто теоретические прожекты своего хозяина-теоретика в реальные работоспособные изделия. Своими руками и головой! Или ты думаешь, сам Архимед голову ломал, как это сделать? Не барское это дело, холопы на то есть! Вот как раз такой холоп, который именно «на то», мне и достался. И учеников он себе на смену – таких же мне готовит. Именно они – даже не железяки, что они делают, а прежде всего они сами – основа нашей будущей промышленности.

– Ага, высоких технологий позднего Средневековья! – хохотнул Серёга.

– Типа сострил? – сразу же переключилась на него Юлька. – Ты уже отдохнул? Накурился? Марш в свою порностудию!

– Стоп! У тебя, Юля, рабыня на кухне есть? – вкрадчиво спросил я.

– Её он уже рисовал, порнографист хренов! Теперь пусть лучше карту эту свою рисует!

– Да я не против, карту так карту. Вещь всем нам нужная и полезная. А что у нас с лизвиздричеством?

– Ну, заряжаемся же!

– Ага, выстраиваясь в круговую очередь за Наташкиной заряжалкой и выдирая её друг у дружки из рук. При этом аппарат Васькина сдох полностью и безвозвратно. Ну, его-то аппарата мне не жаль, у него там всё один хрен только на испанском. Но твой-то с Наташкиным далеко ли от него ушёл? Ведь едва живые! Володин – полуживой. Наверное, и мой был бы не лучше, если бы я перед самым отпуском аккумулятор в нём на новый не сменил. А если ещё и Наташкина заряжалка сдохнет?

– Макс, типун тебе на язык!

– Да хоть два, если это продлит жизнь нашим аппаратам. Но только боюсь, что ни хрена не продлит. Поэтому ты, Юля, командуй-ка лучше своей рабыней на кухне.

– Типа кюхен, киндер, кирхен?

– Ага, они самые. А ты, Серёга, подскажи мне вот какую хрень – ты как-то раз говорил, что от «багдадских» батарей наши аппараты заряжать можно, но опасно. Они что, прямо такие мощные?

– Ну, можно и мощные сделать, если по уму. На хрена нам их уксусом заливать, когда рядом море, и морской воды до хренища? А она ещё лучше уксуса работает. А если ещё и один электрод вместо медного золотым сделать… Это реально, кстати?

– Серёга, даже не парься над такими пустяками. Если ты считаешь, что от этого будет толк – так хоть оба. Рисуй эскиз с размерами – сделаем.

– Оба не надо – разные металлы должны быть, иначе напряжения не будет…

– В курсе – прикалываюсь. Второй из меди или лучше серебряный?

– Лучше железный. Но их надо несколько, они расходоваться будут.

– Ясно. Гони эскиз с размерами.

– Да не надо никакого эскиза. Чем крупнее – тем лучше. В смысле – площадь рабочей поверхности побольше нужна. Работает ведь только она. Цельный золотой электрод лить не надо, гальванического покрытия на графите за глаза хватило бы.

– Нет у нас ещё той гальваники… Ладно, понял – выгнем из листа. А графит – он что, есть?

– А чем я, по-твоему, на папирусе рисую? Свинцовый же карандаш в потёмках еле виден. А графит – греки прямо готовые рисовальные грифеля продают – говорят, из Сирии его привозят. Хороший, жирный – пачкается, зараза, видишь – руки чёрные? Зато след чёткий оставляет – высококачественный чистый графит!

– Такой чистый, что пачкается? – не удержалась от шпильки Юлька.

– Считай это философским парадоксом, гы-гы! – прикололся я. – Это хорошо, что продаётся – в будущем пригодится. Так это значит – возвращаемся к нашим баранам – что мощные батареи реальны – на морской воде и с золотым электродом?

– Да вполне. Одна запросто несколько традиционных заменит. Но это и опасно – мы ж не знаем точно, какие она даст напряжение и ток. Если нагребёмся и переборщим – спалим на хрен аппараты.

– Вы что, охренели оба?! Только этого нам тут ещё не хватало! – взвизгнула его благоверная.

– Юля, уймись, – простонал Серёга. – Можно и приборы сделать – амперметр с вольтметром. Схемы и устройство у нас есть…

– Какие приборы! Ты с дуба рухнул?! Соображаешь, чего несёшь?! Приборы – на коленке!

– Юля, мать твою за ногу! – взорвался и я. – Не греби людям мозги там, где ты сама ни хрена не въезжающая кошёлка! Приборы, мля… Услыхала тут наукообразное слово и вообразила себе целый синхрофазотрон? Там этот прибор – одно название. Это по памяти я его хрен сделаю, потому как хрен вспомню, а если есть схема и внятные рисунки – так говно вопрос. Серёга, у тебя рисунки устройства есть? Может, их тогда как-нибудь в первую очередь?

– Да давно уже и перерисовал, и текстовку к ним переписал.

– Вот и прекрасно! Как только у Диокла окошко появится, в котором его самого и ученики подменить смогут – я его как раз этим хозяйством и озадачу…

– Ну, получите вы свою отклоняющуюся стрелку – а шкала? – опять встряла эта истеричка. – Как вы определите, чего вам там ваша стрелка показывает?

– Юля, не тупи. Знаешь, почему у технарей слово «гуманитарий» – это грязное ругательство? Вот как раз поэтому. Не нужна нам вся шкала целиком, а опорные точки мы и методом научного тыка получим. Аккумуляторы наших аппаратов есть? Их паспортные данные есть? Вот мы и замерим, чего покажут в реале, да засекаем на пустой шкале черту и присвоим ей своим хозяйским произволом нашу номинальную паспортную величину, – разжевал я ей. – Потом, когда схему с батареей соберём – будем сопротивлений добавлять, пока наш самопальный прибор эту нужную величину не покажет. И только когда получим нужные напряжение и ток – будем аппараты наши от неё заряжать. Сдохнут окончательно аккумуляторы – и хрен с ними, от батареи аппараты запитаем и будем как стационарные компы использовать. Серёга, далеко у тебя рисунки с текстовкой?

– В другой комнате. Щас найду…

– Куда! – взвилась Юлька. – С ТАКИМИ руками?! Пошли, Макс, я и сама найду. А ты, горе, иди уж в свою порностудию!

– Шла бы ты уж на хрен! – пробурчал тот себе под нос.

– Чего?! Я тебе пошлю! Карту свою дурацкую поскорее дорисовывай, идиот, пока телефоны ещё живые!

Серёга, бормоча что-то неразборчивое, залез обратно в это своё монструозное сооружение, а мы пошли в другую комнату, где Юлька принялась рыться в толстой кипе папирусов.

– Ты часом не ошиблась? – ехидно поинтересовался я, разглядев изображённое на поданном мне листе. – Если это схемы и рисунки амперметра с вольтметром, то я – не иначе как испанский лётчик.

– Не беспокойся, найду тебе сейчас и их. А пока – полюбуйся-ка, чем тут мой порнографист развлекался, когда все остальные были серьёзными делами заняты. Теперь понял, почему я его халабуду порностудией называю?

– Ну, насколько я понимаю, это всё-таки не порнография, а эротика. И деваха симпатичная. Это ведь та твоя служаночка, которая заглядывала в комнату и которую ты выгнали на кухню?

– Ты, Канатбаев, как всегда, в своём репертуаре. Ты только взгляни, в каком виде эта бесстыжая шлюха и в какой позе!

– Ну так Серёга прав – ТАКУЮ рисовать интереснее и увлекательнее…

– Чем кого?!

– А, вот ты о чём, гы-гы! Что ж сама ему тогда не позировала?

– Обойдётся! Делать мне, что ли, больше нечего?

– Ну, вот он и обошёлся.

– И по-твоему это нормально?

– Абсолютно.

– Ты знаешь, кто ты есть после этого?

– Знаю. Сволочь, эгоист и закоренелый рабовладелец. Этого достаточно или продолжить? И как там всё-таки насчёт схем и рисунков приборов?

– Держи, зануда! – на этот раз она подала то, что требовалось. Убедившись в этом, я свернул оба листа трубкой и перевязал куском бечевы – доскональнее разберусь со всем этим дома, спокойно и не торопясь, когда буду предварительно задание для Диокла обмозговывать и формулировать.

– Больше ничего не хочешь посмотреть?

– В другой раз… Хотя – погоди. Ты говорила, что черновик выжимки из Ливия делала на нормальном человеческом языке? Вот его я бы глянул.

– Сейчас… Где же он… А, вот – держи, – протянула мне свиток.

Я уселся в кресло и мигом погрузился в изучение одного из ценнейших в нашей ситуёвине источников «инсайдерской» информации. Составила его Юлька, надо признать, грамотно – я опасался от бабы худшего. И годы в нашем летосчислении для каждой книги указала, и начала сразу с тридцать четвёртой книги о событиях следующих двух лет, не тратя драгоценного времени на переписывание уже бесполезного для нас прошлого. Я бы, правда, на её месте покороче – своими словами – сформулировал, а она дословно нужные абзацы переписала, из-за чего в тексте осталось немало и «воды», но ведь баба есть баба – откуда ей сообразить, что для нас «вода», а что нет, так что правильно она в принципе для своего понимания сделала.

Пока я изучал ещё не родившегося великого римского историка, вполне живая, хотя и ни разу не великая и вообще известная лишь единицам, историчка прошлась себе в противоположный угол комнаты, открыла здоровенный сундук, поперебирала в нём свои тряпки и вдруг… гм… если уж её служанка – «бесстыжая», то сама-то она тогда какова, спрашивается? В общем, эта оторва затеяла переодеться, да ещё и не слишком при этом торопилась. В смысле разделась-то быстро, да ещё и совсем, а вот одеваться как-то и не спешила. То одну тряпку возьмёт, да к себе приложит, то другую – типа, колеблется она в выборе, да ещё и встала так, чтоб мне в сектор бокового зрения уж точно попасть. Можно подумать, будто я там новенькое что-то для себя увижу – ага, после некоторых событий самого начала наших античных приключений! Тем более что на папирусе мой глаз как раз в этот момент наткнулся наконец на нечто, весьма смахивающее на то, что я с таким нетерпением и искал! Так-так… О! Точно – то, что надо! Так-так!

– Хи-хи! Макс, ты знаешь, на кого ты сейчас похож?

– Знаю. На сволочь и эгоиста, – да я бы сейчас и на куда более неприглядный персонаж охотно согласился, лишь бы только меня оставили в покое и не отвлекали от только что обнаруженного информационного сокровища!

– Да нет, на сволочь и эгоиста ты похож во всех остальных случаях. А сейчас ты похож на затаившегося в засаде и учуявшего приближение добычи какого-то хищника. Ты же только что даже урчал от предвкушения чего-то сытного и аппетитного – жаль, что не меня. Что ты там хоть углядел такого?

– Да как тебе сказать-то…

– Чтобы не сильно обидеть? Не парься, я уже поняла, что по сравнению с твоей находкой даже близко не котируюсь. Посоветуй тогда хотя бы уж, что мне надеть, что ли, – кроме цвета два повисших на сгибах её локтей платья ничем больше, на мой взгляд, не отличались.

– Да какая разница? На свой вкус выбери…

– Так, ты точно что-то глобальное и основополагающее там вычитал! Ну-ка, дай и мне взглянуть! – эта оторва, выбрав наконец себе тряпку, но даже и не думая одеваться, прямо так, нагишом, ко мне и зашагала. Которую из Афродит или Венер она тужилась при этом из себя изобразить, я не имел ни малейшего понятия, да как-то и не заинтересовался. Передо мной тут прорисовывалось кое-что поважнее голой бабы – не глобальное, правда, а вполне себе узколокальное, но зато – НАШЕ будущее.

– Так, ага – книга тридцать пятая, сто девяносто третий – сто девяносто второй годы до нашей эры, самое начало по моей выжимке… Так-так, – тут она ещё и склонилась, как бы невзначай коснувшись моего плеча верхней выпуклостью. – Так что тут у нас такое важное и основополагающее, что тебе похрен даже вся окружающая обстановка?

– Ты бы всё-таки оделась, а?

– Хоть бы уж полапал меня немножко для приличия, хи-хи!

– Теперь это называется «для приличия»? Ладно уж, чего только для тебя не сделаешь! – я исполнил её просьбу, огладив хорошенько все её выпуклости, иначе ведь хрен даст спокойно почитать. – Довольна? Теперь ты оденешься?

– Ладно уж, чего только для тебя не сделаешь! – одевалась она не спеша и не забывая принять позы поэротичнее. – Но рассказывай, изверг, заинтриговал же!

– Я знаю, при каких обстоятельствах начнётся операция «Ублюдок». А сейчас мы с тобой уточним и сроки её начала…

– Ты думаешь, я что-то поняла?

– Сейчас поймёшь. Сто девяносто третий год, значится? Сципион Назика назван пропретором, а в примечании указано, что это, скорее всего, условно – официальный срок его преторских полномочий истёк, но сменщик ещё не прибыл, и поэтому он продолжает управлять Дальней Испанией в ожидании смены.

– Ты вот про это? – Юлька ткнула пальцем в абзац с описанием столкновения Сципиона Назики с лузитанами, окончившегося их грандиозным разгромом.

– Соображаешь! Цифирь одолённых героями супостатов наверняка бессовестно завышена, но мне на неё насрать. Главное тут – суть. Прикинь, где та Лузитания и где та Илипа – середина Бетики! Представляешь, докуда добрались? Так это уже возвращались из набега, да под удар угодили, а максимально продвинулись, получается, ещё дальше…

– Нифигассе! Офигеть! Илипа – это же на реке, мы же мимо неё проплывали и туда, и обратно?

– Ага, это она самая и есть. Теперь – сроки. У римлян ведь год с первого марта начинается, верно? Сципион Назика – по предыдущей тридцать четвёртой книге претор сто девяносто четвёртого года. С началом марта следующего года в должность претора номинально вступает его сменщик, и я не думаю, чтобы кто-то в Риме позволил бы ему очень уж мешкать. Поэтому разгром Назикой лузитан близ Илипы – однозначно весна сто девяносто третьего года. А у нас сейчас на дворе осень сто девяносто пятого – это считай, полтора года форы на подготовку операции. Маловато, но если форсировать подготовку, то успеть можно…

– Что успеть?

– Во-первых – помочь Назике побить офонаревших лузитан. Но с умом – сперва позаботиться о том, чтобы они выглядели повнушительнее и поопаснее, дабы он должным образом осознал, как тяжко пришлось бы ему без помощи наших турдетан. А во-вторых – исхитриться и суметь после этого повернуть всё дело так, чтобы он САМ попросил своего турдетанского союзника произвести ответное вторжение на сопредельную лузитанскую территорию. И главное – эта просьба должна прозвучать строго ОФИЦИАЛЬНО, дабы у преемника Назики не было оснований считать нашу операцию самодеятельностью. Он и сам должен её одобрять и приветствовать, а уж вернувшийся в Рим Назика – представить дело сенату в выгодном для нас свете. А вся наша дальнейшая самодеятельность должна выглядеть вынужденной импровизацией – типа, «мы не хотели, оно само так вышло».

– А в чём будет заключаться самодеятельность?

– Ну, официальной целью нашего вторжения будет отвлечь внимание лузитан от римской Дальней Испании. Нагрянуть, показательно отметелить, ограбить и вернуться восвояси – типа большого ответного набега. Зуб за зуб, глаз за глаз, короче. Но при этом мы «как бы невзначай» отметелим лузитан покрепче, чем нас попросят, да ещё и никуда с захваченной территории не уйдём. Она нам и самим не помешает.

– Так, суть поняла, милитарист ты наш античный! А почему «Ублюдок»?

– Ради прикола и в честь Вилли Бастарда – знаешь такого?

– Что-то не припомню…

– Историчка называется… Вильгельм Завоеватель.

– Макс, хорош, затроллил уже! Ну не было этого в учебнике! И в хрестоматии тоже не было! Мне что, по-твоему, заняться в институте было больше нечем? Ты хотя бы знаешь, что такое наш МПГУ?

– Представь себе, знаю – были пединститутские подружки…

– Ну так чего тогда дурацкие вопросы задаёшь? – Юлька уже успела картинно развалиться на кушетке напротив меня. – Ты уже утолил свой политико-милитаристский интерес? Может, займёмся наконец делом поувлекательнее, а?

– Надеюсь, ты не собираешься снова раздеваться?

– Я могу и просто подол задрать – у меня под ним ничего нет, – и она в натуре потянула тонкую просвечивающую ткань вверх…

– Ты чего, охренела? – я выразительно ткнул пальцем в стену, за которой ейный Серёга корпел над картой.

– Не будь занудой! Он занят сексом в своей порностудии – с картой, хи-хи! Я не такая извращенка и предпочитаю другой вид секса. Ну, по-быстрому, что ли?

– С каких пор тебя стало устраивать «по-быстрому»?

– Времени у нас мало, Макс, а ты ещё и тупишь. Ты мог бы уже и трахнуть меня быстренько, и читал бы себе потом этого Тита Ливия, сколько влезет. Ну вот почему ты не хочешь сделать меня счастливой? Я, может, тоже остепениться хочу! На кюхен и без меня есть кому стряпать, кирхен в Карфагене какие-то неправильные, а вот от киндера я бы не отказалась!

А у тебя с твоей такой классный карапуз получился! Мне тоже такого хочется! У Наташки вон уже на подходе, Антигона Васькина тоже намылилась, а я что – рыжая?

– И прямо всенепременно от меня?

– Ну, не от моего же рохли и неудачника! Свихнулась я, что ли, от него рожать? Думаешь, один только ты у нас о качестве породы беспокоишься? Ладно, отбивать меня у моего и жить со мной самому ты не захотел, твоя иберийка для тебя по всем показателям лучше меня – всё понимаю, но ребёнка-то ты мне за него сделать можешь?

– Тебе не кажется, что мы с Серёгой не очень-то похожи внешне?

– А, пойдёт! Я тоже не блондинка – спишет на это…

– Зачем мне эти сложности?

– Да какие тут сложности-то! Просто сделай мне такого же карапуза, как у тебя с твоей. Ну что тебе, трудно? Я тебе помогла с исторической информацией? Помоги и ты мне стать счастливой матерью! Мой порнографист тебе помогает с учебниками и прочими картами? Помоги и ты ему стать счастливым отцом, хи-хи! Ну Макс, ну не будь ты такой сволочью и эгоистом!

Я уже и не знал, как ещё отбрыкиваться дальше от этой оторвы, когда ейный благоверный за стенкой сообщил окружающему мирозданию, что эта «порностудия» его загребала и что каждый трудящийся человек имеет право на перекур. Кто бы возражал!

– И всё-таки – подумай на досуге! – шепнула мне эта озабоченная и жаждущая остепениться, прижавшись ко мне на мгновение своими выпуклостями, после чего мы с ней чинно и добропорядочно направились в комнату с «порностудией»…

9. Особенности попаданческой навигации

– Египтяне просят увеличить поставки заморских снадобий, – огорошил меня Арунтий при очередном вызове. – Не менее чем вдвое, и при этом они согласны платить прежнюю цену. Причём, настолько охотно согласны, что наверное, и против некоторого увеличения цены особенно возражать не будут – если, конечно, я повышу её в разумных пределах. Мимо такого шанса я, как ты сам понимаешь, пройти не могу…

– Куда им столько? Обкуриться и обкайфоваться, что ли? – проворчал я чисто для порядка. – Или у них там эпидемия какая заразная?

– Птолемей Эпифан меняет внутреннюю политику. Он ведь с некоторых пор не просто царь, а настоящий египетский фараон – чувствуешь разницу? Теперь ему по вкусу все исконные египетские традиции, и это значит, что и среди его греческого окружения в моду теперь войдёт всё египетское. В том числе и мумифицирование покойников. Но ведь александрийские греки – элита государства, и простое дешёвое мумифицирование её не устроит. Ей надо всё по высшему разряду, и без наших заморских снадобий жрецам при этом не обойтись никак.

– И при чём тут я, досточтимый? – охватившее меня предчувствие почему-то не показалось мне очень уж заманчивым.

– Ты поразительно догадлив, Максим! – полностью подтвердил моё нехорошее предчувствие тесть. – Если бы это было простой задачей, я бы тебя этим… как правильно на твоём языке? Не навьючивал?

– Не грузил, – машинально поправил я его. – Но я разве моряк? Что я понимаю в мореплавании?

– Ты – человек из того мира, в котором те заморские страны хорошо известны, а значит – известны особенности их хозяйства и освоены плавания туда. Люди, прекрасно понимающие толк в мореплавании и не раз пересекавшие Море Мрака, у меня есть и свои. Есть и люди, умеющие думать над поставленными им задачами. Но пока что они только подробно и обстоятельно рассказывают мне, почему этого сделать нельзя. А меня разве это интересует? Меня интересует совсем другое – что от меня нужно для того, чтобы это было сделано! А у тебя другие знания и другой взгляд на окружающий мир. Ты можешь увидеть и понять что-то такое, чего не видят и не понимают мои горе-мыслители.

– И для этого…

– Да, я хочу, чтобы ты сам побывал там и присмотрелся к местной обстановке. Возможно, ты придумаешь что-то такое, чего не приходит в голову моим людям…

– Да что там такого уж сложного, досточтимый? У тебя ведь Акобал… тьфу… ну, в общем – тот, кому положено – пробовал уже плавать не один раз в сезон, а дважды?

– Я предвидел поворот египетской политики, и мои умные головы просчитали рост потребности египтян в товарах из-за Моря Мрака. Поэтому я заранее озаботился и созданием запаса товаров, и то, о чём ты говоришь сейчас – первое, что мы попытались для этого сделать. В прошлый сезон получилось удачно, хоть и нелегко, а в этот мы едва не сгубили Акобала вместе с его опытной командой. Проклятый шторм чуть не утопил судно и попортил добрую половину драгоценного груза! Тебе с твоими друзьями хорошо – есть теперь чем дымить на ваших посиделках, а каково пришлось мне! Я мог лишиться единственного человека, на котором держится это важнейшее и прибыльнейшее дело! Я не могу позволить себе такого риска!

– В чём там трудности?

– Если делать один рейс в сезон, как и делали всегда, то и трудности невелики. Ну, точнее, они хорошо изучены и преодолимы. Попутные течения, попутные ветры, опыт многих поколений предшественников – всё работает на нас. Но если мы спешим сделать два рейса – выходить в первый рейс приходится слишком рано, когда ещё не окончился период штормов, а на обратном пути оттуда у нас нет попутного ветра. Нам приходится исхитряться и ходить под боковым – представляешь, как змея ползает? Вот так примерно и приходится, и это ещё в лучшем случае. Бывает и так, что ветер вообще непригоден, и тогда приходится идти на вёслах. Представляешь? На «круглой» гауле! А на втором рейсе есть уже попутный ветер, но наш корабль возвращается из него гораздо позже обычного и опять попадает в проклятый сезон штормов! Вот так мы и едва не потеряли Акобала с его экипажем и судном!

– А один рейс, как и встарь, но не одним, а несколькими кораблями?

– Именно это я и намерен сделать, но люди! На долгом пути корабли неизбежно потеряют друг друга из виду, и я не могу посылать через Море Мрака суда с недостаточно подготовленными экипажами, а команда Акобала тоже ведь не бесконечна. Начальником второго судна я поставлю помощника Акобала, старшим кормчим – его второго кормчего, половину его матросов туда переведу – и получу два несплаванных экипажа с половиной зелёных новичков. Ну, не совсем новичков – я-то приказал Фабрицию подыскать умелых, дисциплинированных и надёжных людей из числа гадесцев и тингисцев, уже плававших по Морю Мрака. Но никто из них ни разу не пересекал его, и я не могу разбавлять экипаж Акобала до бесконечности. Поэтому пока – только два корабля.

– А сами суда усовершенствовать? Всё-таки на одномачтовых гаулах…

– И это уже делается. Акобаловский «Конь Мелькарта» так потрёпан бурей, что едва дотянул до испанского берега и больше не годится для прежних плаваний. Мы давно строим два новых корабля – побольше, покрепче, двухмачтовых и обитых медным листом вместо свинцового. Дорого, зато надёжно.

– Там ведь не только в обивке днища дело…

– Я понял, о чём ты. Не беспокойся, оба корабля строятся в Гадесе по образцу тартесских. На здешние финикийские только внешне похожи, а внутри корпус – совсем другой. Глубже и крепче киль, больше шпангоутов, никаких деревянных шпонок, всё на бронзовых гвоздях и заклёпках. Старый «Конь Мелькарта» тоже ведь был не совсем уж обыкновенной гаулой – в Гадесе знают, какие суда нужны для Моря Мрака…

– Так ты уже, получается, все проблемы решил и сам, досточтимый. Чем тут я ещё могу помочь? – на самом-то деле я уже начал въезжать, но уж очень хотелось всё же отмазаться от полугодовой командировки к чёрту на рога…

– Я же сказал тебе уже, что корабли неизбежно потеряют друг друга из виду, и им нужно будет как-то находить друг друга в море. А нужно же ещё и как-то правильно выходить на пункт назначения. Наши моряки умеют неплохо определять своё положение с севера на юг по солнцу и звёздам, а с востока на запад – только очень приблизительно, по опыту прежних плаваний. Так друг друга в открытом море не найти.

– Хорошо, досточтимый, я понял. Раньше весны ты всё равно никого за Море Мрака не пошлёшь, а сейчас ещё зима, и за эту оставшуюся до весны четверть года мы постараемся что-нибудь дельное придумать, – я и сам уже понимал, что хрен отмажусь, но надежда-то ведь умирает последней…

– Очень хорошая попытка, – ухмыльнулся Арунтий, демонстрируя прекрасное понимание всех моих самых затаённых мыслей. – Но кто-то должен будет ещё и научить наших моряков пользоваться всем тем, что вы придумаете, и это можно сделать только в настоящем плавании. А я уж позабочусь, чтобы вам не пришлось беспокоиться о ваших семьях. Обещаю тебе, что в присутствии твоего сына на твоём языке будут говорить не меньше, чем на турдетанском. И охранять твой дом и семью будут теперь только те, кто уже говорит по-вашему, и я прикажу им, чтобы только так в вашем доме и говорили.

– Да уж, они наговорят! – буркнул я, наглядно представив себе эту солдатскую матерщину с неподражаемым турдетанским акцентом. Ладно я сам, похабник по жизни, но мелкого хотелось всё же воспитать поприличнее. И ведь получалось же по всем моим прикидкам – ага, пока дражайшему тестю не вздумалось в Америку меня прогулять!

– Ваши семьи будут постоянно общаться между собой, – заверил он меня. – Твоя торговля косской тканью будет расширяться так, как расширялась бы и при тебе. Велия у тебя ведь уже разбирается в этом? А я дам ей столько помощников, сколько понадобится, чтобы избавить её от обычной бытовой рутины. Я же понимаю, что полгода – это долгий срок. Подумай, что ещё может понадобиться, и скажи мне – я сделаю всё, что окажется в разумных пределах и в моих силах. Моя дочь и мой внук – не чужие для меня. А ещё – я же прекрасно понимаю, что никто из нас не вечен. На работу с Фабрицием, когда придёт его черёд править кланом, тебя ещё хватит, и я рад, что вы с ним хорошо сработались в Испании. Но с его сыном будет работать уже твой сын, и мне не меньше, чем тебе самому, нужно, чтобы он знал и умел как можно больше из того, что знаешь и умеешь ты. Всё, что нужно для этого от меня – только скажи мне, и я помогу всем, чем смогу…

В общем – отрезал он мне все лазейки, через которые я ещё мог бы хоть как-то извернуться. Если бы он тупо приказывал – я нашёл бы немало доводов для обоснования нерациональности такого приказа и, скорее всего, убедил бы – не с ходу, так где-нибудь за недельку или за две. На крайняк бабы помогли бы – жена с тёщей. Но в том-то и дело, что ни хрена он не приказывал, даже не просил – он просто объяснил мне расклад, из которого неизбежно вытекало ПРЕДЛАГАЕМОЕ им единственно возможное решение. Какие уж тут доводы и какие тут бабы, когда на его стороне – и здравый смысл, и моя собственная совесть! Ведь чего он для меня не сделал и чего он мне не дал из всего, что мне реально требовалось по делу, а иногда и даже просто хотелось? И в том, что обещает – хрен в чём он нагребёт, и не потому даже, что я ему зять – это же Тарквинии, которые помешаны на данном кому бы то ни было слове! О награде даже не спрашиваю – знаю и так, что даст больше, чем хватило бы наглости попросить мне самому. И его это не удивляет – он знает, что я знаю. Ну и как тут отмажешься? Мля, вот это влип!

– В Испании Миликон за полгода не наломает дров?

– Фабриций следит за этим, а в помощь ему я хочу послать туда вашего Валода – там хватит и его знаний, чтобы действовать по вашим планам. Вашего Серга вы и сами последнее время стараетесь не брать на опасные дела…

– Здесь от него гораздо больше пользы, досточтимый.

– Это я уже понял! – тесть ухмыльнулся. – Но и одного тебя тоже посылать за Море Мрака нельзя. Получается, кроме Хула с тобой туда отправлять больше некого. В Египте вы справились и одни, а там с вами будет ещё два полных судовых экипажа. Ты поплывёшь туда как мой представитель, и все они получат мой приказ повиноваться тебе так, как повиновались бы мне самому. Ну, в разумных пределах, конечно – в открытом море всем приказывает только начальник судна, и я сам там повиновался бы ему. А вот на месте – ну, тебе ведь не нужно объяснять, что к советам не раз бывавшего там Акобала следует прислушиваться? Но он будет объяснять тебе обстановку и советовать, а решать и приказывать будешь ты. Ну и своих людей ещё по десятку с Хулом прихватите, – ага, типа подсластил мне пилюлю!

Я уже собрался было откланяться, когда он нагрузил меня ещё:

– Не спеши, Максим, отдохни во дворе. А то придёшь сейчас домой, начнёшь там… как это правильно? Накрывать меня тремя ярусами?

– Ага, крыть в три этажа…

– Вот именно. Ребёнка напугаешь, Велию расстроишь – зачем это? Отдохни во дворе, успокойся. У меня как раз Мириам гостит – спрашивала о тебе. Поболтайте там с ней, отвлекитесь от проблем…

Мля! Этой-то чего от меня надо? После того, как Арунтий выдал её наконец замуж за одного дружественного олигарха из Утики – выдал по моему же, кстати, совету, учитывая ожидающийся в будущем звиздец Карфагену – я уже было и расслабился насчёт неё. Типа, спровадил наконец-то на хрен, то бишь в хорошие и надёжные руки, дабы не путалась тут под ногами. А то было тут дело в своё время – такое, что я аж в египетскую командировку с удовольствием отсюда слинял! Мириам – старшая дочурка моего тестя и босса от его первого брака, у них общая мать с Фабрицием. Но если её брат – нормальный мужик, воспитанный по-этрусски, то сеструха – финикиянка финикиянкой. Ага, со всеми вытекающими! Тогда была вдовой с мелким довеском – предполагается, что от покойного супружника, но я там со свечой за шторкой не стоял и ручаться не могу, а натура ейная – ну, своеобразная, скажем так. Сперва пыталась меня с женой Фабриция в койку уложить, и это была та тайная причина, по которой Криула, усмотревшая в этом коварный и весьма недобрый умысел, убедила таки Арунтия спровадить вместе с наследником в Гадес и его супружницу. Это дело тогда параллельно с нашей с Васькиным подготовкой к египетской командировке происходило. Только разрулила тёща – на тот момент ещё будущая, но уже на то согласная – вот эту первую хрень, а эта – с новой аферой, ещё хлеще первой. Вне клана Тарквиниев, спасибо и на том, но уже натуральной уголовщиной попахивающей. Всё пацанёнка своего малолетнего крутым наследничком заделать норовила, для чего и стремилась поубирать с его пути препятствия в виде настоящих наследников. Смазлива, неглупа, но стерва ещё та. Короче, слиняли мы с Хренио тогда в Египет, порешали там проблемы босса, возвращаемся с победой и предвкушением достойной награды, особенно я, а тут – мля, опять двадцать пять! Не сумев настропалить меня на свои всякие тёмные делишки и резко зауважав за устойчивость к бабьим манипуляциям – для обезьян такие перепады оценок характерны, она вознамерилась вдруг женить меня на себе. Отбрыкался, конечно, но нервов это стоило немалых. В общем, по мне, так ну её на хрен, эту Мириам, если совсем уж честно.

– Ты совсем забыл меня, Максим! Третий раз уже к отцу заезжаю, пару раз тебя видела, а ты – будто бы весь в каких-то важных и неотложных делах – прямо совсем меня не замечаешь! Обидно, между прочим!

– Я был в самом деле занят, досточтимая, – да, разок попадалась в поле зрения, но ведь и дела же, да и просто – ну её на хрен, а вот что за другой раз – хоть пытайте, хрен вспомню! На службе же, в натуре, не до стерв тут как-то финикийских!

– Ну, вот, опять я у тебя досточтимая! Мы ведь с тобой, Максим, совсем иначе уже, помнится, общались! Да и ты ведь давно уже непростой человек и нам не чужой – к чему церемонии между своими?

– Мириам, я ведь загружен по службе и по делам вот так! – я чиркнул ладонью по горлу для наглядности.

– Какая служба? Какие дела? Ты же не рядовой солдат, а начальник, большой и уважаемый человек! У тебя теперь свои солдаты есть, а дома и на вилле – рабы!

– Ты считаешь, что начальник свободнее подчинённых ему людей? Если бы! Солдатом я был свободнее! Получил приказ, выполнил его, доложил – и ни о чём больше голова не болит, начальство на то есть! А теперь – думай, планируй, принимай решение, командуй… Ошибся, не учёл чего-то – люди погибнуть могут. Свои, не чужие!

– Ты прямо как отец говоришь…

– От мужа ты разве не то же самое слыхала?

– От мужа? Ну, мне как-то и ни к чему было! Скучные у него какие-то дела! У тебя – интереснее. Вот, поговорила с тобой совсем немного, и уже кое-что новенькое для себя узнала, хи-хи! Ну-ка, Миркан, погуляй пока по саду – нам с дядей Максимом кое о чём поговорить надо, – и она махнула рукой своей ливийской рабыне, чтоб та присмотрела за ним.

Её четырёхлетний примерно пацан побежал по аллее сада, служанка побежала за ним, а довольная Мириам присосалась к кальяну.

– Славный ребёнок, но иногда от него так устаёшь! Да и не покуришь при нём конопли – дурной пример, хи-хи! Сам не хочешь курнуть? Ах да, я ж и забыла – ты не по этой части. Теперь, я слыхала, ты куришь уже не те гнусные ивовые листья, а отцовскую заморскую траву, от которой ещё сильнее дерёт горло? Это мне тоже трудно понять, но хотя бы уж редкая и престижная диковинка. Видно хоть, что остепенился и вышел в люди.

Как и в один из предыдущих разов, мне было предложено присесть на скамью, а сама она так и осталась развалившейся на коврике с подушками, только на сей раз даже просвечивающей ткани на ней не было – она её сверху вообще спустила, оставшись лишь в открытом лифе, ничего не закрывавшем, а только поддерживавшем ейные формы. Ну и расположилась относительно скамьи так, что как раз на ейных формах взгляд невольно и фокусируется. Лежит себе непринуждённо в эдаком виде, да чисто символически веером дорогущим из привозных павлиньих перьев обмахивается:

– Жарко! Я бы и эту штуку скинула, да нельзя на виду – всё-таки уже замужняя женщина, неприлично будет, хи-хи! – и снова затянулась кальяном.

Понятия о приличии у неё, конечно, своеобразные, а где она жару нашла – это тоже у неё надо спрашивать. Зима в самом разгаре – хоть и не наша подмосковная и даже не испанская, но сезон дождей как-никак, и облаков хватает – нет того солнцепёка, под которым в натуре изжариться можно. Особенно – ей, местной североафриканке, как раз к этому климату генетически адаптированной и с детства привычной. Но каждому – своё…

– Я видела вашего с Велией малыша – славный он у вас получился. Крепенький, здоровый, но спокойный и почти нехлопотный – не то что мой. Сделал бы и мне такого же, что ли?

Мля! И эта туда же! Тут и Юлька то и дело за тем же самым клеится, и хотя пока что мне ещё удаётся отмазываться занятостью, для неё это уже идея-фикс. Чем ей Серёга ейный в этом качестве не подходит, хрен её поймёшь. Ладно бы он ещё больной какой-нибудь был или дурак дураком – так нормальный же абсолютно. Что рохля – это да, есть такое дело, ну так когда родоки крутые, и всё по блату достаётся, а самого ни разу не в ежовых рукавицах воспитывали – дело обычное и закономерное. Хрен меня знает, каким бы я сам был, если бы меня в такой блатной семейке родиться угораздило. Что невезучий – тоже верно. Вместе с оставшимся в том нашем прежнем мире блатом там же осталась и обусловленная им везучесть, а вот природная – ну, я в принципе не склонен так уж прямо с порога отметать версию о факторе генетической предрасположенности ещё и к ней, а туземцы в этом вообще свято уверены, но и абсолютизировать этот фактор тоже смысла не вижу. Жизнь – она сложнее и навороченнее устроена, и к простеньким схемкам её не сведёшь. Но баба есть баба – вбила себе в башку чушь, уверовала в неё, и хрен её теперь переубедишь. Современная образованная баба – чего уж тут тогда от этой финикийской обезьяны требовать? Тоже мне, быка-осеменителя нашли!

– Чем тебя муж для этого дела не устраивает?

– Ему уже за пятьдесят. Представляешь? Я, конечно, и не ждала, что меня – не первой уже свежести и с ребёнком – возьмёт молодой красавец, но это уж слишком! На ложе – ну, для своих-то лет он не так уж и плох, но много ли удовольствия принадлежать такому мужчине?

– Так тебе от него нужно удовольствие или ребёнок?

– Ты так и не понял, хи-хи! От такого я не хочу ничего! Ну, кроме его богатства и положения в городе, конечно. Ты только представь себе! Он наедается за ужином всяких повышающих мужскую силу травок, влезает на меня и имеет как левой ноге захотелось! Я сперва в ужасе, затем – в изумлении, наконец мне это с ним даже начинает нравиться – в кои-то веки! Представляешь? И вот, когда дело близится к развязке, а я уже предвкушаю то, за что и люблю это дело – ему вдруг прохватывает поясницу! И он – ни туда, ни сюда! И ничего ему больше не хочется! Представляешь?

– Прострел? Ну, есть люди гораздо моложе меня, которые этим страдают, а уж для старика – простительно.

– Он тоже страдал этим ещё с молодости – мне рассказала его старая служанка. А ещё он – низкорослый недомерок, лысый и пузатый, и у него гнилые зубы. Я не хочу, чтобы такими были и мои дети!

– Ну а вокруг? Соседи там, знакомые…

– Где? В Утике? Это не Карфаген! Это строгий и старомодный город, в котором не очень-то пошалишь в своё удовольствие! Разве только здесь, гостя у отца? А ты совсем не хочешь помочь несчастной женщине!

– Мне не хочется лишних сложностей, Мириам – жизнь и так непроста.

– Да какие сложности! Забудь о прежнем! У меня теперь всё есть, и от тебя мне ничего не надо. Если наша с тобой интрижка вскроется – я пострадаю от этого посильнее, чем ты, и мне этого не хочется.

– В семейном скандале тоже приятного мало.

– Одним больше, одним меньше… Или мне сказали правду? У вас с Велией – что, НА САМОМ ДЕЛЕ всё хорошо? Разве так бывает?

– Бывает. Редко у кого, но бывает. Если выбор делается правильный, и семья создаётся не с кем попало, а с подходящим человеком.

– Где ж их взять, подходящих?

– Это зависит от удачи. Кому-то везёт, кому-то нет. Мне – повезло.

– Ну, хорошо, допустим. Таким счастьем, конечно, не дорожит только глупец, а ты не похож на глупца. Ну а если бы Велия вдруг САМА попросила тебя сделать то, о чём я прошу тебя?

– Ты веришь в такое чудо?

– Я не умею так ходить, как ходишь ты, не умею вгонять в оцепенение недругов и отпугивать назойливых мух, собак и попрошаек. Не умею я и двигать взглядом мелкие камешки. Но это – предоставь мне, а сам – подумай над моей просьбой на досуге…

Мля, тоже ещё одна озабоченная! Мало мне Юльки! Тут над нашей текучкой башку ломать, серьёзные проблемы решать, которые, не успеваешь и одну разрулить, как две новых наклёвываются, да все важные и срочные, пренебречь собой не позволяющие и отлагательства не терпящие, тесть вон ещё только что подсуропил такое, что тут впору за башку хвататься, так ещё и эти норовят на елду тебе усесться! Оно-то конечно, это всяко приятнее, чем когда на шею или на башку пытаются взгромоздиться, но нельзя ли с этим как-нибудь ко времени или хотя бы уж по очереди, что ли? Ведь в натуре же занят так, что катастрофически не до них!

Отделавшись от этой Мириам сей секунд и вышвырнув её на хрен из башки, я направился наконец-то к себе. Хвала богам, мой дом – моя крепость. И дома-то, конечно, тоже всем от меня чего-то надо, но этих всех – всего ничего, и это – свои, и просьбы у них в основном такие, что выполнить – раз плюнуть. Ну, иногда два или даже целых три раза плюнуть, главное – всё это практически на автопилоте, не суша мозги над всякой хренью. И потом – это же отдых!

– Ты прав, Волний, – сообщил я под смех Велии и Софонибы лепечущему мне что-то на одному только ему понятном языке карапузу.

Едва полгода оболтусу исполнилось, только ползает, а речью уже овладевает. То, что пока только своей собственной – вопрос уже второй. Ползает, кстати, тоже не по одной только горизонтали. Обезьянёнок – он ведь обезьянёнок и есть. Думали, посадили его в клетку, так он там и сидеть будет? Ага, щас! Только не мой! Как там в том анекдоте? «Мы сидели два дня, а на третий Соколиный Глаз увидел, что у сарая нет задней стены и крыши». Тренировали мы его в висении и раскачивании на ручонках, тренировали – и вот дотренировались на свою голову. Пару недель назад Софониба в отпаде была, когда этот мелкий исследователь окружающего пространства поперетаскивал все подушки в один угол своего решётчатого деревянного манежа-клетки, ухитрился как-то с третьей попытки взгромоздить одну поверх других, вскарабкался со второй попытки на неё и добрался до верха клетки, у которой хоть и имелась задняя стенка, но не имелось крыши. Бастулонка застукала его как раз в тот момент, когда он молча и без малейшей паники переваливался через верх наружу. Сделать она уже ничего не успевала, да и попросту впала в ступор от изумления, и любой нормальный ребёнок на месте моего спиногрыза в лучшем-то случае набил бы себе изрядную шишку, а о худшем – и думать-то не хочется. Но этот – ребёнок ненормальный. Вцепился ручонками в прутья, да так, что не упал, а плавно съехал на пол. И даже не испугался при этом толком, а так, слегка озадачился. Испугались мои бабы и хотели уже заказать рабам моего «завода» крышу к клетке, да тут я сам как раз вернулся, выслушал их жалобы, поржал и превращать детский манеж в кутузку запретил. А вместо этого купили ещё подушек, да и обложили ими клетку по периметру снаружи. Теперь если и навернётся при форсировании забора – так отделается испугом. Ну, ещё колец для него деревянных и шариков к потолочной балке на верёвках подвесили несколько, когда ему обычные погремушки наскучили…

– И в этом я тоже полностью с тобой согласен, – ответил я ему самым серьёзным тоном на очередную тираду его лепета неопределённой языковой принадлежности. Потом спохватился, когда увидел и осознал, что этот ползунок держится за мою ногу СТОЯ, да и примеривается ещё, как бы ему по ней мне на колени вскарабкаться. Пришлось протянуть ему пальцы, дать за них ухватиться и поработать немножко пассажирским лифтом.

– Он уже и вчера пытался, – заложила мне нашего карапуза Велия.

– У тебя уже приготовлен длинный пояс?

– Так давно уже, – и показывает мне «фальшивый хвост», за который нашему с ней отпрыску предстоит держаться, когда он вплотную займётся освоением ходьбы.

Потом она накормила его до состояния лёгкого осоловения и препроводила обратно в клетку. Я прошёл на кухню, уселся рядом с «вытяжкой», представлявшей из себя трубу с пятью лёгкими пропеллерами вентиляторного типа, самораскручивающимися от естественной тяги и усиливающими её – раньше прямо за столом подымил бы трубкой, а теперь – подальше от мелкого. А едва успел докурить – стук в дверь – пожаловал Серёга, принёсший наконец-то взад мой коммуникатор.

– Заряжен под завязку, – заверил он меня, выкладывая следом и мою флэшку, а за ней и свою, без аппарата один хрен бесполезную. – Побалдей, как нормальный белый человек, пока у нас с Юлькой небольшой творческий перерыв.

– О, вот это дело! Хотя – побалдеешь тут… Ты, кстати, никуда не торопишься? А то оставайся на ужин, заодно и обкашлять надо кое-что…

После обкашливания подвешенной мне тестем проблемы Серёга выпал в осадок и пару минут молча её переваривал поверх ужина. Потом мы покурили, он ещё несколько минут помозговал и глубокомысленно изрёк:

– Мыылять. Месяца три, говоришь, у нас времени? Ну, не знаю, но если бросить всю прочую хрень, то попробовать успеть можно. В принципе-то эти приборы не сильно навороченные…

– Какие приборы?

– Ну, во-первых – компас. Я понимаю, что финикийцы без него многие сотни лет обходятся – по солнцу и по звёздам, но с ним-то ведь удобнее. А устроен несложно. Железяку только намагнитить… Так… Где-то у меня было, – он воткнул в аппарат свою флэшку и принялся рыться в её содержимом. – Ага, вот оно! Потереть железную стрелку магнитом. Ты правильно сделал, что магнитный железняк из Испании привёз – он всё же какой-никакой, а магнит. Или в магнитном поле Земли – кладёшь стрелку по оси «север – юг» и оставляешь так на несколько ней, а лучше – на месяц. Но это хорошо работает для длинной иглы, которая будет вращаться в миске с водой на поплавке.

– Понял – говно вопрос. Чего ещё надо будет сделать?

– Ну, надо же ещё как-то свои координаты на местности определять – иначе как ты правильный курс выбирать и корректировать будешь, когда тебя то ветром сносит, то течениями? Тут надо секстан или астролябию…

– А на хрена они нужны?

– Широту свою определять по угловой высоте солнца или Полярной звезды. На глазок ведь – сам понимаешь, только плюс-минус лапоть определишься. Я понимаю, что и у финикийцев наверняка какая-то приспособа для этого придумана, но явно ведь какая-то грубятина, которой пользоваться неудобно, а точность – средней паршивости. А на хрена ж нам средняя паршивость, когда можно по уму? Зря я, что ли, в своё время на форумах у альтернативщиков срался как раз в основном по вопросу этой нормальной попаданческой навигации в лохматых древних временах? Есть у меня тут и эти ништяки… Так, куда ж я их заныкал-то? Ага, вот – гляди. Секстан – прошу любить и жаловать.

– Мыылять! – сформулировал я своё неважное мнение о показанном мне самом совершенном из механических навигационных угломеров. – Зеркала, оптика – охренел ты, что ли? В мою трубу глядеть доводилось? Так там – лучшие линзы, какие только удалось сделать без станков. Без оптики никак не обойтись? Так-то ведь, если вдуматься, в основе – обыкновенный транспортир с небольшими прибамбасами…

– Ну, в принципе-то, наверное, можно и без оптики, но точность тогда будет – сам понимаешь. Тогда уж лучше астролябия… Так, сейчас – ага, вот она!

Ага – лучше, называется! Картинка, которую он раскрыл, повергла меня в ужас. Нечто сложное и раскладное на шарнирах, представлявшее из себя не один, а несколько транспортиров в одном агрегате. Охотно верю, что это прекрасный, нужный и полезный прибор, верю даже, хоть и с немалым трудом, что можно в приемлемые сроки научиться обращаться с ним, но сделать его на коленке – именно как работоспособный прибор, а не как макет-игрушку – увольте! Мля! Так что он там талдычил насчёт секстана? И своё краткое, но ёмкое резюме, и этот вопрос я озвучил вслух, отчего Серёга, взглянув сам на раскрытую им картинку, въехал и расхохотался, а затем передвинул захват раскрытого им документа пониже:

– Это я тебе навороченную показал, которая и в астрономии использовалась, а вот тут попроще – чисто навигационная морская, которая тебе и нужна.

– Дык это же другое дело! Вот на хрена ж тогда было меня так пугать, гы-гы! – предложенная мне на сей раз картинка изображала вполне себе элементарный двойной транспортир с поворотной указкой, да ещё и наглядно показывала, как им пользоваться. С точной градуировкой, ясный хрен, придётся повозиться и тут, но это уж дело техники.

– Такую – сделаем, не вопрос. Всё или ещё чего-то надо?

– Для определения широты – уже всё. Угол возвышения Полярной звезды над горизонтом в градусах – как раз и есть твоя широта безо всякого пересчёта. Если будешь по высоте солнца – надо уже пересчитывать, да ещё и от даты зависит – целые таблицы нужны, если быстро определиться надо. В принципе-то и они у меня есть…

– Серёга, не грузи! Ну его на хрен, это солнце! По Полярной звезде буду! Про долготу лучше рассказывай!

– А вот с долготой – одновременно и проще, и сложнее. Определяется она через разницу между гринвичским и местным временем и пересчитывается из расчёта оборот в сутки, то бишь триста шестьдесят градусов за двадцать четыре часа. В теории-то оно, как видишь, элементарно, но на практике засада в том, что нужен очень точный хронометр. А он ведь ещё сложнее и навороченнее обычных пружинных часов…

– Так погоди! Маятниковые же с гирькой гораздо проще!

– Макс, ты сам-то понял, чего сказал? Какие тут в звезду маятниковые? Это же корабль, там же качка!

– Мля, в натуре! Извини, тормознул. Так чего там с тем хренометром?

– А то, что хрен мы его сделаем, этот хронометр Гаррисона. Я даже устройства его в интернете не нашёл, хоть и старательно искал для форумных срачей. Сам Гаррисон его не один десяток лет придумывал, делал и до ума доводил, а мы ведь с тобой – ни разу не часовщики, и времени у нас – полгода.

– До этого Гаррисона как-то обходились?

– Обходиться-то они обходились, но хреновенько – с ошибкой до трёх градусов. Матрос-вахтенный переворачивал песочные часы и отбивал «склянки» – как раз с тех пор традиция и пошла. И это всё время надо делать без перерыва, а иначе весь труд насмарку. Но деваться некуда – другого способа нет. Надо срочно ваять песочные часы на какой-то точный период времени, ровно укладывающийся в сутки, да экипажи обучать…

– Охренела твоя голова – экипажи обучать? В Гадесе все эти экипажи, а нас с Васькиным Арунтий туда только незадолго до плавания направит – там неделя в лучшем случае на предварительное общение с мореманами у нас будет.

– Тогда без хронометра – жопа.

– Не каркай, Серёга! Хронометр, хренометр, звиздометр… Вот тебе – чем это не хренометр? – я снял с руки и выложил перед ним на стол свой «Ориент».

– Мля, я и забыл, что ты с часами! И батарейка до сих пор не села?

– Серёга, какая в звезду батарейка? Они же механические, пружинные!

– Думаешь, я в них разбираюсь? Да я сам-то часов не носил, на телефоне время смотрел, и почти все мои знакомые тоже! Трое только часы носили – электронные, да ещё у одного только стрелочные были – кварцевые, но тоже на батарейке. А чтоб ещё и такую архаику носить – их же, небось, заводить каждый день надо?

– Обижаешь, начальник – самозаводные! Если носишь весь день – руками ведь хоть как-то, но шевелишь – им хватает.

– Ну, если так… Только погоди, ты же говоришь, что они у тебя пружинные? И что, не звездят, секунда в секунду ходят?

– Ага, щас! Я тебе что, зять олигарха?

– А кто ты?

– Так это тут, а там – ни разу. Поэтому на настоящий швейцарский «Роллекс» я там заработать как-то не сподобился. А эти – звездят, конечно, как и любые нормальные механические часы. За неделю на две минуты вперёд убегают. Ну и хрен ли с того? Буду через семь суток на две минуты взад возвращать – как раз оно то на то и выйдет. Ну и до какой степени я при этом нагребаться по долготе рискую?

– Ну, если по логике вещей… Так, триста шестьдесят надо делить на двадцать четыре… Мля, где у тебя тут куркулятор?

– Ну, ты даёшь, гы-гы! Пятнадцать с утра было! – тут и в столбик считать не надо, в уме – элементарно, и я просто хренею с тех, кто к этому не приучен. И не лень же всякий раз за куркулятором лазить!

– Значит, пятнадцать градусов долготы приходится на час, а один градус…

– На четыре минуты, – подсказал я ему, не дожидаясь, покуда он повторит мой подвиг. – И тогда – это в худшем случае, если определяться придётся как раз перед самой корректировкой часов – я нагрёбываюсь на полградуса. Градус – берём по максимуму – сто одиннадцать километров, если мне склероз не изменяет. Полградуса – пятьдесят пять с половиной километров.

– Ну да, получается так. Но это же в теории – если ты в самом начале выставил часы ровно в полдень секунда в секунду, а их убегание у тебя за неделю тоже ровно две минуты секунда в секунду.

– Да брось, Серёга, хрень всё это! Наблюдатель засёк полдень по солнечным часам, звякнул в колокол, я снимаю часы с руки, подвожу до двенадцати с поправкой на отсчитанные с момента звонка секунды – максимум на несколько секунд нагребусь. Ну так я же и не на экваторе буду, и реальный градус будет меньше – примерно то на то и выйдет.

– Допустим. Но ведь и полсотни километров – дистанция немалая. Сколько там высота мачты у финикийской гаулы? Ладно, пускай будет десять метров. Горизонт для них по таблице не помню, а искать её или по формуле считать лень, но думаю, что где-то около десятка километров – в пять раз меньше. Горный пик какой-нибудь ты увидишь, а вот низменность вроде кораллового атолла – хрен.

– Это с мачты. Напряги-ка память. Помнишь, когда Акобал нас в самом начале подобрал на берегу и в Гадес вёз, что мы у него на палубе видели?

– Да мало ли чего? У него там до хренища всякой всячины было…

– Среди которой ты не обратил внимания на малый БПЛА.

– Чего, чего?!

– Беспилотный летательный аппарат.

– Мля, Макс, ты табак курил или коноплю? Сам-то понял, чего сказал?

– Понял, не беспокойся. Чёрненький такой, в плетённой из прутьев клетке. Может, даже и говорящий, но я не проверял и спросить как-то не удосужился…

– А, вот ты о чём, гы-гы! Ворон!

– Ага, он самый. Ну и чем он тебе не малый БПЛА? Викинги им тоже охотно пользовались. Если земля по расчётам близко, но её ни хрена не видать, выпускали своего ворона, он взлетал повыше, засекал землю и летел к ней, а они плыли тупо следом за ним.

– Ну, можно и так – если он точно к земле полетит. А оно ему сильно надо, если он совсем ручной?

– Серёга, если тебя несколько дней продержать в клетке, кормя одной рыбой – как ты поступишь на его месте? Да он после этой настозвездевшей рыбы любому червяку или кузнечику на суше рад будет!

– Ну, тоже логично…

– Ещё бы! Теперь давай-ка мы вот что прикинем. Чтобы определять эту долготу было полегче и не нагребаться в навороченных пересчётах, мои часы обязательно должны быть выставлены по Гринвичу?

– Ну, не обязательно. Можно по любому месту с точно известной долготой, но тогда – ты прав, придётся пересчитывать. Поэтому – да, лучше всего сразу выставить их по Гринвичу и не париться.

– Так, а где тут у нас этот грёбаный Гринвич проходит?

– Сейчас глянем, – он принялся рыться в дебрях содержимого своей флэшки, – Ага, вот! – на экране появилась карта побережья Алжира, – Вот, смотри, Мостаганем у самого Гринвича, только чуток восточнее. На глаз – и четверти градуса разницы не будет. Доставай свою карту с финикийскими городами, найдём его – и никаких проблем…

– Мыылять! – вырвалось у нас обоих, когда мы развернули местную кожаную карту этого же региона с нанесёнными на неё финикийскими городами-колониями. Хрен нам там, а не Мостаганем! Есть Икосиум на месте современного Алжира-города, есть Иол на месте Шершеля чуть западнее его, Гунугус – ещё немного западнее, есть наконец даже Картена на месте современного Тенеса, но и она заметно восточнее Гринвича, и всё это – «недолёты», а дальше – практически один только Руссадир на месте уже марокканской Мелильи, и это уж очень далёкий «перелёт». Может, и есть что-то финикийское на месте нужного нам Мостаганема, но настолько незначительное, что нанесения на карту оно не удостоилось. А самим нужное место искать – так мелким подробностям береговой линии на современной карте верить нельзя. Изменились они за добрых два тысячелетия – вплоть до полной неузнаваемости. Мыылять!

– На хрен нужен этот грёбаный Алжир! – приговорил я целую страну. – Глянь, в Испании вон тот мыс практически на Гринвиче! Что у нас там за хрень?

– Мыс Нао? Ага – как раз то, что нужно! Сейчас найдём… Так, Дения и Альтеа, обе ещё ближе к Гринвичу, чем тот алжирский Мостаганем. И Юлька как-то говорила, что там какие-то греческие колонии были небольшие – я только их названий не запомнил. Их, правда, могли и карфагеняне давно разрушить, как и Майнаку, когда греков из Испании вытесняли, но и в этом случае развалины там точно отыщутся. Но могли в принципе-то и просто подчинить и налогами обложить – это на месте Майнаки они собственный город построили, а возле мыса Нао ничего финикийского не завелось. Скорее всего, стоят себе спокойно на месте, как и стояли…

– Так, значит, туда прошвырнуться? И насколько я там с Гринвичем нагребусь, если буду где-то между ними мерять?

– Да на несколько километров максимум – уж точно в пределах этого десятка, что с мачты в море видны. Но только там ведь римская территория…

– Мля! В натуре! Причём Ближняя Испания, в которой у нас вообще никакого блата нет. В Дальней-то хоть ксива от проквестора преторского немножко помогала, но то – уже другая провинция с другой администрацией, которая в Ближней Испании никому ни разу не указ.

– Угу. А ещё там сейчас и «тот самый» Катон, который очень неровно дышит к Карфагену, и совать башку прямо ему в лапы…

– Вот именно – ну его на хрен! А по весне, когда у них уже пересменка будет – могу уже и не успеть…

– Стоп, Макс! Дураки мы с тобой оба! На хрена нам с тобой вообще сдался этот грёбаный Гринвич? Нам нужно просто ЛЮБОЕ место с точно известными координатами! И у нас есть такое буквально под боком! Ну-ка, сейчас… Вот! Читать русским по белому умеешь?

– Так-так… Географические координаты Карфагена: тридцать шесть градусов, пятьдесят одна минута и сорок секунд северной широты и десять градусов, девятнадцать минут и пятьдесят четыре секунды восточной долготы… Мля! Откуда?! Вот только не говори, что и этим для форумных срачей обзавёлся!

– Обижаешь, начальник, гы-гы! Я ведь, собираясь в этот отпуск, уже заранее и о следующем отпуске думал! В Турции был, в Египте был, в Испанию как раз собирался, а над следующим мозговал – то ли в Грецию куда-нибудь, то ли в Тунис. Ну и обзаводился информацией заранее, в том числе и координаты до кучи – раз указаны, так отчего же не скачать? У меня тут и координаты Кадиса есть, если хочешь – тоже сейчас найду. Просто думаю, что в Гадесе тебе будет уже не до того.

– Я тоже так думаю – наверняка, как и в любом серьёзном деле, сюрпризов в последний момент всплывёт столько, что впору будет за башку хвататься. Так, значит – чего мы имеем?

– Ну, на шесть секунд можно смело положить хрен с прибором – это заведомо в пределах 200 метров, а у тебя погрешность замера ну никак не меньшей выйдет. Поэтому спокойно округляем и получаем 10 градусов и 20 минут – одна треть градуса – восточной долготы. Градус долготы у нас – это четыре минуты по часам. Значит – сорок минут плюс одна треть от четырёх…

– Сорок одна минута и двадцать секунд разницы с Гринвичем.

– Точно! И раз долгота восточная – в Гринвиче поддень наступает позже как раз на это время. Соответственно, в полдень здесь ты выставляешь часы не на двенадцать, а на двенадцать – сорок одну – двадцать, и это будет точное гринвичское время.

– Ага… Стоп! А точно? Не наоборот?

– Дык, а чего не так-то?

– В Карфагене же полдень РАНЬШЕ, чем в Гринвиче? Мы-то в Карфагене, и ты мне в КАРФАГЕНСКИЙ полдень предлагаешь выставить ГРИНВИЧСКОЕ время ПОСЛЕ полудня, который там ещё не наступил.

– Мля! Нагребался! Естественно, с точностью до наоборот – для гринвичского времени в Карфагене разницу вычитаем. Ставишь здесь в полдень…

– Одиннадцать – восемнадцать – сорок?

– Ага, как раз их. И вот тогда в гринвичский полдень они у тебя как раз ровно двенадцать и покажут.

– Ну, вроде теперь всё правильно. Только «здесь» – это где конкретно? Ты ведь мне координаты СОВРЕМЕННОГО Карфагена показал?

– Да, пригород Туниса. Но он на месте старого римского Карфагена, а его центр – храмы и общественные здания – строился на месте срытого холма Бирсы, где сейчас у нас цитадель города. Кого попало туда не пускают, и меня хрен кто туда пустит, но ты-то у нас – зять олигарха или на хрена? И твой тесть – пока что ещё член Совета Ста Четырёх. Что он тебе, пропуск на Бирсу не выправит?

– Скорее всего – легко. Может быть, даже и с храмовыми жрецами тамошними договорится, чтоб на больших и точных храмовых часах с помощью квалифицированного дежурного жреца местный полдень засечь…

10. Нелёгкая доля прогрессора

– Вы, господин и госпожа, с ума сошли! – тихонько сообщила нам Софониба, войдя вслед за нами в воду и принимая от нас выкупанного в морских волнах карапуза. – Брррр! Зима же, а вы и сами плещетесь, и ребёнка туда же! Мне – и то холодно!

– Если хочешь быть здоров – закаляйся! – ответил я ей. – Голой задницей на лёд – и катайся!

Велия расхохоталась, а маленький Волний скуксился на руках у бастулонки и заверещал, просясь обратно в воду. Пришлось мне забрать его у неё и снова несколько раз окунуть – к его полному восторгу. Мля, ну весь в меня! Я и сам, насколько себя мелким помню, холода в воде не ощущал и всегда хотел купаться ещё и ещё, да мать всё время из воды выгоняла, не дав даже толком во вкус войти. Но – хорошего понемногу, уж больно мал мой наследник. Мало ли чего, вдруг в натуре переохладится?

– Меня и подольше купали, – заметила моя супружница. – Хотя, конечно, уже не такой маленькой и не среди зимы. Но зато не здесь, а в Испании – даже в той речке, где ты за мной подглядывал, хи-хи!

– Ну, зима – она и в Африке зима! – решил я в конце концов. – А идём-ка лучше, позагораем под тёплым февральским солнцем, гы-гы!

Солнце-то, хоть и зимнее, но всё же африканское. Мелкого, конечно, вытерли насухо – хорошо растёрли, дабы разогрелся, а сами попросту обсохли. Красота ведь, кто понимает! Особенно забавна реакция наших баб-попаданок. Наташка визг подняла, когда Володя, передав служанке их трёхмесячную Ленку, предложил ей искупаться, а уж Юлька Серёге ещё и затрещину залепила, после чего просветила его по вопросу его родословной за последний добрый десяток поколений. Антигона Васькина, глядя на Велию, захотела было окунуться тоже, но потом взглянула на свой выпирающий живот и передумала. В общем, в полном составе искупалось только моё семейство.

– Ты, Канатбаев – сам чокнутый и жену себе выбрал чокнутую, и потомство у тебя с ней – такое же! – просветила меня Юлька.

– Ага, яблоко же от яблони далеко не падает, – согласился я с конструктивной составляющей ейного рецидива троллинга. – А ты – жди посреди Африки лета и думай, почему фрицы не взяли Москву.

– Оттого, что кто к нам с мечом придёт – с ним и замёрзнет, – разжевал ей на всякий случай Серёга.

– Ещё один умник выискался! – переключилась на него его благоверная.

Аккуратно опуская сына с рук на расстеленную подстилку, я в очередной раз убедился в наличии наследственного эффекта, и мы с Велией обменялись понимающими кивками и улыбками – не зря заморачивались с ней при его планировании. Когда берёшь Волния на руки, отрывая от чего-то, для него увлекательного, так он ощущается гораздо тяжелее, чем есть на самом деле. Из воды вынимал, так казалось по весу, что двухлетний уже пацан, хотя ему и до года ещё далеко – только летом исполнится. А вот когда он сам из рук Софонибы обратно ко мне запросился – так когда я его принимал, показалось, что вообще почти ничего не весит. Ходить – не ходит ещё, только ползает, но когда на руки просится – легко на ножки встаёт и кажется лёгким, как пушинка. Пожалуй, оно нам и к лучшему, что мы в античном мире, где традиции взвешивать детей как-то не завелось. В нашем современном – хрен бы мы скрыли эффект антиграва от тех, кому знать о нём не положено…

– Ты из собственного ребёнка собственными руками земноводное делаешь! – отчехвостив Серёгу, Юлька снова переключилась на меня.

– Человек произошёл от водоплавающей обезьяны, – наставительно заметил я ей. – И глупо было бы не развивать унаследованную от предков способность, которая не раз ещё пригодится в жизни.

– Ты бы свою ещё вообще в воду рожать заставил! И как ты не додумался, а?

– С чего ты взяла, что я до этого не додумался? Очень даже додумался, но на память и на телефоне информации было недостаточно – дома она у меня вся осталась на домашнем компе, а местные повитухи в этом ни разу не копенгаген, а тут ещё нас троих в Испанию послали…

– И правильно сделали! Наворотил бы ты тут со своей идеей-фикс… Кого ты начитался? Харди или Никонова?

– Ну, Харди-то со своей притянутой за уши морской гипотезой идёт лесом, а с нормальной пресноводной я ознакомился ещё до Никонова, точнее – до его источников. Ян Линдблад её первым озвучил.

– Разве? – удивилась Наташка. – Он же вроде натуралистом-любителем был, а не антропологом. Про птичек писал, про зверушек всяких…

– Его последняя книга – «Человек – ты, я и первозданный». Её русское издание было очень ограниченным тиражом, поэтому малоизвестно. Даже в библиотеки не во все попало, а уж в свободную продажу – вообще мизер. Я читал в библиотеке, а потом купил свой экземпляр на барахолке с рук – каким-то чудом, не иначе. Прикинь, вот буквально за день до моего подхода к продавцу ему её прежний хозяин принёс и попросил продать. А в интернете электронная версия только в последние годы появилась…

– В чём там суть?

– В миоцене ведь – ближе к концу – климат сухим стал, и площадь тропических джунглей здорово съёжилась. В зоне саванн остались только узкие галерейные леса вдоль рек и вокруг озёр, и тем человекообразным, что оказались в них, пришлось полуводный образ жизни осваивать. И так где-то с восьми и до четырёх миллионов лет назад, то бишь от рамапитека и до австралопитека. Вот за четыре, считай, миллиона лет и выработались все наши отличия от всяких там шимпанзе со всеми прочими орангутангами. Ну, кроме мозгов, конечно. Все эти его выкладки слишком долго рассказывать, проще прочитать – у меня на флэшке есть.

– Но ведь он же не настоящий учёный?

– И что с того? Раскопали уже евонного гипотетического Икс-питека. Датировка черепа – семь миллионов лет. Озеро Чад тогда покрупнее нынешнего было, так раскопали там, где тогда вода всё время стояла, вдали от берега с лесом. Сама посуди, что делала бы нормальная древесная обезьяна посреди озера? Её ведь в воду вообще хрен загонишь!

– А чего – логично, если вдуматься! – поддержал Володя.

– Нет, вы все с приветом! – выпала в осадок Юлька.

Потом, покуда слуги разводили костёр и поджаривали шашлык, мы неизбежно переключились уже на обсуждение предстоящего нам с Васькиным трансатлантического круиза. И снова я – уже традиционно – оказался у Юльки сволочью и эгоистом. За что? А за то, что картошку ей в Америке добывать не захотел. Соскучилась она тут, видите ли, по варёному и жареному картофану. А кто из нас, спрашивается, не соскучился?

– Юля, ну подумай ты наконец своей бестолковкой! Мы в Вест-Индию плывём, на Антильские острова. Скорее всего, как я сильно подозреваю – на Кубу. А картофан – в Андах, в Перу, где инки, которых, кстати, ещё и в помине нет, – попытался я её урезонить. – Вот и прикинь, где та Куба и где Перу. Карту представляешь? Сама-то хоть понимаешь, чего хочешь? Это же поход через всю Центральную Америку и половину Южной, да ещё и с парой десятков людей от силы. Да все эти тамошние чингачгуки с гойкомитичами, на человеческих жертвоприношениях своим богам помешанные, только и ждут от нас такого подарка судьбы! Там сам Кортес со всем своим войском хрен прошёл бы! Писарро – и тот морем до самого Перу плыл из давно завоёванной и замирённой Панамы. Двести человек в военной экипировке шестнадцатого века – в стальных кирасах и морионах, с толедскими шпагами, с лошадьми и огнестрелом. Как говорится – почувствуй разницу…

– Да понимаю я это, не держи ты меня совсем уж за дуру! Но почему ты решил, что картошка ТОЛЬКО в Андах? Может, она давно уже и в Вест-Индии есть? Кукуруза же из Центральной Америки аж до Великих озёр и до того же Перу распространилась.

– Ну, во-первых, если европейцы уже застали кукурузу в районе Великих озёр к концу шестнадцатого века – это ещё вовсе не значит, что она есть там сейчас. А во-вторых – мы-то говорим о картофане. Кортес его в Мексике не обнаружил, и вывезли его испанцы только из Перу.

– Так это они культурную уже картошку оттуда вывезли, а дикая ведь может и в Мексике расти. Ну, не окультурили индейцы её там, не возделывали, а солдаты Кортеса на дикорастущую внимания не обратили – разве не могло такого быть? Так они не знали, что это такое, а ты знаешь. Как она выглядит, видел? А ты, Хренио? Наташа, у тебя хоть есть картинка на телефоне?

– Не парьтесь, знаю. Сам в детстве у деда на огороде копал, а на краю посёлка и одичавшую видел. Но ты хоть представляешь себе клубни дикого картофана? Картинку из школьного учебника ботаники за пятый класс помнишь? Клубеньки величиной с грецкий орех в лучшем случае! Ты представляешь, каково их такие на хорошую кастрюлю или на хорошую большую сковородку начистить?

– Тоже мне проблему нашёл! Сам чистить собрался, что ли? У тебя рабы есть! Сколько прикажешь им – столько и начистят!

– Ага, первые несколько дней. А потом – или сбегут на хрен, или повесятся от такого кошмара.

– Ну так мы же потом селекцию проведём – будем отбирать клубни покрупнее и сажать только их…

– Юля, ну тебя в задницу вместе с твоей селекцией! – вмешалась вдруг в спор Наташка. – Андские индейцы фиг знает сколько поколений эту картошку окультуривали! Ты думаешь, там дело ТОЛЬКО в размерах клубня? Если бы! Он у дикой картошки ещё и ядовитый! Его промораживать надо как следует, чтобы отрава разложилась, и всё равно он остаётся горьким на вкус. Так нам его тут ещё и проморозить негде – нет у нас здесь высокогорья с морозами. Ту современную картошку, которую ты хорошо знаешь – уже не горькую, а нормальную – голландцы только в семнадцатом веке вывели, и только после этого она повсюду распространилась и этим «вторым хлебом» стала. И кстати, Макс прав насчёт проблем с чисткой, хоть тоже и не знает всего. Клубни – мало того что мелкие, так они ещё и неудобной для чистки формы и сплошные «глазки». Чистить такую картошку – одно мучение.

– Но ведь голландцы же справились?

– Справились – за целое столетие. И это не с нуля, а доделывая работу многих поколений перуанских индейцев. А ты что, собралась повторять их подвиг с целью самой покушать? Не смеши мои тапочки! Что-то другое надо… Маниоку на Кубе возделывали, кассавой ещё называлась, и у неё клубни крупные, но тоже горьковатые – не то…

– Стоп! Нам тут с вами шашечки или ехать? – вернул я баб к сути. – Нам ведь не смотреть, нам есть. Важны вкус и удобство в готовке, а как выглядит внешне – плевать и чихать с высокой колокольни!

– К чему ты клонишь? – заинтересовались обе.

– «Картофельный» банан. В сыром виде он вроде бы не употребляется, только варится, жарится или печётся, и на вкус как раз похож на картошку.

– Да, есть такой, – припомнила Наташка. – Овощной или «плантейн». Но ведь в Америке-то бананов нет, их только испанцы с португальцами туда завезут. Разве только на тихоокеанском побережье Южной – есть такая версия, что туда могли ещё в древности из Южной Азии завезти. Но ведь ты же туда переться не собираешься.

– Так через Канары же, скорее всего, будем плыть. А у того же Линдблада в том же самом «Человеке» я читал, что те бананы – в том числе и «картофельные» – в Америку как раз с Канар и завезены. Выходит, там они должны быть. А если сами найти не успеем, так финикийцы же туда плавают – можно заказать им, чтоб нам привезли. Мало ли, вдруг и тут их акклиматизировать удастся?

– В Алжире бананы выращивают, – вмешался Серёга. – Ну, точнее – будут их там выращивать в наше время – я читал в туристическом справочнике. Просто в Алжире они вырастают мелкими и почти несладкими, так что никому не нужны и на экспорт не идут, и из-за этого мало кому известны. Но нам-то с вами какая разница? Нам их вместо картошки лопать, гы-гы!

– Закатайте оба губы обратно – СЕЙЧАС на Канарах бананов нет. Никаких – ни десертных, ни овощных, – испортила нам настроение Наташка. – Их туда только испанцы или португальцы из экваториальной части Африки завезут. Но и там их тоже ещё нет – в Африку их только арабы завезут – из Индии. Только в Индии сейчас и есть ближайшие к нам бананы…

– Да, вроде бы Плиний в имперские уже времена писал, что привозят из Индии, – припомнила Юлька. – Сушёные, наверное – свежие-то ведь без холодильника подолгу не хранятся, быстро портятся…

– Так то ж в имперские времена? Ну, если я правильно понял логику, то начиная с позднереспубликанских? – уточнил я.

– Ну да, когда у римского нобилитета появилась мода на дорогостоящие пиры с редкими деликатесами.

– Именно! И соответствующий спрос на них. А сейчас его же нет, и наживаться посредникам не на ком. Поэтому и сохранение монополии на обыкновенный и никому не интересный индийский ширпотреб их пока не сильно волнует. А если сыграть на этом, да заказать тем же птолемеевским египтянам семена или саженцы из Индии привезти – типа, хотим развести у себя на корм скоту и рабам?

– А что, может и сработать, – задумчиво проговорила Юлька.

– Вот и прекрасно. Этим и займитесь тут на досуге, пока мы с Хренио будем в Америке хулиганить, а Володя – в Испании.

– Издеваешься?

– Шутю. Знаю, что хрен справитесь. Занимайтесь лучше тем, в чём соображаете – вам тут и этого хватит за глаза. Поговорю с тестем – может, он по своим каналам это дело организует…

– Как с шёлком?

– А что, разве плохо организовал? Торговля идёт себе, деньги капают, крыша – надёжнее и не бывает. Ещё и с выращиванием коконов он нам помогает – считай, добрая четверть сырья нам от него идёт. Не жадничай, двадцать процентов за всё это – дешевле только даром.

– Ага, это тебе легко не жадничать, когда вы с Велией пятьдесят процентов на этом деле имеете! А каково нам с нашим десятком процентов?

– Которые ты почти все целиком берёшь натурой на пошив всё новых и новых тряпок, – съязвила Наташка.

– А ты, можно подумать, не обновляешься! Ленку вон свою – и ту в шёлковые пелёнки заворачиваешь. Макс вон поболе нас вместе взятых имеет, а своего так не балует.

– Поэтому и имею поболе вас вместе взятых, – хмыкнул я.

– А зачем мне каждый день в шёлке ходить, когда зима, и мух с комарами почти нет? – добавила Велия. – И зачем каждый день во что-то другое рядиться? Соседки у нас и по неделе одно и то же носят, и ничего.

– Ты и мне предлагаешь так же? Сама через день переодеваешься.

– А куда же чаще-то? Весь дом сундуками заставить и каждый день самой же об них и спотыкаться? Надо же и меру знать…

– Это моё дело!

– Тогда не жалуйся на маленькие доходы.

– У вас с Максом доля в пять раз больше!

– У нас с Володей – столько же, сколько и у вас, но нам-то почему-то хватает, – заметила Наташка.

– Так тебе Макс ещё и как инженеру-зоотехнику платит!

– Так за работу же, а не за просто так.

– Можно подумать, ты при этом перетрудилась!

– Тебе, Юля, тоже работу дать? – поинтересовался я.

– Обойдёшься, эксплуататор! Хватит с тебя рабов!

– Ну, как знаешь, – в принципе я предвидел подобный взбрык, и мне ей было что предложить, если вдруг сподвигнется на подработку.

Не уборщицей, конечно, и не «принеси-подай», даже не секретуткой, хотя тоже работа непыльная, скажем так. Расширение шёлкового бизнеса тормозила, как и на Косе, нехватка сырья. А расширение шелководческих ферм требовало для них дополнительного обслуживающего персонала, но отбирать приходилось единицы, обладавшие врождённым талантом к этому делу, и это было задачей весьма непростой. Юлька же с её современным педагогическим образованием, пускай даже и не законченным, могла и отбор людей мне облегчить, и доходчивые учебные методички разработать, на тупых орясин рассчитанные. Ну, раз не хочет вести трудовую жизнь буржуазного специалиста – как-нибудь обойдёмся. Рам, мой главный шелкоткач, продолжающий при этом работать и сам, с тремя хорошими помощниками-ткачами вполне справляется, да и Мунни двумя десятками прях руководит пока успешно. Уже, можно сказать, небольшая текстильная мануфактурка на базе простой мастерской развернулась…

Как мы и предвидели, почтенные римские матроны после отмены того Оппиева закона как с цепи сорвались. Торгующий нашим шёлком карфагенский купец уже чуть ли не на коленях меня умоляет увеличить поставки – сметают всё. Цена уже на пятую часть выросла – один хрен сметают, и на следующий год торговец уверенно прогнозирует рост цены до полуторного размера от исходной. Даже на осенний рейс решился, едва только у нас накопилась очередная партия товара, и расторговался, по его словам, за три дня – ещё никогда раньше такого не было. Римским матронам, мужья которых нахапали несметные деньжищи в последних войнах, есть чем платить за свои хотелки, и спрос – огромен. Есть куда расширять дело, которое обещает оказаться даже ещё прибыльнее, чем я рассчитывал первоначально.

И хотя с выведением породы безволосого походного шелкопряда дело пока не очень-то ладится – короче стала его жгучая ядовитая волосня, заметно короче, но всё ещё слишком длинная, остающаяся в коконе – обычный дубовый размножается вполне себе успешно – только новые фермы с обученной обслугой подавай. Ну и корм, естественно. Уже все межевые полосы между полями кустарниковым дубом позасаживали – всё чаще приходится прибегать и к этому резервному источнику дубовых листьев. Ну так зато и объёмы продукции нарастают. Пока они ещё далеко не те, чтобы с прядильно-ткацким оборудованием прогрессорствовать. Пряхи на индийских колёсных прялках прядут, ткачи – на индийских горизонтальных станках ткут, и уже это для античного Средиземноморья – вершина текстильного хайтека, в реальной истории так на всё Средиземноморье и не распространившаяся. Вот что значит дармовой рабский труд! Большинству-то ведь проще повышать производительность, погоняя рабов, а не совершенствуя оборудование. И для Средиземноморья с его мягким климатом и многолюдьем – хватает. Как при этом римские ткачи ухитряются на своём примитивном ВЕРТИКАЛЬНОМ станке ткать пятиметровую римскую тогу – это у них надо спрашивать. Индусы ведь оттого и заморочились более продвинутым горизонтальным станком, что длина традиционного индийского бабьего сари – до шести метров доходит. А у индусов ведь ни разу не рабы, у них ведь свободные ремесленники-индивидуалы над этой работой корпят, вот и позаботились умные головы об элементарном удобстве работы для собственных рук. Повышение производительности тут уже просто дополнительным бонусом оказалось. А хвалёные цивилизаторы-римляне – ну, дело хозяйское…

Над другой техникой мозги сушить приходится. Токарный станок с суппортом, хвала богам, осилили – предельно тупым методом «пилите, Шура, они золотые». А вот с проклятым электричеством пришлось поизвращаться. Ну не по моей оно части, мля, и никогда я толком тонкостями этими электротехническими не интересовался. А напрасно, как выяснилось. Ну кто мог подумать, что понадобится? А понадобилось, мля! Даже не доходя до проклятых электроизмерительных приборов, с которыми особая песня, начиная с самых азов! Прежде всего – эта грёбаная «багдадская» батарея. Нет, ну сама схема-то её принципиальная вполне работоспособна, но вот её конкретная традиционная конструкция оказалась весьма далёкой от оптимума. Хоть и не пожалели золота на электрод с хорошей рабочей площадью, а работает – еле-еле. Оказалось, что не только в правильном подборе металлов гальванической пары порылась собака. Нужна ещё для оптимальной работы, как мы потом разобрались, и циркуляция электролита. А это – куда больший объём ёмкости под него и какая-никакая мешалка. Для неё в конце концов соорудили этот пресловутый архимедов винт, не очень-то подходящий в качестве водоподъёмного насоса, но с самым обыкновенным перемешиванием жидкости вполне справляющийся. Только решили эту проблему – другая нарисовалась. Мы-то думали, что по рисункам простейшие амперметр с вольтметром с налёту осилим, а оказалось – хрен там. Нелегка, мля, доля античного прогрессора-самоучки! Обломились же мы на обыкновенной, казалось бы, проволоке для электромагнитных катушек – слишком толстой она у нас выходила, и прибору не хватало чувствительности. Кованая ведь, даже с последующей калибровкой по шаблону, которой в античном мире как-то не заморачиваются, меньше трёх миллиметров по диаметру у нас не выходит. Но для кольчуги, учитывая низкое качество античного железа и необходимость пробивать в расплющенных кончиках кольца отверстия под заклёпку меньше и не нужно. Бывает, что и вовсе режут тонкий лист металла на полоски, которые потом скручивают – высококвалифицированный мастер даже до двух миллиметров способен таким манером диаметр проволоки довести. Но и его тоже для электротехнических целей слишком много. Сделав наконец токарный станок с суппортом, мы выточили бронзовые прокатные валки с канавками разного размера. Миллиметр примерно – максимум, чего удалось получить на них для меди. Тоньше – уже только через фильеры протаскивать, а как мне их сделать, те фильеры? Сверлить-то ведь тонкие отверстия мне банально нечем. Для электроэрозии – электрод нужен, а это та же самая тонкая проволока – даже ещё тоньше, поскольку ещё и межэлектродный промежуток в пару десяток – десятых долей миллиметра, если кто не в курсах – в обычном электроэрозионном процессе присутствует. В принципе-то можно его уменьшить до мизера, у нас на заводе даже отверстия в восемь соток прожигали, но это – опять же, проволочный электрод, который надо ещё откуда-то взять, да ещё тут нужен и уменьшающий межэлектродный зазор хитрый подбор режимов, в котором я ни разу не копенгаген. Словом – помечтали тут о хайтеке, а теперь закатываем губы обратно с этой электроэрозией, как и со сверхтонким сверлением. Не по зубам.

Всё, что мы пока реально можем – это пробивать в мягком металле закалённым стальным шилом. В счастливом хулиганском детстве я как раз этим предельно архаичным способом запальные отверстия в медных трубках своих детских самопалов проделывал, и как раз его мы применили, когда делали свой здешний примитивный огнестрел. Не подвёл меня этот способ, казалось бы, и с фильерами. Пробил я в них отверстия круглым шилом, развернул заходные и выходные конуса трёхгранным – всё как у людей. Почему «казалось бы»? А потому, что – опять же, собака порылась в нюансах. Пробить ведь я могу шилом только мягкий металл, отожжённый, а для работы твёрдость нужна, иначе одноразовых фильер хрен напасёшься. Значит – термообрабатывать её надо, а это – какой-никакой, а всё же слой окалины. Даже для бериллиевой бронзы он ни разу не нулевой, да и исходное отверстие я не любое пробить шилом в состоянии – сломается слишком тоненькое остриё. Твёрдая-то инструментальная сталь вроде лаконской – она ведь хрупкая, зараза. Короче – полмиллиметра только примерно получить удалось, пять десяток – с точностью «строго на глаз», потому как штангенциркуля у меня нет. И хоть глаз-то у меня на такие вещи ещё с завода намётан, и сильно не нагребусь, но хрен ли с того толку? Серёга порылся в своих шпорах на флэшке и вывалил меня в осадок, объявив мне, что для потребных нам целей и одной десятки в диаметре может многовато оказаться – пять соток желательно иметь для надёжности. Такую «волосинку» я даже пытаться сделать не стал – ясно же как день, что хрен осилю. А на хрена, спрашивается, зря напрягаться? В общем – облом с нормальными амперметром и вольтметром у нас вышел капитальный. Я уже склонялся к мысли плюнуть и рискнуть каким-нибудь из наших аппаратов, попытавшись зарядить их наобум, методом тупого подбора количества батарей, добавляя в цепь по одной, пока не заработает, когда Серёга нарыл, что сам Ампер, оказывается, не имея ещё прибора для полноценного замера силы тока, оценивал этот ток опосредованно – через отклонение стрелки поднесённого к проводнику с током компаса. Мля, ну какого ж хрена он сразу этого не нашёл!

Компас же нам один хрен требовался, и не в одном экземпляре – как для той же самой трансатлантической навигации нам с Васькиным, так и Володе для ориентирования на местности в предстоящей ему испанской командировке как раз по его прямой военной специальности. Легко намагничиваемая дешёвка со стрелкой из малоуглеродистой стали тут не годилась – что легко намагничивается, то и перемагничивается без особого труда. Ни ему для богатой месторождениями магнитного железняка Испании, ни нам для замера тока через создаваемое им магнитное поле, слабенький хреновый компас непригоден. А посему, если уж что-то делать – так вещь, а не говно. Вещью и занялись. Сперва хотели из цельного куска магнитного железняка стрелки выгрызать, да опять обломились – среди привезённых мной из Испании кусков только пять подходящих и нашлось, а нам больше требовалось. Хрупкий он, этот магнитный железняк, и сломаться стрелка из него может запросто. Значит, и нам с Хренио запасные компасы желательны, а это уже четыре штуки, и Володе парочка, а это уже шесть, и тут для электрозамеров хоть пару, но вынь и положь. Восемь штук нужно минимум, а лучше бы, если по-хорошему – так и все десять. Поэтому решили идти другим путём. Это малоуглеродистая железяка – материал магнитомягкий и для наших целей малопригодный, а вот хорошо науглероженная и закалённая – это совсем другое дело. Особенно, если охлаждать стрелку при закалке не абы как, а уже развёрнутой по оси «север-юг», тем самым уже намагничивая её в магнитном поле шарика. А потом уж и дополнительно намагнитить не полениться. Способ отыскали, порывшись в шпорах на флэшках – уж что-что, а тема компаса для всех попаданческих форумных срачей весьма актуальна. Мы с Серёгой от души поржали, когда выяснили, что и на моей флэшке, и на евонной оказалась одна и та же статья из «Юного техника» про опыт с намагничиванием стального пера от допотопной перьевой ручки с помощью предварительно намагниченной в магнитном поле шарика кочерги.

Железной кочерги у нас не оказалось – приличные люди в античном социуме бронзовыми пользуются, а мы-то – уж всяко люди солидные, не шелупонь какая-нибудь. Позориться, покупая на рынке дешёвую железную кочергу для нищебродов, мы не стали, да и маловата она была бы для нужных нам результатов, а взяли один из цельножелезных саунионов у наших испанских бодигардов, выбрав его подлиннее и помассивнее у самого здоровенного мордоворота. У сауниона ведь только сам наконечник хорошо науглерожен и закалён для бронебойности, а остальная его часть, от которой только вес большой нужен – малоуглеродистая и сырая. Нам же как раз это и требовалось. Саунион вместо кочерги и закалённые стрелки будущих компасов вместо перьев для письма – вот и все отличия от описанного в статье опыта. Выверили мы в полдень по солнечным часам ось направления «север-юг», и покуда усердные помощники Диокла под его руководством закаливали уже изготовленные и науглероженные заранее стрелки компасов, мы сами с Серёгой занялись намагничиванием сауниона. Уложили его наконечником на север, затем приподняли его южный тупой конец на шестьдесят примерно градусов. В статье-то рекомендуется на все семьдесят, но это для среднероссийских широт, а смысл, как мы его поняли, в том, чтобы нижний конец как можно точнее на магнитный полюс шарика был направлен. Карфаген же значительно южнее, и для него угол должен быть поменьше. Приподняли его, ещё раз выверили направление и наклон, да и звезданули несколько раз по приподнятому тупому южному концу от души молотком. У вышедшего из мастерской – чтобы доложить мне об успешной закалке стрелок – Диокла отвисла челюсть, когда намагниченный нами саунион притянул наконечником лежащий на земле молоток, и мы ради хохмы приподняли его над землёй, гы-гы!

Но самый основной секс – намагничивание этим саунионом стрелок – был ещё впереди. Это нужно было делать не просто правильно – это нужно было сделать ещё и по многу раз для каждой стрелки. Чем больше – тем лучше. Работа же эта интересна лишь в самом начале, первые несколько раз – в силу новизны, а затем – нудная и скучная. Самим её делать не хотелось, а рабам доверить было боязно. Серёга долго ржал, когда я наконец придумал, как это сделать. Помощники у Диокла – ребята неплохие. Крепкие, не лентяи, сообразительные, любознательные, достаточно лояльные и дисциплинированные, но – типичные молодые шалопаи, ненавидящие скучную рутину, и в таких работах полагаться на их добросовестность было бы рискованно. Правила намагничивания стрелки компаса они усвоили с интересом и по нескольку раз потёрли каждую из них усердно и правильно – будущий северный конец от середины к острию об наконечник сауниона, развёрнутого и приподнятого, как и при намагничивании, а затем будущую южную часть аналогичным манером – об приподнятый тупой конец. А вот тереть дальше им было скучно, и тут-то я как раз и придумал, как обеспечить их усердие. В перерывах на отдых они обычно играли в кости – чаще всего на щелбаны по лбу. Я теперь постановил, чтобы впредь проигравший натирал по десять раз каждый конец каждой из стрелок, скрупулёзно соблюдая при этом все показанные им тонкости процесса. Теперь контролировать их не требовалось – хрен кто позволил бы проигравшему схалтурить при отбытии «наказания».

В общем, решили мы эдаким манером проблему и с собственно компасом, и со стрелочно-указательной частью электроизмерительных приборов. Амперметр-то по сути дела получался готовым – провод с замеряемым током, да компас, который надо просто каждый раз при замере подносить с одной и той же стороны на одно и то же расстояние одинаковым образом. Вольтметр – фактически тот же самый амперметр, только с мощным сопротивлением и подключаемый уже параллельно нужному участку основной цепи. Ну и проградуированный, соответственно, так, чтоб напряжение показывать. Нас эта тонкость один хрен не колышет, мы обе величины один хрен по азимуту компаса оценивать будем. Проблемой таким образом оставалось ещё сопротивление – как для вольтметра, так и для основной цепи, в которой только с его помощью – путём регулировки – и можно было бы выставить требуемый ток при отрегулированном ранее требуемом штатном напряжении. Нормальный реостат – это спираль из нихромовой проволоки, которой у нас не было. Но зато мы и не были ограничены ни его габаритами, ни весом, ни – в данном конкретном единичном случае – финансами. Тут-то нам и пригодились сделанные ранее фильеры для протягивания проволоки. Проволоку в них вытянули золотую, миллиметровой примерно толщины – и контакты окисляться не будут, и сопротивление чуть побольше, чем у меди. Агрегаты – мы их сделали на всякий случай три штуки – вышли у нас и громоздкими, и увесистыми, поскольку нам требовалась жесткость конструкции, и на габаритах и весе опорных площадок мы не экономили, зато нам переделывать их не пришлось – даже для вольтметра, хоть и почти впритык, но всё же хватило одного из этих наших самопальных горе-реостатов. После этого уже мы с Серёгой прорисовали все наладочные и основные электросхемы, проверяя себя и друг друга по нескольку раз и составили рабочие шпоры для последующей работы строго по ним.

Испытывали потом получившуюся в итоге монструозную систему на аппарате Володи. Наименее ценным из всех наших по его физическому состоянию и содержимому памяти был Наташкин, но та взвилась на дыбы и закатила истерику, в результате которой спецназер с тяжким вздохом согласился рискнуть своим. Хвала богам, всё у нас прошло нормально – замерили первым делом штатные напряжение и ток его аппарата, записали соответствующие им азимуты компаса, затем получили их же в собранной цепи питания и дозарядили аппарат спецназера под завязку. Аналогичная этой процедура для всех прочих наших аппаратов проблемы уже не представляла. Ну, не считая разве только расходников. Для расходующихся в процессе работы железных электродов мне пришлось прорисовать эскизы электродов и сделать проверочные шаблоны для Укруфа, которого я и озадачил изготовлением их солидного запаса. Гораздо более серьёзные затруднения вызвала у нас обыкновенная морская вода. Вид раба, набирающего в амфору и несущего в ней домой непригодную ни для питья, ни для готовки, ни для стирки солёную воду из моря не мог не привлекать внимания излишне любопытных глаз тех, кому знать о нашем техническом прогрессорстве не полагалось категорически. Между тем электролит требовал частой замены, и производить набор и пронос нужной для этого свежей морской воды скрытно оказалось практически невозможным.

Мы долго ломали голову, как бы нам тут обойти это не предусмотренное нами заранее препятствие, пока проблема вдруг не разрешилась сама собой. Ну, не совсем сама – мы этому всё же поспособствовали, хоть и совершенно ненамеренно. А вышло вот что. С приходом февраля стали чаще выдаваться ясные солнечные дни, а мы за дождливый сезон успели здорово истосковаться по морским купаниям. Ну и принялись навёрстывать упущенное по вине сезонной непогоды. Я и Велию к этому делу приохотил, она матери рассказала, та в доме у Арунтия проговорилась – и пошло-поехало. Уже через несколько дней гостящая в очередной раз у отца Мириам, едва прослышав о наших купаниях, тоже пожелала искупаться в морской воде. Но разве может дочь карфагенского олигарха и жена утического купаться в море подобно какой-то простолюдинке! Да где ж это такое видано! Вместо этого она послала к морю рабов с амфорами, дабы натаскали морской воды в одну из ванн арунтиевского мегарского особняка. Результат ей понравился – подозреваю, что исключительно за счёт оригинальности и новизны для Карфагена, но какая разница? Как только мне настучали об «очередном сумасбродстве этой неугомонной», я решил ковать железо, не отходя от кассы. Ведь какая превосходная маскировка получалась! Тесть ведь уже был наслышан краем уха о наших аппаратах – Велия сообщила мне об этом со слов матери. Кто нас заложил, мы могли лишь гадать, но раз уж мы один хрен спалились – тем лучше. Прихватив с собой свой заряженный коммуникатор, я заявился с ним к Арунтию, потребовал соблюдения полной конфиденциальности и устроил ему небольшой закрытый индивидуальный киносеанс.

