Тата Алатова

Чокнутая будущая

© Т. Алатова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Мы встречаем свою судьбу на пути, который избираем, чтобы уйти от нее.

Ж. Лафонтен

Глава 1

О чем должна думать приличная девушка во время своего бракосочетания? Я думала… о будущем разводе.

Бабушка говорила, что первый муж нужен для опыта, а второй – для души.

Признаться честно, опытный образец мне попался не самой первой свежести. Вы только полюбуйтесь: спустя каких-то полчаса в загсе воротничок рубашки уже смялся, лицо покраснело, лысина задиристо блестела под ярким светом хрустальных люстр.

И все же Алеша был еще красив – немного поистрепался с годами, растеряв шевелюру и четкость линий, но сохранил добродушный нрав, синеву лукавых глаз и игривый настрой. Он был веселым и щедрым, любил вкусно поесть и долго поспать, а бабушка говорила, что люди с хорошим аппетитом редко держат камень за пазухой.

Я была его четвертой женой, он – моим первым мужем. Алеша уже перешагнул за полтинник, я недоверчиво и недовольно приглядывалась к маячившему впереди тридцатилетнему рубежу. Он любил шумные вечеринки и большие семейные сборища, я предпочитала тишину и одиночество.

Наш будущий брак был обречен.

Ну и что? Не будешь же спорить с судьбой из-за таких мелочей: подумаешь, муж немного старый и чуточку лысый. Подумаешь, очень легкомысленный.

У каждого, как известно, свои недостатки.

Карты высказались ясно: эта свадьба перевернет мою жизнь. Три великих аркана подряд: Колесо фортуны, Дьявол и Страшный суд.

Необратимые перемены, которые принесут с собой порочную страсть на грани с зависимостью, воздаяние, освобождение; перемены, после которых я стану совсем другим человеком. Лучше, сильнее, мудрее. Вероятно. Или хуже, хитрее, злее. Кто знает.

По мне, так авантюра весьма сомнительная, но бабушка сказала бы: под лежачий камень вода не течет. А я не любила огорчать бабушку.

И под монотонно-торжественный голос сотрудницы загса я все повторяла про себя как заклинание: Колесо фортуны, Дьявол, Страшный суд.

Гремучий коктейль, обещающий встряхнуть мою жизнь до основания.

– Согласны ли вы, Мирослава Мироновна, взять в законные мужья Алексея Петровича?

– Согласна.

Все истории о любви заканчиваются свадьбой.

Моя же ею только началась.

Смешно, но поглазеть на то, как мы обмениваемся кольцами, пришли предыдущие жены Алеши.

Он дружил с ними, представляете?

К бывшим женам прилагались их текущие бойфренды, а также дети, братья и сестры – семья у моего мужа была многочисленная. Я немедленно утонула в ней – в надушенных объятиях, кольцах, которые цеплялись за волосы, щебетании, поздравлениях, цветах и улыбках.

Со стороны невесты присутствовала, собственно, только невеста, но зато какая! Уж я постаралась придать себе как можно более заметный вид: вычурное белое платье облегало меня как перчатка, отчего приходилось семенить на огромных каблуках. Футуристически объемный волан на одном плече угрожающе топорщился. Короткая пышная вуаль цеплялась набекрень, и в ней было столько стекляруса, что голова невольно клонилась набок.

Мордовские корни наградили меня смуглой кожей и черными волосами. О, я была эпатажной и эффектной невестой, вертлявой куклой, которую передавали из рук в руки для очередного «совет да любовь». И это еще крики «горько» не начались!

Вам случалось когда-нибудь перестать понимать, кто вы, где и зачем?

Потеряться во времени и пространстве, утратить всякое представление о реальности, о себе и о людях вокруг?

И внезапно в этом потоке уютного бессознательного натолкнуться на неожиданное препятствие.

Из-за человека, который оказался передо мной, у меня случился стихийный приступ косоглазия. Он был двойственным, и от этого взгляд сам собой расфокусировался.

Бабушка говорила, что начинка и тесто редко совпадают. Люди говорят так, а думают сяк. Двуличные, словом, твари, за то и любить их надобно с опаской да потихонечку, не со всей малахольности.

Лучше я вам опишу этого скользкого типа. Представьте внешность рассеянного интеллигента с богемной небрежной небритостью. Облачите его в классический, чуть мешковатый костюм, мягким движением кисти добавьте добродушное выражение лица. А потом приплюсуйте этому слегка потертому плюшу острые лезвия, спрятанные за мягкими ворсинками.

Тут к гадалке не ходи (ха, чего ходить-то, если я и онлайн-приемы веду): мерзавец явно задумал что-то недоброе, иначе с чего бы ему устраивать этакую клоунаду.

Я моргнула, сверх всякой меры раздраженная чужим коварством. И не лень ведь людям притворяться – по мне, так весьма утомительное занятие.

Может, он шпион? Или мошенник? Или супермен?

Улыбка, намертво приколоченная к моему лицу, поползла вниз. Дежурное «спасибо» застряло на губах. Голова закружилась.

Бабушка учила слушать себя, не отмахиваться от странных ощущений. И сейчас руки буквально онемели от желания достать колоду и со всей тщательностью изучить этого двойственного типа.

– Кто вы? – будто со стороны услышала я свой тревожный и требовательный голос.

Он настолько не подходил к свадебной суматохе, что вокруг немедленно стало тихо, на нас оглядывались.

– Я? – Двойственный тип улыбнулся с приветливостью настолько фальшивой, что меня передернуло. – Как это называется? Пожалуй, я ваш деверь.

– Кто? – Я моргнула длинными накладными ресницами, пытаясь осмыслить степень нашего родства.

– Младший братишка мой, Тоха, – в Алешином голосе послышалось страдание, будто у него зуб прихватило.

Младший.

Тоха.

Ага.

Я понимающе кивнула, мигом припомнив огромную пропасть моральных противоречий, которая лежала между братьями.

Алеша был артистом, служил в драматическом театре, где долгие годы продвигался в амплуа героя-любовника.

Нежная душа, одним словом, трепетный разум, романтический темперамент.

А Антон…

А Антон, простите, был у нас гробовщиком.

Владельцем ритуального агентства на самом деле, но Алеша всегда презрительно говорил «гробовщик» и при этом морщился, оттопыривал нижнюю губу, закатывал глаза и всячески терзался унизительностью такого родства.

Особый драматизм этим отношениям придавал тот неловкий факт, что Антон был очень хорошо обеспечен, а Алеша… ну, не очень. И приходилось старшему брату время от времени припадать к кубышке младшего, наполненной ужасными гробовыми деньгами.

Прижавшись щекой к рубашке свежезарегистрированного мужа, я вдыхала густой запах его туалетной воды и из-под ресниц следила за его младшим братом – он продолжал меня беспокоить.

Как песок в туфлях, как слишком тесная юбка, как ресничка в глазу…

Это значило, что мне срочно нужно было кое с кем посоветоваться.

Если невеста на собственной свадьбе запирается в туалете, фантазии на этот счет могут быть самыми разными. Мне, например, сразу представляется бедолага в пышной фате, пытающаяся впихнуть себя в окно, чтобы потом сбежать с сексуальным мотоциклистом.

Поэтому я принялась отступать к выходу, туда, где на парковке ждала нас вереница украшенных лентами автомобилей.

Как может невеста незаметно исчезнуть в разгар поздравлений, спросите вы?

Когда на сцену выходила Римма Викторовна, незаметно мог исчезнуть даже грузовик. Армия слонов могла наступать с трубным ревом, а восторженная публика продолжала бы восхищенно взирать лишь на Римму Викторовну, и только на нее.

Она, разумеется, опоздала и теперь приближалась к нам со скромным величием богини, спустившейся с небес.

Первая жена моего мужа родилась примой. Она блистала на сцене уже тридцать лет, она блистала и в жизни. Окажись Римма Викторовна на дне океана, блистала бы и там. Она казалась сотканной из цветов и аплодисментов, и сердца всех вокруг начинали биться в такт цокоту ее каблуков.

– Ненавижу, – прошелестел почти беззвучный шепот.

Оглянувшись, я увидела двух последующих Алешиных жен с совершенно одинаковыми напряженными взглядами. Ну вы знаете этот взгляд, таким смотрят мыши на сытых кошек. В нем читалась надежда, что в этот раз хищник пройдет мимо.

Кто из них шелестел ненавистью, я не разобрала, но подозревала, что могли обе. В унисон, так сказать.

– Алешенька, – торжественно-громогласно воскликнула Римма Викторовна, и я принялась отступать назад.

Муж мой слабо трепыхнулся, вытянулся в струнку и замер, не моргая.

За богиней следовали два красивых пажа, которые едва не сгибались под тяжестью корзины цветов.

Я сделала еще шаг к служебному выходу, немного запуталась в пыльной портьере, скользкий сверкающий мрамор под ногами сменился потертым ковролином, а простор зала – узким коридором.

– Милая моя! – Уборщица в синем халате посторонилась, пропуская меня вниз, ее метелка вскинулась, отдавая честь. – Вот кабы я сорок лет назад деру от своего Васьки дала, глядишь, и состоялась бы как личность!

Хохотнув, я отсалютовала ей в ответ и выскочила в духоту июньского дня. Толчея и многолюдность остались у центрального входа, а у черного пели птички и буйствовала сирень. Утопая шпильками в траве, я добралась до кособокой скамейки в густой тени и с трудом согнула себя в сидячее положение под хруст стекляруса.

У меня не было при себе ключей, мобильника, денег, карт или помады – все это просто не поместилось бы в крохотном клатче.

Зато у меня была миниатюрная колода Таро – та самая, которую мы всегда брали с собой в путешествия. На море мы ездили поездом, и бабушка всенепременно покупала два нижних места, и дребезжали стаканы в подстаканниках, и неторопливо плыли березы за окном, и пахло горячим железом, пылью и пирожками, и по вагону бегали какие-то дети, а мы читали Жюля Верна и мечтали о приключениях.

Колода была совсем потрепанной, и на месте проплешин бабушка пририсовывала что-то свое. Так, у Шута вместо собаки появилась кошка, а Повешенный болтался на лиане, а не веревке. Эту колоду я любила той грустной любовью, с которой всегда прикасаешься к утраченному прошлому.

Привычно уколовшись о глухую тоску, согрела карты ладонями и вспомнила плюшевого Антона с лезвиями под шкуркой.

Ну что, мил человек, давай посмотрим, отчего ты так меня царапаешь и беспокоишь.

Король Мечей – ну, кто бы сомневался. Решительный, расчетливый и хладнокровный циник, ха. Скажите что-нибудь новое.

А дальше началась полная чертовщина.

Колесо фортуны – снова. Дьявол – снова.

Судьба и судьбоносная страсть.

Предсказания, приведшие меня к замужеству.

Я застыла, как громом пораженная. Вытянула новую карту осторожно, словно ядовитую змею.

Ну надо же!

Тайные свидания и роман, скрытый от посторонних глаз.

Измены – бац!

Ссоры, разбитое сердце, бессонница, страдания.

Мамочки, а что-нибудь хорошее этого беднягу вообще ждет впереди?

Получите-распишитесь: Верховная жрица.

И новая страшная мысль пронзила меня будто электрическим разрядом: а не я ли прохожу в жрицах?

Не может же быть такого, чтобы карты так повторяли друг друга и в моем раскладе, и в раскладе Антона.

Медленно я вытащила ответ на этот вопрос: карта Влюбленные.

Контрольный.

В голову.

– Плохие новости? – раздался мягкий голос над моей головой.

– Отвратительные, – меланхолично согласилась, разглядывая разложенные по скамейке карты.

Глава 2

Я не любила классических раскладов и строгих схем, поэтому карты по скамейке были рассыпаны несколько хаотично.

Но в этом хаосе проступала очень ясная картина, и она мне категорически не нравилась.

И беда была не в том, что, судя по всему, впереди меня ждала порочная, тайная и болезненная интрижка с младшим братом моего мужа.

Не в том, что он был гробовщиком.

Не в том, что я вышла замуж всего лишь полчаса назад.

И не в том, что все это сложно, аморально и явно грозило миллиардом проблем.

Меня вовсе не пугал внезапно открывшийся портал прямиком внутрь турецкого сериала, где страсти кипят, а в финале все эпично умирают.

В конце концов, жизнь нам дана для ошибок, страдашек и множества самых разных вещей, о которых мы начинаем жалеть сразу после того, как их совершили.

Нет, нет, все это могло бы придать рутине некоторой перчинки. Потом рыдать, заламывая руки, и втайне гордиться собой: ух, какая же я оторва! Ух, какая развратница!

Но с чем невозможно было смириться – это с тем, что злющая судьба упорно подсовывала мне представителя Мечей. И не просто кого-то там, а целого короля.

Вот что было самым отвратительным.

Не в масть, сказала бы бабушка, заядлая картежница.

Поймите меня правильно, я не делю мужчин на первый сорт и второй… Хотя ладно, немножко делю. Мои фавориты – добродушные эмоциональные Кубки, я даже вышла за одного из них замуж, видите, насколько они мне нравятся? Или полные огня жизнелюбы Жезлы. Но никак не трудолюбивые прижимистые Пентакли, и никогда, слышите, никогда-никогда не расчетливые интеллектуалы-Мечи.