Имевшийся у меня на флэшке научно-популярный фильм про Тиберия Гракха из БиБиСишного сериала о Риме изрядно впечатлил его, после чего я показал ему заодно и уменьшившийся уровень зарядки аппарата и кое-как растолковал на пальцах, что нужно для его восстановления и чем он может мне в этом помочь. В результате – вместо взбучки за экстравагантную даже по мегарским меркам выходку – Мириам вдруг получила полное отцовское одобрение, да ещё и пару-тройку прежних подруг к солёным «морским» ваннам пристрастила, так что теперь вид рабов, несущих в хозяйский дом морскую воду, никого больше на городских улицах не удивлял. Посмеивались, судачили, критиковали причуды мегарских богатеев, но и только…

Вот с чем у нас в нашем техническом прогрессорстве настоящая проблема – так это с огнестрелом. Нет, артиллерия-то казнозарядная нам удалась на славу. И в реальной истории ранняя огнестрельная артиллерия европейцев была казнозарядной. Сменные, до пяти на каждый ствол, зарядные каморы – те же самые унитарные снаряды по сути дела – обеспечивали тогдашним лёгким пушкам весьма приличную скорострельность, и только отсутствие полноценной обтюрации из-за безобразного качества исполнения кованых из железных полос орудий предопределило в конце концов переход на куда более мощную, но удручающе долго перезаряжаемую дульнозарядную артиллерию. Уж и не знаю, что в реальной истории помешало подключить к литью казнозарядных пушек поднаторевших на литье по выплавляемым восковым моделям бронзовых статуй искусных скульпторов Ренессанса. На мой взгляд, они-то уж были вполне способны решить проблему серийной одинаковости сменных зарядных камор и обтюрации, и будь тогда их знания и навыки востребованы в пушкарском деле – совсем иной, думается, была бы история европейской артиллерии. Но античные скульпторы по бронзе едва ли хуже позднесредневековых, и нам здесь не было ни малейшего смысла повторять заведомо тупиковый дульнозарядный путь европейских оружейников-пушкарей. Не ударяясь в ненужный гигантизм и не стремясь породить непременно сей секунд «вундервафлю», мы изготовили с десяток небольших, но скорострельных бронзовых кулеврин – очень лёгких, малого калибра, зато относительно длинноствольных. Собственно, это были даже не столько пушки, сколько гибриды пушек с крепостными ружьями – для начала вполне достаточно. Воевать ими с римским флотом мы не собирались, а дикарей за океаном при необходимости шугануть – хватит за глаза.

Но артиллерия, пускай даже и лёгкая малокалиберная – это ведь коллективное тяжёлое вооружение, которое на плече не очень-то потаскаешь, не говоря уже о скрытом ношении в подмышечной кобуре под плащом. А хотелось и компактных индивидуальных стволов. Конечно, у нас давно уже были и наши кремнёвые дульнозарядные пистоли а-ля восемнадцатый век, но хотелось-то ведь чего-нибудь получше – навроде револьвера. Мы попаданцы или на хрена? На худой конец – хотя бы уж капсюльный примитив вроде тех ранних моделей небезызвестного полковника Кольта. Увы, всё у нас упиралось в капсюль, точнее – в его отсутствие. Как мы ни тужились, сколько ни экспериментировали с нашим порохом, создать работоспособный и надёжный ударный состав на основе селитры нам так и не удалось. А гремучее чего-то типа ртути и ей подобного – это ж целая химическая наука! Не то чтоб совсем уж к ней не подступиться, всё-таки изучали, да и литература у нас какая-никакая имеется – та же самая «Поваренная книга анархиста», например. Ох и поржали же мы, когда оказалось, что она есть и у меня, и у Володи, и у Серёги! И не в том даже дело, что рецепты в той книге сырые и неполные, а по мнению некоторых – заведомо ошибочные, преднамеренная провокация, из-за которой подорвалось уже в нашем мире немало экспериментаторов-самоучек. Мы ведь взрослые люди, не пацанва неразумная, и технику безопасности знаем. Ничего страшного не случится, если не жадничать и каждый раз дозу готовить лишь на один капсюльный заряд. Но время, мля! У нас служба, у нас бизнес, у нас домашние дела, да и сами мы – нормальные семейные люди, а ни разу не эти фанатичные монахи-алхимики. Некогда нам фундаментальную пиротехническую химию с нуля воспроизводить! Урывками мы только и можем здесь прогрессорствовать, редкими и весьма нерегулярными урывками. И в результате – ну нет пока что у нас капсюля, и хоть ты тресни. А без капсюля – нет и полноценного револьвера.

Вообще говоря, барабанное оружие револьверного типа началось далеко не с Самуэля Кольта. Были в принципе до него и кремнёвые револьверы, и даже фитильное револьверное ружьё было. Проблема же в том, что все они были с одним единственным запальным механизмом, и для каждого выстрела требовалось вручную открыть крышку полки той каморы барабана, что располагалась на тот момент соосно стволу. Так это в лучшем случае просто открыть, а иногда и затравочный порох из пороховницы на полку непосредственно перед самим выстрелом подсыпать требовалось. Какая уж тут в звезду скорострельность и готовность к выстрелу! Оттого-то и не получили все эти тогдашние примитивные горе-револьверы широкого распространения, что та овчинка той выделки не стоила. Редкая и дорогостоящая статусная цацка весьма сомнительной практичности.

Для того, чтобы кремнёвый револьвер смог реализовать все свои преимущества многозарядного оружия, он должен на каждой из зарядных камор своего барабана иметь индивидуальные подпружиненные крышки-огнива. В принципе-то и такие конструкции были – трёх- или четырёхзарядные и с разомкнутой рамкой, держащейся только на оси барабана. С гладким стволом, естественно, потому как с нарезным такое изделие едва ли выдержало бы недетскую нагрузку при врезании пули в нарезы. Ну и хрен ли это тогда за револьвер? Если уж делать его, так нормальный нарезной, а значит – прочный, с цельной замкнутой рамкой. Но как тогда прикажете впендюрить в габариты её барабанного окна самооткрывающиеся при выстреле крышки-огнива индивидуальных полок? Думал я над этой проблемой, много думал. Брал за основу капсюльный барабан, прорисовывал его с увеличенными обнижениями, даже наклонными их рисовал, дабы уместить в габариты эти проклятые крышки. И – один хрен, всё впустую. Нормальный размер не помещается, если не сооружать чего-то совсем уж монструозного, а уменьшенных размеров – он ненадёжен. Ведь этот классический ударно-кремнёвый замок уже к восемнадцатому веку принял свой окончательный оптимальный вид, в котором и оставался с тех пор неизменным вплоть до тех наполеоновских войн включительно. Вылизанная и доведённая до ума конструкция, которую дальше совершенствовать уже некуда. Менять в ней что-то – только портить.

Если пробудить в себе спортивный интерес и задаться целью во что бы то ни стало, то наверное, справились бы мы когда-нибудь в конечном итоге и с этой проблемой хорошего бескапсюльного револьвера. Есть же в конце концов и куда более компактный, но вполне надёжный механизм обыкновенной колесцовой зажигалки. К нему ещё только «камешек» искровый зажигалочный изобрести, да ударный храповик к колёсику, чтоб от удара курка проворачивалось. Были, кстати, подобные в старых бензиновых зажигалках. Но что-то подсказывает мне, что не зная состава зажигалочного «камешка», нормальный ударный состав для нормальных капсюлей мы вымучим явно раньше, чем его. А пока – будем пользоваться доступным в сиюминутных условиях паллиативом. Это настоящий хороший револьвер в ударно-кремнёвом варианте нам неподъёмен, а вот многоствольный бюндельревольвер, называемый ещё пепербоксом, – очень даже вполне. Особенно если не гнаться за громоздкой шестиствольной классикой, а удовольствоваться парой компактных трёхствольных, дающих в сумме те же самые шесть выстрелов.

Вот такими агрегатами мы пока что и обзавелись, дабы ну хоть чем-то заткнуть эту зияющую прореху в нашем компактном индивидуальном оружии самообороны. Хоть и сопровождают каждого из нас приставленные к нам для охраны вооружённые до зубов лбы-мордовороты, всего ведь по жизни не предусмотришь. Жизнь – она штука сложная и труднопрогнозируемая, и в ней неучтённый потенциальным противником козырь в рукаве запросто может оказаться и совсем не лишним. Если хочешь, чтобы тебе помогали боги – не ленись помогать себе и сам…

11. Всё второпях

– Максим, а кто такой этот Себастьян Перейра? – неожиданно огорошил меня шурин.

– Гм… В каком смысле?

– Ну, Валод послал меня на хрен и назвал грёбаным Себастьяном Перейрой. Я понял, что «на хрен» и «грёбаный» – это он просто в сильном раздражении сказал, и это не буквально надо понимать, но что я сделал не так? И кто такой Себастьян Перейра?

– Велтур, ты объясни хотя бы, как дело было. Володя ведь у нас обычно человек спокойный и зря ругаться не станет…

– Я знаю. В общем, он что-то делал со своей маленькой шкатулкой, которая эти картинки показывает, как твоя. Он тогда положил её возле этой вашей громоздкой штуки, которую вы «батареей» называете, и смотрел на маленькую круглую штуку со стрелкой, которая лежала рядом с медной проволокой. Я-то знаю, что когда вы работаете со своей «батареей», руками там трогать ничего нельзя. Но я ведь и не трогал, я вообще ничего не делал, я просто подошёл посмотреть. Интересно же! Просто смотрел и больше ничего не делал, богами клянусь! А Валоду что-то не понравилось. Я спросил его, в чём дело, но ему было не до меня, он заругался и посоветовал у тебя спросить…

– Так-так… Гм… Ты просто смотрел, говоришь? А в каком ты был настрое? – я заподозрил было спонтанный в его случае телекинез – вроде того, которым баловались мы с Велией, в том числе и с компасом. Яблоко ведь от яблони обычно далеко не падает…

– Да в самом обыкновенном. Я же не могу вот так, как ты – взглянул на что-то, сосредоточился, и там что-то сделалось непонятное, что-то задвигалось…

– Ну, Велия ведь это немножко может. Кто знает, вдруг и ты тоже?

– Так Велию ведь ты научил, она раньше не умела. А меня этому никто не учил, и я так совсем не умею. А вы ведь ещё и напрягаетесь для этого, сосредотачиваетесь…

– Ну, тоже верно, – версию спонтанной паранормальщины шурина приходилось отбрасывать как явно несостоятельную. – Тем более, Себастьян Перейра… Так, стоп! – я окинул его взглядом, зацепился глазами за уровень его пояса – и понял наконец-то, после чего сложился пополам от хохота.

Мля, в натуре Себастьян Перейра, гы-гы! Говорить я не мог, я просто ржал, схватившись за живот левой рукой и тыча пальцем правой на его пояс, на котором висел не слишком длинный, но вполне массивный ЖЕЛЕЗНЫЙ меч, подаренный ему отцом на совершеннолетие! Роскошный, элитный, хрен ты где такой купишь в обычной оружейной лавке за нормальную разумную цену. Только на заказ он делается, лучшим карфагенским оружейником из трёх полос куётся – двух старательно науглероженных и обычной мягкой между ними. Так этот стервец ведь ещё и упросил нас его ему намагнитить, когда увидел наши фокусы с намагниченным саунионом!

– Он уже и нажаловался тебе на меня? – поинтересовался закончивший зарядку своего телефона и вышедший к нам во двор Володя. – Понял, почему Себастьян Перейра?

– Ага! – и меня снова разобрал смех.

– Прикинь, я цепь для заряжания аппарата настраиваю, ток по азимуту компаса выставляю, а тут этот диверсант со своей грёбаной железякой! Да ещё и, прикинь, возле самого компаса встал! Помнишь, как там в том фильме? «Нет, потом-то я, конечно, убрал топор из-под компа́са – но уже не в Тихом, а в Атлантическом океане»! – Володя ещё и дурашливо спародировал и голос, и интонацию того киношного персонажа.

– «А капитан Сэнд, наверное, подумал, что вся Южная Америка пошла к чертям на дно»! – так же дурашливо продолжил я, и мы оба расхохотались.

Ничего не понимающий шурин только хлопал своими честными глазами, и я, отсмеявшись, принялся ему разжёвывать:

– Когда мы напитываем вот эти наши коробки той самой силой, от которой они работают, нам нужно точно соблюсти её величину. Если будет меньше нужной – коробка работать не будет, а если большей – может испортиться так, что мы её уже не починим. А оценивать эту силу мы можем только по стрелке компаса – вот этой круглой штуки. Но её стрелка отклоняется и от массивных железяк, и если какая-то из них рядом – компас врёт. А ты с мечом на поясе к нему подошёл…

– Так вы ведь тоже с мечами ходите, и ничего не случается…

– Так с КАКИМИ мечами! Стрелка на ЖЕЛЕЗО реагирует, понимаешь? У нас у всех бронзовые мечи и кинжалы, а у тебя – ЖЕЛЕЗНЫЙ, да ещё и намагниченный – ну, напитанный той силой, что железо притягивает. Я понимаю, что ты, пока считался юным мальчишкой, страшно завидовал вооружённым взрослым, а теперь дорвался наконец-то и сам до права носить настоящее боевое оружие, и хрен ты угомонишься в ближайшую пару месяцев. Наверное ведь, только у ложа перед сном и снимаешь? Мы и сами такими были, все через это прошли и всё это понимаем. Но Велтур, компас не любит железа. Носи свой меч где угодно и сколько угодно, хоть спи с ним, если хочешь, но если тебе понадобится подойти к компасу ближе нескольких шагов – сними его и положи где-нибудь, не убежит он от тебя. Не хочется, я понимаю. Ну, тогда – чтобы не ходить безоружным как какой-то сопливый мальчишка – нацепляй вместо него тот бронзовый, который мы тебе подарили – точно такой же, как и наши.

– И как мой! – добавил хвастливым тоном сопровождавший меня Бенат, ещё с нашей испанской командировки откровенно вымогавший у меня меч нашего образца и наконец-то получивший его вместе с Велтуром. Как раз к совершеннолетию парня я и приурочил заказ Укруфу ещё десятка наших мечей с кинжалами из бериллиевой бронзы – и ему подарить, и для нас запасные, ну и Бенату заодно. Всё-таки начальник моей охраны, давно уж заслужил, и тоже надо было уважить. Если хочешь, чтобы твои люди служили тебе на совесть – не забывай и сам заботиться об их нуждах и чаяньях…

– Ладно, это я всё понял, – заверил меня шурин. – Но я так и не понял, кто такой Себастьян Перейра и как он связан со мной.

– А это тоже такой деятель, который компас железяками дурил – прямо как ты сегодня. Ну и кто ты есть после этого? – и мы с Володей снова расхохотались.

Велтур, конечно, ни хрена не въехал, и нам пришлось рассказать ему и сюжет детской книжки Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан», и про снятый по ней старый – сталинских ещё времён – фильм, по поводу которого мы, собственно, и прикалывались.

Строго говоря, номинально он в число имевших допуск к нашей главной тайне не входил – ага, в теории. Ну так в той теории в этот узкий круг посвящённых и Велия, его родная сестра как-никак, не должна была входить. Кто-нибудь хорошо представляет себе такое явление на практике? Она – моя законная супружница, давно уже вошедшая в этом качестве в нашу попаданческую компанию, а он – наш наиболее частый гость, постоянно с нами общающийся и давно уже говорящий с нами по-русски. Ну и как нам тут его – на практике-то – в число посвящённых не включишь? Так что реально, конечно, и он был в курсе нашей подноготной, и скрывать от него мелочи особого смысла уже не было. Мой коммуникатор снова был в работе у Серёги, но этот-то фильм оказался и у Володи, и мы устроили парню киносеанс. Ага, развлекательно-познавательный – для него. Нам же то и дело приходилось останавливать просмотр, ставя фильм на паузу, чтобы разжевать ему непонятные моменты. Зато нашу хохму он наконец-то понял и хохотал лишь немногим меньше нашего.

Потом, уже ближе к концу фильма, он – ну, глазастый – обратил внимание на показанные там револьверы и заинтересовался ими. Не ружьями, на которых разглядел боковой курок, как и на наших кремнёвых пистолях, ну и посчитал их, не зная разницы между кремнёвым и капсюльным замками, однотипным оружием, а именно револьверами. Парень ведь с ходу – ага, вот что значит Тарквиний-мужик – оценил и их компактность, и совершенство по сравнению с этими нашими трёхствольными кремнёвыми пепербоксами, из которых уже пару раз успел с нами и пострелять. Пара таких же для него уже делалась, но тут Велтур увидел куда лучшую игрушку и загорелся – типа, подавай ему теперь такую же. Ага, размечтался! Не в том даже дело, что в фильме – вместо положенных по сюжету, но тупо отсутствующих на советских складах капсюльных револьверов Кольта – показан «переламывающийся» Смит-Вессон русский номер три, судя по характерной «шпоре» под средний палец и умеренной длине ствола, состоявший на вооружении русской армии до незабвенного револьвера Нагана образца тыща восемьсот девяносто пятого года, то есть вполне совершенный револьвер под унитарный патрон центрального боя. Подобными же ляпами старые фильмы, на малограмотного и непритязательного зрителя рассчитанные, который по некомпетентности и не такое схавает – кишмя кишат. В нашем случае – хрен бы с ним, перезарядка ведь в фильме не показана. Так главная-то ведь засада в том, что нам и оригинальная капсюльная грубятина типа кольтовской – категорически не по зубам. Капсюлей-то ведь у нас как не было, так и нет!

Там ведь не просто окислитель подходящий нужен типа той же гремучей ртути или бертолетовой соли, там тоже смесь типа той же пороховой, только она же ещё круче и сложнее – и горючее нужно подходящее, и флегматизаторы, дабы эта смесь от первого же неосторожного чиха не шарахнула. Об этих нюансах в пресловутой «Поваренной книге анархиста» – ни единого слова. Серёга, правда, уверяет, что вовсе не так всё хреново, как кажется – есть и ещё кое-какая информация. Дайте-то боги, чтоб что-то нашлось – самих ведь загребла архаика! Вот и Велтуру пришлось объяснять суть проблемы, а для этого – разжёвывать разницу между уже известным ему по нашим агрегатам ударно-кремнёвым и недоступным для нас пока капсюльным принципами воспламенения и вытекающие из неё чисто технические проблемы. Причём, помозговав, шурин даже сам додумался до схемы с разомкнутой рамкой, держащейся лишь на оси барабана и решающей таким образом всю проблему с габаритами самооткрывающихся при выстреле крышек полок. Ага, гениально озарился и кинулся учить меня оружейному изобретательству, гы-гы! Не догматическому, а творческому подходу к решению технических проблем. Античный хроноабориген и ни разу не технарь – меня, современного инженера! Вот мля буду, в натуре, век свободы не видать! Я аж в осадок выпал!

Ох и загребался же я ему разжёвывать, что может произойти с эдакой хлипкой конструкцией при нарезном стволе, без которого нет особого смысла в револьвере! А для этого – подробно разжёвывать ему сам принцип нарезного оружия и вытекающие из него технические особенности. Утомил он меня, короче говоря. Другого я бы на хрен послал, подавляя авторитетом современных знаний и двухвекового опыта прежних – для меня – поколений, но тут – случай особый. Тут – ни разу не в падлу. Во-первых – собственный шурин, родной брат жены, не чужой человек. А во-вторых – ну, «во-вторых» в данном случае напрямую вытекает из «во-первых» – это ведь показатель, эдакий биологический индикатор! Если хочешь знать заранее, в какую сторону твои сыновья будут отличаться от тебя самого, – присмотрись к брату их матери, не ошибёшься. И похоже, что у маленького Волния, пока что занятого исключительно своими важными карапузовскими проблемами и ещё ни о каких взрослых глупостях и не подозревающего, уж с творческим мышлением проблем не ожидается – вот что значит правильный выбор! Судя и по деду, и по дяде – о себе как бы скромно умолчу, – должен башковитым парнем вырасти. Выучить бы его ещё должным образом, дабы развить эту природную башковитость по максимуму…

Невольная «диверсия» Велтура – ага, Себастьян Перейра, мля, – напомнила и о не до конца решённых электротехнических проблемах, которые пока для нас – высший приоритет. Ведь чем дольше проживут – в качестве эдаких мини-компов – наши телефоны, тем больше мы успеем извлечь из них и использовать имеющейся на них полезной и даже бесценной для нас информации. Пока вроде бы процесс их перезарядки у нас худо-бедно налажен – в смысле, заряжаются и работают. Но есть пока и некоторые проблемы. А уж сколько их поначалу всплывало – впору было за башку хвататься! Хреново же заниматься тем, в чём ты ни разу не копенгаген! А тут же ещё и грёбаный цейтнот, не дающий ещё и помозговать как следует вовремя. Из-за этого – всё второпях делаем, а в результате – всё через жопу. С самого начала, например, мы столкнулись с тем, что наш золотой электрод, который в теории расходоваться не должен бы, в реале на ту теорию плюёт и бессовестно расходуется. Ну, не такими темпами, конечно, как железный, этого ещё не хватало, но всё же заметно. Хорошо ещё, что мы не пожлобились и не стали наносить микроскопической толщины покрытие на медь, которое съелось бы полностью, а сделали цельный электрод из нормального золотого листа. В результате же эти тревожные признаки мы обнаружили своевременно – ох и перебздел же тогда обслуживавший батарею раб, решивший, что мы сейчас, не потрудившись разобраться, убыль золота на него повесим и пытать его почнём, гы-гы! Но мы разобраться всё же потрудились – не только этого перепуганного аккуратно поспрошали, но и сам электрод тоже осмотрели, и Володя обратил внимание на какой-то странный характер его износа, на электрохимический и не похожий. Показали мне, и мне тоже он каким-то странным показался – абразивным, что ли? Как будто бы абразивные зёрна какие-то в этой циркулирующей между электродами морской воде присутствуют. Откуда, спрашивается? Долго мозги сушили, пока не обратили внимание на РЖАВЫЙ железный электрод – его износ как раз через ржавление и происходит. Володя вспомнил, что какая-то из полировальных паст в качестве абразива как раз окись железа в себе и содержит, то бишь как раз эту самую ржавчину. А трётся она об золото, истирая его в порошок, оттого, что мы с циркуляцией той воды переборщили – поручили лояльному и дисциплинированному, но недалёкого ума работничку, а тот ведь и рад стараться, мля! Перестраховались, называется, на свою голову. В конце концов пришли к тому, что ну её на хрен, эту принудительную циркуляцию архимедовым винтом, просто нам горшок для батареи нужно повыше, да пошире, чтобы морской воды в него побольше набиралось, а уж осаждающаяся на дно ржавчина с железного электрода и сама перемешивание воды обеспечивает. Заодно и человек от этой дурацкой работы для даунов высвободился, и его стало можно обучать работе потолковее – с тем, чтобы в дальнейшем его и произвести в электрики. Намучились поначалу и с запасом железных электродов – сперва сглупили и сложили их неподалёку, а они ж, сволочи, железные, да и куча получилась массивная, а там же компас – пришлось место подальше для них находить, чтоб на отклонение стрелки не влияли. Это разрулили, так бодигарды наши испанские ходить смотреть повадились – ага, интересно им. А у них ведь оружие тоже железное, а не бронзовое, как у нас. Ладно, показали мы им всё, что их интересовало, утолили их любопытство, объяснили, почему не хрен с железяками возле компаса маячить – угомонились они наконец, хвала богам. Так они-то угомонились, мы наконец-то перевели дух, расслабились и делом занялись, да тут достойная замена им нашлась – достигший совершеннолетия Велтур с мечом – ага, в роли киношного Себастьяна Перейры. Да и за рабом – горе-электриком этим нашим туземным – всё время следить приходится, дабы тот по своей безграмотности снова чего не отчебучил. Вчера он, например, позабыл надеть вязаные нитяные перчатки и взялся сдуру за провод голыми руками, ну и шандарахнуло его, конечно. Серьёзного-то ничего не случилось, но перебздел он снова не на шутку. Теперь о перчатках хрен забудет, но не в этом же дело. Всегда можно, закрутившись, забыть что-то из техники безопасности, и оставлять нашу примитивную электроцепь как есть – не годится. Надо и над изоляцией проводов думать, что в античных условиях – задачка нетривиальная. В общем – хрен соскучишься.

Володя, дозарядивший наконец после показанного моему шурину киносеанса свой аппарат и зарядивший Наташкин – её солнечная заряжалка, как и мой аппарат, была в работе у Серёги с Юлькой – пошёл к себе, Велтур, поболтав ещё и со мной немножко за жизнь, отправился к отцу, а я присел себе в увитой диким виноградом беседке выкурить трубку. Просторный двор у мегарского особняка тестя – не то, что внутренние дворики наших инсул. Поначалу-то мы нашу «электростанцию» только из-за морской воды у него разместили – ванн у него в доме хватает, пять или шесть штук, это не считая куда более солидного бассейна во дворе, а уж олигархическая «причуда» с купанием в морской воде прекрасно маскировала и её настоящее использование. В дальнейшем подумывали снять себе небольшие пригородные усадьбы поближе к морскому берегу и переселиться туда, поскольку и в моей-то квартире, элитной по меркам Старого города, только одна ванна, а у остальных наших нет и этого. Но тут уже Арунтий встал на дыбы, не желая и слушать о подобном нарушении секретности, а потом мы и сами сообразили, что никуда мы наше электрическое хозяйство не перенесём – когда столкнулись с тем, что нельзя же держать железяки поблизости от электроцепи. Ну и где ещё столько места найдёшь? Тут особняк нужен хотя бы в четверть от евонного, а такие – даже если наплевать на цену съёма – у хозяев как-то не пустуют и внаём не предлагаются. Да и секретность, опять-таки.

Нет, мля, это карма! Ну специально ведь в беседку забурился, чтоб меня не беспокоили, но и тут нашли! Бенат со старательно сымитированным смущением развёл руками – типа, ничего не могу поделать – и тут же ухмыльнулся, стервец эдакий, слегка сторонясь и давая пройти ливийке – ровно настолько, чтобы та протиснуться могла, но именно протиснуться, упёршись в него своими выпуклостями – он её, типа, и не думал лапать, это всё она сама. Та, впрочем, не шибко-то и возмущалась и не слишком спешила миновать препятствие. Кельтиберу – развлечение, а мне… гм… как бы это выразиться покуртуазнее? В общем, ливийка эта – давешняя служанка Мириам, и разыскивала она меня ну никак не по своей собственной инициативе. Бенат вон уже и лыбится совершенно открыто – типа, при настоящей-то опасности он со своим клинком и парой помощников всегда рядом, даже свистеть не надо, сами не слепые и службу знаем, а вот от такого рода специфических «опасностей» он меня охранять не подряжался, и тут уж – ага, изволь сам как-нибудь управиться. Угу, придётся соизволять и управляться…

Сама хозяйка ливийки – как всегда, в своём репертуаре. С понтом, случайно в таком виде её застал, а она просто себе купалась, без всякой задней мысли. Ну, нравятся ей «морские» ванны, и не столь важно, что покуда только февраль на исходе, а ни разу не май, а сама она – изнеженная карфагенская аристократка, а ни разу не закалённая испанка – есть ведь кому и подогреть воду, когда госпоже поплескаться приспичит. Типа, не одна только моя Велия посреди зимы искупаться в морской воде в состоянии – и другие могут, если захотят. Да ещё и с настоящим олигархическим комфортом – не то что у некоторых.

Смущения, правда, при моём «неожиданном» появлении Мириам изображать не стала – да чего уж там, после стольких-то раз! Всплыла, вынырнула, встала на ноги, к стенке бассейна прислонилась, да на краешек картинно облокотилась – как бы невзначай, но с таким расчётом, чтоб все свои формы в наилучшем ракурсе продемонстрировать.

– За тобой, Максим, всё время посылать приходится! Мог бы вообще-то и сам зайти проведать! – ага, уже и в обязанность мне это дело вменить пытается, будто бы ей кто-то чего-то на самом деле должен. Обезьяны неисправимы!

– Не виноватый я! О твоей же, между прочим, репутации порядочной замужней женщины беспокоюсь! – тон при этом я выбрал полицемернее, дабы въехала, что сейчас ей скармливается положенная ей «официозная» версия, а истинные мотивы – не её дело. Не хрен забываться и садиться на шею – тоже мне, вторая Юлька тут ещё выискалась!

– Максим, ну обидно же! Неужели тебе не было со мной хорошо? Неужели не хочешь ещё? – Ага, сработало, сбавила обороты. – Я надеялась, что хоть что-то для тебя значу, что пробужу в тебе какие-то чувства, что достойна их…

– Ну, пошли в ход тяжёлые баллисты Архимеда! О чувствах, Мириам, с тобой не договаривались.

– Я помню об этом. Большего, значит, не достойна?

– Законная жена, которую я выбирал сам, предпочтя её кое-кому, помнится, – я загнул один палец. – Наложница, которую я тоже выбирал сам, предпочтя всем прочим, которые стояли рядом с ней на помосте работорговца, – загнул второй. – Тут ещё и ты до кучи влезла – не мытьём, так катанием, – загнул третий. – Не многовато ли для одного? Я тебе что, Геракл?

– Некоторые вообще-то и с большим числом управляются – и с женой, и с парой наложниц, и с парой любовниц…

– Ага, жуя всякие травки по этой части и ничего больше не делая. Так, наверное, и с добрым десятком управляться можно – какое-то время. Один год или несколько лет – вряд ли у простого смертного хватит здоровья на более долгий срок. У меня же нет на это ни сил, ни времени, да и здоровье – своё, а не служебное, так что двух моих женщин мне хватает за глаза. И обделять их в угоду тебе – уж не обессудь, Мириам, – не собирался и не собираюсь. Этого тебе никто не обещал.

– Мне обещали кое-что другое – ты сам знаешь, что именно…

– Знаю. Второй месяц уже стараюсь – когда ж ты наконец залетишь?

– Ты думаешь, я сама к этому не стремлюсь? На всё воля Астарты и Танит!

– Ага, боги тебе теперь во всех невзгодах виноваты! Меньше надо было в своё время «шалить» с кем ни попадя…

– Не будь ханжой, Максим! Все мои подруги были таковы, шалили напропалую, парочка и похлеще меня, так одна только потом бесплодной оказалась, а у всех остальных теперь нормальные семьи и дети. Да и мне эти прежние шалости Миркана зачать и родить не помешали. Всё ведь в руках богов – от нас же требуется старание и терпение. Пойдём – будем стараться дальше…

Она так и пошла через сад – нагишом, даже чисто символически покрывало на себя накинуть не потрудившись. Идёт, бёдрами покачивает – откровенно меня дразнит. И пожалуй, оно и к лучшему – не люблю я стерв, и когда выбор есть – раздраконивать надо, чтоб на такую взгромоздиться потянуло. Хоть и эффектная баба, всё при ней, но и натура такая, что напрочь желание связываться с ней отбивает. Фабриций, хоть и брат ей родной, но в отца этруска пошёл, а эта – больше в покойную мамашу финикиянку. В семитском смысле, то бишь настырная – спасу нет. И ведь добилась таки своего. Как говорила в тот раз – так и вышло. Я молча прихренел, когда буквально через несколько дней после того разговора, который я тогда сразу же из башки и выбросил, Велия вдруг САМА попросила меня уделить внимание «этой несносной финикиянке» и сделать ей то, о чём она просит, – чтоб угомонилась наконец и остепенилась. С ней, оказывается, её мать об этом говорила, а её Арунтий настропалил – типа, пропадает дочка в глуши замшелой Утики, муж законный – никакой, и потомство от него никудышным будет, а надо, чтоб нормальное было – хоть какая-то ей будет радость в жизни. В общем, уговорил он Криулу – умеет тесть убеждать, если целью такой задастся. Ну а та уж и мою ненаглядную убедила. Точнее, сперва-то обе испанки с Мириам уже напрямую переговорили – и договорились, как ни странно. А раз так – это ведь уже совсем другое дело. Мне ведь нетрудно, мне ведь главное, чтоб в семье проблем дурацких на ровном месте не возникало. А то водится за некоторыми…

Чего у стервозных баб точно не отнять, так это того, что в постели они обычно хороши. И если любовнице-стерве окромя тех постельных утех ничего больше от тебя и не надо, как и тебе от неё – можно считать, что это очень даже неплохой вариант. А ведь Мириам, как это нередко случается у избалованных олигархических оторв, ещё и шлюхой успела побывать первостатейной, и такое в постели вытворяла, что только держись…

– Получил своё и хоть трава не расти? – съязвила она, когда я, честно осеменив её наконец, откинулся вкушать полностью заслуженный на мой взгляд отдых.

– Хочешь сказать, что ты своего не получила?

– Ну, хоть бы приласкал уж для приличия!

– Ну, раз надо для приличия – так и быть, – я подцепил её подмышки, подтянул поближе и ухватился за её вполне того стоящие выпуклости. – И всё-таки залетала бы ты уж поскорее…

– Вот, все вы такие! Обрюхатите женщину – и бросить норовите!

– Ага, мы – такие…

– Курнуть не хочешь? – финикиянка потянулась к кальяну.

– Конопля, конечно? Нет, я уж лучше позже – своё. Зря ты всё-таки этим делом увлекаешься…

– Не будь ханжой! Все её курят, и ничего. Живём, как и все нормальные люди.

– Ага, нормальные. Стали приличной выплавить не в состоянии, элементарного арбалета изобрести не можете. Ладно дикари, но вы-то культурные…

– Ты думаешь, я что-то поняла?

– Ладно, не напрягайся, это я уже о своём, о наболевшем…

– Вот именно – все вы такие. Получите от нас удовольствие, и думаете после этого только о своём. Все в своих больших и важных делах. А нам что делать? – Мириам выпустила струю конопляного дыма и закатила глазки.

– Значит, надо балдеть от конопли?

– А какие ещё радости в жизни? В этой Утике – от тоски взвоешь! Вот зачем ты меня туда сослал? Я ведь давно уж выведала у отца, что это он по твоему наущению меня именно туда замуж выдал! За что ты меня так наказал? За то, что пыталась тебя… Как ты это называешь? Сооружать?

– Ага, строить. Не за это, успокойся. Для твоего же блага, кстати, – на этот раз мой тон был вполне серьёзен, и она это заметила.

– Ты думал, там я за ум возьмусь и глупости делать перестану?

– Нет, в такие чудеса я не верю. Какая ты есть сейчас – такой ты и будешь всю оставшуюся жизнь.

– Но окажусь подальше от тебя и не буду путаться под ногами?

– Ага, особенно сейчас не путаешься. Просто нам всем всё равно предстоит со временем уносить свои ноги из Карфагена. В Гадес тебя не загонишь, для тебя это – край света, там ты точно с тоски зачахнешь. Вся остальная Испания – тем более. Утика – самый развитый город после Карфагена, да и расположена рядом, ездишь ведь к отцу постоянно и без особых затруднений – самое лучшее место для тебя.

– Ты прямо как отец говоришь, – она снова задумчиво затянулась и выпустила дым. – Обсуждали с ним мою судьбу?

– А как ты сама думаешь? И не только твою…

– Да, отец говорил. Ты тоже думаешь, что в Карфагене будет плохо?

– Уверен. Карфаген теперь слаб, а со слабыми никто не церемонится.

– А Утика, значит, сильна? Ведь ещё слабее Карфагена!

– Утика состоит под защитой Рима и дружественна ему. А к Карфагену в Риме отношение – ну, ты ведь вовсе не так глупа, как хочешь иногда казаться, так что должна бы и понимать, как римляне смотрят на Карфаген. После Требия, после Транзименского озера, после Канн, после попытки осады самого Рима…

– Но при чём тут Карфаген? Это же всё Ганнибал и Баркиды!

– Точно? И никто ему не помогал? Африканскую пехоту он в Испании набрал? И слонов он тоже в Испании наловил? И в Локры к нему подкрепление тоже из Испании было переброшено?

– Да какое там подкрепление! Я хоть и не помню сама, совсем маленькая ведь ещё была, но мне рассказывали, как негодовал тогда Магон Барка, когда его с большим войском послали не в Италию к брату, а в Испанию – в Локры направили жалкие крохи.

– Согласен – по сравнению с испанской армией Магона. Но среди этих жалких крох было сорок слонов – больше, чем Ганнибал взял с собой из Испании. Ты думаешь, римляне забыли об этом? Ещё живы матери, чьих сыновей затоптали эти слоны!

– Верно, такое не забывается, – ага, въехала наконец-то, нашёл я всё же довод, способный убедить бабу. – Но ведь не они же правят Римом? Правит сенат, а там они все политики. Карфаген же платит Риму большую дань. Зачем же им резать дойную корову?

– Да, они – политики. А их избиратели, чьим запросам им приходится угождать – это простые римские крестьяне. А этих крестьян разоряет дешёвый карфагенский хлеб. Здесь урожаи гораздо выше, чем в Италии, да ещё и два в год вместо одного.

– Но разве мы виноваты в том, что они живут в плохом месте?

– Их это не волнует. Они живут там, где жили их предки, и хотят жить на своей земле хорошо. И не привыкли они мозги сушить, и некогда им – политики на это есть. А они просто требуют от своих политиков, чтобы те обеспечили им достойную жизнь.

– Да, но ведь карфагенским хлебом торгуют в Риме сами римские купцы. Пусть от них и требуют, чтобы не сбивали италийских цен, а торговали по такой же цене, как и они сами! При чём же тут мы?

– Политики добиваются популярности у горожан, а для этого нужен дешёвый хлеб. Их окружение наживается на поставках хлеба для армии, и для этого им тоже нужен дешёвый хлеб. А для простого крестьянина все эти тонкости слишком сложны. Он видит, что его разоряет дешёвый хлеб, привезённый из Карфагена. Вот он, зримый враг, солдаты которого убивали их отцов и старших братьев, и который теперь разоряет их самих. А как поступают с врагом?

– Но ведь это же глупо! Надо же просто подумать…

– Какого ума ты ждёшь от тёмной деревенщины? Ливийские крестьяне сильно умны? Ну так и римские – такие же, недалеко от тех ливийских ушли. Пока Карфаген не выплатил контрибуцию полностью, совсем уничтожать его не будут, но и жить спокойно ему тоже не дадут. Надо же показать своим гражданам заботу об их интересах, и время от времени им будут её демонстрировать.

– И каким же это образом?

– Будут позволять Масиниссе разорять и отгрызать у Карфагена самые богатые и плодородные земли.

– Масиниссе? Разве этот дикарь не получил уже всего, что хотел?

– Это только пока. Скоро он захочет ещё. Он ведь своего противника Афтира преследовал? Через карфагенские земли в Эмпории при этом проходил? Богатства этого края видел?

– Ну да, было дело. Но ведь он же тогда разрешения на проход просил, а значит – признал, что эти земли – наши по праву. Мы как раз тогда и перестали бояться и начали развивать там хозяйство. Видел бы ты только, какие владения там у рода моего покойного первого мужа! Три хороших виллы Миркану принадлежат – как его доля наследства. Ну, почти принадлежат – бывший свёкр болен и при смерти. А могло бы ему, кстати, гораздо больше достаться, если бы ты тогда помог! Ты глупец, Максим! Я бы тогда любую из них подарила тебе за помощь! Ну, официально Миркан бы подарил после совершеннолетия, но на деле ты получил бы её сразу же. Там самая маленькая из них побольше той, что отец подарил тебе в долине Баграды, а я подарила бы тебе любую, в какую ты только ткнул бы пальцем! Я, наверное, кажусь тебе негодной дрянью? Может быть и так. Но я – тоже дочь Тарквиниев и тоже умею быть благодарной и держать слово. Ну почему ты такой глупец?!

– Не жадничай, Мириам. Те земли в Эмпории не принесут счастья родне твоего покойного мужа. Ни счастья, ни богатства. И никому другому не принесут.

– Опять ты говоришь, как отец! Я ведь хотела посетить те виллы, что должны достаться Миркану, а отец отсоветовал. Он хочет, чтобы я их вообще сразу же продала!

– Так и сделай. Родной отец тебе дурного не посоветует.

– Нет, ну я понимаю, конечно, что он мне только добра желает, но странно это как-то… Там же земля дорожает год от года. Лет через пять, возможно, и в полтора раза дороже стоить будет. Подумать надо, нельзя же так, второпях…

– У нас тут всё второпях – нету времени. Лет через пять тебе за неё не дадут и половины её нынешней цены. И это ещё в лучшем случае – если её вообще не захапают нумидийцы. Тогда ты не получишь за неё вообще ничего. Ты хоть представляешь себе, ЧТО там будет твориться?

– Набеги дикарей? Но ведь вы же с отцом уже один отразили?

– Мы отразили самовольный набег обычной банды. Большой, сильной но всё-таки банды, а не настоящего войска. А там кроме таких же разбойников может нагрянуть и сам Масинисса с войском. С настоящим войском, хорошо вооружённым и обученным, да ещё и со слонами. Против него там не выстоять ни родне твоего покойного мужа, ни нам, ни даже Бостару. Продавай, Мириам, не жадничай. Сейчас – в смысле, когда земля достанется тебе – не знающее расклада дурачьё у тебя её оторвёт с руками, и ты даже ещё и поторговаться сможешь. Пользуйся моментом, пока есть дураки, готовые купить.

– Вы с отцом так уверены в этом? Неужели всё настолько плохо?

– Боюсь, ещё хуже, чем ты думаешь. Послушай отцовского совета, продай эти земли и вложи деньги в торговлю в Утике. Твой новый муж опытный человек, и уж с его помощью ты вложишь свои деньги разумно. Считай, что Карфагена – такого, каким ты его знаешь – больше нет. Он ещё стоит, ещё торгует, всё ещё наживает барыши, но у него нет будущего. Утика – другое дело. Против неё Рим ничего не имеет, и будущее в Африке – за ней. Вот поэтому твой отец и отдал тебя замуж именно туда. В Утику он будет переносить те дела, которые не могут вестись вдали от Карфагена, и ты – через мужа – поможешь ему в этом. При этом он будет спокоен за тебя, а я – за того, кого ты собираешься родить мужу не без моей помощи, – для пущей убедительности я сжал покрепче и помял выпуклости озабоченной судьбой своего потомства финикиянки. – Когда ж ты наконец залетишь?

– Да залетела уже, не беспокойся. Не хотела тебе говорить – ты ведь мне теперь скажешь, что я получила обещанное, а ты – семейный человек, и хватит с меня. Я ведь с тобой своё разгульное и беззаботное прошлое вспоминала, когда было весело и интересно. А в Утике теперь в самом деле браться за ум и остепеняться придётся. Это же такая тоска! Ты хоть понимаешь, чего от меня хочешь?

– Это в любом случае не затянулось бы надолго. Ты ведь знаешь, что мне скоро отправляться в Гадес?

– Ну, не завтра же! Отец говорил, что вы втроём отправитесь туда по весне, и это будет надолго.

– На полгода.

– Опять в Испании одичаешь?

– Судьба у меня такая, – я сообразил, что и Арунтий не посвятил её в излишние для неё тонкости, и она не в курсе, что на самом деле нам с Хренио предстоит прогуляться гораздо дальше Испании. И одичать среди тамошних чингачгуков с гойкомитичами, если встать на её точку зрения, куда серьёзнее, чем среди давно уже привычных и практически своих турдетан…

– Велию это устраивает? Хотя – да, она ведь у тебя и сама испанка. Ты хорошо знал, кого выбрать в жёны, хи-хи!

Велию это устраивало примерно так же, как и меня самого. Была бы такой, как Мириам или Юлька, – наверняка закатила бы истерику, едва услыхав о предстоящей мне полугодовой трансокеанской командировке. Но Велия – это Велия, античная испанка до мозга костей. Надо – значит надо, и нечего тут обсуждать или на судьбу свою сетовать. Испанские иберы – тоже ни разу не истинные арийцы, и характер у большинства из них – тоже ни разу не нордический. Тоже южане, и если заведутся – спасайся, кто может, мало не покажется никому. Да только вот заводятся они пореже и повдумчивее – сказывается, видимо, многовековая традиция ношения меча или фалькаты каждым вторым, а хорошего ножа, вполне пригодного и для продырявливания обидчика – каждым первым. Психи и долботрахи в такой среде подолгу не живут и потомство после себя оставить обычно не успевают. И в результате у них получается вполне приемлемый социум. Но финикийцы карфагенские – это нечто! Наверное, потому и не носят в городе ножей, что иначе пыряли бы ими друг друга по любому пустяку. Ведь склочники же, каких ещё надо поискать. И в Мириам эта неприятная черта проскальзывает и раздражает ощутимо, но она-то баба, и баба не только молодая и смазливая, которой в силу этого многое прощается, но и как-то воспитанная – аристократка, как-никак. А вот простонародье это ихнее, как в поле трава выросшее – мля, доннер веттер, где мои рогатая каска и «шмайссер»! Хоть и не евреи, но тоже семиты типичнейшие, и с этой омерзительнейшей семитской – в точности как у евреев – бесцеремонной настырностью, за которую иной раз на месте поубивать хочется. Встречаются такие порой – и в нашем современном мире, и в этом – ага, тут таких полный Карфаген. При этом прекрасные моряки, прекрасные строители, прекрасные мастеровые – рукастые, работящие, говна не делают и баклуши бить с детства не приучены, но – это же финикийцы! Даже с друзьями и соседями ухитряются как-то ссориться на каждом шагу и по любой ерунде, да так, что в осадок с них выпадаешь. Ко мне-то, вооружённому и при охране, никто цепляться не смел, но мне ведь несложно поставить себя мысленно на место другого – безоружного, никем не охраняемого и вынужденного терпеть подобное хамьё. Пообщаешься с такими поближе и поплотнее, чем хотелось бы – и невольно начинаешь понимать и Катона, и одного кавалера Железного креста в ефрейторском чине, художника ещё неплохого. Пробираясь по городским улицам к себе и наблюдая очередную склоку опять завёвшихся на ровном месте из-за какой-то хрени карфагенских горожан, я как-то вдруг спохватился, что насвистываю себе под нос «Шварцбраун». Никто не объяснит мне, почему мне так нравятся немецкие марши?

Когда я вернулся наконец-то домой, то застал занимательную картину маслом. Юлька – мля, ну легка даже на мысленном помине – возясь вместе с Велией с Волнием, читала ему по памяти какие-то детские стишки – ага, то и дело запинаясь, поскольку сама помнила их не очень-то хорошо, зато на нормальном человеческом языке, то есть русском. Ну и славненько – я-то их сам вообще практически не помню, хотя мелким был – помнил, кажется, все. Вылетает ведь из башки всё, что не требуется по работе или в повседневной жизни. Счастливая мать и гостья, увлёкшиеся вознёй с карапузом, моего прихода как-то и не заметили, а выглянувшей с кухни Софонибе я, ухмыльнувшись, подал знак молчать, и только сам мой спиногрыз при виде меня ловко взобрался на стенку своей клетки, явно задавшись целью форсировать преграду. Юлька, перепугавшись, подхватила его на руки – и остолбенела, не поняв юмора. Велия, проследившая за взглядом карапуза и увидевшая наконец моё появление, всё расценила правильно и юмор ситуёвины поняла, после чего мы с ней расхохотались над Юлькиным изумлением.

– Канатбаев, он у тебя какой-то…

– Ага, антиграв включил, – подтвердил я, принимая у неё из рук наследника и подбрасывая его несколько раз в воздух. – Всё нормально, он у нас такой. Когда захочет, чтобы его подняли повыше, то и сам помогает, как умеет.

Потом я спустил его на пол, на котором были рассыпаны в полном беспорядке деревянные кубики.

– Мы тут с ним пробовали домик построить, а ему неинтересно, – пожаловалась Юлька. – Это разве нормально?

– Для него – нормально. Вы же, небось, какую-нибудь халупу строить пытались – что интересного в таком примитиве? Ничего, мы с ним сейчас крепость строить будем, – отцепив перевязь с мечом и пояс с кинжалом, я тоже уселся на пол и принялся сооружать квадратный в плане периметр стен с воротами и башнями по углам.

Волний сначала просто следил за мной, высунув язычок, потом начал подавать мне кубики, а там уже и сам, въехав в суть незамысловатого архитектурного проекта, стал добавлять недостающие строительные блоки – ставил их сикось-накось, конечно, так что я подправлял их за ним, стараясь делать это понезаметнее. Особенно когда надстраивали с ним перемычку над проёмом ворот. Наконец, пристроив большую часть крупных кубиков, взялись за мелкие и выложили из них поверху стены парапет с зубцами.

– Ты его сразу таким сложным вещам учишь? – поразилась наша педагогичка.

– Нормально, пусть привыкает. Жизнь – она ведь вообще штука сложная. Так, теперь в углу главную башню замка пристроим…

В общем, ужин нам подавался прямо на пол, где мы и поглощали его – ага, без отрыва от производства. К тому моменту, как свод из маленьких кубиков наверху башни достроили – пару раз обваливался, сволочь, и приходилось перестраивать заново – как раз и доели. Потом, увидев, как мы усаживаемся за стол поболтать за жизнь, карапуз снова попросился на руки, а оттуда – на колени, и Велия прыснула в кулачок, потому как уже поняла, что сейчас будет. Юльку же наш обезьянёнок застиг врасплох, и она выпучила глаза, когда мелкий вдруг посерьёзнел, сосредоточился – и небольшой лесной орешек, предварительно очищенный мной от скорлупы, вдруг САМ покатился по столешнице к нему. Ну, покатился – это громко сказано, на самом деле процесс был прерывистым, пару раз я ему даже незаметно помог, но в основном он всё же справлялся сам.

– Ты его уже и ЭТОМУ учишь?!

– Естественно. А когда же его ещё начинать этому учить? Чем больше освоит сейчас – тем легче будет потом осваивать остальное.

– Ну ты прям сверхчеловека какого-то растишь! Ницше, что ли, начитался?

– Ага, «Так говорил Заратустра» – и его в своё время в том числе. А кого ты мне растить из него предлагаешь? Винтика? Государева холопа? Рабочего муравья для горячо любимой родины? А хрен ей – не мясо? И кроме того, Юля, я спешу – времени мало, всё второпях делаю, а успеть надо многое…

– Ах да, ты ведь на полгода…

– Даже немного больше. Надо нам пораньше выехать – и Володе там помочь контакты свои навести, и с мореманами заранее сработаться. А ещё – с Гнеем Марцием, римлянином нашим, лучше бы не списываться, а лично встретиться. Если «посылку по почте» ему пришлю – это один эффект, а если из собственных рук свои подарки вручу – сама понимаешь, совсем другой. Тогда гораздо проще договориться обо всём будет…

– Ты задумал тот самый финт ушами, который мы обсуждали на днях?

– Ага, именно его. Сама же говорила, что потом эту лазейку прикроют, так что нечего резину тянуть. Только пока – молчок об этом.

– У меня ещё не готов проект вашего договора – там ведь надо как следует все юридические тонкости продумать, чтоб никаких подвохов потом не всплыло…

– Ничего, время ещё есть…

– На это-то есть. А вот как насчёт того, что ты мне обещал?

– Вообще-то я тебе не обещал.

– Макс, не будь занудой! Мириам этой беспутной делаешь, а мне? Я же, между прочим, первой попросила!

– Мля, Юля, мать твою за ногу!

– Во-первых, не выражайся при ребёнке. Он, конечно, всё равно потом от этой похабной солдатни нахватается, у которой – не без вашей помощи, кстати – через каждый десяток иберийских слов минимум одно русское матерное. Но то – на улице, а не в доме. А во-вторых – знает уже твоя, успокойся! Поговорили мы с ней уже – иначе ведь от тебя не дождёшься. Решишь ведь ещё, параноик фигов, что шантажировать тебя потом буду. Не будет этого, не парься. Ты же на полгода с лишним убываешь, времени мало, а я тоже до твоего отъезда успеть хочу!

Мы с Велией переглянулись и расхохотались. Мля, ну отчебучила, оторва!

– А про Мириам ты откуда узнала?

– Я сама ей рассказала, – пояснила моя ненаглядная. – Она как раз твой аппарат занесла, а тебя нет. Пока ждали тебя – поболтали, разговорились, потом с Волнием стали возиться, увлеклись…

– И что ты об этом думаешь?

– Раз уж на то пошло – почему бы и нет? Тем более что и Юля тоже – уже не последняя в очереди. Софониба уже давненько меня о том же просит…

– Ну, бабы, вы даёте!

– Так радуйся, что даём, хи-хи! – схохмила Юлька.

Радовался-то я, впрочем, не столько этому, сколько тому, что эта оторва весьма своевременно перескочила с не менее скользкой темы. А если учесть и все эти заморочки античного мира – так и с гораздо более скользкой, к обсуждению которой именитая родня моей дражайшей половины – аристократы, мля – уж точно не готова. Нестандартный с их точки зрения финт ушами я задумал, очень нестандартный. Так что рано ещё об этом говорить, слишком рано. И у Юльки проект договора не готов, и мне самому ещё многое обмозговать тут всё это надо хорошенько. Никак ведь нельзя мне в этом деле лопухнуться. Если выгорит всё это так, как я задумал – большое и нужное дело сделаю и для себя, и для семьи, и для всех своих потомков, начиная уже и вот с этого сидящего у меня на коленях карапуза. А следом – и для всех наших…

12. Римский раб

Читая текст предложенного ему частного договора, Гней Марций Септим то и дело хмыкал – иногда изумлённо, иногда одобрительно – а затем, даже не дочитав ещё до конца, но уже явно въехав в суть, расхохотался.

– И ты туда же, варвар? Меня тут буквально на днях попросили о подобной же услуге трое союзников-латинян и двое италиков, хе-хе! Но они задумали переселиться в Рим, а тебе-то это зачем? Разве плохо тебе живётся в Испании и Африке? Не очень-то ты похож на обездоленного и ищущего лучшей жизни в Риме! – проквестор скосил взгляд на мои «скромненькие» подношения и ухмыльнулся.

– Римское гражданство с некоторых пор весьма полезно и в Испании, – ответил я ему. – Ты сам видел немало испанцев, которым оно уж точно не повредило бы, если бы они обзавелись им своевременно, – я намекнул на давно уже ставшие обыденной частью окрестного пейзажа вереницы бредущих под конвоем рабов, из которых подавляющему большинству предстояло окончить свои дни на рудниках. – Так зачем же я буду упускать такую возможность для себя и своей семьи? Жизнь может повернуться по всякому.

– А ты хитёр и дальновиден, испанец! – одобрительно заметил римлянин. – Но способ! Как ты вообще додумался до такого?

– А как же иначе? Разве я виноват, почтенный, в том, что по римским законам никакого другого способа просто нет?

– Ну, так уж прямо и никакого? Сенат и народ Рима могут и даровать римское гражданство чужеземцу, оказавшему им важные услуги. Например, Масинисса…

– Всего-навсего царь Нумидии, поставивший на службу Риму всё своё царство. Многие тысячи нумидийцев служили Риму и погибли за Рим, но лишь один только царь Масинисса, единственный из всего своего народа, стал за это римским гражданином. А у меня, почтенный Гней Марций Септим, нет ни царства, ни многотысячного войска, и я не в силах оказать всему римскому народу ТАКИХ услуг, за которые мог бы рассчитывать на такую награду от сената и народа Рима. Зато я могу услужить одному римлянину – тебе, например. И получить за это римское гражданство с твоей помощью – тем единственным способом, который допускают ваши римские законы. Что плохого в том, что мы с тобой поможем друг другу, если Рим не потерпит от этого ни малейшего ущерба? Всего-то лишь небольшая частная сделка между двумя честными и порядочными людьми…

– Настолько честными, что они вынуждены совершать её втайне? – проквестор не удержался от шпильки. – Договор ведь на греческом, да и по своей сути не подлежит огласке, так что официально сам по себе он не может иметь юридической силы. Клятва перед богами и при свидетелях, которой ты от меня хочешь – другое дело. Тут ты верно рассчитал – такие клятвы у нас не нарушают. И ты прав – вреда Риму от этого не будет никакого, а мне самому такой клиент, как ты, уж точно не помешает. Что ж, тогда будь по-твоему. И ты молодец, вовремя обратился ко мне – я передаю дела сменщику и скоро должен вернуться в Рим. Поэтому не будем медлить. Марк! Будь добр, оторвись от этих папирусов и выйди к нам! Луций и Квинт, зайдите тоже!

– Моё почтение! – пробормотал я. Шутка ли – Марк Корнелий Руфин, дальний родственник Сципионов и новый квестор провинции, прибывший в Испанию в составе администрации нового претора – Сципиона Назики, двоюродного брата самого Сципиона Африканского, ныне всего-навсего консула Республики! Этот текущий год, сто девяносто четвёртый до нашей эры, оказался весьма урожайным на высокопоставленных Сципионов и прочих Корнелиев…

– Ты не передумал, Максим? – поинтересовался Гней Марций. – Вот Марк, мой сменщик, и не из плебейского рода вроде моего, а из знатного патрицианского, близкого к Сципионам. Если ту сделку, которую ты предложил мне, с тобой заключит он, это будет гораздо полезнее для тебя. Мы с тобой ещё ни в чём не поклялись друг другу, и ты вправе передумать. А патрон-патриций будет в Риме поважнее и куда полезнее патрона-плебея!

– Я благодарю тебя за щедрое предложение, почтенный Гней Марций Септим, но я не меняю своих решений! Я уже предложил эту сделку тебе и намерен заключить её с тобой! – Мля, знал бы заранее, что так сложится, так конечно к этому патрицию мосты навёл бы! Но все эти квесторы – мелкие сошки, у Тита Ливия только преторы указаны, так ято предвидеть такого варианта заранее мы с Юлькой не могли, отчего и готовились к уже известному нам и проверенному. А теперь уж поздно, теперь уж слово сказано, а римляне – ещё те, старые, республиканские, помешанные на верности слову, клятве или договору и ждущие того же от всякого, кто претендует хоть на какое-то с их стороны уважение. И это – важнее, а посему – увы и ах, но без прямых связей с Корнелиями мне придётся обойтись. Впрочем, я ведь на них и не рассчитывал, верно? Ну так и будем считать, мля, что мне их не очень-то и хотелось…

– Вот это – очень похвально! – одобрил новый квестор-патриций, полностью подтвердив правильность моего решения. – Мы, римляне, ценим постоянство и верность слову! А что за сделка, кстати? Нам ведь, как я понимаю, предстоит её должным образом засвидетельствовать?

– Ну, сделка частная и пустяковая, да ещё и неофициальная по смыслу и сути, – объяснил ему предшественник. – В общем, как это частенько уже делается между нашими согражданами и их друзьями италиками, я принимаю этого испанца Максима и его семью в фиктивное рабство, а затем формально освобожу их как выкупившихся, и они – уже как римские вольноотпущенники – получат римское гражданство. А что тут такого? В конце концов, у нас каждый пятый легионер – если не сын, то внук или правнук бывших рабов.

– То есть он и его семья поедут с тобой в Рим?

Я прихренел – мля, этого ещё только не хватало!

– Нет, я придумаю какое-нибудь поручение, которое он будет как бы исполнять здесь или где-нибудь ещё, а в Рим он прибудет с семьёй уже для освобождения из рабства.

– Гм… А это обязательно – именно в Риме? – осторожно поинтересовался я.

– А как же? Для того, чтобы стать римским гражданином, ты ведь должен быть официально вписан в списки какой-нибудь из римских триб. Кто же это сделает, если твоё освобождение произойдёт не на римском Форуме и не в присутствии городского претора? Только после того, как он засвидетельствует законность процедуры твоего освобождения и объявит тебя свободным по римскому закону, тебя внесут в списки римских граждан.

– Если тебя освободить где-нибудь ещё вне Рима, то твоё римское гражданство может быть оспорено и заменено гражданством того места, где ты был освобождён. Если это случится в Лациуме – гражданство будет латинским, если за пределами Лациума – то италийским, а если это произойдёт и вовсе вне Италии, то ты будешь считаться вообще перегрином, то есть чужеземцем, которым ты являешься сейчас и так, – пояснил мне Марк Корнелий. – А тебе нужно римское гражданство, официально признанное и неоспоримое. Если строго по закону, ты и жить после этого был бы обязан в Риме или его ближайших окрестностях – получить там землю и крестьянствовать, но на деле этого не потребуется – земли давно уже не хватает на всех граждан, мастеровых и торговцев в городе достаточно, а как вольноотпущенник ты не будешь подлежать и призыву в легионы. Могут призвать во флот – матросом или гребцом, но это делается лишь в самых исключительных случаях, которых не предвидится. Так что проживать в Риме тебе необязательно, главное – законно попасть в списки граждан.

Собственно, примерно так мне и Юлька расклад объясняла, так что и никакого обмана тут не просматривалось. Но мля, ведь этот Рим – это же самое логово нынешних гегемонов, для которых все прочие – варвары, самими богами и судьбой предназначенные для них в рабы! Их римский Форум я не могу наводнить вооружённой до зубов испанской охраной, которая покрошила бы в мелкий салат любого, кто только вздумал бы нарушить негласную договорённость. Если они решат нагребать и не дать обещанной свободы там, в самом центре Рима – мля, вот это будет проблема! Сам-то – с помощью нескольких хоть как-то вооружённых своих надёжных бодигардов и энного количества нанятых в Риме на один раз местных бандюков – скорее всего, сумел бы улизнуть, но вот с женой и мелким карапузом – мыылять! Разве только… Эврика! Не хрен их вообще в Рим везти, и в самом Риме подставных лиц вместо них найму! Что там, мало своих брюнетистых молодых баб с мелкими детьми, стеснённых в жизненных средствах и желающих хорошо и без особого напряга подзаработать? Дам хороший задаток, посулю втрое больше и договорюсь, чтобы прошли со мной на Форум с рабскими ярлыками на шеях и назвались указанными мной именами – бояться им нечего, у них знакомые-граждане есть, которые засвидетельствуют в случае чего, что никакие они не рабы. А уж сам, без семьи, которую не могу бросить, да с лихими друзьями-головорезами, да с предварительной подготовкой путей отхода – ага, попытайтесь-ка меня нагребать! Самоубийцы – два шага вперёд!

– Ты уже придумываешь, как будешь прорываться из города и из Италии, если я тебя обману и откажусь освобождать? – угадал Гней Марций.

– Да он всё уже придумал! – ухмыльнулся его сменщик. – Видно же это по нему! Успокойся, испанец – мы не гневим богов ложными клятвами. Ну, суть дела мне понятна. Хоть оно и не вполне безупречно по букве закона, так делают многие, и я не вижу причин для отказа. Я согласен быть свидетелем при заключении сделки, – после этого патриций обернулся к двум другим подошедшим вместе с ним римлянам – видимо, совсем мелким чиновникам квестория – и переговорил с ними на латыни, а затем, обернувшись опять ко мне, снова по-гречески:

– Писцы квестория Луций и Квинт, оба римские граждане, тоже согласны быть свидетелями вашего договора. Не будем же тогда терять время попусту – начинай, Гней! Текст договора на греческом? Нет, мне его не показывай, переводи сразу на латынь!

Проквестор снова развернул папирус, пробежал его глазами и начал излагать его содержание – для двух писцов, греческим явно не владевших – на латыни, делая паузы между фразами, в которых Марк Корнелий переводил сказанное на греческий – для меня. Из-за двойного перевода сходство с текстом получалось, конечно, не дословным, но по смыслу я существенных отличий – что считать существенным, мы с Юлькой разбирали – не уловил. Вроде всё честно, без обмана. Оба чиновника, выслушав латинский перевод до конца, подтвердили своё понимание сути сделки и согласие быть её свидетелями.

Подписавшись внизу свитка, скрепив печаткой своего массивного серебряного фамильного перстня, свернув свиток обратно и положив его на стол, Гней Марций Септим картинно возложил на него ладонь и торжественно заговорил – по-гречески, для меня и сменщика, и с паузами для перевода им на латынь:

– В присутствии трёх свидетелей-сограждан я, Гней Марций Септим, клянусь Юпитером и Марсом, Ларами моего дома и гениями моих предков! Я клянусь в том, что признаю рабство испанца Максима фиктивным и не претендую на владение им как рабом, что освобожу его по истечении годичного срока без всяких условий как выкупившегося на свободу и не имеющего передо мной никакой задолженности, что я буду способствовать получению им римского гражданства с внесением его в списки граждан и что не наложу на него по его освобождении никаких клиентских обязанностей сверх общепринятых по нашим обычаям. Я клянусь также в том, что всё, сказанное об испанце Максиме, в равной с ним мере касается и членов его семьи – жены Велии и сына Волния, которых я признаю его семьёй и также клянусь освободить их вместе с ним, на таких же условиях и сохраняя единство семьи. Я признаю и клянусь, что оказанные им мне услуги считаю его выкупным платежом за себя и семью, который уже выплачен мне полностью. Я клянусь, что в случае моей смерти до истечения указанного годичного срока освобождение испанца Максима и указанных членов его семьи на указанных условиях будет выполнено вместо меня моими наследниками по моему завещанию. Клянусь также, что в случае смерти испанца Максима члены его семьи будут освобождены так и на тех же условиях, как были бы освобождены при нём. Если я нарушу эту клятву, полностью или частично, да обрушатся на меня и на весь мой род гнев богов, проклятие моих предков и да предадут меня и мой дом все мои друзья и клиенты. Если её не исполнят за меня мои наследники в случае моей смерти – да обрушатся на них и на их потомков гнев богов, проклятие моих предков, моё собственное проклятие и предательство всех наших друзей и клиентов…

– Это страшная клятва, испанец, – заметил Марк Корнелий, закончив перевод её последней фразы на латынь для свидетелей-писцов. – Такую у нас не осмелится нарушить ни один добропорядочный римлянин. Мы не шутим с нашими богами и гениями наших предков и дорожим их благоволением к нам, как и верностью наших друзей и клиентов…

После этого мы обсудили с ними те «общепринятые» клиентские обязанности, которыми я буду обременён после «освобождения» из липового рабства и в исполнении которых я должен буду сейчас поклясться в ответ. Ничего страшного там не оказалось. Это если бы я собирался жить в Риме – тогда да, тогда они были бы для меня в какой-то мере обременительны. Навещать своего патрона чуть ли не каждый день, выполнять его всевозможные поручения, какие ему только в башку взбредут, вплоть до работы на него, когда ему приспичит, подношения по любым праздникам – это же затрахаться недолго! Впрочем, по сравнению с настоящим рабством… Ну так для меня-то ведь всё это было исключительно в теории – понятно же любому, что ни из Карфагена, ни из Испании в Рим не наездишься, и никто от меня этого требовать и не собирался. Реально же я буду обязан поддерживать с патроном связь перепиской и оказывать ему помощь в тех делах, которые могли бы возникнуть у него в зоне моего радиуса действия. Я даже набрался наглости и тут же оговорил, что речь может идти только о частных делах Гнея Марция и никак не о служебных, какими его могут ещё нагрузить в перспективе сенат и народ Рима, аппетиты и запросы которых общеизвестны. Римляне посмеялись и согласились, что моё уточнение справедливо. Наконец, согласовав с ними окончательную формулировку моей клиентской клятвы, я поклялся великими и всемогущими Авосем с Небосем, Гринписом, Ментовкой, Налоговой и грозным Ростехнадзором, подразумевая под тремя последними мнимыми божествами вообще все службы горячо любимой родины, кошмарящие всякого, занятого хоть какой-то полезной деятельностью. Ассоциация тут наклюнулась такая, что римляне оценили мой настрой и поняли, что моя клятва не менее страшна. А то, что упомянутые божества им неизвестны – так ведь сколько на свете разных племён и народов, столько и разных божественных пантеонов. А кто сказал, что честный добропорядочный варвар не вправе поклясться своими племенными богами? В общем – договорились.

– Теперь, Максим, я по праву господина дам тебе своё поручение, которое ты должен будешь выполнить до своего прибытия в Рим, – огорошил меня вдруг фиктивный хозяин.

– Надеюсь, оно будет не слишком обременительным для меня? – насторожился я, заподозрив неладное.

– Зря надеешься – попотеть тебе придётся.

– И что же я должен буду сделать?

– Ну, для вида ты будешь периодически приносить от моего имени небольшие жертвы гадесскому Геркулесу, которого финикийцы называют Мелькартом. А всерьёз – потрудись выучить латынь, орясина! Надеюсь, ты не заставишь меня краснеть на Форуме перед городским претором от стыда за нового гражданина, которого Рим получит по моей милости? Или ты думаешь, там все говорят по-гречески?

– Тем более что и твой греческий тоже ужасен, и понять его не так-то легко, – добавил Марк Корнелий. – Мало того что это какой-то торгашеский жаргон, так ты и в нём ещё ухитряешься делать кучу ошибок. Это простительно для варвара, но как будущий римский гражданин – изволь овладеть латынью так, чтобы тебя могли понимать все твои будущие сограждане. Ну и семью свою, разумеется, изволь латыни выучить!

Против такого поручения, нужного и мне самому, у меня, естественно, никаких возражений не нашлось. Потом оформили уже официальные римские «бумаги», затем мне – как свободному варвару-перегрину, поскольку здесь о моём фиктивном рабстве никому лишнему знать не полагалось – вместо моей утратившей силу старой «ксивы» выправили новую, уже от имени вступившего в свои должностные полномочия нового преторского квестора. Заодно, снова набравшись нахальства, я выцыганил у них такую же точно и на Володю, которому предстояло в эти полгода действовать-злодействовать в Испании, так что и его следовало подстраховать на случай щекотливых ситуёвин с римскими вояками и чинушами. Наконец, уладив все дела и отпустив свидетелей, Гней Марций дал отмашку откланяться и мне – не до нас ему теперь, гы-гы! Ещё бы! Показав ему свои подношения мельком, я лишь раздразнил его аппетит, и теперь он спешил познакомиться со всеми ими поближе – хорошенько разглядеть, как следует ощупать, а кое-что, точнее – кое-кого и на ложе опробовать. Мешать ему в этом я, конечно, не собирался…

– Порядок! – сообщил я ждавшим меня у входа нашим.

– И с чем прикажешь поздравить свежеиспечённого римского раба? – подколол меня Володя.

– Ага, вот с этим самым можешь и поздравить.

– Ну, поздравляю! А где твой рабский ошейник?

– Мля, ещё один тролль на мою голову! Забаню на хрен!

– Без предупреждения? Это не по правилам! Модераторский беспредел!

– Ага, вот как раз за спор с модератором и забаню на хрен! Ладно, идёмте-ка отсюда… гм… туда же!

– А почему, кстати, «ещё один» тролль? Я не первый сегодня, что ли?

– Размечтался! Третьим только будешь! Два первых – проквестор этот «наш» и его сменщик. Я пока звездоболил с ними и добазаривался, так внимания не обращал – не до того было. По-гречески ведь – сам знаю, что хреново на нём шпрехаю, так что только за формулировками следил, чтоб в них не нагребали, и уже от одного только этого мозги плавились. А как добазарились, и у меня наконец-то от жопы отлегло – вот тут только и заметил, КАК они со мной говорили…

– Высокомерно?

– Ну, не так, как эти катоновские быдлячьи выскочки, которых потом только и мечтаешь, что повстречать позже один на один на узенькой дорожке и поучить хорошим манерам с летальным исходом. Эти – другие, сципионовская клика, воспитанные, не такие обезьяны. Общаются демократично – в неформальной обстановке, по крайней мере, вроде этой. Я же к ним не на официальный приём заявился, а по делу – вопросы порешать и на лапу дать. Поэтому всё нормально было – ну, если строго по смыслу разговора. Но – ты представляешь себе этот снисходительно-покровительственный тон? Я таким с пьяным в ломину забулдыгой разговариваю, если настроение хорошее, а он ещё не успел заслужить направления по сексуально-пешему маршруту…

– В общем – не мытьём, так катанием, но дали почувствовать дистанцию?

– Ага, вроде того. В предельно куртуазной, мля, аристократической манере. Причём у меня даже сложилось впечатление, что это они даже не столько передо мной понтовались, сколько друг перед другом павлиньи хвосты распустили, а я – так, просто в виде ходячего удачного повода для этого им подвернулся.

– Так ты, Максим, для чего это затеял? – поинтересовался Васькин. – Теперь-то уж можешь рассказать? А то всё секретничаешь, секретничаешь. А уж сколько ты дал на лапу этому римлянину – на такие деньги, наверное, целую римскую центурию нанять для охраны можно.

– Римскую нельзя – не дадут. А вот их италийских союзников – наверное, и две нанять можно, – поправил я его. – Две шёлковые туники для него самого, два приличных куска шёлка на платья для его жены, да и рабыня мало того, что шикарная, так ещё же и в Гадесе куплена – по немилосердной гадесской цене.

– Не мог в Кордубе купить? Раза в три дешевле обошлась бы, – заметил Володя.

– Купил там, где попалась. А попалась – в Гадесе. И что тут прикажешь делать, когда требуется именно такая?

– Уже усмирённая?

– Не только. Ещё и именно такая внешне. Ему же как раз такие нравятся.

– Точно! Кого-то она мне напоминает, – припомнил Хренио.

– Эссельту, жену Нирула – почти точная копия, – раскрыл я им тайну. – Рядом поставить и одеть одинаково – и я не враз их различу. А он ведь тогда, в Дахау, слюну на Эссельту капитально пустил – пришлось спроваживать её к Нирулу подобру-поздорову…

– Ага, было дело – сперва Антипка, вольноотпущенник евонный, а потом уж и он сам! – вспомнил и прикололся спецназер. – Это ты ему здорово угодил! Может, она и не самый идеал его вкуса, но близко к нему, а главное – уважуху ты ему продемонстрировал не словом, а делом!

– Дык, чего только не сделаешь ради римского гражданства! – хмыкнул я.

– Оно того стоит? – поинтересовался испанец.

– Вот, взгляни! – мы как раз миновали ворота римского лагеря, и я указал ему на очередную партию приведённых легионерами связанных пленников, дальнейшую судьбу которых предсказать было несложно. – Вся их беда в том, что они – не римские граждане. Римского гражданина нельзя обратить в раба, а их – можно. За любую хрень, а то и вовсе за попадание под руку не в то время не в том месте. Они бы, наверное, любые деньги за римское гражданство дали, да только хрен им кто его за их деньги продаст. А римскому вольноотпущеннику гражданство на халяву полагается. Ну, для него-то самого ещё слегка усечённое, но его потомки уже полноценными римлянами будут считаться.

– Так значит, ты подстраховываешься на будущее от попадания в рабство через само рабство? – хохотнул Володя. – Ну ты и оригинал!

– Ага, подобное лечится подобным. Только в этом я не оригинал, а всего лишь подражатель – в Италии так делается уже давненько. Латинянин какой-нибудь или италик договаривается с корешем-римлянином, оформляется к нему в фиктивное рабство, а тот его через какое-то время освобождает – ага, на римском Форуме.

– А ты откуда знаешь?

– Да штудировали мы с Юлькой Тита Ливия и вычитали у него. Ещё в римском сенате нехилые скандалы из-за этого были… тьфу, будут. В сто семьдесят седьмом году, кажется, окончательно прикроют эту лазейку – гражданина, отпускающего своего раба на волю, заставят поклясться в том, что это делается не для перемены гражданства. Вполне возможно, что и раба тоже. Так что надо пользоваться, пока не зашухерили малину.

– Через шестнадцать лет, получается? И куда ты так торопишься? Времени же ещё – вагон!

– Не совсем. Ещё до этого – точного года не помню, сто восемьдесят какой-то – тоже был – ну, будет – скандал с разовой высылкой хреновой тучи латинян, успевших уже заделаться римскими гражданами. В том числе и с уже прошедших лет, кстати.

– А как их выявлять будут?

– Да по спискам из их родных латинских городов – как раз они-то и настучат в римский сенат на утечку призывного контингента.

– Ну так ты же не латинянин и даже не италик. На тебя-то кто список подаст?

– Я не уверен, что и прочую «лимиту» заодно не подчистят. Пусть и в меньших масштабах, поэтому у Ливия не отразится – может ведь такое быть? На хрен, на хрен, не хочу зря рисковать. Надо «прописываться», пока до тех скандалов ещё далеко.

– Да ладно тебе! Ну, заставят поклясться – так поклянёшься. Ты ж не суеверный римлянин, которому боязно до усрачки прогневить богов.

– Володя, ну при чём тут боги? Разве по самим нашим рожам и нашему акценту не ясно, что мы – «лимита»?

– А при чём тут мы? Речь вообще-то о тебе.

– И о моей семье заодно. А следом – и о вас с вашими семьями. До эдикта того Каракаллы ещё не одно столетие, и за это время любого из ваших потомков тысячу раз в раба обратить успеют, если не повезёт. Оно вам надо, спрашивается, такой риск?

– Ну, если с этой колокольни… Но способ ты выбрал, мля…

– Какой есть, такой и выбрал. Если его с умом применять, то самый быстрый и надёжный, кстати говоря. Брезгующих им ты видел на дороге и в воротах лагеря. Как ты думаешь, СЕЙЧАС я им завидую или они мне?

– Ну, ясный хрен, им не позавидуешь! Если так рассуждать…

– А как иначе? Или ты всерьёз рассчитываешь тупо забить на этих римлян хрен и отбиться от них, когда им это не понравится? Ганнибал – не нам с тобой чета – с Римом не справился, а мы – такие крутые, что каким-то чудом с ним справимся? С этим Римом – только мирным путём проблемы разруливать. Ага, предвидя их все заранее и разруливая заблаговременно. Si vis pacem, para bellum.

– А это ты к чему? К принципу миролюбия?

– К тому, что и латынь ещё надо зубрить. Какие из нас с тобой в звезду римские граждане, когда мы латынью ни хрена не владеем?

– И потеть под летним солнцем в пятиметровой шерстяной тоге?

– Дык, мёртвые не потеют! А рабы – очень даже потеют, хоть и не носят тогу. Я уж лучше в тоге попотею – только я же хитрожопый и тогу для себя закажу облегчённую, поменьше размером и не шерстяную. И радуйся, что это всё-таки тога, а не современный пиджачный костюм, с которым не очень-то и схитрожопишь…

– Ага, с застёгнутой наглухо рубашкой и этой грёбаной удавкой на шее!

– Вот именно! В средиземноморскую летнюю жару и без кондиционера!

Уже на палубе сплавлявшегося вниз по Бетису торгового судна мы продолжили зубоскальство.

– Наверное, у твоего римлянина никогда ещё не было такого раба! – прикололся Васкес. – Побогаче его самого и имеющего собственных рабов побольше, чем у него!

– Ну, я его не спрашивал, чем он владеет и сколько у него рабов, но похоже на то, – согласился я. – Видели бы вы только, как у него глаза загорелись, когда я шёлк перед ним развернул.

– А разве он недостаточно взяток набрал за два-то годичных срока? – усомнился Володя. – Ну, понятно, что поменьше претора, но тоже ведь себя не забывал. Казначей же как-никак. Помните ведь анекдот про еврея? «Не надо мне вашей зарплаты, посадите меня только на управление финансовыми потоками, и я сам себе заработаю».

– Это-то само собой, но кто он такой по сравнению с претором? Так бы прямо и позволил ему кто брать не по чину! Да и поделиться в Риме он много с кем должен будет. Кто-то ему избраться квестором в самом начале помог, кто-то его и в Дальнюю Испанию направил, и концы связей дал, кто-то позаботился, чтобы ему по истечении первого года не прислали с новым претором смены и продлили полномочия ещё на год – такая помощь ведь не просто так оказывается, – поделился я своими соображениями. – Так что деньги он зарабатывал не только для себя, а больше для этих своих благодетелей из сципионовской группировки. Да и большинство подношений ведь, скорее всего, не ему лично шло, а для Сципиона – как его представителю. Может быть, на шёлковые тряпки он себе в принципе и заработал, но жаба задавила бы покупать, а тут – на халяву…

– Ты для Миликона-то и его семейства, надеюсь, не забыл? – поинтересовался спецназер, которому как раз с этим нашим «прикормленным» вождём и предстояло тесно и плодотворно сотрудничать.

– Ага, забудешь тут, мля! Хрен я теперь позволю кому себя раздеть! – это я, конечно, утрировал – на самом деле только запасную шёлковую тунику пришлось в тот раз прежнему претору подарить. – Да, держи, кстати, тролль ты наш доморощенный, пока в натуре не забыл, – я протянул ему выхлопотанную у нового квестора «ксиву». – Вроде бы при Сципионе Назике проблем особых быть не должно, но – на всякий пожарный.

– О, вот это дело! – обрадовался Володя. – В тот раз я тебе с той твоей крутой «малявой» обзавидовался!

– Ну, владей. Только ты смотри, не засвечивай её без крайней нужды перед кем попало. Этому козырю место – в рукаве, – я намекал на очень непростую и неоднозначную дружбу миликоновских турдетан с римлянами. В теории-то друзья, а вот на практике, если совсем уж честно, то таких друзей – за хрен, да в музей…

– Ну уж, таким-то азам техники безопасности меня не учи, – хмыкнул тот.

– Считай это очередным плановым инструктажем в начале квартала. Не гребёт, что ты знаешь и так, расписаться в журнале инструктажа один хрен обязан. И вспоминай, чего я тебе ещё не дал. Компас дал? Трубу дал?

– Ага, свою старую – с кривыми линзами. В которую голых баб разглядывать не рекомендуется во избежание импотенции.

– Ну уж извини – тебе на десятки или сотни метров кусты впереди осматривать, а нам с Хренио в открытом море кончики мачт на горизонте не проворонить…

– Не парься, шутю – всё же понимаю. В «зелёнке» видимость один хрен такая, что редко когда та труба и понадобится – не те там дистанции. Вот компас – другое дело, хороший компас – это вещь!

– Ты только не сильно доверяйся ему в горах. Месторождений железа там до хренища, и не все ещё разведаны и разрабатываются…

– Мля, точно! Вот засада! Хрен ли тогда от него толку! А наши карты – одни заготовки, которым тоже верить нельзя. Стыдно будет перед бойцами-турдетанами, если облажаюсь – инструктор называется…

– У тебя часы есть, – напомнил я ему. – По ним и проверишься, если в компасе сомнения будут.

– А, по Воловичу? Всё, вспомнил! – спецназер поднял левую руку с часами так, чтобы циферблат расположился горизонтально, развернул часовой стрелкой на солнце и по биссектрисе угла между стрелкой и единицей, соответствующей часу дня, определил ось «север-юг», после чего проверил её по компасу – совпало.

Часы у него были тоже самозаводящиеся ориентовские, только модель попроще моей, не говоря уже о навороченной трёхциферблатной модели нашего испанского мента, раза в два, если не во все три, подороже моей. Впрочем, на их точности и надёжности это ощутимо не сказывалось – механические ориентовские часы в этом плане все примерно одинаковы, а конкретная модель – дело вкуса, определяемого в основном компромиссом между кошельком, жабой и понтами. Но перед кем нам, спрашивается, понтоваться, когда наши часы вообще нежелательно засвечивать перед посторонними? Хорошо хоть, что эти принятые у испанских иберов кожаные наручи, закрывая от лишних глаз циферблат часов, обеспечивают им неплохую маскировку под обычный браслет-украшение.

– Порядок, сориентируюсь. Ты сам лучше за этим своим Себастьяном Перейрой там проследи, чтоб своими железяками компас тебе не нагрёбывал, – прикололся Володя. – На хрена ты его вообще с собой взял? Его же вроде отец пускать не хотел.

– Ага, видел бы ты, как он меня упрашивал, чтоб и я сам за него попросил!

– Дык я что, не видел? И ты купился на его клятвенное обещание не путаться у тебя там под ногами?

– Наоборот – взял с него слово в том, что под ногами он путаться, конечно, один хрен будет, но путаться дисциплинированно, а шаг влево, шаг вправо без согласования со мной приравнивается к самоходу в военное время и карается отсидкой на «губе».

– Рискованно. Всё время присматривать придётся…

– А кто обещал лёгкую жизнь? Но парень – Тарквиний или куда? Он должен на чём-то стажироваться или на хрена? У меня на него, знаешь ли, виды кое-какие имеются…

– Будет тебе обязан? – ухмыльнулся Васькин.

– Ну, и это тоже, ясный хрен. Но прежде всего – расклад. Исходим из худшего – эта афера с Нумидией у тестя не выгорает, «нумидийская угроза» Рим не настораживает, карфагенский «боевой хомяк» в противовес Нумидии на хрен не нужен, и спасти город от уничтожения нам не удаётся. Как раз на этот случай тесть и подготавливает перенос дел в Утику. Сама североафриканская штаб-квартира слишком важна в силу этих исторически сложившихся торговых путей, и свято место пусто не бывает. А Карфаген это будет или Утика – нам не один ли хрен? Нам важно то, что наиболее крутые торговые сделки будут осуществляться там, и именно там должен находиться «основняк» клана Тарквиниев.

– Так Велтур же на него не тянет. Фабриций есть.

– И прекрасно. Сейчас он в Гадесе просто на всякий пожарный. Старый Волний не вечен, начинает сдавать, и Фабрицием заткнули дыру для подстраховки, а заодно и для стажировки. Но готовит его отец на смену себе, а значит – туда, в Северную Африку. А в Гадесе кто-то свой нужен?

– Ремд есть.

– Да, на ближайшее время ему альтернативы не будет. Но и он же не вечен, да и больше по чисто хозяйственной части. Она его детям останется, а на Гадес надо Велтура готовить и выдвигать…

– Обязанного этим тебе и заодно родного дядю твоих детей?

– Ага, исключительно «заодно», гы-гы! А ещё «заоднее» без каких-нибудь пяти минут одного из нас.

– Мля, ну ты и спланировал, дон Корлеоне ты наш доморощенный, – хмыкнул Володя. – Так зарождалась мафиозная группировка Канатова.

– Гнея Марция Максима, римского гражданина, – поправил я его. – Почувствуй, как говорится, разницу.

– А не один ли хрен? И кстати, с хрена ли Гней Марций?

– Так ведь у римлян же вольноотпущенник при освобождении принимает имя и фамилию бывшего хозяина, а своё прежнее имя сохраняет в качестве третьего. А против священного обычая предков хрен попрёшь – не поймут-с. Мля, чего только не сделаешь ради потомков…

– Кстати насчёт потомков. Ты, кажется, для моей Ленки вашу «клетку» обещал?

– Распорядился перед отъездом, не беспокойся. Кроме «спорткомплекса» моему спиногрызу ещё и новую кровать делают, так что «клетка» с её подвесными прибамбасами ему уже не будет нужна. Ну и погремушки там всякие, из которых мой уже вырос. Это всё Наташке сразу же передадут.

– Вы не забыли, сеньоры, что и я на очереди? – напомнил испанец.

– Ты ещё только на подходе, – уточнил спецназер. – Не бзди, всё, что моя девка не сломает – тебе достанется, а что сломает – сам починю, как вернусь. Ну, а уж если не вернусь…

– Ты мне это брось! Убьют – на глаза не показывайся! – одёрнул я его. – Не хрен там героя из себя корчить! Есть кому у Миликона геройствовать, а твоё дело – разведка.

– Да, армия у него уже приличная – ну, по местным меркам, конечно…

– Ещё бы! Тесть вон второй уже корабль с тремя сотнями наших роговых луков критского типа отправить ему собирается. Если по критским расценкам их ему посчитать – он и за десять лет за них и за прочее снаряжение хрен расплатится.

– В общем, будет там у Тарквиниев карманная «банановая республика»?

– Ага, нашими руками. Банановое царство, если точнее. А если ещё точнее – так и ни разу не банановое – нету там бананов и в обозримом будущем не предвидится.

– А чего там будет?

– А всё практически. Всё, что сделаем и организуем, то и будет. Львиная доля экономики там, считай, Тарквиниям будет принадлежать – самые лакомые хозяйственные отрасли. Свободная территория, дружественная Риму, но неподвластная, да и не очень-то ему нужная – будет где и нам развернуться. Планов ведь – громадье…

– А точно римляне не позарятся? Они ж – того, глаза завидючие.

– Им Бетики за глаза хватает и долго ещё будет хватать. Мы с Юлькой изучали – все конфликты римлян с лузитанами и кельтиберами будут начинаться не по римской инициативе. Они их своими набегами будут допекать, пока не раздраконят. Ну а в нашем случае лузитанские набеги на Бетику прекратятся, когда их утихомирит Миликон – ага, с нашей помощью. Утихомирит и заодно подомнёт под себя – кусок за куском, область за областью. И так примерно до долины Тага, где Ликут обоснуется – считай, южная часть Португалии, если по современной карте, наша будет.

– Ну, в принципе логично, – согласился Володя. – Миликон ведь тут уже один небольшой лузитанский набег отразил, да ещё и без римской помощи обошёлся…

О том набеге, случившемся в аккурат перед нашим прибытием, нам рассказали в Гадесе. Небольшой, всего-то пара-тройка сотен участников. И, что самое-то интересное, стихийный, то бишь настоящий, ни разу не договорной. Ну, почти, скажем так. Не успел ещё наш тайный лузитанский друг Ликут вознестись настолько, чтобы реально влиять на события. Успел только прознать своевременно, своих людей от участия в нём отговорить, неудачу этой авантюре открыто напророчить, но и агентуру Фабриция втихаря обо всём предупредить. Извещённый загодя Миликон подготовил разбойникам тёплую встречу, полностью подтвердившую правоту Ликута, что, надо полагать, несколько повысило его тамошний авторитет. Для самих же лузитанских хулиганов дело обернулось всерьёз, не понарошку. И встречали их всерьёз, и убивали всерьёз, и с пленниками обошлись тоже не по детски, а как положено. Пятерых пойманных живыми зачинщиков вздёрнули «высоко и коротко» на дубах вдоль границы близ Дахау, полсотни рядовых – не считая добитых на месте «тяжёлых», с которыми некому и незачем было возиться – продали по сходной цене римлянам на рудники.

Нельзя сказать, чтобы скороспелое и наспех обученное турдетанское воинство нашего подопечного вождя проявило себя в этом деле с блеском. Какой уж тут блеск! Не просрали – и на том спасибо! Победа, мля – смех сквозь слёзы, да и только. И лучников в перестрелке потеряли больше, и линейная пехота облажалась, не сумев удержать строя и едва не побежав, и кавалерия – ага, при трёхкратном численном перевесе – тоже не враз решила исход стычки. Но чего ещё было ожидать от новобранцев, вчерашних крестьян? Профессионалов-то ведь настоящих, равномерно распылённых инструкторами по всему ополчению, среди них и полусотни не набиралось, а ветеранов Ганнибала – и вовсе менее десятка. Подсчитав результаты, Миликон горько пожалел о том, что послал на дело этих деревенских орясин, а не провёл операцию сам со своей дружиной. Ведь всё сделали через пень-колоду! Тем не менее кое-какой боевой опыт его деревенщина приобрела и в том, что даже «великих и ужасных» лузитан, как оказывается, тоже можно бить – убедилась. Для начала и для таких горе-вояк – уже немалое достижение. А до серьёзной заварухи с серьёзными боями время ещё есть. Год ещё примерно этого драгоценного времени…

Для нас же тут важно вот что. Лузитаны ведь не за звиздюлями в набег шли, а за добычей и славой. То бишь, даже зная о военных приготовлениях нашего подопечного, которые было невозможно скрыть, эта разбойничья звиздобратия всерьёз их абсолютно не воспринимала и рассчитывала на успех. В реальной же истории не было и этих военных приготовлений, так что этот лузитанский набег – скорее всего, реальный и никак нашим вмешательством не вызванный. Его результаты – другое дело. Хрен их знает, какие там у него были в ортодоксальном реале результаты. Слишком уж мелкомасштабное событие, чтобы зафиксироваться у античных историков. Ну и хвала богам, нам ведь и самим эту глобальную историческую линию менять не надо. На хрен, на хрен, у нас на ней всё наше попаданческое послезнание базируется. Ведь без него преимуществ у нас пока что – ноль целых, хрен десятых. Вот и дальше нам следует в таком же примерно духе действовать. Окружающую нас реальность, непосредственно на нас сказывающуюся, переделывать и прогибать под себя можно и нужно. Античный мир суров, и иначе – банально не выжить. Но прогибать с умом, просчитывая последствия и сглаживая те, которые могут повлиять на основные исторические события. Вот случится через год уже большой лузитанский набег, который Сципион Назика под Илипой пресечёт – вот в этом мы поучаствуем уже аккуратно, с оглядкой. Не просто на стороне известного нам по нашей реальной истории победителя, а ещё и так, чтобы и по мелочи повлиять поменьше. Те римляне, которым суждено погибнуть – должны погибнуть, дабы не стать соперниками тех, кому суждено жить и творить всю дальнейшую историю. Значит, не в основной схватке нам надо будет участие принять, а там, где исключительно вспомогательные войска будут действовать. Лучше – местные испанские. Нам ведь просто отметиться в том деле надо, да бонусы себе и Миликону на этом заработать, а менять историю – на хрен, на хрен!

Из Америки мы с Васкесом к тому времени, надо полагать, вернёмся, да ещё и отдохнуть от трудов праведных успеем, а вот успеть съездить в Рим и «освободиться» из фиктивного рабства мне, скорее всего, не судьба. Не делаются такие вещи в спешке. Так что и на момент участия в «союзнической помощи» Сципиону Назике юридически я всё ещё буду числиться «рабом» Гнея Марция Септима. Мля, надо бы не забыть нагрудную табличку с его именем для себя заказать. Маленькую серебряную, дабы любому остолопу было понятно, что перед ним очень непростой раб очень непростого человека, ссориться с которым весьма хлопотно и весьма чревато. Если удастся там ещё и перед самим Назикой отметиться, так ему ту табличку предъявлю – и подстраховка дополнительная на предмет будущего получения римского гражданства, и «хозяину» фиктивному заодно услугу этим окажу. У римлян ведь заслуга раба – это юридически заслуга его хозяина, и ему это у его патронов Сципионов тоже зачтётся, а у него самого – зачтётся уже и мне. Неблагодарной сволочью Гней Марций Септим не выглядит, уж в людях-то я более-менее разбираюсь, а благодарность и расположение римского патрона в будущем римском мире – фактор не самый пустяковый.

Но это – через год, до этого ещё дожить надо, а пока нам с Хрению всего-то через Атлантику прогуляться предстоит. Ага, к тамошним чингачгукам с гойкомитичами. Хвала богам, карибов в Вест-Индии ещё нет, там даже араваков ещё нет, но свято место ведь пусто не бывает, верно? Эндрю Коллинз в своих «Вратах Атлантиды» про древнюю кубинскую культуру земляных насыпей упоминает, аналогичную гораздо более поздней североамериканской культуре маундов. По нему и основатели культуры ольмеков, тоже на земляных насыпях свои культовые центры строивших, выходцы с Кубы, и вообще именно Кубу с её знаменитыми краснозёмами он считает священным Тлапалланом – мифической Красной Землёй ольмеков и майя и родиной Кецалькоатля тольтеков с ацтеками. Что-то там не такое уж и простое может оказаться…

И в любом случае сама Атлантика – не Средиземноморье. Вояж нам предстоит нешуточный, случиться там может всё, что угодно, да и на месте тоже наверняка немало сюрпризов преподнесётся, а поставленную нам задачу надо выполнить, все мыслимые и немыслимые препятствия преодолеть и своевременно вернуться обратно. В идеале надо с успехом, ну а на худой конец – хотя бы уж целыми и невредимыми. И подготовиться к предстоящему путешествию надо как следует, и для этого столько нам ещё всего следует предусмотреть и переделать – мля, впору за башку хвататься!