Покажите мне хоть одну нормальную женщину, добровольно выбравшую бы холодного бизнесмена, чьи решения всегда подчинены разуму, а не чувствам!

«Но постойте, постойте, – заволнуются сейчас впечатлительные дамочки, – а как же мистер Дарси и множество других книжных героев, черствых снаружи и трепетных внутри?»

«Знаете что, – мой им ответ, – я вам не какой-то археолог или кладоискатель, чтобы раскапывать слои отстраненности в поисках истинного „я“ мужчины».

Мне подавай тех, кто будет вести себя приятно и мило без всякого там… сарказма.

Хуже нет людей, которые то и дело пытаются тебя уколоть, и все ради того, чтобы покрасоваться перед другими или самим собой. Или просто изобразить из себя человека, которого социальные условности не касаются. Он слишком исключительный, понимаете ли, чтобы вести себя вежливо.

– Кхм. Кхм.

Ах да.

Задумалась.

Подняв глаза, я мрачно уставилась на стоявшего передо мной Антона. Ну разумеется! Кто еще мог последовать за чужой невестой в кусты, как не будущий прелюбодей? Вот гад, вы только подумайте! Обхаживать жену родного брата – как-то совсем не по-людски. «Зенки твои бесстыжие», – вот что сказала бы такому бабуля, взяла бы метелку, да и погнала его с крыльца. Но, разумеется, оставила бы открытой заднюю калитку. Потому что женщины нашей семьи с судьбой не спорят, а с благодарностью принимают ее дары.

– Да? – недружелюбно отозвалась я, изо всех сил делая вид, что нет ничего более нормального для невесты, чем сидеть в гордом одиночестве на скамейке в кустах.

– Мирослава Мироновна, у вас все в порядке? – осторожно спросил будущий мой соблазнитель.

– А что это ты, Антошечка, мне выкаешь, – я немедленно и совершенно неожиданно для себя оскорбилась, – а что это ты ко мне по отчеству? Мы же с тобой все-таки родственники, а не всякие там… официальные лица.

– Ну, – философски отозвался он, – с Лехиными женами заранее не угадаешь. Попробовал бы я Римме Викторовне тыкнуть, страшно представить, какая участь меня настигла бы. Возможно, меня даже отлучили бы от дома, и где бы тогда богемная публика пыталась залезть в мои карманы?

– Римма Викторовна – богиня, – задумчиво проговорила я, вспоминая сияние первой жены своего мужа, – после нее была тихоня, а потом – интеллектуалка. Интересно, какой супругой стану я?

«Неверной», – немедленно шепнул внутренний голос, и я закатила глаза.

Застыла, глядя на колоду в своих руках.

Посмотреть, чем все закончится?

Или оставить место для интриги?

В голове самым навязчивым образом крутилась Анна Каренина, сигающая под поезд, и звучал монолог Катерины, луча света в темном царстве: «Отчего люди не летают! Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы?»

И так себя жалко стало, такой трагичной, изломанной героиней я себе показалась, что крупные слезы обожгли глаза, а в носу защипало.

– Мирослава? – неуверенно протянул Антон, явно испугавшись.

Возможно, не каждая Алешина жена бегала в загсовские кусты порыдать, и он теперь просто не знал, что делать.

– Ах, оставь меня, – всхлипнула я, восторженно ужасаясь своей постыдной и постылой участи. – Ах, за что мне все это!

На его лице промелькнуло устало-брезгливое выражение и исчезло, уступив место фальшивому беспокойству.

– Эти экзальтированные театралы, – пробормотал он с явным неодобрением. – Мирослава, давай вернемся к Лехе. Рано или поздно Римма Викторовна выпустит его из своих хищных когтей, и тогда он всенепременно заметит, что невеста-то дала деру.

– Да-да, конечно, – согласилась я, с неохотой отпуская настигшие меня драматические фантазии. – Одну минуту.

И принялась осторожно собирать ветхие карты.

– Это… какая-то свадебная традиция? – тут же спросил Антон.

– Мордовская, – с готовностью подтвердила я. – У нас все невесты просто обязаны всплакнуть в кустах, иначе не видать нам семейного счастья, как своих ушей.

– А, – глубокомысленно и с явным облегчением выдохнул Антон.

Надо сказать, что он вовсе не торопился смотреть на меня с вожделением или хотя бы симпатией.

Король Мечей, а вы что хотели.

Не представляю, что должно с ним случиться, чтобы он воспылал к женщине вроде меня.

Если Пентаклей привлекает богатство, то Мечей возбуждает выдающийся ум. У меня, конечно, есть школьное образование, все девять классов, но блестящим логиком, увы, я не уродилась. Скорее, талантливым интуитом.

– А ты-то что здесь делаешь? – спросила я, упаковывая колоду в крохотный клатч.

– Позвонить вышел. – Антон помахал мобильником. – Ну что, готова? – И он джентльменски подставил локоть, чтобы я за него ухватилась.

С готовностью повиснув на рукаве пиджака, я шагнула из травы, пошатнулась на своих каблучищах, сжала пальцы покрепче, вдохнула терпкий и глубоко-дорогой запах парфюма.

– А знаешь, – утопая взглядом в его неожиданно светлых глазах, продолжила я, не веря своим ушам, – есть еще одна мордовская традиция. Невесту надо выкрасть со свадьбы.

Он заморгал, изображая неуверенность, но я видела настороженное, веселое удивление, которое как бы прокралось на цыпочках на заднем фоне.

– Кажется, это что-то кавказское, – усомнился в моих словах Антон.

– Ну разумеется, – отозвалась язвительно, – а я о чем?

Он угукнул, как любой среднестатистический человек, который вроде что-то учил в школе, но не уверен. Никто на самом деле не помнил ни традиции, ни геолокацию мордвы. Скорее всего, этот народ обитает в Сибири, но, может, и на Кавказе.

– Пойдем. – Я потянула Антона в сторону роскошной черной тачки, которая должна была возглавить наш кортеж. Можно было не сомневаться, кому принадлежит самый дорогой автомобиль. – Я угощу тебя кофе.

– Ты пытаешься поссорить меня с братом? – без всякого упрека, с искренним интересом спросил Антон, не двинувшись с места.

Я остервенело захлопала ресницами, изображая из себя черт знает что.

Кажется, притворство Антона передавалось воздушно-капельным.

Его двойственность притягивала меня к себе, как притягивают ужасные вещи – низкопробный хоррор с оторванными конечностями, например, жирная вредная еда, токсичные сплетни и прочее в этом роде.

Все в этом человеке было неправильным. Порода Мечей прямолинейна, остра, разяща. Они не размениваются на лукавство, но Антон разменивался.

– Разве женщина может рассорить братьев? – спросила с придурковатой наивностью. – Кто я? Четвертая жена. Кто ты? Единственный младший брат. Ответ очевиден, не так ли?

Он покачал головой – с показной растерянностью и внутренней насмешкой, но я уже видела, как хочется ему уколоть Алешу побольнее.

Ах, родственные отношения! Между вековыми врагами не бывает столько подковерного яда, как среди близких людей.

– Прости, – Антон все-таки не был человеком импульсивных поступков, он обязан был просчитывать все наперед, иначе какие из него Мечи, – я провожу тебя к брату.

Мы уже шагали, шагали как миленькие, – я короткими шажочками, ну а Антон подстраивался. Он был примерно моего роста, вернее, роста меня и каблуков, такой типаж незаметного человечка, но как обманчив, как фальшив был мой король!

Я уже присвоила его, уловили? То есть пять минут назад передо мной стоял чужой человек, который всенепременно вот-вот начнет сбивать меня с пути истинного.

Но он не начинал, не сбивал и понятия не имел, что я буду хоть что-то значить для него однажды.

И я, преисполненная веры в непоколебимость судьбы, проявляла активность сама – и, стало быть, меняла наши жизни здесь и сейчас.

Что есть будущее, как не результат наших сегодняшних поступков?

Осознав это, вдруг увидев, что я добровольно несусь навстречу гробовщику Антону, неискреннему, ненужному мне мужчине, я так резко отшатнулась, отскочила, сорвала ладонь с его локтя, что едва не упала.

В светлых изменчивых глазах – может, серых, а может, синих – проступило недоумение.

– Да боже ж ты мой, – вскричала в сердцах, – да что же это такое!

Возможно, я выглядела сейчас сумасшедшей – подумаешь, многие такой меня и считали. Чокнутая Славка, звали меня одноклассники. Чокнутая Мира, говорили обо мне соседи.

Девушка, у которой на свадьбе не было ни одной подруги, – какой еще она могла быть?

Девушка с колодой Таро вместо мобильника – разве могла быть нормальной?

Девушка, вышедшая замуж за человека, который уже три раза развелся, – ну и где тут адекватность?

Девушка, которая почти сыграла в поддавки с нежеланной судьбой.

Но я уже осознала все свои ошибки. И больше их не повторю.

И я, как могла, поторопилась на своих ходулях – обратно в загс, обратно к мужу, к его женам, детям, другим гостям и друзьям.

В безопасность чужих рук и голосов, смеха и улыбок.

В то, что должно было быть моей новой жизнью, отныне и присно.

Но, как оказалось, «во веки веков» – очень короткий период.

Потому что ровно через три дня я стояла на пороге конторы Антона с цветами в руках.

Что я там делала? Вы не поверите.

Глава 3

Вторую жену Алеши, тихоню, звали Лизой. Она была из тех белобрысых светлокожих особ, которые без макияжа похожи на бледную моль. Рядом друг с другом мы выглядели как негатив и позитив.

Лиза была скучной: неинтересная внешность, неинтересная профессия – бухгалтер или вроде того.

Совершенно непонятно, чем она зацепила Алешу, уж он-то любил все яркое и неординарное.

И тем удивительнее, что она пришла к нам наутро после свадьбы – в восемь, представьте себе. Я хочу сказать, что в столь неурочное время можно только с криком «пожар» прибежать к соседям, а вовсе не вваливаться в дом новобрачных.

Алеша еще сладко спал, утомленный затянувшимся застольем, танцами, а более всего – шампанским, которое прошлой ночью лилось рекой.

Кто из вас сейчас подумал, что его вывела из строя бурная свадебная ночь, тот объявляется безудержным оптимистом. Возможно, о жениховской пылкой страсти могли поведать первые жены, я же – лишь о громогласном храпе.

У меня болела голова – шампанское, знаете ли, орудие массового поражения. У меня болело сердце: не каждому приходится начинать семейную жизнь в ожидании неминуемого краха. И ноги болели: каблуки – инквизиторская приблуда.

И, разумеется, я вовсе не ждала гостей в такую рань, а просто пыталась выжить, вливая в себя литры апельсинового сока.

Нет такой беды, которую бы не отогнал витамин С, любила говорить моя бабушка.

Поэтому явление Лизы – бледной Лизы, вот как я ее окрестила, бабушка любила русскую классику, а я любила бабушку – стало для меня полной неожиданностью.

– Доброе утро? – неуверенно пробормотала я, открывая ей дверь.

У Алеши была невозможно пролетарская двухкомнатная хрущевка, тесная и неудобная, а я понятия не имела, как вообще в ней жить.

Мой новый муж любил этот курятник, потому что отсюда до театра было рукой подать.

А я любила свой дом в частном секторе, почти загород, зато двадцать соток, розы и гортензии.

Разумеется, как люди современные, мы пришли к компромиссу: я обещала жить в курятнике лишь половину недели, с субботы по вторник, а Алеша, кажется, очень радовался тому, что четыре ночи в неделю будет проводить свободным мужчиной. Кто знает, может, мы бы открыли секрет счастливой семейной жизни, да только карты предсказывали совсем другое развитие событий.

Впрочем, я еще надеялась избежать предсказанного.

Будущее – это ведь не что-то, высеченное в граните, неотвратимое и безжалостное.

Мы меняем его каждую секунду каждым своим поступком или решением.

– Доброе утро, – согласилась со мной бледная Лиза и просочилась в квартиру, вручив мне ужасный масляный торт в безвкусных розочках.

– Бессонница? – тонко намекнула я, вложив в интонацию весь сарказм, на который только была способна в это время суток.

– Ну что ты, я отлично выспалась, – хмуро отозвалась Лиза.

Мне ничего не оставалось как пригласить ее на микроскопическую кухоньку, где двое уже казались толпой.

– Хороший кофе в шкафчике у окна, – подсказала моя предшественница. – Тот, что на столе, – специально для гостей.

Мой муж еще и скряга?

Вот сюрприз: прикидывался-то приличным человеком, а сам на булавках, то есть зернах, экономит!

С молчаливым неодобрением я потянулась к шкафчику у окна. Широкие рукава атласного кимоно цеплялись за многочисленные фарфоровые статуэтки и завядшие букеты. Посреди крохотной кухни стояло ведро, наполненное цветами, – на этой неделе в театре случилась премьера. Алеша играл дядю Ваню и был так хорош, что цитаты из Чехова мигом вошли в моду в немногочисленных чатах заядлых театралов. Я состояла в каждом из этих чатов, муж рьяно одобрял, когда женщины им восхищались. Средь моих обязанностей числились пылкие хвалебные комментарии и сердечки под каждым фото.