13. Море Мрака

– И вот, значит, все эти крестоносцы – ну, фанатичные последователи Распятого – стеклись в Венецию. Это вот тут, – я показал Велтуру место на примитивной античной карте, только для Средиземноморья более-менее адекватной. – Это один из крупнейших торговых портов был – ну, для тебя – будет. И с большим собственным флотом, что ещё важнее. Поход ведь был уже не первый, а четвёртый по счёту, и всякий раз крестоносцы морем переправлялись – проще же и удобнее, чем на всех сухопутных горе-дорогах пыль глотать. Так и в этот раз задумали, только своих кораблей ни у кого не было, ну и решили воспользоваться венецианскими. Но при этом рассчитывали, что венецианцы перевезут их даром – в качестве своего вклада в общее богоугодное дело. Ну, или хотя бы уж недорого возьмут. А те – торгаши до мозга костей, не хуже нынешних финикийцев. А когда же это финикиец свою выгоду упускал? Вот и эти – такие же. Поняли, что без них крестоносцы хрен обойдутся, ну и заломили цену. Денег таких ни у кого нет, не готовились к такому варианту, а отменить поход тоже нельзя – все обет дали, вроде клятвы нынешней, только ещё хлеще. Ну и стоит войско под Венецией, топчется, и никто не знает, хрен ли делать. А благородная солдатня – сам понимаешь, один хрен солдатня. И жрёт ведь, и пьёт, и срёт, а когда заняться больше нечем – так ещё и буянит, и к бабам пристаёт. А где уж тут шлюх напастись на такую прорву вояк? Тем более что и шлюхи ведь даром не дают, а они там уже последние деньги проедали, им жрать скоро не на что было бы – не то, что шлюхам платить. Представляешь, к чему там дело шло? То-то же! Ну, венецианские толстосумы – тоже ведь не дураки и тоже легко представили себе эту картину маслом в лицах и в цвете. Прикинули хрен к носу, перебздели и тоже озадачились, как бы им всё это крестоносное воинство и из Венеции куда-нибудь на хрен спровадить, и выгоду при этом с него всё же поиметь. Ну и придумали наконец – перевезут их за счёт городской казны, но не за просто так – те свой перевоз должны заработать. А как солдатне заработать? Исключительно по специальности. Город был один спорный в Далмации, это нынешняя Иллирия, – я показал ему на карте весьма приблизительное место. – На тот момент другой стране принадлежал, тоже чтящей Распятого, но до того он был венецианским – несколько раз хозяев менял, и хрен разберёшь, чьим был исходно, так что обе те стороны считали его своим по праву и владели, когда могли подтвердить своё право реальной силой. Вот венецианцы и решили, что самое время им снова правыми оказаться, раз сила подходящая под рукой появилась. А крестоносцам, хоть и воротит от такой сделки, а деваться и некуда – обет-то исполнять надо, а для этого – перевоз свой через море мечами зарабатывать, раз звонкой монеты в кошельках негусто…

– А почему воротит? – не понял Велтур. – Сделка вроде бы честная.

– Так они ведь не за этим в поход шли. Шли же иноверцам звездюлей давать и освобождать из-под их власти Иерусалим, а получилось, что им с людьми своей же веры воевать пришлось.

– А где этот… как его… Ерусалим?

– Иерусалим. Вот, где-то тут, – я ткнул пальцем куда-то в район Палестины – точнее не получалось, поскольку мой палец накрывал её всю.

– Так это же южная Финикия! Разве там есть такой город?

– Не на побережье, а дальше вглубь суши. Там, сразу же за Финикией – другая страна, маленькая и задрипанная – Иудея. Так тот Иерусалим – это её столица. Распятый родом из этой страны, а в Иерусалиме – его гробница, священная для его последователей.

– То есть им нужно было доплыть морем до южной Финикии, высадиться на берег и немного – ну, несколько дней пути – пройти по суше?

– Ага, примерно так. На самом деле план сложнее был, но в конечном итоге – туда, – разжёвывать шурину в понятных ему античных терминах план крестоносцев по захвату Египта, в котором всё ещё преобладали на тот момент христиане-копты, и лишь затем вместе с ними идти на Иерусалим, представлялось мне делом настолько муторным, а на суть рассказа не влияющим, что я решил его опустить. – Но на перевоз морем нужно было заработать.

– Всё, теперь понял. И что там дальше было… тьфу, будет?

– Подступили вместе с венецианцами к этому спорному городу…

– Который в Иллирии?

– Ага, к нему. Ну, построили они осадные машины, пошли на приступ, местным звезды вломили, те обосрались и сдались – взяли этот город, короче. Всё, работа сделана, перевоз морем честно заработан, можно грузиться на венецианские корабли и плыть в ту Палестину. Ну, после зимовки – зима уже была на носу. И тут, покуда они зимуют, к ним вдруг наследник византийского императора заявляется – бывшего императора, скинутого родственничком. И предлагает им восстановить его папашу на престоле, а за это обещает им от его имени и денег до хренища, и флот, и сухопутные войска для участия в этом их походе. С одной стороны, опять нехорошо получалось – это ведь снова с единоверными греками вместо иноверцев воевать надо. Византийские греки ведь – тоже последователи Распятого, обрядность только немного другая, да ещё верховный жрец другой, с ихним европейским он хренами мерялся и считался раскольником, но сама вера – одна и та же. Воевать это не мешало – если было из-за чего, то звездились, конечно, и с ними, и вообще меж собой, со своими, но не в крестовом же походе! Крестовый поход – это же только за свою веру и против иноверцев. Но, с другой-то стороны – законному правителю его трон вернуть, порядок навести, справедливость восстановить – дело хорошее и богоугодное. Ну и заодно сильного союзника для крестового похода заполучить, с которым вместе потом и вздрючить врага покруче, чем исходно планировали. Прикинули главари крестоносцев хрен к носу, да и решили, что дело стоящее. Ну и поплыли в результате весной – ага, на Константинополь вместо Палестины.

– А это где?

– Да вот тут, на Босфоре, – я показал на карте. – Греки нынешние его Боспором Фракийским называют, и сейчас там греческий Византий стоит. Константинополь как раз на его месте и построен.

– Поэтому и страна Византией называется?

– Ага, как раз поэтому.

– Ну и как поход проходил?

– А почти никак. Хрен кто сопротивлялся толком. Греки-то – везде, где их флот проплывал – перебздели и покорялись город за городом – боёв там практически и не было. Только под самой столицей бои серьёзные и начались, да и там греков хватило ненадолго. Кому же охота за узурпатора собственные жизни класть? Огребли звездюлей, побежали, крестоносцы ворвались на их плечах в Константинополь, а там – все ворота нараспашку, дворец пустой – император самозваный перебздел и сгребался. Усадили на трон законного – и ждут, значится, когда же тот наконец обещания свои выполнить соизволит. Деньги же обещал? Флот обещал? Войско обещал? Ну и где всё это?

– Он их обманул, получается?

– Ну, по правде говоря, денег он им сколько-то всё-таки дал. Но обещал-то он им до хрена, а дал сущий мизер – так, на только прожитьё. Больше, наверное, и не мог – казна пустой оказалась. Но не дал ни флота, ни войска. Может, их у него и тупо не было – империя при всём её внешнем блеске на самом деле в таком раздрае была, которого эти крестоносцы даже и вообразить себе не могли. У них, в их собственных странах, конечно, тоже далеко не всё путём было, хватало и своих безобразий, но не до такой степени. Чтоб пообещать то, чего ты выполнить не сможешь, и за базар свой не отвечать – такое для них тогда немыслимо было. А человеку ведь свойственно судить о других по себе. В общем, решили они, что их развели как лохов и нагло кинули, ну и изобиделись на императора за такое кидалово…

– Примерно как наши испанцы, если с ними без уважения обойтись?

– Ещё хлеще. Они же – господа рыцари, благородные, честь превыше всего, и если вдруг чего не по понятиям, то обидчивые – спасу нет. А тут – эдакая гнилая хрень!

– Напали на город?

– Ну, напали… Как ты это себе представляешь? Их там, если верить тому из их главарей, который книгу потом про этот поход написал, семнадцать тысяч только и было. Это вместе с их обычной солдатнёй, а не одних только господ рыцарей. Короче – боевого состава, всех, носивших оружие.

– Это разве мало?

– Так это смотря для чего. Ты хоть представляешь себе, КАКОЙ это был город? Миллионник! В смысле – миллион жителей, тысяча тысяч.

– Не может быть! В Карфагене – пятьсот тысяч, и нет города крупнее его!

– Это сейчас нет. Но Рим при наивысшем расцвете двухмиллионным будет. Ну, это вместе с «понаехавшими», конечно, но какая на хрен разница? Им ведь там тоже надо будет что-то жрать, что-то пить, где-то спать и где-то срать. И как-то будут помещаться. А Константинополь – миллион, два Карфагена нынешних. И застройка – не выше нынешней карфагенской, даже ниже – ни семиэтажек, ни шестиэтажек, пять этажей – самое большее. Так что площадь города – две карфагенских с учётом Мегары считай, и вряд ли ты сильно нагребёшься. Протяжённость городских стен представляешь? И они были, кстати, ничуть не хуже карфагенских. Ну и число защитников потенциальных прикинь. Если даже и по самому минимуму брать, каждого десятого, то и тогда же сто тысяч годных в ополчение наберётся. Сто делим на семнадцать – сколько греков на одного крестоносца выходит? У меня – шестеро получаются. Ну и как ты представляешь себе нападение на ТАКОЙ город?

– Если честно, то – никак. Ни единого же шанса. Но если, как ты говоришь, эти крестоносцы такие гордые, то ведь просто так взять и уйти восвояси они тоже не могли?

– Хрен там! Только не эти!

– И что они сделали?

– А что могли при таком раскладе, то и сделали. В окрестностях, естественно, порезвились от души, а к самому Константинополю только подступили и взяли в осаду. Чисто символическую – там ворот было столько, что даже напротив каждых по сильному отряду поставить было нереально. Продемонстрировали грекам таким манером всё своё неудовольствие в надежде на то, что греки, как они успели уже убедиться, вояки хреновые и враз их от города не отбросят. Взять город такими смехотворными силами они, конечно, и не помышляли. Максимум, на что рассчитывали – создать горожанам такие неудобства, что те предпочтут собрать деньги и откупиться за своего неплатежеспособного монарха. Город-то ведь – богатый. Пока ждали выполнения обещаний, в нём многие уже побывать успели, и от богатств его тихо охренели. Во всех их странах столько едва ли набралось бы, да и их лучшие города – гадюшники по сравнению с этим. А им, прикинь, талдычат про пустую казну и про полную невозможность с ними по этой причине расплатиться…

– Так ты же вроде сказал, что осада была не полной? Тогда какой смысл? Они бы сами быстрее оголодали, чем горожане!

– Наверное, этим бы и кончилось, да тут в Константинополе опять переворот случился – левый совершенно человек власть захватил. Ну, не совсем бродяга с улицы, конечно, крутой и влиятельный вельможа, но даже ни разу не императорского рода. Ну и обоих законных – отца и сына – при этом укокошил. По европейским понятиям – полный беспредел, после которого ни о какой законной власти в Византии и речи быть больше не могло. Ну, греки проще на такую хрень смотрели – у них каждая новая династия примерно таким путём к власти и приходила. Но это же не прямо сразу, сам понимаешь. Желающих поцарствовать до хрена и больше, а права, считай, у всех на тот момент одинаково птичьи – кто сильнее, тот и прав. Короче, раздрай там такой начался, что большинство вояк хрен на службу забило – всё прикидывали, чью сторону в городе принять, а крестоносцев никто уже и не боялся. А те увидели, что служба на стенах несётся через жопу, а в успехе осады уже ведь и сами отчаяться успели – ну и рискнули таки пойти на штурм. Там, ясный хрен, не ожидали, растерялись, сопротивления им – практически никакого. Ворвались в город, двинулись к дворцу, покуролесили по пути, как водится. Так покуролесили, что и самим потом стыдно вспоминать было, поэтому дипломатично об этом помалкивали. Но добычу награбленную прикарманить их дипломатизм им, правда, не помешал. Ну и этот новый захватчик-император сбёг, как и тот прежний, и сильнее крестоносцев в городе никого не оказалось. А они – не в курсах, засели с награбленным скарбом во дворце и прилегающем к нему районе и думают, что воевать ещё всерьёз придётся, город-то ведь – огроменный по тем временам. Прикидывали, что недели две на его полное завоевание уйдёт, а пока – забаррикадировались в захваченной части и всерьёз готовились отбивать многочисленные атаки опомнившихся греков. И сами в осадок выпали, когда к ним уже на следующий день греческие городские чинуши явились – ага, за указаниями по управлению городом…

Велтур хохотал долго. Отсмеётся, задаст мне очередной уточняющий вопрос, я отвечу ему на него – ну, как сумею и как вспомню из давненько уже читанных и порядком подзабытых уже мемуаров Жоффруа де Виллардуэна «Завоевание Константинополя» – и он снова складывается пополам от смеха. Я ведь начал-то рассказ с чего? С излюбленного нашими православными урря-патриотами повтора той советской ещё версии о коварном и вероломном завоевании крестоносцами-католиками православной Византии. Типа, вот с самого начала они вынашивали свой злодейский замысел. По-ихнему ведь, делать Западу было больше не хрен, и других забот у него не было, кроме как православие изничтожить. Ну, любили у нас всегда вешать на «не наших» всех мыслимых и немыслимых собак, и та история Четвёртого Крестового похода – нагляднейший тому пример. А на самом-то ведь деле – сплошная цепь непредвиденных обстоятельств и импровизаций по ходу событий, о которых никто изначально и не помышлял. Да, приняли в конце концов решение завоевать и править самим, но когда приняли? Уже осаждая город по факту и уже зная, что законной власти там теперь нет и быть не может в принципе. Да и решили-то сгоряча – не факт, что силёнок хватило бы, если бы случай не помог. Ну и сверхцентрализация эта византийская бюрократическая, из-за которой без указаний начальства шагу ступить нельзя, и уже на второй-третий день все дела встают намертво, если те указания поступать перестают. Тут – в эдакой-то ситуёвине – и чёрту лысому покоришься, лишь бы приказы нужные отдал и заторы те бюрократические преодолеть помог. Вот ведь в чём там суть, если разобраться непредвзято. И когда вникнешь во всё это как следует, сопоставишь все эти показушные блеск и величие империи с её реальными маразмом и бессилием, да оценишь известные исторические события с этой колокольни – как тут не ржать, схватившись за живот? Это мой шурин и делал, когда во всё это наконец-то въехал. Греки и в античности понтами и показухой славятся, так что представить себе этот эффект вживую ему нетрудно.

Вот так мы с ним в основном и коротали дни нашего долгого плавания через Атлантику. А чем ещё прикажете заниматься, когда делать совершенно не хрен? Подобно матросне, что ли, в кости резаться? Так я уж лучше своего шурина попросвещаю о нашем современном мире и о тех промежуточных временах, которые и сделали его таким, какой он есть, а нас – такими, каковы мы и в натуре, и в глазах хренеющих с нас аборигенов. Без пяти минут один из нас, давно уже член нашей узкой компании – должен нас понимать, а для этого – и знать, если не всё, конечно, так хотя бы солидную часть того, что знаем мы. Вот этим я и занят, и хвала богам, что есть с кем поговорить об умных и серьёзных вещах. Каково приходится Васькину, плывущему на другом корабле и лишённому доверенного и образованного собеседника, мне даже представить-то себе тошно. Кроме своей охраны, да ещё начальника судна, бывшего акобаловского помощника, ему там вообще поболтать не с кем, а о чём с ними поболтаешь? В узкий-то круг посвящённых они не входят, и многого им знать категорически не полагается. Увы и ах, всем вместе на одном корабле нам тоже плыть нельзя – на каждом из них должен быть хотя бы один из нас, умеющий обращаться с компасом, с координатной сеткой на карте и с часами, которые тоже нельзя передавать аборигенам, да и просто показывать без необходимости тоже не стоит. Мля, это ж какое терпение надо иметь! Пока ещё только вдоль берега африканского плыли, да на Канарах останавливались, то для ночёвки хоть к берегу приставали и хоть вечерами могли втроём пообщаться, но теперь уже и Канары позади, так что халява кончилась. Сорок дней, если верить ссылающемуся на античных географов Эндрю Коллинзу, и Акобал адекватность этой цифири вполне подтверждает. Ну, применительно к собственному прежнему опыту плаваний на старом одномачтовом «Коне Мелькарта». На новом-то двухмачтовом судне, будем надеяться, что выйдет быстрее, но вот намного ли? Это покажет только будущее…

Обсудив всю тему деяний приплывших в Константинополь вместо Палестины крестоносцев, мы плавно переключились с неё на более злободневную тему – на корабли. Велтур уже понял по моему рассказу, что эта описанная мной ему эпоха отличалась от привычной ему практически во всём, и прежде всего – в оружии и технике. Оружейные отличия я ему в общих чертах разъяснил на примере наших арбалетов и мечей, и теперь парня заинтересовало, на каких же это судах такие войска – да ещё и с многочисленной конницей – переправлялись.

– Ну, если по сути, то ещё крупнее и ещё пузатее, чем нынешние, – разжевал я ему на пальцах. – Были даже и здоровенные двухпалубные со входом на нижнюю палубу через борт. Там и для пассажиров помещения были, и конюшни для лошадей.

– Разве такое возможно? – усомнился шурин. – Это прямо какой-то чудовищный корабль должен получиться! Он же плавать не сможет!

– Ну, «Сиракузия» же плавает. Я ведь рассказывал тебе про неё? А на якорях у александрийского порта ещё и корабль-крепость стоит, тот ещё огромнее. Вот они – да, чудовищные гиганты, и я хрен их знаю, как их такие плавучими сделать удалось. Но и римляне позже будут корабли-дворцы строить, а я тебе про обычных больших «купцов» говорю. Ты же видел в Карфагене эти новейшие финикийские корбиты – «лебедей» этих двухмачтовых? Ну, не обязательно лебедь, там может быть и традиционный финикийский конь, а может быть и вовсе статуя какого-нибудь бога или героя. Главное – не на носу, где наклонная мачта с малым парусом вперёд вынесена, а на жопе. На корме, в смысле. Если такой корабль нормальной величины – с большую гаулу примерно, так груза столько же возьмёт, а экипажа – десяти человек достаточно. Ну, для управления, конечно, охрана от пиратов не в счёт. Так это нормальной величины, а римляне сперва тупо скопируют этого «лебедя» один к одному, а потом уже и крупнее строить будут. Я ведь говорил тебе уже, что Рим со временем до двух миллионов населения разбухнет? Ну и как тут прикажешь прокормить такую прорву народу? Африканского зерна давно уже не будет хватать, без египетского будет не обойтись, а его ж ещё и перевезти в Рим надо на чём-то. Вот и будут строить здоровенные зерновозы такого же типа, а на их верхней палубе – уже приличного размера жилые надстройки для пассажиров. Так от такого «лебединого» зерновоза до тех кораблей, про которые я тебе говорю – уже, считай, один небольшой шаг и остаётся. Те, пожалуй, даже помельче в основном будут…

– Ты как раз такие отцу строить предлагал?

– Ну, не совсем. У тех сложная система парусов, здесь таких никто не знает, и нет людей, которые бы умели с ними обращаться. А никто из нас тоже сам под парусами не плавал – в смысле, не работали с ними, не управляли, так что мы сами ничего в этом не понимаем и научить этому здешних моряков сами не можем. Поэтому – ну их на хрен, эти сложные паруса. Я твоему отцу другое предлагал – сделать новейшую корбиту подлиннее, да ещё одну прямую мачту поставить. Тогда – вместе с той передней наклонной – уже три мачты вместе получаются. «Сиракузия» как раз так и оснащена. Только нам её гигантских размеров не надо, нам оснащение парусное нужно, как у неё. Я как увидел её на подходе к александрийскому порту, так и понял, что новые корабли для Моря Мрака как раз так и нужно оснащать. Парусов больше, и лавировать ими при боковом ветре легче, но каждый из них прост и морякам привычен, так что переучиваться им почти что и не надо. А зачем нам лишние сложности, от которых люди делают лишние ошибки?

– Тогда почему отец не согласился? Он разве не понял преимуществ?

– Да всё он понял, не держи своего отца за дурака. Но – время, Велтур, время! В Гадесе и обычных-то корбит никто пока не строит, а в Карфагене не умеют строить таких прочных корабельных корпусов, как в Гадесе. Они же и не нужны для Внутреннего моря. Пока растолкуешь кораблестроителю, что тебе от него нужно, пока он сообразит, как это правильно сделать – ага, впервые в жизни – представляешь, сколько времени пройдёт? А у нас нет этого времени, нам поскорее надо поставки этих заморских снадобий для Египта увеличить. Твоему отцу и ради этих двух гораздо более простых судов пришлось срочно покупать в южноиспанских портах и перегонять в Гадес образец. Или ты думаешь, это так просто? Будь доволен, что хоть на двухмачтовых кораблях Море Мрака пересекаем, а не на том одномачтовом старье, что плавало уже и добрых пятьсот лет назад! Акобал вон всё понимает правильно и вполне новым судном доволен…

Наш давешний знакомый – первый, кстати, в этом мире – как раз в этот момент приглядывался к солнечным часам, ловя момент полудня. Не так-то и легко это в море, в условиях морской качки. Наконец, зафиксировав полдень, финикиец подошел к довольно громоздкому прибору, устроенному аналогично, но с высоким вертикальным гномоном и без часовой шкалы, вместо которой на агрегате были размечены только ось «север-юг» и перпендикулярные ей деления с северной стороны. Приказав двоим вахтенным матросам развернуть этот прибор тенью от гномона по размеченной оси, Акобал засёк длину тени – грамотно её засёк, дважды, максимальную и минимальную – для учёта влияния морской качки. Истинная длина тени, характеризующая угловую высоту солнца над горизонтов, составляет среднее арифметическое от этих крайних величин и может быть использована для определения географической широты – ага, если тонкости знать. Высота-то ведь того солнца даже на одной широте в течение года «плавает», так что надо и дату учитывать. Но наш мореман ведь не за красивые глазки и не по родственному блату в начальники судна выбился. Знал он, естественно, эти тонкости, да и «шпаргалки» у него имелись. В первый раз мы с Велтуром прихренели, когда увидели вместо папирусного или кожаного свитка аж целые скрижали на бронзовых листах с вычеканенными на них таблицами. Потом мы, помозговав, поняли, что иначе и нельзя. И папирус, и кожа – боятся сырости, а куда от неё денешься на примитивном античном судне? Перерисовывать же их по десять раз на более свежий носитель тоже не будешь – секретность, мля! А потом я, заценив трудоёмкость вычислений и их сугубую относительность, понял и то, почему Атлантика до сих пор не кишит гаулами предприимчивых финикийских купцов, снующими за известными уже не одно столетие драгоценными заокеанскими снадобьями. Не только в секретности дело, но и в сложности определения своего местоположения в открытом океане. Не всякий эдакой премудрости ещё научиться способен! Тут ведь и педантичная скрупулёзность ещё нужна, требующая – ага, нордического характера. А много ли таких среди этих горячих южных семитов? Я ведь, кажется, упоминал уже о неуравновешенности и склочности основной массы карфагенских финикийцев? Ага, заставь такого точные измерения и вычисления проводить, если это не связано с подсчётом звонкой серебряной, а ещё лучше – золотой наличности! Такие, как наш Акобал – исключения, единичные случайные мутанты среди семитов. Не зря ведь он и сам у этрусков Тарквиниев служит, и на турдетанке женат, и в команде у него турдетаны преобладают – тоже ведь не истинные арийцы ни разу, но куда уравновешеннее большинства финикийцев. Подобное тянется к подобному. Но и при всём этом точность определения широты даже у него – плюс-минус лапоть, что самое обидное. Не удивлюсь, если и до трёх градусов ошибка выскакивает. Пока одним кораблём плавали – не играло это особой роли. Малые Антилы – острова вулканические, с весьма высокими вершинами, а протянулась их цепь с севера на юг так, что даже без всяких координат хрен пронесёт мимо них мощное попутное течение.

Тура Хейердала того самого на его несуразном папирусном «Ра» – и того прямо на Барбадос то течение вынесло. На трудноуправляемой в открытом море примитивной тростниковой лодке-плоту! Нормальный корабль, способный и при боковом ветре как-то лавировать, и на вёслах на крайняк выгрести, уж всяко не хуже той папирусной плетёнки до места назначения добраться должен. Ну, если только ураган какой далеко к северу или к югу не отнесёт. Но ещё весна, для ураганов – не сезон, так что хватает для одиночных плаваний и лапотной точности. Вот двумя кораблями, не говоря уже о большем числе – другое дело. Один раз уже теряли друг друга из вида за ночь и утром только с помощью дымовых сигналов встретились вновь. А если далеко разнесёт? Потому-то и становится важным более точное определение своего местоположения в открытом море.

– Твой способ надёжнее, – заметил Велтур.

– Ещё бы! – хмыкнул я. Морскую навигационную астролябию в этом мире то ли ещё не изобрели, то ли она не успела ещё получить широкой известности, так что наши с Хренио вполне могли прокатить на безрыбье за вершину хайтека. Но главная фишка этого метода не столько в самом агрегате, сколько в том, что широта меряется напрямую, минуя сложный пересчёт. Достигается же это тем, что меряется она по Полярной звезде. И чисто геометрически – из подобия треугольников – её угловая высота в градусах в точности как раз и равняется географической широте точки наблюдения.

Элементарно? Ага, в наши времена так бы оно и было. Засада в том, что время – ни разу не наше, а за две с лишним тыщи лет до нашего. Сто девяносто четвёртый год до нашей эры, если кто запамятовал. Ох уж эта мне, мля, грёбаная прецессия земной оси! Из-за неё наша привычная Полярная звезда на данный момент – ни хрена не полярная, а вертится в течение суток вокруг положенной ей полярной точки вместе со всеми прочими звёздами. А сама полярная точка подло пустует. Нет, какие-то там звёзды поблизости от неё есть, и как-то худо-бедно – за неимением компаса – античные моряки направление на север по ним определяют. Но нам-то на хрена мазохизмом таким страдать, когда компас есть? А вот широта – тут жопа. Иначе разве мучался бы наш финикийский навигатор с определением высоты солнца, заранее мирясь с погрешностью замеров и громоздкостью пересчётов?

В Карфагене, мозгуя над проблемой навигации в открытом океане, мы как-то про эту злогребучую прецессию не вспомнили и из вида её упустили, так что про полное отсутствие стабильной полярной звезды нас уже в пути моряки просветили. Вот конфуз вышел, гы-гы! Сюрприз был, конечно, неприятным, но не смертельным. Выход-то всегда можно найти, если мозги не заржавели. Зря, что ли, геометрию и черчение в школе учили? За Васкеса не поручусь, хрен их знает, этих западноевропейцев, чему их учат, а чему нет, а я чертил окружность в изометрической проекции – тот же эллипс по сути дела – и в школе, и в технаре, и в институте. Из геометрии по двум противоположным точкам окружности или эллипса всегда можно центр его найти – как раз посередине отрезка между ними он и будет. У нас задача даже проще, нам насрать на горизонталь, то бишь на восток с западом, нас только вертикаль интересует, та самая угловая высота. Меряем её у той же Полярной, которая здесь ни хрена не полярная, в одной точке, меряем в противоположной, которую она же через двенадцать часов займёт, вычисляем среднее арифметическое – и вот она, та угловая высота нашей полярной точки, равная нашей географической широте. Ну, и сами замеры, естественно, тоже по нескольку раз делаем и среднее арифметическое вычисляем, дабы влияние морской качки к минимуму свести – это-то, надеюсь, всем понятно?

Беда же в том, что одна из нужных нам точек на светлое время суток попадает, когда те звёзды без хорошего телескопа хрен увидишь. Полярную – уж точно. Да только мы ведь, чёрные – все хитрожопые, нам, спрашивается, непременно Полярная, когда любая с тем же успехом годится? Есть звёзды и поярче Полярной, и некоторые из них можно и утром или вечером невооружённым глазом наблюдать. Самая яркая звезда нашего Северного полушария, да ещё и голубоватая, хрен с какой другой спутаешь – Вега из созвездия Лиры. Первой вечером появляется, последней утром исчезает. В тропиках, правда, заходящая, но на меньшую часть суток, так что в двух противоположных точках поймать её можно. А что относительно далека от полярной точки – так это только лучше. Погрешность-то ведь замера у меня для любого угла одинакова, потому как обусловлена несовершенством прибора и морской качкой, и чем больше амплитуда замеренных мной величин – тем меньше относительная доля погрешности как в них самих, так и в искомом среднем арифметическом.

Пять дней назад – на Канарах, где была последняя стоянка перед нашим долгим плаванием через океан – мы с испанцем как раз замерили широту по Веге. По сравнению с координатной сеткой карты – нашей современной, конечно – меньше, чем на полградуса нагребались. Сам замер, правда, на практике потруднее оказался, чем я рассчитывал. Хрен его знает, из-за чего, но в это время Вега, оказывается, всё же меньшую часть суток видна, и прямого замера двух противоположных точек эллипса не получается. И пришлось из-за этого хитрожопить и маяться бессонницей, замеряя её угловые высоты через час, дабы по точкам построить достаточно длинную для последующего нахождения центра дугу. Но с этим мы справились и методику на будущее отработали.

На тех Канарах и оторвались хорошенько – от всей души, попировав до отвала и нагулявшись напоследок по бабам. К счастью, не весь этот архипелаг дикими гуанчами населён – два ближайших к материку острова давно уже финикийцами колонизованы и обжиты. Гуанчей их предки там то ли зачистили, то ли ассимилировали, хрен их знает, да и не столь важно. Главное – нормальные финикийские острова. Ну, глухая дыра, конечно – даже по сравнению с Гадесом, не говоря уже о Карфагене, но примерно на уровне дальних западноафриканских колоний. Та же самая древняя финикийская архаика без малейших признаков эллинизации, какой давно уже не встретишь в развитых финикийских городах на перекрёстках оживлённых торговых путей. Сами финикийцы тамошние – это же что-то с чем-то, ещё склочнее тех карфагенских. Прямо как евреи в натуре – не рафинированная городская интеллигенция, а кондовое местечковое хамьё, и хвала богам, что жить с ними бок о бок нам не нужно. Когда речь об их барыше, их цена тебя устраивает, и ты платишь звонкой монетой – их будто подменяют, и дело с ними иметь можно. Цены же на всё, как и всегда в глухом захолустье, просто смешные, так что торговаться и смысла особого нет. Вино хорошее, свежей жратвы от пуза, баб симпатичных тоже вполне хватает. С бабами там, правда, строго – в смысле, с порядочными, и насчёт этого Акобал нас и новичков в экипаже предупредил особо. Но какой же финикийский город без шлюх-профессионалок, которые всегда к услугам страждущей матросни? И какой же финикийский город может обойтись без храма Астарты с её элитными шлюхами-жрицами? А цены там ведь на всё смешные, в том числе и на это дело, так что нам с Хренио и Велтуром даже визит к самым элитным храмовым красоткам – на порядок дороже, чем портовые – вполне по карману оказался. На других же островах, всё ещё гуанчами населённых, даже не останавливались. Васькин, проводивший как-то раз один из своих отпусков на Тенерифе, предложил было высадиться на нём – наломать обсидиана, которого там целые глыбы, а местами – и скалы. На Больших Антилах его ведь нет, верно? Значит – цениться должен. Кремень и обсидиан – лучшие материалы для каменных орудий, и для тех живущих в каменном веке туземцев должны быть желаннейшим товаром. Но Акобал – после того, как отсмеялся – объяснил нам, что гуанчи свирепы и неприветливы к чужеземцам, и без сильного вооружённого до зубов отряда высаживаться на их островах – чистейшее безумие. Тем более – рисковать ради какого-то обсидиана. Вот будь те глыбы золотыми или хотя бы уж серебряными – тогда было бы другое дело. Проплывая мимо третьего из островов – всё ещё населенной гуанчами Гран-Канарии, мы убедились в правоте моряка – высыпавшие при виде наших кораблей на берег туземцы грозили нам копьями и пращами, и в их действиях на случай нашей высадки сомневаться не приходилось. И учитывая, каковы здешние финикийцы, я этим почему-то ни разу не удивлён…

Сейчас, спустя несколько дней после оставления за кормой последнего из этих Канарских островов, вглядываясь в безбрежные просторы Атлантики, мы все уже не без ностальгии вспоминали даже те Канары. Финикийские, конечно, а не гуанчей. Особенно Велтур с его юношеской гиперсексуальностью. Арунтий ведь ему на совершеннолетие не только крутой меч, но и весьма смазливую наложницу подарил, и парень, конечно, успел уже войти во вкус по этой части. Да только остались дома и стальной карфагенский меч, и жаркая податливая красавица. Меч тот с собой брать я ему отсоветовал, порекомендовав прихватить вместо него наш бронзовый. И не заржавеет от морской сырости, и компас не нагребёт. А наложницу ему отец велел дома оставить. Античный ведь мир патриархален, и отцовская власть в нём – далеко не чистая формальность и уж всяко не пустой звук. По сравнению с той его наложницей – как и по сравнению с моей Софонибой – даже те самые элитнейшие жрицы Астарты из оставленного нами неделю назад захолустного канарского городишки выглядели не слишком-то презентабельно, но на нынешнем безрыбье посреди океана шурин тоскует уже и по ним.

– Не понимаю я отца! Неужели он думает, что я и на ложе с красивой рабыней забуду о важных делах? Вот ещё! Разве для этого я просился в это плавание? Наоборот – не имея под рукой своей женщины, я то и дело буду пялиться на всякую встречную бабу и думать о том, как бы мне с ней… Как ты это называешь? Толкнуть?

– Ага, перепихнуться.

– Ну и зачем это нужно? Почему отец не понимает таких простых вещей?

– Всё он понимает. Но и я, как видишь, свою Софонибу тоже с собой не взял.

– А ты-то почему? Ладно я, мне мой отец запретил, и я обязан повиноваться ему даже в этом, но тебе-то кто мог запретить? Велия ведь всё понимает правильно – прошлый раз сама же её с тобой и послала…

– То – в прошлый раз. Не сравнивай Внутреннее море с Морем Мрака. Взгляни на Акобала. Вряд ли он ощутимо беднее нас с тобой и наверняка тоже имеет и шикарную наложницу – вряд ли она сильно уступает нашим. Ну и где она? Ты видишь её на судне? А ведь он на этом корабле – царь и бог, и никто не вправе запретить ему чего бы то ни было.

– Женщина на корабле приносит несчастье? Но ведь это же глупое суеверие! Он – моряк и может верить в этот вздор, но ты-то ведь образованный человек. Ты же плавал с Софонибой и в Гадес, и обратно, и ничего страшного не случилось. Внутреннее море или Море Мрака – какая разница?

– Большая, Велтур, очень большая. На Внутреннем море плавание редко когда продолжится больше трёх дней. Чаще – меньше. Бывает, что и каждая ночёвка в каком-то порту. Воинам и матросам есть где найти себе шлюху и выпустить пар. Поэтому там – в таких условиях – я мог позволить себе прихватить с собой собственную женщину. Когда простой человек может без труда получить своё – он легче и спокойнее относится к тому, что кто-то другой имеет побольше его. Но мы – в Море Мрака. Сорок дней плавания! Ты представляешь, что это такое? Не ты один соскучился по женской ласке – все наши по ней соскучились. И Акобал, и я, и Хренио, и наши бойцы, и матросня. А ведь прошло только пять дней из сорока – посчитай сам, сколько осталось.

– Не напоминай, Максим! – страдальчески простонал парень. – Не знаю, как я это выдержу!

– Выдержишь, как и все. Придётся. Вот, представь себе на миг, что мы все трое – Васькин на другом корабле, и его я не считаю – дружно сбрендили и взяли с собой своих наложниц. Ты – свою, я – свою, Акобал – свою. Прикинь – три бабы, да ещё и штучных, высшего сорта, куда там до них потасканным портовым лахудрам, разгуливают по палубе среди кучи оголодавших по хоть какой-нибудь влажной дыре мужиков. Уже сейчас, всего через пять дней, все пялились бы только на них. А что было бы ещё через десять дней? А теперь – взгляни-ка на нашу кормовую каюту, в которой мы спим все трое. Мало того что она невелика, так и стенки у неё – одно название. А дверей у неё и вовсе нет – одна только матерчатая занавеска. И вот – представь себе на миг – мы договорились, кинули жребий и распределили очередь, кому в какую ночь иметь свою. Сегодня, допустим, тебе выпало, и мы с Акобалом и нашими бабами спим на палубе среди всех, а ты наслаждаешься в каюте на ложе со своей. Много ли толку от того, что вас с ней никто не видит глазами? Вас же слышно! И ложе скрипит и ходит ходуном, и твоя шикарная краля ахает и повизгивает от восторга – ты ведь не заткнёшь ей рот кляпом, верно? И значит, все эти звуки разносятся по всему кораблю и прекрасно слышны всем. И практически каждый не просто знает, что происходит в каюте, а по каждому аху и взвизгу твоей красавицы безошибочно угадывает каждое твоё движение. Качка с её размеренным ритмом и так-то наводит на ассоциации – особенно, если перед этим весь день перед этим чужие и недоступные для них бабы глаза им мозолили, а тут ещё такой ночной концерт.

– Ну, ты уж преувеличиваешь.

– Утрирую для наглядности. Не весь корабль – так хотя бы половина. Тем, кто не слыхал, слыхавшие расскажут утром и – будь уверен – преувеличат похлеще моего. Ну и как ты им прикажешь на это реагировать? Так это ведь ещё и не в одну ночь, а каждую. Сегодня ты, завтра я, послезавтра Акобал. Как ты думаешь, на какой день плавания нам придётся загнать своих баб в каюту, а самим стоять у входа с мечами наголо?

– Ну а если не каждую ночь? Ну, хотя бы изредка и потихонечку…

– А ты утерпел бы, имея свою под рукой? Но – хрен с тобой, допустим, утерпел бы. И хрен ли толку? Не в первую же неделю, так на вторую, не на вторую, так на третью – какая на хрен разница? Хрен доплыли бы мы так до земель по ту сторону океана! Нельзя раздражать людей, надолго лишённых того, что легко доступно тебе. Именно тем, что мы все здесь в равном – ну, в этом смысле в равном – положении, и обеспечивается порядок на судне. Даже сам вид красивых баб, доступных нам и недоступных им – уже доводил бы их до белого каления. Так что, Велтур, не такое уж это и глупое суеверие. В очень долгом плавании женщина на корабле может запросто принести несчастье…

– Верно, я не подумал об этом сгоряча. Но сколько ж это ещё терпеть! Тридцать пять дней?

– Сейчас проверим. Полдень был не так давно, так что сильно не нагребёмся, – я взглянул на часы. – Что тут у нас? Ага, один – двадцать две по Гринвичу. Ну, две минуты мы с тобой уже точно проболтали, так что смело округляем до двадцати минут. Час – это пятнадцать градусов по долготе, двадцать минут – треть от часа, и это ещё пять градусов. Двадцать градусов западной долготы примерно получается.

– И что это значит?

– А то, что четыре дня назад мы проплывали мимо Гран-Канарии – это был тот остров с дикарями, и его долгота – пятнадцать с половиной градусов. Почти пять градусов за четыре дня. Ну, немного поменьше, но мы ведь и плывём не строго на запад, а пока ещё на юго-запад. Даже ещё круче к югу – видишь ведь, где солнце? Когда течение уже строго на запад повернёт, будем преодолевать около полутора градусов за день. А долгота этих малых островов по ту сторону океана, на которые нас должно вынести – шестьдесят два градуса. Ну, на самом деле немножко поближе, но я округляю. Отнимаем двадцать пять – остаётся тридцать семь. Делим на полтора… Так-так… Гм… У меня двадцать пять дней получается. Но это – надеюсь, сам понимаешь, очень прикидочно и без учёта целой кучи возможных обстоятельств, так что тут – никаких гарантий. А учитывая закон подлости, по которому какая-нибудь пакость случится обязательно – тридцать дней надо брать…

Что «очень прикидочно» – это не то слово, если совсем уже в тонкости влезать. Даже безо всяких там неизбежных на море случайностей, я ведь ещё и поправку на дату сделать поленился. Ну, лень было идти в каюту, где у меня в моём дорожном бауле была и скопированная из Воловича таблица поправок. А по ней в наиболее крутых случаях и до шестнадцати минут разница набегает. Ну, в конце весны и начале лета не так всё хреново, несколько минут всего, точно не помню.

Причина этого безобразия в том, что – из-за годового вращения нашего шарика вокруг Солнца и собственного движения самого Солнца – угловая скорость его суточного вращения в течение года неравномерна. А ещё одна крутая подлянка в том, что и датам в той таблице тоже верить нельзя. И не в календаре даже дело – смена старого юлианского календаря григорианским просто набежавшую за века погрешность компенсировала, и будь у меня точная дата по юлианскому календарю – можно было бы смело насрать на разницу между ними. Но засада в том, что нет пока ещё и самого юлианского календаря, который только Цезарь Тот Самый введёт, а вместо него эти римляне и сами пользуются пока что этрусским. А этот этрусский календарь – да простят меня тесть и все остальные весьма уважаемые мной Тарквинии – довольно ублюдочен. Там меньше дней в году, и раз в несколько лет жрецы для компенсации дополнительный месяц вводят. Ну и какая может быть в звезду астрономическая точность дат по такому календарю? По этой же причине я и географическую широту по долготе дня определять остерегаюсь. Ведь казалось бы, чего проще, при наличии скопированной из того же Воловича номограммы? Нашёл на её левой оси засеченную по часам с рассвета до заката долготу дня, потом текущую дату на правой, соединил обе точки ниткой или линейкой и получи себе на её пересечении с горизонталью свои градусы широты. Но дата – мля, вот урыл бы я на хрен того этруска, что календарь ихний уродский внедрил!

– Значит, прибываем мы всё-таки на пять дней раньше? – Велтуру по барабану все мои уточняющие оговорки, он слышит только то, что хочет услыхать – что терпеть, оказывается, не так долго, как он боялся. Мля, мне бы его юношеский оптимизм!

– Ну, может быть. Всё-таки сорок дней – это для одномачтовой гаулы, а у нас и корабли двухмачтовые, так что вполне могут добраться быстрее. Но это я только до цепи малых островов подсчитал.

– А, какая разница! Главное – твёрдая земля, на которой живут люди, а значит – есть и женщины!

– Не уверен. Людей там может и не оказаться, – первая волна араваков по моим сведениям ещё только осваивает Малые Антилы, а те сибонеи Больших Антил по мнению некоторых историков – выходцы вовсе не из Южной Америки, а из Флориды. И если так, то северная часть Малых Антил вполне может быть пока ещё и никем не заселена.

– Боги, сделайте же так, чтобы на этих островах оказались люди! – взмолился шурин. – Я уже заранее влюблён во всех тамошних прекрасных островитянок!

– А если они там и есть, то я не уверен в том, что они там красавицы.

– Почему ты так думаешь?

– Гм… Как тебе объяснить-то… В общем – это дикари, – мне-то самому ничего объяснять не надо, я видел эти фотки амазонских индейцев и кое-какие документальные фильмы про них, и уж голых амазонских индианок на тех фотках и в тех фильмах было предостаточно. Бррррр! И не думаю, чтобы оринокские, откуда родом те араваки, так уж сильно отличались от тех амазонских. Но парень-то ведь тех фоток с фильмами не видел, и ему надо разжёвывать, дабы заранее подготовить к будущему горькому разочарованию.

– Понимаешь, дикари – это обычно изгнанники. Те, кого более сильные соседи выгнали с хороших земель на неудобные для жизни, и они там совсем одичали. А кто же переселится на плохие земли с хороших добровольно? Поэтому бабы ихние ушли с ними в изгнание только те, на которых победители не позарились. Самые уродливые, на которых без слёз не взглянешь. А яблоко от яблони – сам понимаешь, далеко не падает. Я не хочу тебя расстраивать, но боюсь, что именно таких мы там и встретим, если встретим вообще.

– А ты уверен, что это именно изгнанники? Ты же сказал «обычно»?

– Почти. Я ведь видел тех потомков этих племён, которые дожили до МОЕГО времени. И баб ихних тоже видел. И у меня они ни малейшего вожделения не вызывали. На ТАКУЮ у меня не встанет!

– А они не могли выродиться уже за последующие времена? Ты ведь говорил, что до ТВОИХ времён – больше двух тысячелетий? – но уверенности в этой версии в его голосе уже не ощущалось. – Ну и вообще, знаешь ведь, как многие говорят? Что не бывает некрасивых женщин, а бывает только мало вина.

– Велтур! Я СТОЛЬКО не выпью! Особенно – того мерзкого пойла, которое у них вместо вина! Ты знаешь, КАК они его готовят? Ихние бабы пережёвывают печёные коренья до состояния жидкой кашицы и сплёвывают эту свою жвачку в тыквенный сосуд. Потом отжимают сок со слюной от жмыха, и он бродит от слюны. И когда он перебродит – они ЭТО пьют! Но – хрен с ним, пускай даже и нашлось бы у них нормальное по нашим понятиям вино. Если я даже каким-то чудом и выпью его столько, сколько надо, чтобы и ТАКАЯ баба не показалась мне безобразной – так мне после ТАКОЙ дозы будет хотеться уже просто свалиться и заснуть, а не бабу.

– Ну, если даже до такой степени… Тогда конечно, – тон парня выдавал крайне испорченное настроение.

– Да ладно, Велтур, не бери в голову. Ну их на хрен, всех этих дикарских баб! Слухай-ка ты лучше сюды. Лет где-то примерно за пятьсот до МОИХ времён жил один моряк – Христофор Колумб. В то время привычный всем путь в Индию через Египет был перекрыт враждебной Европе империей, и все европейцы искали другой путь – в обход преграды. В основном – вокруг Африки. А этот Колумб верил, что наша Земля – шар.

– Так это ведь Эратосфен в Александрии доказывает. Я-то, правда, не читал его трактата сам, отец не успел ещё его раздобыть, но мне рассказывали о нём. Я понял не всё, но то, что я всё-таки понял из пересказа – выглядит убедительно.

– Эратосфен в этом прав. Но в последующие времена его учение было забыто, и вспомнили о нём только незадолго до этого Колумба. Вот он как раз и был одним из тех, кто поверил учению Эратосфена. Но труд мудреца дошёл до потомков через множество переписчиков, и в него закрались ошибки. Колумб считал, что наш земной шарик гораздо меньше, чем он есть на самом деле. И о той земле, к которой мы сейчас плывём, он тоже ничего не знал. Тогда о ней вообще никто не знал. И он подумал, что плывя через Море Мрака на запад, можно тоже достичь Индии. Долго убеждал правителей той страны, что будет на месте нынешней Испании, а когда убедил и получил от них наконец корабли и людей, то и поплыл на запад – ага, в Индию…

14. Непростая античная Вест-Индия

Нет, правильно всё-таки говорят, что лучше таки один раз увидеть, чем сто раз услыхать. Ну, или прочитать, что практически одно и то же. Ага, дождливый сезон, мля! Ещё со школьных уроков физической географии я запомнил, что в тех субэкваториальных широтах, в отличие от субтропиков, дождливый сезон приходится на лето, а засушливый – на зиму. А по читанной в те же примерно школьные годы художественной литературе я же на полном серьёзе полагал, что тропический ливень – нечто катастрофическое, и когда такое происходит изо дня в день – ну, не весь день, конечно, обычно во второй половине дня, но так целых полгода – мля, и как там только люди жить ухитряются? Но оказалось – не так там всё хреново, как я опасался. По крайней мере – здесь, в будущей Вест-Индии. Нет, ливни-то, конечно, настоящие, всё по-взрослому. Но во-первых, и в дождливый сезон они случаются не каждый день, а в среднем где-то через два дня на третий. Во-вторых, не на все полдня, а на полчаса максимум, а чаще минут на десять, хоть и не по одному разу. Ну, бывает, что и на пару-тройку дней обложной зарядит, но это редко. А в-третьих – и в ливень ведь нет худа без добра. До современной загрязнённой экологии с её кислотными дождями античному миру ещё как раком до Луны, и вода с неба льётся не только пресная, но и чистая – пить можно спокойно. Ведь сколько там воды надистиллируешь из морской с помощью сварганенного нами по Воловичу солнечного опреснителя? Человек на пять от силы, а возни с ним было – мама не горюй! Он ведь для пустыни был придуман, а не для океана, так что вместо обыкновенной ямы пришлось ваять эдакий буксируемый плотик с закреплённым на нём медным котлом, а вместо отсутствующей в этом мире как явление целлофановой плёнки применять бычий пузырь. Чтобы обеспечить таким манером хоть питьевой водой весь экипаж, понадобился бы целый караван таких опреснителей – штук семь, не меньше. Понятно, что без запаса воды никто не путешествует, но свежая всегда приятнее, так что хвала богам за их периодическое дождевое водоснабжение страждущих мореплавателей. Если только греблом не щёлкать, то и за десяток минут ливня несколько больших амфор можно наполнить запросто.

А максимум через полчаса, как уже сказал, ливень обычно прекращается, и в доброй половине случаев бывает и так, что и тучи рассеиваются, и выглядывает солнце. Иногда резко – радугу мы наблюдали раза четыре, не меньше. И если уж это дождливое ненастье сменится солнечной погодой, так за пару часов всё высыхает так, будто бы того дождя и вовсе не было, и только пополненный нами запас воды в амфорах напоминает о пережитом мини-катаклизме. Так вышло и на этот раз. Всего полчаса только и прошло, а палуба сохнет стремительно, и мы с Велтуром давно уже выбрались из-под тента. Я так и продолжаю просвещать шурина:

– При своём возвращении из второго путешествия тот Христофор Колумб был встречен неприветливо. Ведь золота он привёз с гулькин хрен, хотя обещал золотые горы, а пряностей – тех, индийских, что на вес золота в Европе тогда ценились – так и не привёз вообще. Зато привёз до хренища больных – как лихорадкой, так и той скверной болезнью, которой его люди заразились от туземных баб. Те больные заразили уже местных шлюх, а от них заразилась ещё куча народу, в том числе и те солдаты, которых потом отправили в Италию. Там, уже от заражённых ими местных италийских шлюх, начали уже заражаться и сами италийцы, и вторгшиеся туда французы – это страна на месте нынешней основной Галлии. Эти вернулись к себе, италийские моряки расплылись по куче средиземноморских портов, ну и эпидемия этой болезни, которую мы называем сифилисом, разнеслась уже по всей Европе. А болезнь страшная, для многих европейцев смертельной оказалась. Я ведь уже рассказывал тебе, что моряки и солдаты Колумба оспу на эти острова привезли? Так для них-то это была просто болезнь – неприятная, но для большинства не смертельная – поболел и выздоровел. А местных дикарей на островах она косила хуже чумы, ведь они совершенно не были к ней приспособлены. Вот точно так же и европейцы оказались не приспособленными к этому сифилису, который подцепили от островных дикарок.

– И что, он совсем неизлечим? Ну, я имею в виду – для нас, – озадачился парень.

– Ну, уже в наше время от него научились делать лекарство, и если обнаружить болезнь вовремя – излечить можно. Да только и само это лекарство таково, что снижает устойчивость к другим болезням, – более понятно я не мог пока растолковать шурину, что антибиотики здорово сажают иммунитет. – Да и его мы здесь, в этих условиях, сделать не можем – сложное оно в изготовлении и требует специальных знаний, которых у нас нет.

– А до вашего времени разве не лечили? Если целых пятьсот лет…

– Лечили, как не лечить? Ртутью лечили, больше ничего не помогало. Но и она ведь сама – подарочек ещё тот. Или от сифилиса помирай, или от отравления ртутью – ну его на хрен, такой говённый выбор! Уж лучше думать головой и не заражаться!

– Ты это рассказываешь мне для того, чтобы я не жалел о тех упущенных нами островитянках? – сообразил Велтур – догадливый, мля!

– Ага, именно для этого. А ещё – для того, чтобы ты вспомнил об этом и тогда, когда мы всё же доберёмся до баб на больших островах. И чтобы ты думал при виде их – если окажутся вдруг симпатичными – головой, а не головкой, гы-гы!

– Да ну тебя, Максим! Опять мне всё настроение испортил! – посетовал шурин, отворачиваясь от проплывавшего вдали за бортом берега острова Гаити.

Его гористое южное побережье, вдоль которого мы плыли, здорово напоминало Малые Антилы, которые мы уже миновали несколько дней назад. Такая же узкая полоска песчаного пляжа там, где берег не обрывист или не зарос манграми, такие же абсолютно пальмы и такие же поросшие лесом горы за ними. Романтика, мля, кто понимает! Увы, Велтур – не понимает. Особенно когда видит эти поднимающиеся над зарослями дымки – явный признак присутствия на острове людей. На Акобала парень глядит в такие моменты особенно неприязненно, а мы с финикийцем обмениваемся понимающими взглядами. Да, люди здесь однозначно есть, но вот нашему появлению в здешних водах эти люди едва ли рады. Дымки-то ведь – характерные, прерывистые, наверняка сигнальные, что-то вполне осмысленное означающие, и не надо тут даже быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить о связи дымовых сигналов с нами. Желанных гостей так не встречают…

Но шурин думает совсем не об этом, у него на уме лишь островитянки. Уже на пятый день после Канар его вновь начал донимать юношеский сухостой, а Атлантика ведь широка. На Средиземном море мы давно бы уж до порта какого-нибудь добрались, но тут – океан. До ближайшей ведь земли – две мили, сэр – ага, в вертикальном направлении. Не знаю, сколько бы нам пришлось реально плыть до Малых Антил – месяц, как получалось по моим прикидкам или те «честные» проверенные многими плаваниями сорок дней – не вышло у нас чистого эксперимента. Вышел «грязный» – из-за вмешательства шторма. На настоящий ураган он, хвала богам, даже близко не тянул, но нам с Велтуром, как и нашим бойцам, как и вообще всем, пересекавшим Атлантику впервые, мало не показалось. Гроза, ветер, волны, болтанка вверх-вниз – океанская же волна и так-то уж всяко будет похлеще средиземноморской, а тут и вовсе взбесилась. Тропическая идиллия, мля – аттракцион не для слабонервных! Троих из наших иберийских бодигардов и двух матросов-новичков укачало, двое проблевались – так мореман хоть до борта свой рвущийся наружу завтрак донести сумел и честно за борт его выблевал, а нашего вояку прямо на палубе наизнанку вывернуло. И такая хрень – ага, два дня подряд. Вымотались так, что потом целый день дрыхли вповалку. Ну и второй корабль, на котором Васькин плыл, посеяли, конечно, на хрен. Так уже бывало пару раз и раньше – вечером его видно, но утром – хрен его знает, куда девался. В первый-то раз с помощью дымовых сигналов друг друга обнаружили, во второй, когда дым не помог, Акобал приказал ручного ворона из клетки выпустить. Птиц взлетел повыше, покружился, да и полетел вдруг уверенно на северо-запад, мы – за ним, и где-то за полчаса живой пернатый «беспилотник» вывел нас прямиком на потерявшихся товарищей по путешествию. Но на третий раз – после того шторма – не помог нам уже и ворон. Взлетел, покружился, осмотрелся – и спустился обратно на палубу. Типа, нет там ни хрена, и лететь некуда. Тут уже и наш финикийский моряк развёл руками. За судьбу товарищей он особо не опасался – и корабль их ничем не хуже нашего, тоже добротной гадесской постройки, ещё и не на такие капризы сердитых морских богов рассчитанной, и начальник на нём – его бывший помощник – мореман тоже опытный, в куда более крутых переделках с ним побывавший, да и подводных скал никаких на маршруте быть не могло – не было и причин для серьёзного беспокойства. Но вот как теперь отыскать пропавших, унесённых штормом слишком далеко даже для его «морской авиации», Акобал понятия не имел, в чём и признался нам честно и откровенно. Одним только кораблём всегда раньше плавали, и не возникало никогда такой проблемы. Мля, святая античная простота!

Естественно, на подобный случай у нас и задумки имелись, и договорённость с Хренио соответствующая – тоже. Да и начальники судов тоже были проинструктированы нанимателем – при подобных непредвиденных обстоятельствах нас выслушать и советам нашим последовать. Не приказам, боже упаси, в открытом море только начальник судна приказывать вправе, а именно дружеским советам. Мне не требовалось особо гадать, чем был занят в тот момент наш испанец – тем же, чем и я сам. Часы наши ориентовские ведь ещё и водонепроницаемые. Моя-то модель попроще, она на тридцать метров погружения рассчитана, у него – покруче, на все пятьдесят. Так заявлено производителем, по крайней мере, а проверять его на практике – дураков нет. Нам ведь такого экстрима и не надо, для нас самое главное, чтобы часы наши брызг и сырости не боялись, а уж это-то узкоглазый производитель обеспечил гарантированно. Закоординатились, с местоположением своим по карте определились, и получилось у меня прикидочно, что находимся мы где-то чуть ли не на долготе Барбадоса, только севернее по широте. Короче – в двух шагах от цепи Малых Антил. Шторм – вот нет худа без добра – попутным для нас оказался и в качестве дополнительного ускорителя бесплатно на нас поработал. Очень уж далеко тот шторм нас раскидать не мог, и если мы сами градуса на три севернее Барбадоса, то и Васкес, следует полагать, тоже. А раз так, то место встречи – Доминика, северная оконечность, которая к высочайшей вершине острова – почти полуторакилометровой – поближе. Вершины-то и на Мартинике с Гваделупой не худшие имеются, да только их ведь ещё и опознать надо безошибочно при нашей-то невеликой точности закоординачивания, а Доминику хрен с чем спутаешь – берега скалистые, обрывистые, характерный видок имеют. Потому-то её, собственно, и англичане с французами в период колонизации на целое столетие карибам местным оставили, что мест подходящих для портов там практически нет, а кому нужна колония без хорошего порта? Так что местечко это характерное, не разминёмся, а заодно и вода получше – речушки все бурные, с водопадами, и при таком течении зараза в воде не заводится – для питья набирать можно смело. А посему, курс – строго на запад!

С широтой я, впрочем, несколько нагребался, и вышли мы не на Доминику, а на расположенную южнее её Мартинику – Акобал, опознав остров, подтвердил, что нужный мне гористый с обрывистыми берегами находится севернее этого. А пока что подошли к Мартинике, и вот на ней-то как раз и вышла та мимолетная встреча со взбудоражившими Велтура островитянками. Выгребаем мы, значится, из-за мыса, огибаем поросшую травой и кустарником песчаную косу, а там – бабы. Ага, плещутся на мелководье. Ну, матросня, само собой, сразу же восторженные вопли подняла, да и шурин мой недалеко от них ушёл. Индианки, естественно, перебздели – сперва-то застыли в ступоре, но затем опомнились и пустились наутёк. Я-то успел разглядеть их в трубу ещё не заметившими нас, а потом уже и замершими на месте – так, ничего особенного. Не так страшны, впрочем, как я опасался, вспоминая фотки тех амазонских уродин, бабы как бабы, но на каком-нибудь штатовском конкурсе красоты – даже с учётом модной теперь политкорректности – им ловить было бы абсолютно нечего. В общем – меня не впечатлили. Шурин – другое дело. Выпросив у меня трубу, он уставился на этих уже убегающих дикарок, и вот ему они почему-то показались писаными красавицами – ага, на трезвую-то голову! Мля, я и в его годы поразборчивее был. Или это мне теперь так кажется?

Короче, парень – что твой жеребец – взвился на дыбы и пожелал немедленного десантирования и преследования, матросня из новичков его в этом рьяно поддержала, да и многие из наших бойцов поглядывали на берег весьма красноречиво. Акобалу пришлось прикрикнуть на своё дурачьё, а я с помощью Бената угомонил наших особо озабоченных, но Велтур ещё долго и подробно рассказывал нам свою версию нашего происхождения и – ага, нашей сексуальной ориентации. А чего тут ориентироваться-то? Я же всё прекрасно понимаю и я ни разу не толстовец, но у нас лишь два десятка матросов и полтора десятка солдат. Судно без присмотра и охраны не оставишь, и хотя бы по пять мореманов и вояк оставить на нём надо, и выходит, что только человек двадцать пять максимум и можно на берег десантировать. Перепуганные туземки тем временем наверняка уже поставили на уши всех своих мужиков, и лишь одним богам известно, сколько их тут имеется, и есть ли у них луки. Отравленную стрелу в бочину сильно надо? Местные ведь знают здесь каждое дерево и каждый куст, и не такие они дураки, чтоб под наши копья и мечи подставляться, а даже если у них и не окажется луков, то уж дротики у них точно найдутся. И много ли тогда толку от нашего железа с бронзой? Да и вообще – на хрена, спрашивается, наживать себе врагов на ровном месте? Ради десятка жемчужин и пары-тройки золотых побрякушек в самом лучшем случае? Или ради минутного удовольствия от заваленных в кустики баб со вполне реальными шансами подцепить в нагрузку вместе с почти гарантированными мандовошками ещё и сифилис? Ну и стоит оно того? Пришлось урезонивать шурина, и не могу сказать, чтобы это было так уж легко.

Потом Акобал «раскололся», что пару-тройку раз останавливался здесь и даже торговал с туземцами – Велтур сразу же приободрился, но оказалось, что напрасно. Наш моряк имел в виду «немую» торговлю. На берег – подчёркнуто мирно, с опущенным вниз оружием – сошли только два матроса из старого опытного экипажа с корзиной, в которую наш мореман положил несколько ниток цветных стеклянных бус и связку ярко-красных ленточек. Посланцы медленно и осторожно подошли к опушке леса и поставили корзину на землю, после чего вернулись на корабль. Мы встали на якорь возле впадающей в море речушки, часть наших людей сошла на свободную от зарослей часть песчаной косы, дабы поразмяться, искупаться, а главное – постираться, потом их сменили другие – удаляться от судна Акобал запретил, и я подтвердил его запрет и для наших вояк. На хрен, на хрен, нам лишних приключений на жопу не нужно. Мы ведь здесь не за этим, верно? Ничего, подождём – посреди океана и дольше ждали. Тем более что есть чем полезным заняться. Пока мы пересекали океан – помыться ведь можно было только забортной солёной водой, чего без пресного душа часто делать не будешь. А этот душ – дождь ведь дождю рознь. В сильный ливень и ветер с волнением на море соответствующие, так что как-то не до душа обычно в такие моменты. А уж постираться – тем более было нереально, пресная вода – только для питья и приготовления пищи, так что грязью мы за время плавания через океан заросли основательно, и эта стоянка на острове с пресной водой оказалась для нас весьма кстати. Вечером, поставив часто сменяющиеся караулы, мы заночевали на судне, а наутро те же двое матросов прогулялись к той же опушке леса и принесли три больших корзины со свежими сочными фруктами и несколькими тушками больших попугаев – здоровенных жёлто-зелёных ара – и каких-то крупных грызунов, очень похожих на южноамериканскую капибару, но помельче её – где-то с небольшого поросёнка величиной. Не бог весть какие сокровища, но хоть побаловать истосковавшихся по свежей жратве людей – уже кое-что. А чего ещё возьмёшь с нищих дикарей на мелких вулканических островах?

Погрузившись затем на судно и снявшись с якоря, обогнули Мартинику, после чего взяли курс строго на север, пересекли пролив и прошли вдоль западного побережья Доминики. Там мы пристали к берегу лишь один раз – набрать свежей воды из маленького водопада. Как я и ожидал увидеть, берег Доминики практически повсюду представляет из себя скалистые обрывы, так что понять будущих англичан с французами я могу вполне – и я не стал бы заморачиваться с колонизацией этого острова, покуда есть бесхозные острова поудобнее. Зато в качестве характерного ориентира, пока весь архипелаг изучен ещё слабо – то, что доктор прописал. Из-за мелей и рифов вдоль побережья шли весьма медленно и к северной оконечности острова вышли только к вечеру. Мест, удобных для причаливания, нам там не попалось, так что заночевали мы прямо на корабле, встав на якорь. А утром на нашей палубе уже важно расхаживал ворон со второго судна, вслед за которым к полудню нарисовалось и оно само.

При встрече, покуда начальники-мореманы общались на финикийском, Васкес поделился с нами всеми выпавшими на долю его экипажа приключениями на нормальном человеческом. Им, как выяснилось, досталось от шторма посущественнее нас. Матросы из новичков замешкались со спуском большого паруса, и при мощном порыве ветра лопнула пара удерживавших мачту канатов. К счастью, никого не зацепило, но мачта накренилась, в результате чего треснула её опора. И хотя вынесло их на широту Доминики точнее, чем нас, пару дней они потеряли на вынужденную стоянку у восточного берега этого острова, понадобившуюся для замены сломанной опоры и починки снастей. Заодно и с дикарями местными они немножко поторговали – точно таким же «немым» способом, как и мы на Мартинике, и с точно таким же результатом. Баб туземных перед ними там не мелькало – видимо, по причине неудобства берега для купания, так что и утихомиривать сексуально озабоченных особо не пришлось. Тогда не пришлось – пришлось уже после встречи, когда наши озабоченные поделились впечатлениями с теми озабоченными из второго экипажа – естественно, здорово приукрасив внешность не рассмотренных даже толком туземок. Вот что значит многодневный сухостой! Акобал с коллегой провели тогда целое собрание, на котором сперва терпеливо выслушали истосковавшийся по бабам молодняк, а затем уже объяснили всю неразумность и возможные последствия самодеятельности, а напоследок пообещали, что терпеть им осталось не так уж и долго – на месте назначения недостатка в податливых бабах не будет, да и общение с ними выйдет для них куда безопаснее. Трудно сказать, насколько убедительной была бы начальственная речь, если бы её не подтвердили моряки из старого состава. Им – поверили, и недовольство как-то устаканилось. У меня же – и я полагаю, что и у Хренио тоже – накапливалось к нашему морскому руководству всё больше и больше вопросов. Не задавали мы их пока лишь в силу выработавшейся за время нашей «гангстерской» службы привычки к тому, что не всё нам полагается знать, а что полагается – до нас доведут в нужное время. Такова уж специфика дел, любящих тайну…

Кое о чём, впрочем, не так уж и сложно догадаться. Это матросы-новички, да наши бойцы-бодигарды не в курсах, мы же, хоть и не плавали, но кое-что знаем. Сам по себе случайный характер «немой» торговли с дикарями Малых Антил и её смехотворные результаты – финикийца нашего, впрочем, вполне устраивающие – о чём-то ведь говорят? Лично мне – о том, что Малые Антилы – пункт исключительно транзитный, а ни разу не основной. Хотя теперь-то это и козе уже понятно, когда уже и Пуэрто-Рико миновали, и на Гаити, судя по всему, высадка не планируется. Почему я считаю, что не планируется? А из-за маршрута. Достаточно ведь на карту Гаити взглянуть – современную физическую, конечно – чтобы всё стало ясно. Второй ведь уже день вдоль гористого южного побережья идём, и на всём своём протяжении оно одинаково. То есть наша конечная цель – явно не оно. Есть на этом большом острове места и удобнее – залив Гонав, например, с западной стороны – с его довольно широкими речными долинами и наверняка плодородной почвой. А на какой ещё, спрашивается, выращивают в товарных количествах нужные нам табак и коку? Но закавыка в том, что совсем не тем путём мы к нему направляемся, если к нему. Огибая остров с севера – были бы уже там, да и на самом северном побережье ничуть не худшие долины имеются в изобилии, а именно здесь, с юга – длинный и узкий гористый «хрен» ещё огибать надо.

Оно-то конечно, для бешеной-то собаки и сотня вёрст – не крюк, да только вот совершенно не похож Акобал на бешеную собаку. Рациональнее его – ещё поискать. Так что не думаю, чтобы на Гаити была конечная цель нашего путешествия. Скорее всего – на Кубе, как оно мне и думалось с самого начала. Вот туда – к знаменитым плодороднейшим краснозёмам западной части Кубы, где выращивается ещё более знаменитый кубинский табак для брендовых марок гаванских сигар – мы плывём как раз абсолютно правильно и рационально. Ну, строго говоря, и Ямайку исключать нельзя, тоже как раз по пути, но мне думается, что всё-таки Куба. Не первое ведь столетие уже возят в Египет табак и коку эти античные «наркоконтрабандисты», так что давно уже должны знать, где товар дешевле и качественнее. Да и аргументация того же Эндрю Коллинза представляется мне почему-то достаточно убедительной. Из всех атлантологов, каковых мне вообще доводилось читать, он показался мне наиболее вменяемым и адекватным, хотя и он ссылается в основном на малоизвестные археологические труды, о которых не так-то легко и упоминания-то найти, не говоря уже о самом тексте. Но упоминает-то он о вполне серьёзных вещах. Например, о культуре курганов – единственной в Вест-Индии, но весьма похожей на культуру маундов долины Миссисипи, а заодно и на раннеольмекскую. Скорее всего – такой же примитив на наш современный взгляд, да и сведений широкоизвестных наверняка было бы не в пример больше, окажись там что-то посущественнее и попрезентабельнее, ну так на фоне вообще первобытных дикарей даже земляные культовые насыпи – уже целая цивилизация. И ведь не на Гаити, не на Ямайке, а именно на Кубе, в западной части острова – как раз там, где и лучшие краснозёмы. Вроде бы, он и о каких-то каменных находках весьма необычных там упоминает – наподобие правильно отёсанных столбов и чуть ли не высокохудожественно исполненного мраморного идола, что для примитивных культур уже как-то не характерно. Мля, перечитать бы сейчас Коллинза, освежить в памяти! Но увы, мой аппарат остался дома. И заряжать его в пути не от чего, слишком уж громоздка наша «электростанция», и нужнее он там Серёге с Юлькой. Ладно, доберёмся – и сами увидим, что там за хрень на самом деле. Акобал-то и его матросня из бывалых могли бы просветить нас о многом, уж они-то бывали и видели не по одному разу, но молчат пока что как рыба об лёд – прямо как этот современный режим секретности на соответствующих объектах, доведённый до абсурда. Ладно, недолго уже терпеть…

Может быть, финикиец и собирался посвятить нас в расклад за день или два до прибытия уже на место, а может, так и отмалчивался бы до конца – типа, и сами там всё собственными глазами увидите, а разбалтывать вам секреты приказа не было. Выглядит маразмом, но на деле – типичная профессиональная деформация сознания, неизбежная для любой специфической профессии. Можно одобрять её, можно раздражаться, но она есть, и это – объективная реальность, данная нам в ощущениях. Хренио вон – мент есть мент – всюду норовит стукача-осведомителя вербануть, и я не удивлюсь, если окажется, что кого-то из экипажа второго судна он уже в чём-то «расколол» и уже знает на данный момент о цели нашего путешествия поболе моего. Да и я сам – с точки зрения таких же профессиональных бзиков – далеко ли от него ушёл? Задумаю чего-нибудь эдакое, чего в этом мире нет, так первая же мысль – как и чем сделать, какие инструменты нужны, какая оснастка. Тогда ведь, в самом начале, не окажись у меня мультитула – хрен бы мне даже в башку пришло арбалет делать – ага, профессиональная деформация производственника в чистом виде! Вот и у нашего трансатлантического контрабандиста Акобала она своя – на секретности торговых маршрутов густо замешанная, и с этим приходится считаться.

– Парус слева по борту! – крикнул матрос-наблюдатель с мачты.

– Чего?! – не въехал я. – Да что за на хрен, мля?! – а вот как тут ещё прикажете реагировать, когда там в натуре парус? Специально для тех, кто в танке, разжую – не хрен ему тут делать в эту эпоху. Нашим парусам тут быть дозволяется, раз уж мы сами их сюда приволокли, прочим античным – тоже дозволяется, но уже со скрипом сердца и зубовным скрежетом ортодоксальных историков-американистов – если только бурей кого случайно занесёт, а вот туземные паруса в этих водах уже совершенно неуместны. Позже – за пару столетий до Колумба – другое дело. Большие парусные пироги появятся к тому времени у майя, да и некоторые большие каноэ карибов тоже будут нести мачту с парусом – на гербе Доминики, например, такое изображено. Но это – сильно позже, поближе к официальному открытию Америки, а сейчас, в эдакой махровой античности, туземным парусным лодкам здесь находиться строжайше запрещено – ага, теми самыми историками-американистами. Шибко они серчать будут, если узнают. Я, конечно, не стукач и ни хрена им не скажу, но мне самому разобраться явно не мешало бы. Достав трубу и наведя её на чужой парус, я разобрался – и полностью выпал в осадок. То, что бороздило волны Карибского моря под категорически запрещённым для этих времён парусом, смахивало не на туземную лодку, а на малую финикийскую гаулу вроде тех рыболовецких, которыми кишмя кишит Западное Средиземноморье! И деловито эдак бороздит, явно зная, куда и зачем направляется!

Интереснее же всего оказалась реакция Акобала и его старых морских волчар. Точнее – её полное отсутствие. Новички-то всполошились, наши бойцы всполошились, а этим – хоть бы хрен! Подумаешь, парус, экая невидаль! Да и на самой малой гауле как-то тоже не забегали и даже глаза не вытаращили – ну, разглядывают они нас, конечно, но без ажиотажного интереса – прямо как так и надо, мля! Или я совсем уже дурак, или эдакая парусная гаула старинного финикийского типа – самый обычный транспорт для античной Вест-Индии? Нет уж, ну вас на хрен со всей вашей маразматической секретностью! Хочет того финикиец или нет, но пора бы уже и честь знать!

– Что за люди на той гауле? – спросил я его прямо.

– Финикийцы, конечно, – невозмутимо ответил тот. – Ты разве не видишь и сам, что корабль – финикийский? – Ага, класс, кто понимает!

Парус практически у самой линии горизонта, едва виден, я тип судна только в трубу и определил, хоть и не жалуюсь на зрение, а для него – «финикийцы, конечно»!

– Такие же торговцы, как и ты?

– Может быть, торговцы. Может – рыбаки. Может – ловцы рабов. Я сказал бы тебе точнее, если бы хорошо рассмотрел судно и узнал его. Но оно слишком далеко, и я могу только гадать, как и ты.

– Ты хочешь сказать, что знаешь все здешние корабли и их владельцев?

– Не всех, но многих. Как не знать? Давно плаваю, многих видел, со многими общался…

– Даже так? Я думал, только ты плаваешь через Море Мрака…

– Сейчас – да, только я. Раньше плавали и другие, но это было давно…

– А эти?

– Эти – местные, только в здешних морях плавают.

– Местные финикийцы, ты хочешь сказать?

– Ну да, а кем же им ещё быть?

– И что, у них где-то здесь есть колония?

– Да, Эдем. Он на другом большом острове, который находится за этим. Мы как раз туда и направляемся.

– Эдем? – я прикололся. – Круто они его назвали, гы-гы!

– Да, равнина. А что смешного?

– Ну, я как-то слыхал, что у иудеев – тех, которые живут рядом с Финикией – так называется сказочный сад ихнего бога, где всё росло само, и не нужно было работать, – современное понятие библейского рая объяснить Акобалу мне представлялось слишком затруднительным, и я скормил ему упрощённую версию.

– А, эти фанатичные единобожники? – хмыкнул финикиец. – Их пророк – и тот не знал всего, а нахватался лишь крупиц знаний у египетских жрецов. Ну а последующие иудейские проповедники даже то немногое, что услыхали краем уха – не поняли и почти всё переврали. У нас же сохранились и древние легенды от прежних морских народов, по которым эта благодатная земля, на которой не нужно работать – находится как раз где-то здесь. И это правда – та равнина с красной землёй, на которой находится Эдем, настолько плодородная, что воткни в землю палку, и она пустит корни и прорастёт. Ну, работать там всё-таки нужно, если людей много, но гораздо меньше и легче, чем в наших странах.

Разговорившись, Акобал наконец-то просветил нас с Велтуром об этой весьма непростой, как оно выяснилось, античной Вест-Индии, и я, слушая его, молча выпадал в осадок. И было ведь отчего! Не с финикийцев, оказывается, начались трансатлантические плавания за «наркотой». И вовсе не со случайного заноса бурей они начались…

О самом начале наш навигатор и сам знал лишь туманные легенды, по которым получалось, что о землях по ту сторону Моря Мрака знали всегда. Не все, конечно, а лишь немногие посвящённые. Откуда пошло это знание, Акобал понятия не имел. По легендам – от богов или потомков богов, прибывших из-за моря, но в это сам наш финикиец как-то не слишком верил. Достоверно же ему было известно лишь одно – что чудодейственные снадобья из-за океана привозили ещё мореходы Эгейского моря. А может быть, и какие-то ещё более ранние. Ещё не было никакой Финикии, а в Египте всё ещё строили пирамиды для своих мнящих себя живыми богами фараонов, но кто-то в Средиземноморье уже знал о драгоценных товарах из-за океана и не просто покупал, а даже заказывал их тогдашним морским бродягам. Их – знающих путь через океан – и тогда-то было немного, но гораздо больше, чем теперь. Знания передавались у них от отца к сыну из поколения в поколение, и торговля заморскими снадобьями продолжалась веками. Менялась одна лишь верхушка, правителям которой морские торговцы «отстёгивали» за спокойную жизнь. Кикладских царьков сменяли владыки минойского Крита, тех – микенские греки-ахейцы, а купцы по прежнему возили через Море Мрака мешки с табаком и листьями коки. Была ли у них уже тогда колония на этих островах или только посещаемая периодически торговая фактория, предания умалчивали. Потом настали хреновые времена – самый натуральный беспредел, всех подробностей которого сам Акобал не знал, но парой-тройкой уточняющих вопросов я выяснил у него, что речь в тех преданиях шла о хорошо известном нашим современным историкам «Кризисе бронзового века». Читал я и о нём в своё время. Климат ухудшился, урожаи снизились, и тогдашние экспортёры зерна – Египет с Месопотамией – только сами себя и могли худо-бедно прокормить. А соседи ихние давно уже себя не кормили, плотно на хлебном импорте сидели – глобализация ведь, мля. В общем, оголодавшие, но очень хорошо вооружённые босяки ломанулись грабить всех, с кем только могли справиться. А они же отчаянные, им терять нечего, потери не страшат, так что справиться они могли со многими. Рухнули тогдашние империи и царства, и тогда всё Восточное Средиземноморье захлестнули голод, войны и морской разбой «народов моря». Большой Звиздец, короче.

Тот разноплеменный пиратский сброд едва не покончил с долгой и прибыльной торговлей заокеанскими снадобьями. Многие торговые династии в это время прервались, не оставив потомков, и их знание умерло вместе с ними. А немногие уцелевшие всё реже и реже осмеливались пуститься в опасное путешествие, в котором вместо прибыли можно было запросто лишиться головы или свободы. Как раз в это самое время единый прежде торговый маршрут и разделился на отдельные отрезки, контролировавшиеся семейными кланами торговцев под «крышей» местечковых паханов. Переселившиеся аж в Испанию тирсены – наиболее близкие сородичи предков италийских этрусков – заключили союз с окрестными иберами и образовали общность будущих тартессиев – предков нынешних турдетан и кониев. Под их контролем оказались и семьи, чьи моряки всё ещё продолжали возить снадобья из-за океана. Но теперь они сбывали их в возникшем вскоре Тартессе, а уже другие купцы везли приобретённый у них товар в Средиземноморье. А там он снова менял хозяев, и уже третьи посредники доставляли его во вновь возникший финикийский Тир, в те времена ещё больше филистимлянский, чем семитский – финикийский-то народ только складывался. А тем временем вторгшиеся с севера дикари-дорийцы окончательно уничтожили последние остатки ахейской Греции, и уже некому стало больше подавлять морскую экспансию сынов Ханаана, которые только того и ждали. Лишь пара столетий и потребовалась предприимчивым наследникам крито-микенских филистимлян на освоение средиземноморских торговых путей, а заодно и средиземноморской части выгоднейшего табачно-кокаинового транзита. Затем тирские колонисты, в числе которых были и предки Акобала, основали на месте прежней минойской, а затем и тирсенской фактории хорошо укреплённый Гадес, сразу же вступивший в острое соперничество с Тартессом – как из-за олова, так и из-за прочих заморских товаров. Вряд ли эта очень отдалённая колония Тира справилась бы пусть и с небольшим, но имеющим опору на местные племена тартесским царством, если бы в это их противостояние не вмешался стремительно набиравший силу Карфаген. Разгром и разрушение Тартесса и погрузившая остатки разрушенного города на дно моря катастрофа произошли лет триста назад. Уцелевшие после неё тартесские купцы переселились в Гадес, где вскоре перероднились с финикийцами, и в их числе были те, что плавали через океан. Так и стал этот трансатлантический «наркотрафик» финикийским. В это время какое-то небольшое, но постоянное поселение гадесских финикийцев на месте нынешнего Эдема по сведениям Акобала уже определённо существовало.

Казалось бы, теперь-то уже лафа гадесцам наступила? Ага, хрен там! Сам Гадес под властью приглашённого на помощь союзничка оказался, хоть и оставался формально свободным. Наместника карфагенского в городе не было, гарнизона постоянного не было, налогов Карфагену тоже не платили – прямых налогов уж точно. Но вот в торговле – кому вершки, а кому и корешки. Очень прибыльную торговлю с Чёрной Африкой прожорливый Большой Брат оттяпал у гадесцев практически полностью – через основанные Ганноном Мореплавателем колонии. Даже в торговлю оловом Карфаген влез нагло и бесцеремонно, оставив гадесским купцам едва треть. Но мало того – ещё ведь и всю торговлю Гадеса со Средиземноморьем Карфаген в свои загребущие лапы захапал, забрав тем самым себе и самые сливки – посредническую торговую наценку. И хрен ты тут сконтрабандничаешь – Гибралтар карфагенским флотом блокирован. Многим бывшим процветающим торговцам в Гадесе пришлось тогда переключаться на милостиво оставленные городу лов и засолку тунца и выработку рыбного соуса – гарума. Разве случайно с тех пор на гадесском шекеле тунец изображён? Основа гадесской экономики! Но хрен ли это за экономика, когда в ней только промыслово-производственная монополия у Гадеса, а вся торговая – у Карфагена? Опять же, все жирные сливки – ему. В гадесском Совете Пятидесяти, конечно, толкались «правильные» речи о свободе и финикийском братстве, но на улицах города и в домах – и даже в олигархических особняках – вслух поговаривали и о том, что не оправдывает себя это хвалёное финикийское братство, и зря тогда к Карфагену за помощью против Тартесса обращались – лучше было бы уж с тем Тартессом об умеренных налогах и о приемлемых справедливых условиях раздела торговых путей и рынков договариваться, да и сдаваться на этих условиях под власть тартесских царей. Те ведь в своё время куда меньше для себя требовали, чем «братский» финикийский Карфаген «по братски» же и отобрал. Но кто же заранее-то предполагал, что такая хрень выйдет? Думали, со своими финикийцами лучше договорятся, ну и договорились – ага, на свои головы. За что боролись, как говорится – на то и напоролись. Неспроста ведь Гадес в недавнюю Вторую Пуническую при первой же возможности на сторону Рима переметнулся – в печёнках у гадесцев давно уж сидело это разорительное для города «финикийское братство»! Но этого благоприятного момента три столетия пришлось ждать – ждать и терпеть, скрипя зубами…

Пока «нормальные люди» скрипели зубами, ждали и терпели веками – те, кому становилось совсем уж невтерпёж, зыркали и по сторонам, куда бы им податься подальше от опостылевшего братства. Некоторые – по знакомству – подавались и к трансокеанским мореходам. Не за сладкими пряниками от торговли заокеанскими снадобьями – один ведь хрен карфагенским купцам всё в Гадесе сбывать приходилось – а затем, чтобы самим в те благодатные заокеанские земли переселиться. И переселялись – кто сам по себе, а кто и с семьёй. В каждом конкретном случае это были единицы, но за столетия таких набралось немало. Сколько точно, никто не подсчитывал, но по мнению Акобала – не одна сотня и даже не пять, а как бы не ближе и к тысяче. Пару раз в числе этих переселенцев бывали и его собственные предки, но они-то были потомственными участниками той многовековой торговли, имевшими в ней свою законную долю, так что для них не было причин пускать корни по ту сторону Моря Мрака. Разбогатев на «фронтире», его предки – последним был дед – возвращались в гораздо более культурный Гадес вкушать блага средиземноморской цивилизации. Были и другие, сумевшие поправить за океаном свои достатки и вернуться, и от них поползли слухи о сказочно богатых землях где-то там, за Морем Мрака.

Слухи эти, пошедшие от болтливых дураков, едва не довели до беды. Карфаген есть Карфаген. Едва лишь прослышав о заморском рае земном, карфагенские толстосумы вознамерились прибрать к рукам и его, а заодно и излишек разросшегося населения туда спровадить. Так уже делалось во времена Ганнона Мореплавателя, основавшего чуть ли не десяток карфагенских колоний на западноафриканских берегах и поселившего в них до тридцати тысяч карфагенян. Теперь вот и до заокеанских земель очередь дошла. Случись их полноценная карфагенская колонизация – уж эту-то торговлю снадобьями карфагеняне в первую очередь захапали бы полностью. Спасло от этого два обстоятельства.

Во-первых, это – океан. Плывущему вдоль африканского берега Ганнону не так уж трудно было пополнить запасы провизии и пресной воды, а заодно и дать поразмяться и передохнуть тесно скученным на кораблях многочисленным колонистам. И по этой же причине не составляло для него труда включить в свою экспедицию и «длинные» военные корабли – быстроходные и с отрядами вояк на борту. Но попробуй-ка проведи подобную экспедицию через океан! Сорок дней плавания! Да за это время многие сотни гребцов на «длинных» судах сожрут всю жратву, выпьют всю воду и передохнут от жажды и голода. И это – если их ещё раньше не утопит первым же пустяковейшим штормом, а то и вовсе обыкновенной «спокойной» океанской волной, которая похлеще той средиземноморской в разы. В общем, хрен проведёшь через всю Атлантику традиционную военную флотилию Средиземноморья. Только пузатым высокобортным «круглым» судам, пусть относительно тихоходным, но вместительным и управляемым немногочисленным экипажем – под силу преодолеть сорокадневное плавание. Самый ключевой фактор тут – большее количество припасов на меньшее количество потребляющих их людей. Вот это новое судно Акобала побольше и повместительнее его прежнего «Коня Мелькарта», а экипаж – пара десятков человек. Пассажиров – нас с Велтуром и наших испанских вояк – ещё десятка полтора, и это – максимальное число, при котором можно не бояться, что не хватит взятых на борт припасов. Получается, что для перевозки, допустим, полутора сотен колонистов даже без громоздкого багажа требуется уже десяток таких кораблей, а как провести этот десяток, не растеряв по дороге? Даже один десяток, на котором крупных сил не перебросить. Мы вон двумя кораблями трижды друг друга теряли! Ну и как тут покорять и брать под свою руку заокеанскую колонию гадесцев?

Во-вторых, сама карфагенская элита элементарно перебздела. Вернувшиеся из первого плавания моряки рассказывали о настолько привольной жизни, что отцы города крепко призадумались. Ведь если предоставить простому человеку выбор – станет ли он горбатиться на больших и уважаемых людей, когда можно лишь чуть-чуть поднапрячься на себя любимого с семьёй, а вместо работы на больших и уважаемых – забить на всех их хрен и с превеликим удовольствием бить баклуши? Да за такой жизнью, если дать волю согражданам, такой поток желающих хлынет, что Карфаген, того и гляди, опустеет! А кто тогда приумножать богатства и укреплять власть большой и уважаемой элиты будет? Нет уж, на хрен, на хрен, от греха подальше! Так что новых экспедиций с новым пополнением карфагенские олигархи за океан не послали, а болтливым мореманам крепко постучали по шапке, чтоб языки свои попридержали, да умов народных неокрепших ими не смущали. А особо непонятливых и упрямых вроде бы даже и казнили, дабы прочим неповадно было. В общем – зарубили идею широкомасштабной колонизации Вест-Индии на корню. А что гадесцы там драгоценные снадобья сами добывают и сами через океан возят – так и пусть возят. Один хрен, к конечному покупателю их товар через карфагенское посредничество попадает, и львиная доля прибылей прилипает к карфагенским рукам. Сами же добытчики довольствуются такими крохами с барского стола, что уж жадничать по поводу этих крох даже как-то и несолидно выглядит. Хрен с ними, пусть поживут… гм… пока…

В результате немногочисленная горстка карфагенских переселенцев погоды в заокеанском Эдеме не сделала, и далёкая колония так и осталась гадесской номинально и независимой фактически. И естественно, местных-то колонистов, включая и большинство вновь «понаехавших» из Карфагена, этот расклад как-то совершенно не опечалил. Ну его на хрен, этого прожорливого и властолюбивого Большого Брата. Случился же тот конфуз карфагенской экспансии где-то лет полтораста назад, и с тех пор никто больше не лез и не вмешивался в самостоятельную жизнь удалённой финикийской колонии.

– Так это, выходит, уже несколько столетий Эдем существует? – резюмировал я услышанное от Акобала. – Небось, разросся город за это время?

– Не так сильно, как ты думаешь, – ответил тот. – Это ведь не Карфаген и не Гадес. По сравнению с ними Эдем покажется вам большой деревней.

– Но ведь население же за столько веков должно было вырасти?

– Ну, не настолько. Не всё здесь так просто и гладко – есть на этих землях и свои немалые проблемы. Но есть у них и свои достоинства – вы и сами убедитесь в этом, когда увидите всё собственными глазами…

15. Проблемы вест-индского Эдема

– Ещё? – финикиянка повернулась на ложе так, чтобы подразнить меня своими роскошными формами.

– Хватит с тебя, да и с меня тоже, – возразил я, заняв её вполне того достойными выпуклостями руки, поскольку оставить столь сочную бабу совсем уж без внимания было бы просто невежливо. Но вот по прямому назначению – в натуре хватит. Вторая половина дня, поздний вечер, да ещё и только что утром – сколько ж можно-то! Это она теперь хоть целый день может отдыхать в храме в ожидании вечера, а у меня на этот день ещё хренова туча дел запланирована!

– Может, укрепляющего отвара? Я сейчас распоряжусь! – она протянула руку к подвешенному на бечеве бронзовому диску с колотушкой, дабы вызвать прислугу.

– Уймись, Аришат! – я завалил её обратно на ложе и как следует полапал, чтоб успокоилась. – Мля, ну вас на хрен с вашим кока-чифиром, наркоши грёбаные! – это я максимально ровным и миролюбивым тоном добавил по-русски.

В принципе-то этот завариваемый на манер чая кока-мате – ни разу не наркота, эффект даже гораздо слабее, чем от традиционного для Анд жевания листьев, но это если нормальная доза – ну три листика на чашу, ну пять – куда ж больше-то? Но эти античные кокаинщики меры не знают и вполне сродни в этом плане нашим балдеющим от чифира мотающим срок зекам. Так те от чайного передоза мотор сажают, а эти – ну, может, они и не скокаиниваются от доброго десятка листиков на чашу, но на хрена ж мне-то подобные эксперименты, спрашивается? Местная самобытная традиция тут у вас, мля? Ну так и соблюдайте её сами, граждане местные, а я-то тут при чём? Сами мы ни разу не местные, так что я лучше сигару покурю!

Сигары оказались приятным сюрпризом. Я боялся, что их всё ещё не изобрели. Майя их знали, но то классические майя, до которых ещё не одно столетие. Знали их уже и островные араваки-таино, которых застал Колумб, но до тех таино ещё добрых полтора тысячелетия. Знала ли их самая первая аравакская волна, ещё даже и не земледельческая, кажется – хрен их знает, этих аравакских первопроходцев, но и этот вопрос не актуален, поскольку нет их ещё на Кубе, а есть только раннее доаравакское население, по мнению копавших его археологов – весьма примитивное. В том, что оно уже курит трубки, у меня сомнений не было – раз оно знает табак, то наверняка как-то использует его, иначе разве выращивало бы? Но трубки мы и без дикарей кубинских знаем и давно уж курим – было бы чем набить те трубки. А вот по сигаретам или по сигариллам – маленьким сигарам – я здорово соскучился. Но оказалось – и изобрели уже, и курят. Вожди с шаманами больше трубки, а вот простые кубинские гойкомитичи – в основном сигары. Местные туземные сигары, правда, не такие уж и маленькие – ага, «HAVANA-CLUB», кто понимает – но мы ведь ни разу не снобы, нам её и забычковать не в падлу, дабы потом докурить при случае. Насрать на тонкость аромата, которую только лорды те клубные и способны различить, и без тех ароматов непередаваемый кайф после давно настозвездевшей трубки!

– Когда докуришь – может, всё-таки соберёшься ещё с силами? – Мля, да она вконец охренела! Может, и собрался бы, прокачав сперва как следует эфирку, но на хрена оно мне надо, спрашивается?

– Уймись, Аришат! Если тебе мало – тебе нетрудно найти ещё кого-нибудь, с кем покувыркаться на ложе, а мне силы нужны ещё и на день…

– Я не хочу с кем-нибудь, я хочу с тобой, а ты отвергаешь меня! – финикиянка обиженно надула губки. – А я, между прочим, саму Астарту сейчас олицетворяю! Тебе не кажется, что ты оскорбляешь богиню? – Ну, манипуляторша, мля!

– Вчера олицетворяла, – возразил я. – Праздник Астарты был вчера, а сегодня – уже сегодня.

– Праздник Астарты по традиции продолжается три дня. Три дня и три ночи, – поправила жрица. – Это простые светские горожанки жертвуют своё тело богине один раз и успевают сделать это все в один день – наш город невелик, и их немного, а благочестие их не таково, чтобы отдать богине больше положенного. Мы же, служительницы Астарты, служим богине на совесть! В обычные дни не у любого хватит содержимого его кошелька, чтобы заполучить на ложе кого-то из нас, но в эти три дня мы отдаёмся бесплатно тем, кто угоден ей. Ты должен гордиться тем, что оказался угоден, а ты…

– Ну, ещё ведь не вечер, верно? Вечером, если я ей – ага, в твоём лице – всё ещё буду угоден, мы с тобой снова почтим богиню, и не кое-как, а достойным её образом.

– Ты ещё смеешь торговаться с Астартой?!

– Вообще-то – с тобой.

– Какая разница?! Я олицетворяю её!

– Послушай, Аришат, если я переспал с женщиной – это ещё не значит, что ей дозволено сесть мне на голову. Этого я не позволю ни тебе, ни Астарте. И кстати, уж не хочешь ли ты сказать, что в эту ночь я имел не столько тебя, сколько твою любящую это дело богиню?

– А разве нет? В праздник Астарты именно это и происходит!

– Ну, если так – я польщён великой честью, но… Гм! – вспомнив ещё кое-что, я расхохотался.

– Что смешного в великом таинстве соединения с богиней?

– Да был один смешной случай – года два с половиной назад в Гадесе. Я как раз добивался руки и сердца своей нынешней жены. Ну, точнее, сердца-то уже на тот момент добился, а вот руки и кое-чего посущественнее – ещё нет. Я ведь в то время – ещё простой наёмный солдат. Ну, не совсем уж простой, уже из отборных, но наёмник, один из многих. А она – родная внучка моего нанимателя. Представляешь ситуацию?

– Немыслимо! – заценила схематично обрисованный ей расклад жрица.

– Ага, я тоже ошалел, когда узнал, кто она такая. В общем, отношение её матери к идее этого брака ты вполне себе представляешь, да и прочей её родни, пожалуй, тоже, – я не стал уточнять, что у прочей родни Велии отношение к этой идее было и тогда не столь уж однозначным – сложно объяснять, да и лишнее это для финикиянки. – Тут моя будущая жена подсказала мне послать раба принести от меня щедрую жертву Астарте, а мольбу ей написать потаинственнее, чтобы никто ничего не понял и мог только гадать, что там было на самом деле. Ну я и написал, да так, что… Гм! – я снова расхохотался, припомнив все те похабные формулировки своей «молитвы».

Как и Велия с Софонибой тогда, два с половиной года назад, Аришат поначалу выпала в осадок и вытаращила глаза от ужаса:

– Нечестивец! И богиня не покарала тебя за дерзость?!

– Ну, у неё была такая возможность, – пожалуй, так и следовало характеризовать наше последующее дельце с Дагоном, которое я тогда как раз и закончил. – Там ведь, после моих визитов в её храм несколько позже, мы и встретились на узенькой дорожке с одним моим давним врагом, тоже тот храм частенько посещавшим. Так это, я тебе прямо скажу, достойный был противник. Столько нервов нам с друзьями и нанимателем перепортил…

– И чем кончилось?

– Как видишь, я жив и здоров, чего не могу сказать о нём.

– Ну а твоя любовная история?

– Пришлось ещё побороться, но уже скоро два года, как мы с ней женаты, и как раз недавно нашему сыну год исполнился. Славный мальчуган…

– Я с тебя балдею! – проговорила жрица. – Ни один финикиец не посмел бы так рискованно шутить с Астартой!

– Ну, я ж не финикиец. Да и Астарта, как видишь, неглупа и поняла мою шутку правильно. А теперь вот и сама пошутила…

– Пошутила? Это как? Дав тебе исполнить заявленное тогда? – до неё наконец дошло, и она сама заливисто расхохоталась. – Ну, раз уж сама богиня простила тебе твою дерзость, не подобает и мне быть строже её! – она снова рассмеялась, а затем – я как раз докурил сигару – схватила меня за руки и повалила прямо на себя с явной целью снова как следует раздраконить.

– Аришат! Дай мне хотя бы к вечеру силы восстановить! Я тут с тобой и так-то не выспался толком…

Трудно сказать, чем бы это дело кончилось – финикиянка ведь своё дело знала и шансы на успех имела неплохие, но мне повезло.

– Salut, Maximus! Carpe diem! Tempori parce, buccelarius! – раздался с храмового двора издевательский голос этруска Тарха.

Если я ничего не перепутал, то кажется, он велел мне ценить наступивший день и дорожить временем, а заодно огульно обвинил в нахлебничестве и бездельи. Ага, много он тут понимает!

– Мля! Иди ты на хрен! Ad corvi! – сперва я на рефлексе послал его по-русски, но затем спохватился и направил уже на латыни – не совсем туда, буквально – к воронам, как у греков с римлянами и принято, но надеюсь, он понял меня правильно…

– Ad verpa! – поправил он меня, подтверждая тем самым, что я в нём не ошибся. – Propera pedem, mentula! – это он мне, кажется, снова велит поспешать и сравнивает меня с полным комплектом мужских гениталий – ага, а то я без него не знаю!

– Perite, morologus! – это я, если не напутал, посоветовал ему отстать, точнее – отгребаться, а заодно и просветил его по поводу его интеллектуального уровня…

– Что это у вас за собачий язык? – поинтересовалась жрица, слегка уязвлённая тем, что я отвлёкся от её шикарных форм на словесную перепалку не пойми с кем.

– Латынь. Язык римлян – народа, который победил Карфаген и владеет теперь Испанией и Гадесом, – я разъяснил ей предельно упрощённо, дабы не вдаваться в хренову тучу тонкостей, которые загребался бы разжёвывать по-финикийски.

– И зачем ты говоришь на нём здесь? Разве не проще говорить по человечески?

– Проще. Но это язык победителей, и я изучаю его.

– Разве? Мне показалось, что ты на нём ругаешься, – хмыкнула финикиянка. – С кем ты там перелаиваешься? – она выглянула в окно.

– Qualem muleirculam! – тут же заценил её этот скот – ага, будто бы я и без него не знаю, что Аришат – классная тёлка. – Hic erit in lecto fortissimus! – Можно подумать, мне и мои же собственные постельные возможности тоже без него не известны!

– Tarhus! Puto vos esse molestissimos! – рявкнул я ему в ответ, уже одеваясь, ведь в натуре же достал!

– Что у тебя общего с этим тупым самодовольным животным? – спросила меня обескураженная моими поспешными сборами жрица Астарты.

– Это тупое самодовольное животное меня охраняет, тренирует, а заодно ещё и учит латыни. Не самой изысканной, это ты верно угадала, но мне как раз и нужна прежде всего живая разговорная речь – хорошим манерам можно будет и позже научиться…

Едва я вышел во двор, Тарх молча швырнул мне массивный деревянный меч с закругленным остриём, который я поймал на голом рефлексе, лишь через пару мгновений осознав, что мне предлагается очередная разминка – ага, ведь для него это просто лёгкая разминка…

Не дав мне времени промедитироваться и прокачать эфирку, этруск сразу взял меня в жёсткий оборот. В своё время мне не раз доводилось слыхать бахвальство крутых фехтовальщиков-спортсменов – типа, попади он в какие-нибудь лохматые времена, так уж он бы там… Ха-ха три раза, мля! Я, конечно, ни разу не мастер спорта и даже не крутой разрядник, но кое-чему в секции таки наблатыкался. А хрен ли толку? Будь у меня только эти спортивные навыки – и десятка секунд не продержаться бы мне против этой гориллы! Совсем ведь другое оружие, совсем другая сила ударов, совсем другие правила – всё это требует совсем другого исполнения даже тех же самых, казалось бы, приёмов, меняя их до неузнаваемости. Правила боя – это же вообще что-то с чем-то! Не то чтоб они совсем уж отсутствовали – швырять песок в глаза или лупить ногой по яйцам на разминке и даже в поединках для признанного бойца считается всё же дурным тоном, но только такого рода нюансами эти правила и ограничиваются. Практически всё остальное – не только можно, но и даже приветствуется. Что бы вы сказали, например, о спортсмене-саблисте, который вместо положенного по всем канонам укола в выпаде или рубящего удара этим тоненьким чисто символическим клинком своей недосабли вдруг заехал бы противнику с разворота в маску эфесом? В спорте это сразу немедленное прекращение боя судьёй с присуждением проигрыша в самом лучшем случае, а вообще-то – практически гарантированные снятие с соревнований и дисквалификация. Но то в спорте, а в реальном бою – горе побеждённым. Vae victis, кажется, на латыни? Мля! Ну как есть горилла! При парировании очередного чудовищного удара у меня едва не вывернуло из руки меч. Этому неандертальцу никаких приёмов навороченных и не надо – силы и природной сноровки за глаза хватает.

Как и всякий раз, Тарх в считанные минуты довёл меня до состояния, когда ещё немного – и делай со мной, что хошь. Развлекается он эдак при каждой разминке. И вдруг, делая очередной картинный выпад, на отражение которого у меня физически не хватило бы уже силёнок, Тарх почему-то немного промахнулся и промедлил с закрытием защиты, чем я и воспользовался на рефлексе. А он картиннее разводит руками – типа, облажался, даже с ним бывает, а сам ухмыляется, зараза! Поддался, конечно, в последний момент!

– Viva victoris! – это он гаркнул на весь двор. – Не позорить же тебя на глазах у твоей святой храмовой шлюхи, хе-хе! – это уже вполголоса, хоть и не владеет здесь никто не только латынью, но и турдетанским. – Но, если откровенно и между нами, то учиться тебе ещё… Добрую половину того, что я вдолбил в тебя в тот раз, ты уже успел напрочь позабыть! Как ты собираешься уцелеть в ожидающих тебя переделках, ума не приложу!

– С помощью таких, как ты и Бенат. А ещё – с помощью вот этого, – прохрипел я, многозначительно похлопав по торчащей из поясной кобуры рукояти трёхствольного кремнёвого пепербокса.

– Только это ты и умеешь! – хмуро проворчал этруск, уже наблюдавший, как мы постреливали из наших трёхстволок. – И во что только превратится благородное искусство боя, если твоему примеру начнут следовать все?

– Ага, вот в это самое и превратится, – подтвердил я его худшие опасения, когда отдышался. – Не всё же торжествовать одним здоровенным мордоворотам вроде тебя! Но ты не расстраивайся, это ещё не так скоро будет, и на твою долю куража хватит. И ещё на много поколений подобных тебе…

– Ну, спасибо, ты меня успокоил!

– Всегда пожалуйста!

Мы дождались Васькина, который составил нам с ним компанию в пользовании этим праздничным «субботником» местных жриц Астарты, после чего двинулись в город. Точнее – на наше торговое подворье, где все наши и обитали.

Город – Акобал оказался совершенно прав – одно название. Ну, за неимением других городов, получше – и это как-то за город сойдёт. Дворец правительственный есть? Особняки элиты есть? Храмы есть? Городские стены – даже с башнями – есть? Ну и чем тогда этот вест-индский Эдем не город? Какой – это уже слегка другой вопрос. Каменного сооружения мы в нём не увидели вообще ни одного. Деревянные портовые причалы, дома и склады деревянно-глинобитные – даже дворцы местной знати и храмы. Ну, дворцы-то с храмами, правда, оштукатурены известью и даже фресками какими-никакими расписаны, но внутри, под штукатуркой – те же самые дерево и необожжённая глина. Деревянные же колонны, что характерно, часто суживающиеся книзу – как у крито-микенской культуры. И по той же самой причине, как объяснил нам Акобал – земля настолько плодородна, что если нижним, корневым концом в неё бревно вкопать – может запросто пустить корни и прорасти. Критяне минойские настолько к таким колоннам привыкли, что и каменные уже впоследствии такими же суживающимися книзу стали делать. Местные же финикийцы до этой стадии капитального каменного строительства ещё даже и не доросли, и непонятно, собираются ли дорастать вообще. Им здесь и дерева с глиной хватает, и надрывать пупы без необходимости они явно желанием не горят. Городские стены с башнями тоже чисто глинобитные – не удивительно, что никаких серьёзных археологических следов – таких, которые ну никак не припишешь местным гойкомитичам – эта финикийская колония так после себя и не оставила.

Тем более что и тех самых гойкомитичей тут хватает – как ассимилированных колонистами, так и натуральных. Да и сами эти колонисты – мало кто может похвастать чистотой финикийской или какой-то предшествовавшей им средиземноморской породы. Даже свободные граждане города, не говоря уже о рабах. Аришат – та похожа на чистую финикиянку, но она по здешним меркам аристократка, каких немного, а основная масса имеет заметную туземную примесь. Дело даже не в цвете кожи – и среди чистопородных средиземноморцев немало таких, что в смуглоте индейцам не уступят. Тут более мелкие характерные признаки рулят – сплошь и рядом попадаются на улицах Эдема вполне себе респектабельные горожане – одетые все по-финикийски, подстриженные и причёсанные по-финикийски, ведущие себя как заправские финикийцы и говорящие по-финикийски правильно и без акцента – ну, если не считать некоторых отдельных местных жаргонных словечек, которые повсюду свои есть, но на морду лица они чингачгуки чингачгуками. И удивляться тут нечему – легко ли перевезти бабу и мелких детей через океан? Поэтому солидные семейные переселенцы были в меньшинстве, а преобладали холостые мужики, бравшие себе в жёны местных туземок и вовлекавшие волей-неволей в жизнь колонии ещё и туземную родню своих краснокожих супружниц. И продолжался этот процесс не одно столетие, так что наблюдаемый нами в Эдеме антропологический результат вполне закономерен. На непривычный, конечно, взгляд выглядит диковато, в какой-то мере даже шокирующее, но если въехать в расклад и вдуматься непредвзято, то – закономерен. По сравнению с этим «нормальные» чингачгуки, то бишь в набедренных повязках, в перьях и с каменными томагавками, выглядят куда естественнее. Ну, насчёт каменных томагавков – это я, конечно, просто ради стереотипной хохмы сказал. У этих эдешних красножопых томагавки не в ходу, а в ходу у них дубинки, да копья с дротиками – ага, с каменными или костяными наконечниками. Причём дубинку и дротики берут с собой на дело – на охоту или там на войну, а ради престижа с копьём разгуливают, дабы всем издали видно было, что это не хренота какая-нибудь, а великий воин шествовать изволит. К порядку они уже более-менее приучены, знают, что здесь им – не тут, и в городе особо не наглеют, но и их без повода задирать тоже не рекомендуется – во избежание…

Как раз когда мы храмовый двор покидали, одно такое расфуфыренное чудо в перьях весьма недовольным взглядом нас сопроводило. Судя по цацкам и весьма густой татуировке – не просто великий воин, а целый вождь, перед которым его соплеменники исключительно на цырлах ходят. При копье, естественно, как и его свита – кто ж великого человека требованием сдать оружие оскорбить посмеет? Впрочем, по этой же причине и нас в воротах храмовой ограды тоже никто даже не подумал разоружать. Не заведено тут такого порядка – не хрен дикарям привилегированность свою перед колонистами ощущать. Обезьяны – они же к подобным мелочам весьма чувствительны и далеко идущие выводы делать из них склонны. А в праздник Астарты их немало к храму стекается – ведь местные финикиянки в эти дни ДАЮТ, а священный обычай предков требует от них ещё и не кому попало дать, а чужеземцу, и хитрожопые дикари давно уж просекли фишку!

Колонисты, впрочем, местные – тоже не лыком шиты. Обычаи обычаями, но и жизнь есть жизнь. Это же финикийцы! Дать себя нагребать каким-то голопузым дикарям? Обойдутся! И в самом Карфагене, как я слыхал, обычай давно уж обходить наловчились. Обязана, скажем, благочестивая карфагенская девица эту свою девственность с помощью чужеземца какого-нибудь Астарте пожертвовать – ну так и что же ей теперь, имея вполне приличного жениха, перед каким-то бродягой-наёмником ноги раздвигать? Давно прошли те времена! Жених её выезжает на несколько дней в отдалённое загородное имение и уже оттуда прибывает в нужный день к храму – ага, в качестве эдакого условного чужеземца, а уж в какой части храмового сада они с невестой встретятся – это у них меж собой заранее давно условлено. Случаются, конечно, и накладки иногда, но редко, а уж у знатных людей и подавно – слуги на то есть, чтобы таких досадных накладок не допускать. Ну и золотая карфагенская молодёжь, само собой, случая перепихнуться со смазливой простолюдинкой – ага, исключительно во славу Астарты – тоже хрен упустит. Все практически к нужному дню «чужеземцами» оказываются, гы-гы! Всё то же самое и в Эдеме здешнем происходит. Тут даже хлеще! Ведь чем глуше захолустье, тем крепче в нём держатся давно устаревшие традиции! В принципе-то и замужние бабы один раз в год отдать дань Астарте по обычаю должны, но и в Карфагене, и в Гадесе, как и в большинстве прочих финикийских городов, дань эта давненько уже «монетизирована». Жертвует баба храму серебряный шекель, а уж передком ейным он в храмовом саду заработан или просто из кошелька вынут, жрецам-то не один ли хрен? Поэтому реально там только до замужества один раз передком богине и служат, да и то – норовят схитрожопить и не случайному встречному дать, а с кем заранее договорено, а уж в следующие-то разы только шлюхи отмороженные «натурой» Астарту чествуют, порядочные же откупаются. Но то – в высокоразвитых культурных центрах, а здесь – глухая заокеанская колония. Здесь, как и в древнюю старину, если что положено – вынь и положь. Точнее – задирай подол и раздвигай ноги. А замужняя, незамужняя – не гребёт. И предохраняться при этом, что самое интересное, не принято. Залетела – значит, такова была воля Астарты. Разве может быть нежелательной беременность, угодная самой богине? И приноравливаются местные эдемские финикийцы к священному обычаю своих предков, как могут, не смея ни отменить, ни модифицировать «как в метрополии». Мужья на несколько дней какие-то важные и неотложные дела за городом находят, чтоб свою же собственную жену в храмовом саду «снять», никому другому её не уступив, да и женихи таким же манером «очужеземливаются» на время, дабы собственным невестам никакую постороннюю сластолюбивую сволочь ублажать не пришлось. Особенно – эту туземную, давно фишку просёкшую и до тел молодых финикиянок весьма охочую. И ведь всякий раз находят эти гойкомитичи, кому впендюрить! Не все, конечно, только самые крутые, но уж эти-то – находят. Если баба вдруг бесхозной оказалась или там накладка какая-то у ейного мужика вышла, то это ведь в Эдеме абсолютно никого не гребёт – откупиться или каким иным образом от обязаловки уклониться у них не прокатит. Кому-то – один хрен обязана дать. В теории – вообще первому же мужику, кто её пожелал, и если ни с кем заранее не договорилась, то изволь дать татуированному чуду в перьях – ага, расслабься, красотка, и постарайся получить удовольствие.

Но тут ведь ещё и помимо симпатий с антипатиями – да даже и беременности нежеланной – немаловажная засада имеется. Сифилис тот же самый, о котором я Велтуру давеча талдычил. Среди чингачгуков этих пернатых он уже много столетий гуляет, и они отбор на устойчивость к нему пройти давно успели. Неустойчивые – вымерли на хрен, а размножились вместо них потомки устойчивых. Появились среди них и такие, кто даже и не заражается сам, но вполне может передать возбудителя дальше «по эстафете». Акобал нам рассказывал, а Аришат подтвердила, что были в своё время эпидемии этой дряни – не одна, а несколько, от которых немало колонистов скопытилось. В первый раз – лет триста с тех пор прошло – никто вообще не понял, откуда взялась зараза. Поселение не столь уж давно образовалось, разрастись не успело, жителей в нём было немного, а унесло их это поветрие добрую треть. Не разобравшись в причинах, списали бедствие на гнев богов и задобрили их жертвоприношением малых детишек. Я ведь ещё не упоминал, что в этом захолустном Эдеме у тутошних финикийцев и такой милый самобытный обычай предков сохранился? Ну, виноват, из башки вылетело, прошу пардону. Сохранился он, сволочь, и цветёт пышным цветом, мля. Но об этом – как-нибудь при случае, а пока – о грёбаном сифилисе. Зарезали, короче, на алтарях богов ни в чём не повинную детвору, до кучи и болезных закарантинили – ага, тоже с летальным исходом, финикийцы ведь эти – народ серьёзный и основательный. В общем, справились они с напастью. Понаприплывало из-за океана пополнение, влилось в их общину – но в основном-то ведь опять холостые мужики. Баб себе, естественно, набрали туземных, да не абы каких, а покрасивше. На этой почве у них случился и конфликт с красножопыми, которым такая убыль лучших невест резко не понравилась. Сдаётся мне, что эти вновь прибывшие колонисты и не церемонились тогда особо со сватовством, так что повод гойкомитичам для войны дали вполне законный. Так или иначе, заварушка вышла знатная, и Эдем едва звездой тогда не накрылся. Отбились они лишь благодаря лукам, из которых тупо расстреляли изрядную часть атакующих – у дикарей островных луков нет. Ну, доходило дело пару раз и до рукопашки, но противник до неё добирался уже сильно прореженный, а железное оружие финикийцев тоже куража туземцам не прибавило.

Словом, красножопых вразумили, да половой дисбаланс им подправили – ага, с хорошим запасом, потом ещё и ответный поход предприняли, в котором ещё и рабов себе заодно наловили. Ну, в основном-то рабынь, с которыми тоже поразвлеклись, как водится. Вот и словили в результате новую эпидемию. На этот раз, поскольку поразила она только участвовавших в набеге и баловстве с пленницами салаг из пополнения, в причину беды наконец въехали. Ну, болезных снова закарантинили, распространиться заразе не дали, а главное – догадались наконец следить, кто кому и когда впендюрил. Не только бабы стали с куда большей оглядкой мужикам давать, но и мужики начали призадумываться, какой из них впихнуть, а какую и проигнорировать. В общем – строже стали нравы.

Единичные случаи, конечно, время от времени происходили, но народ был на стрёме, в основном их замечали своевременно и эпидемии не допускали. Так, пару раз от силы где-то человек до пяти заражалось. Поэтому следующая эпидемия пришла, откуда её и вовсе не ждали. Лет двести назад примерно очередное пополнение прибыло. В смысле оно постоянно понемногу прибывало – то побольше, то поменьше, и та очередная партия вновь прибывших была далеко не самой большой по численности – так себе, средненькая. Никто бы и не запомнил её особо, если бы с ней не прибыла шлюха. На тот момент – уже бывшая, решившая остепениться. Собственно, дело вполне обычное – и в классическую колонизацию Америки немалую часть первых добропорядочных американок составили сосланные туда «на исправление» работницы передка. А где ж порядочных-то набрать в достаточном числе? Бабы – они ведь в среднем куда тяжелее на подъём, чем мужики, и согласных добровольно переселиться не просто в глухомань, а ещё и в заокеанскую, со всеми вытекающими – днём с огнём искать надо. Ну, вот один и нашёл себе такую – не слишком тяжёлого поведения, зато не капризную, на всё согласную и не слишком ещё потасканную. Может, и в натуре остепенилась бы, наверняка ведь не одна она из таких была, да не судьба оказалось. Через пару лет после прибытия она овдовела, да и за старое принялась – передком-то ведь работать куда легче, чем руками. А баб ведь не хватает, а дикарок ведь свежих, не проверенных ещё, трахать из-за опасности сифилиса стрёмно, а проверенные тоже в дефиците – дохлячки ведь они и от любой самой пустяковой хвори скопытиться норовят, а тут – своя, финикиянка, бояться нечего, да ещё и берёт за любовь умеренно, куда дешевле жриц Астарты. Короче, востребованной оказалась у хронических сухостойщиков, да и не у одних только сухостойщиков. Но ещё востребованнее эта белая заокеанская прошмандовка оказалась у местных чингачгуков. Настоящая финикиянка, да ещё и бесхозная, да ещё и всё время даёт, а не только раз в год! И в конце концов почала она и дикарей платежеспособных обслуживать, да не в открытую, а втихаря, и вскрылось это безобразие лишь тогда, когда она уже и всю свою финикийскую клиентуру сифилисом наградить успела, в том числе и пару-тройку достаточно именитых и уважаемых в Эдеме граждан. Скандал был тогда нешуточный, ведь болящих – уже традиционно для колонии – пришлось снова радикально закарантинить. Этого урока хватило надолго, и следующие полсотни лет обходились единичными случаями.

А потом начало прибывать и пополнение из Карфагена. Не то чтобы оно было таким уж проблемным – проблемных быстро вразумили, особо непонятливых – летально. Но они же привезли с собой и скот – коз и овец. Их, собственно, и раньше привозили, но совсем по чуть-чуть, и развести их в колонии не удавалось, а тут – какое-никакое, а стадо. Использовали ли и этих коз с овцами эдемские сухостойщики заместо недостающих баб, история умалчивает, да и не столь это важно – не от этого пришла беда, а от самого факта выпаса стада. Не поняли этого явления местные гойкомитичи. В принципе само понятие ручной живности им известно. Добудут на охоте самку с молодняком, так молодняк тот, если добычи хватает, живым берут и в поселении выкармливают – и живые игрушки для детворы, и запас мяса на случай неудачной охоты. Такой – прирученной местной дикой живности – и у колонистов хватает. Вчера вон вечером, когда мы с Аришат в её комнату заходили, я уж было решил, что мы опоздали, и помещение уже другой парочкой занято – ага, типа сюрприз, мля! Оглядываю всю комнату и ни хрена не вижу, кто это тут такой на чистейшем местном финикийском сеанс постельного служения Астарте озвучивает. А оказалось – здоровенный попугай ара в плетённой из прутьев клетке! И у многих здешних горожан подобного рода живые домашние игрушки заведены, а уж у дикарей – тем более. Для них ведь это ещё и живые мясные консервы. Но тут-то – живность вне поселения!

Незнакомая, но крупная, явно мясистая, ну а эти финикийские глупцы и сами на неё не охотятся, и нормальным людям не дают! Разве ж это по-людски? В общем, решили дикари и справедливость восстановить, и соседей этих пришлых правильному поведению научить. Я даже охотно допускаю, что туши убитой скотины они при этом намеревались честно и справедливо разделить поровну с колонистами, гы-гы! Как я понял по рассказу жрицы, дикари ведь были свои, соседи, дружественные, так что вполне могли. Но тут уж финикийские пастухи ихних действий не поняли. В общем, случилась заваруха, в которой каждая из сторон считала себя правой и несправедливо обиженной, а уж такие конфликты миром хрен разрулишь. Нападения же от дружественных соседей колонисты не ждали и оказались застигнутыми врасплох. Стены у тогдашнего Эдема ещё легкомысленные были, не чета нынешним. Красножопые преодолели их с наскоку и, покуда ошалевшие от такого сюрприза финикийцы спохватывались, вооружались, да организовывались, успели и лихо покуролесить в захваченной части города. Попавшихся под руку колонисток, естественно, пустили при этом по кругу. Короче, после отражения наскока и наведения порядка – опять карантин, и опять летальный для заразившихся и заболевших. А набралось таковых снова не столь уж и мало…

Последний же случай, лет сорок назад произошедший вообще не лез ни в какие ворота. Срамотища – сам храм Астарты на сей раз рассадником оказался. Давно уж вёлся скрупулёзнейший учёт – кто, когда и с кем, давно уж следили и за всеми самыми крутыми вождями окрестных дикарей и всем их ближайшим окружением, уже не одно поколение лакомившимися финикийской любовью в ежегодные праздники любвеобильной богини. Если какой из крутых и уважаемых чингачгуков хотя бы даже и просто под подозрением оказывался – находили благовидный повод для отказа в допуске на празднество, да и вне праздника жрицы такого, конечно, не принимали – типа, Астарта не велит. Иногда целый спектакль приходилось устраивать для особо настырных, дабы и сами могли убедиться в неблаговолении богини – а куда денешься? Дикари ведь нередко обидчивые до усрачки, и выгнать взашей большое и уважаемое чудо в перьях без веской и убедительной причины – войной чревато. А кому она нужна, эта война? Хоть и обнесли уже весь город солидной глинобитной стеной, хоть и несут бдительнейшую службу караулы, хоть и тренируется регулярно городское ополчение – на хрен, на хрен! Воевали уже, сыты по горло! Словом – уберегались от заразы как только могли, да только один хрен прошляпили. Гойкомитич-то был давно известный и числился в храмовой «картотеке» на хорошем счету, так что уж от него-то зловредную заразу подцепить не ожидали никак. Никогда ничем подобным он не болел, никаких разнузданных групповых оргий за ним не водилось – респектабельный и надёжный клиент, а заодно – ещё и наглядный пример для прочих. Как такого не уважить? Ну и уважили на свои головы. Я, кажется, уже говорил, что среди местных дикарей есть и такие, что сами хрен заразятся, в смысле – хрен заболеют этой дрянью, но передать заразу могут? Вот и этот как раз из таких оказался. Где он сам заразу нашёл – хрен его знает, это так и осталось его тайной, но заразил ведь он после этого не прошмандовку портовую и не прихожанку благочестивую, а жрицу Астарты, причём – высшего разряда и весьма в городе популярную. И посещали её, естественно, тоже не портовые грузчики и не мастеровые, а люди сплошь солидные и уважаемые, и когда эпидемия сифилиса вспыхнула вдруг среди городской элиты – это было что-то с чем-то! Ага, опять карантин – традиционный, мля!

Надо ли теперь объяснять, отчего все эдемские бабы от одной только мысли о необходимости перепихнуться с красножопым в ужас приходят? Особенно забавляет эта реакция у тех не шибко элитных горожанок, которые сами минимум на три четверти той же расы, а то и вовсе практически чистопородные аборигенки. Для них ведь тот сифилис ничуть не страшнее насморка – впрочем, это не шутка, а констатация факта. Я ведь уже упоминал вскользь, что беда в этом плане с туземными бабами? Привезёт финикийский мореман из своих странствий очередной какой-нибудь штамм обыкновенного гриппера или простудифилиса, так сам он только покашляет, да посопливит пару-тройку недель от силы, а супружница-индианка – хорошо, если вообще от такой хрени коньки не отбросит. Это-то, конечно, всех индейцев касается, не только баб и не только ассимилированных, и дохлячество это ихнее тоже порой оборачивается нешуточными проблемами. Но это уже загородные проблемы, в городской же черте важен факт, что для финикийской горожанки туземного разлива сифилис не столь страшен, как для настоящей финикиянки. Особенно, если и муж у неё того же разлива, что тоже не редкость. Однако ж – рулит финикийское воспитание и общественное мнение! Да и перспективу карантина со вполне реальными шансами радикального решения вопроса тоже ведь со счёту не сбросишь…

В общем, от перепихивания с окрестными дикарями – пускай даже и во славу самой Астарты – даже при всей своей весьма нешуточной набожности гражданки Эдема уклоняются всеми правдами и неправдами. И это ведь тоже – помимо привозимых нами ништяков из Средиземноморья – достаточно веская причина нашей популярности. Мы ведь летом прибываем, а праздник Астарты как раз на лето и приходится. И горожанка, оказавшаяся вдруг бесхозной, за счастье почтёт самому последнему из нашей матросни в храмовом саду дать, лишь бы гарантированно отвертеться от назойливых чингачгуков. А уж командный состав, элитарии – вообще нарасхват. Отсюда и растут ноги у моей связи с Аришат, жрицей Астарты высшего разряда, а заодно – дочерью некоего Фамея Хирамида, постоянного члена Совета Пятнадцати и – в очередной раз – городского суффета Эдема. Он сам же нас и свёл, если разобраться непредвзято, да ещё и практически сразу же после нашего прибытия. Основная-то масса прибывающих из-за океана мореманов на торговом подворье останавливается, но нас означенный главный финикиец колонии прямо к себе на постой определил. Типа, из уважения к высоким гостям. Акобал – и тот ошалел. Его тоже, конечно, и в прежние приезды в гости приглашали частенько, но лишь на краткие визиты, а тут вдруг такой особый почёт. А хитрожопый финикийский суффет принялся ежедневно дочку свою из храма к себе вызывать, да ещё и наверняка сразу же и ценные указания ей выдал соответствующие. В первый день Аришат к нам присматривалась и уже к вечеру на меня глаз положила, а папаша ейный уже со следующего дня в качестве эдакого гида её ко мне приставил, да ещё и принялся старательно организовывать для нас с ней обстановку, весьма способствующую – ну, скажем, достаточно неформальному общению. А бабёнка ведь классная, тут Тарх абсолютно прав – финикийцы ведь со своими богами не шутят, и дурнушке заделаться жрицей Астарты не помог бы никакой родственный блат. На третий день знакомства Фамей велел дочурке показать мне не только купальню своего особняка, но и то, как ей здесь пользуются. Причём именно показать понагляднее, а не рассказать словами, да ещё и самолично, что Аришат и послушно исполнила. Прозрачнее намекнуть на ожидаемые и явно желаемые от меня действия было уже просто невозможно, а Акобал ведь успел и проконсультировать меня об обстоятельствах, вариант подставы полностью исключающих. Ну, раз так, раз уж сами мне предлагают, да ещё и настолько откровенно – лишь дурак не воспользовался бы случаем.

Прямо в купальне я её тогда и оприходовал. Правда, не без конфуза. Я-то ведь без всякой задней мысли культурного соблазнителя включил и ломания её показушные и чисто символические предельно мягко преодолел, а она – уже после того, как дело было сделано в лучшем виде и к обоюдному удовольствию – вдруг обиду включила. Оказалось, что не так я должен был её домогаться. Грубее надо было – не совращать, а хотя бы чисто символически изнасиловать. Мля, вот ещё новости! Стараешься тут как лучше, а им не надо, им похуже подавай! Что за хрень, спрашивается? Въехав, что я не нарочно, а просто банально не в курсах об ихних финикийских тонкостях, Аришат смягчилась и просветила меня. Жрицы Астарты, как она мне объяснила, только в своём храме шлюхи, а вне храма чуть ли не целок из себя строить обязаны. А я её, выходит, не зная броду, согрешить перед богиней заставил. Мля, вот век живи, век учись, и один хрен дураком помрёшь! Ладно, главное – разобрались. После этого уж финикиянка и порассказала мне в общих чертах об особенностях местной жизни, а когда я, не на шутку прихренев от услышанного, засыпал её уточняющими вопросами – выданные в ответ дополнительные подробности сложились с услышанным ранее и увиденным в такую картину маслом, что хоть стой тут, хоть падай. В общем – позаботился хитрый финикийский папаша о здоровье дочки, пристроив её на опасные дни праздника блудливой богини в хорошие руки. Но разве одним только этим исчерпываются проблемы Эдема? Ага, хрен там!

Я уже упоминал ведь о высокой смертности тутошних гойкомитичей от самых пустяковых, казалось бы, средиземноморских болячек? Да собственно, этого и следовало ожидать. И в классическую ведь колонизацию Америки происходила та же самая хрень. Это протестанты – англичане всевозможные с голландцами – додумались в конце концов нарочно европейскими хворями индейцев заражать, дабы зачистить территорию для своих колонистов. Испанцы и в мыслях подобного не держали. Им же не просто земли были под асьенды нужны, а земли с индейцами, на которых благородным идальгос и кабальерос не придётся ковыряться в земле собственноручно как какому-то грязному мужичью. Пеоны им, короче, требовались для будущих асьенд. И когда те пеоны почали вдруг дохнуть как мухи от первого же чиха, целые экспедиции конкистадоров с Эспаньолы отправлялись не за золотом и не на завоевание новых земель, а исключительно за пленниками для работы на асьендах. Уже через пятнадцать лет после открытия Эспаньолы Колумбом начались эти экспедиции, да и Кортес ведь своих мексиканских пленников тоже на Антильские острова продавал, но хрен ли толку? Это были такие же индейцы, как и те, вымершие, и мёрли они в свой черёд точно так же. Вот то же самое примерно и сейчас вокруг этого финикийского Эдема происходит. Ну, не до такой степени, как во времена Конкисты, пресловутую оспу финикийцы завезти сюда как-то не сподобились, однако же и то, что завезли, косит хоть и не всех подряд, но многих.

С одной-то стороны – так им и надо, дикарям красножопым, за сифилис ихний грёбаный, гы-гы! Но с другой – это в резервациях проблемы индейцев шерифа не гребут, где все индейцы – заведомо чужие. Но здесь-то ведь помимо чужих индейцев и своих уже немало, не говоря уже о метисах. Это ведь и жёны колонистов туземные, и их дети от них, и рабы, и сограждане из числа детей и внуков принятых когда-то в общину и давно вполне обфиникиившихся аборигенов. А кроме них – ещё и соседи, давно уже к финикийцам и к их странностям привычные, с которыми давно уже и отношения нормальные налажены, и взаимопонимание достигнуто полное. Разве спроста у берегов Пуэрто-Рико, да и у Гаити тоже, дикари о появлении наших кораблей дымовыми сигналами друг друга оповещали? Боятся ловцов рабов из Эдема! И ворона в собственном гнезде старается по возможности не срать, а финикийцы эдемские уж всяко не дурнее. Давно уже за рабами они на другие острова плавают или хотя бы уж в отдалённые от их колонии части Кубы, а ближайших соседей без веских причин не обижают. Скорее всего, не случилось бы и того давешнего инцидента с козами и овцами, что к войне и очередной эпидемии сифилиса тогда привёл, если бы соседи-чингачгуки у эдемцев были давние, хотя бы несколько поколений рядом с колонистами прожившие и прежние их попытки развести здесь скот заставшие. Но вышло так, что лет за двадцать до того старых соседей здорово проредила очередная завезённая из-за океана хворь, а немногочисленных уцелевших другое племя вытеснило, ранее с этой колонией напрямую не контачившее. Отношения-то и с ними эдемцы наладили, да только не успели привить новым соседям понимание особенностей средиземноморского образа жизни вроде понятия о домашнем скоте и собственности на него, на чём и погорели…

Есть, впрочем, у этой вирусно-бактериологической медали и очень удачная для нас сторона. Аборигены ведь островные нынешние, в отличие от тех самых араваков, что в дальнейшем их сменят – ни разу не земледельцы. Эти – пока только собиратели. Правда, уже продвинутые – не просто собирают полезную растительность, где обнаружат, а ещё и пересаживают её молодую поросль поближе к своим поселениям, образуя возле них если и не настоящие ещё плантации, то достаточно густые компактные скопления, удобные для сбора халявного урожая. Пока население не слишком плотное – хватает ему этого за глаза, и совершенно незачем корячиться и надрывать жилы на этой настоящей земледельческой обработке полей и огородов. Делать им, что ли, больше не хрен? Поначалу-то колонисты пытались завести привычное им средиземноморское хозяйство. За неимением волов друг на друге пахали, мля – это ж охренеть! А оказалось, что зря горбатились – не пожелали в этом местном климате приживаться ни пшеница, ни даже ячмень – ага, даже вот на этих роскошных кубинских краснозёмах! И в результате пришлось им в конце концов у диких туземцев их продвинутое собирательство собезьянничать. Но то касается лишь съедобной растительности, для себя выращиваемой. Товарной продукции, на продажу идущей, много надо, да ещё и сорт более-менее стандартный желателен. Тот же табак, например – как раз из этой категории. Сами местные гойкомитичи его дикорастущим собирают, и им хватает, но эдемским колонистам потребовались плантации. Сперва-то они схитрожопили, соседей туземных пересадить к себе и выращивать его настропалив и за бесценок его у них скупая, дабы самим с этим делом не заморачиваться. Но очередная зловредная привозная хворь повыкосила тех соседей, а новых приучать и подряжать – это не один год пройдёт. А кто же несколько лет ждать станет, когда товар каждый год нужен? Вот и начали колонисты, покряхтев от досады, сами табак выращивать – и для себя любимых, поскольку курить-то они у дикарей первым делом научились, и для продажи трансокеанским торговцам вроде нашего Акобала. Зато теперь у самого города небольшие, но вполне настоящие табачные плантации раскинулись. Расширить их эдемцам – ни разу не проблема, так что увеличение табачных поставок – вопрос вполне решаемый. Дайте боги, чтобы и с кокой так же легко всё разрулилось!

Ведь Акобал прав – проблем у жителей здешнего финикийского Эдема хватает. Но это их головная боль, а мы прибыли сюда аж из-за океана не по их делам, а по своим собственным. Вот ими и займёмся…

16. «Медвежья» охота

– Мыылять! Ну ни хрена себе, сказал я себе! – этот обещанный нам туземными охотниками-проводниками местный кубинский «медведь» поначалу особого впечатления не производил – ага, пока на четвереньках был и уйти от нас пытался. И вовсе не так уж и неуклюже, кстати говоря, как это можно было бы предполагать, учитывая его настоящую биологическую принадлежность. Хотя и до натурального-то медведя ему в скорости его передвижения, конечно, как раком до Луны, что данный экземпляр и продемонстрировал нагляднейшим образом. Мы даже и не запыхались, догоняя его. Зато когда он, отчаявшись в попытках слинять, развернулся, встал на дыбы, растопырил когтистые лапы и заревел – вот тогда да! Ну, зубки-то – так себе, ничего подобного медвежьим клыкам в его пасти нет и в помине, но вот коготки на лапах – мля, всем коготкам коготки! Куда уж там до них тому медведю! Попадись ему в лапы – как не хрен делать пополам раздерёт! Собственно, именно это он и попытался нам продемонстрировать, раскинув свои хорошо вооружённые лапы пошире, этот «медведь», а на самом деле – местный наземный ленивец…

– Стреляем по очереди! – прошипел я, опомнившись. – Хренио! Стреляй в него первым! – зверь всё же способен хоть и не на медвежий, но всё же на довольно быстрый бросок в атаке, и нужно было на случай промаха иметь запасные выстрелы наготове. Тем более что наши гойкомитичи нас об этом предупредили… Мля! Так и есть! Правильно они нас предупредили!

Болт испанца поразил «медведя» прямиком в грудь, но совсем не так глубоко, как мы надеялись, и разъярённый зверь попёр на нас. Хвала богам, что это не настоящий медведь, а ленивцевая пародия на него! Когти когтями, но как раз сейчас они ему только мешают, а ведь рулит-то в данный момент скорость!

– Расступаемся и бьём его с боков! – скомандовал я Велтуру, тоже вооружёному арбалетом.

Опустившийся для атаки обратно на четвереньки зверь представлял теперь собой гораздо худшую мишень, да и скрытая в толще шкуры костная «броня», о которой нас и предупреждали проводники, на боках у него наверняка покрепче, чем на брюхе. Но ведь охотятся же на него сами дикари со своими дротиками, верно? Вжарим ему сейчас залпом, а там и Васькин перезарядится.

Расступились, подпустили поближе, вжарили оба ему в бочины, тот взревел и снова вскинулся на дыбы, и этим моментом воспользовался успевший уже перезарядиться Хренио. В общем, завалили мы «косолапого мишку», как его там по-научному? Самый здоровый, со слона который, мегатерием дразнился, более мелкий, с быка величиной – милодоном, а этот островной «медведь» – хрен его знает. Ну и хрен с ним, пущай тогда медведем и будет у нас числиться зверюга эта бронированная. Ага, ленивец, мля!

– Ду и што, типерь даволид? – прогундосил я как при самом тяжком насморке, поскольку мой нос был уже зажат пальцами левой руки. – Ду вот да хреда тибе сдалась эта вадючая туша? – Туша в натуре воняла так, что впредь при наличии другой дичи охота на ЭТО хрен когда меня больше заинтересует.

– Я ди видават, што АДО такое! – прогундосил аналогичным манером в ответ шурин. – Я иво в гавде ди вазюкал!

– Од саб извазюкался в гавде, как тибя увидил! – подгребнул его Васкес, тоже старательно зажавший нос.

– Scrofa stercorata et pedicosa! – констатировал предусмотрительно оставшийся поодаль Тарх, и я кивнул ему в знак понимания на предмет грязной завшивевшей свиньи и своего полного с ним согласия, поскольку внятный ответ на латыни с зажатыми ноздрями у меня едва ли вышел бы.

– Милят! Хозяйский срач! – присоединился к нашему общему мнению и Бенат, тоже остановившийся рядом с этруском.

– Ага, срань господня, – согласился я, отойдя от зловонной туши и освободив наконец ноздри. – Ну и вот как ты теперь собираешься свежевать и разделывать этот свой роскошный охотничий трофей? – это я уже Велтура подгребнул, который, собственно, и втравил нас в это пахучее охотничье недоразумение.

Тот явно и сам не имел ни малейшего представления, как это теперь сделать, и энтузиазмом уж точно не горел, но на его счастье наши проводники-туземцы оказались не столь брезгливы…

Ноги же у этой охотничьей блажи моего шурина выросли всё из того же самого праздника Астарты. Мы-то ведь тогда по жрицам ейным пошли. Я сам по не высказанной открытым текстом, но зато тщательно подготовленной папашей Аришат предварительной «договорённости», остальные наши – и за компанию со мной, и по соображениям «такие красотки, да ещё же и умелые, да ещё ведь и дают в эти дни бесплатно» – это ж дураками надо было бы быть, чтоб таким раскладом не воспользоваться, а дураков среди наших не водилось. Велтур в принципе тоже составить нам компанию намеревался, да вмешался его величество случай. На праздник Астарты ведь в храм практически все эти благочестивые финикиянки стекаются, дабы передком своим богине послужить. Ну, кроме тех, кому уже по преклонному возрасту или по уродству «просьба не беспокоиться», гы-гы! А обычай ведь священный, как я уже упоминал, помнится, здесь весьма суров. Если баба оказалась вдруг бесхозной, то она обязана дать первому же, кто её пожелает, и не гребёт, если этим первым пожелавшим окажется даже и дикое татуированное чудо в перьях. Сифилитика-то туземного, конечно, хрен кто в храмовый двор пропустит, даже просто подозрительного найдут повод обратно завернуть, но какой-то ведь риск один хрен остаётся, а обычай есть обычай – не гребёт. Чтоб красивой шестнадцатилетней девчонке, да из хорошей семьи, да бесхозной вдруг оказаться – это я даже и не представляю себе, как постараться надо. Но – факт остаётся фактом – только-только вошедшей в возраст невесты Милькате это удалось. Велтур, правда, уверяет, что её вины тут нет, это жених ейный – дурак и козёл, но звучит это как-то не очень убедительно. Учитывая панический страх эдемских горожанок перед сифилисом, так уж лучше свой финикийский дурак и козёл – за которого, вдобавок, замуж собралась, чем дикарь-гойкомитич. Поэтому хрен её знает, что там у неё с козлом ейным не так вышло, не поинтересовался я подробностями, но вышло так, что пришлось весьма аппетитной девке – тут вполне шурина могу понять – нарезать круги по саду, силясь «не заметить», но при этом избежать встречи аж с тремя положившими на неё глаз дикарями.

От судьбы хрен уйдёшь, но Велтур, с ходу заценив девчонку и расклад, решил, что ейная судьба – это уж всяко он, а не эти красножопые. Та, естественно, против такого поворота судьбы не слишком возражала, так что удалились они служить Астарте вдвоём и под ручку. А уж то, что парню это понравилось настолько, что и продолжения захотелось, меня не удивляет – Мильката эта в самом деле классная деваха. Не аристократка, но, как уже сказал, из хорошей семьи. Здесь это – помимо всего прочего – означает, что примесь тутошних чингачгуков в ней невелика, хотя и присутствует в наличии. Но гораздо больше она похожа не на семитку, а скорее уж, на минойскую критянку – были ведь и эти деятели среди предков финикийцев, да и через Атлантику первыми они или кто-то близкий к ним шастать начал, а потом уж только натуральные финикийцы-семиты этим своим эгейским предшественникам на хвоста сели. Смуглая, фигуристая, волосы не просто волнистые, а мелковьющиеся безо всякой завивки – это редкий для здешних мест типаж, да и в самом Средиземноморье, откровенно говоря, нечасто в последнее тысячелетие встречающийся. Короче – есть на что глаз положить, что шурин и сделал. Да только вот ведь незадача – не гребёт это тут никого. Мало ли, кому невеста в праздник Астарты дала? С кем её богиня в этот день свела, тому она и дала. Послужила богине, пожертвовала ей должное – и баста, никакого продолжения священный обычай предков уже не предусматривает. Правда, и не запрещает категорически, но и ТАКИЕ невесты ведь бесхозными не бывают. Есть у девки какой-никакой, а жених, за которого она просватана, а чересчур шаловливая разгульная жизнь до замужества не приветствуется и у финикийцев. Праздник Астарты – типа, не в счёт. А Велтур, похоже, не на шутку этой смазливой колонисткой увлёкся и добиться от неё взаимности пожелал, во что бы то ни стало. Ну и втемяшил себе в башку, что слава великого охотника ему его шансы здорово повысит. Ну, это не самая бестолковая затея, демонстрирующих наглядный успех победителей бабы таки любят, а загорелся он этой идеей-фикс так, что готов был и в одиночку на эту охоту намылиться. Это в наши планы, ясный хрен, не входило, дел куда важнее этой блажи – невпроворот, и можно было бы в конце концов напомнить парню о его собственной клятве – без согласования со мной и без моей санкции – никуда ни на шаг. И скорее всего – сработало бы, ведь данное слово для Тарквиниев свято. Но тут – вспомнил я самого себя в его годы, когда не был я ещё таким прожжённым циником, как теперь, да и у Васкеса его романтичный испанский менталитет включился – в общем, помозговали, обсудили, да и решили пойти ему навстречу. О том, чтоб одного его на такое дело отпустить, конечно, и речи быть не могло, так что пришлось дела прервать ради этой дурацкой охоты. Вот и поохотились мы – мля, ну и дичь же он выбрал! Ещё вонючее не мог найти? Впрочем, выбор-то, если разобраться, не столь уж и велик. Кроме «медведя» этого дюже зловонного, из крупняка тут только гигантская хутия ещё встречается. Насколько я могу судить по обычным мелким, которых мы по пути штук пять уже подстрелить успели, этот вариант был бы гораздо предпочтительнее. Но дикари наши, которые нам о ней и рассказали, уверяют, что очень редкая она. Когда-то, в давние времена, много её в здешних лесах водилось, да повыбили её их славные предки, и теперь она попадается куда реже, чем этот всё ещё обычный для местных лесов большой и очень вонючий ленивец. И почему меня это не удивляет?

А больше-то здесь на суше ничего достойного великого охотника и не водится. Ну, крокодилы ещё есть, но тех лишь условно можно к сухопутной дичи отнести – в том смысле, что не в море всё-таки. Ну и кому охота по болотам за ними шляться, да москитов кровососущих кормить? Вот в море – совсем другое дело. Те же самые хорошо знакомые ещё по Гадесу тунцы хотя бы.

И в тех-то водах, невзирая на активный массовый вылов, не редкость ещё двухметровые экземпляры. Если на удочку ловить – так сродни подъёмному крану должна быть та удочка. Таких в античном мире никто пока не делает, так что только сетью, да ещё и трезубцами гарпунить, иначе ведь хрен вытащишь из воды такую махину. А здесь, где ловят тунца куда меньше, видели как-то раз один экземпляр чуть ли не в два человеческих роста длиной. Гойкомитичи окрестные таких даже и не пытаются гарпунить – каноэ ведь перевернёт на хрен! Только колонисты с их малой промысловой гаулы могут добыть реально крупный для тунца экземпляр, чем некоторые иногда и развлекаются. Но по делу – лов относительно мелких удочками и сетями и легче, и продуктивнее. Ну, это-то мы и в Гадесе видели, так что таким зрелищем нас не удивишь.

Ламантины – те поспокойнее больших тунцов, когда пасутся, и на них эдемские лихачи с трезубцами охотятся куда чаще – тем более что и мясо у них настоящее, не чета рыбе. Но ведь и матёрый ламантин, если его шугануть, натворить дел вполне способен. С гаулой он, конечно, ни хрена не поделает, а вот узенькую туземную долблёнку опрокинет запросто. Поэтому и на них чингачгуки предпочитают охотиться не на самых крупных, а выбирают помельче, да к берегу поближе.

С ламантинами этими, кстати, или с каким-то родственным им видом, вот ещё какая хрень прикольная получается. Гомер греческий, конечно – выдумщик ещё тот, да и вообще греки – любители присочинить небылицы, но вот некоторые считают, что сирены те мифические или русалки морские, если проще, а если ещё проще и доступнее, то бабы с рыбьими хвостами вместо ног, которые матросню того гомеровского Одиссея едва в море не завлекли и не перетопили на хрен – не такая уж и выдумка. За морских баб хвостатых, говорят, та матросня как раз ламантинов или кого-то очень похожего на них приняла. Ну, не знаю уж, какой острой формой спермотоксикоза страдать надо, чтоб в такой свинской туше соблазнительное женское тело углядеть – о том лучше тех мореманов одиссеевских спрашивайте, а ещё лучше – самого Гомера. Помер уже давно старый враль-извращенец, говорите? Ну и хрен тогда с ним, пущай тогда эта хрень с бабами-сиренами его тайной и остаётся, гы-гы!

Поподвижнее тех ламантинов, зато куда мельче и безопаснее местные тюлени, похожие на уже виденных нами средиземноморских. Только здесь их гораздо больше. Ну, не так, чтоб совсем уж хренова туча, большими стадами они не кучкуются и очень тесных многочисленных лежбищ на берегу не образуют, но в принципе – хватает. Тюленье мясо – оно сильно на любителя, так что и колонисты охотятся на них редко. Некоторые, впрочем, уверяют, что его надо просто уметь готовить, и если приготовлено правильно, то пальчики оближешь, но основная масса эдемцев предпочитает всё же не экспериментировать, да и у нас такого желания тоже как-то не возникло. Трескают их красножопые – ну и пусть себе трескают, ни разу не жалко. А те охотятся на этих тюленей с удовольствием, иногда даже с чрезмерным. В смысле – настолько этим делом увлечься могут, что слишком далеко от берега отплывут, а это уже не есть хорошо. Нет, сам-то этот тюлень туземному каноэ не страшен, а страшны конкуренты. Не одни только гойкомитичи до тюленьего мяса охочи. Кроме них его ещё любят акулы, да не абы какие, а в основном большие белые – ага, те самые кархародоны кархариусы. «Челюсти» Питера Бенчли читать доводилось или хотя бы фильм по ним посмотреть? Вот та рыбёшка кусачая и прожорливая – как раз из них. Ну, чтоб шестиметровая, да у самого побережья тусовалась – это Бенчли загнул, конечно, ради пущего драматизма. Таким и простор нужен соответствующий, и на мелководье им неудобняк, так что мористее они обитают и больше по дельфинам специализируются. А вот те, что помельче, которым дельфины не по зубам – эти и на мелководье заходят – ага, за тюленями. Но и двухметровая акула может уже, войдя в раж, и на человека напасть, а четырёхметровой и целиком его проглотить труда особого не составит. Для этого ей надо, правда, сперва из каноэ того человека в воду вытряхнуть, но хрен ли ей там опрокидывать это узенькое долблёное каноэ? Даже таранить не надо, просто бочиной бортануть…

Но зато уж в чём те чингачгуки вне конкуренции – так это в ловле здоровенных морских черепах. Панцирь у них такой, что и бронзовым-то трезубцем хрен пробьёшь, не говоря уж о костяной туземной остроге, но дикари научились ловить эти бронированные живые консервы с помощью привязанной к длинной бечеве рыбы-прилипалы. Рыба эта и в природе любит на халяву прокатиться, прицепившись к акуле или к той же черепахе, так что дело это для неё знакомое и привычное. С них, собственно, рыбу эту и добывают. А на промысле – увидят черепаху, приблизятся, насколько удастся, да и выпускают эту рыбу на бечеве. Та подплывает, прилепляется – хрен отцепишь, пока из воды не вытащишь. Ну её – ага, вместе с черепахой – к лодке тогда осторожненько и подтягивают. Тут надо суметь не впасть в чрезмерный азарт и не переборщить, а иначе разорвёшь полезную рыбину на хрен пополам, но этому-то туземные черепахоловы сызмальства обучены. Учатся этому экзотическому промыслу и некоторые из эдемских финикийцев, но далеко ещё им в этом искусстве до красножопых! Вот яйца черепашьи – те собирать проще, но это же только в сезон, да и тут – и места надо знать, и правильное время, да и просто уметь. Не один ведь собираешь, и без должной сноровки добыча будет – курам на смех. Да и совсем не так это зрелищно и увлекательно, как ловля самой черепахи с прилипалой. Вот где показывают настоящий класс гойкомитичи!

Пока наши проводники свежевали и разделывали «медведя», мы с Васькиным выкурили по сигаре. Мля, только этот вопрос и успели решить из-за этой грёбаной затеи шурина с охотой! Тем более – к бизнесу нанимателя никакого отношения не имеющий, а направленный исключительно на наши собственные запросы. Ну, вопрос с увеличением поставок табака Фамей на себя взял, и трудностей тут особых не ожидалось. Просто они на будущее посевы расширят, а сейчас – продадут нам и тот табак, что для собственного употребления растили, а для себя дикарей соседних дикорастущего заготовить подрядят. Ещё и в выгоде при этом окажутся, ведь эти туземцы за гроши буквально заказ исполнят. Для них ведь и одна единственная стеклянная бусина – уже богатство, за которое не в лом и поработать, если работа не слишком утомительна. Мы же колонистам побольше даём – пусть зарабатывают, нам зато хлопот меньше. А раз удалось часть забот на местные плечи перевалить – дурачьём надо быть, чтобы собственные вопросы заодно не порешать. Тем более что это совсем нетрудно оказалось. Понятно, что в технологии производства сигар ничего такого уж запредельно сложного нет, но это если ты её знаешь. В любом деле есть ведь свои тонкости, для специалиста самоочевидные, но для дилетанта – тайна за семью печатями, и облажаться, взявшись не за своё дело – как два пальца обоссать. И брались, и лажались – знаем. К счастью, тут необходимости в этом не возникло – давно уже эдемские колонисты и сами к сигарам пристрастились. Не то чтоб трубок не любили, просто трубка и обстановки соответствующей требует, а сигара в этом плане удобнее. Поначалу-то, само собой, чтобы самим не заморачиваться, у красножопых соседей их за гроши покупали, но при очередном ихнем моровом поветрии – а курить ведь и сей секунд хочется – занялись изготовлением сигар и сами. В основном этим, конечно, голытьба эдемская занимается, но нам-то не один ли хрен? Главное – прямо в городе сигары заказать можно, не разыскивая для этого туземцев посреди джунглей. Ну, мы и заказали, ясный хрен, солидный запас – не только здесь покурить, но и с собой увезти. Заказывали, правда, маленькие сигариллы с сигарету примерно величиной, но ведь каждый мастер обладает собственной творческой натурой и собственным пониманием того, как правильно и хорошо, так что делать нам их начали в средний примерно палец длиной и в мизинец толщиной, и с этим поделать уже ничего было нельзя. Ну не понимают эдемцы, как это можно курить прямо на ходу, для нас перекур, а для них, как и для аборигенов здешних – целое чуть ли не церемониальное мероприятие. Менталитет-с, мля! Ладно уж, хрен с ними, с тормозами античными, пусть делают сигариллы как умеют и понимают, лишь бы побыстрее, да побольше! К калибрам, да к шаблонам для выдерживания допусков их приучать – это и хлопотно, и смешно, да и просто на хрен не нужно. Нам ведь не космический летательный аппарат из их изделий собирать, нам их просто курить.

Мы докурили, чингачгуки наши с трофеем разобрались, Велтур аж светится от счастья, предвкушая, каким он героем и великим охотником перед Милькатой предстанет. Нам-то эти зубы с когтями вонючки этой кубинской медвежьей и на хрен не нужны, а уж шкура её вонючая – тем более, так что пусть делает с ними, что ему заблагорассудится. Из зубов и когтей – вот к бабке тут не ходи – наверняка ожерелье себе закажет, типа тех, что крутые гойкомитичи носят, а по их примеру – и некоторые из колонистов, кто из них тоже охотой промышляет. А вот шкуру – мля, постирать её хорошенько для начала уж точно не мешало бы…

– Постирай эту шкуру в болоте – глядишь, не только вся рыба, но и крокодилы кверху брюхом повсплывают! Представляешь, какую добычу ты сможешь тогда показать своей зазнобе! – подгребнул я шурина.

– Да ну вас всех, – отмахнулся тот под наш хохот.

– Ну, смотри, дело хозяйское. Учти, второго раза не будет! Дел ведь у нас куча – с кокой ещё вопрос не решён…

С кокой оказалось потруднее, чем с табаком. Я то, увидев табачные плантации, понадеялся было, что и коку колонисты давно уже сами выращивают. Ведь сколько веков уже в бизнесе участвуют! Оказалось – хрен там. Плавают на материк и закупают там. И не потому, что такие уж бестолковые тормоза – давно уж до этого и додумались и пытались неоднократно, да не вышло ни хрена. Местную разновидность коки – не соврал Коллинз, есть такая – первым делом нашли, да только оказалась она какой-то неправильной. С виду – кока как кока, но кокаин тот хвалёный в её листьях, если и присутствует, то ноль целых, хрен десятых. Натуральный чифир из них заваривать пробовали, но толку – практически никакого. Так, еле-еле. С этим ещё те эгейские предшественники нынешних финикийцев экспериментировали и убедились, что дохлый это номер. Они же, как нам уже рассказал Фамей, и первую попытку заказать своим торговым партнёрам саженцы и семена самой настоящей андской коки предприняли. Судя по описанию суффета, этими их партнёрами были, скорее всего, ольмеки. Сперва им ведь даже золото предлагали, но эти зачинатели мексиканской цивилизации золотом не заинтересовались – они же на нефрите помешаны. Специально для них первосортный зелёный нефрит в Европе разыскивали, да через океан везли, и лишь после этого упрямые материковые индюки взялись исполнить непростой заказ. К ним ведь и к самим та кока с Анд через несколько посредников попадала, так что операцию им пришлось тогда провернуть, надо думать, весьма нехилую. Но за нефрит – провернули честь по чести. Получили от них саженцы, посадили, вырастили – а результат почти такой же, что и с местной кокой. Ну, получше, конечно, но не настолько, чтобы за полноценный товар сойти. Решили, что саженцы с семенами некачественными оказались, ещё пару раз заказывали – один хрен то же самое выходило. Обломились, успокоились и дальше закупки готового товара продолжили. Вторую попытку уже финикийцы-семиты предприняли – вскоре после образования полноценной колонии. Да только ольмеки были уже зажравшиеся, самый расцвет их культуры был, и нефрит уже из внутренних районов Мексики получали, так что пришлось их живым товаром ублажать. Людей они пожелали заокеанских. Зачем – Фамей руками разводит, типа не знает, да только глазки-то при этом в сторону отводит! Всё они, конечно, знали – как не знать тех, с кем веками торгуешь? Из привезённых через океан рабов ольмекам больше понравились африканские черномазые, и именно ими и принялись с ними расплачиваться финикийцы, заказывая в очередной раз рассаду коки. То-то многие из знаменитых ольмекских каменных голов явно негроидные черты морды лица имеют!

Некоторые историки-американисты на полном серьёзе полагают, что те головы правителей ольмекских изображают – мля, святая учёная простота! Где ж это они таких дурных вождей видели, которые бы место своё тёплое и хорошо насиженное добровольно освободили, да негру заморскую на него усадили? А вот богов невиданной экзотической жертвой почтить, да подвиг сей на память потомкам в камне увековечить – совсем другое дело. Но не помогли и зарезанные на ольмекских алтарях негры – или обезглавленные по версии нашего маститого американиста Кинжалова, на что и отдельная голова без тушки как бы намекает – один хрен не желала даже андская кока давать полноценные листья на кубинской земле. Ольмекам, правда, тоже эти эксклюзивные жертвы впрок не пошли – в упадок их цивилизация вскоре скатилась, население города свои забросило и позападнее переселилось, где живёт теперь не в пример скромнее прежнего. И ведь сдаётся мне, что неспроста оно от насиженных мест жопы оторвало. Может, негра очередная хворь какую африканскую занесла? А то что-то, как глава Эдема жалуется, не льстятся теперь уже эти нынешние поздние ольмеки и на черномазых. Снова пришлось нефрит для них искать и привозить – благо с общим упадком у них и торговля в упадок пришла, и теперь нефрита у них снова мало. Это уж для самой последней попытки делалось, относительно недавней, которую дед Фамея предпринимал. Результат оказался тем же, что и прежде, и когда мы с Хренио подкинули суффету эту идею, его реакция на неё была кислой. Как раз тогда он и рассказал нам об этих неудачных попытках, изрядно нас этим рассказом озадачив.

Пришлось нам поломать голову, пытаясь въехать, что это за хрень такая с этой кокой происходит. Хвала богам, Васкес вспомнил и лекции по нарколикбезу, которые им читались, где говорилось, что кока – растение высокогорное, естественное произрастание – на высотах от километра до двух. Ну, есть уже и равнинные сорта, которые и в низинке достаточно кокаина вырабатывают, но все они – современные, выведенные искусственно. Старинная же кока – вся высокогорная. Правда, ближайший к Эдему западнокубинский горный хребет Сьерра де лос Органос – не столь высокий, меньше километра, но высоты в несколько сот метров там есть, и испанец прикинул, что может в принципе и хватить. Тем более что коку-то для посадок не обязательно снова ольмекам заказывать, можно ведь и разводимую ранее там высадить – в более подходящих для неё условиях она должна бы и «исправиться». Лучше всего, конечно, на самых больших высотах, какие там найдутся. Не могу сказать, чтобы васькинская идея горной плантации коки очень уж эдемского суффета вдохновила – и до гор этих от города не совсем уж рукой подать, и неизвестно же ещё, как гойкомитичи тамошние к разбивке той плантации отнесутся. Но Фамей обещал подумать и на Совете Пятнадцати эту идею обкашлять, так что на будущее, надо думать, как-то этот вопрос всё же решится. Какой же финикиец от барыша дополнительного откажется? А вот сей секунд, то бишь в этот раз и на ближайшие годы – мля, вот это проблема…

– Что-то наши индейцы насторожились, – тихо сообщил мне Хренио, отвлекая от размышлений о проклятой коке.

А ведь и в самом деле – явно вида не показывают, но зыркают между делом по сторонам куда внимательнее, чем раньше. Да и вояки наши испанские, глядя на них, как бы невзначай перегруппировываться начали потихоньку. Характерно эдак, своеобразно перегруппировываются, стараясь взять нас в «коробочку»…

– Берегись! – рявкнул Бенат, прыгая к нам с Васкесом и отражая своей цетрой уже летящий в кого-то из нас дротик.

– Scuta premite! – гаркнул Тарх, тоже прикрываясь щитом и обнажая свой меч. – Testudo! – Ага, класс! И как он это себе представляет? Сомкнёшь тут щиты и выстроишься в эту «черепаху» с нашей смехотворной численностью и с нашими маленькими цетрами! Но кое-что наподобие мы с нашими испанцами таки изобразили – правда, больше всё же уворачиваясь от полетевших в нас из зарослей дротиков, чем отражая их.

Потом, сориентировавшись, метнули свои дротики в чащу и наши чингачгуки. Под прикрытием щитов наших бодигардов мы сами взвелись и зарядились. Двое наших лучников, высмотрев там что-то, выпустили по стреле. Затем Бенат, тоже что-то углядев, швырнул тяжёлый саунион прямо сквозь густую поросль кустарника – и, судя по вскрику, кого-то там таки зацепил.

– Цельтесь туда! – подсказал кельтибер. – Сейчас зашевелятся!

Естественно, так оно и вышло. Судя по тем каменным наконечникам дротиков, напал на нас кто-то из окрестных красножопых, для которых цельножелезный испанский саунион – ну, наверное, как для нас был бы цельнозолотой! Там, конечно, тоже не олухи царя небесного засели, и в нашу сторону полетела очередная порция дротиков – ага, типа отвлекающего обстрела. Но этими деятелями занялись наши гойкомитичи и лучники, а мы сами с нашими тремя арбалетами прицелились потщательнее с колена в место попадания бенатовского сауниона и вжарили, ориентируясь по шевелящимся веткам кустов. И снова кого-то, кажется, подстрелили…

Переглянувшись с Васькиным, мы без слов поняли, что думаем об одном и том же. Что с этим безобразием надо бы как-то кончать и не слишком-то с этим добрым делом мешкать. Воевать с этими красножопыми в привычном им лесу, да ещё и привычным им – ну, отчасти привычным – способом выглядело форменным идиотизмом. Дон Кристобаль Колон, надо полагать, скомандовал бы сейчас своим бравым конкистадорам аркебузный залп, а затем – лихую кавалерийскую атаку. Ну, с кавалерией-то у нас напряжёнка, а вот с огнестрелом – хоть и тоже не бог весть что, но кое-что таки есть.

Мля! Ну вот закон подлости в чистом виде! Грёбаный дождливый сезон с его грёбаной сыростью! «Перечница» Хренио громыхнула, а вот у меня – ага, осечка, мля! Ладно, сейчас! Судя по характерному чирку и ругательствам, осечка вышла и у Велтура, но я уже повернул стволы и взвёл курок – вот что значит многозарядное оружие! На сей раз мы с испанцем выдали слаженный залп – ага, аж из целых двух стволов. Опосля нас наконец-то удалось шмальнуть моему шурину, затем я выпустил третий заряд, а наш мент разразился эмоциональной тирадой в адрес своего осёкшегося аппарата, после чего нас с ним ещё разок выручил Велтур. Оценить эффективность той стрельбы второпях и в дыму было нелегко, но дротики в нас лететь определённо перестали. Мля, ещё бы! И наши-то чингачгуки – видно по ним, что перебздели не на шутку, один аж на земле распластался и башку руками накрыл, гы-гы! Ну а те, что не наши – хоть и хрен их знает, попали ли наши пули хоть в кого-то, судя по их удаляющемуся топоту и потрескиванию веток, и подавно решили, что чересчур близкое знакомство с нашим «громом и молнией» их красножопому здоровью ни разу не на пользу. Дикари-с! Что ж, тем лучше.

Может быть, по канонам военной науки и следовало бы немедленно пуститься в преследование бегущего противника, но эта идея нас как-то не вдохновила. Ага, ищите дураков, а уж мы-то знаем назубок, что чем дальше в лес – тем толще партизаны. Ну, или герильерос, если в более привычных для Васкеса терминах. И в самой-то Испании такие время от времени заводятся, а уж для латиносов американских это и вовсе национальный вид спорта. Не имея ни достаточных для прочёсывания леса густых пехотных цепей, ни кавалерии, ни мастино неаполитано – собачек таких конкистадорских, если кто не в курсе – на хрен, на хрен! Поэтому мы ограничились только проверкой результатов этой стычки. Раненых супостатов наши туземные проводники, конечно, разыскали в два счёта – всех троих, но двое из них оказались уже при смерти, так что их и оставалось только добить, чтоб зря не мучились, а вот до третьего, к сожалению, первым из наших добрался Тарх. Мля, грёбаный гладиатор, ни разу не вояка! Решил показать нам, салагам, класс работы мечом по живому мясу! Сперва я ознакомил этруска со своей версией его происхождения и родословной, затем Хренио широко развил и дополнил эту тему, потом ещё и Бенат от себя добавил. На хрена нам, спрашивается, его мясницкий «класс» сдался, когда «язык» говорящий нужен? У кого нам теперь выпытывать, что за хрень тут происходит? Много ли толку с того, что это ходячее чудо, бывший «бог арены», въехав наконец в ситуёвину, самокритично признало себя «Stultus stultorum rex»? Можно подумать, мы и без него об его умственном уровне не догадываемся!

Ещё двое из нападавших оказались убитыми наповал, а пара-тройка «лёгких», выявленных нашими следопытами по следам крови, убежала вместе со здоровыми, и их преследовать даже нашим дикарям представлялось неразумным. Чревато. Вот позже, всем племенем… В общем, «языка» добыть нам оказалось не судьба. Ну, Тарх! Ну дебилоид же вращения, мля! А тут ещё же и война теперь намечается – ведь насчёт «всем племенем» наши гойкомитичи не шутят. У них вообще на такие темы шутить не принято. Это наши с их щитами и доспехами отделались дёшево – двумя «лёгкими», не считая неизбежных в подобных переделках ушибов и ссадин с царапинами, а у дикарей – один «лёгкий» и один труп, и хотя тех больше полегло – дела это не меняет. Напали-то ведь ни с того, ни с сего – так не делается, и спускать этого нельзя!

– Чужой людм охотиться лес – хозяин нападать нет! – поведал нам на ломаном финикийском старший наших туземцев. – Хозяин – выходить и говорить с чужой охотник. Сражаться нет. Чужой охотник делиться с хозяин добыча – оба разойдись довольный…

Васькин, сразу же включив мента, занялся выяснением всех местных обычаев, хоть как-то связанных с нашими обстоятельствами, и я решил довериться профессионалу. Тем более что главная-то странность видна в принципе и так. Первые дротики напавших летели в НАС, а наши туземные спутники пострадали, скорее всего, просто до кучи – из-за того, что оказались в одной компании с нами. Ну и спрашивается, чем это мы успели ТАК насолить кому-то из дикарей, если за город поохотиться выбрались вообще впервые, да и браконьерство в чужих угодьях, как выясняется, здесь ещё не повод для крутых разборок. Вышли бы из кустов, предъявили бы свои права – что мы, отказались бы отдать им часть мяса? Больше мы вроде ничего ещё натворить не успели. Мля, одни загадки!

Загадок прибавилось, когда испанец выяснил всё, что сумел. Оказалось, что и браконьерство нам инкриминировать ну никак не получалось – лес принадлежал племени наших проводников. И раз мы здесь не сами по себе, а с ними – значит, охотимся законно. А вот те, напавшие, племенную принадлежность которых наши чингачгуки определили с ходу, как раз на птичьих правах в этом лесу находились – их племя обитало значительно северо-западнее. И вражды ведь с ними у племени наших туземцев не было, что самое-то интересное – нормальные соседские отношения. Всё страньше и страньше…

Потом старший гойкомитич ещё что-то Хренио повтолковывал, показывая ему трофейные дротики и свои, отчего у нашего мента вообще глаза полезли на лоб.

– Я не понял, о чём он, – развёл руками Васкес. – Говорит, будто таким оружием никто не воюет, а я не вижу разницы – наконечники каменные и там, и там…

– Дай-ка мне взглянуть, – заинтересовался я. Может, я и не понимаю ни хрена в криминалистике, но древней историей, в том числе и так называемой первобытной, в своё время интересоваться доводилось. Мало ли, вдруг соображу чего?

– Охота, война – такой дротик не возьми! – тут же принялся объяснять уже мне индеец, указывая пальцем на трофейный дротик с длинным и тщательно обработанным наконечником. – Ценный, сломался – жалко. Такой – на праздник возьми и другой люди покажи. А охота или война – вот такой возьми, – он указал на свой, наконечник которого был гораздо короче и обработан грубее. – Сломался – другой сделай, камень много.

Камень, на мой взгляд, у обоих наконечников был один и тот же – ага, здорово смахивающий на кремень, так что дело тут, надо думать, не в сорте. В размерах, что ли? Я прикинул на пальцах длину «ценного» наконечника…

– Длинный – большой камень надо. Большой камень – мало, он очень ценный, – подтвердил мою догадку туземный старшой. – На война или охота такой не возьми – вот такой возьми.

– Понял, благодарю тебя, – кивнув индейцу, я обернулся к менту. – Длину этого наконечника видишь? Пластину-полуфабрикат откалывают от большого призматического нуклеуса. Чем длиннее пластина – тем выше нуклеус на неё нужен. Такие здоровенные каменюки за тысячи лет, считай, почти все повыработали, и найти такую – редкая удача. Изделия из неё – считай, предмет роскоши, а сломать – как два пальца обоссать. Поэтому на дело мелкие идут – как он на своих дротиках показывает…

– Тогда как это понимать? – наморщил лоб испанец. – Абсурд какой-то! Надо бы взглянуть на остальное оружие убитых…

Осмотр оружия вражьих трупов поверг нас в ещё большее недоумение. Среди дротиков преобладали ценные, то бишь с длинными наконечниками, в то время как копья для рукопашки все были у них оснащены практичными короткими, нашего проводника не удивившими. Получалось, что при экономии на предметах длительного пользования наши противники вздумали вдруг совершенно спокойно транжирить на хрен редкие и дорогие расходники. А ведь по уму-то должно бы быть с точностью до наоборот. В натуре абсурд! Может быть, эти красножопые и сдвинуты по сравнению с нами по фазе, но не настолько же, в натуре! Тем более что вот он, точно такой же местный чингачгук, как и те – и точно так же удивляется увиденному.

– Или я совсем дурак, или это смахивает на показуху, – предположил я.

– А смысл? Не дороговато ли для них?

– Должна быть веская причина, оправдывающая такие затраты. Но прикинь сам, чего получается – на фанатичных смертников типа шахидов они сильно похожи? Значит, гибнуть и оставлять нам своих убитых они не собирались. Тогда, если бы всё прошло по их плану – в наших руках остались бы только убитые и раненые наши и орудия убийства – вот эти слишком редкие и ценные для простых гойкомитичей дротики.

– Ты хочешь сказать, что могут быть какие-то другие дикари, для которых такое оружие – обычно? – до Васькина дошло мигом. – И нас хотят поссорить с ними?

– Ага, натравить на них. Элементарная подстава, мля!

– Может быть… Похоже на то… Да, скорее всего, так оно и есть, – резюмировал мент, прикинув хрен к носу. – Вот только… Гм… Почему именно нас? Странно…

– Дело тут, скорее всего, не в нас самих, а в том, что мы – гости Фамея. Это его, похоже, хотят на кого-то неизвестного нам натравить, а мы – просто удачно подвернулись злоумышленникам под руку.

– И некого допросить! – мрачно процедил Хренио.

– Я уже признал, что был неправ и сожалею о своей глупости! – напомнил нам на всякий случай Тарх, на которого мы оба невольно покосились. – И кстати, если дикарь разбирается в этом дикарском оружии, так может, он знает и то, на КОГО натравливают и Фамея, и нас?

Мысля была здравой, и мы с Васкесом снова принялись опрашивать индейца. Из-за его далеко не блестящего владения финикийским и сам он понял едва половину из наших вопросов, и мы поняли едва ли больше половины сказанного им в ответ, да и в том, что поняли, не могли быть уверены до конца. Кто такие Чаны – судя по интонации нашего проводника, именно так, с большой буквы – мы поняли не вполне. Для племени вроде бы малочисленны, но это не семья и не род, что странно для родоплеменного социума. Очень могущественны, хотя властью в общепринятом понимании и не обладают. Может, жрецы, влиятельные в силу авторитета веры? Но тогда где раскиданные повсюду в стране храмы ихней религии? Да и не показались нам верования местных чингачгуков хоть сколько-то канонизированными, тянущими на настоящую религию. Верования есть, а вот религией и не пахнет. Тем не менее, из услышанного нами вытекало, что существует некая общность, напрямую не связанная ни с одним из местных племён, но могущественная и почитаемая всеми, весьма влиятельная и владеющая некими таинственными знаниями, а заодно и в изобилии оснащённая крайне редкими и дорогими для обычных гойкомитичей длинными кремнёвыми колюще-режущими предметами. Нельзя сказать, чтобы такой уровень знаний об означенных Чанах нас вполне устраивал, но повысить его сей секунд мешал грёбаный языковый барьер, и мы решили, что информационные пробелы можно будет заполнить и в Эдеме. Быть такого не может, чтоб о столь влиятельной силе там ничего не знали, так что вопрос хоть об одной из сторон провоцируемого кем-то конфликта мы, можно надеяться, проясним. Другую бы ещё сторону прояснить, самих провокаторов…

В том, что это точно не верхушка племени убитых нами нападавших, туземец был практически уверен. Не в интересах вождей рисковать ссорой со столь важными и могущественными людьми, да и дороговато получается даже для большого вождя целого племени, не говоря уж о родовых вождях. Скорее – кто-то со стороны нанял этих людей и использовал их втёмную, но кто бы это мог быть, у нашего проводника не было даже тени подозрений. Оставалось лишь надеяться, что со временем как-нибудь выяснится и это.

Как установили туземные следопыты, вся группа нападавших на нас состояла из десяти человек. Половину мы укокошили, потеряв лишь одного индейца, оставшиеся напуганы «громом и молниями», а до ихнего племени путь неблизкий, так что опасаться повторного нападения не приходилось. Нашим же чингачгукам требовалось захоронить убитого соплеменника, и это делало неизбежным привал. А заодно… гм… в общем, у этих первобытных охотников не принято, чтобы пропадало без пользы хорошее мясо, поэтому заодно они намеревались не дать пропасть мясу убитых супостатов. В общем, съесть они их решили – ага, без соли и без лука, вместо которых они быстренько набрали изрядную охапку всевозможной съедобной растительности…

Наши и так-то прихренели, а тут ещё и эти гойкомитичи со своими радушными и явно приглашающими к совместной трапезе жестами – мне пришлось знаком осадить и Бената, и Тарха, иначе просто не представляю себе, что случилось бы. Уверен, что ничего хорошего. К счастью, и старшой ихний понял всё правильно и помог мне.

– Мы знать – вы не есть такой еда. Но мы и вы – вместе. Вы – не есть, но мы – предложить, – объяснил, короче, после чего велел своим соплеменникам зажарить для нас с нашими бойцами часть туши «медвежьего» ленивца.

Пока основная масса наших хватала ртом воздух – Велтура я даже подгребнул, что муха ему в рот влететь может – нашего испанского мента, который в силу профессии в некоторых вопросах, пожалуй, даже поциничнее меня, вдруг осенила дельная мысля. Суть её заключалась в том, что сбежавшие супостаты с перепугу бросили своих тяжелораненых и об их судьбе ни хрена не знают. В том числе и о том, что наш Тарх убил потенциального «языка». И это хорошо, что не знают. Что, если сымитировать, будто мы взяли пленника живым, увели и где-то прячем, выпытывая у него всё, что нас интересует? Тогда разве не забеспокоятся от этого «провокаторы», едва ли желающие, чтобы их интриги вскрылись? А как занервничают, засуетятся – тут-то они и наделают ошибок, по которым их и можно будет выявить.

Поговорив со старшим наших людоедов и объяснив ему суть задумки, мы с ним быстро обо всём договорились. Съесть целых пять трупов они один хрен не могли, а идея им понравилась, так что одним «пожертвовали» безо всякого спора. Да ещё и работу всю сделали, пока мясо жарилось – ага, со всей дикарской основательностью и квалификацией. Труп добитого Тархом несостоявшегося «языка» они аккуратно перетащили и притопили с помощью камней в болоте, кровищу и прочие следы хорошенько прибрали, а затем «как надо» поверх наследили. Даже кровищи с других трупов сцедили, дабы при уходе создать характерный кровавый след…

Каково на вкус человеческое мясо, мы дикарей не спрашивали. У них же своя жизнь и свои понятия о том, что хорошо и правильно. Спасибо хоть – специально для еды на людей не охотятся. Нам их сейчас один хрен не переделать, да и совсем не за этим мы здесь, откровенно говоря, а по своим собственным делам. Они же нам свой образ жизни не навязывают, верно? Не нравится – не ешь, как говорится. А мясо ленивца оказалось очень даже вполне. Вонизм при зажаривании на костре исчез полностью, а на вкус оно баранину напоминает. Мясо как мясо, так что стрескали мы его с удовольствием.

17. Следствие ведут знатоки

– Всё, как вы и предполагали! – сокрушённо развёл руками Фамей. – Ятонбал клянётся богами, что и эти его рабы тоже сбежали – прямо один за другим бежать от него повадились. Я уверен, что негодяй нагло лжёт, но доказать ничего нельзя, а без надёжных доказательств я не могу ни арестовать, ни подвергнуть пытке наследника уважаемого рода и сына верховной жрицы Астарты.

При этих последних словах отца Аришат поморщилась – едва заметно, стараясь не показать вида, и я решил пока что не заострять на этом внимания. Позже её расколю, с глазу на глаз…

– Тем более что совершенно непонятно, зачем это ему, – добавил Васькин.

– Я знаю, зачем! – заявил вдруг Велтур.

– И молчал? – прихренел я.

– Я пытался тебе рассказать, но тебя это не заинтересовало!

– Даже так? Ладно, я был неправ, и теперь меня это интересует. Рассказывай!

– Ну, я ведь тогда начинал рассказывать тебе про этого дурака и козла – жениха Милькаты? А это он и есть, этот самый Ятонбал.

– Он не так уж и глуп, – заметил суффет.

– Ладно, это не столь важно, – вернул я разговор к теме обсуждения. – Какое ему дело до нас? Допустим, ему удалось бы – что он от этого выигрывает?

– Так месть же! Я же его невесту… ну, в общем…

– Сделал женщиной, – закончил я за него. – Но это было на празднике Астарты, и если он сам проворонил, то кто ему виноват? Лучше было бы, если бы размалёванное чудо в перьях какое-нибудь её распробовало? И кстати, а почему он сам её проворонил? ТАКУЮ деваху – ну никак не должен был…

– Так говорю же – дурак он! Мильката мне сказала, что он увлёкся ещё какой-то жрицей и в праздник эту жрицу искать пошёл, а про неё забыл. Ну, Мильката и обиделась, а тут ещё и эти дикари…

– Что за жрица? – обернулся я к Аришат. – Вас ведь в храме и двух десятков не наберётся, и все видят всё, так что ты должна знать, кто именно.

– Да неважно это, – поморщилась финикиянка. – Какое это имеет отношение к делу?

– Нам тут любые подробности важны.

– Я тебе потом расскажу – с глазу на глаз, ладно?

– Нужно, чтобы знал и Хренио – он у нас как раз по части расследований.

– Ладно, но не сейчас. Не при отце…

На эту тему мы с ней говорили вполголоса, а мой шурин тем временем развивал другую тему – о патологической дури соперника:

– Кем надо быть, чтобы не понимать? Жрица могла и до другого дня подождать, а девчонка уже пришла и уйти не может, пока её не… гм… ну, это самое… А этот идиот – вообще непонятно, о чём думал. А теперь бесится, хоть сам же и виноват.

– Это похоже на него? – спросил испанец у Фамея.

– Ну, молодой, горячий, мог и наделать глупостей сгоряча…

– Не сгоряча, а спьяну, – шёпотом прокомментировала для меня Аришат.

– Хотя – странно всё-таки, – продолжал её отец. – Мог, конечно, в дурь попереть, но чтоб НАСТОЛЬКО…

Нормальная тема для мирной застольной беседы? Увы, слишком уж она для нас сейчас злободневна…

Как мы и рассчитывали, придуманная Васкесом ответная провокация оказалась эффективной. Приведённый нами под конвоем и помещённый в подземелье фамеевского особняка «раненый пленник», которого старательно изобразил переоблачённый для этой цели и размалёванный соответствующим образом один из наших туземных проводников, заставил наших тайных недругов занервничать. А уже ночью, поближе к рассвету, в дом попытался проникнуть диверсант. Не то чтоб его ждали именно в эту ночь, однако чисто из профессиональной ментовской паранойи Хренио допускал и версию внутригородских интриг, и исключительно в её рамках мы и убедили суффета перестраховаться. Мнимый пленник, которому ещё в кутузке было возвращено его настоящее обличье, уже поздним вечером был тайком выпущен и присоединился к соплеменникам, с которыми и покинул город совершенно открыто, а его место в подвале занял загримированный под него боец из наиболее преданных Фамею воинов городской стражи. Засада состояла из нескольких его сослуживцев, притаившихся в самом доме. Больше для порядка – в качестве основной версии мы рассматривали сугубо туземную, и именно к ней наш мент готовился всерьёз, собираясь на следующую ночь засесть в засаду самому с пятью хорошо натасканными и тщательно проинструктированными бойцами из числа наших бодигардов. Мля, ну и облажались же мы с этим приоритетом версий! Нет, бдительности-то эдемским стражам порядка хватило, не хватило квалификации. Поймать проникшего в дом злоумышленника живым им не удалось, и наутро мы лицезрели лишь его труп. А мёртвые – они ведь просто поразительные молчуны. Впрочем, не всегда и не для всех. Когда убитого рассмотрели и местные эдемцы, в нём опознали одного из рабов видного и заведомо добропорядочного гражданина Ятонбала. Было от чего выпасть в осадок! По словам его именитого хозяина, раб был послан им накануне с мелкими поручениями на рынок и – ага, не вернулся. Что ж, при всей необычности инцидента – увы, бывает и такое. Но это были ещё только цветочки – ягодки ожидали нас днём…

Иду я, значится, по рынку, никого не трогаю – даже рэкетировать никого и не думаю, гы-гы! С абсолютно мирными и вполне законопослушными намерениями, короче говоря. И тут вдруг из толпы вдруг выпрыгивает размалёванный гойкомитич, да ещё без единого звука сразу на меня бросается, да всё это как-то моментально – я и перебздеть-то толком не успел. Юмора, естественно, ни хрена не понял, буквально на автопилоте руку его с кинжалом перехватил – это когда он уже второй раз замахивался. В общем, не будь на мне моей бронзовой кольчуги под туникой – вот так бы и пал тут героически во славу Тарквиниев, мля! Индюк вырывается, отскакивает – видно, что тоже юмора не понял. Я – всё ещё на автопилоте – за меч хватаюсь, Бенат с Тархом – тоже уже с мечами наголо – подскакивают и продырявить этого чингачгука норовят, я хриплю им, чтоб «живьём брать демона», тот въезжает, что здесь ему – не тут, да наутёк, мы – следом. А чингачгук, хоть и босой, но бегать умеет, тут надо отдать ему должное. Гоняться за этим горе-ассасином по всему рынку – ага, мальчика тут нашли, мля – в мои планы не входило. Народец-то ведь кругом тоже всполошился, а среди толпы каждый третий – такой же гойкомитич, и они ж для нас практически все на одно лицо, так что неразбериха на площади назревала ещё та. Исключительно чтобы пометить нужного нам, дабы ошибки какой не вышло, я шмальнул ему вслед из пружинной пистоли и угодил в поясницу. И тут вдруг это чудо красножопое, почуяв, что дело – дрянь, внезапно ещё один кремнёвый ножик выхватывает – тот кинжал оно, убегая, зачем-то под ноги нам швырнуло – и по горлу себе чикает. В общем, опять не склонный к даче показаний труп нам достался вместо поющего соловьём арестанта. Так и это, думаете, конец истории? Хрен там!

Практически одновременно состоялось аналогичное покушение ещё на нашего Велтура. Ну, мы-то все в кольчугах под туниками, так что и результат, хвала богам, точно таким же оказался. Только вот охрана шурина всё-таки с квалификацией подкачала, да и сам парень погорячился, вместо пружинной пистоли – я дал ему свою вторую на всякий пожарный – меч обнажил. Ранить-то они этого индюка ранили, и достаточно приметно, но не тяжело, и тот таки смылся. И что весьма характерно – тоже не забыв бросить под ноги преследователям орудие не удавшегося убийства. Ну, этот-то в конечном итоге тоже хрен ушёл – попался он патрулю городской стражи, от которой и схлопотал копьё в брюшину. Короче – три безмолвных трупа и три каменных кинжала. Два последних трупа, когда их отмыли, да местным показали, тоже рабами этого Ятонбала оказались – ага, тоже от него сбежавшими, не спросясь хозяйского дозволения. И кинжалы эти откуда-то из неведомого хозяину источника взявшими хоть и туземные каменные, но по туземным меркам весьма непростые и уж всяко не дешёвые. Причём, в двух последних случаях редкое, дорогое и весьма характерное оружие ПРЕДНАМЕРЕННО оставлялось для будущего следствия – ага, типа подсказки для особо тупых…

Я уже говорил, кажется, о разнице между каменным оружейным ширпотребом и предметами роскоши? Да, я помню, только на примере наконечников копий и дротиков. Ну так и с каменными ножами та же самая хрень. Нормальный практичный каменный нож гойкомитичей – короткий, и чаще всего его клинок покороче рукояти. Даже у ритуальных жертвенных ножей тех же самых ацтеков, уж всяко не ширпотребовских, редко когда их кремнёвый или обсидиановый клинок заметно длиннее рукояти бывал. Нет, кинжалы-то длинные боевые и охотничьи у чингачгуков тоже есть, но они у них либо костяные, либо из твёрдого дерева, а режущие лезвия – наборные из вклеенных в желобок костяной или деревянной основы каменных микролитов. А иной раз и ими не заморачиваются, кинжал ведь – оружие прежде всего колющее, а режущим ему при этом быть не обязательно. Но это – нормальный функциональный ширпотреб, изготавливающийся и применяющийся рационально. Перед нами же лежали три длинных цельнокаменных кинжала, прямо таки кричащих о своей редкости, эксклюзивности и ну никак не ширпотребовском назначении. Зарезать или заколоть таким кинжалом надёжно удерживаемую и лишённую возможности сопротивляться жертву на алтаре – это я представить себе ещё могу, но вот вести им бой – одноразовое какое-то оружие получается. Собственно, у всех трёх их острия и выкрошены при ударах и падении, как того и следовало ожидать. В общем, при наличии нормального и вполне функционального ширпотреба – прямо сюрреализм какой-то получается. Театр абсурда, если не считать того, что он чуть ли не аршинными буквами – ага, специально для тугодумов вроде нас – указывает на Чанов.

Как мы и рассчитывали, кое-что Фамей нам о них порассказал. Это не племя и не род, это объединение местных туземных жрецов. Причём, какое-то отдельное, прямого отношения к местным племенам не имеющее. Их уважают, их почитают, их побаиваются, но как-то опосредованно. Я ведь, кажется, уже упоминал, что развитой канонизированной религии у тутошних гойкомитичей нет? Есть вместо неё какие-то ритуалы, есть и шаманы, есть и священные пещеры, где они молятся духам – всё как у людей… тьфу, у дикарей. А вот настоящей религии нет – ни храмов толковых, ни жреческой касты с её иерархической организацией и запретными для мирян тайнами. Но это у них её нет, у простых кубинских дикарей, а вот у Чанов она есть. Ну, не египетские храмы и не месопотамские зиккураты, попроще и поближе к природе, но кое-что. Например, пирамидальные земляные насыпи, на вершинах которых размещены деревянно-земляные святилища. Примерно о таких же рассказывают и плававшие на материк купцы, но это у ольмеков тамошних сейчас по их бедности, а раньше они их и камнем облицовывали. Ну, в городах, конечно, в деревнях-то всё попроще было. В глубокой древности, до того, как они зажрались – тоже, говорят, не облицовывали и в городах, так что к истокам, можно сказать, вернулись. Так то ольмеки материковые поздние, которым после этапа развитой цивилизации сами их боги велели пирамиды строить – ну, хотя бы уж земляные, раз каменные не под силу. А тут – дикари натуральные, даже земледелия настоящего не знающие, некоторые вообще в пещерах всё ещё живут, а всё туда же – тоже земляные пирамиды сооружают. Кто у кого этот обычай собезьянничал, интересно узнать? Но о таких тонкостях эдемский суффет не знал. Знал точно только о том, что земляные пирамидальные подножия святилищ были всегда – и на имеющем развитые земледельческие культуры материке, и здесь, вот на этом населённом дикими охотниками и собирателями острове. Только не на всём острове, а у Чанов. Живут они к северо-западу от Эдема, у подножия невысоких гор и в самих горах – ага, тех самых, в которых Васькин нам коку выращивать предлагает. Горы это известняковые, с крутыми склонами, но с почти плоскими вершинами, да и пещер в них – видимо-невидимо. В этих пещерах и в селениях из примитивных хижин и шалашей живут точно такие же дикари, как и по своему острову, а совершенно рядом с ними – насыпные пирамиды и посёлки этих таинственных Чанов. И так на этом острове было всегда, как сказал нам Фамей, с самых незапамятных времён…

Какова степень влияния этого жреческого объединения на все окружающие их племена местных чингачгуков, главный городской финикиец и сам не очень представлял. Власть в её традиционном понимании Чаны имели лишь над теми дикарскими общинами, что жили непосредственно рядом с ними, кормили их и участвовали в их обрядах хотя бы в качестве зрителей. То бишь, говоря современным языком – над адептами своей религии, в отношении которых правомерно говорить о какой-то первобытной теократии. Странно для примитивного охотничье-собирательского социума? Однако ж – факт. Но сколько их там таких, фанатично верующих? Горстка по сравнению со всем населением острова! А над прочими племенами власти у Чанов не было, был только авторитет. Хватит ли его на то, чтобы поднять все окрестные племена на «священную войну» против эдемцев? Этим вопросом Фамей задавался и сам, и возникавшие при этом мысли его не радовали. Судя по произошедшим инцидентам, их организаторы явно считали, что запросто может хватить. А иначе какой смысл натравливать его на немногочисленную и слабую в чисто военном отношении жреческую общину?