– Что он сказал про меня? – вдруг требовательно и нервно спросила бледная Лиза.

Я стояла к ней спиной, пристально наблюдая за кофе в турке.

Это настоящее проклятие: стоило не то что отвернуться, а просто моргнуть, как он немедленно извергался, как взбесившийся вулкан, и бурные и горячие темные потоки заливали плиту. Кофейное бедствие могло коснуться даже стен и полов – по части заляпывания всего вокруг у меня был превеликий талант.

Ударить в грязь (вернее, в кофейную лужу) лицом при бледной Лизе не хотелось особенно, и я не сразу сообразила, что она меня о чем-то спрашивает.

Что Алеша сказал про нее?

Всего лишь «понятия не имею, зачем я на этой женщине женился. Она мне даже никогда не нравилась». Это было необычно, ведь Алеша охотно очаровывался. Он любил любовь, эти волнение и трепет, придававшие его глазам особый блеск, о котором так восторженно писали потом поклонницы.

– Алеша высоко ценит твои выдающиеся достоинства, – ответила я убежденно.

Женщина, женившая на себе мужчину, которому даже не нравилась, безусловно, способна на многое.

– Да при чем тут этот болван! – воскликнула Лиза. – Я говорю об Антоне!

Я так удивилась, что повернулась к ней, – она казалась сердитой и смущенной одновременно.

С таким лицом не говорят о… как это? О деверях.

С таким лицом выпытывают интимные подробности о жизни бывших.

С таким лицом могла бы говорить об Антоне я – ведь это мне предстоит с ним грехопасть.

У Лизы не было ни одной очевидной причины делать такое лицо.

А неочевидные подсказывали, что мне довелось стать частью той еще семейки. Извращенцы!

И в эту минуту зашипело сбитое кофейной лавой пламя в конфорке.

Ну конечно!

Разве могло быть по-другому?

Кофе проклевывался, рос и созревал исключительно для того, чтобы однажды вырваться на свободу из узкого горлышка турки и понестись вскачь, свободным и неукротимым.

– Ах, какая неприятность! – воскликнула я в сердцах.

Бабушка пребольно била меня по губам за любое мало-мальски серьезное ругательство, и порой я выражалась странно для посторонних.

Лиза даже не пошевелилась.

По какой-то причине у нее отсутствовал безусловный инстинкт каждой женщины, который подбрасывал нас на месте в поисках тряпки каждый раз, когда где-то что-то проливалось или крошилось.

Она продолжала сидеть на месте, втиснутая в узкое пространство между холодильником и столом, и сверлила меня взглядом.

– Ну так что? – поторопила она.

– Что «что»? – переспросила я, раздраженно протирая плиту. – Почему вообще Антон должен был мне что-то сказать? Я его даже не знаю.

– Вы разговаривали вчера в кустах за загсом.

А ты, моль настырная, значит, подглядывала?

– Я бы не назвала это разговором. Так, несколько фраз ни о чем. При чем тут ты?

– Значит, ты должна поговорить с ним обо мне.

– Я?! Должна? – Это было так изумительно-нагло, что слов приличных не находилось, а с неприличными я не дружила. – С чего это?

– Как новая жена Алеши.

– Лиза, я ничего не понимаю, – призналась я, ставя на огонь новую турку с кофе.

– Разве тебе никто ничего не сказал?

– Чего ничего?

У этой дамочки была поразительная способность невнятно излагать свои мысли.

Тут на кухне появился и сам Алеша – в молочно-белой шелковой пижаме, подчеркивающей его идеальный искусственный загар, художественно взъерошенный и сверкающий белозубой улыбкой, особой его гордостью.

– Лизонька, душа моя, – нежно пропев, он целомудренно клюнул бывшую жену в щеку, меня – в плечо, а потом пристроился за столом, красиво выгнув бровь. – Ты пришла подготовить Мирославу к разговору с Антоном? Послушай, детонька, – это уже, кажется, относилось ко мне, – всегда помни, что у этого засранца болезненное самолюбие и гора комплексов. Поэтому даже не думай насмехаться над тем, что он зарабатывает на жизнь, закапывая людей. – И он улыбнулся с высокомерием человека, который посвятил себя великому искусству.

– Давайте сначала, – предложила я миролюбиво, любуясь его жизнерадостным самодовольством.

Удивительное это зрелище – люди, которые в полном восторге от себя. На них можно смотреть бесконечно, как на горы или на море. Мне все время хотелось прикасаться к Алеше, как к редкому чуду.

– Ты не рассказал ей, – обвиняющим тоном обратилась к нему Лиза. – Почему ты не рассказал ей?

– Потому что это ваши женские дела, – отмахнулся Алеша.

– Воспитание детей – женские дела? А ты не имеешь никакого отношения к тому, на какие деньги растет твоя дочь?

– Бытовуха способна погубить во мне артиста!

Кажется, намечался крупный семейный скандал.

Я остро затосковала по бабушкиному дому, в котором было так тихо, что оглушительно тикали ходики, и даже попятилась к двери в надежде раствориться в пространстве.

Тш-ш-ш – зашипел убегающий кофе.

Ну что за утро?

– Мирослава… – Алеша нетерпеливо переставил турку на соседнюю конфорку, отчего стало еще хуже, выключил газ и усадил меня к себе на колени, поскольку других табуреток на кухоньке не было. – Оставь ты это.

– Но я хочу кофе.

– Речь идет о деньгах, – пояснила Лиза.

– Для нашей дочери Арины, – добавил Алеша, и мне показалось, что он сделал некую заминку, будто вспоминал имя девочки.

У Алеши было двое детей: девятилетняя Арина, нажитая вместе с Лизой, и двадцатилетний Олег – плод любви с богической Риммой Викторовной. При чем тут его брат, я по-прежнему не понимала.

– Он платит на них алименты, – рассеянно обронил муж, как будто речь шла о сущем пустяке, безделице.

– Антон? – уточнила я недоверчиво. – С какой стати?

– Я тоже не понимаю, с какой стати Олег получает столько же, сколько и Арина. Он ведь уже взрослый! – оживилась Лиза.

– Почему твой брат платит алименты на твоих детей? – повторила я, не отвлекаясь на нее.

– Потому что у него есть на это средства, – терпеливо пояснил Алеша тоном человека, которому приходится объяснять очевидное.

– Ах вот как, – пробормотала я озадаченно. – А ты что?

– А что я?

– Ну что ты делаешь взамен для Антона?

– Я? – поразился Алеша.

Кажется, разговор зашел в тупик.

– Значит, твой брат Антон – это Скрудж, который уже встретил всех духов Рождества и стал самым щедрым человеком в мире?

– Тоже мне, щедрость – она же ничего не стоит. Тоха не сдирает с себя последнюю рубаху, а просто смахивает крохи с барского стола.

– Конечно, такой пустяк, стоит ли об этом говорить, – безропотно согласилась я.

Я никогда, слышите, никогда не спорю с людьми.

Бабушка говорила, что дурака не переспорить, а умного жаль портить. И какой смысл сотрясать воздух?

Но я могла бы, могла бы возразить Алеше сейчас – если бы во мне было чуть больше решимости и чуть меньше нежности к его мальчишескому обаянию. Ах, какой красноречивой и убедительной могла бы я быть.

Я бы рассказала, например, как растет ребенок, у которого в целом мире одна только бабушка. Бывали у нас периоды, когда мы питались только картошкой и замороженными кабачками. Овощное пюре на завтрак, обед и ужин, а также ботинки, которые стали малы еще прошлой весной, а тебе в них хромать до зимы.

Но Алеша парил над этим миром без тяжести забот на плечах и вряд ли мог понять терзания людей, чьи родственники не закрывали твои счета.

И эта легкость вызывала во мне зависть и желание воспарить тоже.

Ведь можно жить, наверное, не переживая из-за денежных проблем.

То есть я так думаю. Ни разу не пробовала.

– В самые ближайшие дни тебе надо обсудить с Антоном финансы, – быстро сказала Лиза и чуть-чуть покраснела. Второй раз при упоминании этого имени. – Мне жизненно необходимо повысить алименты на двадцать процентов.

– А мне нужна беговая дорожка, – с капризной задумчивостью протянул Алеша. – Актер моего уровня должен быть в безупречной форме.

– Мне надо обсудить с Антоном финансы? – повторила я, все еще не понимая.

– Ну разумеется, – кивнула Лиза. – Этими вопросами всегда занимались Алешины жены.

– А… – Я встала и выпила остатки несбежавшего кофе прямо из турки.

Так алкоголики припадают к бутылке в минуты замешательства.

Я собиралась избегать Антона всеми способами, а не тащиться к нему, чтобы просить денег для своего мужа и его детей.

Более унизительной позиции и не представить.

Но ведь Алеша – тонкая душевная организация – не мог заниматься такими низменными делами.

Он любимец Мельпомены, а не какой-то там торгаш.

– А ты сама не можешь обсудить свои алименты? – спросила у Лизы.

– А он со мной не разговаривает. – И она вновь вспыхнула пронзительно-алым загадочным заревом.

– Лиза обокрала Тоху, – засмеялся Алеша с таким благожелательным видом, будто речь шла о невинной шалости.

– Неправда, – возразила та оскорбленно.

– А вот и правда.

– Я только пыталась его обокрасть, – досадливо поправилась Лиза. – Меня поймали за руку и выгнали взашей. Я работала на Антона какое-то время.

– И он продолжает тебе платить?

– Не мне, а своей племяннице!

Что ж, эта семейка оказалась не извращенцами.

Нормальные такие жулики и эгоисты.

Самые обычные люди.

Глава 4

Идея купить цветы посетила меня глухой ночью.

Алеша уже спал, а я крутилась как уж на сковородке, представляя себе завтрашний день.

Как можно прийти к мужчине, чтобы просить денег?

В ночных грезах мечталось о том, как я гордо откажусь от всего небрежным взмахом руки. «Ах, оставьте, – сказала бы я Антону, – я в состоянии сама позаботиться о своей семье», – после чего ушла бы с прямой спиной в закат. А он бы восхищенно смотрел мне вслед, и в душе его зарождалось бы нечто трогательное, нежное, хрупкое…

Разумеется, потом я надрывалась бы на пяти работах, выбивалась из сил, чтобы в один прекрасный день Антон застал бы меня на стройке с лопатой в руках и ужаснулся тем испытаниям, которые я так мужественно и стойко преодолевала. Он бы бросился ко мне, подхватил на руки (тут я непременно обязана была лишиться чувств от голода и изнеможения), укрыл своим пальто и осыпал бы всеми милостями мира…

Серия корейской дорамы про чеболя и пастушку, которую я с таким упоением показывала самой себе, вот-вот грозила пролиться сладкими восторженными слезами, когда Алеша всхрапнул как-то особенно неприятно, я подпрыгнула, возвращаясь к реальности, села в кровати – и тут увидела себя завтрашнюю: в невинном платье с рюшечками и букетом в руках.

Подходящее платье, лиричное, сиреневое, с кружевными воланами у меня было.

А букет предстояло добыть.

Как вы думаете, какие цветы больше всего подходят явлению бедной родственницы?

Я растерянно стояла в магазине уже почти полчаса и никак не могла отыскать ответ на этот вопрос. Очевидно, нужно было еще учитывать специфику бизнеса моего визави: ничего трагичного вроде белых калл, традиционного вроде красных гвоздик и торжественного вроде алых роз.

Словом, никакого намека на похороны.

Букет должен быть жизнерадостным, как щеночек, виляющий хвостиком.

Чтобы Антон, увидев меня, сразу понял: к нему пожаловала вовсе не меркантильная расчетливая зануда по каким-то там денежным делам, а посол доброй воли, радеющая исключительно о благе семьи.

Послица.

Нет, не спрашивайте меня, почему было так важно произвести милое впечатление. Я все еще не собиралась иметь ничего общего с моим деверем.

Но…

На самый всякий случай (так говорит заядлый курильщик, отвыкающий от сигарет и ныкающий за подклад рюкзака последнюю пачку) – так вот, на самый всякий случай стоило презентовать себя получше.

Вдруг судьба окажется упрямее меня?

В моем кармане лежал список аргументов от бледной Лизы: пять причин, почему ей требовалось повышение алиментов, а старшему сыну Олегу – понижение. Спойлер: потому что он уже взрослый. Мои неуклюжие предположения, что студенты тоже люди и нуждаются в еде, не нашли у Лизы никакого отклика.

Обидно, в общем, получилось – у божественно прекрасной примы Риммы Викторовны и обаятельного Алеши родился весьма неказистый сын. Это я истинно вам говорю, без всякого оценочного суждения.

Факт есть факт: мальчик Олег, второкурсник экономического факультета, был круглощеким колобком, которому в любой романтической истории досталась бы роль комедийного друга, не более того.

И теперь мне предстояло вырвать у него кусок хлеба и отдать его младшей сестре.

Оу, я же теперь злая мачеха, – осенило меня. Оу, возможно, вместо цветов мне стоило припасти наливное яблочко.

Но я купила очаровательный букетик из крокусов и ярких фрезий.

Наверное, в похоронном бюро редко встретишь человека столь же одухотворенно-восторженного, как я.