Политик есть политик. Мы с Хренио гадали, рассматривая различные версии, в том числе и эту, а суффет сразу же почуял, что ноги у этих провокаций растут из города – однозначно и без вариантов. Все прежние конфликты колонистов с местными туземцами происходили из-за всевозможных инцидентов непосредственно с соседними племенами и ограничивались войной с конкретным племенем, в которую прочие не вмешивались. Чаны – тем более. За несколько столетий существования колонии ни разу не возникло у них для этого причин, никакого дела до города им не было, как и городу до них, и наше появление ничего в этом раскладе не меняло. А вот кое для кого в городе – очень даже меняло. Клан Тарквиниев ведь сейчас – единственная связь Эдема со средиземноморской прародиной, без которой судьба колонии представляется исключительно в мрачных тонах. Бросить-то баснословно выгодный для них бизнес Тарквинии, конечно, и не подумают, но инциденты с сыном и зятем наследника главы клана, то бишь с Велтуром и со мной – это ведь не хрен собачий. Даже не смерть, даже не ранение, даже сам факт покушений – это уже повод для весьма нешуточного скандала с гарантированным поиском виновных «стрелочников». А кто главный «стрелочник»? Тот, кто должен был обеспечить нашу безопасность, конечно, то бишь городская власть. А власть здесь – это он, Фамей. Прошляпил, не обеспечил, а в результате – подверг всех своих сограждан опасности ссоры с единственным связующим звеном через океан. Тут уже не столь важно, как на самом деле отреагируют на инциденты Тарквинии, важнее настрой перепуганных перспективой ссоры горожан. Это во-первых, а есть ведь ещё и весьма не пустяковое «во-вторых». От него ведь теперь будут ожидать и требовать немедленных действий, а все улики указывают на Чанов. А война с ними, судя по расчётам злоумышленников, чревата и войной с окрестными дикарями, и это ведь ещё большая опасность для колонии. А виноват кто? Правильно, опять власть, то бишь опять он, Фамей. Так может, он – того, занимаемой должности не соответствует? Может, городу другой суффет нужен, поблагоразумнее и поосмотрительнее?

Теоретически на должность суффета мог претендовать любой гражданин. Но на практике – достаточно обеспеченный, поскольку у финикийцев, как и у римлян, жалованья от казны магистратам не предусматривалось. Если хочешь занять престижную должность и этим прославиться – прославляйся, но только за свой собственный счёт. Ещё реальнее – с хоть какими-то реальными шансами быть избранным согражданами, а не провалиться на выборах – могли претендовать на суффетскую должность лишь представители пятнадцати богатейших и влиятельнейших семейств, как раз и составлявшие городской Совет. Но и в Совете Пятнадцати не все семейства одинаковы. Род Фамея – традиционно знатнейший и влиятельнейший. Если бы законы позволяли избираться хоть каждый год подряд – скорее всего, он так бы и был бессменным суффетом, как и его напарник из дружественного ему семейства. Такого священные законы предков, правда, не одобряют, но какая разница? На следующий год, после осенних выборов, его сменит верховный жрец Баала, представитель второго по знатности рода, и оба они с его напарником будут продолжать ту же политику, с ним же и согласованную. А ещё через год их снова сменят они с напарником, и так всё время. В отличие от крупных городов Средиземноморья, Эдем невелик, в нём все знают всех, и политика здешняя проще и «домашнее». И не в свой год правления городом очень многие решения фактически, как бесспорный лидер всех четырёх «суффетских» семейств, всё равно будет принимать Фамей – вплоть до того, что и гонцы с донесениями частенько будут бегать сперва к нему, а потом только к действующему суффету. Все ведь обо всём прекрасно знают, и всех это вполне устраивает – ну, кроме некоторых смутьянов…

Род Ятонбала был из числа крутых полутора десятков «советских», то бишь по местным меркам олигархических, но не из числа четырёх «суффетских». Словом – не из «партии власти». Даже из тех остальных он не был бы самым крутым, если бы не мамаша евонная, которая из фамеевского рода происходит и двоюродной сестрой самому Фамею приходится. Отдалённая родня, короче, но по женской линии, в официальный расчёт не принимаемая. И если, скажем, суффет Фамей вдруг в глазах сограждан круто облажается, так это он не просто сам по себе персонально облажается. Если бы! В его лице облажается и вся его «партия власти», и тогда новых суффетов города осенью запросто могут выбрать из противостоящей им в Совете группировки. И Ятонбал в этом случае – один из наиболее вероятных претендентов. Есть люди познатнее его, есть и побогаче, но не у всех мамаши – верховные жрицы Астарты. Суффет-то надеялся, что родственница обеспечит лояльность своего нового семейства, а выходит – зря он надеялся. Родной сын ей ближе двоюродного брата, и его интересы роднее интересов прежней семьи, а влиятельность храма Астарты в городе, населённом по-архаичному набожными финикийцами – уж всяко немалая. Мля, ну и гадюшник же тут у них, в этом ихнем «раю земном»!

– Теперь – рассказывай! – велел я Аришат, когда мы наконец прошли в её покои после пирушки. – Что там с этим Ятонбалом и жрицами твоего храма?

– Ну, вы ведь уже слыхали, что его мать – наша верховная жрица? Но понимаете ли вы, что это значит?

– Я уже понял, что она – твоя начальница. Или ты имела в виду что-то ещё?

– Ну, как вы уже знаете, для любого эдемца провести ночь со жрицей Астарты – очень престижно. Со жрицей высшего разряда – ещё престижнее. А уж иметь со жрицей постоянную связь – догадываетесь? – и подмигивает мне с улыбочкой – типа, осознай-ка и зацени своё великое счастье. – И чем выше позиции жрицы в храме – тем престижнее. А я – считаюсь первой после верховной и её наиболее вероятной преемницей. Ну и поскольку она уже не в том возрасте, чтобы продолжать служить богине на ложе – получается, что из тех, кто служит, я – первая, – ага, и снова мне подмигивает эдак многозначительно.

– Я оценил, – подтвердил я ей с ухмылкой. – Не отвлекайся от рассказа.

– Ну, а Ятонбал – её сын. И он домогается именно меня – вы представляете? Его мать – двоюродная сестра моего отца, он мне – троюродный брат, и это его совершенно не останавливает!

– А как к этому относятся ваши законы? – поинтересовался испанец.

– Браки между родными и двоюродными братьями и сёстрами у нас запрещены категорически. При родстве от третьего до седьмого колена – уже не так строго, но тоже не одобряется. Требуется специальное разрешение, которое при родстве в третьем колене получить – ну, за всё время существования Эдема ещё не было таких случаев, чтоб такой брак разрешили. Даже для четвёртого колена не припоминаю…

– А почему тогда?..

– Так в законах ведь говорится о браках, а не о… В общем, получается лазейка, на которую у нас нет чёткого и однозначного запрета. Он домогается, его мать прозрачно намекает, что надо поддаться и что так угодно Астарте, а я уклоняюсь всеми правдами и неправдами, но только отцу об этом не говорю – не хочется скандала. И так отношения между ними гораздо хуже, чем следовало бы между роднёй…

– Так, ну а к нам это каким боком? – вернул я её «ближе к телу».

– Ну, я уклоняюсь как могу, а тут вы приплыли. А на носу ведь ещё и праздник Астарты – дикари, естественно, набегут, проходу же от них не будет. Ну, я к отцу – надо, мол, от дикарей этих как-то отвертеться, ну а с кем-нибудь из вас меня свести отец уже и сам сообразил. В целях улучшения важных для города торговых отношений, хи-хи! Тут нашей верховной крыть нечем, причина ведь уважительная – не может же Астарте быть неугодна польза для всего Эдема, хи-хи! Ну, она пока отстала, без её давления сынка её отшивать легче, а он обиделся, в праздник напился, а Ятонбал ведь, как напьётся – глупее ламантина делается. Такое отчебучит, что хоть стой, хоть падай…

– Забыл о невесте и полез к тебе?

– Ну да! Только ко мне его, конечно, никто не пустил – я ведь занята была… ну, кое с кем! – и снова подмигивает мне, оторва. – А этот ещё хлеще обиделся, о Милькате и не вспомнил, стал к другим жрицам приставать, ну и нашлась у нас одна, перед мамашей его всё время выслуживается…

– Так-так! Я, значит, получается, тебя у него из-под носу уволок, а Велтур тем временем его невесту вместо него распробовал? А этот проспался, протрезвел, осознал…

– Снова напился и обиделся уже на вас обоих, – закончила за меня мою мысль финикиянка.

– Из-за того, в чём сам же себе и виноват? – хмыкнул Васкес.

– Как раз из-за этого – в особенности, – подтвердил я. – Обезьяны же, особенно высокопоставленные, всегда правы, а виноват у них всегда кто-то другой. Обычно – тот, кто испортил настроение. А уж тот, кто выставил такого примата дураком – вообще враг номер один, покусившийся на святое, – из-за цейтнота с моим аппаратом я так и не успел скормить нашему менту даже «Непослушное дитя биосферы» Дольника, не говоря уже о Протопопове с Новосёловым. А их ведь там, в полиции, этологии ни хрена не учат, их там только ортодоксальной психологии учат, которая сама многого не догоняет, так что – увы, не всё в человеческом поведении понятно и доблестным правоохранителям…

– Ну, может, ты и прав. И наш комиссар иной раз именно таков и бывал. Как-то раз он крупно облажался, а я ведь предупреждал, что так нельзя. Напомнил ему об этом – так сам же и виноватым у него оказался в том, что не сумел убедить. Сержанта вон из-за этого не получил в положенный срок…

– Начальство – оно практически всё такое. Это здесь нам с Тарквиниями крупно повезло, но такое толковое начальство – редкое исключение, а обычно уроды вроде твоего комиссара попадаются. Думаешь, моё начальство в прежней жизни лучше было? Мля, обезьяны ещё те! Особенно – потомственное начальство, не в первом поколении которое – бабуины бабуинами, мля…

– О чём это вы? – поинтересовалась Аришат, поскольку начальственные кости мы перемывали, конечно же, не на финикийском.

– Да об обезьянах – двуногих и без хвостов, – разжевал я ей суть.

– А разве такие обезьяны бывают? – здесь вообще только один единственный вид американских широконосых обезьян водится, так что жрица ни об очень похожих на людей человекообразных обезьянах Старого света, ни даже о макаках с павианами не в курсах абсолютно, и аналогия ей с ходу не понятна.

– Так а этот Ятонбал – кто, по-твоему? Да и разве один только он?

– Точно! – подтвердила жрица после того, как въехала наконец и отсмеялась.

– Так что тогда получается, что все эти покушения – просто из-за этой дурацкой ревности Ятонбала? – с явным сомнением спросил Хренио. – Эти два последних на рынке – ещё можно было бы на это списать, будь они единственными, но ведь перед этим было же ещё и нападение в лесу, а затем – ещё и попытка убрать нашего пленника. Не слишком ли грандиозно для обычной ревности?

– Причём напавший на меня САМ же перерезал себе горло, чтобы не попасться нам живым, – добавил я. – Такая преданность хозяину – это же большая редкость, и такими рабами даже не самый умный хозяин не станет жертвовать по пустякам.

– Тем более что успело пройти несколько дней, и Ятонбал должен был успеть и протрезветь за это время, и одуматься, – заметил Васькин. – Нет, хоть убейте меня, но тут наверняка что-то посерьёзнее…

– Наверное, вы правы, – согласилась Аришат. – И ещё, я бы очень посоветовала вам приказать охране пленника не пропускать к нему вообще НИКОГО – ну, кроме моего отца и вас самих. Только вы скажите об этом моему отцу сами, а я… Ну, в общем – я вам этого не говорила, вы сами додумались.

– И ты нам, конечно, ничего не расскажешь? – предположил я.

– Не могу – я поклялась перед Астартой. Постарайтесь догадаться сами…

– Перед Астартой, говоришь? Так ведь такую клятву с тебя могла взять только ваша верховная, верно? И уж вряд ли она стала бы посвящать тебя во что-то, о чём надо молчать как рыба, если бы это знание не требовалось тебе для выполнения какого-то её тайного приказа – так? И если это связано с нашим пленником…

– Яд у тебя уже при себе? – тут же въехал в суть Васькин.

Ничего не отвечая нам вслух и не нарушая таким образом формально данной клятвы, финикиянка лишь глазами показывала нам, что мы на верном пути к разгадке.

– А объяснила она тебе своё задание тем, что никак нельзя допустить опасного для города скандала? – и снова в ответ молчание, но с утвердительным взмахом ресниц.

– Выходит, твой отец прав, и интрига направлена прежде всего против него, – подытожил наш мент. – А имитация мести из ревности – маскировка на случай, если мы всё-таки что-то пронюхаем? Что у вас полагается по вашим законам для таких случаев?

– Даже за убийство может быть присуждена денежная вира, – ответила жрица, поразмыслив, – Не в вашем случае, конечно – слишком большой скандал. Но это если вас собирались убить. Если только ранить без смертельного исхода, то и с вами речь была бы только о вире. Ятонбал достаточно богат, чтобы заплатить её. Заплатит, поклянётся перед богами больше так не делать, и инцидент будет считаться исчерпанным…

– Тогда с покушениями в городе ситуация ясна. А с нападением в лесу? Десять человек, из которых потеряны пятеро. Разве у Ятонбала так много настолько преданных ему рабов? Сомневаюсь! Да и наши дикари говорили про соседнее племя…

– То чудо в перьях во дворе храма, что недовольно зыркало на нас с Тархом! – припомнил я. – Оно из того племени?

– Верно, это один из их вождей, – подтвердила Аришат. – Как раз на днях у него пропало несколько человек, а позавчера я видела у него на поясе железный кинжал…

– Вы продаёте оружие дикарям? – быстро спросил испанец.

– Нет. Формально это в Эдеме не запрещено, но так никто не делает. Маленькие хозяйственные ножики и топорики из мягкого и быстро тупящегося железа – это уж самое большее. А вообще – хватает с них наших стеклянных бус и цветных ленточек. Они и со своим-то каменным оружием опасны, а если дать им ещё и железное – да спасут нас боги от такой беды!

– Ясно. Значит, этот кинжал – вознаграждение вождю за предоставленных для нападения на нас людей. Раньше он принадлежал Ятонбалу?

– Не тот, который он носит сам. Не роскошный, а самый обычный – вряд ли нам удастся доказать, что он принадлежал ему. Такие у многих наших горожан.

– Облом, – констатировал мент. – К чему ж прицепиться-то…

– Откуда у дикарей редкие и дорогие длинные наконечники для их дротиков? – напомнил я вопрос, которым мы задались ещё в лесу. – Эти жрецы ихние, Чаны которые, торгуют ими?

– Очень редко и очень понемногу, – сообщила финикиянка. – Стоят они дорого, и хранят их дикари бережно, так что каждого хватает надолго. Даже у самих Чанов такие наконечники – скорее церемониальные, чем охотничьи.

– То есть покупка нескольких десятков таких наконечников – очень крупная сделка? – Хренио в этот момент здорово напомнил мне взявшего след охотничьего пса – не зря ведь ментов издавна ещё и легавыми кличут, гы-гы!

– Да, и в тайне её не сохранить, – закончила понявшая его мысль жрица.

– А дикари не слишком богаты для таких крупных покупок, – заметил я.

– Верно, – Хренио призадумался. – А в вашем городе никто из местных богатеев не коллекционирует оружие дикарей?

– Коллекционируют. Как раз Ятонбал и коллекционирует, – сказал неведомо как подошедший незаметно для нас Фамей. – С этим я разберусь…

Когда суффет и Васькин ушли заниматься следственными мероприятиями, и мы с Аришат, ясный хрен, тоже зря время не теряли – ага, в горизонтальном положении. Она в нём просвещать меня предполагала «с глазу на глаз», так зачем же разочаровывать классную бабу? А вот после того, да ещё и выкурив сигару – отчего ж не поговорить?

– Зачем вы с шурином вообще на рынок пошли? Вам-то здесь что покупать? – недоумевала финикиянка.

– Да мы и не покупать, мы – так, присмотреться…

Покупать нам здесь и в самом деле нечего, ведь самые лучшие товары нами же и привезены. А присматривались мы к местному ширпотребу, дабы въехать, чем вообще живёт этот город, вокруг которого мы не увидели ни хлебных полей, ни виноградников. Пшеница и виноградное вино здесь – редкие элитные деликатесы, которые одним только олигархам местным и доступны. Тем не менее и хлеб простые горожане едят, и вино они пьют. Как нас тут уже просветили, в принципе-то и пшеница, и ячмень в этом климате и прорастают, и вызревают. Да ещё какие! Аж в человеческий рост трава вымахивает, а то и выше, но колосков с зерном – хрен, да ни хрена. И климат здесь благодатнейший, и земля плодороднейшая, да только не в коня корм – всё в стебли с листьями и уходит, то бишь в солому, а урожай зерна – мизерный, да ещё и собирать его неудобно с эдакой-то высоты. Птицы явно больше склюют, чем жнецы соберут. Такая же хрень и с ячменем получается, из которого, вдобавок, и хлеб выходит говённый. Потому-то и не заморачиваются здесь с зерновыми. Для элитариев торговцы со Старого Света пшеницу привезут, дабы те пищей предков полакомились, а все прочие – кукурузный хлеб трескают. Я ведь уже упоминал, кажется, о торговых связях эдемцев с ольмеками? Кока андская через них транзитом идёт, ну так заодно и кукурузное зерно у них же покупают. У ольмеков оно сущие гроши стоит, их цивилизация ведь – аграрная, на кукурузе той как раз и базирующаяся, так что смысла колонистам выращивать её самим – ни малейшего. Ага, такая местечковая глобализация…

Кукуруза нынешняя, впрочем – одно название по сравнению с привычной нам современной. Зёрнышки мельче современных раза в два, початок – редко когда заметно крупнее хорошей еловой шишки. А так – кукуруза как кукуруза. Мать рассказывала мне про кукурузный хлеб – детство её на времена Хруща пришлось, на кукурузе хронически помешанного, так что наелась она его, что называется, по горло, и впечатления от него по сравнению с пшеничным – ниже плинтуса. И крохкий, и комковатый, и тяжёлый, и вкус какой-то совсем не хлебный – раскритиковала мне его в пух и прах. А ведь и за таким в очередях давились в те полуголодные времена! Может, именно от этого у матери и такие воспоминания о том кукурузном хлебе? На мой же вкус – вкус человека, выросшего в куда более сытое время – ну, своеобразный хлеб, на любителя, но есть его можно вполне. Если, конечно, желудок его принимает и переваривает. У меня – переваривает вполне, так что я воспринял его нормально, да и Велтур тоже, а Хренио он, например, даже понравился.

С вином же здесь ещё проще. Местный дикий виноград – тот, который самый настоящий – не очень-то для виноделия пригоден, хотя и экспериментировали эдемцы в своё время и с ним. Не то чтоб привезённый совсем не прижился – прижился, но за ним же ухаживать надо, а колонисты местные по сравнению со своими средиземноморскими предками здорово обленились. Зачем утруждать себя без необходимости? Разве за этим они через океан плыли? Так что культурный виноград у них быстро выродился, а дикий каким-то не таким оказался. Ну так и что с того? Олигархи тутошние привозным вином лакомятся, а простонародье давно уж тому винограду замену нашло – морской виноград. Строго говоря, он не морской, а приморский, то бишь на берегу растёт, а не в самой воде, да и не виноград это на самом деле – не вьющаяся лоза, а настоящий кустарник, и листья у него округлые, совершенно на виноградные не смахивают. Похожи только грозди ягод, да только сами те ягоды – с одной крупной косточкой и очень сладкие, когда созреют. Из-за этой косточки есть надо осторожно, как и груши эти местные костистые, авокадо которые – тоже с виду груша как груша, но внутри одна крупная косточка. Вот и виноградины эти морские такие же точно. Их и так едят, и варенье из них делают, и вино. Не виноградное, конечно, своеобразное, но тоже очень даже неплохое. При этом растёт себе этот дикий псевдовиноград сам по себе, ухода не требует, да ещё же и солёной воды не боится – по барабану она ему. Не то, что эти тоже вкусные, но страшно капризные груши-авокадо, у которых хорошо, если одно дерево из десятка нормально заплодоносит. С этим морским виноградом таких проблем нет – нашёл подходящий молодой кустик, аккуратно выкопал, в свой сад пересадил, и все дела. Ну, поливать ещё иногда в сухой сезон не помешает, а так – посадил и забыл, что называется. Хрен его знает, чему именно он там на самом деле родственен, не ботаник же я ни разу, но растительность явно полезная, и как вернёмся в Карфаген – надо будет с Наташкой проконсультироваться на предмет его акклиматизации.

Собственно говоря, примерно так эдемские колонисты и выращивают для себя всё то, что выращивают сами. Табак – не в счёт, это их основной экспортный товар, а всё прочее – по линии наименьшего сопротивления, как говорится. Ту же папайю, например – дынное дерево, на пальму похожее, хотя это и не пальма ни разу, плоды которого в натуре здорово дыню напоминают – точно так же, как и морской виноград – пересаживают к себе найденное в лесу молодое деревце. Она совсем не так капризна, как авокадо, так что теми грушами, которые не груши, в Эдеме мало кто заморачивается – разве только такие, у кого сад большой и рабов достаточно, а дыни, которые не дыни – как и виноград, который тоже ни разу не виноград – есть практически у всех. Есть тут и здоровенная настоящая пальма – знаменитая кубинская королевская, как Васкес мне объяснил, дающая плоды вроде орехов – отдалённо они кокосовые напоминают и тоже съедобны, но мельче, гораздо мельче, и до настоящих кокосовых по качеству им далеко. Но настоящих кокосовых пальм, которыми современная Вест-Индия кишмя кишит, мы здесь почему-то не увидели ни одной, и сами колонисты ничего о них даже и не слыхали. Не только эти сухопутные горожане, даже те местные морские купчины, что к ольмекам на материк за кокой и кукурузой плавают. Это оказалось для нас неприятным сюрпризом – Коллинз уверял, что испанцы в Центральной Америке застали её практически повсюду, а Колумб вроде бы даже и на Кубе обнаружил, и я крепко надеялся набрать зелёных орехов на обратный путь. А тут вдруг такой облом. Выходит, Колумб королевскую пальму с кокосовой перепутал? Так ведь не настолько они похожи, а настоящие кокосовые он должен был видеть и хорошо запомнить ещё до своих плаваний, когда бывал на португальской службе на западном побережье Африки. Ну да ладно – хрен с ним, с этим завравшимся Колумбом, нет – так нет, не очень-то и хотелось. Так или иначе, жратвы-то местной – и дикорастущей, и привозной с материка – эдемским финикийцам хватает, а та, что привозится из Средиземноморья – так, полакомиться для тех, кому это по карману. В окрестных лесах ещё хватает дичи, море полно рыбы и тех же ламантинов с черепахами, а во дворах колонистов местами даже привезённые с материка индюки попадаются. С голоду без наших поставок тут вряд ли кто скопытится.

Такая же примерно хрень и с тканями. Шерсть здесь стричь, конечно, не с кого, да и жарковато для шерстяной одёжки, а хлопковых плантаций мы в окрестностях города не углядели, но какую-то дерюгу местные из чего-то выделывают. Я ведь упоминал уже, что тонкими тканями хорошей выделки и средиземноморский античный мир не слишком избалован? Ну а здешняя ткань колонистов и по средиземноморским меркам – мешковина мешковиной, разве только нищебродам каким-то на одёжку сгодилась бы. Поэтому элита местная в привезённые из-за океана ткани одевается, а всё простонародье и дерюгой этой довольствуется. Надо для приличия быть хоть во что-то одетым, ну и достаточно этого, на тенты от солнца, на паруса и на занавески от москитов тоже годится, а от холода на Кубе никто ещё не задубел. Перегреться на солнце здесь не в пример реальнее! В принципе, и без наших поставок тканей ничего с Эдемом не случилось бы, если бы не одно «но». Эти цветные ленточки, которые так обожают дикари, должны быть не просто яркими, а ещё и тонкой выделки. Дерюгу же вроде местной эдемской те гойкомитичи и сами выделывать умеют, и за неё не выручить ни коки, ни кукурузного зерна. Да и всякие стеклянные бусы с прочими безделушками, этот второй по степени важности товар для меновой торговли с дикарями, эдемцы вообще-то и сами делают, но весьма говённые по сравнению с нашими средиземноморскими. Наши – качественнее на порядок, и спекуляция эдемцев ими, как и ленточками из тонкой ткани, как раз и обеспечивает их колонию как кокой для нас, так и кукурузным хлебом для себя. И это при том, что эдемцы давно нашли в здешних водах и пурпурного моллюска – наши ткани, например, в местный пурпур окрашиваются. Но вот кому, спрашивается, интересна окрашенная в пурпур грубая мешковина?

Выделывают колонисты и собственный металл – благо железной рудой остров богат, едва ли беднее Испании. Трудность же у них в квалификации местных кузнецов – разве отправится в заокеанскую глушь искусный мастер, который и в Средиземноморье себе на безбедную жизнь заработает? С рудой-то местные с любой работать умеют – и с богатой, которую на мелких прибрежных островках прямо с поверхности скальных пород добывать можно, и с красной болотной, которая гораздо беднее, зато в любом болоте есть. Даже из почвы, вот из этого самого краснозёма, добывать железо пробовали и получалось, хоть и малопроизводительно – но это для подстраховки, на случай войны с чингачгуками, чтоб прямо из-под ног на крайняк запасы металла пополнить можно было. В этом плане – извлечь себе железо из чего угодно – эдемцы любого испанского кузнеца за пояс заткнут, но вот в работе с готовой крицей им до испанских иберов далеко. И куют хреновенько, и науглероживают слабо, а от этого и закалка готового изделия даже по античным меркам – так, на троечку с минусом. Красножопые-то и такое оторвали бы с руками, да только им колонисты железо стараются не продавать принципиально – не хрен тут лишаться своего главного военного преимущества и вооружать дикарей против себя любимых. Так что и своим собственным железом город обеспечен, хоть и далеко не первоклассного качества. Воевать-то с голопузыми туземцами, если придётся, и таким можно, так что привозимое нами оружие – такой же предмет роскоши, как и ткани с бусами, зерном и вином, и если статус в социуме не обязывает, то и местным обойтись можно вполне. Но тут критично не оружие, а инструмент! Я ведь упоминал уже, что из камня в Эдеме не строятся, а строятся из глины и дерева? А глиняное строение ещё больше от деревянных несущих конструкций зависит, чем каменное. Балки перекрытий, колонны – это же всё из дерева делается. И не из абы какого. Тропики же здесь, если кто запамятовал, а в тропиках в изобилии водится такая пакость, как термиты. Дерево, изгрызенное этой сволочью, видеть доводилось? Так это ещё не самый хреновый случай, когда повреждения дерева от термитов своевременно обнаруживаются. Чаще вся эта мелкая шестиногая мразь выгрызает древесину втихаря изнутри, поверхность не трогая. Снаружи – балка как балка или колонна как колонна, а внутри – труха, и заметишь это лишь тогда, когда обрушится дом. И если это не жалкая бедняцкая лачуга, а солидный особняк, то там ведь и вес соответствующий – убить на хрен или искалечить жильцов при обрушении может запросто. Поэтому не всякое дерево здесь годится для строительства, а только особо твёрдое, которого термитам не угрызть. Красное, например, из которого тут в основном каркасы солидных зданий и строят. А на небольшие, но ответственные детали – вообще «железное», которое не зря так названо – ещё твёрже даже того красного. А ведь и красное-то дерево обычным – даже современным – деревообрабатывающим инструментом не очень-то угрызёшь. Я его, например, только ножовкой по металлу пилил, простой по дереву даже и не пытался – мазохист я, что ли?

А железо этой местной эдемской выделки – сталью его назвать у меня язык не поворачивается – пластилин пластилином. Тупится об твёрдое красное дерево, не говоря уж о «железном», моментально, так что и хрен его обработаешь местным инструментом, если интересует и хоть какая-то вменяемая производительность, а не просто чтобы рабы загребались. Даже хороший карфагенский инструмент на таком материале жало держит хреново, так что без элитного инструмента из дорогой высокоуглеродистой лаконской стали, который мы сюда и привезли, жизнь всех местных плотников и столяров стала бы сущим мучением. И это надо взять на заметку. Я ведь для чего всем этим интересуюсь? Раз уж принесла меня сюда нелёгкая, оторвав от семьи, ради увеличения поставок табака и коки для тестя, так надо же заодно и о дальней перспективе подумать. Элитные ткани и высококлассная стеклянная бижутерия, да этот лаконский инструмент – это то, без чего не обойтись местным колонистам, и это должно оставаться монополией клана Тарквиниев. И о существенном снижении себестоимости этих столь нужных эдемцам ништяков подумать очень даже стоит – особенно о лаконском инструменте. Почему бы тестю не озаботиться сманиванием к нам пары-тройки лаконских сталеваров и кузнецов-инструментальщиков? Наверняка ведь у себя в Лакедемоне за гроши работают, а львиная доля цены – торговая наценка. Так пусть в Испании – даже не в Карфагене – инструмент свой высококлассный делают, не хрен тут торгашам-перекупщикам втридорога переплачивать. Это, скажем так, вопрос относительно ближней перспективы, «наркоторговли» нашей трансатлантической касающейся. А есть ведь ещё перспектива и более отдалённая.

Нам ведь промышленность собственную налаживать и развивать предстоит, и не столько добывающую, сколько обрабатывающую, для которой античный мир – поле непаханое. А обрабатывающая промышленность – это не только инструмент, это ещё и оборудование – станки и прочие механизмы. А механизмы – это ведь ещё и подшипники. До нормальных подшипников качения – хоть шариковых, хоть роликовых – нам как раком до Луны, и лично я дожить до такой лафы не только не рассчитываю, но даже практически и не надеюсь. Нам будут реально доступны только подшипники скольжения – бронзовые для сильно нагруженных узлов и деревянные для малонагруженных второстепенных. Так вот, для деревянных – дерево тоже далеко не всякое годится. Нужно твёрдое, плотное и маслянистое, самосмазывающееся при трении. Как раз таково баснословно дорогое чёрное дерево из Египта, но таково же по свойствам и местное кубинское «железное» дерево – бакаут, кажется, если мне склероз не изменяет. Небольшое, кривое, корявое вроде нашей яблони, крупное чего-нибудь хрен из него сделаешь, если из целикового, но на серьёзную ответственную мелочёвку – в самый раз. Надо будет обязательно прихватить его запасец, когда обратно домой собираться будем.

Баба есть баба – всех этих технических нюансов Аришат не понять, и это даже к лучшему. Не вникая в суть, но по наслышке зная много о чём, она и в перерывах между постельными занятиями – исключительно чтобы значимость свою продемонстрировать – выболтала мне немало подробностей, проясняющих эти непростые местные расклады. Её отец, политик ведь до мозга костей, да ещё и понимающий технические тонкости мужик, наверное, поостерёгся бы рассказывать мне и половину рассказанного своей незадачливой дочуркой. Хоть и не собираются Тарквинии душить Эдем своей монополией на привозные ништяки, но мало ли как тут в будущем обстоятельства могут сложиться? В политике ведь важны не намерения, а возможности…

– Ятонбал сбежал из города! – огорошил меня вечером Хренио.

– Мыылять! Вы его что, спугнули?

– Да Фамей этот, ну чёрт бы его побрал! Вообразил себя величайшим знатоком криминалистики и припёр сгоряча Ятонбала к стене – покажи, мол, ему немедленно свою коллекцию дикарского оружия! Представляешь?! Хоть бы посоветовался сперва, идиот!

– Мля, надо ж было втихаря сперва разнюхать!

– Вот именно! Завербовать осведомителя из числа его домашних слуг, да через него всё потихоньку выведать! А этот высокопоставленный остолоп…

– Ясно, – процедил я.

Увы, частенько именно таким оно и бывает, это высокое начальство. В чём-то весьма неглупое, во многом даже почти гениальное, иначе ведь хрен бы когда оно в таком гадюшнике наверх пробилось, но у пробившихся и утвердившихся, когда не надо уже ни перед кем лебезить, а лебезят уже перед ними, нередко проклёвывается вот этот дурацкий обезьяний гонор, особенно характерный для цивилизаций Востока! А финикийцы, пускай географически даже и западнее некуда – это Восток по менталитету. Мыылять!

Фамей же, как объяснил мне мент, мало того, что не провентилировал вопроса аккуратно, не поднимая шума, так ещё ведь и со стражей домой к Ятонбалу заявился – ага, власть свою наглядно продемонстрировать. Видно, утомляет его всё же общение с нами, представителями того, с кем ссориться нежелательно, тянет и попрессовать кого-то, и тут как раз повод наклюнулся. Дуреют ведь от этого высокоранговые обезьяны и соображать перестают. Ведь хотя бы уж образцы отметившихся в покушениях смертоносных камней с собой прихватил! Тогда, если уверен, что они отсюда, можно и слуг к стене припереть, да опознать те каменюки заставить, а так – естественно, вышел пшик. Коллекции у Ятонбала, ясный хрен, не оказалось, но хрен ли толку? Правильно, её скоммуниздили. А почему он не заявил о краже? А не успел, сам буквально только что пропажу обнаружил. И ежу ясно, что нагло врёт, да только с ходу ведь это хрен кому докажешь, а не доказав – нет и повода для ареста. Грамотного же расследования профессионалами этот молодой интриган, само собой, дожидаться не стал…

18. Война с Чанами

– Мыылять! Ну, Фамей! Ну дурак же, мля! – прорычал я, поскользнувшись на глинистой грязи и едва удержав равновесие. – Аккуратнее, не уроните пулемёт! – я-то сам налегке иду, даже арбалет с болтами слуга несёт, и то иной раз балансировать приходится, а расчёт полибола тащит свой смонтированный на носилках агрегат. Ну Фамей! Выбрал времечко для войны, орясина!

– Порох! Берегите порох! – вторит мне наш Васькин, чавкающий грязью рядом с нашими кулевринщиками. Хвала богам, хоть краснозёмную низину войско преодолело по реке, а в предгорьях вся земля уже глинистая, да каменистая. В краснозёмах – ага, тех самых, плодороднейших и высокоурожайнейших – вообще утонули бы в грязи. Но и эта раскисшая от воды глина – тоже ведь подарочек для наступающего войска ещё тот. А тут ещё и этот грёбаный дождь, мля!

– Vae! – рявкнул нагребнувшийся таки прямо в лужу Тарх. – Stercus accidit! – этруск настолько привык между занятиями по фехтованию учить нас с Велтуром ещё и латыни – в своём фирменном весьма похабном стиле, – что и сам с собой иногда на ней же переругивается. Что называется, вошёл в роль, гы-гы!

– Semper in excremento, sole profundum qui variat, – утешил я его.

Он эту лужу с говном сравнил, а я ему напомнил, что в этом несовершенном мире мы по жизни в говне, только глубина его меняется. Спасибо хоть не в буквальном смысле – здесь нет ни лошадей, ни волов, ни мулов, ни ишаков, а двуногие носильщики всё же не ленятся сойти с дороги, когда им приспичит посрать.

– Мля! Mala pituita nasi! – добавил мой шурин, только что тоже вступивший в грязь и сравнивший её с омерзительными соплями.

– Милят! – поддержал его и Бенат, тоже не сумевший остаться в этой помойке чистюлей.

– По нашей жизни куда-нибудь, да вступишь – не в говно, так в партию, не в партию, так в лужу, не в лужу, так в секту, – резюмировал я.

Ну, если совсем уж непредвзято разобраться, то Фамей тут не виноват. Не он развязал этот дурацкий и никому по сути дела не нужный конфликт Эдема с Чанами, а через них – и с доброй половиной окрестных племён местных гойкомитичей. Всё этот грёбаный Ятонбал! Вот уж кто самый натуральный ущербный урод! Просто выходит так, что Чанов для их умиротворения надо взять за шкирку и хорошенько встряхнуть у самого ихнего логова, а то эти дикари уж больно обидчивы и не склонны ни башкой думать, ни разбираться в навороченном спокойно и беспристрастно, покуда им не вправишь мозги хорошей затрещиной. Промедлишь с этим – придётся в осаде сидеть, а это эдемцы уже проходили и урок усвоили, да так, что в его повторе больше не нуждаются. А кроме того, тут задействованы и наши кровные интересы, так что и наше участие в этом походе тоже справедливо. Но основная-то масса его участников – эдемские финикийцы, и возглавляет поход их суффет Фамей, и если не утруждать себя разбором причин и следствий, то чисто на пальцах выходит, что это по его милости я сейчас чавкаю подошвами по грязи. Что уж тут удивительного в том, что в данный конкретный момент я несколько предвзят?

Началась же вся эта хрень вот с чего. О том, что тот молодой интриган Ятонбал смылся, не дожидаясь следствия и суда, я ведь уже упоминал? Ну и прекрасно. А вот куда смылся, когда его разыскивают по всему городу и окрестностям, включая и пограничные сторожевые форпосты колонии? Вокруг ведь одни чингачгуки, у которых избалованному финикийскому олигархическому обалдую и делать совершенно не хрен, и затеряться среди них абсолютно нереально. И не похож он на красножопое чудо в перьях ни разу, и знают там все друг друга и у себя, и в соседних общинах. Любой новый человек такое внимание к себе привлекает, что слух о его появлении разносится моментально. И город-то невелик, и в нём тоже практически все старожилы друг друга знают хотя бы в лицо, а уж о любом представителе городской элиты всем известно всё. В малочисленных общинах дикарей – тем более. Собственно, по зрелом размышлении мы с Васькиным даже и не виним Фамея в топорном следствии – ну никак не должен был подозреваемый в бега податься. Должен был отпираться до последней возможности, а исчерпав уже и её – падать в ноги и молить о снисхождении, заодно давая на лапу всем, чьё мнение могло бы хоть как-то повлиять на решение суда. Так что удивил Ятонбал своим побегом, весьма удивил…

Пока разбирались и ломали головы над тем, куда этот дуралей мог свои лыжи навострить, пока Фамей дружков евонных, кто вместе с ним не сбежал, брал за жабры, да допрашивал, пока выяснялась и без того уже вычисленная нашим ментом общая картина интриги, направленной на дискредитацию традиционного эдемского правительства как в глазах самих горожан, так и в глазах Тарквиниев – несколько дней прошло. А попутно мы ведь и другие вопросы решали. Это табак дополнительный суффет Эдема нам без особых проблем организовал, но нам же и кока дополнительная требовалась, и насчёт неё нам уже пришлось договариваться с несколькими торгующими с материком эдемскими купчинами судовладельцами, дабы ещё по рейсу к ольмекам сделали, да хорошенько у них поискали. А заодно и ещё кое-что – Наташка ведь мне перед отъездом из Карфагена ТАКОЙ список накатала, что я охренел на месте. Я-то по простоте душевной надеялся, что раз уж нам за картофаном, да за бананами в Анды переться не надо, так и обойдёмся здесь как-нибудь основной задачей. Ага, хрен там! Даже без кокосов, которые нам не попались на островах, но по Наташкиным заверениям имеют даже в этом случае неплохие шансы найтись где-то на тихоокеанском побережье южной Мексики – ага, так я прямо туда и попёрся с шилом в заднице и с парой десятков вояк под рукой – она мне понаписала достаточно. Это как на рынок за покупками. Хоть и не совдеповские давно уже были очереди в нашем прежнем мире, а так, несколько человек у прилавка от силы, да только ведь очередь очереди рознь. За мужиками мне и за пятью стоять было не в падлу. Мужик – он ведь одно что-то берёт, редко когда больше, а вот бабы – мыылять! Вон того ей немного, теперь вон того – нет, это не подходит, покажите вон то, а теперь вот это и ещё взвесьте немножко вон того. За одной-то бабой ради одной единственной покупки стоять упаришься, пока она все свои сделает, а уж за парой-тройкой баб я хрен в очередь встану – не мазохист я ни разу ждать, пока они все по всем своим длиннющим спискам отоварятся. Вот и Наташка – баба есть баба – примерно таким же списком мне удружила. И помидоры, которые должны бы уже быть известны на материке, хоть и мелкие, сорт «черри» напоминающие, и подсолнух, и кукурузу ту же самую, и перец красный стручковый – причём она же предполагает, что и сладкий эти индюки мексиканские могли уже в принципе вывести. Прямо так и сказанула, когда я ехидно поинтересовался, чем ей наш стручковый ливийский плох. Ну и какава та самая, шоколад которая – ольмеки уже должны знать и выращивать. И не гребёт её, что у самих ольмеков та какава – напиток элитный, ни разу не простонародный – раз уж он есть, значит найди и привези. Кошёлка, мля!

Нет, я в принципе-то ни разу не против, если обстоятельства позволяют, а нам они позволяли. Один хрен попутных осенних ветров для обратного пути ждать, один хрен коку дополнительную местным мореманам заказывать, так отчего ж заодно и эти местные вкусности не заказать? Выяснилось, что не так уж всё и хреново, как я опасался. Кукурузу они с материка и так возят – это я, кажется, уже упоминал? Знают и о какаве – редкая она и дорогая у ольмеков, зараза, как я и предполагал, но достать её можно. Наслышаны они оказались и о красном перце – правда, только об остром, о сладком не слыхали, и даже о помидорах – мелких и желтоватых, как Наташка и предполагала. Вот о подсолнухе они не слыхали совершенно – то ли он вообще ещё не окультурен, то ли возделывается где-то в других местах, а ольмекам неизвестен. Ну и хрен с ним, откровенно говоря. Масла мне и оливкового хватает, а к лузганью семечек я как-то с детства не пристрастился. Пробовал, как не пробовать, но фанатом этого дела стать я как-то не сподобился. А если Наташка сподобилась – так то её проблемы. Тыквенные вон пускай лузгает, если чего. Ничего не слыхали эдемские финикийцы и о кокосах, но обещали поспрашивать и разузнать, если вдруг и в самом деле окажутся. Ананасами я их уже не особо-то и грузил – и так знаем, что нет их там ещё, из Южной Америки они, и появились в Вест-Индии только вместе с таино – последней волной араваков, если не вообще с карибами. Собственно, насчёт тех ананасов Наташка и не заикалась – это уже Юлька. О кукурузе и ананасах, изображённых на какой-то фреске или мозаике в Помпеях, я и сам в своё время где-то читал, а вот эта историчнейшая наша взяла, да и напомнила. Ну и, забыв, как это водится за обезьянами, что со мной такие номера не проходят, циркулярку включить попыталась – типа, я их всю жизнь трескал – ага, только и делал, что ананасы трескал, особенно в совдеповские годы – а вот мой бедненький маленький Волний так их ни разу в жизни и не попробует. В общем, это о моём сыне она тут, оказывается, заботится, а вовсе не о своих собственных хотелках. Даже Серёга тогда ржал, схватившись за живот, за что тут же и схлопотал переключение Юлькиной циркулярки уже на себя. Меня хрен ли пилить? Об меня и не такие ещё зубья своих пил обламывали, гы-гы! Исключительно спасая Серёгу от безвременной кончины, я сам пообещал ей, что обязательно выкопаю, посажу в горшок и буду регулярно поливать, дабы не засох, первый же попавшийся мне в Вест-Индии ананас. И я бы это сделал, если бы он мне тут попался. Но раз не попался – я не виноват, а в Южную Америку специально за этими ананасами плыть уговора же не было? Ведь даже каучук – и тот оказался хорошо известным и ольмекам, и купцы пообещали привезти его пару десятков шаров с хороший футбольный мяч величиной. Ну и на хрена тогда она сдалась, та Южная Америка? Нет, ну картинку то того ананаса я купчинам показал, некоторые туда таки плавают, может там и найдут чего. Ведь возил же их кто-то для тех римских пиров, а кроме трансатлантических контрабандистов Тарквиниев делать этого некому, так что и без нас один хрен нашли бы, а теперь ещё и с моей подачи искать будут – ещё одна заслуга перед кланом мне уж точно не повредит.

В общем, разбирались в Эдеме с единомышленниками Ятонбала и их дурацким заговором, решали вопросы бизнеса и разнообразия своего будущего стола, и за всем этим как-то отвлеклись от темы дальнейших целей и действий беглеца. Да и что он поделать-то мог, если логически рассудить? А потом приключился ещё ураган, и всем стало как-то не до того. Насколько сильный – не будучи знатоком, я судить об этом не берусь. Но Акобал, например, с такими не сталкивался и был страшно рад, что встретил его на твёрдой земле, а не посреди открытого моря. По словам Фамея, случалось его городу переживать ураганы и посерьёзнее этого, но Аришат уверяла нас, что такого катаклизма ещё не видела ни разу. Впрочем, подозреваю, что тут она несколько предвзята. В храме Астарты, как раз в жилой пристройке для жриц, потолочная балка треснула, и часть перекрытия рухнула в их кельи. Одну жрицу оглушило, другая руку сломала, а три других получили нехилые фингалы, в том числе и прямо на харизме, что для баб уже само по себе сродни изрядной катастрофе. Не будь она сама в тот вечер под предлогом визита к отцу у меня, так могла бы сама тоже оказаться в числе пострадавших. Ну, там же у неё ещё и клетку рухнувшим перекрытием разломало, отчего попугай ейный улетел, да так потом и не объявился ни хрена – в общем, одни неприятности с этим грёбаным ураганом. В доме у суффета, правда, тоже приятного было мало. Крыши из пальмовых листьев с пристроек и хозяйственных зданий посрывало на хрен практически сразу же, лёгкую плетёную мебель швыряло по комнатам, из-за пары опрокинутых светильников едва не начался пожар. Хотя, если бы и начался, так куда ему было особо распространяться, при таком-то ливне?

На начало безобразия лично я как-то внимания не обратил. Ну, жаловались на головную боль хронические удавленники, то бишь страдающие давлением, ну, нажралась под предлогом лечения до свинского состояния пара рабов-гойкомитичей, ну, свалилось у соседей и по улице несколько мотористов, то бишь сердечников, а один из них и коньки при этом отбросил – при античной медицине, да ещё и в глухом захолустье, дело сугубо житейское. Естественный отбор, мля – прошу любить и жаловать. Шокирует? Так это, если кто не въехал, как раз цена здоровой древней породы по сравнению с современными задохликами, народившимися от спасённых современной медициной. Все эти мотористы, удавленники, язвенники, да гриппозники с диабетчиками – мля, одни мутанты Х! Здесь же, в этом малоразвитом и жестоком к ущербным античном мире таких – единицы, ну а когда таких мало, то и окочуриваются они обычно где-то там, далеко и нечасто, так что не надо излишне драматизировать. У всякого образа жизни есть свои минусы и свои плюсы. Нам же с Аришат было и вовсе не до того – как раз в койку улеглись, да делом занялись. Ну, стемнело за окном, ну, дождь начался, ну, ветер усилился – какие проблемы-то? Даже воздух свежее и вентиляция хорошая – самое то, когда этим самым занят. А то, что шум снаружи, так и хрен с ним. Нас ведь не беспокоят, верно? Внешняя суета сама по себе, мы – сами по себе. Я, значится, уже в режиме ускорения, финикиянка подо мной визжит – ну так ей и положено в такой момент визжать, она такая, а что дёргается при этом сама куда активнее, чем в прежние разы – так даже и классно, кто понимает. Давненько уже не было такого кайфа! Сделал дело, откинулся передохнуть, обнимаю её – а она всё ещё визжит и вырывается, а в окне занавеска ветром сорвана, и со двора всякий мусор влетает, и очень похоже, что не мешало бы разобраться в трёх глобальных и основополагающих вопросах – кто я, где я и что за хрень тут происходит. Чего она визжит-то так, что хоть совсем ухи затыкай? Мужа ревнивого у ней вроде ещё не завелось, мышей вроде тоже не шибко-то боится. Тут ветром сорвало на хрен с колышков полку с посудой. На автопилоте я сдёрнул Аришат с траектории полёта массивной доски, отшвырнув на противоположную сторону комнаты, а вот плотненькой бомбардировки посудой нам избежать не удалось. Спасибо хоть, эдемские колонисты – лентяи ещё те, и посуда у них в основном тыквенная – а то представляете, каково было бы получить по кумполу глиняной? Одна калебасина, правда, не пустой оказалась, но это уже мелочи. Тут ведь даже и в купальню переться не надо, вот он – халявный душ, да ещё какой!

Короче – познакомились с местной климатической достопримечательностью, и скучать при этом не пришлось. Так это ещё в выстроенном достаточно добротно особняке крутейшего из тутошних местечковых олигархов. А что по городу творилось – мля, это сюрреализм какой-то! Половину порта затопило нагнанной волной, и три малых местных гаулы сорвало с якорей – одна из них протаранила причал, другая – соседнюю посудину, закреплённую понадёжнее, а третью вообще в море унесло. Хвала богам, хоть оба наших корабля ввиду долгой стоянки были вытащены на берег и практически не пострадали. Ну, хламом всяким их разве только присыпало. Так и этот хлам ведь повсюду – на улицах, на крышах, внутри домов – бардак вышел первостатейный. Халупы же простонародья, как и склады не самых ценных товаров, выстроены были куда небрежнее важных общественных зданий и жилищ столпов местного социума, так что им и досталось похлеще. Некоторые – в основном примитивные мазанки – вообще развалились, у строений подобротнее местами отвалилась плохо наложенная штукатурка, и дождём размочило саманные блоки основной кладки. Кое-где даже рухнули несущие стены, не говоря уже о крышах – несколько человек погибших и десятка полтора покалеченных как с куста. Тут хорошее стадо сбрендивших и сорвавшихся с нарезов слонов – типа тех, что я наблюдал у римлян и у нумидийцев – хрен бы так набедокурило, даже задавшись такой целью. Нет, если когда-нибудь в этих местах и мы сподвигнемся основать собственную колонию – на хрен, на хрен, строиться – только в нормальном полноценном камне…

В наибольшем выигрыше от пережитых приключений оказался Велтур. Шурин, когда вся эта хренотень началась, как раз Милькату домой провожал. Им где-то с парочку кварталов и оставалось дойти, когда наплыли эти тучи, пошёл дождь, поднялся ветер, а со стороны моря показался здоровенный тёмный столб смерча. А по мере его приближения ветер усилился настолько, что кое-кого из прохожих и с ног повалило. Девка, ясный хрен, в этой свистопляске капитально перебздела – особенно когда её саму очередным порывом ветра едва к стене не припечатало. Парень – вот что значит наша школа – тут же хвать её в охапку, да под плащ – ага, с понтом от дождя, ну а плащ ведь на двоих не рассчитан, так что облапил он Милькату при этом цепко, а в процессе подбора оптимального хвата ещё и все ейные выпуклости как следует ощупал, чему та после не столь уж давнего праздника Астарты не очень-то ему и противилась. В том, что по пути к её дому размыло и обвалило хреново оштукатуренную стенку, и на узкой улочке образовался затор, заслуги Велтура не было, но уж воспользовался он этим удачным для себя стечением обстоятельств грамотно и ловко, потащив девчонку как бы в обход завала, да такими закоулками, что к нам – ага, типа совершенно случайно – оказалось и проще, и ближе. Мы с Аришат к тому моменту как раз определились со всеми глобальными вопросами бытия и примерно с половиной узколокальных, а тут как раз и эта парочка нарисовалась – и мокрая, и заляпанная грязью. Ну, перво-наперво Аришат Милькату увела с наших глаз под тем дождём отмывать, да в чистое переодевать, а то стеснительная она больно, шурин тем временем себя в порядок привёл, потом все вместе уселись согреться вином с мёдом и специями, а жрица, когда я просёк ситуёвину и намекнул ей, ещё и добавки девке спроворила, в которую незаметно капнула чего-то из маленькой склянки. В результате опосля того сугреву Милькату ещё и разогрело не на шутку, чем парень, ясный хрен, и воспользовался – ага, в освободившейся после нас комнате и на освободившейся после нас койке. А к тому времени, как он довёл дело до конца, как раз и ураган начал утихать. Надо ли говорить, что пройдоха Велтур тут же связал одно с другим и с лёгкостью доказал девчонке угодность богам их связи?

Смех смехом, но финикийцы есть финикийцы – именно на гнев изобиженных непонятно чем богов эдемцы этот ураган и свалили. И ведь нельзя сказать, чтоб совсем уж безосновательно. Даже Фамей попозже, поразмыслив, признал, что не так уж и предвзята молодёжь – на их памяти такого ещё не было. Хоть и нередки здесь ураганы, бывает и по несколько за сезон, но обычно или стороной пронесёт, или самым краешком только город заденет, а сейчас досталось Эдему практически по полной программе. О происшествии в храме Астарты я уже говорил? Так потом оказалось, что оно – не единственное. Ещё и в святилище Ваала молния звезданула. Это мы с Васькиным считали и считаем, что не хрен тут было таким высоким его строить, да ещё и медным шпилем в аккурат к этой весне его верхушку украшать, но то мы, два чужака, которые в финикийских делах не копенгаген по определению. А истинные правоверные финикийцы знают совершенно точно, что богов надо чтить, и чтить хорошо, а если чтишь плохо, так они гневаться изволят, и тогда жди неприятностей – вот, вроде этого урагана, например. И если уж ты навлёк те означенные неприятности на свою грешную башку, так выбрасывай из неё поскорее всю дурь, да моли богов о прощении, да думай хорошенько, как их умилостивить. Как умилостивить богов, прекрасно знали, поскольку установили это экспериментально, Велтур с Милькатой, но то дело частное и деликатное, о котором не стоило трепаться по всему городу. А телепатией фанатичные кликуши не владеют и сами хрен додумались, а додумались они абсолютно до другого – что давненько что-то боги не получали достойной их и исконно финикийской жертвы – маленьких детей.

Я ведь упоминал в своё время, кажется, об этой милой и самобытной старинной финикийской традиции? Так в культурных центрах вроде Тира с Сидоном она-то была, да давно сплыла, в Карфагене и Гадесе, да даже и в Тингисе, как-то тоже из моды выходит, и лишь изредка случаются рецидивы. Но чем захолустнее дыра, тем крепче в ней держатся за старинные обычаи, а тут – заокеанский Эдем, захолустнее некуда. Вот и нашлись в нём ущербные уроды, которые и потребовали восстановить добрую традицию благочестивых предков. И мало того – нашлись ведь ещё и перешуганные фанатичные идиоты, которые на эту хрень повелись и САМИ потащили СОБСТВЕННУЮ детвору к храмам. Фамей на говно изошёл, вразумляя дебильное дурачьё, да и сам верховный жрец Ваала, которому и предназначалась большая часть тех несчастных младенцев, тоже пытался остановить это безобразие, но это же финикийцы! Истинно же сказано – нет большей угрозы для порядка, чем толпа верующих фанатиков. А тут же ещё и мамаша ятонбаловская, верховная жрица Астарты которая, нет бы чтоб в духе своей богини к сексуальному субботнику всех самых благочестивых финикиянок призвать, вдруг тех кликуш поддержала и тоже детских жертв потребовала. Я-то по наивности полагал, что Астарта детьми не питается, а больше любит, когда их делают, но оказалось – и за ней водились людоедские наклонности. Очень давно и далеко не в такой степени, как за Ваалом и прочими, но всё же когда-то тоже водились. И кое-кто, как оказалось, об этом помнит…

Ничем хорошим такой расклад, естественно, кончиться не мог. Видя отсутствие единодушия даже среди верховного духовенства, фанатики осмелели, и кто-то потребовал даже смещения верховного жреца Ваала и передачи полномочий новому благочестивому первосвященнику, и ясно было, что новый предлагается как раз из числа этих бузотёров – словом, назревала нехилая эдакая клерикально-теократическая революция. Суффет вызвал городскую стражу, которая, хвала богам, не забыла, кому она подчиняется. В небольшой заварухе уконтрапупили человек двадцать пять, если считать и окочурившихся потом от ран, фанатики прихренели и слегка присмирели, но кликуши продолжали бузить, требуя жертвоприношения детворы, а ятонбаловская мамаша – их в этом поддерживать, и ведь старинный-то обычай предков, как ни крути, был на их стороне. В результате сошлись на компромиссе – вместо задуманного мракобесами массового жертвоприношения отобрали только пять младенцев по жребию – трёх Ваалу, одного Астарте и одного Мелькарту. На этом и восстановили в городе общественный порядок – ага, самобытный благочестивый древний семитский порядок, мля! Вот никто мне не объяснит, почему мне так нравятся немецкие марши?

А вскоре – через дружественных Эдему соседних чингачгуков – донёсся и слух, что Чаны объявили городу священную войну и поднимают на неё все окрестные племена. Ну, все-то они хрен подымут, а этих-то, предупредивших колонистов – уж точно хрен, но кого-то – наверняка. Так и случилось – на тропу войны вышло ближайшее к Чанам племя, их соседи с запада и, как этого и следовало ожидать, то племя, к которому принадлежали напавшие на нас в лесу. Два других давно соседствующих с городом племени объявили о поддержке эдемцев, а все остальные племена – о своём нейтралитете. Причина же войны оказалась идиотской. Кто-то убил одного из высокопоставленных и весьма авторитетных Чанов. Убийство было предательским, на предварительно назначенной встрече в лесу, и орудием убийства был ЖЕЛЕЗНЫЙ кинжал…

Не только нам с Васькиным, но и Фамею сразу же стало ясно, что это как есть примитивнейшая провокация, и скорее всего – забытого нами за всеми этими хлопотами последнего времени того беглеца Ятонбала. Если уж «чановское» КАМЕННОЕ оружие по мнению дружественных колонии гойкомитичей слишком ценно, чтобы разбрасываться им без достаточно веских на то причин, то что говорить о ценности для любого красножопого ЖЕЛЕЗНОГО кинжала эдемцев! Да ни один дикарь не оставит такую вещь в теле убитого просто так, и если это всё же сделано, то сделано явно нарочно. Элементарно? Смотря для кого. Мы это сообразили, суффет это сообразил, и большинство в городском Совете тоже сообразило, а не сообразившим – разжевали, как потом и собранию граждан. Наверняка сообразили это и вожди дружественных Эдему туземцев, да и нейтральных, скорее всего, тоже. А вот эти Чаны – повелись и дали себя одурачить. И ладно бы просто повелись – ну, бывает, погорячились – так можно же потом было спокойно помозговать, послать в город парламентёров, встретиться, переговорить и разобраться. Но оказывается, эти религиозно озабоченные всюду одинаковы – что у финикийцев, что у чингачгуков. Без крови – ну не хотят вразумляться принципиально. А в данном случае – без большой крови. Вот чавкаем мы сейчас подошвами по грязи – местами обычной серой, но местами и кроваво-красной, для кубинских краснозёмов тоже вполне обычной и естественной, но чавкаем-то ведь мы не просто так, а по поводу, и повод этот весьма кровав. Одно утешает – не мы начали эту дурацкую свару, и не на нашей совести будет эта теперь уже неизбежная кровь…

– Сомкнуть щиты! – донеслось спереди по-финикийски. Так и знал – началось. Да и давно уж пора. Первая стычка произошла там, где войско высаживалось с лодок на берег, и это было легкопрогнозируемо. Где ж ещё и нападать-то легковооружённым и не умеющим воевать строем гойкомитичам, как не там, где и их противник временно лишён своего главного преимущества? Если бы не солидное количество лучников – досталось бы эдемскому ополчению по первое число, а так – хоть и не без собственных потерь, конечно, но один хрен вломили красножопым, да ещё и своих красножопых прикрыли, сохранив их кураж до настоящего дела. В общем – с великим почином, как говорится. Ещё одна засада ожидала уже выстроившуюся колонну за поворотом тропы, ну так и это было ожидаемо – обошлись вообще без «двухсотых» и лишь двумя «трёхсотыми» против полутора десятка выведенных из строя дикарей. Третью засаду, в точности повторявшую вторую – ну как малые дети, в натуре – вычислили и вовсе тупо расстреляли из луков, не приближаясь на бросок дротика. После этого урока нас добрых полдня никто не беспокоил, даже во время обеденного привала. Но приближались уже предгорья, а с ними – и селения выступивших против нас чингачгуков и святилища самих Чанов, и не в интересах противника было дать нашему войску добраться до них. И если я ну хоть что-то понимаю в колбасных обрезках, нас ожидает что-то вроде генерального сражения – ну, в таком виде, как его представляют себе местные гойкомитичи.

– Завал в ущелье! – передали по колонне из остановившегося и прикрывшегося щитами авангарда, – Обстреливают со склонов!

Ну, обстреливают – это громко сказано. Дротиками всё теми же забрасывают и камнями – так будет точнее. Но забрасывают на сей раз грамотно – сразу видно, что свою оборону продумали и подготовились. Высунется чудо в перьях, метнёт свой дротик или каменюку, и тут же обратно в укрытие, и поди успей его подстрелить. Лук ведь всё время растянутым держать не будешь, а индюк – совсем не дурак дожидаться стрелы в тушку. Некоторых, правда, успевали, но и в голове колонны появились потери, и не факт, что их соотношение складывалось в нашу пользу…

– Вашими машинами что-нибудь можно сделать? – спросил подошедший к нам Фамей.

– Сейчас взглянем, – наши как раз закончили собирать и раскладывать большую переносную стремянку, на которую я и взобрался. Оглядываюсь – ох, мля! Какие тут в звезду машины! Завал – не завал, но баррикаду поперёк ущелья красножопые отгрохали добротную, не поленились. Её опорный каркас составили несколько поваленных деревьев – небольших, но валили-то ведь КАМЕННЫМИ топорами, и с учётом этого проделанная дикарями работа внушала уважение. Умеют, оказывается, работать, если захотят!

Там и вязанки хвороста, а местами даже приличных размеров валуны – хотя я подозреваю, что их как раз туда втащили не столько в фортификационных целях, сколько дабы сбросить на головы атакующим эдемцам, буде те полезут сдуру в лоб. Желающих, естественно, не нашлось, и интерес суффета к нашей технике вполне понятен и оправдан, да только вот порадовать-то его особо нечем. Ну хрен ли тут сделает полибол? Вот если бы мы оборонялись на той баррикаде, а эти чингачгуки лезли бы снизу толпой, тогда – да, а вот так, с точностью до наоборот – это заведомо дохлый номер. Кулеврины – тем более. Хоть и кончился уже дождь, а хрен ли толку! Чтобы укрепления разметать, пускай даже и такие легкомысленные, нужны настоящие пушки, на худой конец – хотя бы уж небольшие малокалиберные фальконеты, но никак не наши совсем уж мизерные по артиллерийским меркам – эдакие средневековые крепостные аркебузы или затинные пищали по сути дела. Хотя… Гм… Мля! Я – дурак на букву «м»!

– Это отчего же? – поинтересовался Хренио – я ведь, оказывается, вслух себя охарактеризовал, гы-гы!

– Оттого, что так оно и есть! – ответил я ему. – Я тут калибр и огневую мощь наших хлопушек зацениваю, но при этом совсем забыл, дурень, что для дикарей это – гром и молния!

– Причём – среди бела дня! – тут же въехал испанец. – Да, это вполне может сработать!

– Ну, будем надеяться… Эй, почтеннейший Фамей! Мы тут сейчас немножко пошумим – ты предупреди всех своих, чтобы были готовы и не обосрались! И особенно – наших красножопых! – я успел сообразить, что в плане готовности к грохоту выстрелов из огнестрела эдемские колонисты недалеко ушли от туземцев…

Наши бодигарды тем временем быстренько собрали две высоких треноги, на которые кулевринщики и установили свои горе-орудия. Я указал им их цели – наиболее рьяных метателей дротиков на склоне справа. Сюрприз-то сюрпризом, но для должного эффекта он должен быть не только эффектным, но ещё и эффективным. А посему, раз уж реальная огневая мощь нашей рахитичной артиллерии невелика – сконцентрируем её.

Громыхнули наши хлопушки от души, на вспышки и дым тоже не поскупились – и эдемцы-то рядом с нами перебздели не по-детски, хоть и были предупреждены своим суффетом, а уж наши союзные гойкомитичи – ну, спасибо хоть, врассыпную не сиганули. Ведь рядом же шарахнуло, не издали, а эти дети природы уж всяко посуевернее выходцев из какой-никакой, а всё же цивилизации Средиземноморья. Противник же, помимо этого, отведал ещё и картечи. Залп, правда, вышел несколько вразнобой, ну так не на параде же, сойдёт для сельской местности, а за его результативность я особо-то и не тревожился – на тренировочных стрельбах нашим кулевринщикам доводилось работать и с куда большей дистанции. Оно-то конечно, как говаривал мистер Джеймс Бонд, расстрелянный в пух и прах кусок картона ещё ровным счётом ничего не доказывает, но у нас-то – не тот случай. Лучники и пращники у вражин отсутствуют как явление, копьеметалок у них как-то тоже не обнаружилось, а от дротиков и каменюк, бросаемых ими врукопашную, наши стрелки защищены как расстоянием, так и щитами эдемского авангарда. Так что отработали они свой залп спокойно и деловито, как на учениях. Ещё и дым-то не успел рассеяться, ещё и результатов не видать, а они уже выбили запорные клинья, да сменили зарядные каморы, да снова заклинили, проверили затравочный порох на полках кремнёвых замков и взвели курки. На сей раз я указал новые цели на склоне слева. Снова залп, даже почти слитным вышел, и снова ни хрена не видать за дымом, зато справа он уже рассеялся, и можно уже заценить результаты первого залпа. Одно чудо в перьях так и повисло на суку дерева, за которым и ныкалось, а ещё одно – сразу же за ним – сидело на карачках, держась за свой окровавленный живот, и явно размышляло о смысле жизни. Там же, куда впендюрил свой заряд второй из наших стволов, корячилось трое «трёхсотых», один из которых прямо на глазах переквалифицировался в «двухсотые». И добрых два десятка татуированных харь озадаченно вытянулись и застыли в оцепенении…

– Я думал, они попадают с перепугу, – удивлённо проговорил Васкес, – Ну, как в фильмах про дикарей показывают…

– Хренио, это же тебе не кино про Робинзона Крузо. А кроме того, это тебе и не черномазые, а красножопые.

– А какая разница? Что те дикари, что эти, так те хотя бы металлы знают, а эти вообще в каменном веке.

– Да не в этом дело – порода разная.

Обсуждать различия между африканскими и американскими дикарями времени не было – кулевринщики снова перезарядились и уже запрашивали новых целеуказаний. Я настропалил их снова на правый склон, где выпавших в осадок чингачгуков было погуще, а единичных начали уже выбивать и сами опомнившиеся и получившие команду от Фамея финикийские лучники. После третьего залпа индюки справа не выдержали и побежали, да и их соплеменники слева, которых тоже начали прореживать стрелы эдемцев, не захотели дожидаться четвёртого. А суффет, перебросившись парой фраз с вождями своих туземных союзников, тоже опомнившихся наконец, натравил на бегущих наших дикарей…

Сбережённый четвёртый залп приняла на себя баррикада, на которой противник отчаянно пытался удержаться. Мы бы и пятый туда влепили, да только на гребень залезли уже и наши гойкомитичи, и появился риск зацепить картечью своих. Но тут уже эстафету приняли у наших финикийские лучники, пусть и не славящиеся наравне с критскими или скифскими, но стрелять всё-таки умеющие. А затем, не боясь больше обстрела, двинулась вперёд уже и основная колонна. Баррикаду, уже захваченную красножопыми союзниками, разобрали и растащили в стороны, и по расчищенному наконец пути войско выкатилось и на оперативный простор снова расширившейся долины. Ох, не просто так здешние дикари пытались героически отстоять этот рубеж!

Перед нашим авангардом раскинулась довольно широкое ровное место, а уж за ним – приличных размеров селение, прямо посреди которого возвышалась пирамидальная земляная насыпь, увенчанная обычного типа, но крупного размера туземным строением. Обиталище Чанов! Добрались! Вот теперь-то и побеседуем с этими не в меру обидчивыми на тему, что такое хорошо и что такое больно! Судя по брошенным убегающими бабами и подростками вязанкам хвороста, здесь тоже собирались возвести оборонительный рубеж, да хрен успели – заранее ведь надо было, а не тогда, когда уже ясно, что основной вот-вот падёт. Ну и кто им теперь доктор, спрашивается? Хотя – сразу видно, что заведомый акт отчаяния. Ну хрен ли тут за оборона, на плоской равнине? Ладно бы ещё зарослями была покрыта, в которых эти чингачгуки как у себя дома, но нет тут тех густых зарослей, давно на хворост и на плетни хижин сведённых, а есть только отдельные пальмы – здоровенные, но редкие. И есть толпа гойкомитичей – многочисленная, но нестройная, а главное – вся сплошь голопузая. Как в том бородатом анекдоте – ага, с голой пяткой на шашку.

И ведь они на полном серьёзе намеревались атаковать! И сделай они это сразу, когда ещё только голова нашей колонны вышла из узкого ущелья – у них были бы весьма неплохие шансы. Не победить нас, конечно – в открытой схватке беспорядочной толпой против правильной античной тактики это невозможно в принципе, но задержать эдемское войско, дав смыться подальше собственному мирному населению, а затем уж и подавшись в бега самим – на это их шансы были бы вполне реальными, если бы они не промедлили. И Фамей, сразу же въехавший в расклад, приказал немедленно разворачиваться в боевой порядок уже вышедшим на равнину копейщикам, а под их прикрытием – уже и лучникам. Быстрое перестроение финикийцев привело этих индюков в замешательство, неплотный, но меткий обстрел заставил их отступить, а эдемский авангард продвинулся вперёд, давая развернуться уже главным силам. Наши кулевринщики немедленно снова расставили свои треноги, а между ними начал раскладывать сложенные носилки, преобразуя их в высокий станок, «пулемётный» расчёт нашего пулевого полибола. Это против той баррикады или против плотного строя тяжёлой одоспешенной пехоты с большими щитами от него было бы мало толку, но здесь, в чистом поле, да против толпы голопузых дикарей – это была настоящая зверь-машина!

И достоинства, и недостатки той или иной разновидности античного полибола определяются его штатным боеприпасом. Острая стрела для надёжного поражения цели требует гораздо меньшей скорости, чем тупая круглая пуля, а теряет она её не так быстро – благодаря обтекаемости и большему весу. Поэтому полибол-стреломёт, даже при всей своей относительной дороговизне, кое-какое распространение всё же получил – на Родосе, в Александрии и у тех же римлян, ещё не вылезших в абсолютные гегемоны и потому всё ещё охочих пока что до технических новинок учёных греков. Пулевой же, изобретённый практически одновременно со стреломётом, если не раньше, так и остался в единичных экспериментальных экземплярах, так и не получивших признания и не заинтересовавших античных вояк. Главная причина – как раз вот в этой меньшей поражающей способности против одоспешенной античной фаланги и её разновидностей. При равных прочих это – определяющий фактор. А прочие у тех греков как раз практически равны, если не считать несколько меньшей стоимости пулевого полибола за счёт более простой конструкции – простой ползун вместо сложного поворотного вала-подавателя с винтовым пазом. Почему Дионисий Александрийский – или кто там на самом деле изобрёл пулевой полибол – не додумался до кривошипно-шатунного механизма, взводящего ползун при неподвижном «ствольном» направляющем желобе, просто ума не приложу, но факт остаётся фактом – в том греческом полиболе, даже в простом пулевом, аналогом затвора является подвижный направляющий желоб, который перед выстрелом надо вернуть в исходное положение. В результате стрелять вращением рукоятки ворота в одну сторону не получается – сперва взводим механизм вращением на себя, затем возвращаем «ствол» взад вращением ручки обратно, останавливаем, стреляем, потом повторяем цикл снова – хрен тут разгонишься до хорошей скорости вращения. Для стреломёта разгоняться, пожалуй, и ни к чему – стрела в этом случае может и не успеть провалиться из магазина в паз вала-подавателя, а из него – в ложе желоба, но для пулевого модификация с неподвижным желобом и непрерывным вращением рукоятки была бы вполне реальной и работоспособной, если бы греки до неё допетрили. Но они не допетрили, и в результате ихний «пулемёт» не имеет ни малейших преимуществ в скорострельности перед ихним стреломётом, а следовательно, с учётом его меньшей поражающей способности, он и на хрен никому не нужен.

Я вовсе не хочу сказать, что означенный Дионисий – если это был он – дебил и недоумок. Хрен бы я промозговал всю эту конструкцию нашего агрегата с нуля, и спасибо ему огромное за тот конструктивный задел, который он выполнил за меня. Но подобных недоделок, выхолащивающих гениальнейшее изобретение, я всё же не люблю, и поэтому мы пошли другим путём. Я ведь уже упоминал, кажется, что от громоздкой торсионной рамы мы отказались, вернувшись к простейшей схеме арбалета? Имея нашу пружинную бериллиевую бронзу – решение самоочевидное. А потом, когда мой раб-инженер Диокл уяснил суть, я растолковал ему буквально на пальцах идею неподвижного желоба-ствола и небольшого ползуна-затвора прямо на тетиве, а затем – и приводящего всю эту систему в действие кривошипно-шатунного механизма.

С этого момента от меня больше ни хрена не требовалось – ну, кроме разве что финансирования работ, конечно. Ведь учить бывшего раба-механика самого Архимеда его же ремеслу – это же заведомо его только портить. Всю систему зацепления-расцепления ползуна-затвора с шатуном, как раз и обеспечивающую «автоматическую» стрельбу при непрерывном вращении рукояти, мой сицилиец придумал уже и сам, предоставив мне в итоге готовый механический «пулемёт» Дионисия – Канатова – Диокла. Машинка удалась на славу и в заварушке с нумидийцами – уже в трёх экземплярах – зарекомендовала себя прекрасно. А уж в каком восторге от неё был тогда Бенат! Он и сейчас с удовольствием согнал бы с уже разложенного станка первого номера нашего «пулемётного» расчёта и занял бы его место сам, как и тогда, дабы тряхнуть стариной, да только вот другая у него теперь служба и другие функции. Есть кому и без него ударить техническим прогрессом по многолюдству и лихой дикарской отваге размалёванных чуд в перьях.

Вот из этой машинки мы и звезданули по густой толпе чингачгуков, когда те опомнились и решились всё-таки атаковать. А когда её магазин опустел, и второй номер расчёта наполнял его новыми свинцовыми пилюлями, дали залп кулевринщики. И снова стрекотал «пулемёт», и снова грохотали наши хлопушки, а вместе с ними не забывали о своих обязанностях и эдемские лучники Фамея. А ещё стояла стеной уже выстроившаяся в подобие фаланги, прикрывшаяся щитами и ощетинившаяся копьями тяжёлая линейная пехота колонистов, фланги которой прикрывали дружественные им гойкомитичи. Но до рукопашки дело так и не дошло – положив своих лучших бойцов под пулями, картечью и стрелами и израсходовав целиком свой драгоценный и трудновозобновимый запас героев, дикари растеряли весь свой кураж, и на рукопашную схватку с эдемскими копейщиками их уже не хватило. Ещё один залп кулеврин и ещё один магазин «пулемёта» сломили их окончательно, и заметно поредевшая толпа, оставив на поле боя где-то с четверть своего состава – ага, в виде «двухсотых» и «трёхсотых», задала стрекача. Лучники ещё дали по ним залп для порядка, но ясно было уже и так, что в это селение дикарей войско теперь войдёт беспрепятственно. Ну, разве только пара-тройка мелких уличных стычек…

Так оно примерно и вышло. Лишь в паре мест пришлось давить сопротивление правильному строю эдемских копейщиков, а в основном с зачисткой вполне справлялись и наши красножопые союзники. Только у самой пирамидальной насыпи настропалённые Чанами дикари вновь попытались дать нашим сражение, но мы с Васькиным и Велтуром выбили из арбалетов самых ярых зачинщиков, а лучники – наиболее зомбированных из ихней массовки.

– Ты же не даёшь мне отличиться! – возмутился шурин. – Я помню, что я тебе обещал, но так же тоже нельзя! За всю эту войну я так ни разу даже и не обнажил меча!

– Как и я сам, между прочим, – заметил я ему в ответ.

– Но ты успел уже намахаться мечом и раньше, а я – нет! – возразил парень. – Что обо мне подумают наши солдаты?

– А главное – одна очень симпатичная эдемочка? Скажи нам, сколькими лично убитыми дикарями ты намерен перед ней похвастаться, и мы их всех подтвердим. И даже поможем тебе придумать подробности поправдоподобнее.

– Тебе всё шутки, Максим, а я не могу понять, зачем ты тогда вообще дарил мне меч и зачем меня учили с ним обращаться. Я понимаю, что есть кому и без меня – ты ведь это мне хочешь сказать? Но должен же я хоть что-то сделать и сам!

– Ты уже пристрелил троих из арбалета. Тебе мало этого? У тебя есть ещё и две «перечницы». Стреляя из них, ты будешь метать громы и молнии – именно так ведь это воспринимают все эти размалёванные, да и большинство не размалёванных тоже. Порази пару-тройку молниями, а если мало – я тебе и свои «перечницы» дам, и ты будешь круче Геракла, за которым такого подвига уж точно не водилось. А мечом голопузого бедолагу проткнуть – любой солдат может запросто.

– Так в том-то и дело, что мы должны уметь и всё то, что умеют наши солдаты! Ты же сам это говорил не один раз! И вы все уже это делали не по одному разу, а я – нет!

– Ладно, хрен с тобой, поработай и мясником, раз приспичило. Но смотри мне, не вздумай там сам героически пасть! Убьют – на глаза не показывайся!

Дав Велтуру отбежать – ага, с уже обнажённым мечом – десяток шагов, я указал ему вслед Тарху:

– Присмотри за ним. И ты, Бенат, тоже. И всех наших рубак берите – он ведь в самую гущу сейчас полезет. Можете дать ему получить лёгкую рану, чтобы ощутил себя настоящим героем, но чтобы ничего серьёзного с ним не случилось! Только не на такой дурацкой войне, которая нам абсолютно не была нужна…

19. Остатки платоновской Атлантиды

Нет, ну с этих дикарей, мля – хоть стой, хоть падай! У них же в натуре мозги набекрень, и как они ухитряются не повымереть на хрен с такой логикой мышления – это ихних богов, да духов ихних предков спрашивать надо. Причём, что самое-то интересное, простой гойкомитич-охотник, если вынести, скажем так, за скобки его общие племенные суеверия, в нормальных бытовых вопросах вполне адекватен. Ну, если он вина эдемского не перебрал, что за ними, увы, водится. Вожди ихние со старейшинами, реально жизнью своих поселений управляющие, охоты и войны организующие, да переговоры с такими же коллегами-соседями ведущие, дабы поменьше с ними войн случалось – короче, реально рулящие и реально хоть как-то отвечающие перед соплеменниками за результаты своего руления – тоже в принципе-то вполне вменяемы. Над ними, конечно, в гораздо большей степени довлеют традиции, которые они призваны сохранять и всячески оберегать, да и фактора обезьяньего меряния хренами… тьфу, авторитетом – тоже никто не отменял, но если все эти специфические моменты учитывать и острые углы обходить, то и с ними дело иметь и вопросы решать можно. Но жрецы с шаманами, то бишь сношающие всем мозги и ни за хрен при этом ни перед кем не отвечающие хранители этой священной местечковой идеологии – нет, это в натуре что-то с чем-то! Идиологи, мля – от слова «идиот»!

Я ведь чего на говно-то исхожу? Даже по нашим примерным подсчётам – а нам ведь было как-то не до досконального изучения вопроса, и видели мы ещё далеко не всё – выходило, что воевавшие за тех Чанов чингачгуки потеряли ну никак не меньше полутора сотен убитыми и окочурившимися от ран, да и пленниками – Фамей же, будучи истинным финикийцем, воспользовался плодами нашей победы по полной программе и наложил на побеждённых контрибуцию людьми – эдемцы уводили в рабство тоже ну никак не меньше сотни здоровых мужиков, да сотни две с лишним, если не все три, баб с подростками. Не распределись все эти потери более-менее равномерно между всеми тремя пошедшими на поводу у Чанов племенами, а придись на какое-нибудь одно из них целиком – племя было бы практически загеноцижено. Ну сколько там того народу в тех охотничьих племенах? А Чанам этим – хоть бы хрен! Ладно, допустим, нет им особого дела до дикарей – за них же воевавших, между прочим – так ведь до кучи и их же собственное селение, на нашем пути оказавшееся, подверглось полному разгрому и опустошению. Халупы все разграблены и сожжены, одна только насыпь храмовая и осталась, люди перебиты или в плен захвачены – ага, с перспективой неизбежного рабства, а грёбаные Чаны – мля, уроды! Думаете, они о тех людях переговоры повели, когда образумились наконец? Хрен там!

Нет, о людях-то разговор был – явившиеся к нам на переговоры даже показали тех конкретных людей. Точнее – трёх живых Чанов и пятерых убитых, тела которых они просили отдать им для достойного их погребения. Но это – во вторую очередь, а в первую речь пошла о выкупе захваченного нами на пирамидальной насыпи идола ихнего божка, лежавшего перед ним жертвенного камня и ещё какой-то прилагавшейся ко всему этому ритуальной мелочёвки, тоже для них жутко священной и сверхценной. И за всё это чохом Чаны предлагали ещё добрую сотню рабов, да ещё и не особенно расстроились, когда тут же включивший купчину эдемский суффет принялся торговаться. Наверное, он бы вообще всех ихних людей в конце концов в рабство выторговал, если бы уже мы его не урезонили. Ну а хрен ли толку от тех красножопых рабов, из которых четверть наверняка скопытится в городе в первый же год от первого же свежего гриппера или простудифилиса? Поэтому мы и посоветовали ему селений чановских не опустошать, удовлетворившись удвоением предложенного невольничьего контингента, а доплаты от них потребовать территорией. Нам ведь высокогорье под плантации коки нужно, а здесь местность как раз подходящая. Горная цепь, среди которой немало известняковых скал с более-менее плоской вершиной. В основном их высота не столь уж и велика, но в несколько сот метров имеются, да плюс сама по себе высота предгорий над уровнем моря – в целом-то оно как раз то, что нужно, и выходит. Один хрен нам пришлось бы договариваться с контролирующими этот район Чанами, так отчего ж не сделать этого прямо сейчас, когда они поставлены в гордую позу рака, и в ходе начавшихся переговоров о мире им можно диктовать практически любые условия? При этом плантации-то эти получали Фамей и его местные компаньоны, а клан Тарквиниев в нашем лице намеревался покупать и у него коку по прежней цене, если он сумеет обеспечить надлежащее качество местной продукции. Нам ведь Арунтий сбивать цену не поручал, устраивает она его вполне и баснословные барыши клану приносит, и надо ему только поставки товара увеличить. А раз так, то чего жлобиться на эти жалкие гроши, составляющие долю эдемцев? Живёшь сам – давай жить и другим. Поэтому нам и убедить суффета удалось без особого труда.

С Чанами этот вопрос решить оказалось посложнее – ведь под плантации коки требовались наибольшие высоты, а у них ведь чем выше гора, тем она священнее. Тут уж пришлось нам самим на них надавить и пригрозить, что если они будут упрямиться, то на следующий год мы заявимся из-за Большой Солёной Воды уже не на двух кораблях, а на двух десятках, и громов с молниями у нас будет достаточно, чтобы взять силой не только интересующие нас горы, а и вообще всю окрестную территорию, зачистив её от населения и решив таким образом все проблемы раз и навсегда. О действии наших кулеврин они уже представление имели – кое-кто из испытавших его на себе всё-таки сбёг и порассказал им, как водится, в здорово преувеличенном виде, а разницу между двумя мечущими молнии орудиями и двадцатью они вполне представили себе и сами. В общем, когда после этого меряния хренами вернулись к конструктиву, то быстро выяснилось, что священны-то не сами горы, а только маленькие святилища на их вершинах. Ну и часть прилегающих к ним пещер в толще известняковых скал – очень небольшая среди всего их изобилия, так что в конце концов договорились насчёт высокогорных плантаций и с Чанами.

Но больше всего меня возмущает не это, а та аргументация, с помощью которой мы сподвигли их наконец взяться за ум. Чисто символическая, не имеющая ни малейшего отношения к нормальной здравой логике. Ведь что же мы им доказали логически-то, если вдумчиво разобраться? Что ихнего почтенного и уважаемого жреца, из-за которого-то и разгорелся весь этот сыр-бор, не убивали ни лично я, ни лично Васькин, ни лично Велтур, ни кто бы то ни был из наших испанских солдат? Можно подумать, и без того кто-то шил это дело персонально кому-то из нас! Шили ведь его эдемцам, а не нам, да ещё и всем им чохом, не ища конкретного виновника – типа, все отвечают за каждого. И единственное подобие хоть какой-то логики тут в том, что ценное оружие оставляется в теле убитого или рядом с ним лишь в одном случае – если по нему легко вычисляется владелец и его сторонники, и им именно это и требуется. Иначе говоря, подобные инциденты являются эдаким своеобразным способом объявления войны, а войны-то, как известно, ведутся уж всяко не в одиночку, а посему – не столь уж и важен конкретный убийца, а важно то, чей он и откуда, то бишь с кем предстоит воевать. Вот так они это дело и расценили, вовсе не утруждая себя даже элементарным размышлением, нужна ли эта дурацкая война здешним финикийцам – малочисленным и живущим на отшибе, в невообразимой дали от готовых и способных оказать им помощь соплеменников. Мысль об обыкновенной подставе так и не посетила головы этих профессиональных идиологов. И то, что нужно было сделать сразу же, они сделали только тогда, когда огребли звезды и соизволили наконец в переговоры вступить. Вот тогда, в ходе уже нормального разбора взаимных претензий, они наконец и предъявили этот злополучный кинжал – самый обычный, наиболее распространённого в Средиземноморье типа. Такой есть как минимум у каждого второго эдемца – и Акобал их ежегодно привозит, и сами местные оружейники изготавливают. Купить один из них или выменять, а то и просто скоммуниздить, если позарез нужен для той же подставы – дело вполне для провокатора посильное. Так думаете, этим доводом мы их убедили? Хрен там! А убедил я их, и не собираясь даже ни в чём убеждать, а попросту психанув из-за ихнего тупизма. Я достал тогда свой собственный кинжал – испанский, с широким треугольным клинком, у рукояти раза в два шире того, предъявленного Чанами. Достаю, сую им под нос, показываю. Глядят – ну явно не въезжают. Обматерил я их трёхэтажно – по-русски, конечно, так глазами хлопают, индюки тупорылые, а мыслей – по прежнему ноль целых, хрен десятых. Тут я им, загребавшись, как совсем уж малым детям разжевал – приложил два пальца к своему кинжалу, отмерил ими его ширину, да и к ихнему этот отмеренный отрезок приложил, показывая, насколько он уже моего. Ага, въехали! Переглядываются меж собой, лопочут чего-то на своём красножопом языке – типа, открытие тут совершили, мля! Кто-нибудь, выпишите им Нобелевскую премию, гы-гы! Тут Хренио сообразил, да свой достал и показал им – такой же, как и у меня. Следом и шурин свой точно такой же достаёт и показывает. Потом и вся наша испанская солдатня свои кинжалы обнажила и показала – не наши бронзовые, а простые железные, но тоже такие же широкие, как и у нас. Детсадовский аргумент, ребяческий, по делу-то ровным счётом ни хрена никому не доказывающий, но именно он-то как раз на этих чуд в перьях и подействовал, заставив наконец призадуматься. И похрен уже то, что на поясах финикийцев висят такие же узкие кинжалы, как и показанный ими, хотя буквально только что они возмущённо тыкали в них пальцами. Похрен им и то, что и любому из нас, испанцев, не составило бы особого труда раздобыть как раз ради такой подставы и узкий финикийский кинжал. Похрен им даже то, что никто, собственно, и не думал обвинять в этом убийстве именно нас, так что я просто чисто демагогически опроверг никем и не предъявлявшееся мне обвинение. Но вышло всё так, что как раз эта демагогия и сподвигла их на мысль о возможной подставе.

А потом я и сам успокоился и сообразил, как действовать дальше. Свой кинжал убрал обратно в ножны, подал знак слуге, тот сунул мне свёрток мешковины, я развернул его и предъявил Чанам тот кремнёвый кинжал с выкрошенным остриём, которым меня в городе ятонбаловский раб уконтрапупить пытался. Уставились они на него, узнали его по стилю исполнения, переглянулись, несколькими фразами перебросились, да на меня глаза вылупили – так это, озадаченно. Я рассказал о том покушении – по-финикийски, да ещё и короткими простыми фразами, дабы красножопому переводчику полегче было на ихний язык переводить. Выслушали, впечатлились, переглянулись и долго на сей раз меж собой лопотали. Потом снова уставились все на меня – растерянно эдак, а главный ихний целую речь толкнул – бедный переводчик переводить её умаялся. Так добрая половина той речи состояла из перечисления великих и всемогущих богов и духов предков, которыми старый жрец торжественно клялся в том, что Чаны не имеют отношения к подлому и злодейскому нападению на божественного повелителя молний – ага, прямо так он и загнул, если только переводчик всё точно перевёл. За этим последовало тоже достаточно долгое и подробное перечисление страшных кар, которые старик призывал на свою седую голову, если хоть одно его слово окажется лживым. Мы там с Васкесом едва удержались от хохота, слушая подробный и обстоятельный рассказ о том, как один ихний великий оружейный мастер – имени его мы не разобрали и уточнять у жреца не стали, поскольку оно нас абсолютно не интересовало – искал подходящий кремнёвый желвак, постился и молился богам, затем аккуратно обкалывал его с боков, придавая ему пригодную для дальнейшей работы форму правильной многогранной призмы, потом снова постился и молился, потом с величайшей осторожностью откалывал от него пластину, из которой и выделывал потом вот это самое драгоценное оружие. Мы реально устали слушать о многочисленных храмовых обрядах, сопровождавших чуть ли не каждый чих оружейника при работе над этим кинжалом. И всю эту хренотень нам, оказывается, пришлось выслушать лишь для того, чтобы узнать великую тайну – что вот этот священный кинжал был подарен великому вождю соседнего племени, и дальнейшая судьба оружия им неизвестна. А потом последовал патетический и многословный повтор той самой клятвы о полной непричастности Чанов к покушению. Первым не выдержал и заржал Велтур, за ним – Бенат с Тархом. Расхохотался и Фамей, тоже въехавший в весь юмор ситуации. Мы с испанцем держались, сколько могли, но в конце концов и сами прыснули в кулаки. Чаны были в ужасе, решив, что мы не поверили их оправданиям, и я кое-как, сквозь смех, растолковал, что прекрасно знаю, кто раздобыл это оружие и пытался руками своего раба применить его против меня, а эдемский суффет добавил, что тоже об этом знает и знает виновного, и что никаких претензий к Чанам за это покушение никто из нас не имеет. Короче – мы знаем, что это не они, хоть оружие и ихнее, а стало быть – что их перед нами подло подставили, и мы-то знаем, кто это сделал. Самое время было теперь ткнуть указующим перстом в предъявленный ими финикийский кинжал и пояснить для особо тупых, что какая-то сволочь точно так же подставила перед Чанами и эдемцев.

Именно это и собрался уже сделать Фамей, когда его опередил один из наших красножопых собеседников. Указав пальцем на оружие, он о чём-то залопотал остальным, те залопотали в ответ, а в глазах мелькнуло какое-то понимание – ага, наконец-то дошло и до тупорылых! Не прошло же и столетия, мля, идиологи гребанутые! Опять гениальное открытие совершили, первооткрыватели, мля, доморощенные! Нет, ну точно по кому-то из них Нобелевская премия плачет! Имя Ятонбала – они произносили его на свой лад, но узнаваемо – прозвучало в их разговоре неоднократно, и если бы мы даже и не вычислили этого ещё при сборах в поход, то и теперь не составило бы труда сообразить, что беглый интриган находится у Чанов.

О дальнейшей судьбе незадачливого заговорщика и его спутников мы спорили недолго. Строго говоря, их полагалось доставить в город, где и распять их всех на крестах принародно на рыночной площади. Я ведь уже упоминал, кажется, что эта традиционная «римская» казнь на самом-то деле заимствована римлянами у финикийцев? В Карфагене, например, государственных изменников к кресту приговаривают. А то, что эти угрёбки здесь нахреновертили, вполне тянуло на государственную измену. Но, учитывая особые обстоятельства – не у всякого государственного преступника мамаша является верховной жрицей Астарты – Фамей склонялся к мысли произвести ускоренный военно-полевой суд и казнь прямо здесь. Тем более что и перед Чанами Ятонбал виновен ничуть не меньше, и по справедливости их тоже следовало допустить и к суду, и к созерцанию справедливого возмездия. Чаны же, со своей стороны, желали покарать убийцу своего собрата сами, но никак при этом не желали прогневить победителя-суффета. Собственно, и спор-то вышел из-за элементарной непонятки – жрецы-чингачгуки всё нудили о каком-то высшем почёте, который почему-то прямо-таки необходимо оказать преступнику, финикийцы же считали его достойным лишь самой позорной казни. А я чесал загривок и силился въехать, о каком таком почёте для Ятонбала талдычат эти красножопые идиологи. И случайно мой взгляд упал на земляную пирамиду с маленьким храмом-хижиной наверху, потом вспомнилось кое-что из прочитанного когда-то об ацтеках – и я въехал. Фамей выпал в осадок, когда я посоветовал ему сделать Чанам любезность и приговорить всех заговорщиков к выдаче им – ага, для означенного «высшего почёта». Чисто формально, поскольку преступники и так у них. Пришлось мне и пояснить суффету, что это наверняка связано с отправкой к богам, от которых, как известно, никто пока ещё не возвращался обратно на грешную землю. Вот тогда наконец въехал и Фамей, наслышанный о некоторых местных обрядах, и когда Чаны подтвердили нашу догадку, у него как-то не нашлось принципиальных возражений…

Жертвоприношение беглого Ятонбала и его подельников наши недавние враги совместили с похоронами пятерых убитых в сражении жрецов и двух союзных им вождей. Их трупы, обильно украшенные ожерельями и перьями, внесли на носилках на вершину пирамиды, где над ними тут же принялись совершать все положенные обряды, а следом повели туда же и приговорённых к жертвенному камню – тоже разряженных по высшему туземному классу. Мы ожидали, что они будут визжать, вырываться и умолять о пощаде, как это водится обычно за подобными деятелями, отважными лишь перед теми, кто от них зависит и никогда противодействовать им не посмеет. Но оказалось, что у этих Чанов всё схвачено и предусмотрено – жертвы были предварительно одурманены какой-то ихней наркотой и с идиотскими улыбочками послушно шагали к алтарю, явно не понимая, что их там ожидает. Фамей ворчал, что не таким должен быть настрой этих идущих на казнь преступников, но мы с Васькиным напомнили ему о вполне вероятной смуте, приведи он их для суда и казни в Эдем. Всё-таки верховная жрица Астарты в финикийском городе – величина немалая и весьма влиятельная. Потом я вкрадчиво поинтересовался, может ли быть в числе высшего духовенства та, которая принимает сторону смутьянов, заведомо вредящих интересам города, и суффет, хоть и отмолчался, но крепко задумался над этим вопросом. Ясно же, что мамаша казнённого едва ли простит ему, так стоит ли дожидаться её практически гарантированной мести? Тем более что есть кому сменить её на слишком хлопотной для убитой горем женщины должности. Аришат ведь явно не будет обижена повышением, а с собственным-то отцом она уж всяко поладит. Да и с этими грёбаными человеческими жертвоприношениями пора завязывать на хрен. Ладно уж гойкомитичи, все на этом деле помешанные, хрен их вот так вот запросто переделаешь, не ломая всего их жизненного уклада, но колонистам, и так уже это архаичное безобразие изживающим, надо бы с ним кончать. Не пристало подобное белым и мало-мальски цивилизованным людям. И Фамей, и Аришат в этом плане настроены правильно – вот и пущай рулят.

Подводя итоги прошедшей скоротечной заварушки, мы с Хренио пришли к выводу, что для такого сюрприза сымпровизировали очень даже недурно. Конечно, весь эффект был бы ещё хлеще, если бы мы прихватили в поход все четыре «пулемёта» и все восемь кулеврин. Но могли ли мы, не зная толком броду, позволить себе такой риск? Ведь ошибись в чём-то Фамей, окажись грамотнее и толковее противник, случись поражение – и нам пришлось бы спасаться бегством, бросив на хрен технику. Так потерять её в этом случае всю или только четверть – есть разница? Нам ведь ещё домой возвращаться, и на обратном пути у испанских берегов нарваться на лузитанских пиратов – как Акобал тогда, в самом начале, когда мы с ним впервые повстречались – раз плюнуть. А экипажи наших кораблей немногочисленны, и сами корабли не очень-то быстроходны – такова цена, что приходится платить за способность пересечь океан. И без тяжёлого вооружения с этими лузитанами встретиться – на хрен, на хрен! Это вам не голопузые кубинские чингачгуки! Да и в самом городе оголять Акобала с его совсем уж малочисленной охраной судов явно не стоило – мало ли чего могло приключиться в отсутствие войска? Поэтому и на войну прихватили самый минимум – и выходит, правильно сделали. Хватило за глаза и его.