Стоит только начать придуриваться, так сложно остановиться.

По крайней мере строгие клерки провожали меня осуждающими взглядами – буйные черные кудри, яркая розовая помада, воздушное платьице, пестрый букетик.

То ли просительница, а то ли видение.

Явно намереваясь куда-то мчаться и что-то решать, Антон рывком открыл дверь и резко притормозил.

– Мирослава?

– Привет. – Я неловко протянула ему фрезии и крокусы.

Антон ужасно удивился.

Мужчинам по какой-то причине редко дарят цветы. Не знаю, почему так вышло, но мой вам совет: хотите поставить мужчину в тупик – вручите ему букетик.

– Лехины жены становятся все затейливее, – пробормотал Антон себе под нос, сунул цветы подмышку и отступил обратно. – Прошу, – широким жестом пригласил он.

У него был строгий, даже безликий кабинет в духе чиновника среднего пошиба. Шоурум с гробами выглядел куда презентабельнее этой комнатушки, чьи окна выходили на кирпичную стену.

– Я без предупреждения, – произнесла, разочарованно оглядываясь по сторонам, – забежала на минутку по-родственному.

Кабинет казался таким же фальшивым, как и его хозяин.

Будто просто прикидывался чем-то незаметным, но стоит поскрести по дешевым панелям, можно обнаружить редкие породы дерева.

Едва удержавшись от того, чтобы начать простукивать стены, я пристроилась на скромный стул с кожзамовым сиденьем и уставилась на Антона.

Записка с аргументами Лизы прожигала дыру в кармане.

– Сколько? – спросил Антон, даже не прикидываясь радушным хозяином.

– Спасибо, – прощебетала я, – что предложил. От кофе, пожалуй, не откажусь. И хорошо бы с конфеткой.

– С конфеткой, – повторил Антон несколько обескураженно. – Ну конечно же.

И принялся кому-то звонить, требуя напитки.

Букет так и торчал в его подмышке, но отчего-то это не было смешно.

Это было, если хотите, устрашающе.

Как будто хищник вздумал прикинуться травоядным, но зубы у него уже нетерпеливо пощелкивали.

– Гольфы забыла, – перестав терзать интерком, небрежно заметил он.

– А? – пришла моя очередь удивляться.

– Милое платьице, цветы, кудряшки, конфетки. Еще бы гольфики – и образ Лолиты-переростка был бы более полным.

Лолита-переросток!

Стало так обидно, что на несколько минут я почти забыла о своем возрасте – полновесный тридцатник на носу.

Все дело в том, что я слишком чернявая. Блондинки выглядят легковеснее, им больше сходит с рук.

Будь мои кудряшки золотистыми, а глаза голубыми – ему бы и в голову не пришло рассуждать о всяких дурацких гольфах. Он бы просто любовался персиками моих губ и озерами моих глаз.

Что и говорить: вечно приходится делать лимонад из лимонов, и хоть бы раз получилось малиновое варенье, например.

– Теперь ты будешь надо мной глумиться, потому что я нахожусь в постыдном и унизительном положении попрошайки? – уныло уточнила, разглядывая бесполезные кружева моего подола.

Он хмыкнул и уселся на стол, небрежно бросив цветы на документы.

– Удивительно, но ты первая из Лехиных жен, кто заговорил о стыде. Прежние все больше напирали на то, сколько я ему должен.

– А ты должен? Я бы тоже напирала, но не знаю, о чем именно мы сейчас говорим.

В кабинет вошел грузный мужик в синем рабочем комбинезоне и грохнул на стол огромные кружки с кофе.

Некоторое время мы все завороженно смотрели, как раскачивается кипяток, гадая, выплеснется он наружу или обойдется.

Обошлось.

Мужик вздохнул с явным сожалением и так же молча вышел.

– Кто это? – спросила я ошарашенно. – Он же не копает могилы, в перерывах исполняя обязанности твоей секретарши?

Антон перегнулся через стол, открыл верхний ящик, достал оттуда наполовину съеденную шоколадку и протянул мне.

– Конфет нет, прости, – сказал с улыбкой. – А Мишка… он просто сотрудник, не думай слишком много.

Я вздохнула.

Вот зачем этот человек улыбается, когда прекрасно видно, что ему вовсе не хочется этого делать?

– Не думать я могу, – согласилась, – это гораздо приятнее, чем думать.

– Какое счастливое умение, – иронично заметил Антон.

Шоколад был пористым, горьким, безо всяких приятных добавок вроде орехов или хотя бы изюма.

Люди, которые покупают такой шоколад, вряд ли умеют по-настоящему радоваться жизни, я давно это заметила. Зато твердо стоят на ногах и точно знают, чего хотят.

И нет, я не гадаю по шоколадкам, хотя могла бы.

– Значит, Леха перестал рассказывать всем девицам подряд, что был мне вместо родителей, что всю свою юность потратил на такого сложного подростка, как я? – задумчиво спросил Антон. – Недоедал, недосыпал, но поставил младшего брата на ноги?

– Серьезно?

Это было неожиданно. Алеша не казался человеком, который способен недоедать и недосыпать.

– Это он последние пятнадцать лет такой… сибаритствующий, – проницательно объяснил Антон, не спуская с меня глаз. – А до того был вполне себе и матерью мне, и отцом… Так сколько хочет Лиза?

Я сомнамбулически протянула ему записку с аргументами.

Шоколад был горьким, а кофе – сладким. Неправильное сочетание наоборот.

Антон тоже был неправильным наоборот: пока все люди пытались казаться лучше, чем они были, он пытался казаться хуже.

Зачем?

– Все понятно, – деловито проговорил Антон и сунул записку в карман. – Теперь поговорим о тебе, Мирослава. Какой у тебя доход? Ты планируешь детей? Сколько?

– Пятерых, – ответила без промедления. – Трех девочек и двух мальчиков. Правда, не от Алеши, от другого мужа.

– Какого другого? – не понял он.

– Второго другого, – объяснила я. – Алеша мой тестовый муж, я вышла за него замуж для опыта. По любви я собираюсь выскочить потом за нового мужчину, может, даже за тебя, жизнь ведь такая вся внезапная.

Он закашлялся и кашлял так долго, что я успела выдуть добрую половину огромнейшей кружки кофе.

– Любопытно, – наконец обронил Антон. – А Леха знает о твоих планах?

– Я ему наверняка что-то такое говорила. Почти уверена, но это не точно. В любом случае я вряд ли приду к тебе за алиментами на моих пятерых детей, так что смело вычеркивай меня из списка людей, на которых надо настраивать автоплатежи. Мой бизнес в последнее время процветает.

– И что же это за бизнес? – спросил Антон, почти вернувшийся к первоначальной невозмутимости.