– Ну и рожа же была у их главного первосвященника, когда ты расстрелял из своей «перечницы» его магические погремушки! – припомнил Васкес.

– А у остальных святош! – хохотнул и Велтур. – Ещё немного, и они бы точно обгадились с перепугу!

– Поглядел бы я на тебя, если рядом с тобой вдруг настоящий гром шарахнет, – прикололся я.

Тот случай, который им сейчас вспомнился, произошёл в самом начале мирных переговоров, которое получилось не самым мирным. Мы тогда как раз разделались с тем первым селением Чанов и подступили ко второму, значительно крупнее. Но побитые нами гойкомитичи не успели ещё толком и опомниться после учинённого им разгрома, так что это гнездо местных идиологов защищать оказалось практически некому. Вот тогда-то и вышли нам навстречу сами Чаны. Ну, те, кому по рангу положено на своих двоих шагать. Главный ихний, самый расфуфыренный и здорово павлина напоминавший, на носилках восседал, которые четыре простых чингачгука тащили. Так четверо тащат носилки, а ещё столько же – ага, вместо того, чтобы помочь носильщикам – опахалами это чудо в перьях обмахивают. И двое ещё спереди дорогу перед этой процессией вениками подметают. Всё селение на четвереньках, глаза в землю, а эти шествуют, важные – спасу нет. Вот готов на что угодно спорить, что сам Фамей в городском Совете даже вполовину так не пыжится, как самое последнее чмурло из этих. Обезьяны, мля, самые натуральные!

Подходят эти деятели к нам, значится, носилки аккуратненько наземь опускают, высокопоставленную тушку ещё аккуратнее под локотки берут, дабы помочь священную задницу от сидения оторвать. Ну, в принципе-то оно может быть и оправдано – у нас ведь такой старик давно бы уже на пенсии отдыхал, а пенсию ведь, как известно, просто так не дают. Да только хрен там – старикан лишь прикидывался божьим одуванчиком, а оказался – дайте боги мне быть таким же в его годы! И не только физически! Ну, что с нормальным житейским здравым смыслом у здешних профессиональных идиологов напряжёнка, я уже рассказывал. Но в их знаниях по ихней части и в хорошей памяти ни разу не сомневаюсь – какая ж идеология без соответствующей мифологии? А это ж – священная догма, которую наизусть знать полагается, и боже упаси хоть в одном слове нагребаться. Так оно у них и оказалось, но это уж потом оказалось, когда мы во всех непонятках разобрались и по всем основным вопросам общий язык нашли. А тогда, в первый момент, естественно, хренами меряться пришлось. Точнее – эфирками. Хрен их знает, как с этим делом у греческих, да римских жрецов, настолько плотно я с ними не общался, но думаю – уж всяко послабже. Эфирка старого чингачгука напомнила мне, скорее уж, гребипетских жрецов, с которыми мне пришлось иметь дело в Мемфисе – к счастью мирное, торговое, с войной и политикой никак не связанное. Но там же храмы, там же древняя письменная традиция, там – наука, хоть и замешанная на религии. Словом – развитая цивилизация. А тут? Однако ж, крепок оказался старикан по этой части, не ожидал. Я-то эти фокусы с раздуванием и накачкой эфирки знаю, азы ДЭИРовской «единички» как-никак, но – силён старпёр красножопый! Финикийцы эдемские – и те малость перебздели, а уж гойкомитичи наши и вовсе сникли. В схватках с противником они доказали свою надёжность, но ведь одно дело с такими же дикарями собачиться и совсем другое – с этими могущественными колдунами, которые и сглазить, и испортить могут запросто, и никакой инквизиции на них нет. А на такое наши туземные союзники не подписывались.

Именно на это, скорее всего, и был расчёт у старого жреца – гораздо легче ведь вести переговоры и выторговывать выгодные условия, когда противная сторона подавлена твоим пускай и непонятным, но отчётливо ощущаемым явным превосходством. Васькин, будучи уроженцем современной атеистической эпохи и веря в эти вещи гораздо меньше, поддался этому общему настрою в меньшей степени, но видно было, что и ему не по себе. Велтур, которого мы с Велией кое-чему всё-таки поднатаскали, попытался противостоять энергетическому натиску, но куда там! Шурин хоть сообразил, что противник не столько собственной силой давит, сколько силой эгрегора Чанов, и действовал-то он в принципе правильно – ну, для своего реального уровня. Но слишком уж тяжёлый попался случай для простенькой ДЭИРовской «тройки» – не заточена она под борьбу с эгрегориальным лидером, каковым явно был этот старикан. Тут, пожалуй, и базовой «пятёрки» мало будет! Пришлось вмешаться мне, и не скажу, чтобы это было легко. Простая «труба», конечно, хрен помогла, даже блокирование его основных энергопотоков подействовало далеко не сразу – меня и самого-то едва не начало колбасить, пока я передавливал его подключку к эгрегору. Но справился, хоть и не без труда, отсёк его от эгрегорной подпитки, заставил бороться «честно», то бишь только собственными силами – и вот тогда сразу же сказалось превосходство хорошей современной биоэнергетической школы, дополненной нехилыми собственными наработками на её базе, над замшелой архаикой. Жрец ощутимо напрягся, занервничал, но – уважаю, хрен сдался! Пытаясь перебороть меня, он аж наэлектризовался – даже остатки волос дыбом встали. Вдобавок, лопнул и осыпался мелкими осколками его нагрудный амулет из крупного кристалла горного хрусталя. Вот тогда-то ему и подали в протянутые руки пару тыквенных погремушек, которые у красножопых шаманов вообще считаются вундервафлей – куда там до неё обыкновенному шаманскому бубну! Видимо, и он меня зауважал, раз решил прибегнуть к крайнему средству для восстановления своей связи с эгрегором с помощью крутого магического обряда. Вряд ли ему бы это удалось – я-то работал с тонкими энергоструктурами напрямую, что уж всяко эффективнее. Но мне уже наскучило это обезьянье меряние эфирками, и я достал «перечницу». Проверил порох на полке и кремень, взвёл курок, изобразил погружение в медитацию, прицелился – ещё и пришлось ловить момент, когда это не грозило безвинно пострадавшими – и шмальнул в одну из его магических погремушек. Пули же в наших трёхстволках не простые круглые, а продолговатые, с хвостовиком-стабилизатором, да ещё и надрезанные крест-накрест – экспансивные они, короче, или разрывные, если совсем уж по простому. Так что и эту их набитую мелкими камешками маленькую тыкву моя пуля разнесла вдребезги. И Чаны-то остолбенели, прочие гойкомитичи аж присели с перепугу, а ошарашенный старик ещё и уронил свою вторую погремушку. Потом опомнился, потянулся поднять – ага, так я ему это и позволил! Обматерив его нараспев, но трёхэтажно – в качестве эдакого ритуального заклинания – я повернул ствольный блок следующим стволом, зафиксировал, взвёл курок и тупо расстрелял и это его магическое орудие. Тут-то он и сник уже окончательно, и мы смогли наконец перейти с этими идиологами к конструктиву…

– Совсем давно, никто не помни, здесь жил много люди, жил хорошо. Красный земля был большой, и на нём был великий народ – весь мир его знай, весь мир его крепко уважай. Люди забывай богов, корми их плохо, приноси мало жертва. Боги рассердись на люди и присылай Великий Пернатый Змей с Семи Звёзд. Великий Пернатый Змей упади в Большой Солёный вода, и вся земля затрясись, много большой дом развались, много люди задави. Потом с Большой Солёный вода приходи большой волна на Красный земля, много люди утопи. Земля трясись, лес гори, много люди задохнись. Боги ещё сердись, присылай великий темнота и великий дождь, много люди погибай. Потом темнота проходи, но нет больше великий народ. Оставайся совсем мало мудрый Чан. Мудрый Чан почитай богов, приноси много жертва – боги довольны и не присылай больше Великий Пернатый Змей. Но Большой Солёный вода поднимись, много земля затопи – Красный земля маленький стал. Потом мудрый Чан отправляйся на Большой земля за Большой Солёный вода, учи тот люди правильно чтить богов. Великий народ Красный земля не слушал мудрый Чан и весь погибай. Надо слушать мудрый Чан, он знает, как надо чтить богов. Боги довольны – всем люди хорошо, – вот так примерно и звучал краткий курс истории Чанов в пересказе туземного переводчика.

Дымя сигарами, мы вспоминали и прикалывались, передразнивая его ломаный финикийский. Потом Хренио призадумался:

– Так это что же тогда получается? Красная земля – это ведь Куба! И если я хоть что-то понял правильно из этого корявого пересказа дикаря, то эти Чаны рассказали нам об Атлантиде! Остатки платоновской Атлантиды – у нас под ногами!

– Ну, это ты уж загнул, – усомнился Велтур. – Я ведь читал и не так уж и плохо помню платоновский «Тимей» – ни малейшего сходства. «Этот остров превышал своими размерами Ливию и Азию, вместе взятые» – вот так сказано у Платона. А я видел на вашей карте, что даже вместе с этим морем, если и будем считать, что раньше на его месте была суша, все эти острова всё равно не идут ни в какое сравнение даже с одним материком. А Платон ведь писал и о противолежащем материке, отделённом от Атлантиды проливами – значит, не всё это море было сушей. Какая же это Атлантида?

– Ливия и Азия на карте греков показаны гораздо меньшими, чем на самом деле, – возразил испанец. – А размеры этой Атлантиды могли быть и сильно преувеличены теми, от кого Платон получил свои сведения.

– Дело не в этом, – вмешался я. – Традиция предполагает, что предки египтян сами в Атлантиду не плавали, а знали о ней только то, что слыхали от самих атлантов. А теперь представим себе эту теократическую деспотию, зацентрализованную по самое не балуйся и гребущую всем мозги до поросячьего визга…

– А почему ты решил, что она была обязательно централизованной? – перебил меня Васкес.

– Могущество. По условиям задачи, то бишь со слов Платона, эти допотопные гойкомитичи господствуют на море, держат в своих руках морское сообщение со Старым Светом и даже владеют какой-то его частью. Ну, чтоб Африкой аж до Египта и Европой аж до Этрурии – это, конечно, оставим на совести Платона или его источников…

– А что с ними не так? – спросил шурин. – Платон ведь ссылается на египетских жрецов, а их знания общеизвестны…

– Ага, по сравнению с полным невежеством всех прочих. И это, на твой взгляд, показатель? Но – хрен с ними, с теми гребиптянами. Допустим, хотя мне и это почему-то сомнительно, что их жрецы в течение многих тысячелетий сохранили своё знание о той Атлантиде и не переврали его. Но что это за знание? Только то, что им самим рассказали те атланты. Торгуют они, допустим, с соседней страной, дружат с ней примерно даже и на равных, но все полученные от них товары называют данью от покорённой страны, а свои товары, что отдают взамен – подарками лояльным варварам. И получается, что эти соседи им как бы подвластны, хотя даже и хрен подозревают об этом, гы-гы! И пусть только кто посмеет усомниться в этом внутри страны – мигом научат диссидента и вражьего наймита родину любить! Ну и посланцы местечковой великой державы, сами понимаете, повсюду же официальную версию толкают, что все окрестные страны их повелителю подвластны.

– Ну так это и у египтян так же, – заметил парень. – Но при чём тут это? Мы же говорим о размерах Атлантиды.

– Или о размерах всех якобы подвластных ей земель – смотря что имели в виду те посланцы Атлантиды, рассказывая тем предкам гребиптян о своей стране. И если они объявили подвластным своим царям весь «противолежащий материк», то бишь сразу обе Америки – ты ведь видел их на НАШЕЙ карте мира? Ну так сравни их с ГРЕЧЕСКИМИ Ливией и Азией на ИХ карте – как раз больше их и получается.

– Ну хорошо, с размерами – возможно, ты и прав. Но как с остальным быть? В «Критии» у Платона сказано, что главный остров Атлантиды был богат металлами, а что мы видим здесь? Дикарей с каменным оружием!

– И эдемцев с железным, из которого не так уж и много привезено Акобалом и его предшественниками из нашего Старого Света, а основная часть выделана местными кузнецами из местной руды.

– А дикари?

– Так дикари ведь. Не знают они никаких металлов и не умеют их обрабатывать. Их предки приплыли сюда уже после катастрофы и не застали здесь никого из тех, кто мог бы научить их металлургии.

– Ладно, допустим и это. А животные? Платон писал о многочисленных слонах, лошадях и быках, а мы здесь охотились только на этого лохматого, неуклюжего и страшно вонючего бронированного медведя…

– По твоей милости, кстати, – напомнил я ему. – Но ты прав, здесь вряд ли хоть когда-то водилось хоть что-то покрупнее этого несуразного медведя, а точнее – большого наземного ленивца.

– А как же тогда слоны и лошади с быками? Или ты считаешь их выдумкой?

– Нет, они были, только не на острове, а на материке. В том числе и в тех его частях, которые были или на самом деле подвластны, или якобы подвластны тем царям Атлантиды по их официозной пропаганде. Там слоны водились – точнее, животные, очень похожие на известных нам слонов…

– Мамонты? – сообразил Васькин.

– Ну, и мамонты тоже, но они обитали севернее, а я имею в виду мастодонтов.

– А это ещё кто такие? – спросил меня Велтур, которого я успел уже просветить насчёт мамонтов и им подобных хорошо известных вымерших зверюг прошлого, но ещё не успел про менее известные вымершие виды.

– Тоже хоботные, только они ещё древнее мамонтов, – пояснил я ему. – По нашу сторону океана вымерли задолго до появления людей, а по эту – дождались гойкомитичей. Они попримитивнее, но чисто внешне были больше похожи на обычных слонов, которых ты хорошо знаешь.

– А лошади откуда? Их же только конкистадоры должны завезти, – заметил наш испанский мент.

– Были и лошади. Они, если хочешь знать, вообще как раз в Северной Америке и появились впервые, а в Азию распространились из неё. Потом в Америке они то ли сами вымерли вместе с мамонтами и мастодонтами, то ли чингачгуки тогдашние им вымереть помогли. Но не сразу – я где-то читал про древние наскальные рисунки красножопых, на которых изображены всадники. Видимо, у некоторых допотопных государств в Америке могла быть и конница…

– А быки – бизоны? – снова догадался Васкес.

– Ага, они самые. И сильно подозреваю, что тоже не современный подвид, а тот, вымерший – покрупнее и с такими рогами, что при виде такого бизончика и африканский буйвол нервно курит в сторонке.

– Так погоди, Максим, ты же говоришь это о материке? – уточнил шурин. – А у Платона в «Критии» сказано, что царь Атлантиды и все подвластные ему цари приносили в жертву богам быка в самой столице. Получается, всё-таки на острове?

– Да, если это не выдумка. Но материк ведь не так уж и далеко – как раз на него эдемские купцы и плавают за зерном и кокой, а бизон – не мамонт и не мастодонт, а всего лишь бык. Устроить на материке охоту, раздобыть на ней живых телят и доставить их на остров для пополнения храмового стада – тоже, конечно, задача непростая, но вполне для допотопных гойкомитичей посильная. Поэтому, если сведения источников Платона про жертвоприношение быка точные, а не перевранные – как про слонов – это, скорее всего, привезённые мелкими телятами с материка и выращенные уже в столице бизоны.

– Хорошо, если так – с живностью понятно. Но если ты считаешь, что остатки Атлантиды у нас под ногами – получается, она тогда затонула не вся? Тогда где города атлантов? Пусть разрушенные, пусть запустевшие, но ведь хоть какие-то руины должны же были сохраниться?

– В самом деле, – спохватился и Хренио. – От такой цивилизации должно было что-то и остаться. Ну и где?

– Где, где… В звизде! Под водой, господа. На шельфе, вплоть до стометровой глубины. Ледники-то ведь какие были – что в Европе, что в Америке! Уровень океана был на добрую сотню метров ниже нынешнего, и львиная доля тогдашних городов стояла на ТОГДАШНЕМ побережье, то бишь на нынешней стометровой морской глубине. А тут, во внутренних районах тогдашней суши, было глухое захолустье. Почему города к морскому побережью тяготеют, объяснять надо?

– Снабжение большого населения легче наладить по морю, – блеснул эрудицией Велтур.

– Да, морской транспорт – самый вместительный и дешёвый, – подтвердил его догадку испанец.

– Правильно, господа. Но в дополнение к этому учтите ещё и вот какую хрень. Земледелия нормального тогда, скорее всего, не было, а это продвинутое собирательство с пересадкой всей полезной растительности поближе к дому – всё-таки не то и полноценной заменой настоящему земледелию служить не может. Скотоводство нормальное у них тоже сильно сомнительно – оно пастбищ обширных требует, да ещё и не слишком далеко от тех городов, для которых то мясо выращивается и пасётся. А значит, для городов острова – на самом острове, и тогда на нём остались бы следы того скотоводства и здесь – хотя бы уж кочевники какие-нибудь бродячие. Но чего не наблюдаем, того не наблюдаем. Значит – не было и скотоводства. И чем тогда прикажете население тех городов кормить? Лично мне приходит на ум только рыба и прочие морепродукты.

– Да, получается, что больше нечем, – согласился Велтур. – Но тогда, раз океан поднялся из-за таяния ледников – разве могло это произойти в один день и одну ночь, как сказано у Платона?

– Однозначно нет. Те ледники таяли очень долго, и уровень океана поднимался очень медленно. Тут, скорее всего, за эти прошедшие с тех пор многие века и тысячелетия рассказчики перепутали и смешали в одну кучу два разных явления – катастрофические землетрясения с гигантскими цунами, которые, собственно, разрушили и смыли на хрен те города, и медленное затопление всех прибрежных зон поднимающимся морем. Уже через несколько столетий руины уничтоженных городов скрылись под водой, а грамотных-то не осталось, письменность вся исчезла, предания о катастрофе передавались от поколения к поколению устно, и что-то при этом неизбежно путалось и перевиралось. Много ли мы с вами знаем достоверного о том же минойском Крите, например? Ведь одни легенды, если вдумчиво разобраться. А ведь он по сравнению с той допотопной цивилизацией атлантов Платона существовал совсем недавно…

– А откуда те волны взялись, которые эти города атлантов смыли? Цунами – это ведь большая волна? – допытывался шурин.

– Ага, она самая. От камешка. Кинь в воду булыжник – от него круговая волна во все стороны пойдёт. Чем крупнее будет та каменюка, которую ты не поленишься в воду кинуть, тем больше от неё будет волна. А у богов силёнок-то дурных до хренища, и они не поленились – ОЧЕНЬ большую каменюку в океан швырнули. Ты представляешь, КАКАЯ волна будет от камешка величиной с хорошую гору?

– Максим, а ты не путаешь? Мы ведь о платоновской Атлантиде говорим, а не о динозаврах, – вмешался Хренио.

– Ну, там-то была совсем уж огроменная каменюка, да ещё и звезданула она уж очень в неудачное место. Точнее, в удачное – для нас. И кстати, не одна. Ты ведь на этот Юкатанский астероид намекаешь, о котором всем все ухи прожужжали? Так именно он – по последним исследованиям – был за триста тысяч лет до окончательного вымирания тех динозавров. Тоже, конечно, набедокурил круто, но не настолько, как в этих американских фильмах показали. А окончательно их прикончил совсем другой, который в море рядом с Индостаном звезданул, и от него как раз деканские траппы попёрли – та базальтовая лава излилась, из которой нынешнее плоскогорье Декан и состоит. Вот это был уже настоящий звиздец, без дураков! Но такие здоровенные каменюки – случай ведь редкий, и схлопотать такую – надо ещё очень постараться. А мелочь вроде той, что допотопную цивилизацию укокошила, практически каждые тринадцать тысяч лет на наш шарик падает. Ну, какой-то раз может и промазать, если повезёт, но обычно хоть какой-нибудь, да попадает. Вот этот последний, который в аккурат тринадцать тысяч лет назад рухнул, сдвинул и полюса так, что Вюрмское оледенение сменилось нашим межледниковьем, а заодно и ту Атлантиду со всеми прочими местечковыми прибрежными цивилизациями на ноль помножил.

– Ты сказал – тринадцать тысяч лет назад? – удивился шурин.

– Виноват, одиннадцать, – ухмыльнулся я. – Тринадцать – это уже от НАШЕГО времени, а от этого – одиннадцать или немного меньше. Я забыл вычесть разницу.

– Но у Платона сказано про девять.

– Так ведь если его источники действительно из Египта, мы же не знаем, когда именно был записан этот египетский текст предания об Атлантиде. Рассказывавший его египетский жрец тоже ведь мог процитировать его слово в слово, включая и записанную в нём дату, но забыть прибавить прошедший со дня записи срок.

– Ты хочешь сказать, что египетский текст мог быть записан за две тысячи лет до Платона?

– А почему нет? Даже сам Египет – как государство – тогда уже существовал, а уж эта его жреческая каста, которая ещё древнее – тем более. Жрец добросовестно заучил наизусть священное предание с указанной в нём датой и так же добросовестно повторил его как попугай – текст ведь священный, и переврать его хотя бы в одном единственном слове категорически возбраняется. А что с тех пор ещё две тыщи лет набежало – так это уже пустяки по сравнению со священной традицией, о которых забыть – тоже нехорошо, конечно, но уже простительно. Ну, он и забыл благополучно…

– Как и ты только что! – тут же подколол он меня.

– Ага, как и я, – мне ведь правда в глаза не колет – ну, облажался, бывает.

– А вот эти Чаны, значит, получается – потомки жрецов Атлантиды? – с явным сомнением спросил Васькин. – Что-то не очень эти дикарские шаманы похожи на великих наследников великой цивилизации…

– Ну, во первых – подозреваю, что не самих тех жрецов, а их учеников из числа приплывших на Кубу уже сильно позже той катастрофы дикарей-гойкомитичей – предков вот этих, которые до сих пор с обколотыми каменюками на ленивцев и грызунов местных охотятся. Во-вторых – не самых главных и не самых образованных жрецов, а раздолбаев двоечников, получивших распределение в это далёкое от тогдашнего побережья глухое захолустье. Ну и в-третьих – предки этих чингачгуков прибыли на остров через несколько тысячелетий после гибели цивилизации и затопления её развалин, ну и за это время эти горе-жрецы наверняка деградировали до уровня – ну, скажем так, не сильно выше, чем у вновь прибывших дикарей. Короче – что-то забыли, что-то не знали, да ещё и забыли, ну и что-то переврали за кучу поколений сами, а что-то перевралось само при переводе на язык дикарей-учеников, а те ещё и поняли услышанное исключительно в рамках собственного примитивного дикарского мировоззрения. Ну и сами тоже, ясный хрен, переврать уже при передаче собственным потомкам не поленились. Вот и рассказывают нам с вами теперь, да ещё и через едва владеющего финикийским переводчика про то, как «совсем давно, никто не помни, Великий Пернатый Змей упади в Большой Солёный вода», гы-гы!

20. Допотопная працивилизация

С этой самой цивилизацией платоновской Атлантиды, а точнее – с допотопной працивилизацией, поскольку едва ли та Атлантида была бесспорным мировым гегемоном, и наверняка же должны были существовать не менее развитые и неподвластные ей другие страны – одни непонятки. Да и странно было бы иначе, когда все более-менее надёжные историко-археологические свидетельства – сплошь косвенные, и практически ни одного прямого. Ну, мелькали какие-то отчёты конкистадоров и испанских церковников о неких каменных руинах, которые они там якобы застали в окрестностях Гаваны, ну Колумб ещё упоминал о каком-то похожем на мечеть каменном сооружении на холме – арабы теперь на основании того колумбовского отчёта заявляют, что это они первые Америку открыли. Но где они, те каменные постройки или хотя бы их развалины? То ли померещились они испанцам, то ли их постигла та же судьба, что и финикийскую конную статую на азорском острове Корву, которую португальцы разломали как языческого идола – ага, не место ему во владениях добрых католиков. Возможно, и испанцы на Кубе посчитали найденные ими там развалины неприемлемыми для христиан языческими капищами, а может, им просто камень понадобился для собственного строительства – дело в истории вполне обычное. В результате же так ни хрена, похоже, на той Кубе и не осталось такого, что можно было бы отнести к достаточно развитой и бесспорно местной культуре. По крайней мере – на суше. Мраморного идола вроде бы какого-то высокохудожественного раскопали, да только где он, тот идол, окромя словесного упоминания у того же Коллинза? Ведь ни фотки, ни даже рисунка нигде не отыскивается. Ну, упоминает он ещё про раскопанный курган-маунд, в котором два правильно отёсанных каменных столба нашли – тут хоть, по крайней мере, и фотку привёл. Но так или иначе, а все эти единичные мелочи сами по себе никакой такой высокой местной культуры не доказывают – невелик груз эти находки, вполне могли их и привезти откуда-то ещё.

Под водой – другое дело. О крупных правильной формы каменных блоках на дне Багамской отмели и о выложенной из точно таких же блоков дороге Бимини слыхали или читали многие. А та Багамская банка – в двух шагах, можно сказать, от той Кубы. Тот же Коллинз упоминает и о якобы обнаруженных у северного побережья острова – как раз напротив тех Багам – аналогичных подводных сооружений, здорово напоминающих своей правильной планировкой развалины города. А не так давно – незадолго до моего отпуска в Испанию, в котором меня как раз и угораздило провалиться в эту замшелую античность – мне попалось в интернете сообщение и об обнаруженном канадскими исследователями подводном городе у западной оконечности Кубы. Эхолот показал не только правильную планировку, но и пирамиды, и другие характерные здания – аж вплоть до архитектурного стиля, который эти канадцы посчитали наиболее близким к стилю древнемексиканского Теотиуакана. Как раз вот это обстоятельство и придаёт на мой взгляд правдоподобия этой информации – уж очень хорошо и складно перекликается с известным ниспровергателем догматических мифов Скляровым, который уверяет, что тот главный культовый комплекс Теотиуакана – ещё тех, допотопных времён…

Но, дабы въехать во всю эту хрень вдумчиво – развесьте ухи и слухайте сюды, мы почнём с небольшой преамбулы. И для начала – насчёт первенства открытия Америки. Так вот, первыми открыли её не испанцы Колумба и не арабы, не исландские викинги и даже не финикийцы с эгейцами. Первыми-то её открыли предки нынешних чингачгуков. Открыли, да и заселили по праву первооткрывателей. О сроках этого события историки спорят и по сей день – ну, в НАШИХ временах – и всё никак не договорятся. Основная масса стоит насмерть на самом конце Вюрмского оледенения, то бишь в промежутке с пятнадцати по двенадцать тысяч лет назад, когда проход между горным Кордильерским и равнинным Лабрадорским ледниками протаял. Как раз к этому времени и подавляющее большинство раскопанных палеоиндейских стоянок приурочено, так что и логика в этой ортодоксальной теории таки есть. Да только вот ведь, какая закавыка – есть же среди тех стоянок и такие, чья датировка гораздо более ранние времена указывает. Мало их, очень мало среди общей массы, но всё же есть. Ортодоксы предпочитают вообще во внимание их не принимать – типа, либо датировки ошибочные, либо случайно попали более поздние артефакты в более ранние слои – известны в археологии подобные случаи. Главный же их аргумент – крайне малое число таких находок с ранней датировкой. Вот основная волна гойкомитичей, что уже в самом конце оледенения туда пробралась – та хорошо наследила. За считанные века размножилась многократно и заселила, хоть и не слишком плотно, но практически весь североамериканский материк. Первая же волна древних красножопых, ортодоксами оспариваемая, должна была просочиться в Америку в промежутке примерно между пятьюдесятью и двадцатью пятью тысячами лет назад, когда тот проход был тоже открыт, и тогда на заселение материка у этих пионеров-первопроходцев было бы десять тысяч лет как минимум. Да за такое время, как считают ортодоксы, чингачгуки могли бы размножиться так, что на головах бы друг у друга стояли! Ну и где они тогда, эти следы потомков размножившейся первой волны? Железная логика, как говорится, и быть бы ей неоспоримой, если бы не одна не учтённая ими тонкость.

Не учитывают же ортодоксы вот чего. Времена ведь тогда были ледниковые, и уровень океана на добрую сотню метров ниже нынешнего. А сотня метров по вертикали – это же десятки, а местами и сотни километров по горизонтали. Изрядная часть нынешнего континентального шельфа сушей тогда была, так что вполне было где расселяться первой волне палеочингачгуков. Ведь чем хорош морской берег? А тем, что на нём и сухопутные ресурсы доступны практически все, какие и во внутренних районах материка имеются, и все дары моря тоже под боком. Захотелось на тех же мамонтов или бизонов поохотиться – пожалуйста, захотелось рыбы или съедобных моллюсков – тоже никаких проблем. Богаче и обильнее кормёжка на морских побережьях, а значит – и жизнь обеспеченнее. Кем надо быть, чтобы не въехать в этот расклад? Ни дураками, ни мазохистами эти первые жители Америки не были, так что и преимущества прибрежной зоны они наверняка оценили по достоинству, а не пустить их туда было банально некому – они ведь первые. Вот вторая волна, ортодоксальная – та расселялась там, где для неё оставались не занятые ещё никем угодья. Как раз в глубине материка, первую волну не прельстившей.

А чем обильнее пищевые ресурсы, тем легче они достаются добытчикам и тем больший процент не занятых их добычей людей в состоянии прокормить владеющий ими социум. У такого социума намного квалифицированнее ремесленники, намного искуснее врачеватели-шаманы, опытнее и толковее руководители, а сам социум многочисленнее и при необходимости выставит куда больше вооружённых вояк, чем решившие попробовать их на зуб соседи. Да и сами его вояки и оснащённее, и тренированнее, а их командование – лучше знает своё дело. Профессионалы – они завсегда дилетантов сделают. Так стоит ли удивляться тому, что и жители морских побережий гораздо развитее и продвинутее своих внутриматериковых соседей?

Нет, в принципе-то и охотники на мегафауну тоже не пальцем деланные. Ведь КАК рисовали! Не всякий современный художник так сумеет! Но для нас в данном случае важнее не мастерство исполнения пещерных фресок, а их содержание. Встречаются среди пещерных изображений и весьма любопытные. Например, пятнистая лошадь и пятнистый бык. Кто-нибудь видел таких в дикой природе? А среди современной домашней живности таких – сколько угодно. Буровский, например, тоже ещё один известный ниспровергатель исторических догм, считает на основании этих изображений, что по крайней мере хотя бы европейские кроманьонцы были не только охотниками и собирателями, но и скотоводами, то бишь задолго до неолита создали производящее хозяйство. И ведь, глядя на фотки этих пятнистых быков с лошадьми, с ним как-то затруднительно спорить.

Но это – Европа, Старый Свет, весьма богатый пригодной для одомашнивания живностью. От того же самого тура, который на одной кроманьонской фреске пятнистым изображён, и современная домашняя корова происходит, в неолите реально выведенная. Раз это смогли в неолите – вполне могли и в верхнем палеолите, было бы только время и желание. Однако же, возьмём на заметку – одомашнили-то тура, а не зубра. Зубр гораздо агрессивнее тура, а бизон – практически тот же самый зубр, только степной, пасущийся куда более многочисленными стадами. Всполошится такое стадо, понесётся, не разбирая дороги – стопчет на хрен любого, кто на пути окажется. Ну и как их таких одомашнивать? А туры до американских прерий и лесов так и не добрались, и водятся там одни бизоны. Поэтому у тех красножопых гойкомитичей, в отличие от европейских кроманьонцев, со скотоводством дело как-то не заладилось, даже если они и честно пытались. В результате контраст в развитии чисто материковых и прибрежных племён в той допотопной Америке должен был быть ещё большим, чем в европейском Средиземноморье. Или, иначе говоря, жители побережья должны были пойти в резкий культурный отрыв.

Как я уже упоминал, времени у них на это было достаточно – минимум десяток тысячелетий. Ровно столько же, сколько от древнейшего Иерихона, едва лишь начавшего осваивать земледелие и скотоводство, и до нашей современной технической цивилизации. И за такое время, да ещё и в благодатном климате, высокой по сравнению с окружающим верхним палеолитом культуры не успеть создать – это же очень постараться надо!

Но всё это, как я и предупреждал с самого начала, была ещё только преамбула. Разобрались в ней? Прекрасно – теперь переходим к собственно «амбуле». Мы живём в ледниковую эпоху, в которой оледенения чередуются с межледниковьями вроде нашего нынешнего. Чем дальше, тем больше исследователей склоняется к мысли, что эта смена оледенений межледниковьями и наоборот обусловлена сдвигом географических полюсов относительно земной коры. Ну, точнее-то оно, скорее всего, наоборот, но сказать «сдвиг полюсов» – короче и нагляднее по сути. Как сдвинутся в очередной раз полюса, так оно и будет. Если подходит текущее положение полюсов для оледенения – будет оледенение, а если подходит для межледниковья, то и будет межледниковье. У последнего оледенения – Вюрмского – наиболее холодным периодом с наибольшим распространением ледника был завершающий – с двадцати шести до тринадцати тысяч лет назад. Но вот располагался тот ледник по современным меркам весьма своеобразно. Казалось бы, он должен был прежде всего покрывать Сибирь, где климат сейчас гораздо холоднее, чем в Европе и в Северной Америке? А вот и хренушки! Практически не было его в Сибири, а вот Европе и Америке – особенно Америке, в которой подо льдом оказалась вся нынешняя Канада – досталось по первое число! И очень многие исследователи успели уже прийти к выводу, что в то время Северный полюс располагался где-то там, ближе к Америке. Спорят только о конкретном месте – одни в Гренландии его помещают, другие в Гудзоновом заливе, но все эти мелкие разногласия уже не столь существенны. Главное – где-то в том районе.

Культура Теотиуакана считается первой классической мексиканской – всё, что было в центральной мексиканской долине до неё – примитив. Теотиуакан же по всем его основным признакам уже настоящая мексиканская классика. Это первый в Мексике город с правильной планировкой улиц и главных общественных зданий. Его культуре позднее и подражали сменившие его тольтеки – те самые тольтеки, которые по ацтекским легендам считаются создателями вообще всех культурных достижений Анауака… Датируется этот Теотиуакан примерно римскими имперскими временами, хотя город и пережил Римскую империю на пару столетий, после чего был почему-то заброшен и оставался лишь местом паломничеств из других населённых пунктов. Но конец его нам неинтересен, нам с вами интересно начало. Расцвет культуры города принято относить ко второму веку нашей эры, когда туда перебралось население заброшенной из-за извержения близлежащего вулкана прежней столицы. Но какое-то поселение существовало ведь там и раньше, а крупнейшая из его пирамид – так называемая пирамида Солнца – считается построенной примерно за полтора столетия до нашей эры.

Уже и этот момент несколько настораживает. До начала расцвета города более трёхсот лет, там пока ещё и города-то настоящего нет, только шесть сельских общин близ его территории обитают, то бишь глухое захолустье. И вдруг в этом глухом захолустье с бухты-барахты отгрохивают такую громадину, достойную лишь столицы, которая совсем в другом месте, да и ейная главная пирамида – примитив с круглым основанием, как и вся раннемексиканская доклассика. А тут – мало того, что классическая пирамида отгрохана, с квадратным основанием, так ещё и вторая по величине в Мексике. Покрупнее её только пирамида Чолулы, но она и построена несколько позже, так что на момент строительства теотиуаканская была крупнейшей. Ну так и с хрена ли, спрашивается, её соорудили не в тогдашней столице, а в какой-то сельской глубинке, которой за глаза хватило бы простой земляной насыпи? Ну кто и когда так делал? Дураки обычно к власти не приходят, а если каким-то чудом и приходят, то надолго у неё не задерживаются. По крайней мере – на тот срок, чтобы не только задумать и спроектировать, но и воплотить в камне грандиозный проект. И если не считать тогдашнее руководство местного социума выжившими из ума прожектёрами, то датировку строительства следует признать ошибочной, и тогда остаётся лишь одно из двух – или пирамида Солнца на самом деле построена попозже, когда этот Теотиуакан стал столицей, или… ГОРАЗДО раньше. То бишь УЖЕ была там, когда туда пришли самые первые предки населения классического Теотиуакана.

Именно этой версии и придерживается Скляров, уверяющий, что не только эта пирамида Солнца, но и весь культовый комплекс города относится к более ранней эпохе, а теотиуаканцы нашли его заброшенным, расчистили и отреставрировали. В доколумбовой Мезоамерике вообще традиция такая была – подновлять старые пирамиды новым слоем облицовки, вот и пришедшие туда чингачгуки тоже оригинальничать и свои собственные пирамиды строить не стали, а подновили найденные старые. Истинный же их возраст по мнению Склярова – допотопный. И главный его аргумент – в том, что и пирамиды, и весь завязанный на них архитектурный комплекс с главной улицей и площадью ориентирован по сторонам света НЕПРАВИЛЬНО. Дело же тут в том, что все пирамиды с правильным квадратным основанием всегда строго ориентированы по сторонам света. Во всём мире – и в Египте, и в Месопотамии, и у майя, и в центральной Мексике. Погрешность – есть, но мизерная, вызванная исключительно несовершенством технологий. Даже здесь земляные пирамидальные насыпи Чанов – и те, как мы уже заметили, этому непреложному правилу подчиняются. Досконально мы, конечно, не проверяли, недосуг как-то было, но на глазок – заметных отклонений не увидели. А там, в несравнимо более совершенном Теотиуакане – отклонение на целых пятнадцать градусов! Да на такой угол и с хорошего бодуна хрен нагребёшься! Тем более что годами из запоя не выходить – это же хрен здоровья такого богатырского напасёшься. И вот тут как раз недавно выяснилось, что направление-то это «неправильное», выбранное почему-то теотиуаканскими строителями, ориентировано-то в аккурат на тот самый район вычисленного исследователями ДОПОТОПНОГО Северного полюса. Кто-нибудь верит в ТАКИЕ случайные совпадения?

И тогда к чему мы тут в результате-то приходим? К руинам предположительно допотопного – судя по ориентированию его культового комплекса на старый допотопный Северный полюс – культурного центра. А что до ортодоксальных датировок, то и они ведь достаточно старые – ещё тех времён, когда кроме радиоуглерода ни хрена ещё не было. А что меряет тот радиоуглерод? Только органику. Древесину, кости и угольки кострища. И определяет-то их радиоуглеродная датировка именно их собственный возраст, а никак не дату строительства расположенных рядом руин. Германцы у развалин римского Колизея тоже и костры свои жгли, и покойников своих хоронили. Арабы средневековые в Египте тоже наверняка останавливались и у Сфинкса, и у Великих пирамид. Будем по уголькам их костров судить о возрасте самих каменюк? Вот то-то же! А значит, хоть и нельзя тут, конечно, говорить о бесспорном вещдоке допотопности, косвенным свидетельством со вполне реальными шансами на подлинность считать его всё же можно. И когда канадцы – никак, кстати, не связанные со Скляровым – заявляют, что обнаруженные ими на морском дне у западной оконечности Кубы остатки древнего города разительно напоминают по архитектурному стилю Теотиуакан – это невольно заставляет призадуматься и сложить два плюс два. Подозрительна, правда, заявленная в сообщениях СМИ семисотметровая глубина – как-то чересчур это даже для тектонического провала. Порт-Ройал вон, что на Ямайке, всего на несколько метров под воду ушёл, так что даже без аквалангов местные ныряльщики в нём роются. Но в паре сообщений говорилось о семистах футах, поэтому метры оставим на совести бестолковых журналюг, да поделим заявленную ими глубину втрое. Двести тридцать примерно метров при этом получается. Сотню эту отнимаем, на которую океан с тех пор поднялся, где-то сто тридцать остаётся. Тоже до хрена, обычное землетрясение такого грандиозного провала не учинит, но там камешек расстарался – от него, надо полагать, сейсмическая волна нехилая по всему шарику прошлась. Камешек – это ведь условно, на самом деле там целый рой был. Самый здоровенный в Тихий океан рухнул, а вот пара-тройка помельче, но тоже серьёзных – в Атлантику, и причём один из них – в Карибское море, то бишь практически рядышком с Кубой. Мифы красножопых, кстати говоря, гласят, что в прежние времена какая-то часть Малых Антил единый остров составляла, а раскололась как раз тогда. В смысле – перемычки между ними провалились так, что даже шельфа нынешнего общего у них больше нет. А это – уже глубины, как раз сопоставимые с той, что заявлена для обнаруженного канадцами подводного города. Так что и верить этой сенсации или нет – вопрос пока что именно веры, поскольку раскопки археологические настоящие – дело вообще небыстрое, а уж подводые – тем более. И пять лет может пройти, и все десять, пока более-менее внятная информация о том допотопном городе появится или опровергнется, и дождаться её могут лишь те, кто в нашем прежнем современном мире остался, а я – тут, в глухой античности, и могу лишь тупо верить или не верить. Но на мой взгляд – с учётом всего, сказанного ранее – правдоподобно.

Тут следует ещё и вот какую хрень рассмотреть. Где тот кубинский город и где тот Теотиуакан? Дело ведь даже и не в расстоянии – не так уж и велико оно, если по карте прикинуть. Дело в ландшафтных зонах. Мы ведь о приморской цивилизации разговор этот начали, верно? Затонувшие руины на шельфе – типа тех же багамских – в неё вполне себе вписываются, провалившийся глубже кубинский город – тоже вписывается, а вот сугубо внутриконтинентальный Теотиуакан – как-то не очень. А между тем, если эти канадцы не ошиблись, и единство архитектурного стиля таки имеет место быть, то о чём это говорит? Прежде всего – о единой культуре. Единого государства при этом может и не быть – как у тех же самых классических майя, например, у которых каждый город был столицей своего собственного местечкового государства со своим собственным царьком во главе, и даже союзнических отношений нормальных между ними не наблюдалось, грызлись меж собой почём зря, но культура была единой – и религиозная, и чисто бытовая. Чтобы Теотиуакан был подвластен той кубинской, а точнее – вест-индской Атлантиде – это едва ли, уж очень труден и непривычен для приморских жителей путь через горы, да и коммуникации такие получаются, что хрен там прикроешь их от континентальных гойкомитичей, буде те вдруг партизанить вздумают. Да и на хрена их надо завоёвывать, когда можно просто дружить и мирно торговать? Народ-то, судя по единой культуре, родственный, так что договориться – никаких проблем. А на хрена это явно же родственное допотопным вест-индцам племя вообще в горную долину попёрлось, когда на морском побережье куда больше ресурсов? Ну, во-первых, посреди будущего Анауака своё собственное маленькое море имелось – солоноводное озеро Тескоко, так что было откуда теотиуаканцам водные ресурсы черпать, хоть и не такие богатые, как в настоящем море. Зато буквально под ногами в той долине другой важнейший ресурс валялся – тот самый, без которого в том верхнем палеолите, как говорится, и ни туды, и ни сюды. Вулканов там реально до хренища, и долина изобилует ценнейшим в ту эпоху материалом – обсидианом. Обсидиан этот для излюбленных в том каменном веке ножевидных пластин подходит даже лучше, чем хороший кремень. Так что имело смысл некоторым из тогдашних чингачгуков первой волны не спускаться к морю, а занимать эту внутриконтинентальную долину, очень даже имело. Даже если и овладела в конце концов та платоновская Атлантида металлами, то произошло ведь это тоже далеко не сразу. С верхнепалеолитических каменных орудий она стартовала, и теотиуаканский обсидиан должен был сыграть в её старте далеко не последнюю роль.

Причём, что самое-то ведь интересное, даже с переходом на металлы обсидиан один хрен сохраняет свою полезность. Легко ли, допустим, побриться этой моментально тупящейся медной или даже бронзовой бритвой? Да пускай даже и железной – что же мы, железа этого античного не знаем? Юлька рассказывала, что студенты-историки – те, что на летней археологической практике после первого курса верхнепалеолитические стоянки копают – норовят приныкать себе найденный кремнёвый отщеп и бреются им. Сама она античность в Тамани копала, у них там было два варианта на выбор, но кое-кто из ейных одногруппников как раз другой вариант выбрал и каменный век копал, так парочка из них как раз эти кремнёвые микролиты и опробовала в качестве бритв и осталась ими весьма довольна. А обсидиан в этом плане, как я уже и говорил, даже лучше кремня. Я и сам ведь с этими убогими античными бритвами не заморачиваюсь, а как только въехал в суть того Юлькиного рассказа, так и заказал для себя бронзовую рукоятку с зажимом для пластинок сицилийского обсидиана – вот этой обсидиановой бритвой мой слуга Амбон меня и бреет. Наши, едва увидев и заценив такое дело, тоже аналогичными обсидиановыми бритвами обзавелись. Кроме того, обсидиан ещё и хорошо полируется, и зеркала, например, из него получаются гораздо лучше тех металлических, которые реально получить при старых ещё несовершенных технологиях металлообработки. Даже в Старом Свете они ценятся, хоть и давно уже умеют там делать и очень даже неплохие бронзовые и серебряные зеркала. А уж в древних храмах, где строжайше соблюдаются многовековые священные традиции, пользование обсидиановыми зеркалами – вообще неотъемлемая часть старинных обрядов. Так что полезный это материал и в эпоху металлов.

Тем не менее, есть косвенные признаки и того, что платоновские атланты знали и металлы – ага, вот эти самые допотопные приморские гойкомитичи. И это я не о тексте Платона говорю, если кто не въехал, а о самой натуральной научной археологии. Про так называемых «людей красной краски» слыхать не доводилось? Это уже постледниковая культура чингачгуков Лабрадора и южнее его, где-то шестого тысячелетия до нашей эры. В общем и целом – самая обыкновенная, то бишь каменного века, как и практически все самобытные культуры красножопых вплоть до колонизации Америки европейцами. Но по мелочам есть и отличия. Прежде всего, своё название своё эта археологическая культура получила от красной охры, которой изобилуют все её захоронения. Явление в общем-то известное и широко распространённое, но не до такой же степени! У них не только самих покойников означенной охрой вымазывали, у них и саму могильную яму ей посыпали, а затем и уложенный в неё труп. Обильно его посыпали, не скупясь, так что расходовалось этого достаточно ценного для каменного века ресурса на эти ихние погребальные ритуалы реально до хренища. Прямо бзик у них был какой-то на этой красной охре. Складывается впечатление, что именно она и была для этого племени основным символом этнической самоидентификации, отличающим их от прочих окрестных племён. А ведь по делу-то чем одно племя от другого отличается? Происхождением! И получается, что эта красная охра – намёк на прародину предков этого племени, то бишь на какое-то такое место, где этой красной охры – хоть жопой жри. И если ихняя прародина – не Куба с её краснозёмами, за которые она и прозвана Красной землёй, то где же ей тогда ещё быть?

И тут сразу же возьмём на заметку – Куба богата металлами. Само по себе это, конечно, ещё не доказывает знания металлов его допотопным населением. Но есть и ещё дополнительные косвенные признаки. Кремня в той равнинной части Северной Америки в общем-то хватает. Кремнёвые наконечники стрел были вполне обычны среди чингачгуков даже к моменту прибытия европейцев. А ведь это – боеприпасы, расходники, на которые дефицитное сырьё никто тратить не стал бы. Если кремень не был дефицитом в тех местах даже спустя добрых семь тысячелетий, то мог ли он быть дефицитом для «людей красной краски»? Между тем, все их реально раскопанные каменные орудия – шлифованные. По остроте режущей кромки такое орудие – грубый суррогат бритвенно острого кремнёвого скола, и при наличии кремнёвого сырья это говорит лишь об одном – эти люди банально НЕ УМЕЛИ обрабатывать камень обкалыванием, а учиться этому почему-то не считали нужным. Видимо, тоже в силу той традиции, обусловленной их особым происхождением. Скорее всего, их предкам такой навык не требовался, обходились они как-то и без него, а вот затачивать лезвия тех своих орудий на твёрдом шероховатом камне им приходилось наверняка. Но каких орудий – каменных или металлических?

И ещё тут есть один важный момент. Их шлифованные топоры и наконечники копий вполне функциональны – нормальные предметы повседневного обихода. Но были и другие, функциональность которых, мягко говоря, сомнительна. Например, узкие мечи – по сути дела шпаги – из ростра меч-рыбы. Их там раскопано столько, что другое название этого народа, тоже принятое у археологов – «морские охотники на меч-рыбу». Но много ли толку от костяной шпаги? И стальные-то клинки европейских шпаг иногда ломались при неловком ударе, а тут – куда более хрупкая рыбья кость. Чисто ритуальный предмет, для практического применения не предназначенный? Охотно допускаю. Но ведь ни один ритуальный предмет никогда не возникал сам по себе, всегда имелся вполне практичный и функциональный ширпотребовский прототип. Вот были, скажем, у тех минойских критян маленькие ритуальные двойные секиры-лабрисы, часто золотые и ни для какой рубки не предназначенные – так были ведь и вполне себе функциональные бронзовые, на которые те ритуальные и намекали. Вопрос на засыпку – из какого материала должны были быть функциональные прототипы тех ритуальных костяных шпаг «людей красной краски»?

Но и это ещё не всё. Кроме этих костяных «шпаг» были у них ещё и длинные каменные кинжалы – шлифованные из сланца. Ровный такой клинок строго ромбического сечения, довольно тонкий в поперечнике, тоже абсолютно не функционален – сломается при первом же хорошем ударе. Так мало этого – вместо того, чтобы делать этот кинжал из сланца – ну, раз уж религия или ещё какой-то сдвиг по фазе на позволяет вырезать его из оленьего или лосиного рога – целиком, вместе с рукояткой, как это сделал бы на их месте любой нормальный человек, эти красножопые придурки не ленились вышлифовать вместо рукояти тоненький хвостовик – ага, для всаживания в полую рукоятку. Видимо, на клей в костяную. Давно как-то я смотрел научно-популярный фильм про них – по ящику как раз показывали. Так я тогда в осадок выпал, как увидел эти хрупкие сланцевые клинки с ещё более хрупкими тонюсенькими хвостовиками. У напильников такие делают, а ещё делали у металлических мечей и кинжалов. Сланцевый кинжал у этих шизанутых дебилоидов – ежу ясно, что тоже чисто ритуальный. Но вот из какого материала должен был быть его реальный и функциональный прототип? Хоть пытайте меня, хоть режьте, хоть ставьте к стенке и расстреливайте, но если не стальным и не бронзовым, то хотя бы уж медным!

И ещё возьмём на заметку – храмы майя красились в красный цвет, и наверняка это делалось тоже неспроста, а топоры у них – при наличии и кремня на самом Юкатане, и обсидиана в горах – тоже ведь шлифованные. Так если элитный топор из нефрита крепок и прекрасно затачивается до почти бритвенной остроты, то обычные ширпотребовские из бросового камня – доброго слова не стоят. Лишь от совсем крайней безысходности можно работать столь убогим инструментом – или если, допустим, священная традиция предков другим пользоваться не велит. И что мы наблюдаем в результате? Что два разных народа, жившие в разных местах, одинаково помешаны на красном цвете и одинаково не умеют или не хотят обкалывать кремень или обсидиан, а предпочитают шлифовать дерьмовую мягкую каменюку, затачивая его на другой каменюке – точно так же, как затачивали бы и металлическое лезвие, если бы оно у них имелось. Не из общей ли прародины происходят эти их весьма схожие заморочки?

В платоновском «Критии» цивилизация Атлантиды предстаёт очень похожей на греческую. Но не будем забывать и то, что текст афинского мэтра – пересказ с целой кучи пересказов. Их вроде бы около четырёх, начиная с Солона, который как раз и привёз этот миф из Египта. И при каждом же пересказе, надо полагать, какие-то мелочи перевирались или просто не оговаривались для уточнения отличий, ну и в результате всё недосказанное воспринималось очередным пересказчиком как подобное привычному – ага, греческому. Не будем их за это осуждать – как сумели, так и передали, спасибо им и на том. Мы же, в отличие от Платона, имеем и какую-никакую, а реальную археологическую информацию, пускай даже и косвенную. И вытекает из неё у нас совсем другая картина – платоновская Атлантида вырисовывается в ней цивилизацией мексиканского типа, вроде той же самой теотиуаканской, но только с приморской спецификой и гораздо более развитой. Металлы, похоже, получили в ней такое распространение, что были доступны и низам их социума – иначе как прикажете объяснять утрату всем народом навыков обработки пригодного для откалывания ножевидных пластин от камня вроде кремня и обсидиана? Бритвы, видимо, готовые из того же допотопного Теотиуакана получали, так что самим для себя их делать не требовалось, а для всего остального металл практичнее. Минимум медь, если судить по кинжалам, и минимум бронза – учитывая крито-микенские аналоги, если судить по узким мечам-шпагам.

И цивилизация эта была явно городской. Даже у «людей красной краски» этот нюанс в виде обычая-пережитка прослеживается. В том научно-популярном фильме про них, который я по ящику смотрел, их главная стоянка показывалась, на которой всё племя собиралось. Возможно это было лишь раз в году и лишь на короткое время, когда вблизи от берегов появлялись большие косяки промысловой рыбы – точно уже не помню, какой именно, но скорее всего, трески. Вот на эту рыбалку, когда тем уловом все прокормиться могли, всё племя вместе и собиралось. Жили-то, конечно, и на этой стоянке в привычных вигвамах, но ставились они не абы как, а в ровный ряд, да ещё и на приготовленный для них сложенный из валунов своего рода фундамент. Длинный такой фундамент, общий для всех и состоящий весь из индивидуальных ячеек с индивидуальными входами. Труд в его строительство был вложен немалый, и всё это лишь для того, чтобы пожить «как люди» раз в году и едва ли дольше одного месяца, а скорее – гораздо меньше. Явно же традиция, тоже восходящая к предкам и указывающая на их особость, иначе кто из них стал бы так себя утруждать? И если этот общий для всех длинный фундамент – не ритуальный символ городского многоквартирного дома, то что это тогда?

Аналогичные находки, только не в пример солиднее, встречаются и в Мексике. Особенно они часты у майя. Длинные здания с кучей индивидуальных входов в отдельные помещения весьма характерны для их архитектуры, а один крупный храм на одной из их пирамид – прямо один в один городская многоэтажка. Для жилья они таких строений не возводили, а для священного культа – пожалуйста. А что такое культ, если не средоточие священных традиций предков? И если уж твои предки считаются великими, то изволь им подражать, и не гребёт никого, каким трудом тебе это подражание достаётся. Обязан! Но ещё круче одна из пирамид тотонаков. В смысле, тотонаки ей пользовались, но какая-то часть историков считает, что они её не строили, а унаследовали в готовом виде от своих предшественников, современников ольмеков. Так там вообще каждый из многочисленных ярусов той пирамиды представляет из себя ряд ниш с индивидуальными входами. Сейчас эти ниши пустуют – это конкистадоры постарались в порядке искоренения богомерзких языческих культов. А до них в каждой нише идол обретался – эдакий жилец-квартирант. А в целом ведь получается тоже эдакая своеобразная городская многоэтажка. Если это не традиционное жильё обожествлённых великих предков, то что это?

Таким образом, перед нами предстаёт культура с высоким уровнем городской урбанизации. Куда там до неё тем классическим грекам! Тут финикийские многоэтажные инсулы на ум приходят – вроде гадесских и карфагенских. И эта цивилизация – тоже ведь морская. И ничего удивительного в этом нет, если разобраться. Колыбелью европейского мореплавания стало Средиземное море – относительно спокойное по сравнению с любым открытым океаном и окружённое со всех сторон сушей. Для каботажного плавания вдоль берегов оно удобно, да и отдалиться от берега, потеряв его из вида, не столь уж страшно – даже заблудившись, куда-нибудь, да приплывёшь. Идеальное же место для зарождения и освоения мореходных навыков. А в Новом Свете, да ещё и в допотопные времена, эдаким аналогом Средиземного моря было Карибское. Уровень его, как и всего океана, был тогда на добрую сотню метров ниже, чем теперь, так что многие отмели в нём были в то время островами. И проливы между отделяющими это море от океана Малыми Антилами были поуже современных, а их вулканические вершины – выше над уровнем моря. И сейчас-то они видны издали, не заметить и промазать – это ещё постараться надо, а уж тогда – тем более. Если уж реальные исторические карибы, будучи эдакими викингами Нового света, бороздили его на своих утлых каноэ вдоль и поперёк – ага, дикари дикарями, то что тогда о мало-мальски развитой цивилизации говорить, если само её размещение на островах не позволяет ей обойтись без мореплавания? Тем более что и времени-то на это у неё был – вагон. Ну так и Платон в своих текстах прямо и недвусмысленно указывает на владение атлантами трансатлантическими маршрутами, а косвенно он ещё и на их связи с Египтом намекает. Ведь сами-то исторические египтяне – ни разу не мореплаватели, и тут следует учитывать, что обусловлено это религиозными заморочками, требующими мумификации и погребения всенепременно на родине. Ну никак нельзя было правоверному египтянину сгинуть без вести на чужбине! А значит, и проповедовавшая народу этот культ мёртвых египетская жреческая каста, которая куда древнее самого Египта, едва ли и сама в этом отношении от своего народа принципиально отличалась. Но связи – имелись однозначно.

И весьма любопытна в этом плане карта турецкого адмирала Пири Рейса, что составлена им в тысяча пятьсот тринадцатом году, на которой довольно точно – лишь с незначительными ошибками – показано побережье Южной Америки. Ну так и вдумаемся в расклад. Та Америка ещё только-только открыта, еще только завоёвывается Куба, ещё не исследовано мексиканское побережье, ещё нет в Южной Америке ни одного испанца, ещё только самый краешек Бразилии известен открывшим её португальцам, а у весьма далёкого от плаваний через Атлантику флотоводца Блистательной Порты имеется карта, где показана уже вся обращённая к Атлантике часть материка, да ещё и с реками. Устье Амазонки, правда, показано дважды – тут ошибочка вышла, ну так ведь и сам Пири Рейс честно признаётся, что эта карта – компиляция, выполненная им на основе целой кучи других карт, старинных уже в его времена. Сам он их в библиотеке стамбульской нашёл, от Константинополя ещё византийского унаследованной, а туда ведь ещё в позднеримские времена много чего из Александрийской библиотеки перекочевало. Часть древних карт, послуживших ему первоисточниками, к четвёртому веку до нашей эры относится, часть – ещё древнее. Кто-нибудь верит в то, что эти греки, не знавшие даже реальных очертаний Африки, как и её величины, открыли и исследовали аж Южную Америку? Между тем, не только Южной Америкой ограничивается странная анахроничность карты Пири Рейса. На ней же ещё и прилегающая к Атлантике часть побережья Антарктиды прорисована. Мало того, что этот южный полярный материк только в девятнадцатом веке будет открыт – там это побережье ещё и свободным ото льда показано. И показано довольно точно, согласно современным реконструкциям. Выходит, первоисточник составлен тогда, когда эта часть Антарктиды была в натуре свободна от ледников? По современным исследованиям такой период был до потопа, когда Северный полюс был где-то в районе Гудзонова залива или Гренландии, ну а Южный, соответственно – не в центре, а поближе к противоположному побережью Антарктиды, обращённой к Тихому океану и Австралии. И кто мог составить такие карты кроме мореплавателей допотопной морской працивилизации?

Строго говоря, мы не можем знать, вест-индская ли культура осуществила эти открытия и картографирование или какая-то другая, современная ей. Затопленный ныне поднявшимся океаном континентальный шельф материков велик и обширен, и вовсе не факт, что платоновская Атлантида была единственной приморской цивилизацией. Но вот ведь в чём закавыка. Исследователи карты Пири Рейса установили, что её проекционный центр – в Каире, который расположен рядышком с древним Мемфисом и Гизой с ейными Великими пирамидами и Сфинксом. А значит, авторы карты-первоисточника – всё-таки египетские жрецы. И составляли они её по картам, скорее всего, той допотопной морской цивилизации, что контактировала с их предшественниками непосредственно. А это, если верить Платону и его источникам, как раз евонная Атлантида и есть. Недурно получается для красножопых гойкомитичей?

И ведь даже после полного краха своей цивилизации ихние одичавшие потомки оказались, как выясняется, выдающимися для своих неважных возможностей мореходами. Это я снова об упоминавшихся ранее «людях красной краски» говорю, если кто не въехал. Спустя примерно тысячелетие после расцвета их культуры на Лабрадоре, характерные для них захоронения вдруг откуда не возьмись, то бишь без малейших местных предпосылок, появляются на северных берегах Европы. Это – непреложный археологический факт. А в дополнение к нему – факт генетический. В генотипе потомков североевропейских пиктов – древнейшего, кстати говоря, населения этого северного края Европы – присутствуют и американские гены. То есть чистые пикты, до их смешения с пришедшими туда позднее европеоидами – получается, что потомки тех самых буйнопомешанных на красной охре чингачгуков. Основываясь на этом факте, американские историки уже всерьёз говорят об «американском открытии Европы». И совершено ведь оно на выдолбленных каменными тёслами утлых челноках, которым даже до ранних кнорров викингов – тех, которые через добрых пять тысячелетий открыли наконец Исландию и Гренландию с той же Америкой – как раком до Луны. Недурно для дикарей с каменными томагавками?

И ещё одно косвенное свидетельство контакта платоновской Атлантиды с теми допотопными предшественниками египтян прослеживается. Точнее – с помощью той же платоновской Атлантиды, обеспечившей этот контакт транспортными перевозками. Или кто-то всерьёз полагает, что допотопное население андского высокогорья владело своим собственным флотом на Атлантике? Между тем культурная связь южноамериканских Анд с египетской Гизой несомненна. И даже глубоко её копать не надо – на поверхности она лежит для наблюдательного глаза. Странные удлинённые черепа Эхнатона и Нефертити на их статуях и настенных изображениях припоминаем? А эти высокие головные уборы фараонов, как раз под такую форму черепа и заточенные? Так вот, точно такие же черепа и у некоторых южноамериканских мумий в Андах. Встречаются они и в Мексике, хоть и гораздо реже, и именно в подражание им знать майя свои собственные черепа с детства деформировала. Так сами же по себе эти черепа – ещё не весь факт, а только половинка факта. Другая же половинка – это сходство мегалитической каменной кладки в андском высокогорье и на той Гизе. Я говорю об «инкской» антисейсмической кладке, которая на самом-то деле не инкская, а их далёких предшественников. Культура Тиауанако на озере Титикака, что на боливийском нагорье, официально датируется первым тысячелетием уже нашей эры – ага, по стилю керамики и по радиоуглероду органики. Ну, об адекватности той радиоуглеродной датировки я уже говорил применительно к Теотиуакану. Кострища, мусорные кучи и захоронения – это одно, монументальные каменюки – совсем другое. И с Тиауанако, похоже, та же самая хрень, что и с Теотиуаканом – дикари-гойкомитичи там и там просто пользовались тем, что унаследовали в готовом виде от развитых допотопных предшественников. Ведь по мнению некоторых историков мегалитическим сооружениям Тиауанако не менее пятнадцати тысяч лет! И когда сравниваешь их ярко выраженную и вполне функциональную антисейсмическую кладку с аналогичной, но только уже чисто декоративной – потому как для сейсмически спокойного Египта она и на хрен не нужна – кладкой Храма Сфинкса в Гизе, то как-то не возникает сомнений, кто у кого её творчески сплагиатил. А точнее – кто кого учил монументальному каменному строительству. Стиль архитектуры всего сооружения в целом тут уже вторичен, он уже местными традициями определяется, с которыми малочисленные «понаехавшие» должны были считаться, а вот характер самой кладки – это как раз то самое техническое «ноу-хау», которое от местных культурных традиций никак не зависит и перенимается без возражений. Правда, потом и вырождается за ненадобностью…

Кстати говоря, и у Чанов кубинских мы эти деформированные черепа увидели. А у главного ихнего он был ещё и удлинён, хоть и не настолько, как на тех раскопанных черепах андских мутантов. Видимо, этот – прямой потомок тех древних жрецов андского происхождения. Была ли андская культура Тиауанако частью платоновской Атлантиды – это едва ли. Слишком далеко и слишком высоко, да и что хорошего было в том холодном высокогорье, чтобы его завоёвывать и удерживать? Скорее всего, это была независимая от морской вест-индской державы отдельная региональная культура, поддерживавшая с ней торговые, дипломатические и культурно-религиозные связи. Чтоб выходцы оттуда были в Вест-Индии в очень уж большом авторитете в период её процветания – тоже как-то очень сомнительно. Но всё должно было резко измениться после того камешка. Гиза – она ведь уже по современным сторонам света ориентирована, так что явно уже после того камешка выстроена. А камешек ведь тогда не одни только гигантские цунами вздыбил, он ведь и сейсмическую волну по всему шарику весьма нехилую пустил. Вдоль всех геологических разломов тогда должно было трясти, и перебздеть от этого весь тогдашний допотопный народец должен был не на шутку. Океан не враз поднялся, и остатки той былой культуры тоже не враз деградировали. Какое-то время эта смертельно раненая працивилизация ещё трепыхалась в конвульсиях, пытаясь сохранить всё, что ещё представлялось возможным. А земной эллипсоид вращения перестраивался под новое расположение полюсов, и шарик продолжало трясти. В этих-то условиях и оказались везде страшно популярными андские специалисты по антисейсмическому строительству.

21. Новые веяния

– Берегись, мля! Ну мать же твою за ногу! – я отдёрнул Велтура, прикрывая одновременно цетрой, об умбон которой тут же лязгнула стрела. – Ну вот куда тебя несёт, дурья башка! Не нагеройствовался? Так это тебе уже не красножопые!

– Это точно! – покладисто согласился шурин, когда вторая стрела лязгнула по моему шлему. – Так и будем терпеть это безобразие?

– У тебя арбалет-то для чего? Чтобы таскать лишнюю тяжесть и лезть с мечом наголо в рукопашку? – мы уже успели укрыться от плотного обстрела, и я мог позволить себе немножко побрюзжать. – У нас и так уже один «трёхсотый», и я не собираюсь терять людей почём зря! А тут и ты ещё под стрелы лезешь! Хочешь, чтоб твой отец мне из-за тебя башку открутил? Думаешь, у меня новая вырастет?

– А хрен тебя знает, может и вырастет, – тут же подгребнул меня этот стервец. – Зуб-то ведь у тебя новый вырос…

– Так башка ведь была – а в неё едят, между прочим. Ты видел, сколько сыра я лопал, чтобы этот зуб вырастить? – отшутился я.

Это было ещё в Карфагене. Тёща как-то пирожков с вишней напекла – классно они у неё получаются, да попалась мне в одной вишне косточка, ну а я ж не ожидал такой засады и лопал их с аппетитом – ну и сломал об неё в результате малый коренной. Криула уже хотела хорошенько высечь, а затем сослать на виллу очищавшую вишни от косточек и пропустившую именно эту вишню рабыню, и не так-то легко было отмазать девчонку. Потом и самому пришлось отмазываться, и это оказалось ещё сложнее – тесть собрался египетского дантиста вызывать – чтобы, значит, остаток зуба мне выколотить, да мост с протезом из слоновой кости вместо него поставить. Умеют это в античном мире, и все, кто позволить себе может, так и делают. Но мне-то это, спрашивается, на хрена? Хорошо хоть Велия въехала в расклад и на помощь пришла, и лишь вдвоём с ней мы с трудом уломали ейных родоков не сходить с ума и не мешать мне самому решить возникшую проблему. А то ведь ещё опиум они мне норовили дать в качестве обезболивающего! На хрен, на хрен, наркошей ещё только становиться не хватало! Античная медицина – она ведь такая. Зато эгрегор куда менее зловредный, чем в нашем современном мире. Здесь ведь не только в богов верят, но и в колдунов, и в чудеса, причём именно верят, а не просто увлекаются сплетнями, и верят практически все. И этой верой насыщен эгрегор античного социума, так что делать такие вещи в нём на порядок легче, чем в нашем насквозь атеистическом современном. Боль я унял тогда практически сразу, остаток сломанного зуба выталкивал где-то с неделю, да новый рос недели три – в пути уже окончательно вырос. В общем, из регенерации тоже кое-что, можно сказать, освоил, но со своей башкой таким же манером экспериментировать – увольте, гы-гы!

Смех смехом, да только кое с кем нам тут именно таким манером и приходится экспериментировать. Стоило Васькину выглянуть из-за укрытия, как очередная стрела тут же разлохматила ему гребень на шлеме. Задолбали, мля!

– Заряжаемся! – скомандовал я нашим. – Лучникам не высовываться! – хрен ли толку с того, что у наших испанских стрелков луки уже новые, роговые? Целиться ведь и стрелять лучник только стоймя может, в лучшем случае с колена, и мишень он при этом представляет из себя ещё ту – что ихний, что наш, один хрен. Так наш ихнего подстрелит – хрен с ним, туда ему и дорога, а если ихний нашего? Наших-то за что? На хрен, на хрен, я тут на такие размены не подписывался! Арбалет же тем хорош, что к выстрелу готов, если взведён и заряжен предварительно. Можно даже лёжа стрелять, а это уже совсем другие расклады. Вот так-то лучше! Так – поиграем! Давно всё на тренировках отработано.

– Давайте! – махнул я рукой Бенату и Тарху, когда мы зарядились.

Оба лихача одновременно высунулись, выкрикнули противнику сверхценную информацию о его родословной и сразу же резко пригнулись обратно. Запоздалые стрелы свистнули над их головами, после чего привстали мы с уже приготовленными к стрельбе арбалетами. Целиться как следует времени особо не было – навели как успели, шмальнули и тут же пригнулись. В кого-то, судя по сдавленному стону, кто-то попал, но было кому и ответку нам послать, так что укрылись мы как раз вовремя. Следом наши лучники залп дали и тоже кого-то подстрелили, затем мы перезарядились и снова отстрелялись, и опять кому-то с той стороны не поздоровилось. Точнее – не с той. Не ту сторону выбрали эти неплохие в общем-то ребята, против которых мы еще пару дней назад абсолютно ничего не имели. А теперь вот – если повезёт нам, а не им – перебьём их на хрен. И ладно бы по серьёзному поводу, так хрен там – из-за дурных обезьяньих взбрыков какой-то не в меру амбициозной тупорылой кошёлки…

Это я так о мамаше покойничка Ятонбала, местной верховной жрице Астарты, если кто не въехал. Неприятностей от неё, учитывая случившееся с её дражайшим чадом, следовало ожидать, и их, само собой, ожидали, но не до такой же степени! Короче говоря, покуда мы из-за интриг ейного угрёбка с Чанами и ихними гойкомитичами отношения выясняли, и с Фамеем в тот поход большая часть его сторонников ушла, эта сучка, мля, переворот в городе затеяла! Типа, попытка номер два. Первая-то, после урагана которая, комом вышла, подавили её и компромиссом религиозным уладили, так тогда она теперь – вторую следом. То ли из мести за дражайшего сынулю, то ли въехала, что пертурбация небольшая в ейном храме намечается, в её планы не входящая, но отчебучила – мама, не горюй! Снова кликуш своих зомбированных мобилизовала, да фанатиков с их помощью взбунтовала – заварушка для занюханного захолустья вышла нехилая. Город-то, конечно, хрен ей дали захватить, напарник ведь фамеевский, второй суффет который, тоже не зря свой хлеб с маслом наворачивает, но чуть ли не полусотня «двухсотых» с обеих сторон – шутка ли для мелкого городишки? Выбитые из городской черты мятежники закрепились вокруг храма Астарты, а когда вернувшееся из похода войско Фамея дало им звездюлей и там, остатки закрепились в самом храме. Хрен ли это за крепость, этот храм, если чисто по-военному рассуждать, тупо на приступ войско послал, да и делов-то всех на полчаса максимум. Но то в теории, а на практике – никак того не можно. Храм – святое место, и брать его приступом как вражескую крепость хрен какой добропорядочный финикиец подпишется. Особенно – провинциальный, набожный до усрачки. На это-то, естественно, и рассчитывала эта горе-революционерка теократическая, да только вот одного досадного пустячка не учла. Вернее – двух. Наших испанцев и союзных чингачгуков. Ни мы, ни они – ни разу не финикийцы, и нам с ними на святость того храма – ну, не то чтоб совсем уж насрать, но и не шибко-то напрягает. Есть занятый противником объект, который надо от означенного противника очистить, по возможности щадя сам объект и не участвующую в мятеже часть мирняка – вот так для нас формулируется задача. А наше дело – солдатское, наклюнулась задача – надо исполнять.

Засевшие там зомбированные фанатики – не проблема. Военная подготовка у них чисто ополченческая, и любому нашему бойцу-профессионалу такой ополченец – так, на один зуб. Проблема в умелых вояках храмовой стражи, привыкших подчиняться своей верховной и теперь героически защищающих храм. В этом – их предназначение и смысл их жизни, и хрен ли толку с того, что в мятеже они, строго говоря, не участвовали? Сейчас эти бойцы – с ними, и теперь мы это можем исправить только хирургическим путём – ага, с летальным исходом. А ребята они серьёзные, хорошо подготовленные, и выбить их, не положив взамен столько же своих – задачка ни разу не тривиальная. По причине святости для финикийцев этого места мы не можем применить здесь наши кулеврины, которые его неизбежно заметно попортят, а пулевой полибол малоэффективен против одоспешенного противника, да ещё и прикрытого храмовой оградой. Он, конечно, здорово поддержит нас стрельбой, когда мы пойдём на приступ, но не следует ожидать от него слишком многого. Мля, ну попадись мне только эта гнусная стерва! С Фамеем предварительно этот вопрос мы обкашляли и пришли с ним к полному взаимопониманию – живая она нам не нужна. А поскольку осудить и приговорить к казни или к вечному изгнанию саму верховную жрицу Астарты – дело для финикийцев практически немыслимое, будет лучше для всех, если она героически падёт на своём посту. И конечно же, совершенно случайно. Мы не хотели, оно само так выйдет ненароком. Вот повыбьем защитничков и организуем случайность…

– Ну ты-то куда лезешь! – одёрнул я Аришат, облачившуюся в какой-то левый и наверняка церемониальный кожаный панцирь с тонкими чеканными медными бляхами и такие же браслеты – мля, ещё одна героиня! Типа, воительница-амазонка, гы-гы!

– Надо поговорить с ними!

– Ты уже пробовала! Забыла, чем кончилось? Так это тебе ещё очень повезло!

На самом-то деле её наверняка просто пощадили – я бы, например, на их месте хрен промахнулся с такой дистанции. Но и воткнувшаяся в землю аккуратно ей под ноги стрела весьма ведь недвусмысленно намекала, что щадить до бесконечности её не будут, и переступать обозначенную стрелой черту ей всё-таки не рекомендуется. Ну, спасибо хоть, предупредили – вряд ли это сделано по приказу верховной, которая была бы только рада избавиться от молодой соперницы. Она ведь тогда едва сумела улизнуть из храма, когда его мятежники заняли, и за ней даже погоня была. Так что, скорее всего, это какой-то из храмовых бойцов по собственной инициативе, которую едва ли одобрила бы верховная. Оценил её попытку решить дело миром, без лишнего кровопролития, ну и сам ответную любезность оказал. И не внять столь любезному предупреждению было бы глупо…

– Но я должна спасти людей! – не унималась финикиянка. – Это ведь мой храм, понимаешь?

– Ещё не твой. Будет твой, если ты доживёшь до этого момента. Ты сделала, что могла, а теперь – предоставь это дело нам.

– Я хочу помочь!

– Вот и прекрасно! Иди в тыл, куда не долетят стрелы, и помоги нам оттуда.

– И чем же я вам оттуда помогу?

– Послужишь нам эдаким живым знаменем. А главное – даже не нам, а твоим же соплеменникам, дабы поняли ситуацию правильно и не нервничали понапрасну. Там ты нужнее – объясни им всем, что изменница интересам города не может оставаться его верховной жрицей. А посему – иди на хрен и не путайся у нас под ногами, – последнюю фразу я проговорил, конечно, по-русски, но таким же важным и торжественным тоном, как и предыдущие по-финикийски, так что Хренио и Велтур едва не заржали.

Уфф! Спровадил наконец эту амазонку недоделанную! А то сперва Акобал со своей матроснёй, потом эта! Моряки-то, откровенно говоря, лишними не были бы – тоже ведь недурно обучены на случай схватки с пиратами. Так меня ведь и вояк наших класть жаба давит, а уж мореманов акобаловских – тем более. А кто нас домой через Атлантику доставит? А там ведь дом, там семья, там остальные наши и там намечаются большие и серьёзные дела, к которым нам надо обязательно успеть, и застревать в этой вест-индской дыре я не собираюсь. Выполним стоящие перед нами задачи – и до дому, до хаты. Что ещё два полибола нам сюда доставили – это молодцы, пригодятся, а вот в атаке геройствовать и головы свои почём зря складывать – этого не надо. Массовку нам здесь и гойкомитичи наши союзные в лучшем виде обеспечат. Ну, мореманов я взад отослал, Аришат эту не в меру воинственную – тоже. Наконец-то можно спокойно заняться своей работой!

– Все готовы? Пулемёты!

Частый свинцовый град из трёх полиболов здорово осложнил жизнь лучникам противника, зато здорово облегчил её нам. Теперь мы уже стреляли куда прицельнее, чем прежде, да и наши лучники смогли наконец заняться своим делом с чувством, с толком и с расстановкой. Нет, что-то сделать та сторона всё-таки отчаянно пыталась. Рухнула, словив по стреле, парочка зазевавшихся чингачгуков, выругался и один из наших турдетан, когда ещё одна стрела оцарапала ему плечо, пара стрел звякнула об щиты. Но мы тем временем уполовинили число противостоящих нам стрелков, и оставшимся-то стало как-то сразу не смешно. Так, тут ещё один! Укрываясь от пуль полибола за слишком узким зубцом стены, финикиец загородил щитом такой же узкий промежуток между зубцами и понадеялся, что этого достаточно. Я аккуратно прицелился, вычислив расположение его тушки за щитом, и плавно выжал спусковой рычаг. Есть! К моему подранку кинулись двое его соседей, и одного из них тут же завалил Васкес, а Велтур сшиб шлем с башки второго, и думаю, что и нехилый фингал ему обеспечил. Тоже недурно! Ещё одного уложил и кто-то из наших лучников, пока мы перезаряжались. Мля, ну вот всем хорош мощный тугой арбалет, но этот его взвод «козьей ногой» загребёт же дохлого! А для гладкоствольной «перечницы» слишком далеко, хрен попадёшь отсюда. Если бы был нормальный нарезной револьвер! Нет, как вернёмся и разгребёмся с текущим срочняком – все мозговые мощи на решение проблемы капсюльного состава! Загребла эта грёбаная архаика! Револьверы – хотя бы уж капсюльные для начала – нужны как воздух! Ну а пока – чем богаты…

После залпа, вывевшего из строя ещё двоих храмовых лучников, я решил, что пора. Может, один там ещё и уцелел, да зомбики ангажированные луки убитых похватали, но хрен ли это за стрелки? Перед смертью не надышишься! Я махнул рукой вождю наших красножопых, тот проорал чего-то боевое своим чудам в перьях, и толпа гойкомитичей с рёвом понеслась к стене. Мы рванулись следом за ними, стараясь не отставать.

Где-то с пяток чингачгуков рухнули от нестройного залпа стрелами и копьями – эти орясины-фанатики сами же и оставили себя без длинномерного оружия, а сколько там у них хороших мечей? Далеко не у всех ведь ополченцев мечи имеются, у многих вместо них секиры и палицы, серьёзного преимущества перед дубинками дикарей не дающие. Ну, кто-то пускай и возьмёт даже мечи убитых нами вояк – так с ними ж ещё обращаться надо уметь. Подбежав к стене вплотную, красножопые и сами метнули свои дротики и кого-то ими завалили, потеряли несколько своих, пока карабкались на стену, а потом на парапете началась мясорубка, и падать начали вперемешку – и те, и эти. А когда и мы взобрались следом за ними, нашим мечам работы там уже и не осталось.

А вот во дворе храма нашим туземным союзникам пришлось очень несладко. Там финикийские мятежники сумели организовать некое подобие правильного строя, и это сразу же сказалось на ходе боя. Ну, поначалу, пока мы ещё только осматривались и в обстановке этой разбирались. А потом мы зарядились и зашухерили этим ухарям ихнюю малину из арбалетов. Хрен ли нашему арбалетному болту, да ещё с такой смехотворной дистанции, этот щит? Бенат и ещё двое наших турдетан метнули свои саунионы и тоже проредили эту горе-фалангу, после чего уже гойкомитичи смяли её окончательно. А уж в поединках-то они и сами с усами – даром, что металлов не знают. Без щитов им, конечно, приходилось нелегко, но тут уж и мы с нашими испанцами спрыгнули во двор – стена-то невысокая, одно название.

Только закинул за спину на ремне арбалет, да ухватил подвешенную к поясу цетру – ухарь с палицей на меня несётся, размахивает ей бестолково и орёт что-то лишь немногим тише паровозной сирены. Кто же таким манером об атаке своей противника предупреждает? Шипы у него на охреначнике, правда, серьёзные, щит пробить могут, да только с чего он взял, будто я под прямым углом его удар приму? Ну как малый ребёнок прямо! Цетру я подставил, естественно, сикось-накось, сведя этот его богатырский удар на рикошет, а уж меч ему в брюхо ткнул и вовсе на автопилоте. Даже и неудобно как-то получилось – ведь бестолочь бестолочью. И какого хрена, спрашивается, таких на подвиги тянет? Работой тяжкой в Эдеме никого не изнуряют, налогами никто не душит, с голоду никто не опух – транзитной торговлей город живёт по большому счёту. Работал бы себе спокойненько по своей специальности, прожил бы ещё долго и счастливо. Ну чего людям неймётся, спрашивается? Второй посерьёзнее оказался – с мечом, да ещё и более-менее наблатыканный – ну, для этого захолустья. По-деревенски им не размахивает, да и щитом прикрывается – типа, бывалый. Ну, раз бывалый – мы тоже с понятием. Раскрываюсь как бы невзначай, этот д’Артаньян хренов с торжествующим воплем распрямляется в выпаде, я отбиваю его клинок сильной частью своего, у того глаза на лоб от неожиданности – вот он, стереотип античного фехтования! Пока он глазами хлопал, я использовал отбив вместо замаха и полоснул его клинком по кадыку. Свежеиспечённый покойник грузно осел – ага, уноси готовенького. Кто там следующий?

Следующей оказалась шмякнувшаяся мне с размаху в цетру бородатая башка – уже отделённая от туловища. Оглядываюсь – Тарх скалится, довольный как слон. Орёл, мля! Щит за спину на ремне закинут, вся защита слева – широкий кожаный напульсник на руке, одним мечом только и орудует. Типа, учитесь у профессионала – гладиатор есть гладиатор, без понтов шагу не ступит.

– Probatum est! – одобрил я его действительно мастерскую работу. Мне ж разве в падлу похвалить хорошего специалиста? И сам же человек похвалой доволен, и работа у него тогда ловчее спорится.

А справа тем временем Бенат мой фокус со средневековым фехтованием «меч на меч» повторил, но куда виртуознее – вот что значит природный самородок! Не просто удар парировал, а ещё и с закруткой, отчего его противник клинок свой выронил, а мой главный бодигард ему краем цетры в челюсть, да пинка в брюхо, а как тот согнулся – вот тогда кельтибер и показал класс рубки, отмахнув ему башку наземь, чтобы ни в кого не отлетела. И тоже скалится довольный – не зря ему новый меч нашего образца подарен. Ну, я ж разве спорю? Тоже молодец, золотые руки, приятно с такими людьми работать. Пока Бенат рисовался, наш испанский мент – тореадор, мля – проткнул молодецким выпадом бородача с секирой, Велтур срубил героического зомбика с копьём, а на меня ещё одно чмурло зомбированное наброситься попыталось – вообще с дрекольем. Ну, дрын евонный я сильной частью клинка отклонил, да раздвоенным набалдашником рукояти в лоб ему засветил – клинком этого неумеху протыкать даже и совестно как-то показалось. Впрочем, толку от моей совести немного вышло – от судьбы хрен уйдёшь. Я тут ещё и не решил даже, чего с ним дальше делать, как его тут же один из наших красножопых копьём продырявил. Кысмет, мля! В общем, поразмялись маленько для восстановления тонуса.

Двор и пристройки были уже зачищены, уцелевший мирняк выгонялся наружу, где с ним Фамей уже разбираться будет, наши чингачгуки местами уже и мародёрством по мелочи занялись, что на войне принципиально неизбежно – ну, спасибо хоть, сами трупы в чисто гастрономических целях разделывать не начали. Я ведь уже говорил, кажется, что водится за ними такое? Ну а у входа в сам храм скучковались двое фанатов и один профи из храмовой стражи. Я даже узнал его – старшой ихний. Зомбики эти героические рожи корчат, мечами размахивают – типа, не подходи, покрошим на хрен в капусту, ну а этот – стоит себе расслабленно и глядит тоскливым и всё понимающим взглядом. Он уже, ясный хрен, весь расклад заценил и все шансы просчитал – и за себя, и за нас. И когда я знаком остановил наших хреново вооружённых чингачгуков, дабы не гибли понапрасну, его это не удивило. Он и сам на моём месте сделал бы то же, к чему склонялся я. Что ж, не будем обманывать ожиданий ветерана – я кивнул шурину и Хренио, которые уже взвели свои арбалеты. Оба, не сговариваясь, уложили зомбиков…

– Ты не обидишься, если я предложу тебе сдаться? – спросил я храмового вояку.

– Не обижусь. Но ты же понимаешь, что я не могу бросить оружие?

– Оставь его себе и иди – ты исполнял свой долг, и к тебе ни у нас, ни у Фамея, нет никаких претензий.

– Благодарю тебя, но – не могу. Ты ведь сам сказал про долг, а он должен быть исполнен до конца. Мои люди исполнили его, я – ещё нет.

– Храм никто не осквернит и не разграбит, – заверил я его.

– Слово Тарквиниев, – подтвердил Велтур. – Клятва перед богами нужна?

– Не нужна. Но разве в этом дело? Я давал СВОЮ клятву и обязан сдержать её, – страж прислонил к дверному проёму свой щит, снял и поставил у ног шлем и расстегнул застёжки панциря, который тоже снял и прислонил к щиту, после чего снова выпрямился в проёме с одним только мечом в руке – не в фехтовальной позе, а встал прямо, облегчая нам свой расстрел. – Это всё, что я могу сделать без урона для своей чести…

– Жаль, что так вышло. Но ты прав – иначе нельзя, – признал я. – Только вот что ещё – ты ведь командовал своими людьми?

– Какое это теперь имеет значение?

– Для меня – имеет. В стране, из которой я родом, есть один старинный обычай. Когда расстреливают не рядового бойца, а военачальника, достойного уважения, то в знак особого почёта ему позволяют самому командовать своим расстрелом.

– Достойный обычай, – одобрил финикиец, поразмыслив.

– Раз так – я жду твоей команды, почтенный.

– Благодарю тебя. Тогда – заряжай…

Я взвёл арбалет и вложил в желобок болт.

– Ты будешь молиться богам?

– Какой в этом смысл? Они и так всё видят. Вот лежат мои люди, и я должен присоединиться к ним. Целься!

Я тщательно навёл арбалет, целясь в сердце, и кивнул ему в знак готовности.

– Давай – присоедини меня к ним!

Мой болт прошил его навылет, но он ещё ухитрился кивнуть мне напоследок прежде, чем осесть наземь – так и не выпустив из руки меча…

– Никому не трогать его оружия! – распорядился я. – Его похоронят с ним!

Вождь наших гойкомитичей кивнул в знак понимания и перевёл своим. А мы устремились внутрь храма. От арбалетов в тесноте мало толку, и мы даже взводить их не стали – просто закинули за спины и достали наши кремнёвые «перечницы». Фамей просил нас не шуметь в их святом месте, и мы не взяли с собой на это дело наших кулеврин, но о наших трёхстволках он не вспомнил, а я не стал напоминать. Вся храмовая стража лежала во дворе, но в переходах храма ещё могли находиться зомбированные фанатики, а на хрена нам лишние потери? Лучше ведь перебздеть, чем недобздеть, верно? От лёгкого ручного огнестрела – разве ж это шум по сравнению с артиллерией? Чем мечом от этих зомбиков отмахиваться, лучше уж классическую бродилку-стрелялку им устроить.

Бродилка-стрелялка вышла жиденькой – мы гораздо худшего опасались. Так, пара зомбиков только нарисовалась в коридорах, которых мы с ходу завалили. Основная масса всё-таки ограду и двор храма обороняла, где и честно полегла. Провинциалы-с! Из глубины храма доносились музыка и пение – там явно проводился какой-то обряд, и мы двинулись туда. Вызывания верховной каких-нибудь потусторонних монстров или демонов мы, конечно, всерьёз не ожидали – успешного по крайней мере, но тут ведь уже было дело принципа. Мятежница и изменщица должна быть низложена, и не хрен ей теперь обряды тут проводить. Утратила она на это право, скажем так. А посему, наша задача – пресечь до передачи полномочий новой законной верховной, которую я, вдобавок, неплохо знаю. И вот, наконец, мы добрались до главного храмового святилища. Раньше-то нам как-то не доводилось – передком своим жрицы Астарты служат своей богине в своих кельях или в храмовом саду, так что впервые мы внутри самого храма оказались. Тёмный зал, только несколькими масляными светильниками освещаемый, какие-то религиозные фрески на оштукатуренных стенах, которые разглядывать некогда, да и незачем – не за этим же мы сюда явились. Ещё один зомбик попытался тут нам дорогу заступить, но свинцовой пуле насрать на религиозный фанатизм, так что присоединить его к прежним особого труда не составило. Ещё две жрицы – не из тех, которые передком богиню чтут, а чисто храмовые лахудры-прислужницы – и сами отскочили к стене зала, явно не намереваясь жертвовать жизнью за их священный обряд. А в глубине тёмного зала верховная ведьма стояла перед коленопреклонённой молодой, явно с целью посвящения её во что-то. Молодую я опознал по описанию Аришат – как раз та её соперница, которая ублажала покойничка Ятонбала вместо неё. Успела верховная посвятить её в свои заместительницы и преемницы, как я догадываюсь, или нет – дело сугубо ихнее, а меня – ни разу не гребущее. Как говаривал то ли некий очень революционный товарищ Дыбенко, то ли некий не менее революционный матрос Железняк, караул устал, мля!

– Ну и почём тут опиум для народа? – поинтересовался я чисто риторически, а посему – по-русски. По-финикийски им слишком долго пришлось бы разжёвывать суть вопроса, а надо ли это трупам? Ведь оставлять их в живых никто не собирался.

Сперва я навёл «перечницу» на вновь посвящаемую, которой не судьба вкусить плюшки от повышения по службе. Смазливая, сучка, даже жаль, но – увы, не ту сторону она выбрала. Пуля вышибла из неё мозги, и она свалилась на площадку перед алтарём у изваяния богини. Кажется, ихняя захолустная Астарта всё ещё не брезгует человеческими жертвами? Вот и пущай принимает первую. А сейчас мы её напоследок и второй угостим, дабы богиня насытилась – ведь Аришат твёрдо намерена осуществить реформу культа, а на сытый желудок Астарта отнесётся к этому, надо полагать, поблагосклоннее. Сытые – они всегда добрее и покладистее. По справедливости нам следовало бы и изваянию этой богини-людоедки свинцовую пилюлю в морду лица влепить, но мы ведь обещали храма не осквернять, а шурин даже и слово Тарквиниев дал. Неважно, что уже покойнику, слово Тарквиниев свято и нерушимо само по себе. Заменит новая верховная эту статую новой в ходе реформы культа или эту по новой переосвятит – это уж ей самой решать. Замершая в ступоре старая верховная в молодости наверняка тоже была эффектной бабой, да только с тех пор прошло немало лет, да и не играло это уже никакой роли. Ей я тоже прицелился в башку и спуск выжал без малейшего сожаления…

Не солдатское дело – женщин убивать? Ну, во-первых, не женщин, а стерв, да ещё и первостатейных стерв. Нормальная баба разве станет подобной хренью заниматься? Это – мужские дела, и со всякого, кто влез в них, и спрос соответствующий, невзирая на пол и прочее. А во-вторых, мы сейчас и не солдаты, точнее – не армейские солдаты. Мы сейчас – спецназ, которому не всегда чистыми делами заниматься приходится. Политика – вообще дело грязное, хотя и нужное. Место ведь для Аришат нужно было от преступной старой карги освободить? Или она сама должна была кинжалом ей глотку перерезать? А соперница ей на хрена, спрашивается? Самой ей её грибами не того сорта кормить, что ли? Классное было бы начало правления новой верховной, собравшейся гуманизировать свой культ! Нет уж, лучше мы сделаем за неё эту неприятную работу. Мы ведь здесь чужаки – приплыли, набедокурили, да и уплыли по своим делам обратно, а ей здесь жить и править храмом. Ей и так тут столько разгребать! И довольно об этом, ладно? Самому тошно!

– Астарта сама поразила громом и молниями угодные ей жертвы! – разжевал я по-финикийски перепуганным лахудрам-прислужницам. – А теперь – обе марш во двор! Встречайте вашу новую верховную, которая решит, как вы будете жить дальше.

Во дворе уже распоряжался Фамей, назначая новую храмовую стражу. Аришат осматривала заваленный убитыми двор, и энтузиазма в её взгляде не просматривалось.

– Вот теперь храм – твой, – сказал я ей, толкнув к её ногам склонившихся перед ней прислужниц. – Мы тут, правда, немножко намусорили. Я надеюсь, ты распорядишься, чтобы за нами прибрались?

У её отца-суффета проблема наметилась посерьёзнее, нехилым конфликтом с союзниками чреватая. На войне ведь как? Что с боя взято, то свято. А взяли наши чуда в перьях оружие перебитых мятежников и храмовой стражи – ну, за исключением оружия расстрелянного мной ихнего старшого, которое я запретил трогать, и теперь Фамей вёл жаркий спор с их вождём, предлагая тому взамен стеклянные бусы и цветные ткани – мля, старый прожжённый политик, а элементарнейших вещей понимать не хочет! Так прямо и отдадут ему красножопые взад превосходнейшее железное оружие, ставшее их законными трофеями по священному праву войны, за какую-то хрень! Поздно уже пить «Боржоми», если почки отказали, гы-гы! Когда вождь наотрез отказался принять взамен оружия даже вино, до которого эти чингачгуки столь охочи, суффет вовсе впал в ступор – больше предложить дикарям интересного для них ему было абсолютно нечего. Только бы он не занервничал, да глупостей сгоряча не наделал…

– Только не горячись с ними, почтеннейший! – предостерёг я его. – Это оружие храмовой стражи сильно священно?

– Да, оно освящено на алтаре богини, и его могут носить только воины храма.

– Тогда объясни это им и дай взамен другое, но тоже очень хорошее, не хуже этого. Тогда они поймут и согласятся.

– То есть как это – дай им оружие? – опешил Фамей. – Не переутомился ли ты после тяжёлого боя?

– Не настолько, чтобы не понимать, о чём говорю. Зато – достаточно, чтобы не рваться в следующий бой – уже с ними. Разумно ли будет ссориться с союзниками из-за нескольких мечей, щитов и копий?

– Ну, так уж прямо и нескольких! А луки со стрелами? И потом, мы им оружие даже не продаём ни под каким видом, а ты говоришь – дай. Мыслимое ли это дело?

– Что не продаёте оружие – это правильно делаете. Нельзя им хорошее оружие продавать. А вот награждать хорошим оружием отличившихся на службе твоему народу и городу – можно и нужно. Ну так и положи начало этой доброй традиции сам, раз уж ты не смог предотвратить захвата.

– Ну, если только так, – суффет тоже уже прокачал ситуёвину и тоже въехал, что другого приемлемого решения нет. – Но ты говоришь – хорошее им дать? Не жирно ли это будет для дикарей?

– Ты ведь не хочешь, надеюсь, оскорбить их неравноценным обменом? Это вряд ли улучшит твои отношения с ними. Не жадничай, Фамей, в таком деле скупиться нельзя. Дай им оружие из числа привезённого вам Акобалом – ваше местное, ты уж не обижайся, дерьмецо ещё то, и они это заметят.

– Да они ведь и обращаться с хорошим оружием не умеют! – сварливо буркнул включивший купчину финикиец. – Заржавеет оно у них всё равно и через год не будет ни на что пригодно!

– А ты прикажи своим людям научить их правильному обращению с железом – как чистить, как смазывать, как точить – всему пусть научат. Не скупись, почтеннейший, награждать – так награждать!

– Ну, может быть, ты и прав, – политик в суффете Эдема, похоже, всё-таки начал брать верх над торгашом. – Но дело ведь даже и не в цене – хорошего привозного оружия у нас просто мало!

– Теперь каждый год к тебе будут прибывать уже два корабля, а не один, как это было раньше. Пока – два. Позже, через несколько лет – возможно, что и побольше. На них можно перевезти гораздо больше товаров. Какие ты закажешь – такие и привезут. Оружие – так оружие, – утешил я его.

Пока Фамей улаживал чуть было не разразившийся конфликт с красножопыми и договаривался с ними о справедливом размене их трофейного оружия на равноценное, меня этот случай над куда более глобальным вопросом призадуматься заставил. Точнее – вернуться к размышлениям над ним.

Ещё когда мы с Чанами воевали, да на улицах их селения дикарям ихним кровь пускали, то Хренио в такой раж вошёл, что даже выкрикнул «Santiago Mataindios!» – я уже настолько привык к тому, что с нами он давно уж говорит по-русски, что даже как-то и не сразу въехал, что кричит-то он не на латыни, в которой мы все помаленьку упражнялись с Тархом, а на современном испанском. «Сантьяго, порази индейцев!» – вот, что буквально это означает. Потом, когда мы с Чанами замирились и во время переговоров биваком там стояли, наш испанский мент просветил нас с Велтуром, в чём тут порылась собака. У него, оказывается, один из предков конкистадором был. Не капитан-генералом и не капитаном, простым рядовым солдатом. Кубу с Веласкесом завоёвывал, потом – Мексику с Кортесом. Подвигами великими не прославился, карьеры военной не сделал, баснословных богатств не награбил, шикарной асьенды с толпой индейцев тоже как-то не удостоился, но был на хорошем счету и кое-какие деньжата всё-таки нажил и сумел их не растранжирить, так что вернулся домой не нищим, а вполне даже себе – для своего родного баскского захолустья, конечно – солидным и уважаемым человеком. Во всяком случае, в роду им гордились. А тут – тоже Куба и тоже бой с индейцами, и тут уже чисто по ассоциации Васкес вспомнил о предке, ну и прорвало его. А прорвав – понесло. Загорелся он вдруг идеей колонизации Кубы. Нет, в принципе-то идея эта у нас давненько уже в воздухе витала, и поговаривали мы уже на эту тему не единожды и не дважды, но – именно в принципе, то бишь сугубо теоретически. Мысля-то соблазнительная, но когда и какими силами её реализовывать? Поэтому я и тогда значения этому не придал – какая тут в звезду колонизация? У нас же и метрополии-то ещё нет ни хрена, её саму ещё завоёвывать, да обустраивать предстоит, и проблем при этом наверняка будет выше крыши. А этот наш кабальеро хренов, мля, о заокеанских колониях тут уже размечтался, гы-гы!

Теперь же, глядя на едва не состоявшееся безобразие, я – и тоже по ассоциации – припомнил и те разговоры уже гораздо серьёзнее. Ведь хорошо, предотвратили мы таки наметившийся конфликт. А что, если бы не удалось? Что, если бы эдемские финикийцы вдрызг рассорились даже с дружественными ихнему городу гойкомитичами? Как бы тогда отреагировали на это нейтральные, не говоря уже о недавних супостатах? Это только для нас Эдем – замшелая дыра, а для них – целая сокровищница, битком набитая ценнейшим добром. Что, если бы чингачгуки поднялись вдруг все и взяли город в осаду? Реально ли в этом случае отсидеться за его стенами? Ой, что-то я сильно сомневаюсь! Хрен ли это за стены? Ведь голимая же необожженная глина! Обколоти с неё штукатурку в дождливый сезон, и оплывёт эта стена на хрен после первого же хорошего ливня! Примерно это мы и наблюдали после того урагана незадолго до заварушки с Чанами – так то были ещё мелкие локальные разрушения из-за небрежного оштукатуривания при строительстве, специально же ту штукатурку никто не повреждал. А в случае осады города красножопые ведь целью такой зададутся и всерьёз этим займутся. На соплях же всё сделано в этом вест-индском Эдеме, откровенно говоря. Ведь даже с чисто исторической точки зрения рассудить – вот он, какой-никакой, а всё же город средиземноморских колонистов. Ну и где хоть какие-то его внятные археологические следы в нашем современном мире? Нету их, хоть в лупу их разыскивай, хоть в мелкоскоп. О чём-то это говорит?

Нет, ну по технике-то дела всё объяснимо. Стоит городу пасть, как в первый же год в нём не останется ни одного металлического предмета и ни одной стеклянной бусины – всё соберут дикари. Землю просеют, но соберут, ведь для красножопых это редкостные сокровища, которые теперь уж хрен откуда раздобудешь. Медь и бронза за века сточатся, железо проржавеет в труху, стекляшки все разойдутся по захоронениям именитых чуд в перьях, деревяшки сгрызут термиты, а глина оплывёт. За два с лишним тысячелетия могут сохраниться только камень и керамика. Но из камня здесь никто и не строится, да и этой керамики – с гулькин хрен, тыквенными сосудами в основном пользуются. Все крупные черепки красножопые тоже старательно соберут – пригодятся им в хозяйстве в качестве скребков, а мелкие ничем не будут отличаться от тех, что спустя века оставят после себя уже знакомые с керамикой земледельцы-араваки. Так что с этим всё более-менее понятно, и не об этом речь.

Речь о том, что абсолютно ненадёжно положение этого слепленного на соплях финикийского Эдема. Легкомысленный он весь какой-то, несерьёзный. А вместе с ним не очень-то надёжным выглядит и трансатлантический «наркотрафик» наших нанимателей Тарквиниев, для расширения которого мы сюда и посланы. Основные доходы клана будут связаны с американскими табаком и кокой на ближайшие пятьсот лет, а за эти пятьсот лет мало ли, чего может случиться с этой занюханной финикийской колонией? Слишком уж зыбкий это фундамент, чтобы на него можно было полагаться в планах, рассчитанных на века. А значит, Хренио прав. Своя собственная колония в Вест-Индии Тарквиниям нужна. Не сей секунд, конечно – сей секунд физически не потянем ещё и это. Но на перспективу, когда мы уже и метрополией нормальной обзаведёмся, надо будет на сей счёт хорошенько помозговать. И конечно же, наша колония, когда у нас дойдут до неё руки, должна быть подобротнее этой финикийской перманентной времянки. Это ж рассказать кому – так хрен поверят, что можно вот так жить на одном и том же месте уже не одно столетие, но так и не удосужиться отстроиться капитально, в камне. Ведь даже земледелие – и то забросили, зерно кукурузное у красножопых за морем покупают. Раздолбаи в этот заокеанский Эдем стеклись – торгаши и искатели лёгкой жизни. Оттого-то и боятся они даже дружественных городу чуд в перьях железным оружием вооружать, что ни своего хорошего оружия за эти века производить так ни хрена они и не научились, ни укреплений нормальных соорудить не сподвиглись. Лень им было всем этим заморачиваться. Так важные дела не делаются.

Совсем не такой должна быть полноценная колония. Серьёзнее и основательнее надо. Хороший порт нужен, и обязательно с приличной судоверфью. Разве это дело, когда только мелкие примитивные гаулы строятся типа рыбацких баркасов? Вот случись чего – так эдемцы даже и эвакуироваться обратно в Средиземноморье не смогут – не на чем им. Карибское море на ихних утлых посудинах ещё можно пересечь, но никак не Атлантику. И что-то, когда я призадумываюсь, чем же в реальной истории кончил этот финикийский город, мысли у меня на сей счёт уж больно нехорошие возникают. Первая волна араваков, сейчас пока ещё Малые Антилы осваивающая, доберётся ведь в конце концов и сюда. И поэтому наша колония обязательно должна будет иметь настоящую каменную крепость. Не обязательно такую, как в Карфагене, ведь осадных машин у гойкомитичей-то нет и не предвидится, но и не это глиняное эдемское убожество, которое, если постараться, так и копьями раскурочить можно. Хотя с местными дикарями один хрен собачиться не надо. Эдемцы-то с ближайшими только ладят, а у прочих, кто подальше, рабов ловят. Неумно это – и рабы бестолковые, к работе непривычные, и отношения с их племенами хреновые, а они ведь и переселиться могут, внезапно став соседями. Без рабов – хотя бы для тех же рудников, плантаций и строительства – в этом мире не обойтись, но мы тогда уж лучше у ольмеков их купим – и не соседствовать с ними, и работнички эти ольмеки куда лучшие, а жизнь у них там под властью «родных» царьков и жрецов такая, что наша эксплуатация по сравнению с той их едва ли напряжёт. Особенно, если прямо целыми семьями их оттуда вывозить. Заодно и продовольственную автономность колонии обеспечим, а то ну не дело это – от подвоза жратвы всецело зависеть. И не только растительной жратвы это касается – ольмекам ведь и какое-никакое животноводство уже знакомо. Управятся с европейской скотиной, если научить, и охотиться на неё по дикарской наивности уж точно не станут. В перспективе надо будет здесь нормальный античный город развивать.

Здесь – это в широком смысле, то бишь на Кубе. Но остров большой, и вовсе не обязательно лепиться рядом с финикийцами. Помозговать ещё надо будет над конкретным местом. Может быть, даже и в восточной части острова разместиться, где и горы повыше, нам ведь собственные горные плантации коки понадобятся. Долины с краснозёмами и там найдутся – меньшие, чем на западе Кубы, но нам и их хватит за глаза. Кукуруза ведь та же самая только для самой колонии и будет выращиваться, ананасы тоже, хрен доставишь их через океан свежими, так что нет смысла на вывоз их растить. На вывоз будут только уже традиционные табак с кокой, ради которых, собственно, и весь сыр-бор, и они – не на всю Европу, так что нет нужды весь остров ими засаживать.

Заморская колония – вдобавок ко всему прочему – ещё ведь и подстраховочный «запасной аэродром» на тот случай, если в метрополии вдруг жареным запахнет, и когти рвать оттуда срочно понадобится. В Карфагене ведь не просто из тупой паранойи решили открытие этих земель в тайне сохранить. И чтобы их население от горячо любимой элиты сюда не слиняло, и чтобы было куда самим слинять, если что. Так, чтоб и концы при этом в воду – ага, в буквальном смысле. Когда мы далёкую перспективу обсуждали, нынешних наполеоновских планов о турдетанском государстве у нас ещё же не было, а Карфаген же обречён, и мы рассматривали разные варианты. Серёга на полном серьёзе предлагал тогда на Кубе обосноваться – такой же практически кладезь ресурсов, как и Испания, а населён он голопузыми дикарями, которые любой нормальной античной армии – так, на один зуб. Завоевать и жить себе спокойно, не парясь соседством с могущественным и прожорливым Римом. Даже Юлька – в кои-то веки – в этом вопросе с ним согласилась – ну, при условии, конечно, что полноценный город будет, культурный центр не хуже Карфагена, то бишь на дальнюю, конечно, перспективу. Пришлось о сверхдальней перспективе им напоминать – о шестнадцатом веке нашей уже эры, в котором сюда прибудут соотечественники нашего испанца – ага, в касках и кирасах, да со шпагами и аркебузами. И с бактериологическим оружием в виде оспы. И каково будет отражать их вторжение нашим дальним потомкам – за добрых полтора тысячелетия давным-давно почившим на лаврах местных гегемонов и расслабившимся, а вдобавок – переженившимся на девках местных чингачгуков и давно утратившим иммунитет к этим европейским хворям. Оно нам надо, спрашивается? Когда ожили наши телефоны – я специально «Ружья, микробы и сталь» Джареда Даймонда им скормил, дабы въехали и прониклись, что колонии могут быть где угодно, но метрополия – только в Европе, чтоб всегда было кому наших потомков в тонусе держать и почить на лаврах не давать. Вредно это в дальней перспективе…

22. Азоры

Акобал долго смеялся, когда я высказал опасение, не промажем ли мы мимо Азорского архипелага. О том, что он нашему финикийцу прекрасно известен, мы знали ещё до отплытия в обратный путь. Нет, сам-то главный трансатлантический навигатор Тарквиниев своей привычке темнить до последнего момента так и не изменил, но мы-то вычислили истину по его обмолвкам и намёкам на некие гористые острова примерно на полпути – это могли быть только Азоры. А уж стоянка на них нам не помешала бы, и это мягко говоря. Если говорить, как есть, то нужна позарез. Ну, почти – смерть от голода и жажды никому из нас не грозит, но вот кое-что и кое-кого без промежуточной остановки мы рискуем и не довезти. А кое-что, так и не стоит везти прямо в Европу – вредно это для бизнеса наших нанимателей, да и нашего в недалёкой перспективе тоже. Арунтий весьма прозрачно намекнул перед нашим отправлением, что если выполним поставленную нам задачу – будем в доле. А слово Тарквиниев – это слово Тарквиниев, и этим всё сказано.

Ведь прихватили мы с Кубы очень даже немало. Точнее – вообще из Америки, поскольку многое было доставлено по нашим заказам с материка. Ведь пока мы с Чанами воевали, а потом в самом Эдеме помогали Фамею порядок навести, купчины ещё разок на материк прошвырнулись – и за дополнительной кокой, и по нашим отдельным заказам. С самой же Кубы – ну, разве только табачная рассада, которой совершенно не хрен делать в Европе, но которой самое место на Азорах. Растили ведь русские крестьяне свой самосад на своих деревенских огородах? Если уж в нашем родном холодильнике табак прижился, с хрена ли ему в азорских субтропиках не прижиться? Четыре раба-гойкомитича из Эдема, умеющие обращаться с тамошней растительностью, обошлись нам в цену доброго десятка свеженаловленных дикарей, но сделка того стоила. Дело даже не в том, что они понимают и говорят по-финикийски. Главное – они уже не в первом поколении живут себе бок о бок с эдемскими колонистами и являются потомками тех аномальных красножопых, которые не спешат скопытиться от хворей Старого Света. Дохляки нам на хрена нужны? Везём мы, естественно, и саженцы коки, которой тоже совершенно не хрен делать в Европе, но вот на Азорах она, как и табак, Тарквиниев вполне устроила бы. С ней, правда, не всё так просто, и полной уверенности в её успешной акклиматизации на осторвах у нас нет. Всё-таки это сугубо тропический вид, и в нашем современном мире вне Америки её плантации развели разве только в горах Южной Азии. В чём там с ней засада, я не копенгаген, а попробовать – попробуем, а выйдет ли толк – как говорится, только вскрытие покажет. Но хотелось бы, чтобы вышел – с Азор-то ценные «заморские снадобья» возить куда проще и сподручнее, чем аж из самой Вест-Индии.

Под таким же вопросом у нас и доставленная нам от ольмеков какава, шоколад которая. Саженцы-то нам в достаточном количестве раздобыли, на Кубе их высадили, мы с собой тоже везём, но приживутся ли они на Азорах – хрен их знает. В Африке же какаву выращивать – дураков нет, чтоб монополию на такую ценность упускать. Наступит эпоха роскошных римских пиров – на одном только шоколаде с ананасами наши с Тарквиниями потомки груды серебра с римских нобилей слупят. Ананасов, впрочем, эдемские торгаши найти нам пока не успели, но найдут ещё. За предложенную нами награду – полагаю, что найдут в самые ближайшие годы. А реальные плантации ананасов на наших современных Азорах – стопроцентная гарантия того, что там они приживутся. Везём мы, естественно, и кукурузу, куда же тут без неё-то, но пока что, пожалуй, тоже ограничимся Азорами. Если исследователи тех помпейских фресок или мозаик ничего не напутали, то и кукуруза, как и ананасы, за редкостный деликатес у богатеньких римских гурманов шла, и рановато её тогда, получается, в Европе выращивать. Сперва – срубим на ней бабла как на деликатесе, да в полновесных римских денариях. А в Африке – обойдутся без неё черномазые, не хрен кроличьими темпами раньше времени размножаться. Вот для промежуточных плантаций всех этих американских вкусностей, на которые нам монополия требуется, как раз Азоры нам и нужны. Юлька заверила, что хотя финикийцы их и знают, греки с римлянами – нет.

Это если по большому счёту. А по мелочи заодно и ещё резоны наклёвываются. Попугаи редкостные американские тоже ведь наверняка ценными окажутся. Ну, обычных мы с собой не везём, но несколько штук доставленных нам с Доминики живых тамошних жёлто-зелёных ара, до нашей современности так и не доживших, мы всё-таки прихватили. Домой привезём или на Азорах размножаться выпустим – ещё не решили, но длительную морскую перевозку они переносят с трудом, и передышка им нужна позарез. Слишком уж здоровенные они для тех маленьких клеток, какие мы могли позволить себе на кораблях – наглядный пример островного гигантизма, за который их в реальной истории колонисты и перестреляли – на мясо. Мы-то, конечно, ни с дуба, ни с кубинской королевской пальмы не рухнули, чтоб взрослых брать, таких вообще и до Азор-то хрен довезли бы, но и взятые нами подростки – птенчики ещё те. Уже заметно крупнее обычных взрослых ара, и мы не раз уже успели пожалеть, что вообще с ними заморочились. Сперва-то хотели непременно домой привезти, а теперь вот крепко призадумываемся на предмет выпустить на островах.

А ещё одну «тоже типа птичку» Велтур с собой прихватил, и с ней проблем уж всяко не меньше, чем со всеми теми попугаями-переростками, вместе взятыми. Нет, ест-то она едва ли больше их, но на корабле с ней мороки – выше крыши. Птичка – это же я так, прикалываюсь. Милькату он свою из Эдема прихватил. Нет, девчонка-то стоящая, я ведь уже упоминал об этом, кажется, и чисто по человечески понять парня мне нетрудно, но не думал я, что аж до такой степени он в неё втрескался. Я-то надеялся, что натешится он с ней, да и успокоится, когда обратно собираться время придёт, а оно вон как вышло. Мы, значит, уже и на корабли грузимся, отплывать скоро, а этого ухаря всё нет. В последний момент появляется – ага, с ней рука об руку, да ставит нас перед фактом, что намерен на ней жениться и без неё хрен с нами поплывёт. Ну и хрен ли тут с ним прикажете делать? Другого кого-нибудь я бы и оставил на хрен в Эдеме, раз уж такие дела, но собственный шурин и сын нанимателя – не хрен собачий. А с другой стороны, спусти ему этот фортель, так другие ведь возбухнут, с хрена ли кому-то можно, а кому-то нет, и правы ведь будут. Исключительно по этой причине я его капитально отругал – давненько уже ни на кого на такое говно не исходил, да велел ему завернуть на хрен обратно добрую половину ейных шмоток – ага, вместе с несущими их рабами. Пассажирский круизный лайнер ей тут, что ли? Нет, в принципе-то не так уж и до хрена она с собой тащить намеревалась, и можно было как-нибудь уж всё это утрамбовать, но другие-то ведь на это дело смотрят, и если не отчехвостить его хорошенько при посадке – недовольство остальных гарантировано, а оно нам надо? Не зря ведь баб стараются не брать в долгое морское плавание. Да и что он, сам не понимает? Не дурак ведь, хвала богам.

Зенки люди на смазливую финикияночку, конечно, пялят, а по ночам некоторые наверняка и дрочат, но это уж неизбежно, и странно было бы иначе. К счастью, и она тоже вовсе не дура, и уж не отсвечивать своими аппетитными формами где надо и где не надо, дразня народ целенаправленно, ей ума хватает. Держится скромно, лишний раз старается глаза и ухи матросне не мозолить – так и везёт её Велтур, на птичьих правах. Но всему в этом мире есть предел, а баба есть баба, и без остановки на Азорах тут хрен обойдёшься.

Опасения же промазать мимо архипелага возникли у меня из-за непогоды. Нет, шторм-то – хрен с ним, не особо-то он был и серьёзным, краешком только нас и зацепил. Но эта грёбаная облачность! Она установилась надолго, и за же ней хрен разглядишь даже ярчайшую Вегу. Солнце-то днём сквозь тучи кое-как светило, но и полдень-то определить по этому крайне размытому свету было нелегко – как тут закоординачиваться прикажете? Долготу-то я ведь по часам в местный полдень определяю. Часы-то я раз в неделю на пару минут возвращать взад не забываю, так что на безрыбье и они – хронометр, но полдень-то местный точно ли Акобал определяет? А он ведь и широту-то в полдень по высоте солнца определяет – уже точность не та, что по точечной звезде, да плюс ещё погрешность ловли самого полудня из-за облачности – ну и хрен ли тут намеряешь? Ох и хохотал же мореман по поводу этих невесёлых соображений!

Как он объяснил нам – после того, как отсмеялся, промазать мимо тех островов, что по пути расположены, едва ли легче, чем мимо Малых Антил. Архипелаг-то ведь тоже здоровенный и тоже вулканический, с высокими вершинами, которые видны издалека. И хотя не так густо там острова скучкованы, как в Вест-Индии, да и вершины на многих из них пониже, так зато же и не одной цепью. Случись ненастье с хреновейшей видимостью на пару-тройку дней, так этого хватило бы, чтоб всю Малую Антильскую гряду миновать, ближайших островов не заметив, если прямо на какой-то из них не вынесет, а проливом протащит. Те же острова, которые только Азорами могут быть, за пару-тройку дней хрен минуешь, а стоит погоде чуть проясниться, так и чайки вечером путь к ближайшей суше укажут, если она вдруг всё ещё сама на горизонте не замаячила. Да, с долготой, только по пройденному пути из опыта плаваний оцениваемой, он ещё может нагребаться крупно, на несколько дней пути, но уж широту – ну, если со средней для архипелага нагребётся, то в пределы крайних островов уж всяко впишется. А если даже и чайки подведут, что совсем уж маловероятно, так ворон ещё дрессированный на что? Он на такую высоту взлетит, на которую из лука хрен дострелишь, и уж с неё-то ближайшую вершину увидит точно. Если слишком далеко и для него – может и не полететь, но тогда он, снизившись, направление укажет, а этого вполне достаточно.

Так оно и вышло на деле, а точнее – так нам продемонстрировали. Попозже-то Акобал, посмеиваясь, признался, что и по чайкам прекрасно путь к ближайшему острову определил, да и был бы он позже виден наблюдателю с мачты при нашем курсе, но решил специально для нас навигацию с вороном продемонстрировать. Мы же до сих пор видели его применение только для поиска потерявшегося из вида второго судна, а теперь вот – и его основное предназначение. Едва под прояснившимся небом на самом горизонте чуток завиднелись кучевые облака над вершиной, финикиец, не дожидаясь, покуда их увидим и мы, приказал выпустить из клетки ворона. Птиц, поднявшись, даже и кружиться в воздухе не стал, а сразу же полетел в ту сторону. Совсем уж на остров, правда, лететь поленился и вернулся в конце концов на «авианосец», но направление указал чётко и недвусмысленно. Примерно через полчаса плавания кучевые облака стали видны отчётливо, а там уж и сама вершина показалась. Можно было бы вполне и долавировать до острова под парусами, но соскучившаяся по хоть какому-то берегу матросня сама с удовольствием уселась за вёсла, так что к берегу пошли прямым курсом, а за нами последовало и второе судно, в эту ночь сумевшее таки не потеряться. Искупаться и постираться хотели, конечно, все, но особенно радовалась Мильката, нуждавшаяся в стоянке по своей бабьей природе поболе нашего, да и совершавшая подобный вояж впервые в жизни. Прямо глазами приближавшийся остров буравила, владела бы пирокинезом – точно взорвала бы его на хрен не хуже вулкана. Не иначе, как гипнотизировать пыталась, дабы приближался побыстрее.

Сами Азоры только её особо и впечатлили – прожив всю свою жизнь на Кубе, Малых Антил она ведь не видела, а Канар – тем более, так что Азоры оказались первыми для неё вулканическими островами. Мы-то видели и то, и другое, теперь вот и эти – такие же в общем-то, если совсем уж к мелочам не цепляться. И гористые, и скалистые, пологий песчаный пляж не враз ещё и найдёшь, прибрежные воды подводными скалами усеяны – тут гляди в оба, наблюдай за бурунами, если в робинзоны не метишь. Но акобаловские-то мореманы бывали здесь в большинстве своём уже не раз и фарватеры безопасные давно, конечно, знали. Нашли они и удобный для причаливания и высадки песчаный пляжик. Ну, не светлый песок, а тёмный, местами даже и почти чёрный – обычное для подобных мест явление. А так, конечно, диковато выглядят Азорские острова для человека, привыкшего к равнинной местности. Тем более что и практически необитаемые. Разве только на одном маленьком островке из крайних западных – Корву, как я понял – было по словам Акобала небольшое финикийское поселеньице, а скорее – станция с маяком, но когда карфагеняне тот трансатлантический маршрут к заокеанским землям засекретили, да своим мореманам плавать через Атлантику запретили, её забросили за ненадобностью. Он бы показал нам и маяк, и конную статую Мелькарта, действительно указывающую на запад, да промазали мы мимо Корву и вышли на центральную группу островов существенно восточнее. Ну не возвращаться же теперь на него взад, верно? Ещё одно поселение было на крупнейшем из центральных островов, на самом берегу, но и оно с тех давних пор, хоть и не оставлено ещё полностью, изрядно запустело – так, рыбацкая деревушка только небольшая там осталась, если только за последний год не забросили и её. Баб там бесхозных и сговорчивых давно уж нет, так что и матросня туда как-то не рвалась, и посещать его в этом рейсе финикиец смысла не видел. Другого же населения на этих островах и вовсе не имелось. На Канарах хоть дикари-гуанчи, на Малых Антилах – дикари-красножопые, а тут – вообще никого.

На острове, куда нас вынесло ветром, финикиец приказал разбить временный бивак возле речушки с водопадом. Высадились просто воду в амфорах свежей заменить, на берегу поразмяться, выкупаться как следует, да постираться. Охотиться тут особо и не на кого – коз только португальцы завезут, да их полное отсутствие даже невооружённым глазом видно – леса нетронутыми стоят, ни трава, ни кусты подлеска не объедены. Своего рода райская идиллия. Кедры в лесу высятся – едва ли меньше атласских, по предгорьям окрестностей Карфагена хорошо знакомых. Дикой вишни полно, зреет уже полным ходом – насобирали и налакомились до отвала. Немало и совсем реликтовой растительности, на материке уже практически и не встречающейся, даже древовидные папоротники местами попадаются. Животных только практически нет, если только птиц не считать. Для наших попугаев-переростков ещё с Доминики, пользуясь случаем, соорудили временную клетку попросторнее. На корабле-то её такую, конечно, хрен разместишь, но мы уже всё больше склонялись к мысли выпустить их здесь на хрен, то бишь на волю. Пару-тройку дней на острове побалдеть – это людям вынь и положь, а за это время и пернатые эти привозные к местному корму малость попривыкнут. Полноценно они ещё не летают, но вспорхнуть с земли на куст, а оттуда уже на дерево в принципе могут, так что орлам местным на обед, будем надеяться, не достанутся. А больше им тут, собственно, никто и не страшен.

Сами с непередаваемым наслаждением купались, хоть и сшибал этот океанский прибой временами с ног. Волна ведь – нешуточная, океанская, прибой внутренних морей рядом с этим – ага, нервно курит в сторонке. Даже на кубинском побережье он послабже маленько. Зато само море – высший класс. И в Гадесе-то оно куда чище современного, да даже и в Карфагене, хоть и один из крупнейших портовых городов, и есть кому его всякой дрянью там засрать. Но тут-то ведь абсолютно некому. Вода – прозрачнейшая, рыбёшки непуганые видны, вдали – дельфины резвятся, разок даже несколько китов проплыло, и один вот прямо у нас на глазах фонтан свой выпустил. Красота, кто понимает! Мореманы акобаловские рыбалку устроили, тунцы ведь тут тоже практически непуганые – одного, небольшого правда, помощник нашего навигатора на спор прямо руками выловил. Но в основном-то, конечно, сетью и острогами ловили. Мы с Васькиным вволю наплавались, наплескались, чуть поодаль и Мильката с Велтуром хорошенько выкупалась – народ то и дело на трубы наши подзорные красноречиво эдак позыркивал, да только мы старательно включили дураков – не хрен тут. А то как там в одном анекдоте? «Лейтенант, прекратите разглядывать женщин на пляже в оптический прицел! Майор не успевает навести на них свой бинокль!» Мы-то её уже видали – ну, не совсем уж нагишом, но – в промокшем до до нитки после ливня в тот ураган и прилипшем к телу платье – девка не сильно-то тогда от голой отличалась, гы-гы! Но и издали – тоже хороша, во вкусе шурину хрен откажешь. И видно, что на море выросла – волн не шибко-то и испугалась, вошла спокойно, без визга этого, для современных изнеженных баб характерного, окунулась в воду сразу, поплыла, нырнула, вынырнула, поплескалась вволю, на мелководье уселась, в волнах прибоя ещё побалдела, вышла, расстелила подстилку обсохнуть и позагорать – и так это, без особого стеснения, по-античному. Хоть и не гречанка ни разу, даже не продвинутая карфагенская эллинизированная финикиянка, а самая натуральная провинциальная, но уж в этом плане архаичные финикийские обычаи явно от эгейских пошли, как и греческие – ага, из одного, можно сказать, источника. Рядом ведь никакой посторонний не торчит и откровенно не пялится? Ну и прекрасно. А издали – это издали, это по античным меркам не в счёт.

Потом, обсохнув и одевшись, и на гору поднялись – не на саму вулканическую вершину, конечно – до неё, не говоря уж о самом восхождении, ноги бить загребёшься, а просто на ближайшую скалу. Просто, чтобы осмотреться, да местность заценить. Я ещё по Средней Азии, в которой срочную служил, заметил и характерную для горной местности особенность. Вот горы, вплоть до отвесных скал, а вот практически рядышком с ними – участок абсолютно плоской равнины. Небольшой, конечно, но их таких немало. На Кубе – в той её части, где мы побывали – тем более, но там и горы-то местные несерьёзные – так, результат выветривания былой известняковой гряды, так что и эта Куба в этом плане – не показатель. А вот в Средней Азии горы – так это настоящие горы. Наверное, и вид имеют восхитительный – ага, для тех зевак-туристов, глазеющих на них с колёс доставившего их транспорта. Когда лазишь по ним на своих двоих, да ещё и в полной солдатской выкладке, то и впечатление от них, скажем прямо, совсем другого сорта будет, но вот на этот нюанс – абсолютно ровные участки между горами – я тогда чётко внимание обратил. И немало теперь обрадовался, увидев такие же, но куда зеленее, и здесь, на Азорах. Ведь как только мы уяснили, что попасть на этот архипелаг на обратном пути из Вест-Индии – ни разу не проблема, сразу же возникла у нас мысля и о плантациях здесь для всех тех американских вкусностей, которые должны оставаться монополией Тарквиниев и нашей вместе с ними. И если кока любит, где повыше, то для табака равнина напрашивается.

Вынесло нас ветром, судя по пояснениям Акобала, на Фаял – самый западный из центральной группы островов. Остров этот относительно невелик, восточнее его есть острова и покрупнее, возможно – и поудобнее, но с этим будет ещё время разобраться. То поселение рыбацкое, о котором финикиец нам говорил, как я понял с его слов, на крайнем восточном острове всей этой группы находится, то бишь на Терсейре. Он гораздо крупнее Фаяла, да и равнины там в его южной части куда шире и удобнее. Скорее всего, на него и будем пока нацеливаться. Если селение всё ещё не оставлено полностью, то договоримся со старостой на предмет поселения там наших четырёх чингачгуков, дабы начинали уже разбивку первоначальной плантации с привезёнными нами саженцами. На случай успеха им обещана не только свобода, но и бабы, и немало прочих ништяков. Это если они хотя бы табачную плантацию нам разведут, а коку – просто акклиматизируют. А если и её тут сумеют до ума довести, так за такой подвиг не жалко и почётными гражданами будущей азорской колонии их сделать. Тем более что первые наши здешние поселенцы – кого тут сейчас ещё оставишь, при нашем-то малолюдье?

А колония нам на Азорах нужна. И просто как «аэродром подскока» на пути из Америки, и как плантации для всего, что здесь приживётся, дабы уже в меньшей степени зависеть от американского подвоза, и как наша секретная база для всего того, чего нельзя показывать античному миру, дабы не утратить наших преимуществ перед ним. Для этой цели, конечно, и Куба та же самая нам подошла бы, но уж больно она далеко от Европы, и если надо побыстрее обернуться, то проблематично это. Азоры же к ней гораздо ближе, а в античном Средиземноморье тоже практически неизвестны. А нам ведь, как метрополию себе завоюем, ещё промышленность налаживать, и не хотелось бы ограничиваться одной только античной. Я не о социальной организации говорю – а чем принципиально в этом смысле отличается крупная рабовладельческая мастерская с таким же разделением труда от мануфактуры позднего Средневековья? Я о технике. Добывающая-то промышленность и до девятнадцатого века нашей уже эры в общем и целом недалеко от античной ушла, да и к месторождениям сырья она жёстко привязана, так что кроме самой Испании ей быть и негде. А вот обрабатывающая – тут собака порылась уже в мелких нюансах. Что не сильно продвинуто по сравнению с античностью и завидючих римских глаз особо-то не возбудит, можно и в самой Испании – поближе к сырью – размещать, а настоящий хайтек ныкать от римлян надо, и для этого лучшее место, чем Азоры, трудно даже и придумать.

Тут ведь расклад какой? Нам, например, сталь хорошая нужна, а не то говно, из которого практически весь античный ширпотреб куётся. А значит, и чёрная металлургия нам нужна на уровне позднего Средневековья минимум. Не эта сыродутная печь, а хотя бы уж средневековый штукофен, который, кстати, только для Европы средневековый, а в Индии уже известен. Собственно, он там и изобретён, а римляне, как Сирией и Египтом овладеют, с Индией напрямую торговать почнут. А где торговля, там и шпионаж, в том числе и промышленный. Ну и где он, скопированный с индийского римский штукофен? Нету его, и не ищите. Не заинтересовал он римлян. А раз в Индии не заинтересовал – надо думать, что и в Испании особо не заинтересует. Тигельная плавка стали? Опять же, и она в Индии известна, да даже и в Греции, кстати, тоже – эта лаконская инструментальная сталь тигельной плавкой как раз и производится. Но производится и будет производиться сущий мизер – дорогая ведь она, эта высококачественная тигельная сталь. Поэтому тоже в плане широкого внедрения римлян она едва ли заинтересует. А раз так – можно эти технические прибамбасы и в Испании внедрять. А вот методы попродвинутее, типа домны и мартена – это мы лучше на секретной базе развернём, не хрен тут римлянам такие вещи показывать. Дешёвая сталь стабильного состава, да ещё и легированная, нержавеющая, да ещё долгой и дорогостоящей высококвалифицированной ковки для хороших механических свойств не требующая – это для наших потомков, а римляне как-то перебьются. В реальной истории ведь перебились? И в этой перебьются. То, что у наших потомков есть – не про их честь.

Аналогично и со всем остальным. Водяное колесо, например, античному миру известно, и водяную мельницу римляне изобретут и без нас. Широко они её не внедрят, но кое-где местами применять будут. Поэтому сам по себе этот водяной привод им показать можно, а вот механический кузнечный молот – тут надо уже очень крепко думать. Станки современного типа, которыми мы, я надеюсь, когда-нибудь оснастимся – уж точно не для римских глаз. Электричество – ну, багдадские-то батареи им известны, а вот если сумеем посерьёзнее что-то замутить, то опять же, не хрен римлянам их завидючие глаза мозолить. Оружие – я и арбалеты-то наши не хочу им показывать, а уж огнестрел – тем более. Мечи для наших вояк, конечно, мы из хорошей стали делать будем, но обязательно ковать, чтоб внешним видом от античных практически не отличались. И естественно, всё производство не положенных римлянам вкусностей так и просится на Азоры.

Флот – вообще особый разговор. С Володей перед нашим отплытием ещё типы кораблей обсуждали, а в Карфагене – ещё и с Серёгой. У обоих среди хороших знакомых водились и яхтсмены, по парусной части их просветившие. У Юльки, кстати, тоже был и даже катал её, проболталась как-то, но я ж понимаю, что это был за «хороший знакомый» и в чём он там её просвещал, да и баба есть баба, так что Юлька тут не в счёт. На движок ведь нормальный для моторного судна мы нескоро ещё сподвигнемся, так что поначалу и альтернативы парусникам нет и быть не может. Я упоминал, кажется, что гребное судно типа тех же трирем с квинкеремами – через океан не ходок? Хрен напасёшься жратвы и воды на многочисленных гребцов, так что только парусник – вместительный и способный управляться малым экипажем. По консультациям с ребятами выходило, что наилучший для Атлантики тип парусника – шхуна с гафельным парусным вооружением, идеальным для галсирования при уж очень не попутном ветре. Ну, не берусь судить, как при полном «вмордувинде» оно будет, а при неполном – вполне двигаться можно. И в принципе-то по технике дела у меня возражений особых-то и нет. Нет пока мореманов, умеющих с такими парусами обращаться – так можно же их сперва на очень небольших одномачтовых яхтах предварительно обучить, дабы не рисковать сразу на серьёзном большом судне. Никто же и не предлагает сразу гафельными шхунами заморачиваться, это на дальнюю перспективу. Возражения у меня совсем другого характера – всё тот же грёбаный фактор этих римских завидючих глаз. Нельзя им такие корабли показывать. А посему – через Атлантику-то на чём угодно шляться можно, на гафельных – так на гафельных, но без захода в европейские порты, а значит – с базированием на Азорах. С них же на европейский материк и обратно – другие корабли нужны, внешним видом поархаичнее и для античного финикийского или греко-римского глаза попривычнее. Вот есть ведь уже корбита – «лебедь» двухмачтовый позднефиникийский, который и римляне позднее у них собезьянничают – так и пущай они нечто подобное и у нас наблюдают. Мачту только прямую с прямым же парусом ещё одну поставим – как на «Сиракузии». Тем более что в имперский период вроде бы и римляне такие либурны строить будут. Такой корабль, резко от античных канонов внешним видом не отличающийся, слишком уж пристального интереса у римлян не вызовет.

В общем, по всем видам выходит, что без этой азорской секретной базы нам не обойтись. Ведь какое прогрессорство мы можем позволить себе в Испании, в двух шагах от владений Рима? Только по мелочи и хорошенько замаскированное под античный стиль – эдакий «псевдоантичный ампир». Да и по сути нельзя там в очень уж большой отрыв от античного стандарта идти – слишком заметно тогда будет, хрен спишешь это на «местные особенности». Ну и хрен ли это тогда за прогресс получится? Человек ведь этот обычный среднестатистический – даром, что аж хомо сапиенсом себя именует – ленивая, упрямая и консервативная до мозга костей скотина. И те же самые греки с римлянами во всей красе этот фактор продемонстрируют, похерив или просто не внедрив широко в своё хозяйство хренову тучу античных же изобретений. Того же Архимеда за его насос его собственные сограждане-сиракузцы осмеяли – типа, лучше бы он вместо своего насоса механического надсмотрщика сконструировал, который не заснёт под солнышком и не напьётся, а будет бдительно и без устали погонять ленивых рабов-водоносов, гы-гы! Понятно, что не весь античный мир таков, и отдельные прогрессорствующие чудаки в нём были, есть и будут. Вот под таких чудаков мы только и сможем замаскироваться в самой Испании, если не хотим проблем с римским «большим братом». А мы их разве хотим? На хрен, на хрен! А значит, не можем мы позволить себе в Испании такого прогрессорства, которое дало бы сёрьезные и хорошо заметные преимущества. И тогда – на хрена оно вообще такое сдалось простому античному обывателю? На хрена ему напрягаться, новшества какие-то странные вымучивать, да привычный образ жизни ломать, когда ему и так неплохо?

А ведь среди таких, в этом самом античном социуме, предстоит жить и нашим потомкам. И если мы ограничимся лишь тем малым прогрессорством, которое не страшно и римлянам показать, то уже наши внуки и правнуки деградируют до римского примерно уровня, после чего и сами неизбежно романизируются и разделят судьбу этих римлян. В составе Римской империи или вне её – какая в этом случае разница? Один хрен неизбежен тогда для них и пресловутый Кризис Третьего века с разорением хозяйства, обезлюдением страны и деградацией культуры, то бишь утрата практически всех античных преимуществ перед варварами, которые только того и ждут. Ну и к чему тогда все наши наполеоновские планы? Чтобы этого не произошло, чтобы наши потомки не деградировали, а развивались, мы должны оставить им в наследство такой уровень их культуры и такой образ жизни, да ещё и с таким вектором развития, по сравнению с которыми жизнь крутейшего античного олигарха покажется убогим и до омерзительности скучным примитивом. И сделать это мы можем лишь там, где не надо оглядываться на римлян, не надо соразмерять свои замыслы с тем, как к ним в Риме отнесутся, где на Рим можно вообще забить хрен и игнорировать даже сам факт его существования. А это означает – не в Европе и не на Ближнем Востоке, вообще не в какой-нибудь из известных античному Средиземноморью стран, а однозначно за пределами той античной Ойкумены, но достаточно близко к нашей будущей испанской метрополии. А это – только Азоры.

И ещё один немаловажный фактор повышает их полезность для прогрессорства – их вулканический характер. Платон ведь чего в своём «Критии» про ту свою Атлантиду писал? В числе прочего – и про источники с ГОРЯЧЕЙ водой. Как раз на этом основании многие его толкователи помещали остатки этой Атлантиды кто на Азорах, кто на Канарах, а кто – на Малых Антилах. Короче – на разных вулканических островах, на которых такие источники имеются. А нам ведь для себя и своих потомков наш современный образ жизни воссоздать хочется, не замшелый деревенский, а продвинутый городской, со всеми этими городскими удобствами, в том числе и с горячим водоснабжением. В идеале – халявным. Мы ведь русские или на хрена? А какой же русский не любит халявы? Ведь по себе знаю! Кончался срок действия очередного ключа к антивирусу, так что я делал? Лицензионный покупал? Ха-ха три раза! Хоть и стоил он там, допустим, полштуки на год, а мой дневной заработок почти две штуки составлял, то бишь четверть где-то моего дневного заработка та годовая лицензия стоила, я один хрен тратил иной раз неделю – вечерами после работы драгоценное время своего досуга – чтобы отыскать в интернете и скачать халявный ключ. Какая тут в звезду экономия? Я для чего работал? Чтоб досуг свой финансово обеспечить – тот самый досуг, который и есть настоящая жизнь. И вот этот досуг я тратил на поиски пустяковой в общем-то даже для меня халявы. И Володя, тоже зарабатывавший примерно столько же, делал то же самое, и Серёга, получавший в своём офисе побольше нашего чуть ли не вдвое. Чистейшей воды спортивный интерес, который сродни охотничьему азарту, когда достижение успеха интересно и даже в некотором роде престижно само по себе. Вот почему и не жалко было потратить на это время своего драгоценного досуга! Ни мне, ни Володе, ни Серёге. Бабы – не в счёт, им хахали ихние или мужья ту халяву преподносят, а мы – самцы, мы – добытчики. Купить-то и лузер бестолковый сможет, а ты вот ДОБЫТЬ сумей – ага, на халяву. Вот таков наш менталитет. А вот этигеотермальные источники на вулканических островах – как раз то самое халявное горячее водоснабжение и есть. Там же, где и настоящие гейзеры имеются – и вовсе пар, в том числе и перегретый. Дармовой нагрев чего душе угодно до сотни градусов Цельсия, если кто с ходу не въехал. Отопление жилых домов для субтропических Азор, возможно, не очень-то и нужно, но вот готовка жратвы – она и на экваторе высоких температур требует, а промышленность – тем более. Хоть и мало тут зачастую тех халявных ста градусов – для той же металлургии, например, но нагрев от двадцати градусов или от ста – есть разница? Кроме всего прочего – немалая экономия древесного угля, а значит – и сбережение лесов. Да даже и просто побалдеть в горячей ванне – сразу, в любой момент, как только захотелось, не дожидаясь как какой-то вшивый римский аристократ, пока рабы воду нагреют – поди хреново?

А среди этих вулканических горячих источников хватает и минеральных. Те же соли всевозможные, та же сера – халявные реактивы и для химической промышленности. На большую, конечно, хрен хватит, но нам и не надо полмира продукцией заваливать, нам для собственных нужд. А ведь для многих химических реакций, кстати говоря, и нагрева в пределах той же халявной сотни градусов вполне достаточно. Да в тех же самых паровых машинах что работает? Пар! А возле тех гейзеров он халявный, жечь топливо не надо. Для стационарного привода это дармовой источник энергии. Впрочем, для вращения рабочего вала тут и водяных колёс на водопадах за глаза хватит. Здоровеннейшая река на равнине хрен даст такой напор, какой здесь бурный горный ручей шутя выдаст! Для нормальной ГЭС, конечно, электрогенератор полноценный нужен, что ещё долго недостижимым для нас хайтеком будет, но кто сказал, что электричество можно только лишь вращением вала электрогенератора получать? Мы телефоны свои от чего заряжаем? От вполне античной «багдадской» батареи. Уж этот вариант, вполне уже нами освоенный, всегда теперь будет в нашем распоряжении. Но можно и не только от этих батарей – не самый рациональный вариант, кстати, железо ведь расходуется, а на его получение немало древесного угля и труда затрачено. Можно ведь и от термопар то электричество получать. В струе гейзера – сотня градусов, в раскалённых камнях возле него или ближе к жерлу вулкана – и поболе найти можно. А в металлургической печи, даже в простой сыродутной – многие сотни. А мы ведь тут и не сыродутные печи размещать будем, мы тут продвинутую металлургию разместим – даже не штукофены, а как минимум блауофены – побольше штукофена и с поддувом предварительно подогретого воздуха. А может быть – со временем – и домны с мартенами. Особенно, если доступ к каменному углю – кантабрскому или британскому, например – получим и коксование его освоим. А к здоровенной металлургической печи ведь хренову тучу термопар приделать можно. С термопарами-то теми, конечно, немало экспериментировать придётся, да оптимальные пары металлов и типоразмеры подбирать, я ведь не электрик ни разу, и никто из наших тоже ни разу не электрик, но мы ведь – один хрен будем пробовать. Уж очень соблазнительна идея получать халявное электричество от дармового или один хрен производимого для совсем других задач тепла.

Проблемой является, пожалуй, практически полное – в современном смысле – отсутствие на Азорах полезных ископаемых. Но вспомним и ту же Японию, для которой её аналогичная сырьевая нищета послужила дополнительным стимулом к развитию. Ведь какое-то время, пока резко выросший уровень жизни не сделал экономически невыгодным всякое производство, эти узкоглазые по развитию были чуть ли не впереди планеты всей, да и опосля остались в числе мировых лидеров по хайтеку – ага, на привозном сырье. Ну так и нашим потомкам подобный стимул тоже не помешает. Да и относительно оно, это отсутствие сырья. Лесами покрыты все острова, так что деловой и топливной древесиной архипелаг обеспечен надолго. В лавовом вулканическом камне недостатка нет, в глине – тоже. Дефицитен, правда, известняк, но и его вроде бы хватает на каком-то из островов восточной группы, ближайшей к Европе. Так что уж со стройматериалами-то и проблем особых возникнуть не должно. Даже со строительным раствором схитрожопить можно – по некоторым данным те же египтяне свой аналог бетона получали, заменивая каменную щебёнку, крошку и пыль на том нильском иле, который под солнцем не хуже цементного раствора схватывается. А мы что, пальцем деланные? Неужто ила в море или в кратерных озёрах не найдём? А бетон – или нормальный, или вот такой вот схитрожопленный – уже немало проблем решить позволяет. Здоровенные каменные блоки отчего, например, теми же античными строителями применяются? А по двум веским причинам. Во-первых, они и собственной тяжестью в кладке удерживаются, часто и вовсе безо всякого скрепляющего их раствора, который ещё и изготовить надо, а для этого, если раствор известковый – так известняк обжечь. А это – температуры полноценной чёрной металлургии, если качество раствора требуется заметно выше плинтуса. А во-вторых, практически всё это античное Средиземноморье – сейсмически неспокойный регион. Трясёт его периодически, и иногда очень даже немилосердно. Много ли от той античности не разрушенных каменных зданий уцелело? То-то же. А уж увесистый здоровенный блок не так-то легко с места его в кладке стряхнуть, и вся кладка – хоть на говённом растворе, хоть вообще без раствора – гораздо устойчивее получается. Особенно если полигональную кладку делать – во, даже название на сей раз вспомнил – вроде «инкской». То, что выдерживало землетрясения аж в Андах, выдержит их и на Азорах. Но в монолитном камне все эти угловые выемки вытёсывать, да ещё и друг к дружке все эти блоки подгоняя – ага, слово «загребёшься», если кто-то не в курсе, пишется с мягким знаком. Это даже для известняка с туфом, а для камня покрепче я бы и с твёрдым написал. А вот бетонный блок, покуда он ещё не схватился, любой формы сделать можно, да ещё и прямо на месте его сформовать, чтоб ворочать потом поменьше. Скляров, кстати, у культуры строителей Тиауанако, которой по всей видимости хвалёная полигональная «инкская» кладка на самом деле и принадлежит, и явно бетонные блоки обнаружил. Озеро Титикака – не из маленьких, и ила в нём – до хренища…

Со жратвой же для азорской колонии и вовсе проблем не предвидится. В реале и современные Азоры вполне себя кормят, а в прошлом ещё же и метрополию снабжали, особенно – её флот. Острова, собственно, для того и колонизованы были португальцами, чтобы флоту было где жратвой и водой пополниться. Вулканический пепел ведь, если не свежевыпавший, а хорошо полежавший – превосходнейшее удобрение, так что и поля, и пастбища здесь – плодороднейшие. Да это же и по той буйной лесной поросли прекрасно видно. Часть леса ведь неизбежно сведётся на то же топливо и кораблестроение, да и на строительные балки перекрытий – вот эти площади как раз и пойдут под первоначальные сельхозугодья. Ну и даров моря никто не отменял. Китобойный промысел и в двадцатом ещё веке на островах процветал, а тунца и в двадцать первом продолжат промышлять – основное занятие жителей архипелага. Скот, само собой, тоже завезём. Коз, пожирающих подлесок, не будем, а овец можно вполне – заодно и шерсть будет. Коров с лошадьми – само собой, свиней – однозначно. На таких островах, да колонию не прокормить – это ж очень постараться надо.

Наконец, немаловажный фактор – тот, что колония эта будет не турдетанскому государству потомков Миликона принадлежать, а нашим с тарквиниевскими потомкам. Малые масштабы производства, больших трудовых ресурсов не требующие, в сочетании с его хайтечностью, требующей и наших современных знаний, исключительно на русском языке излагаемых, обеспечит среди островитян гораздо больший удельный вес русского языка, а значит – и завязанной на него культуры, чем на материке. Тут хотя бы уж парочку десятков русскоязычных колонистов подготовить для начала – и тогда вливающиеся в эту первичную общину по одному или по двое разноплемённые новички тоже поневоле будут осваивать русский язык и переходить на него. Это нам сразу надо на заметку брать – чем разноплемённее будет пополнение колонии, тем лучше. Вот и нас самих хотя бы взять – вляпался с нами, пятью русскими, один испанец, и деваться ему некуда, приходится тоже по-русски с нами общаться, а вместе с русским языком – волей-неволей – и прочие наши особенности у нас перенимать. Ведь кто ему ближе всех в этом замшелом античном мире? Только мы, его современники! Вот как представлю себе на миг обратную ситуёвину – что вляпываюсь я в подобную переделку один с пятью испанцами – так и оторопь ведь берёт. Ведь это ж я бы давно уже по-испански с ними лопотал, лишь изредка матерясь по-русски, и чем дальше – тем реже. А ещё – вполне возможно, что и молился бы уже вместе с ними на католический манер – это я-то, атеист до мозга костей. И не потому, что прямо такой уж конформист, а потому, что нельзя иначе в таком маленьком социуме. В нём все свои должны быть своими полностью и безоговорочно, и если попал в волчью стаю – изволь, как и все, тоже обрасти шерстью и выть вместе со всеми в унисон. Особенно, если надо не только в своей среде свою культуру сохранить, но и ближайшему туземному окружению её навязать, дабы не наши потомки среди ихних ассимилировались, а наоборот, ихние – среди наших. Хвала богам, вышло оно всё так, как вышло, и не будут наши потомки петь вечерами серенады под бренчанье гитары, не будут, скорее всего, и балдеть от корриды, возможно, даже и футболом как-то не очень увлекутся, да и шпагами звенеть на дуэлях по всякому пустяку тоже едва ли привыкнут. А будут совсем другую культуру развивать – потехничнее, да посовременнее, ведь даже и сама наша русская лень – нехилый двигатель прогресса. А что матерщинниками будут первостатейными – так от этого у нас никто ещё не помер. И ключевой фактор к сохранению и развитию всего этого – вот он, прямо у нас под ногами. Азорские острова. Небольшой вулканический архипелаг посреди Атлантики, необитаемый, практически без полезных ископаемых и почти никому в античном мире не известный. Край света.

Но пока до этого ещё далеко. Пока – лишь несколько дней мы здесь побудем – передохнём посреди дальней дороги. А потом – дальше. Надо доставить груз в Гадес, надо разобраться в наверняка изменившейся в наше отсутствие обстановке, надо поскорее и до дому добраться, да с семьями повидаться. Ведь сколько мы и пробудем-то потом с ними в Карфагене? Осень уже на дворе, а по весне снова в Испании надо быть, да ещё и в полной боеготовности. И не только же нам самим с нашими отрядами, но и Миликону со всем его основным войском. Если римский Тит Ливий ничего не перепутал и не переврал, если мы сами с Тарквиниями чересчур не нахреновертили и сами себя не перехитрожопили, если всё пойдёт так, как оно и должно идти в реальной истории, то весной должен состояться большой лузитанский набег на подвластную Риму богатую Бетику. Уже на обратном пути отягощённых добычей разбойников должен перехватить со своей преторской армией не дождавшийся ещё сменщика Сципион Назика, пропретор Дальней Испании. Он должен справиться и без нас, но чтобы всё затем пошло так, как нужно нам с Тарквиниями, надо и нам с нашими отрядами в той заварушке отметиться, дабы долг союзнический образцово исполнить и впечатление о себе соответствующее создать. А главное – получить санкцию пропретора на ответный набег, под который у нас и будет замаскировано начало давно уж задуманной и тщательно подготавливаемой операции «Ублюдок». Той самой, которая и даст турдетанам и нам вместе с ними собственную страну, не подвластную Риму. За счёт лузитан, правда, которым придётся при этом пострадать, но не надо мне тут и демагогию разводить о слезинке ребёнка, ладно? Законов сохранения всяких в этом несовершенном мире никто не отменял, и чтобы кто-то выиграл – кто-то должен проиграть. И хорошо – не тогда, когда хорошо всем, что невозможно в принципе, а тогда, когда выигрывают наши, а проигрывают – не наши. В данном случае – лузитаны. Ох и ненавидеть же они нас будут за это, хотя по справедливости – благодарить должны бы! Но откуда же им знать, ЧТО их ожидало бы без организованного нами турдетанского завоевания? Ведь не будет больше ни их дальнейших разбойничьих набегов на Бетику, ни направленных на их пресечение римских вторжений. Не будет ни той вириатовщины, ни вызвавшего её избиения лузитан Гальбой. Мля, надо будет не забыть ещё и этому жадному римскому угрёбку где-нибудь в другом месте аналогичное «сафари» организовать, дабы и в Риме всё шло по-прежнему так, как и должно идти. Столько проблем ещё разрулить предстоит, а я тут уже, мля, об азорской прогрессорской идиллии размечтался, гы-гы!

23. Дома

– Софониба! Тебе, наверное, уже хватит, – заметила Велия, кивая на её хорошо заметный живот.

– Верно, госпожа! – спохватилась бастулонка. – И маленькому тоже давно пора на берег! – она протянула руки подхватить подмышки Волния, намереваясь вытащить его из воды – куда там! Мой спиногрыз – нет, ну точно весь в меня – мигом просёк расклад, в его собственные планы никак не входящий, молча нырнул, да так под водой и проплыл, вынырнув только перед матерью – типа, избежал опасности. Понятно, что Софонибе не составило бы особого труда его поймать, но та опешила – уж больно непривычен для её абсолютно традиционного античного менталитета лихо плавающий и ныряющий в море полуторагодовалый карапуз. А он же ещё и погружается при нырке в своей собственной неподражаемой манере – практически в том же горизонтальном положении, в котором и плавает – типа, как подлодка при наборе забортной воды в балластные цистерны – тут и наши-то глаза вытаращивают, когда такое видят. А для него – в порядке вещей. На хрена, спрашивается, нужен антиграв, если им не пользоваться? В принципе-то Волний вполне нормально реагирует на мою наложницу – почти как на эдакую заместительницу матери, ежели чего, и обычно разногласий у них особых не бывает, но тут – особый случай. Тут – покусились на святое!

– Волний, тётя Софониба права – тебе тоже хватит, – сообщила ему Велия, – Ты же уже весь синий!

– Ни хасю! – пискнул мелкий и снова нырнул – на сей раз ко мне. Типа, вот не понимают эти бабы всего кайфа от морского купания. Обычно-то он послушен, но тут-то ведь есть к кому апеллировать – вышестоящая инстанция рядом, в пределах досягаемости. Ну и чего с ним прикажете делать? Сам ведь тоже – ну, постарше, конечно, – но таким же точно был. Плавать, правда, не умел, на мелководье только плескался, но КАК плескался! Не помню случая, чтоб в те счастливые детские годы сам по собственной воле из воды на берег вылез. И ведь права супружница – много ли надо карапузу, чтоб переохладиться? А с другой стороны – верно ведь малец просёк – как тут теперь его и вытаскивать, когда он, можно сказать, твоей защите и справедливости доверился? Ну, политик, мля! Не в деда ли он с прадедом по материнской линии по этой части пошёл? Ну, этим-то нас не так-то легко перехитрожопить, гы-гы!

– Что ж ты, парень, маму-то не слушаешься? – я чисто символически шлёпнул его по попе, после чего взял на руки. Не вынимая из воды, просто взял, да и побултыхал. Тут ещё и очередная волна нас обоих окатила, и мы оба от неё отфыркнулись практически одинаково. Я ржу, этот хихикает, и Велия с Софонибой тоже покатываются. Бастулонка протянула руки принять у меня наследника, но тот тут же протестующее заверещал.

– Иди на берег, мы тут сами управимся, – махнула ей рукой моя супружница и протянула к Волнию руки сама.

Мелкий, моментально въехав в расклад, напряг эфирку и запросился вниз. Я набираю воздух, он просекает, что сейчас нырнём, и тоже старательно вдыхает. Беру я его подмышки и погружаюсь вместе с ним – плывём под водой, мелкий впереди на моих вытянутых руках, он загребает ручонками, я ногами, да потихонечку и заворачиваю в сторону берега. Замечает это мой спиногрыз или нет – хрен его знает, но из воды ж его сей секунд никто не вытаскивает – мы ж плывём! Так и доплыли до такого уже лягушатника, что там нам с ним уж поневоле выныривать пришлось. А это, как говорится, обстоятельства непреодолимой силы. Очередная волна прибоя вынесла нас на песок, а моя ненаглядная – уже там. Она же прямиком к берегу двинулась, покуда я по большой дуге к нему заворачивал. В общем, вытащили мы наконец-то под солнце этого водоплавающего мелкого обезьянёнка.

Хвала богам, он сам успел уже, как и любая мелюзга его возраста, основательно проголодаться. В воде не до того было, а на воздухе сразу же ощутил зверский аппетит, а на берегу ведь костёр, дымком пахнет, а он ведь с нами на таких вылазках не первый уже раз и даже не пятый, и ему не нужно объяснять связь костра с предстоящим насыщением. Там у него уже возражений не возникает, но попытка Софонибы взять его по привычке на руки остаётся безуспешной – он не верещит, но эфиркой и антигравом даёт понять, что не надо. Идёт уверенно, хотя при его размерах утоптанный нашими следами песок – буераки ещё те. Бастулонка вытаращила глаза, да и наши тоже, когда Волний, споткнувшись, даже не столько навернулся, сколько замедленно так спланировал. Мы с Велией расхохотались и, убедившись, что за мелкого опасаться нечего, пошли искупаться ещё. Это Софонибе в натуре хватит – хоть и приноровилась вместе с нами к таким купаниям ещё год назад, но ведь не на шестом же месяце беременности. Но для нас этот фактор не актуален, нам – в самый раз. Раз выдался посреди туч и дождей солнечный день – надо пользоваться. Мало ли что зима? Хрен ли это за зима такая, на этой Карфагенщине? В нашем Подмосковье по половине лета таким же примерно бывает! Отряхнулись, обсохли пару минут под тёплым декабрьским солнцем, да и ещё разок искупались. Красота! А то дожили – с собственной законной женой не всякий раз уединиться могу!

Ведь как мы с той «командировки» вест-индской вернулись – этот оболтус меня буквально затерроризировал. С одной стороны, приятно, конечно – мне не раз доводилось слыхать, что у многих, если отец надолго куда-то слинял, так его мелкий карапуз его при возвращении не узнаёт и пугается как чужого дядьку, покуда снова не привыкнет. С моим такой хрени не произошло – распознал меня сразу же, и куда скорее, чем я его. Он-то ведь изменился гораздо заметнее. Когда я отбывал – ещё совсем ведь кроха был, ползал только, лишь начинал пробовать на ноги вставать, а о ходьбе ещё и речи не шло, да лепетал что-то своё, лишь одному ему только и понятное. А теперь – и ростом уже с мой меч в ножнах, и ходит уверенно – спасибо хоть не бегает ещё, иначе вообще с непривычки впору было бы за башку хвататься! И говорит уже – пискляво ещё, конечно, и слов мало знает, но вполне осмысленно, а главное – ещё и на нормальном человеческом языке! В смысле на русском. Тесть ведь обещал мне позаботиться об этом, ну так и позаботился. И Юльке с Наташкой настоятельно рекомендовано было – боюсь, что в приказном порядке – почаще бывать у Велии, и сама она наверняка соответствующее отцовское внушение получила, но и в моё отсутствие по-русски в доме говорили явно побольше, чем по-турдетански, и результат – налицо. Ну, если не считать неистребимого турдетанского акцента, но нельзя же в самом деле требовать от жены, наложницы и слуг совсем уж невозможного. И за это-то премного благодарен! Особенно забавно, как Волний подстраивается под конкретного собеседника – с Юлькой и Наташкой говорит почти без акцента, с матерью – с чуть большим акцентом, а со слугами и Софонибой – с хорошо заметным, да ещё и упрощённо, если его собеседник хреново русским владеет – типа «дай вода». Это если по-русски говорят. А когда они меж собой по-турдетански, а изредка даже и по-финикийски – так тогда и он тоже, особенно с бабушкой Криулой, русским практически не владеющей. Умора! Возиться с ним – одно удовольствие, но всему ведь должен быть какой-то предел. А он ведь соскучился за эти полгода, да всё время ко мне липнет. Мы с Велией спать укладываемся – ну, после того, как – так хрен там! Он к нам и меж нами укладывается, и пока не заснёт, пока не перенесу его в его кроватку – хрен с собственной женой перепихнёшься! Мы ж ещё и въехали-то не сразу, думали сперва, что к матери поближе хочет быть, так когда я с Софонибой улёгся – он и туда ко мне полез. Ладно, за пару недель с этим устаканилось, угомонился – так это ночью, а днём – свято убеждён, что уж это-то его законное время. Вот и сейчас, когда на пикничок за город на море выбрались, только я со своими бабами в воду пообжиматься – так и он с нами. Ладно, сейчас Софониба его на какое-то время кашей займёт, и мы, ясный хрен, проведём это время с толком.

Когда мы наплавались и наобжимались, от костерка уже ощутимо потягивало дразнящим запахом шашлыка. Там целый консилиум над ним священнодействовал. По шашлыку у нас непревзойдённый специалист Володя. В смысле – по его приготовлению, лопать-то его мы все горазды. Да только вот беда – в нашем-то прежнем мире его в нашей Центральной России в основном из свинины делают, и Володины навыки как раз под неё и заточены, но Ближний Восток и Северная Африка со свиноводством и свиноедством не в ладах, так что здесь шашлык можно сделать лишь сугубо традиционный – из баранины. С ней же наш спецназер не копенгаген, и в результате приходится решать проблему с мясом коллегиально – непосредственно с ним работают наши слуги, а Володя следит за тем, чтоб выдерживались и современные правила. И результат всякий раз выходит немного разным – не набрали ещё пока достаточной научной статистики.

– А всё ты, Макс! – не упустила случая съязвить Юлька.

– Нет, всё – это только бог, а я – простой смертный, – поправил я её. – Чего тебе опять не так?

– Да опять шашлык не совсем такой, как в тот удачный позапрошлый раз!

– Ну и я тут при чём?

– А кто тут моду завёл рабов освобождать? Только Володя начал твоего Нирула чему-то учить – ты его освободил. Укруфа твоего уже почти было научили, ты и его перед отплытием освободил. Индийцу вон своему, с Коса который, тоже свободу обещаешь, так из-за тебя и нам тоже самых обученных рабов освобождать приходится, а нас в результате обслуживают неумелые орясины!

– А чего их в рабстве держать? Идти им один хрен некуда, работают отлично, и их жалованье меня не разорит. Один – считай, что всей моей тяжёлой промышленностью заведует, добрым десятком рабов уже распоряжается, и то ли ещё будет? Без пяти минут начальник цеха – это разве рабская должность? Тем более что он классную невесту себе подыскал, а кто ж её за раба-то замуж отдал бы?

– А ткач твой косский? Его-то краля – тоже твоя рабыня. Ну так поженил бы их, твоя хозяйская воля, а освобождать зачем?

– Юля, вот кто из нас закоренелый рабовладелец – ты или я? Можно подумать, я ему из твоего кармана жалованье платить собираюсь. Рам-то тоже ведь, считай, всем моим текстилем командует, а они с Мунни евонной, хоть и греки косские, но в натуре же от тех индусов происходят, и менталитетец ведь у них ещё тот, с индийской кастовой придурью. Да плюс ещё этот греческий снобизм презрения к рабам. Вот ты сама у нас историчка или куда? Сама же лучше меня эти моменты понимать должна бы.

– А при чём тут греческий снобизм? По индийским меркам они одной касты, по греческим – раб и рабыня – тоже одного достоинства.

– Вот именно. А любой свободный – на голову выше, если не на все две. И чего это за семья у Рама будет, если его жёнушка его будет динамить, а ко всякому свободному в койку прыгать?

– Ну, допустим, не ко всякому свободному, а к одному и вполне конкретному. И я даже знаю, к кому именно, но как воспитанная женщина не буду тыкать пальцем, хи-хи!

– И пускай мне только попробует прыгнуть к кому-нибудь другому, – заметила как раз закончившая кормить Волния кашей Софониба.

– И тебя это устраивает? – прихренела эта оторва.

– А почему нет? Вот будут у госпожи Велии месячные, а кто её подменит? Я же не могу, – бастулонка красноречиво огладила рукой свой уже хорошо выпирающий живот.

Юлька взглянула на неё, потом на её живот, потом и на свой, гораздо меньший, неопровержимо доказывающий моё полное алиби, потом на моего спиногрыза, которого Софониба как раз передала мне, и тихонько проговорила:

– Сволочь ты, Макс! Сволочь и эгоист!

– Ага, он самый, – подтвердил я, размещая мелкого поудобнее на колене. И пока доспевал над углями шашлык, я подобрал с песка камешек, положил перед Волнием, и мы с ним поиграли в телекинезбол. Причём помогать-то ему мне уже почти и не пришлось.

– Своей законной вон какого сделал, стерве этой из Утики тоже, скорее всего, не хуже, наложнице – и той сделал, а мне? Сволочь ты самая натуральная!

– Это не я, это судьба. Я тебе впендюрил, шанс залететь у тебя был, и если он не реализовался – при чём тут я? Фактор-то – вероятностный.

– Когда ТЕБЕ надо – вероятности у тебя сразу же сами в нужную тебе сторону выстраиваются. Ты просто-напросто не захотел! А я из-за тебя и своему стала давать без предохранения – уверена ж была, что от тебя уже заряжена. А потом дальше продолжать пришлось, чтобы ничего не заподозрил, а когда спохватилась и предохраняться начала – поздно уже, от него залетела. Сперва аборт хотела делать, да сначала твоя отсоветовала, потом Наташка, а потом и сама передумала – и в наше-то время рискованно, а уж в этом диком мире – тем более. Теперь вот от своего рохли такого же рохлю рожать буду, а всё из-за тебя!

– Это – судьба, – повторил я ей. – И как правило, что бы она ни выдала – обычно к лучшему оказывается.

– К лучшему? У тебя РАБЫНЯ скоро уникума-вундеркинда родит, а я кого? И это – к лучшему? Или ты и её тоже освободишь?

– Спасибо, кстати, за то, что напомнила – надо бы, и не слишком мешкая.

– А что так?

– Греческие и римские законы о таких делах помнишь? А финикийские сильно в этом смысле либеральнее?

– Вы о чём? – не въехала Софониба.

– Тебе рожать через три месяца, – разжевал я ей. – Ребёнок кем будет?

– Ну, как ты решишь, тем и будет. Ты же его, я надеюсь, не обидишь?

– Я-то не обижу, а окружающие? Они его кем считать будут? Освобождать тебя надо в натуре, да побыстрее. Ещё тогда, перед отъездом следовало бы, сразу за Укруфом, если по-хорошему, да у меня тогда с этими сборами из башки вылетело…

– Так, а меня тогда кто подменит, когда я второго вынашивать буду? – спросила успевшая уже обсохнуть и одеться и подошедшая к нам Велия. – Надо же замену искать.

– Не надо, госпожа, – возразила бастулонка. – Как я подменяла тебя, так и буду подменять. Тем более что и мне одного ребёнка мало. По очереди вынашивать и рожать детей будем.

– А я? – попыталась качнуть выторгованные ранее, но не реализованные права Юлька. – Мой первый – ладно, что вышло, то вышло, но второй – за Максом!

– Поздно, – вмешалась Наташка. – Второй же должен быть похожим на первого, если не хочешь неприятностей. И потише, кстати – слугам незачем обо всём слыхать.

– Сволочь ты, Макс! Если девчонку рожу – вашего на ней жените?

– Если окажется подходящей. И если он сам именно её выберет. В моей семье будет так, – постановил я с ходу. – Мы будем советовать и предостерегать от ошибок, но выбор и окончательное решение – за ним самим.

– Эгоист! Социал-дарвинист! Фашист!

– Ага, он самый. А ты рожай и воспитывай толковую, а не… гм…

– От кого?

– Ну, не так уж твой и плох, – заметила Софониба. – Здоров, неглуп, усидчив. Не всем же воинами и вождями быть. И девочка от него у тебя и очень даже неплохой может получиться. А от Максима – мы уж с Велией как-нибудь и сами…

– Типа, каждому – своё? Макс вам не рассказывал, где это было написано?

– Да тихо же ты! – одёрнула её Наташка. – Мой и твой возвращаются. – Володя с Серёгой недавно отходили к камням на берегу, где спецназер пытался тряхнуть стариной и загарпунить какую-нибудь рыбёшку из своего подводного ружья.

– И завязывай с демагогией. Хорошая попытка, но здесь тебе не зомбики нашей полувековой давности, – прикололся я. – А вы две уже прямо и сами за меня всё решили?

– А у тебя есть ещё лучшее решение? – ехидно поинтересовалась моя законная, и обе расхохотались. – Так и будем – по очереди.

– И тебя, Велия, это устроит? – опешила Юлька. – Одно дело наложница, это у вас принято, но тут-то будет уже свободная любовница! И ты это потерпишь?

– Ну, наложницей же я её терпела? А любовницей она же и будет – что при этом меняется? Мириам, по-твоему, кто?

– Так тогда ж дети бывшей рабыни, получается, будут равны твоим?

– Ну, не совсем. Мои – как вы это называете? Равнее? Этого вполне достаточно.

– Ну, ты даёшь! Офигеть!

– Ты, Юля, не о том думаешь, – моя благоверная как раз забрала у меня Волния покачать на руках. – Сколько нас всего? Десяти не наберётся. А сколько нас нужно, чтобы сохранялся ваш язык, на котором написаны все ваши мудрёные книги? Один – вот, у меня на руках. Вторая – на руках у Наташи, третий – у Васькиной, у тебя вот четвёртый теперь намечается. Ну, пятого ещё Велтур с Милькатой, надеюсь, тоже скоро добавят. Вот и всё, если по-твоему рассуждать. Ну, ещё по одному через пару-тройку лет родим, потом и ещё. Но по десять детей мы уж точно не потянем – этих ведь учить надо, и кроме нас самих это делать некому. А нужно больше. Кого ты той же истории вашего мира учить собралась, по которой вы и знаете всё заранее, что когда и где произойдёт? Вот, одного нам Софониба ещё скоро добавит. Потом ещё Укруф со своей. Кого-то – Рам с Мунни, кого-то – и наши солдаты-охранники, и другие наши вольноотпущенники, которых надо для этого приучить к нашему образу жизни и языку и отпустить на свободу. Но ты же понимаешь, что лучше всех будут обучены наши, родившиеся в наших домах и воспитанные вместе с нашими законными детьми? Да вам всем следует хороших наложниц для своих мужей искать, и пускай они тоже детей им рожают, вместе с вами…

– Ну, ты скажешь тоже! – тут и Наташка выпала в осадок вместе с Юлькой, хотя и в меньшей степени.

– Оооо, даст ист фантастиш! Смотри-ка, Серёга! Тут ведь, оказывается, здравые мысли обсуждают! – прикололся Володя.

Наташка зыркнула на него жёстко, с явно пирокинетическими намерениями, но в таком деле намерений мало – надо ещё и уметь. С умениями такого рода у неё напряги, у спецназера же с толстокожестью полный ажур, и поэтому «гаремную» тему они пока, как говорится, замяли для ясности. Серёга, его толстокожестью не наделённый, благоразумно промолчал, но спасло его от Юлькиного разноса не это – за этой стервой ведь и авансом не заржавеет, а сообщение оставленного на контроле за слугами Хренио, что шашлык дозрел.

Вышел он на этот раз подгоревшим снаружи, местами аж чёрным, зато внутри мясо было розовым – самое оно, кстати, если на мой вкус. Остальные наши тоже вполне одобрили, и только Юлька с Наташкой морщились. У Юльки глаза полезли на лоб, когда я, сняв кусок мяса с шампура, срезал с него ножом слегка подгоревшую корку, с аппетитом слопал её сам, а розовую сочную мякоть порезал на совсем маленькие кусочки и принялся кормить ими Волния. Тот, хоть и налопался уже каши, дегустировал их с удовольствием – даже без вина, которое ему, естественно, никто давать не собирался. Наташка тоже как-то насторожилась – вычитали обе где-то, будто рано якобы карапузам мясо давать. До хрена они тут понимают, кошёлки! А чем, спрашивается, наши предки кроманьонцы десятками тысячелетий всю мелюзгу свою кормили, пока не знали земледелия, и не из чего было им варить те каши? Если в меру, а порода здоровая – как может повредить то, что не вредило сотням поколений предков? Может, оттого они и в шоке, что порода? Ну и хрен с ними…

Потом, наевшись, мы выпили вина, Велия снова забрала у меня спиногрыза, а мы с нашими раскурили сигары из привезённого нами хорошего запаса. Хоть и ни разу не фирменные «HAVANA-CLUB», но едва ли сильно хуже – настоящие кубинские. И снова Юлька зыркает недовольно – для неё слишком крепко. Ну, я же и так давно в курсе, что я сволочь и эгоист, и мне правда в глаза не колет, гы-гы!

Поскольку самые глобальные и основополагающие вопросы бытия мы как-то в основном успели уже обсудить, а что не успели – пока временно замяли, переключились на мелкие и пустяковые. Тут за время нашего с Васкесом и Велтуром отсутствия немало чего произошло! Если по убыванию степени важности, то вот как это выглядит.

Во-первых, Мириам тоже скоро родить должна, а поскольку, если строго между нами, это вышло не без моей помощи, так тоже помозговать надо на предмет нормального человеческого образования для этого конкретного потомка одного олигарха из Утики.

Во-вторых, Серёга тут без нас не только Юлькин троллинг стойко переносил, но иногда ещё и плодотворно работать в этих условиях как-то исхитрялся. В числе прочего – нашёл источник калийной соли. В принципе-то она и здесь есть, и в Испании местами, но грязновата, очищать надо, да и не открыта же ещё, искать загребёшься, а вот сицилийская давно уж известна и используется на удобрения. А отделить её от нормальной поваренной легко – в сицилийских залежах у них цвет разный. И вывозится даже в этом качестве, так что заказать и купить в нужном количестве и недорого – ни разу не проблема. Нет, мы бы её на крайняк и так получили – ага, из обыкновенной поваренной и поташа, который ведь основную часть обыкновенной золы составляет. Реакция настолько несложная, что даже моих невеликих химических познаний на неё за глаза хватило бы. Но это ведь и лишний геморрой, а на хрена он нужен, когда готовую калийную соль достать можно?

А нужна она нам для капсюльного состава. Точнее – для пистонного. Детские пистоны для игрушечных пистолетиков все помнят? Ну так и чем это, спрашивается, не капсюль? Основа же его – бертолетова соль, которую можно получить электролизом из калийной. Мы ведь практически все фантастикой попаданческой увлекались и на форумах по всем техническим вопросам прогрессорства срались, а для аргументации в тех срачах и информацией нужной обзаводились. Этот-то рецепт я не с попаданческо-прогрессорских форумов скоммуниздил, а с выживальщическо-постапокалиптического, который я тоже почитывал. Понятно, что мини-ГЭС нам здесь ваять не из чего, а там сильный ток нужен, если быстро надо, но у нас ведь уже «багдадские» батареи есть, которых можно сколько угодно соорудить и нужным образом соединить. А надёжный ударный состав – хоть на гремучей ртути, хоть на бертолетовой соли – нам ведь как-то без разницы. Капсюли – это капсюльные револьверы в достаточно близкой перспективе и унитарный патрон в более отдалённой. Я ведь уже говорил, кажется, как тоскливо мне было без хорошего нарезного длинноствольного револьвера – там, в Вест-Индии? А кто сказал, что они нам и здесь не пригодились бы? Лишний козырной туз в рукаве хоть кому-нибудь из нас помешает?

В-третьих, Диокл довёл наконец до ума токарный станок с суппортом – даже подвижную пиноль к его задней бабке сделал, так что и сверлить теперь на нём можно. Хоть и ручная у него пока подача, то бишь его рукоятки рукой крутить надо, но в виде деревянного макета он продемонстрировал мне и механизм автоматической, который теперь, получив моё одобрение, и воплощает в металле. И сам старик – видно, что на любимой работе воспрял духом и даже как-то помолодел, что ли? Как-то раз захожу в мастерскую, а он рабыню оглаживает, что поесть ему принесла – типа, седина в бороду, бес в ребро! Освободить его, да женить, что ли? Глядишь, он и детей тогда настрогает, а люди с такими талантами и наклонностями нужны позарез…

В-четвёртых, римский «шёлковый бум» превзошёл мои самые алчные расчёты. Рим оказался не только богат, но и ненасытен, и почтенные римские матроны, за все годы Второй Пунической истосковавшиеся по роскоши, а уж после её и Второй Македонской окончания дождавшиеся наконец достатка, пустились теперь во все тяжкие. Нет, что-то, конечно, вкладывалось и в восстановление хозяйства, и даже в его развитие. Кто-нибудь верит в то, что большая часть? Римские-то кошёлки ничуть в этом отношении не лучше наших современных. С прилавков сметалось всё! Несмотря на наше весьма существенно расширившееся производство, шёлка по прежнему не хватало, и он продолжал дорожать, принося нам всё больше и больше прошедшего через цепкие и загребущие римские руки македонского, карфагенского, испанского и даже кровного римского серебра. Однако же таким сюрпризам я только рад – у нас, в отличие от римлян, лишним этот тяжёлый мягкий металл уж точно не будет.

В-пятых, тут ещё и политиканы без нас нахреновертить успели. Хвала богам и Титу Ливию, ожидаемо нахреновертили, без особых сюрпризов. Только мы отплыли по весне, как в Карфагене нарисовался тириец Аристон, посланный Ганнибалом. То, что в числе адресатов послания Одноглазого окажется и мой тесть, неожиданностью для нас тоже не стало. Странно было бы иначе – после некоторых не столь уж давних событий. Серёга вон до сих пор помнит, на каких местах фингалы себе тогда схлопотал, когда те давешние греки – официально-то сами, без нашего участия – перепились, повздорили и немножко друг друга перебили. Водится такое иногда за лихой и разнузданной наёмной солдатнёй, гы-гы! К счастью, далеко не один только Арунтий то послание ганнибаловское получил, а практически весь Совет Ста Четырёх, так что скандал спустили на тормозах, а Аристона означенного арестовывали для выдачи римлянам настолько неспешно, что тот благополучно смыться успел.

В Рим-то, само собой, нашлось кому настучать, и там тоже нехилый скандал в сенате вышел – помнят там Ганнибалову войну, и от одной только мысли увидеть его во главе огроменной и прекрасно вооружённой армии Антиоха наверняка многим там не по себе стало. Но то дела римские и нас особо не гребущие. Важнее другое – Масинисса этим скандалом воспользовался. Просёк, что в Риме теперь на Карфаген крепко обозлятся, да и напал на Эмпорий, что на побережье залива Малого Сирта – Мириам едва успела продать наконец по нашему совету свои тамошние виллы за нормальную цену, как начались и эти нумидийские набеги. Сперва шалили небольшими разрозненными бандами, а затем, когда землевладельцы организовались, да войско из Карфагена какое-никакое подошло – и сам царь со своим войском нагрянул. И с тяжёлой конницей, и с оснащённой и обученной по римскому образцу пехотой, и со слонами. Отряды карфагенские, тоже римского образца, он смял с ходу, весь тот плодороднейший район разорил, а разграбив – покидать явно не спешил, а все селения и городишки данью в свою пользу обложил. А ведь в их числе – и Малый Лептис с богатой торговлей, который Карфагену со своих доходов талант серебра В ДЕНЬ отстёгивает. Ну, отстёгивал до недавних пор – теперь Масиниссе его отстёгивает. А всех, кто хоть как-то сопротивляться пытается, терроризируют голопузые, но лихие и многочисленные конные банды отмороженных дикарей.

Стерпеть такой беспредел в Карфагене, конечно, не могли. Тесть едва убедил Бостара не выступать с отборными войсками самому, а дать жадному нумидийцу побить худшие, как и предусматривал разработанный нами план. Чем грознее будет выглядеть в глазах римлян Нумидия и чем беспомощнее Карфаген – тем лучше. Но чудеса в этом мире – явление нечастое. За карфагенским посольством в Рим буквально по пятам последовало нумидийское. Пунийцы жаловались сенату на беспредел Масиниссы – его послы тут же обвиняли их город в тайном союзе с Антиохом, война Рима с которым давно назревала и тайной ни для кого не являлась. Тут же случай с этим Аристоном наизнанку вывернули, представив дело так, будто весь Карфаген с этим ганнибаловым посланцем в сговоре и ждёт только начала этой войны, чтобы тоже на стороне Антиоха против Рима выступить. Карфагеняне напоминали о том, как сам же Масинисса, преследуя через Эмпорий своего недруга Афтира, просил позволения на проход с войском, признавая тем самым эти земли карфагенскими по праву, но нумидийцы тут же оспорили даже проведённые ещё самим Сципионом границы, а потом, войдя в раж, заявили, что кроме разве что Бирсы вообще ничего Карфагену по праву не принадлежит – всё якобы у Нумидии отторгнуто. То, что самой Нумидии как государства тогда ещё и в природе не существовало, их, ясный хрен, не смутило. Вспомнили даже старинную легенду о том, как нагребала ливийцев и с этой Бирсой сама основательница города – бежавшая из Тира царица Элисса. Договорилась она тогда якобы с местным вождём о покупке за немаленькие деньжищи такого участка земли, который можно охватить бычьей шкурой. Дикарь, наверное, и на слоновую бы за такую цену согласился, но Элиссе хватило тогда и бычьей. Ночью её якобы втихаря разрезали на тонюсенькие ремешки, да в один шнур вместе их связали, и всей их общей длины как раз и хватило на охват того холма, где Бирса карфагенская с тех пор выстроена. В самом же Карфагене, как мы успели заметить, мало кто из коренных горожан в эту легенду всерьёз верит, а легковерным приезжим её только в основном впаривают. Но в Риме верят тому, чему хочется верить, а хочется подыграть Масиниссе, так что и этот бред сивой кобылы отцы-сенаторы выслушивают там с самым серьёзным видом. Политика, мля!

Оба посольства, во второй половине лета в Рим отправившиеся, так и сидят там безвылазно, продолжая этот срач на заседаниях сената. По слухам, вроде бы склоняются уже к тому, чтобы отправить в Карфаген римскую комиссию во главе со Сципионом, от которого карфагеняне ожидают справедливости и заступничества. Напрасно ожидают – спорные земли останутся за Масиниссой, и лишь в одном Сципион поможет Карфагену – возьмёт с этого царя-разбойника слово, что пока он жив, тот воздержится от дальнейших захватов. Вот вам и плодородная земля по дешёвке, как уже пытались меня тут, помнится, убедить некоторые – ага, тоже изображу из себя воспитанного человека и не стану тыкать пальцем. И без этого, надеюсь, понятно, на кого я эдак тактично намекаю?

Беженцами с Эмпория, кажется, весь город наводнён. За грошовую работу чуть ли не дерутся меж собой, через рыночную площадь лучше даже и не ходить без крайней нужды – проходу же нет от жаждущих предложить свои рабочие руки. Это днём, а ближе к вечеру уже от баб-беженок проходу нет – им ведь окромя передка и торгануть-то больше нечем. Черни-то городской раздолье – за пару медяков далеко не самую страхолюдную на ночь снять можно, если скверной болезни от неё подцепить не боишься. Ведь ясно же, что ни одной мало-мальски смазливой из попавшихся к ним в лапы финикияночек нумидийцы не пропустили, не продегустировав её в ближайших кустиках, а многих же и коллективно – ага, по кругу, и не факт, что только по одному кругу…

Нам с Велтуром тоже досталось от Арунтия по первое число – Хренио, будучи у меня на подхвате и решений не принимавший, оказался в стороне. Счастливый человек! Нет, основными-то результатами нашей командировки босс остался премного доволен, а услыхав, как мы лихо помогли Фамею и заговор раскрыть, и войну с дикарями выиграть, и власть свою в городе укрепить, и небольшую религиозную реформу провести – словом, сделали его по гроб жизни обязанным клану Тарквиниев, он изрядно повеселился и тоже явно не был опечален нашей инициативой. Подумав ещё, босс даже и мою самовольную импровизацию с закладкой плантаций на Азорах поддержал полностью и безоговорочно, пускай это и взваливало на него непредвиденные хлопоты по подготовке колонизации архипелага. Но от чего тесть хохотал до слёз – так это от того, КАК я саженцы той коки и прочих заокеанских вкусностей для азорских плантаций добывал. Точнее – как суффет Эдема САМ сделал за меня эту работу, лишающую его город абсолютной монополии на драгоценные «снадобья». А вышло всё предельно просто. Всего-то и потребовалось для этого, что развернуть перед Фамеем НАШУ карту всего вест-индского региона и показать ему на ней «тайные» места проживания всех тех материковых гойкомитичей, с которыми его подданные торговать изволят. Складывать два плюс два их суффет умел. Сопоставив наши новые корабли с картой и нашим знанием обстановки, он мигом въехал в расклад и понял, что мешать нам – себе же дороже выйдет. Ну, насколько бы он там ту монополию свою продлил? На год, максимум на пару-тройку лет. И это же ценой весьма нешуточной ссоры с кланом Тарквиниев, которым он обязан сохранением и укреплением власти и от поддержки которых она теперь в немалой степени зависит. Да и сам этот Эдем долго ли просуществует без средиземноморского оружия и инструментов? Мне даже не пришлось расписывать боссу реакцию эдемского партнёра – со всей этой немой сценой и мимикой. Это Юльке с Наташкой подробно разжёвывать пришлось весь этот расклад, в несколько меньшей степени Софонибе, в ещё меньшей – Велии и тёще, чтобы до них весь юмор той ситуёвины дошёл, а мужику ведь несложно поставить себя мысленно на место другого – особенно, когда понятна специфика. А что в ней для Арунтия непонятного-то? Сам ведь олигарх, сам политик, сам монополист – да он с лёгкостью представил себе эту картину маслом вживую, в лицах и в цвете! Как тут не оборжаться! Суффету Эдема было тогда, конечно, не до смеха, но отреагировал он достойно. Приняв весь этот новый расклад во внимание и сообразив, что в товарных количествах наши собственные плантации нескоро ещё продукцию дадут, Фамей и сам понял, и Совет свой убедил, что с нами надо дружить и всячески нам помогать, дабы так и оставаться для Тарквиниев нужными и полезными и в дальнейшем. Ясно же, что не всё мы сможем у себя акклиматизировать, так что всегда найдётся чем с нами торговать. А что-то и смысла нет выращивать. То же красное дерево и тот же «железный» бакаут растут настолько медленно, что жизни не хватит результатов дожидаться, и тут кубинские леса остаются вне всякой конкуренции. А уж за десятилетия эдемцы наверняка приспособятся к изменившейся торговой конъюнктуре.

Гроза же разразилась из-за пустяка – ага, по сравнению с нашими основными результатами. Из-за Милькаты этой велтуровской. Мы-то с ним ведь из чего исходили? Из того, что он – как не от законной жены рождённый – «самым младшим» в семье считается. Законный сын Арунтия от второй жены – пацан пацаном по сравнению с Велтуром, но он – законный исходно, и оттого котируется выше, а сыновья от наложниц в карфагенской олигархии практически не котируются. А раз так – какие у его отца могут быть планы на его брак? Казалось бы, логично мы рассудили, да одного не учли – что после некоторых предшествующих событий, не без нашего участия произошедших, позиции моего тестя в олигархических кругах Карфагена ощутимо усилились, да и в наше отсутствие он тоже зря времени не терял и связи неслабые дополнительно приобрёл. Суффетом ему, конечно, не бывать, для этого финикийцем надо быть, да и не нужно это ему, но через связи свои теневое влияние у него теперь в городе вполне с властью суффета сопоставимо. И теперь даже евонный «самый младший» Велтур, оказывается, котируется повыше иных законных олигархических наследников. Соответственно, и брак его стал вопросом политическим, а он взял, да вон какой фортель отчебучил, все планы отцовские на его судьбу тем самым похерив. Меня-то тесть ни в чём не винил, не приказывал ведь он мне невинность сына оберегать, девчонку – тем более, но самого парня отчехвостил похлеще, чем я сам, когда он меня перед фактом поставил. А разве я мог не вступиться за шурина? Ну и вступился, за что и сам огрёб до кучи. А тесть – он ведь как на награды щедр, так и на звездюли, а уж напорист, если в раж войдёт – куда там до него тем финикийцам!

Спасая себя и Велтура от его бешеного натиска, я рискнул напомнить ему, что Карфаген один хрен «должен быть разрушен», а коли так, то и хрен ли тогда толку от тех олигархических связей? За эдакие «пораженческие настроения» я схлопотал от Арунтия нехилую дополнительную взбучку, но по делу крыть ему стало уже нечем, и он наконец угомонился. Ведь обсуждали всё это уже не раз, и так, и сяк хрен к носу прикидывая, и выходило однозначно, что Карфаген нам придётся сливать римлянам на хрен. Тут уж без вариантов, никак не получается иначе. Разве что только сам город от уничтожения спасти какие-то призрачные шансы прорисовываются, но только при полной и безоговорочной капитуляции с обязательным ДОБРОВОЛЬНЫМ переходом Карфагена под официальную власть Рима. Полную, на правах провинции, со всеми вытекающими. Приятного тут мало, ясный хрен, но каков выбор-то? К слову вспомнилось и найденное с Юлькой у Тита Ливия – по весне сто девяносто первого года, то бишь через парочку лет с небольшим, когда Рим полным ходом к войне с Антиохом готовиться будет, Карфаген вдруг возьмёт сдуру, да и предложит римскому сенату снарядить ФЛОТ, да ещё и ПОЛНОСТЬЮ выплатить всю контрибуцию – ту огроменную, что на пятьдесят лет им рассрочена! Охренели, что ли?! Идиоты, мля, ущербные! Это ж, мля, ещё додуматься надо было! Ведь на военный-то карфагенский флот у Рима особый пунктик! Ещё в самом конце войны, но до инцидента с разграблением севших на мель римских транспортников и Замы, Сципион даже выдачи слонов с запретом заводить новых от Карфагена не требовал, но по флоту его позиция и тогда была жёсткой – двадцать трирем и ни кораблём больше! И напоминать Риму о своей возможности в короткий срок построить и оснастить новый флот – вот кем для этого надо быть, спрашивается? А по деньгам – это ж вообще как большая красная тряпка для быка! Примерно одна пятая всей этой контрибуции будет только на тот момент выплачена – ну, малость побольше, но уж точно меньше четверти. И выплачена не без труда – на первый взнос едва наскребли, да ещё же и приличная недостача серебра при взвешивании в Риме обнаружилась, которую там же и занимать у римских ростовщиков пришлось. А теперь – после всего этого – вдруг более трёх четвертей СРАЗУ отдать предложат! Типа, а нас это не напрягает ни разу! Ганнибалу в ту войну денег практически не давали, он почти одним только испанским серебром всю свою кампанию и профинансировал, а тут – вчерашнему врагу-победителю в виде дани предлагают! Ну так как это должно отразиться на римской антикарфагенской паранойе? Это каким отсеком спинного мозга думать надо?! Две всего аттических драхмы или чуть побольше полутора карфагенских шекелей в день составляет жалованье хорошего тяжеловооруженного пехотинца-наёмника, и это по максимуму, если кто запамятовал или не в курсе…

Озадачив Арунтия этой перспективой и необходимостью непременно пресечь предстоящую роковую ошибку сограждан – ему ведь в Совете Ста Четырёх отследить и повлиять в нужную сторону вполне под силу, я и сам от наездов отбился, и шурина отбил. А так, если вдуматься, то и так и не озвученный боссом его собственный план – он даже вскользь не упомянул, на ком женить парня собирался, и сам его резкий наезд – хороший признак. Что ж я, собственного тестя не знаю, а Велтур – отца? Он бы не психовал, если бы не посчитал свой замысел насчёт женитьбы сына похеренным, а просто запретил бы отцовской властью и объявил бы ему своё решение. А раз психанул и капитально отругал, не жалея эмоций – значит, реально поменять теперь свои планы намерен в соответствии с изменившимся раскладом, а кому же такое понравится? Уж всяко не крутому олигарху и политику, давно привыкшему, что у него всё схвачено, предусмотрено и спланировано. А тут – на-ка, папаша, получи сюрприз, гы-гы!

Так оно вскоре и вышло – уже через несколько дней мы отмечали официальную помолвку Велтура и Милькаты, а через пару недель – и саму свадьбу. То, что при этом он оказался обязанным мне своим счастьем гораздо круче, чем мы замышляли исходно, нас, естественно, тоже не опечалило. Фабрицию не вечно в Испании торчать, а кроме Велтура Арунтию особо-то и некем его там сменить, а нам ведь именно там самые большие дела и предстоят, так что на ту дальнюю перспективу непосредственное начальство намечается просто идеальное. Но то – на дальнюю перспективу задел, а в Испании нам уже к ранней весне надо быть. Нельзя тут мешкать – другого такого случая может и не представиться.

Хоть и наладил Володя к осени обучение турдетанских новобранцев Миликона, но мало ли чего там испанские инструктора за зиму без него нахреновертили? Шутка ли – из вчерашних мирных крестьян самое настоящее войско не хуже, а кое в чём и получше римского сделать? Вот весна как раз и покажет, что ему реально сделать удалось. Сурово покажет, без скидок на неопытность и некомпетентность – в реальных военных действиях, и просрать нам предстоящую войну никак нельзя. Слишком многое в наших дальнейших планах завязано на её удачный исход и всецело от него зависит, а планов этих – громадье, на десятилетия, и всё надо успеть, если мы решили оставить нашим потомкам динамично развивающуюся цивилизацию современного типа. А воевать не с деревенскими увальнями придётся, а с махровыми лузитанскими головорезами. Один только Вириат в той реальной истории полтора десятка лет римлян протерроризировал, а ведь и до этого Вириата было там кому от всей широкой лузитанской души покуролесить, и нам такого счастья на хрен не надо. Мы же не римляне, нас-то за что?

Но пока до весны ещё далеко – можно отдохнуть и дома, с семьёй, наслаждаясь заслуженным зимним отдыхом – ага, североафриканским, от нашего подмосковного лета недалеко ушедшим. В море вон купаемся. Юлька тут как-то выдала тираду об изнеженной южной породе, так мои бабы ей это припомнили и наглядно изнеженную южную породу показали – громче и пронзительнее её самой при входе в воду никто не визжал. Шашлык, правда, вместе с нами лопает – не забывая, впрочем, пошипеть, что он «бараном пахнет». Судя по Наташке, реально давно уж притерпелись обе, но Юлька же есть Юлька, и если никого не обшипит и не облает за день – так этот день для неё, можно сказать, зря прожит. Вспомнила до кучи, конечно, и об американских вкусностях, которых мы привезли мало и которые, само собой, быстро кончились. Типа, больше надо было везти, чтоб и хватило на дольше, и здесь посадить для дальнейшего выращивания. Мля, святая простота! Так бы прямо и позволил нам Арунтий деликатесы редкостные заокеанские вот так вот запросто на дачах в двух шагах от Карфагена выращивать! Я сильно подозреваю, что и в Испании хрен он нам это позволит. Спасибо хоть на Азорах «добро» дал. Тесть ведь – даром, что делами своими олигархическими по уши загружен – руку на пульсе событий держит, и чутьё на перспективу у него – отменное. В карфагенских пирах на своих олигархических междусобойчиках он и сам участвует и об александрийских пирах погрязших в роскоши Птолемеев тоже в курсе. Думаю, что и о таких же пирах сирийских Селевкидов он знает достаточно. И спрогнозировать, какие пиры всего через несколько десятилетий начнёт закатывать дорвавшийся до роскоши римский нобилитет, он как-то и без нашей с Юлькой подсказки вполне в состоянии. И в преддверии этого фарта монополию из рук выпускать? Ради сиюминутных хотелок пускай и образованной и знающей немало полезного, но во всём остальном – обыкновенной кошёлки? Он ведь и из тех прежних наших разговоров ничего не забыл. Пока мы сами через Атлантику прогуливались, он в параллель с нами и бананы в Индии заказал – саженцы в смысле, не одни только сушёные плоды. Наверное, уже и росли бы в его саду, если бы таможня птолемеевская в Египте его контрабандистов не зажопила. Кто-нибудь верит в то, что после этой неудачи он уймётся? Правильно, хрен там! Это надо совсем уж Арунтия не знать, чтобы такую чушь о нём подумать! Ныкая от карфагенской стражи того пресловутого Аристона, дабы и на корабль его потом втихаря усадить, да обратно в Тир к Ганнибалу отправить, он и его настропалил насчёт транзита банановых саженцев через владения Селевкидов похлопотать. Типа, кончайте вы там с Ганнибалом дурью военно-политической маяться, а достаньте-ка мне лучше из Индии саженцы ихних бананов, гы-гы!

24. Военный совет в Дахау

– После всех прошлогодних неудач на вашем валу большинство наших вождей выступает за удар в обход. Мы собираемся обойти вашу линию обороны восточнее. Даже, может быть, намного восточнее, вожди ещё не договорились между собой окончательно. Некоторые предлагают вторгнуться вообще у самой Кордубы…

– Лихо вы замахнулись! – присвистнул Миликон. – И вас не смущает римский лагерь с сильным гарнизоном?

– Союзнички же! – презрительно махнул рукой лузитан. – Да ещё и местные в основном, италийцев – горстка. А Назика со своей армией отдыхает на южном побережье. Даже если и не поленится поднять её, так пока её поднимет – мы вниз по течению Бетиса всю долину разграбим, а пока он Бастетанские горы перевалит – мы уже в обратный путь двинемся. И вот тут – учтите, у некоторых вождей на вас большой зуб имеется, они хотят через ваши земли обратно выйти. Вы готовы?

– Мы-то давно готовы, – этот вариант мы и прорабатывали как самоочевидный, так что сюрпризом для Миликона предупреждение лузитанских друзей не стало. – Но уж очень лихо вы размахиваетесь. Какими силами?

– Все лузитаны долины Тага по эту сторону реки, все сопредельные с вами – как раз они-то и хотят обязательно наведаться к вам с тыла, многие с северных берегов Тага…

– Немало! И не боитесь оголить собственные поселения?

– С кельтиберами заключён мир, а с веттонами – и союз. Они пропускают наше войско через свои земли и посылают с нами несколько собственных отрядов. Нас вместе с ними будет сто тысяч!

– Не будет и пятидесяти, – хмыкнул Фабриций. – А скорее всего – и тридцати.

– Возможно, – не стал спорить лузитан. – Но будет достаточно, чтобы вырезать гарнизон кордубского лагеря, если префект осмелится вывести его в чистое поле.

– Такой глупости он никогда не сделает, – заверил наш турдетанский вождь. – Я его очень хорошо знаю…

– Мы тоже так думаем. Ну и пусть тогда отсиживается в лагере – там он нам не мешает. Мы опустошим всю округу, а ту новую италийскую колонию, насчёт которой мы договаривались ранее, Ликут обещает…

– Не надо имён, – одёрнул я его. – Все, кому полагается знать – знают. Наш друг – пусть будет так.

– Хорошо, пусть будет так, – усмехнулся посланец нашего лузитанского друга и его собственный племянник. – Ваш друг обещает вам поголовно вырезать всех италийцев и сровнять колонию с землёй. Вы сами приготовили то, что обещали?

– Вот здесь показано, где зарыт клад с серебром, – Миликон протянул кожаный свиток, который племянник Ликута принял с особенным удовольствием.

– Такой же будет ждать нашего друга и на нашем руднике, – Фабриций протянул ему ещё один свиток. – Наши люди там будут предупреждены и не окажут сопротивления, но и вы там тоже не хулиганьте. В свитке указан пароль. Пусть ваши вышлют человека на переговоры, он назовёт пароль начальнику рудника и обо всём с ним договорится.

– Никто не пострадает, – пообещал лузитан. – Ничего вашего и сами не тронем, и другим не позволим – всё в целости и сохранности останется.

– Нет, этого как раз не надо, это подозрительно будет выглядеть, – возразил мой непосредственный. – Зачем римлянам догадываться о наших с вами особых отношениях? И сожжёте кое-что, и сломаете, и убьёте кое-кого. Вам всё дадут и покажут, что нужно. И даже помогут следы нападения и бесчинств изобразить. Вы только сами от себя ничего не добавляйте – всё и так продумано в лучшем виде…

Продумано-то всё было и в самом деле досконально – ну, насколько это вообще возможно в эдаком деле. Мы ведь ради чего пёрлись сюда уже в феврале, наплевав на всё ещё бушующие шторма? Нет, опасность-то не столь уж и велика была, мы же не на утлой длинной гребной военной триреме плыли, которую и средненький шторм утопить на хрен может, а на добротной большой пузатой гауле, которую утопить – очень постараться надо. Но неудобства ведь! Хоть и не страдаем мы, хвала богам, морской болезнью, но кому же понравится эта бесконечная болтанка на штормовой волне? Вовсе не из мазохизма мы на это пошли, ещё и с семьями же из-за этого раньше времени расставшись, а исключительно для того, чтобы выиграть достаточно времени для тщательной подготовки к предстоящим событиям. Ну а кое в чём – ага, по мелочи – и для подготовки самих событий. Хотя очень многое было подготовлено и загодя.

Покуда мы с Васькиными Велтуром в Америку прошвыривались и бизнес для Тарквиниев там расширяли и укрепляли, наш Володя здесь не только чистой разведкой и обучением новобранцев занимался, но и тайной дипломатией. Ну, не сам переговоры вёл, конечно, а купцов-лазутчиков Фабриция подстраховывая. Как там в бородатом анекдоте про трёх альпинистов? Не знаете? Тогда – слухайте сюды. Лезут, значится, в одной связке по отвесной скале три альпиниста. Верхний орёт вниз: «Эй! Подстрахуй!» Средний ему в ответ: «Сам подстрахуй!» Нижний от себя: «От подстрахуя слышу!» Вот таким примерно подстрахуем Володя бывал время от времени для тех фабрициевских тайных дипломатов. А как тут ещё прикажете с нашими тайными лузитанскими друзьями связываться, дабы и вопросы с ними нужные порешать, и их самих при этом не подставить? В результате наш тайный друг – прикормленный нами заранее вождь Ликут – уже через свою собственную агентуру настропалил нескольких сопредельных с нами лузитанских вождей напасть на наш «лимес», к тому времени уже законченный и доведённый до ума. Их набеги были не только бестолковыми, но ещё и разрозненными, так что и потери эти хулиганы понесли не столь уж и малые, да и Миликон расстарался, развесив «высоко и коротко» на дубах тех пленников, которые были познатнее и поавторитетнее, и запродав римлянам на рудники остальных. Да ещё и парочку ответных набегов своей конницей устроил – с аналогичной судьбой для взятых в тех набегах пленников.

А лузитанские-то разбойники к такому не привыкли. Это они должны нападать, грабить и бесчинствовать, а с ними-то так за что? Дикари же – народ весьма обидчивый, и эти обиженные миликоновским «зверством» сопредельные с нами лузитаны, ясный хрен, воспылали праведной жаждой мести. Но ведь и складывать свои героические лузитанские головы при тупом лобовом штурме миликоновского «лимеса» желающих как-то здорово поубавилось, и дальнейший ход лузитанской военно-тактической мысли нам предугадать было несложно. У кого какие соображения? Правильно, нормальные герои всегда идут в обход. А в обход – это восточнее, это через долину Бетиса, которая гораздо богаче нашей приграничной автономии. Месть – дело святое, но какая же жаждущая мести лузитанская душа откажется заодно раскуркулить по пути богатеньких и давно уж отвыкших быть всё время на стрёме обывателей? Хрен их всех знает, участвовали ли эти наши беспокойные лузитанские соседи вот в том реальном историческом набеге на Бетику. Каким конкретно путём шло вторжение – Тит Ливий как-то тоже отмалчивается, и об этом мы могли только гадать. А гадать нас не устраивало, нам точно знать требовалось. Вот мы и позаботились о столь желательной нам определённости и предсказуемости. А заодно – и о том, чтобы как можно больше этих лузитан из сопредельных с нами земель гарантированно прогулялись со своими северными соплеменниками в этот набег, с которого им не суждено вернуться. Чем меньше их останется живыми и трезвыми, тем легче потом пройдёт намеченная нами собственная операция…

– Да, чуть не забыл! – спохватился я, переглянувшись с Хренио. – Надо бы ещё, чтобы обозначилась нешуточная угроза и нашей оборонительной линии с фронта. На неё нападать не обязательно, но подступить и помаячить, изображая разведку и накопление сил для атаки – нам бы очень пригодилось. Нельзя ли это организовать?

– Ну, не знаю, – озабоченно наморщил лоб племянник Ликута. – Трудно это. Все лузитаны в обходной набег собираются, ну и мы с дядей для убедительности тоже вместе с ними идём. Кто подготовку к нападению на вас изображать будет?

– А кониев местных с кельтиками нанять? – подсказал я. – Нам ведь не надо тут настоящей серьёзной войны, надо только, чтобы ОЧЕНЬ много вооружённых неизвестных появилось и наглядно продефилировало перед нашими укреплениями с неизвестными нам намерениями, и так несколько раз подряд – лучше, если с каждым разом во всё большем и большем количестве.

– Деньги на это – не проблема, – тут же заверил лузитана Фабриций, понявший мою мысль с ходу.

А хрен ли тут не понять? После разгрома вторгшихся в Бетику лузитан у Илипы – если, конечно, события пойдут так, как должны были по реальной истории – тут каждый день будет иметь значение. В идеале Миликон должен начать своё собственное вторжение в южную Лузитанию сразу же, едва дождавшись гонца с сообщением о победе римлян под Илипой, то бишь о том, что лузитанского удара с тыла не состоится. Чем больше операция «Ублюдок» будет походить на блицкриг, тем успешнее она пройдёт и тем в меньшие для нас потери обойдётся. А для этого вся армия будущего турдетанского царька – включая и крестьянское ополчение, а не одних только обученных вояк-профи – должна быть заранее отмобилизована и приведена в полную боеготовность. Но на каком основании это делать, спрашивается? Ведь мобилизация-то – дело большое и нешуточное, требующее немалых подготовительных мероприятий, которые невозможно скрыть и которые должны начаться ещё ДО вторжения лузитан в долину Бетиса. То бишь этой войны с лузитанами ещё нет, а Миликон осуществляет действия, такой войной чреватые. Подобная инициатива римских союзников Римом категорически не приветствуется, а приветствуется им неукоснительное исполнение всех римских предписаний. И значит, нужна чрезвычайная ситуёвина, такую инициативу полностью оправдывающая. А заодно и убедительно объясняющая скопление БЕЗДЕЙСТВУЮЩИХ крупных сил турдетан у границы, в то время как лишь небольшие силы исполняют союзнический долг в глубине римской Бетики. В смысле – достаточные по букве нашего союзнического договора с Римом, но смехотворно малые по сравнению с отмобилизованной армией вождя у границы. Как раз эту ситуёвину, всё объясняющую и оправдывающую, нам и нужно позарез организовать. Типа, мы не собирались и в мыслях даже не держали, это всё они, проклятые, нас вынудили…

– Ну, если деньги на это вы даёте, тогда – другое дело, – пробормотал лузитан, превозмогая изумление.

Слыханное ли дело – мы САМИ финансируем демонстрацию нехилых военных приготовлений против себя же!

О том, что с вождями кониев, которые и должны были дать для этого основной контингент, давно уж достигнута тайная договорённость, не знал даже Ликут. Во-первых, ему об этом знать и не полагалось, а во-вторых, наши контакты с кониями и не нуждались в лузитанском посредничестве. Как-никак, тоже бывшие тартессии, как и турдетаны, да и самих турдетан среди них немало – практически свои. Не любящие римский порядок, но и от лузитанского беспредела изрядно уже подуставшие. То-то удивятся их тайные гонцы, прибывшие донести о попытке лузитан подкупить их, когда Фабриций, посмеявшись, даст им ещё столько же и от себя – с указанием ВЗЯТЬ деньги у лузитан и ИСПОЛНИТЬ то, о чём они просят! Три бутафорских «потёмкинских» деревни уже строятся – ещё на нашей формально территории, но уже за пределами укреплений нашего «лимеса» – специально для разграбления и сожжения в ходе заказанной нами показушной демонстрации.

– Сколько на это нужно? – деловито спросил мой непосредственный.

– Понадобится примерно тысяча конных, – прикинул племянник Ликута. – Надо по три шекеля каждому – один шекель вперёд в качестве задатка и два на окончательный расчёт. Ну и самим вождям кониев надо дать примерно по сотне – трёх с половиной тысяч будет достаточно.

Скорее всего, он нас слегка нагрёбывал – и с рядовыми кониями наверняка за два шекеля договорятся, и с вождями по полусотне сторгуются, и людей наймут на пару сотен меньше, так что и в собственные карманы они с дядей нехилый куш положат, и это мы с непосредственным начальством предполагали исходно, но – хрен с ними, пусть тоже подкармливаются от наших щедрот. Тем лояльнее потом отнесутся к нашим сюрпризам…

– Я даю вам пять тысяч, – решил Фабриций. – Полторы тысячи вашим семьям и вашим местным друзьям с их семьями на дорогу. Когда всё это начнётся, все они должны, не мешкая, собрать свои пожитки и отбыть на ваши земли в низовьях Тага. Южнее может стать жарко, и не хотелось бы, чтобы ваши при этом пострадали…

– Я понял тебя, досточтимый, – ответил лузитанин. – Мой дядя всё сделает так, как нужно.

Понял-то он, конечно, далеко не всё. Наверняка решил, что речь идёт просто о широкомасштабных ответных набегах для грабежа, добычи рабов и для устрашения. Ну и пущай – вот не хрен Ликуту лишнее знать. Обещана ему помощь в создании собственного царства в долине Тага? Ну так слово Тарквиниев свято, и это уже воплощается в жизнь. А земель южнее ему никто не обещал, и не его дело, что на них будет твориться…

Получивший деньги лузитан откланялся, Миликон велел дружиннику у входа пригласить всех собравшихся на совет вождей, и мы приступили к собственно военному совету, ради которого и собрались в Дахау. И не в самом городке, не во дворце вождя, а в военном лагере, в большой штабной палатке, что и должно было символизировать чисто военно-походный характер мероприятия. Как будущий царёк, Миликон уже заранее начал приучать подвластных вождей к повиновению и к придворному этикету, и во дворце это соблюдалось строго, но на войне не до церемоний, там вообще товарищество требуется реальное, а не показушное, и эти вожжи формальной субординации во многом отпускать приходится. Нельзя злить тупой начальственной спесью тех людей, которым сражаться и рисковать жизнью за тебя в скором времени предстоит. Вот Миликон и решил проблему, придав военному совету походный характер, при котором субординация сглаживается и демократичнее становится, сохраняя рациональную суть дисциплины, даже усиливая её, но отбрасывая за ненадобностью идиотскую обезьянью показуху. Молодец, соображает! И вожди его подвластные, если не совсем уж дурачьё, а такие обычно ведь в вожди и не выдвигаются, то заметят, выводы сделают и сами со своими людьми таким же манером держаться теперь будут. Ведь предстоит нешуточная война!

– Где-то через пару недель конии дадут мне повод объявить мобилизацию, – начал наш верховный главнокомандующий. – Это даст мне в дополнение к моим пяти сотням настоящих бойцов ещё три с небольшим тысячи ополченцев.

– Больше, досточтимый, – поправил его один из его подручных вождей.

– Я считаю только обученных, – пояснил Миликон. – Ещё пару тысяч свежих новобранцев, конечно, тоже поставим в задние ряды строя, но толку от них…

– Они обучатся уже в деле, – заметил другой вождь. – А пока будут обслуживать основной боевой состав и разгрузят его для отдыха между боями.

– Тоже не пустяк! – прокомментировал Володя. – Один лузитанский головорез стоит трёх наших ополченцев, и в первые дни так оно и будет. Но их будет мало, все они будут задействованы, и сменить их будет некому. За пару недель они устанут так, что их можно будет брать голыми руками. Ну, основную массу. Небольшие-то группы, конечно, укроются в горных пещерах и примутся партизанить, но с ними уже расправятся и наши профессионалы…

– До этого нам ещё дожить надо, – буркнул верховный. – Конии проводят свои манёвры, жгут наши ложные деревни, мы начинаем мобилизацию ополчения, а лузитаны тем временем обходят наши укрепления с востока. Кстати, на тот край надо бы хорошие силы выделить – вдруг Ликут ошибся, и эти разбойники не пойдут дальше к Кордубе, а сразу же повернут на нас? Я ведь – официально – о них ничего не знаю и заранее двинуть туда войска не могу – нет законных оснований.

– Туда выдвинемся мы, – предложил Фабриций. – У нас же шесть сотен хорошо обученных наёмников и три сотни недавно набранных. Остановить не остановим – тысяч пятнадцать их там точно будет, не меньше, но задержим на какое-то время на перевалах.

– Это хорошо, – одобрил вождь. – Хотя бы денёк там продержитесь – я к вам в помощь свои пять сотен пришлю, а ещё через день из Онобы помощь подойдёт.

– Тогда выдвинемся сразу под видом учений и наши сборно-разборные форты на перевалах поставим, – решил наш представитель Тарквиниев. – Первую атаку отобьём, а гибнуть в настоящем штурме им и самим не в кураж. Скорее всего, обойти надумают, так что ты своих лучше сразу на наш открытый фланг направляй, да и людей из Онобы, как только подойдут – туда же.

– Не только из Онобы – туда уже и из ближайших городков низовий Бетиса подмога подтянется. Я ведь всех тамошних вождей заранее ото всём предупрежу, и они будут наготове…

При этих словах Миликона мы с Фабрицием переглянулись и ухмыльнулись. Вожди низовий Бетиса были УЖЕ наготове, поскольку посланцы Тарквиниев успели у них побывать и обо всём договориться.

– Но это на крайний случай, – продолжил демонстрацию своего стратегического гения верховный. – Скорее всего, лузитаны проведут разведку, наткнутся на вашу оборону и пойдут дальше в обход, где их не ждут. А это – уже и в самом деле ближе к Кордубе…

– Наши рудники прикроет и Ликут, когда «захватит» их первым, так что за них мы можем не беспокоиться, – проговорил мне вполголоса Фабриций. – Всех наших людей оттуда Ремд стянет к себе и тоже сформирует сильный отряд…

– Тордул с ним будет? – наш самый первый командир, под рукой которого мы начинали свою службу у Тарквиниев рядовыми стрелками-арбалетчиками за шекель в день, оставил о себе наилучшие впечатления, и вояка он опытнейший, матёрый волчара, едва ли хуже ганнибаловских ветеранов, которые у нас с некоторых пор весьма ценятся.

– Будет, но не с ним, – хитро ухмыльнулось начальство. – На него у нас особые планы. – Сказано это было настолько таинственным тоном, что мне стала очевидна вся бесполезность дальнейших расспросов.

Не то чтобы Тарквинии так уж любили держать своих людей в неведении, на фоне которого ярче видна осведомлённость начальства, не их это стиль, хвала богам, но вот эффектные сюрпризы преподносить они любят. И очень похоже на то, что мне как раз такого рода сюрприз и приготовлен. Очень похоже, что встретимся мы с нашим бывшим командиром в предстоящих переделках, и поработать нам с ним наверняка предстоит так же плотно и плодотворно, как и встарь…

– Пока лузитаны будут разведывать обстановку и обходить нас дальше, пока пополнение от своих северных соплеменников и от веттонов примут, пока разберутся и договорятся меж собой, кто у них главным будет – это ещё пара недель пройдёт, – вещал прописные истины Миликон.

Лузитаны – они такие. Соподчинение между их вождями если и существует, то больше как-то в теории, чем в реальной практике. Даже если и подчиняется один другому, то весьма своеобразно, творя всё, что собственной левой ноге захотелось. Ну, я утрирую, конечно – и с другими вождями, и с собственными людьми им приходится считаться. Но всякое новое решение у них новых согласований и договорённостей требует, и как они тут ухитряются при этом вообще хоть какие-то совместные действия предпринимать – одним богам, наверное, известно. Вириат ихний как раз на этом прежде всего и погорит. Точнее – он погорел бы, если бы мы предоставили Лузитанию её реальной исторической судьбе. Ведь как там в реальной истории было? Только он римлян расколошматит, только мирные переговоры с ними проведёт, только о прочном мире договорится – так его башибузуки тут же буянить почнут, новых набегов, побед и добычи требуя. Не на самих римлян, так на союзников ихних, под римской защитой находящихся. А откажешь им, так они тогда самовольно набег устроят, и хрен ли это тогда за мир? Римляне таких вещей не понимают, с ними если заключил договор – изволь его соблюдать, и не гребёт их, способен ли ты его соблюсти. Если неспособен – на хрена тогда договаривался и обещал? Если считаются эти люди твоими – изволь отвечать за их самодеятельность, раз в узде их держать не умеешь. Вот и нарушаться будет мир всякий раз с лузитанской стороны, иной раз и против воли Вириата, а в ответе – он. Договор о дружбе и союзе с ним заключили? Царём лузитанским признали? Ну так и чего тогда за хрень происходит, спрашивается? А он ведь реально не может «подданных» своих обуздать, даже если бы и очень захотел! Царь у лузитан – одно название! Вот из-за этой полной недоговороспособности лузитанских вождей римляне и завоёвывали их страну в реальной истории – саму по себе и на хрен им не нужную, но уж очень беспокойную и доставляющую постоянную головную боль. Сколько же терпеть-то это безобразие можно? Сама же эта нищая Лузитания, даже уже замирённая, и при Цезаре будет давать доходов сущий мизер по сравнению с богатой Бетикой, а вот проблем с ней будет во много раз больше. Драконовские меры придётся принимать нашему Ликуту для наведения порядка в своём будущем царстве! Нам в нашей части страны – тем более…

– Гонца к Назике я отправлю сразу же, как только конии сожгут наши ложные деревни, – продолжал верховный. – И о нашей мобилизации уведомить, и его санкцию на ответные действия попросить. Естественно, валить мы всё будем на лузитан. Поскольку об их обходе мы официально ничего не знаем, предупредить римского пропретора явно о готовящемся вторжении мы не можем. Можем только высказать свои опасения, а уж как он к ним отнесётся – от нас никак не зависит. В любом случае он не сможет поднять свою армию и выступить в поход сразу же. Будем исходить из худшего – лузитаны вторгаются в долину Бетиса в районе Кордубы, и сам Назика только через несколько дней после этого получает донесение с гонцом от своего префекта. Ещё несколько дней ему понадобятся на сборы, так что даже при самых благоприятных обстоятельствах он не снимется с лагеря раньше, чем через неделю после вторжения…

– Полторы, не меньше, – прокомментировал вполголоса Фабриций. – И это при том, что узнает о вторжении в тот же день – Ремд пошлёт к нему донесение с почтовым голубем. И сам Назика давно уж ждёт себе сменщика, и солдаты его на зимних квартирах расслабились и ждут смены командования, а все римляне и латиняне – и отправки домой, и союзников окрестных быстро собрать – дело нелёгкое.

Собственно, на этом ведь и строятся все расчёты лузитанских бандитов. Год у римлян с мартовских календ начинается, а в свою должность вновь избранные консулы и преторы вступают в мартовские иды, то бишь ближе к середине марта. Да только закавыка в том, что сам календарь у римлян – ублюдочнее некуда. Я уже высказывался, кажется, по поводу календаря этрусков? Так у римлян как раз он и был, да ещё и нахреновертили они с ним от себя так, что хоть стой, хоть падай. У них там раз в два года добавочный месяц вставлялся, чтобы к астрономическому соответствию год вернуть, но в аккурат во Вторую Пуническую они на эти поправки хрен забили, да так к ним пока и не вернулись. Год их календарный без этих поправок уже месяца на три вперёд убежал, если не на все четыре. Реально-то на дворе то ли самый конец февраля, то ли самое начало марта, а по римскому календарю уже лето. Уже добрая четверть года прошла, как срок преторских полномочий Сципиона Назики истёк, и он уже пропретором числится, пока новый претор не прибыл. А новый уж четверть года, как избран, провинцию по жребию получил и в должность свою официально вступил, но Средиземному морю насрать на римский календарь, оно штормит не по нему, а по реальному сезонному, по которому весна ещё только начинается. Это мы на транспортной гауле прибыли, которой те шторма не столь страшны, а у Марка Фульвия Нобилиора армия и военный флот – гребной, маломореходный, который по спокойному только морю можно безопасно провести. В самом лучшем случае он только к отплытию из Остии готовится. И тут масса факторов имеет значение.

Во-первых, Нобилиор – не из сципионовской группировки. Род его старинный, влиятельный, но плебейский, с патрициями Корнелиями не в ладах, хоть и не примыкает прямо к катоновской группировке. Тем не менее, приятного тут мало. Новая метла ведь, как говорится, по-новому метёт. А мести он два года будет – как раз с него по Титу Ливию начнётся привычка римского сената продлевать испанским наместникам их империум на второй год. Облегчать жизнь представителю соперничающего клана Сципиону Назике нет ни малейшего резона, и это тоже как-то не добавит ему служебного рвения в преддверии передачи полномочий сменщику.

Во-вторых, новый претор набрал себе новую армию, а старую ему предписано отпустить в Италию на дембель, и солдаты Назики об этом, конечно, давно уж в курсе. А им ведь нелегко в то лето пришлось. Хоть и спокойно было в нашей Дальней Испании, да в Ближней неладно было. Катон ведь Сексту Дигитию крупно подосрал. Имея под рукой помимо двух консульских легионов ещё и третий – преторский своего помощника, он и заварил крутую кашу, унизив и оскорбив подвластных иберов срытием городских стен и разоружением, да ещё и развязав войну с кельтиберами. Имея аж три легиона, побеждать было не столь уж трудно, вот он и победил, добычу захватил, триумф справил, а теперь расхлёбывать кому всё то, что он в Испании натворил? Его сменщику, Сексту Дигитию, обыкновенному претору с одним преторским легионом! А ведь в провинции восстали все племена, обиженные перед тем Катоном! Тут бы нововведения эти долбодятловские все на хрен поотменять, да старый порядок восстановить, и наверняка же тогда договорились бы миром. Но сенат в Риме постановил все решения Катона в Испании в силе оставить, и как может претор ослушаться воли сената? Пришлось повоевать, отстаивая этот катоновский маразм. Вроде бы, и не было крупных сражений, но и в мелких стычках Дигитий потерял добрую половину своих солдат. Пришлось Сципиону Назике выступить со своей армией на помощь коллеге в долину Ибера. То ли сам он оказался способнее, то ли солдаты ему достались дисциплинированнее, то ли само его имя роль сыграло, но действовал он не в пример успешнее коллеги. Пять десятков восставших городов сдались ему, не доводя дело до штурма! Но сражаться ведь пришлось и ему, и его солдаты точно так же гибли в боях и выматывались на марше. Победили, закончили войну, вернулись на зимние квартиры, на носу прибытие смены и долгожданный дембель, и тут – снова воевать?!

В-третьих, местным испанским союзникам римлян выслуживаться сейчас перед пропретором смысла тоже особого нет. Сменщик с недели на неделю ожидается, а он – из противной партии, и их усердие перед предшественником едва ли по достоинству оценит, и лучше уж поберечь свои силы, дабы выслужиться уже перед ним. Они-то, конечно, не в курсе, что два года терпеть Нобилиора придётся, тот и сам ещё этого не знает, но и за год много чего произойти может, и лучше быть в милости у нового претора. А для этого надо и отличиться именно под его началом.

В общем, по всем видам выходит, что и собираться, и выступать в поход армия пропретора будет без особого рвения, а будет ли погонять её и сам пропретор – вилами по воде писано. Вся надежда лишь на фактор священных для римлян патронажно-клиентских отношений, уже установившихся между Сципионами и испанскими городами ещё с конца Второй Пунической. Не должен бы Сципион Назика бросить в беде испанских клиентов своего могущественного и знатного рода. Уж очень это для Корнелиев не комильфо…

– А лузитаны тем временем будут продвигаться по долине Бетиса, – просвещал нас Миликон. – Их, конечно, будет обременять награбленная ими добыча, но что, если они успеют дойти до низовий Бетиса раньше, чем Назика перевалит через Бастетанские горы? Местные вожди их остановить не смогут, если мы не окажем им достаточной помощи. А я могу послать туда только половину своих профессионалов – вторая ведь нужна мне здесь, среди наших основных сил. Я, конечно, оторву от души и добавлю три или даже четыре сотни обученных ополченцев, но сильно ли это поможет?

– Ну, совсем лишними они там уж точно не окажутся, – проворчал его главный подручный. – Жарко там будет…

– Знаю, – согласился верховный. – Подмогу из Онобы тоже туда направлю. Мне обещают тысячу человек, но в это не очень-то верится. Хорошо, если хотя бы семь сотен прибудут, а твёрдо мы рассчитывать будем на пять. И скорее всего, профессионалов там будет не более сотни, а остальные – ополченцы, да ещё и обученные похуже наших…

– Это уж точно, – хмыкнул помощник. – Много тут навоюешь с такой подмогой!

– Знаю и это! Сам бы повёл, да и должен бы сам, но – ты же сам понимаешь, что здесь мне нужно быть, с главными силами. Поэтому в Бетику вместо себя Рузира пошлю, а с ним – тебя. Официально командует он – как мой сын и наследник, но на деле – ты.

– Ну, спасибо! Удружил!

– Знаю! Но кроме тебя мне в таком деле довериться некому! И сына посылать не хочется, но приходится – если не я сам, то хотя бы он тогда должен там быть вместо меня. Именно потому, что опасно! Во всём прикажу ему твоих советов слушаться и по ним свои приказы отдавать. Если он ослушается – скажешь об этом мне, когда вы вернётесь, и я сам тогда шкуру с него спущу!

– ЕСЛИ вернёмся…

– Вернётесь, и с победой! – подбодрил его Фабриций. – Наши ведь солдаты тоже с вами пойдут!

– Все ваши? Я рассчитывал на помощь твоих профессионалов здесь! – вмешался верховный. – Моих-то со мной горстка остаётся! Если плохие известия от вас будут – сам всех, кого смогу, на помощь поведу, а если хорошие – ни единого дня нам терять нельзя! И в такой момент ты оставить меня собрался?

– Нет, я остаюсь с тобой, и при мне будет треть наших людей. А остальные две трети выступят с твоим сыном. Максим, тебе их вести…

Вот это обрадовал, мля! Нет, ну участвовать-то в этой заварухе я намеревался однозначно – надо же позарез. И среди бойцов наших турдетанских авторитет обновить и поддержать следует, и перед римлянами отметиться, а в идеале – и со Сципионом Назикой познакомиться. И уж, само собой, в лучшем виде нужно перед ним себя зарекомендовать. Ведь сделаем все срочные дела тут – в Рим отправляться предстоит, за освобождением из фиктивного рабства и гражданством. Знакомство с самим Назикой и его протекция тут уж точно лишними не будут. Но одно дело участвовать на вторых-третьих ролях – ну, уж с сотней-то бойцов управлялся уже, помнится, в деле с нумидийцами, но тут-то не одну, а несколько сотен Фабриций под командование навязывает! А оно мне сильно надо?

– Привыкай, Максим, дальше – больше будет! – добил меня непосредственный. – И помощник у тебя будет хороший – ты им будешь доволен, – и ухмыляется, стервец!

– Ну так ему бы и поручил командование! – буркнул я.

– Нет, он сам просится под твоё начало, так что кроме тебя – некому.

– Ну, спасибо! Удружил! – отозвался я точь-в-точь как помощник Миликона.

– Мы ведь самый худший вариант рассматриваем, но если римляне подоспеют вовремя, то всё будет хорошо! – добавил будущий царёк, поняв меня на свой лад.

– Два разборных форта и все шесть полиболов возьмёшь с собой, – подсластил мне пилюлю Фабриций.

– Наши все со мной? – поинтересовался я.

– Хул и Велтур – с тобой. А Валод остаётся здесь, с нами.

– Разведку проводить? – спросил спецназер. – Так есть же уже кому вроде и без меня управиться…

– Разведывать есть кому, а ты мне в городе нужен – поможешь со сведениями от разведки разбираться, – постановило начальство. – Да и как от Максима донесение придёт, кто его прочитает, если тебя рядом не будет? Оно же на вашем языке будет…

– Вот можно подумать, досточтимый, будто я тебе целый трактат писать буду! – хмыкнул я. – Одна короткая фраза только и будет – крупную записку голубь не потянет.

– Именно поэтому, Максим! Я ваши буквы почти не разбираю, а ты ведь ещё и мелкими напишешь, да ещё и твоим почерком, – почерк у меня в самом деле такой, что не всякий разберёт без должной тренировки, так что тут Фабриций не так уж и неправ.

– Володе, думаешь, мои каракули разбирать легко будет? Ладно, убедил. Дай-ка папирус! – я достал свинцовый карандаш. – Значит так. Если хреново всё будет, я напишу вот это: «SOS» – Володя знает, что это такое. Тогда – высылайте подмогу, да посильнее и побыстрее, а мы будем держаться, мля, сколько сумеем. Ну, а если нам повезёт – если всё загребись будет или хотя бы средней паршивости – короче, если справляемся сами, и у вас развязаны руки для нашего дальнейшего плана – тогда в ней вот что будет… Так, Хренио – не подглядывать! Потом сам всё увидишь и посмеёшься, когда отправлять буду! – и я со зверской ухмылкой накорябал на папирусе безобиднейшую для непосвящённых короткую фразу о хорошей погоде в одном не столь уж обширном регионе. Я ещё и не закончил её писать, когда Володя, поняв юмор, сложился пополам от хохота.

– Опять одна из этих ваших шуток, которые одним только вам самим понятны? – въехал непосредственный. – Рассказал бы хоть, что ли?

– Володя расскажет – денька через три после нашего выступления, – мстительно сообщил я. – Смотри, Володя, не раньше! Это тебе, досточтимый, за то, что удружил мне с этим командованием, гы-гы!

– Разбойник ты, Максим! – ухмыльнулся тот. – Но раз уж заслужил – потерплю. Или дашь всё-таки шанс искупить вину?

– Частично, досточтимый. Так и быть, скощу тебе срок до суток, если ты за это позаботишься о флоте.

– А что там с флотом? – заинтересовался Миликон.

– Бастулоны из южных финикийских городов давненько ждут нашего сигнала, чтобы присоединиться к нам, – пояснил Фабриций. – Но на это, ты сам понимаешь, нужна санкция от Назики. А для неё нужно обоснование. Время на это ещё есть – я договорюсь с рыбаками кониев, чтобы изобразили лузитанскую пиратскую флотилию. Полсотни ладей, думаю, будет достаточно. Помаячат возле Онобы, в одном месте даже высадятся и сожгут пару бутафорских лачуг, которые мы там специально для этого и выстроим. В общем, они обозначат лузитанскую угрозу с моря. Твой гонец к пропретору пожалуется ему и на неё и попросит помощи флотом. А где римлянам взять для тебя лишний флот? Их ведь и самих оголяют – перебрасывают все лучшие корабли поближе к Греции, где ожидается война с Антиохом, и оставшихся кораблей едва хватает для борьбы с местными пиратами. И если ты попросишь его позволения на вербовку бастулонских ладей с добровольцами – скорее всего, он тебе не откажет. А разве тебе помешает морской десант – догадываешься, где?

– Понял! Действуй, и не мешкая! Он нам и здесь не помешает, если дела пойдут хуже, чем я надеюсь! Я тогда ещё хотя бы пару сотен ополченцев для Бетики выкрою…

О дальнейших-то действиях, относящихся уже к задуманной в тайне от римлян операции «Ублюдок», особо уже не разжёвывали. Вчерне план был давно уж проработан, технические и организационные моменты в основном продуманы, а до всех мелочей всё планировать никто не видел смысла. Всего один хрен не предусмотришь, и реал – он ведь в любом случае внесёт свои суровые и неумолимые коррективы в любой самый детальный и распрекрасный план. Многое ведь, как мы уже и обсудили, и от хода этого лузитанского набега зависеть будет. Все наши силы, выделяемые для участия в его отражении загодя – оторваны от основных, которым придётся начинать операцию без них. Если их вдруг не хватит – придётся отрывать ещё, и тоже из числа лучших, и они, следовательно, тоже не примут участия в самом начале операции. А ведь наш план исходно рассчитывался на их непременное участие в первом эшелоне наступления, и как пойдёт дело без них – известно лишь богам, да судьбе. Получится ли без них вообще задуманный «блицкриг»? Например, как поведут себя конии? Нет, сопротивления-то реального они уж точно не окажут, ведь давно уж с нетерпением ждут нашего прихода, а уж живущие среди них турдетаны – тем более. Пожалуй, даже и помогут, но в каких масштабах? Они ведь там не сами же по себе, там их поселения и семьи, и там же – лузитаны. Все ведь в намеченный набег не пойдут, кто-то, да останется, но какая часть – никто пока не знает. А ведь большинство-то из этих оставшихся составят матёрые мужики, в молодости сами тоже немало покуролесившие и в набегах на дальних соседей, и в прессовке ближних. Опыт, как говорится, не пропьёшь. И уж они-то точно не будут в восторге от сменившейся власти, многие наверняка вскоре и партизанить вздумают, и фактор их мести «предателям и коллаборационистам» – вопрос серьёзный. И из-за этого, надо полагать, перебздят местные конии и турдетаны помогать нам очень уж активно. Позже, когда всё устаканится, их нам лояльность гарантирована, но покуда всё висит ещё на волоске, покуда ничего ещё не решено и не определилось – на их серьёзную помощь в боях рассчитывать нельзя. Это мы на крайняк ретироваться можем, нам есть куда, а куда им? Всех ведь мы не эвакуируем, у самих всё переполнено, и земли Миликона – ни разу не резиновые. Да и не хотят они под римскую власть, о которой давно наслышаны, а кое-кто – и повидал. На хрен, на хрен! А ещё там есть кельтики. Лузитаны их практически не обижают, даже прессовать окрестный турдетанско-кониевский мирняк иногда позволяют, так что и лузитанская власть им всяко предпочтительнее нашей. Не до такой степени, чтоб всем поголовно за неё гибнуть, когда мы придём, но вот позже, когда сравнят турдетанский орднунг с былой вольницей – проблемы с ними гарантированы. И даже не столько с теми, кто к лузитанам открыто партизанить подастся, сколько с теми, кто останется. Днём – типа мирный житель, а ночью – ага, «народный мститель». А это – вялотекущая, но от того не менее кровавая гражданская война…

Об этом-то мы и говорили меж собой, когда после военного совета, поужинав, болтали «за жизнь» возле костра между лагерными палатками. А потом Володя достал из своего баула греческую кифару, к которой пристрастился вместо неизвестной античному миру нормальной гитары:

В шисят девятом войска легата

Провинций рейнских пошли на Рим.

Нам император сказал: «Солдаты!

Мне послужите мечом своим!

Наш враг – силён он, но разделён он,

Объединится – нас точно съест!

Пока их мало, их бить пристало».

Мы прокричали: «Probatum est!»

Песня «Преторианцы» некоего Зайцева, который Барон, не так известна, как тот же «Орёл шестого легиона», но тоже из серии песен наших студентов-историков про Рим. И у Юльки на ейном телефоне она тоже нашлась, а понравилась она нам гораздо больше того «Орла». Тот по духу – ближе к официозным маршам, а какой же солдат, если только он не зазомбирован до абсолютно бараньего состояния, любит официоз? Те же фрицы в войну куда охотнее горланили «Вен ди зольдатен», чем официально принятый и активно насаждаемый нацистами «Хорст Вессель» – ага, при всей их немецкой дисциплине! Вот и «Преторианцы» – как-то и вольнее, и жизненнее «Орла». Умели всё-таки наши тогдашние студенты-историки не только лихой текст сложить, но и дух той эпохи в нём передать. А эпоха, хоть и не совсем та, в которую мы угодили, да и народ несколько иной, но по духу – вполне злободневно и настрою нашему созвучно.

Мы прокричали, хотя мы знали:

Их втрое больше, чем нас сейчас.

Но путь намечен, и крыть уж нечем,

И мы вступаем в наш звёздный час.

У Бедриака случилась драка,

У Бедриака звенел тот бой,

Ах, как обидно в усобной битве

За чьи-то троны платить собой!

И у нас такая же примерно хрень намечается. И лузитан у Илипы будет видимо-невидимо, и тяжко нам там придётся, если Сципион Назика со своей армией промешкает и вовремя не подоспеет. И рубиться с ними придётся формально за Рим, менее формально – за будущий миликоновский трон, а уж совсем неформально – о том молчать пока что надо как рыба об лёд, да и впредь не шибко с кем попало откровенно разглагольствовать на эту тему. Сейчас мы идём исполнять союзнический долг перед Римом – и точка!

Весной, в апреле, все жить хотели,

Но шли друг друга мы убивать,

Да под Кремоной, хоть на Отона,

Как и на Авла, нам всем плевать!

Преторианцы умеют драться,

Но ссохлась в нашей крови трава.

Мы в битве пали, мы проиграли,

Но честь гвардейцев судить – не вам!

А так ведь и выйдет по сути, если рассудить непредвзято. Насрать нам на Рим, насрать нам и на неплохих в общем-то патрициев Сципионов, не говоря уже о долбодятле Катоне с его подручными долбодятлами, насрать даже и на Миликона, если по большому счёту. Разве в них дело? Не за них мы будем воевать, а за своё будущее. А лузитаны – за своё. Оно-то конечно, в Бетику их никто не звал, но – не будем и тупыми буквоедами. Не катоновские, чай, долбодятлы. Набеги – неотъемлемая часть их привычного образа жизни, от которого они добровольно хрен откажутся. Позже ихние потомки – те, которые сумеют смириться с турдетанским порядком, принять турдетанский образ жизни и, следовательно, ассимилироваться среди турдетан – эти, будем надеяться, поймут и оценят перемены по достоинству. Но поймут и оценят уже задним числом, спустя поколения, а сейчас мы идём убивать их предков, а они – нас. И формально – ради спокойствия Рима и ради упрочения его власти над Бетикой испанцам предстоит убивать испанцев. Ага, «коллаборационисты» против «борцов за свободу».

А потом ведь ещё хлеще расклад будет. Это в Бетике турдетаны на своей земле, и если вынести за скобки власть Рима, то защищают свои дома и своих близких. Но затем начнётся операция «Ублюдок», и она-то уж будет проходить на лузитанской территории. Там лузитаны будут сражаться за Лузитанию, а мы за что? Мы ведь – тоже за Лузитанию, получается. Только они за свою, а мы – за нашу, и это две разных Лузитании, и на одной и той же территории им мирно не ужиться. У них своя правда, у нас своя, ну а то, что наша власть получше римской будет, для них ведь не очевидно, да и сам их выбор между нашей властью и римской тоже ведь не очевиден. Нет у них сейчас ни нашей, ни римской, а есть только своя привычная вольница, и именно за неё они и будут сражаться со всяким, кто к ним вторгнется. В реальной истории это были римляне, но в этой нашей, если всё пойдёт так, как нужно нам, вместо них туда заявимся мы, и это от нас, а не от римлян, они будут отстаивать и защищать свою лузитанскую свободу. Завоевателями и поработителями – вот кем мы к ним придём, если с их колокольни на это дело глядеть, а другой у них нет, да и не было никогда. Другую только мы им и принесём, да в принудительном порядке её им навяжем, и лишь тогда, уже с неё, их потомки смогут понять, каков был реальный выбор их предков, и от какой судьбы их избавило наше вторжение. А сейчас для этих их предков мы – захватчики и душители их свободы. Такова уж судьба цивилизатора…

25. Над всей Испанией безоблачное небо

– Не стрелять! – рявкнул я, распознав Ликута. Хорошо хоть догадался в трубу глянуть, а не то завалили бы сейчас на хрен нашего тайного лузитанского союзника! Это ополченцы турдетанские – лучники ещё средней паршивости, а у нас-то профессионалы, теми же лузитанами в своё время и обученные, и луки у них – роговые, уж всяко получше лузитанских. И он хорош! Знал ведь, где на наших уже наткнётся, и не мог выехать один с зелёной веткой в руках! Ага, теперь только сообразил, орясина, мля! Спутников отослал обратно, один к нам едет. Издали ещё выкрикивает чего-то, хрен разберёшь за дальностью – пароль условленный, что ли? Но ладно, раз уж узнал я его – не будем мурыжить, выедем сами ему навстречу.

У него, конечно, трубы не было, но и он на полпути узнал меня – по бронзовой кольчуге. Ухмыляется, довольный – ещё бы, мля! Нарвался бы на наших соседей справа, простых турдетанских ополченцев – показали бы они ему, что бывает с теми, кто в пароле условленном путается!

– Великий вождь кувшин! Великий вождь кувшин! – на этот раз я разобрал его выкрики. Ну, дундук лузитанский, мля! Если уж память дырявая – записывать надо! Вон свитком даже каким-то трясёт над головой, не иначе как чрезвычайно важным его полагая – значит, грамотный, надо думать! Или хотя бы уж смысл пароля спрашивать, что ли? Это же надо было до такой степени переврать «на горшке король», гы-гы! А если бы в натуре не на нас самих, а на наших мобилизованных пейзан его нелёгкая вынесла? И кто бы стал его спрашивать, чьего это великого вождя он кувшином обозвал? Правда, и Володя хорош – оно, конечно, по приколу было счастливое детство вспомнить, но надо же соображать, с кем дело имеешь! У римлян тех же для чего пароль в письменном виде даётся? Чтобы ни один дебил его не перепутал и не переврал! И это при том, что язык у них там один – всем известная и для большинства родная латынь. А для этого же и турдетанский-то не родной, так как ему пароль на русском запомнить? Хрен ли толку с того, что на турдетанский ему на всякий пожарный перевели? Конспирация конспирацией, но с умом же надо! Лучше бы уж, раз такой конспиратор, «зебру» ему назначил – «лошад полосатый» уж как-нибудь и с ополченцами прокатило бы, из которых добрая половина и сама только так бы тот пароль и запомнила…

– На голову себе надень этот кувшин! – буркнул я ему вместо приветствия.

– Я разве что-то перепутал? – озадачился лузитанский вождь.

– Ну, как тебе сказать, чтобы не обидеть? Почти всё. Твоё счастье, что прямо на нас вышел. Но – ладно, раз всё обошлось – не бери в голову. Рассказывай!

– Всё сделано, как и договорились. Мои соплеменники перегружены добычей и спешно идут к Илипе именно этим путём, так что и выйдут прямо на вас. Я выехал вперёд на разведку…

– А куда они так спешат?

– Хотят поскорее вторгнуться и в ваши земли и поквитаться с вами за прошлое. Но главное – поскорее удрать отсюда со всей добычей. Ещё вчера на юге были замечены передовые разъезды римлян!

– То есть армия Назики на подходе? Это хорошо!

– Для кого как! – хмыкнул лузитан. – Со мной здесь почти пять сотен отличных бойцов, но ведь у римлян – легион, и я не для того собирал свой отряд, чтобы положить его в проклятой мясорубке! Я сделал всё, о чём мы с вами договаривались, и теперь хочу поскорее выбраться и вывести своих людей из этой ловушки!

– Никаких проблем, Ликут. Выводи свой отряд прямо на нас.

– Тогда у меня потом проблемы возникнут. Вот спросят меня позже дома мои соплеменники, как это я ухитрился пройти через ваши заслоны без боя, и что я отвечу? Да и не все мои люди знают о наших с вами делах, и я не могу укоротить языки всем. Нужно, чтобы мы ПРОРВАЛИСЬ через вашу оборону и ушли САМИ. Вот здесь у меня карта, – он развернул свой свиток.

– Ясно. Поехали с нами, будем думать.

– Да поскорее надо бы…

– Это я понял. Тем более…

Можно было в принципе обо всём договориться и там, на нейтральной полосе, но карта Ликута – мля, это что-то с чем-то! А обозначено у него на ней немало такого, что так и просится поскорее перенестись на нашу нормальную человеческую карту.

Миновав с нами наши заграждения – как раз рядом с одним из наших фортов переносных проехали – Ликут здорово впечатлился нашими приготовлениями и зауважал нас явно покрепче прежнего. А уж как карту нашу увидел, на которую мы с Васькиным тут же принялись переносить все его пометки, которые он нам пояснял – вообще как-то съёжился даже. Видимо, прикинул уже хрен к носу и въехал, что ожидает всех остальных лузитан, не имеющих с нами никаких договорённостей…

– Мне ведь никто не поверит, что я прорвался через вашу оборону, не положив доброй трети своих людей и не бросив всю добычу, – озабоченно проговорил он, когда я предложил ему уходить долиной за занятой нами грядой холмов. – А что ваши испугались и не приняли боя на ТАКОМ рубеже – тем более никто не поверит.

– Это лучший вариант – здесь стоят наши наёмники, которые у нас не приучены задавать лишних вопросов, – пояснил я ему. – Тебе ведь нужно поскорее? А с соседями по бокам от нас надо ещё договариваться.

– Я там договорюсь, если ты отпустишь меня прямо сейчас, – вмешался Тордул. – Вот этой долиной прямо перед нами пускай уходят. Там, где выше по течению, сильный отряд стоит, но мы с их вождём – давние хорошие знакомые. Там нет укреплений, и легче будет разыграть прорыв.

– Значит, я вывожу мой отряд сюда, вижу укрепления, вы меня обстреливаете, – прикинул лузитан. – Я сворачиваю вправо и веду отряд под вашим обстрелом…

– А если зацепим кого-то? – я тут же въехал, что без эксцессов не обойдётся. – Наши лучники, конечно, получат приказ мазать, но пять сотен – это пять сотен, и по такой толпе в одного промажешь, так в другого случайно попадёшь.

– Обязательно зацепите, – согласился Ликут. – Человек пять мне подраните или десяток, несколько коней, парочку вообще убейте…

– Так то коней, а если людей?

– На всё воля богов. Если кого случайно уложите – значит, судьба его такая, и довольно об этом. Ваш обстрел необходим, и раненые – тоже необходимы. Итак, я бросаю всё громоздкое и малоценное, сворачиваю вправо, и мои конные с мечами и фалькатами наголо несутся по долине на север. Что там делаем?

– Атакуешь, но уже никуда не сворачивая и не увлекаясь, – проинструктировал его Тордул. – Я договорюсь, чтобы там по вам дали встречный залп, а потом испугались и разбежались в стороны. Если не будете преследовать, а просто проскочите по открытому для вас проходу – боя не будет. Так, постреляют немного для порядка.

– Подходит тебе это? – спросил я лузитана.

– Вполне. Сам о чём-то вроде этого хотел просить. Только вот ещё что – друг и союзник у меня есть ещё с тремя с половиной сотнями людей. Хорошо бы вам и его тоже вслед за мной так же выпустить.

– Об этом мы не договаривались, – напомнил я ему. – Но хорошо, присоединяй его к себе, и вы проскочите вместе. Большими силами и прорыв ваш убедительнее будет выглядеть. Но предупреди его и сам проследи, чтобы его люди не смели хулиганить при прорыве и по пути домой…

– Я поговорю с ним, и он будет рад без памяти – о наших-то с вами делах он не знает и гадает уже, треть людей положит в бою или половину. За возможность спасти всех – ну, почти всех – он на всё согласится.

– И тебе своим спасением по гроб жизни обязан будет, – добавил я с ухмылкой.

– Это уж – как водится! – ещё шире ухмыльнулся этот разбойник. – Должен же и я что-то выгадать на этом приключении, хе-хе!

– Хорошо, быть посему! – решил я. – Ты, Тордул, бери полсотни наших конных и поезжай к своему знакомому, пусть подготовятся к встрече. А ты, Ликут, возвращайся к своим, зови приятеля, втолковывай ему, что тут к чему, да через пару часов изображайте атаку. Предупреди только, как пойдёте.

– Мой племянник подъедет и предупредит.

– Скажи ему только, чтоб один подъехал и обязательно с зелёной веткой в руке. А то тут тебя самого едва не обстреляли – хорошо, я вовремя тебя узнал. Или ты подумал, будто все наши солдаты знают вас с племянником в лицо? У нас деревни побольше иных ваших городов…

– Это я уж заметил…

Лузитан понёсся предупреждать и инструктировать своих, Тордул с полусотней отборных ветеранов – к своему знакомому, а я занялся инструктажем нашего отряда. Это вариант мирного пропуска нашего тайного друга мы прорабатывали заранее, а вот такой – с имитацией боевых действий – требовал особой подготовки. Требовалось ведь ещё наших соседей-ополченцев предупредить, что у нас всё схвачено и под контролем, и на помощь к нам героически бросаться не надо, гы-гы!

Двух условленных часов «наши» лузитаны не утерпели – уже через полтора на взмыленном коне к нам прискакал вертящий целым свежесрубленным молодым деревцем племянник Ликута. Ну, часов у дикарей нет, так что в пределах допуска, можно сказать. Я ведь тоже брал время с «ефрейторским зазором» на раззвиздяйство и случайности, так что реально за час подготовился. Но оказалось, что и не в дикарском раззвиздяйстве дело. На подходе были уже и другие лузитанские отряды, и теперь нужно было спешить. Молодой лузитан ещё не закончил рассказа об изменившихся и требующих ускорить исполнение нашей договорённости обстоятельствах, мой гонец к Тордулу ещё только садился на коня, когда вдали уже показалась лузитанская конница. Хвала богам, пока ещё дружественная…

Племянник Ликута понёсся к дяде договариваться о хотя бы уж пятиминутном тайм-ауте, дабы мой гонец успел предупредить встречающих на месте будущего прорыва, вождь начал развёртывание конницы а-ля казачья лава, следом выбежала и заняла места между конными лёгкая лузитанская пехота.

– У них есть лучники, и неплохие лучники, – напомнил я нашим бойцам. – Перед атакой они дадут залп и могут зацепить зазевавшегося ротозея – всем укрыться и ворон не считать! Бенат – ты на «пулемёте»! Бить только поверх голов! Все всё поняли правильно и готовы к делу? Это хорошо. Трубач! Сигнал!

Турий рог звучит куда гнусавее медного горна, но мы-то сюда воевать пришли, а не чей-то духовой оркестр слушать. Такой же рог и с лузитанской стороны отозвался, их лучники дали дружный залп по нам навесом, а конная лава с лихим гиканьем и посвистом понеслась вперёд…

Ну, чтоб уж прямо всё идеально вышло, как замышлялось – так, увы, в реале не бывает. Не вышло, конечно, того идеала и у нас. И лузитанские стрелы кое-кого из наших зацепили, и наши, хоть и были пущены поверх голов, но то поверх передних голов, а были ведь ещё и задние, и кому-то из них досталось. И пращники наши тоже добавили, хоть и били заведомо навесом, не стремясь попасть. И конники дружка и союзника ликутовского, будучи не в курсах, не все вправо повернули, а кое-кто сдуру на наших ломанулся, и этих уж пришлось валить целенаправленно. И один хрен трое из них успели метнуть дротики, да одного из наших подранить. И при обстреле обходящих нас лузитан, хоть и слева, где у большинства щиты, тоже без чрезмерно метких попаданий не обошлось, и где-то с пяток – однозначно с летальным исходом, да и состояние некоторых из удержавшихся на лошадях и унёсшихся вместе со всеми своими тоже было под вопросом. И «пулемёт» наш, то бишь пулевой полибол, хоть и задействовали мы лишь один из шести, да и били из него только по угоняемому лузитанами стаду скота, тоже ещё и кого-то из них зацепил. Но война есть война, даже если она и договорная, и совсем уж без эксцессов на ней не обходится. Да и понимали ведь всё с самого начала, а жертвы случайных эксцессов только правдоподобия нашей инсценировке придают. В целом же сработали удачно. Мой гонец, вернувшийся от Тордула, доложил, что там тоже всё идёт по плану. Голова лузитанской колонны беглецов уже прошла между расступившимися турдетанскими ополченцами, и дальше её уже ведут к северу выделенные Ликуту проводники. Выведут вождя чуть восточнее границы нашей автономии, а точнее – северо-восточного края нашего «лимеса», дабы не пропускать через нашу территорию слишком уж явно. А так – ну да, облажались, не успели подготовиться, упустили кое-кого из «котла», а дальше их и перехватывать уже некому, но это мы только этих упустили, а дальше уж – хрен кто через наш рубеж пройдёт!

Вернувшийся вскоре Тордул доложил, что к моменту его отъезда уже и хвост колонны лузитанских беглецов миновал раскрытый перед ними оборонительный рубеж. Без эксцессов, конечно, не обошлось и там – в основном со стороны не знавших расклада людей ликутовского союзника. Пришлось вмешаться нашей полусотне, а там уж и Ликут со своим приятелем вмешался, и общими усилиями завязавшуюся было стычку разняли и замяли. В общей сложности здесь и там семь «двухсотых» и полтора десятка «трёхсотых» с нашей стороны и до трёх десятков тех и других с лузитанской. Учитывая вынужденную импровизацию с экстренной переменой планов – результат вполне приемлемый.

Тордул-то как раз и оказался тем самым помощником, которого мне давеча со столь таинственным видом пообещал Фабриций. Что ж, тут босс удружил мне на полном серьёзе – о лучшем я и не мечтал. Шутка ли – наш первый отец-командир в этом античном мире, по большому счёту и вовсе вывевший нас в здешнем социуме в люди! Как-никак, во всяких переделках нам с ним побывать довелось, и как нашими начальником мы остались им весьма и весьма довольны. А ведь и до нашего появления здесь он был уже матёрым волчарой, да ещё каким! Сам-то он о своих прошлых подвигах особо не распространялся – общая это черта у настоящих, а не дутых героев, а порассказали мне о нём позже другие. Не ганнибаловский ветеран, в италийском походе не участвовал, но уж здесь, в Испании, он успел дать копоти во Вторую Пуническую. Он в конном этрусско-турдетанском отряде Арунтия служил и против обоих старших Сципионов лихо с тестем повоевал. Отметился Тордул маленько и против младшего Сципиона, будущего Африканского, но – в связи с переменой политики клана Тарквиниев в Испании – этот этап надолго уже не затянулся, сменившись переходом местных войск на сторону Рима. Очень своеобразным, правда, как мы и сами имели уже случай убедиться в начале нашей собственной службы Тарквиниям. Было как-то дело под Кордубой… В общем, человек этот серьёзный и повидавший виды, Тарквиниями уважаемый и ценимый, да и сам себе цену знающий, и когда такой человек, да ещё и рядовым бойцом-салажонком тебя самого повидавший и тобой самим успевший покомандовать, САМ вдруг попросится у вышестоящего начальства под твою руку – это ведь что-нибудь, да значит, верно? Такое – дорогого стоит!

Наши бойцы успели уже обобрать трупы случайно убитых лузитан и оттащить в наше расположение туши убитого скота, где ими занялась обслуга на предмет свежего горяченького для служивых, когда спереди во весь опор примчались два высланных туда разведывательных разъезда:

– Лузитаны!

Это – уже всерьёз, шутки кончились, начинается дело, ради которого мы сюда и прибыли. Я дал отмашку, сотники облаяли десятников, те – рядовых, напоминая солдатне о её сытном пайке и весьма щедром жалованьи, которое теперь следует честно отработать. Примерно то же самое, только с меньшим упором на звонкую монету и с гораздо большим на урря-патриотическое мозгосношение, наверняка происходило сейчас у наших соседей, где преобладало ополчение. Там тоже спешно выстраивали густые полевые заграждения из «ежей», в десятый уже раз проверяли амуницию и боезапас, а уж нервничали бойцы по неопытности всяко похлеще нашего. Не зря именно наёмники-профессионалы Тарквиниев поставлены на место наиболее вероятной атаки противника! Наши строились быстрее, но без суеты, с эдакой даже показушной ленцой – пришлось даже слегка поторопить расчёты пяти остальных «пулемётов», выкатывавших свои агрегаты на позицию.

А потом показался и противник, да не просто показался, а внаглую попёр. Это с соподчинением реальным у лузитанских вождей напряжёнка, но уж связь поддерживать и взаимодействовать между собой они, если захотят, то очень даже умеют. Факт «прорыва» через наши позиции аж двух не самых мелких, но и далеко не самых крупных лузитанских отрядов тайной для остальных не оказался. Ведь отряды-то эти в указанном направлении отбыли? Назад же не вернулись? Единичных беглецов и мелких групп тоже не вернулось? Значит, нашли они слабое место и вырвались на свободу. А на пятки уже Сципион Назика наступает – с полноценным римско-латинским легионом и союзными вспомогательными войсками! Лузитан больше – не в разы, конечно, но больше. Но это ж сражаться насмерть с настоящей хорошо организованной армией, а разве ради этого они вторглись в Бетику? Вторглись ведь, чтобы покуражиться и пограбить, а затем и вернуться домой – живыми, здоровыми и богатыми. И если уж попали в ловушку, так прорываться надо через тех, кто слабее – через пейзан турдетанских едва обученных, которые давно уж, поди, обгадились с перепугу, узнав об их приближении! Ну так и нахрапом их, нахрапом, как отцы и деды всегда и делали! Ладно, раз так – покажем им едва обученных обгадившихся пейзан…

– Лучники – неприцельный залп! Пращники – залп навесом! Пулемёты – ждать команды! – я мог бы и не командовать сейчас, всё уж давно до исполнителей доведено и разжёвано, и сотники своё дело знают, но – на всякий пожарный, как говорится.

Нам не надо, чтобы лузитаны ломанулись на настоящих пейзан, которые могут и не выдержать, нам – вот сюда, пожалуйста. А для этого все наши первые залпы должны быть самыми нестройными и самыми неприцельными, дабы аж до самого тупого из этих разбойников дошло, что вот здесь – как раз на этом месте – и стоят самые необученные и самые обгадившиеся из турдетанских ополченцев, а значит – вот сюда, пожалуйста! Будь у лузитанских вождей время как следует поразмыслить – вполне могли бы и заподозрить подвох. Но нет у них времени на раздумья, римляне ведь на хвосте, и нет на войне ничего хуже, чем оказаться зажатыми в клещи. Да и дисциплина же у лузитан хромает, особенно сейчас, когда надо спешно драпать и добычу спасать, а она ведь уже поделена, и если ты потерял свою долю – это сугубо твои проблемы. И если мешкать, да долго раздумывать, так плюнут разбойники на своих вожаков, другие у них найдутся, кто поведёт их спасать драгоценные шкуры и награбленное добро. А такое вожди допустить разве могут? И вот – ага, по многочисленным просьбам трудящихся лузитанских масс – гнусят рога и звучат команды, подавая сигнал ко всеобщей лихой молодецкой атаке. И они пошли – хорошо пошли, красиво, впечатляюще! Начали свой разбег широким фронтом, но уже выгибается вперёд направленная прямо на нас середина, а фланги сжимаются, перегруппировываясь за ней. Был бы при себе заряженный под завязку аппарат – так не утерпел бы наверное, уж несколько документальных кадров, да отснял бы. И хорошо, что аппарата при себе нет – не за этим я тут, совсем не за этим…

– Лучники и пращники – самостоятельная прищельная стрельба! Пулемёты – готовьсь! – прицельность у полиболов похуже, чем даже у пращников – не любых, наших пращников, само собой, балеарцев, да ещё и с бору по сосенке отобранных, и для шести наших агрегатов желательно, чтобы атакующий противник сгрудился поплотнее. А тот – рад стараться. Понимают ведь, что копьями их наши встретят на рубеже, и для прорыва поплотнее масса нужна. Передние уже замахиваются дротиками, за ними многие и этим уже не заморачиваются, сразу же обнажая ярко бликующие под солнечными лучами мечи и фалькаты, а за ними – всё новые и новые, и хрен уже остановятся передние, даже если бы вдруг и захотели – задние снесут и растопчут на хрен!

– Пулемёты – бей! – теперь уже и целиться толком не надо. Пуля – хоть и дура, но в такой толпе всегда своего дурака найдёт, а шесть наших пулевых полиболов на такой дистанции и по такой цели добрую сотню хороших пращников с успехом заменят! Целые ряды под пулями и стрелами валятся прямо под ноги следующим за ними, а тем ведь тоже деваться некуда – задние напирают. Единицы их только прорываются к нашему рубежу – чтобы тут же и рухнуть под меткой стрелой или дротиком. И нету времени у лузитанских вождей план прорыва менять, да и потери уж немалые понесены, и надо же теперь, чтобы не зряшными они оказались, а раз так – марш вперёд, да поплотнее, сомнём этих турдетан массой и лихостью, как отцы и деды всегда сминали! А победа – она ведь всё спишет…

Нет, кто-то там всё-таки сообразил и повёл свой отряд – ага, вправо, ниже по течению, но там тоже не одни только пейзане, там наш вождёныш Рузир с помощником и правой рукой Миликона, и с ними – лучшая часть миликоновской дружины, а ещё ниже – дружины вождей с низовий Бетиса со своими ополчениями, а напор ведь уже не тот, и нет уж того первоначального куража. А выше, левее нас – там старый приятель Тордула, и на что угодно спорить готов, что не просто приятель, а бывший сослуживец, повидавший с ним такие виды, которые нам и не снились. И нет у меня как-то особых сомнений в том, что и там тоже прекрасно всё схвачено и предусмотрено – наверняка рогатки с ежами так понаставлены, что хрен ты сквозь них продерёшься. А ещё туда ведь и подмога из Онобы направлена, в числе которой около сотни профессионалов – дружинников вождя. И мест узких больше в тех каменистых верховьях, которые куда легче оборонять. Это Ликута с его дружком выпустили по договорённости, а у этих блата нет, и с ними никто цацкаться не будет. Кое-кто всё же решил, видимо, попробовать и этот вариант – где-то с пару сотен туда свернуло, тоже плюнув на основную массу. Вот такая она, лузитанская сплочённость и дисциплина, во всей красе вырисовывается! Каждый в отдельности – крутой головорез, но все вместе, да в чистом поле – доброго слова не стоят. И ещё строят какие-то иллюзии, мля, о сохранении своей независимости и своего образа жизни! Фантазёры, мля!

Но даже и с уходом тех, кто возомнил себя самыми хитрожопыми, у лузитан против нас всё ещё остаётся крепко сжатый кулак, и оставшиеся вожди понимают, что бить надо им, а не растопыренной пятернёй. И все их отряды уже втягиваются в атаку, давя и толкая с трудом продирающихся через завалы из трупов передних. Они всё-таки приближаются, и наши лучники уже не всех подряд щелкают, а выбирают лучников и тех, кто готовится метнуть дротик, а подравнивают их фронт пращники, и только полиболы, перезарядившись, продолжают выгрызать в атакующей толпе глубокие бреши. Поначалу в ней преобладали конные, но теперь их изрядная часть образовала завалы, через которые уже карабкается их пехота – лёгкая, подвижная, лихая, но сейчас продирающаяся сквозь затор и потерявшая всю свою стремительность. И затор растёт – теперь уже за их счёт…

– Линейная пехота – на позицию! – самое время прикрыть стрелков от чересчур приблизившегося противника, который, того и гляди, дротики метать почнёт. Хоть и есть у всех их малые цетры, но хрен ли это за защита? Скутумы наших копейщиков поменьше и полегче римских, кельто-иберийского типа, но тоже вполне пригодны и для построения типа фаланги, и для «черепахи». И не прямо к рогаткам выдвинулись, а на десяток шагов позади их – эдакие короткие фаланги в четыре шеренги стоят между фортами и редутами, в которые теперь отходят по частям наши стрелки. Первая треть уже оттуда бьёт поверх голов, остальные – ещё навесом из-за строя копейщиков, которых готовы уже подпереть сзади и легковооружённые ополченцы. Противник приблизился на уверенный бросок, и первые шеренги наших копейщиков по команде своих сотников метнули дротики. Их у каждого по два – помимо пики для рукопашки. Следом за первыми пошли вторые, затем – дротики задних, передаваемые передним, а потом ополченцы начали передавать задним уже свои. После реформы Мария будут случаи, когда римские легионеры одними только пилумами будут отражать атаки галлов и германцев, так и не доведя дело до мечей. Но то – уже профи будут, а не нынешние призывники, да и этот пилум всяко покруче простого дротика будет. Ещё круче иберийский саунион, и они тоже у нас в обозе имеются, но не на этих же легковооружённых их расходовать! И под дротиками валятся! Вон, трупы уже на самих рогатках повисли!

Наконец первые лузитаны преодолели и рогатки – ага, чтобы оказаться перед стеной скутумов и напороться на пики. Они у наших копейщиков примерно трёхметровые – не с македонского же типа фалангой мы здесь воюем и не с тяжёлой кавалерией, клином выстроенной, так что шестиметровые сариссы тут заведомо излишни. Всё новые лузитаны преодолевают заграждения, но и кураж у них уже не тот – и потери слишком велики, и на наших прекрасно экипированных матёрых наёмников напороться не ожидали, а ожидали увидеть, с ходу смять и покрошить в мелкий салат клинками нестройную и перепуганную до усрачки толпу наспех обученных и разномастно вооружённых пейзан. Сюрприз, мля! Пики передних, правда, уже унизаны трупами, и их приходится бросить, но продолжают колоть меж их головами задние, а передние обнажили мечи. Ещё не нашего типа, нет ещё их массового выпуска, как нет пока и самой нашей промышленности, ещё традиционные для Испании самые обычные гладиусы и фалькаты, но все они в умелых и опытных руках профессиональных головорезов, собранных в немалом числе в одном месте…

– Надолго теперь этих разбойников не хватит! – уверенно сообщил Тордул. – У них только первый натиск силён, но если он неудачен – они тогда теряются. Я бы сейчас конницу к атаке подготовил…

– Давай, – кивнул я ему. – Потихоньку, без лишнего шума…

Конницы у нас полторы сотни, среди которых десятка два ветеранов Ганнибала. И ещё десятка два местных, однокашников моего помощника, остальные – обучены ими и не сильно хуже. И это я профессионалов только считаю, а приданной нам ополченческой – ещё с сотню наберётся. У противостоящих же нам лузитан столько её, пожалуй, уже и не осталось, да и деморализованы они, и кони у них устали, а у многих ведь изранены – прав помощник, сомнём их теперь как не хрен делать!

Правее нас, где натиск лузитан был пожиже, и их разгромили быстрее, судя по воплям и показавшимся беглецам, контратака уже началась.

– Проклятый щенок! – прорычал Тордул, имея в виду вождёныша Рузира, – Ну куда его несёт! А этот старый хрыч куда смотрит?! – это относилось уже в адрес главного помощника Миликона.

– Думаешь, заманивают парня в засаду?

– Может, и на самом деле бегут – там их есть кому хорошенько отколошматить. Но я бы на их месте обязательно попробовал заманить. Главный ты, и решать тебе, но на мой взгляд – надо выручать молокососа, покуда его не взяли в клещи…

– Тогда – не будем терять времени! Бери половину конных, ты справа, я – слева! Пехота! До рогаток – вперёд! У рогаток – остановиться! Велтур – командуй тут!

Копейщики отвлекли на себя внимание лузитан, которым было и некуда уже от них спасаться и которых они методично истребляли, и наши два конных отряда, без помех врезавшись в уже обескураженную толпу с флангов, всполошили и центр, вообразивший, что его окружают. Мы бы именно так и сделали, по правде говоря, если бы не нужно было выручать вождёныша.

Гнедой Мавр подо мной, всхрапнув, лягнул какого-то из пеших, который даже отлетел, а затем вцепился зубами в холку встречной лузитанской лошади, седок которой не без труда удержался на потнике, но защищаться уже не мог – мой меч без помех вошёл в его бочину. Так, один есть! Высвобождая клинок из оседающего покойника, я вскинул цетру, стремясь принять на рикошет фалькату второго, но он вдруг как-то резко раздумал и тяжело рухнул с саунионом, проткнувшим его прямо сквозь щит. Я ведь и говорил уже, кажется, что саунион покруче римского пилума будет? А вот этот пеший впереди тут явно лишний! Он и сам это уже понял, да поздновато – обгоняя, я отмахнул ему мечом башку. Ещё одного конного лузитана смял и срубил прямо перед моим носом Бенат, а для меня следующего как-то уже и не осталось – прочие улепётывали во весь опор, и мы принялись рубить не столь прытких пеших.

Мой помощник тем временем со второй половиной всей нашей конницы тоже прорубился сквозь тех лузитан, что посмелее, рассеял тех, кто потрусливее, да ломанулся наперерез преследующему таких же трусов Рузиру. Мля, а ведь если Тордул прав – ему самому, того и гляди, подмога понадобится…

Мы вынеслись на гряду невысоких холмиков, с которой я и осмотрелся. Прямо от нас противник улепётывал, левее – тоже, судя по характерным клубам пыли ещё левее – там было от кого. В глубине виднелись колонны лузитан с обозными телегами и гуртами скота, и от них отделялись конные, собираясь в отряд. Только у меня как-то не сложилось впечатления, что атаковать они сейчас намыливаются. Скорее, собрались прикрыть свою добычу и охраняющих её пеших от нашей атаки. Ну и хрен с вами, не очень-то и хотелось, гы-гы! Вот справа, напротив вождёныша и перехватившего его уже наконец Тордула, мне что-то обстановка не нравится! Ну эти-то откуда нарисовались? И странно как-то атакуют, слишком уж вразнобой, но лихо скачут, совсем коней не жалея. И многовато их, даже для такой бестолковой атаки многовато!

Мы перехватили их и дали хорошенько просраться, и они как-то слишком уж легко признали, что здесь им делать не хрен, а дела поважнее ждут их поюжнее и нас, и Тордула с Рузиром. А оглянувшись, я въехал, почему южнее, а не севернее, куда, казалось бы, лежал их путь домой. Там показались уже всадники из Онобы, а с северо-востока им навстречу – какой-то слишком уж ровно построенный отряд, да ещё и под здоровенным таким знаменем.

– Похожи на италийцев! – определил Бенат. – Из кордубского лагеря, что ли?

Мой помощник тем временем уже отчитывал вождёныша – сурово отчитывал, как нашкодившего хулиганистого пацана, потом и миликоновский помощник подъехал, начал что-то Тордулу возражать, а двое против одного – это ж разве честно? Я собрался подъехать к ним для восстановления паритета, но тут меня Хренио тормознул:

– Макс, к тебе тут гонец! Не пойму только, от кого и чего ему надо.

А гонец этот оказался от Рузира. Мы с Васкесом едва из сёдел не вывалились от хохота, когда выяснилось, что он был послан ко мне ещё до нашей атаки, да опоздал и всё это время догонял меня, чтоб передать приказ поддержать их собственную атаку!

– Молодец! – утешил я опоздавшего. – Лучше же поздно, чем никогда! – в конце концов, боец ведь честно выполнил полученный приказ, а в том, что он не нашёл нас там, где мы должны были быть, его вины нет.

– А теперь – рассказывай, за каким хреном тебя Геракла изображать понесло? – ехидно поинтересовался я у вождёныша. Но пока тот подбирал слова для достойного его сана ответа, вмешался помощник Миликона:

– Римский гонец передал нам приказ от Назики – связать боем и не выпускать бегущих лузитан. Он настиг их у самой Илипы, но у него мало конницы, и он не может перехватить беглецов. Это должны сделать мы.

– Класс! Слыхал, Хренио? Это мы, оказывается, над беззащитными беглецами тут изгаляемся! – съязвил я, и турдетанам переводить с русского не понадобилось – сами догадались.

Пока ржали, подъехал римлянин и стал на ломаном турдетанском доводить до нас обстановку. Оказалось, что напрасно мы опасаемся подхода тех крупных сил лузитан, которые были тремя скоплениями показаны на карте Ликута – их-то как раз и настиг со своей армией Сципион Назика. Поначалу там было жарко, но на момент отъезда гонца к нам римляне уже преодолели сопротивление основных сил противника и обратили их в бегство. Те, которых остановили мы, были, конечно, не беглецами оттуда, а передовыми отрядами, выдвинувшимися для разведки и прорыва, а вот беглецы – это как раз вот эти последние, которых мы шуганули.

– Пора разделаться с этими! – спохватился я, указывая на собравшийся плотной массой конный отряд лузитан и пеших с награбленным скотом. Насколько я вспомнил по Юлькиной выжимке из Тита Ливия, отобранную у лузитан добычу Назика должен свезти к Илипе для возвращения прежним хозяевам, если такие объявятся, а всё невостребованное продадут для дележа денег между солдатнёй. Кто-нибудь верит в то, что эти ограбленные лузитанами пейзане следуют за ними в надежде вернуть своё от самой Кордубы? Лично я – как-то с большим трудом. И в то, что кто-то их известит и будет их дожидаться – как-то тоже. Но как делить невостребованное будут? Нетрудно ведь сообразить, что римлянам и латинянам может запросто перепасть куда больше, чем прочим союзникам, а италийским союзникам – куда больше, чем испанцам. Но та добыча, которую захватим мы – наша. Что с боя взято, то свято, как говорится. Ну так и брать надо, раз дают!

Лузитаны, конечно, имели на сей счёт своё особое мнение, но кого оно теперь интересовало, их заведомо неправильное мнение? Их лучшие бойцы легли в атаке на наш рубеж, а эти тыловые крысы даже экипированы были гораздо хуже самых захудалых из миликоновских ополченцев – ну, если честно сравнивать, конечно – пеших с пешими, а конных с конными. Конницу ихнюю мы смели сразу же, пешие попытались было что-то вроде вагенбурга из своих телег изобразить, но настолько бестолково, что и половины не успели. Часть мы порубили, часть оружие побросала. Три десятка я оставил разбираться с добычей, а сам с Тордулом поспешил к рубежу, где «на хозяйстве» оставался Велтур. Но там всё тоже уже завершалось – стрелки расстреливали противника из фортов, копейщики держали фронт, а лёгкая ополченческая пехота, которую мой шурин догадался выдвинуть в прорывы вслед за нашей конницей, охватила уцелевшего противника с флангов и тыла. Кто-то сражался до конца, стараясь продать жизнь подороже, кто-то – хотя бы уж умереть с оружием в руках, кто-то закалывался сам, дабы не попасть в плен, но кто-то уже бросал оружие. Где-то с полсотни пленников набралось, и хрен ли нам с ними прикажете делать? Нам-то они на хрена? Римлянам разве только их продать? Пожалуй, так и сделаем – один хрен с Назикой встретиться надо. Но это позже, а пока – есть дела поважнее…

У себя в палатке я достал одну из заранее приготовленных записок – ту, что для нашего победного случая предназначалась. Подаю её нашему «почтмейстеру», тот к лапе голубя её вяжет.

– Макс, ты обещал показать, что там написано, – напомнил мне Васькин. – А то один только я не знаю.

– Да не ломай глаза, там же мелко написано, только Володя и разберёт. Я сейчас покрупнее и поразборчивее продублирую.

– А зачем?

– Тучи видишь? Погода нелётная, и как по ней голубь долетит – хрен его знает. Да и мало ли что в пути случиться может? Охотник подстрелит, коршун сцапает – надо же ещё и гонца отправить. Бенат! Ты как, отдохнул? Выбери себе десяток людей, кто устал поменьше, да дуйте к повару, чтоб накормил вас впрок. Потом возьмёте себе по два коня посвежее и доставите моё донесение в Дахау. Фабрицию, Володе, хоть самому Миликону – без разницы.

Пока они лопали, я достал кусок папируса и накорябал крупными печатными буквами: «НАД ВСЕЙ ИСПАНИЕЙ БЕЗОБЛАЧНОЕ НЕБО». Хренио прочитал, перевёл для себя мысленно на испанский, въехал – ох и долго же он хохотал! Ему ведь тоже не нужно разжёвывать, ЧТО начнётся, едва в Дахау получат и прочитают это донесение! Мы ведь ещё только выезжали, когда Миликон уже начинал выдвигать отряды за «лимес», на самую границу. Несколько дней они накапливались там в ожидании сигнала, и только его же ждут и его лучшие силы, оставленные у городка только на случай, если их придётся высылать к нам на помощь. Теперь ясно, что не придётся, а сам сигнал – вот он, у меня в руках. Именно этой кодовой фразой по радио, если кто не в ладах с новейшей историей, был подан сигнал к началу военного мятежа в Испании – того самого, который привёл к власти генерала Франко. Вот и мне тут тоже захотелось приколоться, подав тот же самый сигнал к началу операции «Ублюдок», гы-гы! Поржали с Васкесом – с нами он таким же циничным приколистом, как и мы сами, заделаться успел, я свернул тот папирус в свиток, запечатал, отдал Бенату – всё, главное – сделано.

Гнать туда сей же секунд наши уставшие в бою отряды – глупо. Толку от них, валящихся с ног! И без нас там есть кому быть в первом эшелоне вторжения – зря, что ли, Миликон всё своё ополчение мобилизовал? А мы, передохнув и разобравшись со здешним срочняком, как раз во второй эшелон поспеем.

Пожрали, передохнули, отправку всей добычи на территорию нашей автономии организовали, да и поехали затем с Рузиром и римским гонцом к Илипе – с пропретором Сципионом Назикой встретиться. Хоть и сменщик его тоже в скором времени ожидается, но покуда не прибыл, именно он в Дальней Испании олицетворяет официальную римскую власть, и все его решения – законны и обязательны. Этот порядок все римские наместники соблюдают строго, поскольку из-за ублюдочного сдвига нынешнего римского календаря относительно нормальных времён года каждый из них почти половину своего годичного срока уже не претор, а пропретор. И едва ли Нобилиор отменит решения, принятые сейчас Назикой, без совсем уж крайней необходимости.

Ещё не доезжая до Илипы, мы наткнулись на поле боя. Мля, ну и мясорубка тут была! Трупы уже начали мародёрить, но до многих ещё не добрались, и среди убитых лузитан можно было увидеть немало и сражённых ими в бою легионеров, не говоря уже о союзниках италийцах. И снова мне припомнилась Юлькина выжимка из Тита Ливия:

– Прикинь, Хренио, официально заявленные потери римлян в этом сражении – семьдесят с чем-то человек. Недурно мухлюют?

– Бессовестно! Я уже насчитал раза в три больше, а всё поле – вон какое, мы и четверти не объехали. Кто так нагло врёт?

– Тит Ливий. Точнее – те, у кого он переписал.

– Странно. Юля вроде говорила как-то, что он близок к объективным оценкам.

– Ну, насколько я могу судить по его «Войне с Ганнибалом», то да – и римских ошибок не скрывает, и случаев сомнительной правоты – тоже.

– Но тогда он не должен бы врать. И как тогда увязать это с тем, что мы видим? Ты ведь, Макс, видишь то же, что и я? Сколько, кстати, убитых лузитан заявлено?

– Точной цифири не помню, но больше десяти тысяч.

– Так, так! – испанец окинул взглядом всё поле и прикинул. – Может, и не втрое завысили, но вдвое – уж точно. Но это – ладно, это – противник…

– Пиши поболе, чего их жалеть, этих басурман, как говаривал в своё время один наш фельдмаршал и граф.

– Вот именно. Тут ради государственного престижа могут на слово поверить. А как можно свои потери занизить, за которые отчитываться приходится?

– А это смотря как их считать. Можно посчитать всех вместе, а можно – только римских граждан. Спросят ведь в Риме только о них.

– Но я ведь одних только легионеров вижу не одну сотню!

– Правильно, и я тоже. Но в римских легионах служат и латиняне без римского гражданства, а прочие италийцы – и вовсе не в легионах, а во вспомогательных войсках. Вот ту же Заму взять, где Сципион и самого Ганнибала отметелил. Карфагенские потери оцениваются в двадцать тысяч убитыми и десять пленными. А римские – ну, официально заявленные – в две тысячи убитых. Ты веришь этой цифре?

– Однозначно нет. Что-то тут не так.

– Правильно, на самом деле Сципион-то потерял гораздо больше, но посчитаны только римские граждане, без союзников. Вот, такая же примерно хрень, наверное, и тут.

Пока разоблачали – по-русски, конечно – римский мухлёж с боевыми потерями, проехали поле и увидели строящийся римский лагерь. Римляне на своих лагерях сдвинуты по фазе. Если хотя бы на одну ночёвку останавливаются – строят и свой лагерь. Не такой капитальный, конечно, как мы возле Кордубы видели, времянку, но со всеми основными хотя бы признаками лагеря – хоть каким-то рвом, хоть каким-то валом и на нём даже хоть каким-то частоколом, колья для которого римские легионеры вместе со своей собственной поклажей на марше таскают. Вот и сейчас они такой же примерно затеяли – и ров с валом небольшие, и колья – как раз вот эти переносные.

Сопровождавший нас римлянин назвал привратному караулу пароль, и нас всех впустили внутрь лагеря. А внутри него – ну, все римские лагеря, кроме совсем уж мелких, по единому установленному плану строятся, так что кто побывал в каком-то одном из них, тот видел их все. Удобно – не нужно искать, где что находится. Ну, не факт, конечно, что в лагере и сам пропретор, он же у них аж целый император, то бишь человек, наделённый империумом – ну уж очень большой начальник, короче. А большое начальство – оно ведь такое, распущенное, хрен когда доложится подчинённым, куда слинять намылилось. Но нам повезло – Сципион Назика оказался в лагере и даже там, где ему полагалось быть, то бишь в претории. Более того, он как раз к нашему приходу – ну, почти, нам минут десять только и ждать пришлось – распустил совещание и принял нас.

Ну, мужик как мужик, римлянин как римлянин, патриций как патриций – все они там в принципе одинаковы, и если бы не особые патронажно-клиентские связи между Сципионами и испанцами – не было бы особой разницы. Неудачным моментом было то, что повоевали мы вдали от основной мясорубки, и в деле Назика нас не видел. Я-то ведь, планируя своё участие в этой заварухе, рассчитывал в лучшем виде перед пропретором отметиться, да судьба иначе распорядилась. Хотя, уж мне-то грех жаловаться – рядом с наместником-императором вдруг оказался и его квестор, точнее – уже проквестор. Марк Корнелий Руфин, сменщик и приятель моего фиктивного римского хозяина Гнея Марция Септима, помогавший нам в обтяпывании нашего негласного договора, и уже в силу этого не совсем уж чужой дядя! Проквестор тоже узнал меня, сперва прихренел слегка от моего диковатого воинственного прикида, потом заценил юмор ситуёвины и прикололся.

Рузир от имени отца поздравил римского наместника с выдающейся победой, а затем доложил о нашем вкладе в неё. Слегка замялся, правда, при перечислении успехов, поскольку уведомлять римлян о размерах взятой нами добычи в наши планы как-то ведь совершенно не входило, но и пропретор всё понял правильно и сам закруглил скользкую тему, сведя её к весёлой шутке. В конце концов, и дело ведь сделали немалое! Потом нас пригласили и к столу – выпить вина за славную победу, да закусить, чем боги послали, а послали они важному патрицию немало, так что обстановка за столом успела перетечь из официальной во вполне приватную. Тут-то, уже за частным разговором, Марк Корнелий и представил меня Сципиону Назике лично, и тот долго хохотал, въехав в двусмысленность расклада. С одной стороны – он, целый патриций и облечённый империумом наместник провинции, ест и пьёт за одним столом с каким-то рабом. А с другой – и раб рабу рознь, и фиктивность ведь моего рабства он разгадал сразу же. А хохотать он начал тогда, когда я выпростал из-под своей добротной бронзовой кольчуги, качество которой он тоже своим намётанным глазом вояки оценил по достоинству, чеканную серебряную бирку с именем фиктивного хозяина, как раз и обозначавшую моё рабское состояние. Раб-телохранитель или раб-управляющий в Риме дело вполне обычное, но раб-военачальник, командующий несколькими сотнями свободных вояк, в том числе элитных профессионалов – такого ещё в Риме не видел никто!

Посмеялись, поболтали, откланялись. На прощание Назика подтвердил Рузиру своё высочайшее «добро» и на активные военные действия его отца против лузитанских разбойников, не требующие согласования с римскими властями, и на набор добровольцев для наших сухопутных войск и флотилии. И не просто на словах подтвердил, но и грамоту вручил, в которой латынью по белому было всё это прописано. Её ещё после переданного миликоновским гонцом ходатайства подготовили, да только оказии для передачи вождю не подворачивалось, а теперь вот как раз и вручили его сыну и наследнику.

– Над всей Испанией безоблачное небо, говоришь? – подгребнул меня Васкес, когда мы вышли из палатки и угодили под моросящий дождь.

– Ага, оно самое! – прикололся я, и мы оба расхохотались.

Не погода, конечно, нас развеселила. Бенат, естественно, ещё и половины пути не одолел, но почтовый голубь, если ничего не случилось, вполне мог уже и долететь. И вполне возможно, что уже сейчас из ставки Миликона несутся во все стороны срочные гонцы с приказом о начале операции «Ублюдок». И уже скоро зачавкают по раскисшей от дождя земле тысячи конских копыт и тысячи солдатских сапог…

Content

Безбашенный
Не римская Испания: Арбалетчики князя Всеслава. Арбалетчики в Карфагене. Арбалетчики в Вест-Индии

Благодарности

Арбалетчики князя Всеслава

1. Попадание

2. Милитаризация по-попаданчески

3. Подготовка к легализации

4. Легализация поневоле

5. Гадес

6. На службе

7. Рудник

8. По долинам и по взгорьям

9. На войне – как на войне

10. Простой иберийский рабовладелец

11. Арбалетчики князя Всеслава

12. Металлургическая магия

13. Античная теневая экономика

14. Велия

15. Наши в городе

16. Война по-кордубски

17. Странные дела в Кордубе

18. Программа перевооружения

19. Последние дни на руднике

20. Путь в Гадес

21. Бандитский Гадес

22. Добропорядочный Гадес

23. Охота на кроликов

24. Дагон

25. Назревающие перемены

Арбалетчики в Карфагене

1. Римское море

2. Карфаген

3. Крутые дела крутого босса

4. Пикник на природе

5. Кухонная политика

6. Интриганка

7. Родос

8. Александрия Египетская

9. Античная промышленность

10. Коренной Египет

11. Мемфис

12. Хлебный бунт

13. Ох уж эти женщины!

14. Тяготы женатого человека

15. Дача

16. Дачные хлопоты

17. В городе

18. Палево

19. Момент истины

20. Фактор экологии

21. В начале славных дел

22. Военно-политическое планирование

23. В Карфагене всё спокойно

24. Небольшие пертурбации

25. Военные приготовления

26. Маленькая победоносная война

Арбалетчики в Вест-Индии

1. Двигатель реальной политики

2. Беспокойная граница

3. Римский порядок

4. Дахау

5. Путь домой

6. Дела в Карфагене

7. Великая Нумидия

8. Порностудия

9. Особенности попаданческой навигации

10. Нелёгкая доля прогрессора

11. Всё второпях

12. Римский раб

13. Море Мрака

14. Непростая античная Вест-Индия

15. Проблемы вест-индского Эдема

16. «Медвежья» охота

17. Следствие ведут знатоки

18. Война с Чанами

19. Остатки платоновской Атлантиды

20. Допотопная працивилизация

21. Новые веяния

22. Азоры

23. Дома

24. Военный совет в Дахау

25. Над всей Испанией безоблачное небо