– Потомственная гадалка Мирослава Видящая, – представилась я скороговоркой, – расклады на судьбу, любовь и деньги. Онлайн и офлайн. Скидка десять процентов на каждый пятый расклад. Составление натальных карт и астрологические прогнозы.

Выдохшись, я снова сделала глоток кофе.

– Что? – после долгой, какой-то звенящей паузы спросил Антон. – Это вообще законно?

– В приложении «Мой налог» мой вид деятельности указан как «прочее».

Он снова надолго замолчал, переваривая услышанное.

Возможно, на полном серьезе прикидывал, что указано в моей медицинской справке.

– Карты, – осенило Антона внезапно, – скамейка, загс!

– Бинго, шайба, бито, гол! – в тон ему воскликнула я и, кажется, снова пошатнула душевное равновесие собеседника. Требовалось как-то компенсировать нанесенный ущерб.

– Хочешь шаурмы? – предложила голосом человека, способного достать звезду с неба.

– А у тебя что, с собой? – осторожно спросил он, вроде бы готовый почти ко всему.

Да, огорченно подумала я, принести с собой еду было бы куда практичнее крокусов.

– С собой ничего нет, – преувеличенно бодро прощебетала, – зато я знаю место, где подают отличную шаурму, и совсем рядом.

– Совсем рядом здесь только блошиный рынок, кладбище и горстка старых развалюх, которые давно пора снести.

– Точно, – закивала я, – и отличная шаурма.

Некоторое время Антон задумчиво пил кофе, словно решая про себя какую-то мегасложную задачу.

Терпеть не могу, когда люди так поступают.

Ты говоришь о самой простой вещи в мире – о еде, а они в ответ хмурят брови с таким видом, будто собираются запускать ракету в космос и никак не могут решить, с какой стороны присобачить для нее стартер.

Я неодобрительно таращилась на него всю эту длинную неловкую паузу.

Вот бы роста ему повыше, брови погуще, подбородок порешительнее. Тут, конечно, придется допиливать напильником: первым делом изменить прическу, сделать ее покороче. Слишком много волос для слишком ранней седины.

– Не нравлюсь? – вдруг спросил он. – Ты смотришь на меня, как придирчивая буфетчица на осетрину второй свежести.

– Какой у тебя рост? – уточнила озабоченно.

– Я ниже брата на восемь сантиметров, – огрызнулся Антон с нежданной свирепостью. – Моложе на пятнадцать лет. И уж точно не награжден никакими талантами. Еще какие-то вопросы?

– Полно, – охотно откликнулась я.

Меня так восхитила его резкость, что и словами не передать.

Наконец-то хоть что-то настоящее, правдивое, искреннее.

– Я так тебя понимаю, – воскликнула и, повинуясь порыву, схватила его за руку. – Алеша так ярко сияет, что порой я дышать забываю, когда на него смотрю.

– Что, – отрывисто спросил Антон, – по-твоему, ты сейчас делаешь?

Должно быть, на моем лице отразилось непонимание, потому что он выразительно опустил взгляд, указывая на наши руки.

Это ведь очень социально, правда? Человек вываливает на тебя свои детские комплексы, а ты – ангельская душа – демонстрируешь, что разделяешь его чувства.

– Приходишь с цветами и кудряшками, зовешь на обед, распиваешь тут кофе, хлопаешь ресницами… Мирослава, ты хочешь поссорить меня с братом?

Взревели тромбоны, и мальчики-пажи, сбиваясь с ног, выкатили к моим хрустальным туфелькам алые ковровые дорожки.

На правую ступить – правду сказать. Про карты и наше грядущее прелюбодеяние.

На левую ступить – промолчать и выставить себя бестолковой кокеткой.

Что, Мирослава, выберешь ты?

Глава 5

– Мирослава, ты хочешь поссорить меня с братом?

Я несколько секунд молчала, суматошно отыскивая ответ на этот вопрос.

«Разумеется нет, – вот что прозвучало бы логично в столь щекотливой ситуации, – как ты мог такое подумать».

Но однажды может настать день, когда я стану той самой Еленой, рассорившей несколько царств.

Получается, что мой правильный ответ был бы враньем. А честный – неправильным. Ох ты ж ползучий порей, экая неприятная дилемма!

Поэтому я взмолилась:

– Подожди минуточку! – и торопливо закопошилась в сумочке, висящей через плечо. Она была небольшой, из мягкой кожи, но почему-то у меня никак не получалось достать шелковый мешочек с картами.

– Ты серьезно? – спросил Антон со смесью раздражения и любопытства.

– Это быстро, – пояснила я и наконец ощутила надежное тепло колоды в руках.

Сразу стало спокойнее, так верующие находят поддержку в четках.

Многие мои коллеги любят рассуждать о том, как войти в практику, как открыть энергетический поток, как настроиться на диалог с картами.

Я такой ерундой никогда не занималась. Мои колоды всегда отзывались мгновенно и охотно и вели себя невероятно общительно.

– Хочешь сказать, что это не просто бизнес? – хмуро уточнил Антон. – Что ты веришь… в раскрашенные картинки?

Я ответила не сразу – закрыв глаза, перебирала карты, вылавливая ту, которая даст мне полезный совет сейчас.

И вот оно, легкое покалывание в кончиках пальцев, и вот она, нужная мне карта.

Я посмотрела вниз.

Перевернутый Паж Мечей.

Еще не король, стоявший сейчас передо мной с самым хмурым видом, еще не рыцарь, всего лишь паж.

Не болтай слишком много – вот к чему призывала эта карта. Держи свои секреты при себе.

– И что теперь? – насмешливо спросил Антон.

– Мне пора, – благочинно сообщила я, вставая.

– Молоко на плите убегает?

– Вдруг вспомнила, что у меня медовый месяц.

К чести Антона, он не стал язвить в сторону старшего брата. Никаких шуток о том, что с таким престарелым мужем немудрено забыть про послесвадебные удовольствия. Только спросил довольно равнодушно:

– А как же моя шаурма?

– Угостишь меня в следующий раз, – рассеянно ответила я, отступая к двери.

«Не болтай» – очень сложное для меня действие.

Проще было сбежать, нежели заткнуть фонтан моего красноречия.

* * *

– Новая работа улучшит ваше финансовое положение, но изрядно пошатнет ваше психическое равновесие…

Моя постоянная клиентка София внимала серьезно и напряженно.

Я любила людей вроде нее – беспокойных и мнительных, сомневающихся в собственных решениях.

Я сама была такой.

Под красным бархатом на рабочем предсказательном столике лежал билет, который лишил меня сна и покоя.

Воспользоваться им?

Не воспользоваться?

В этот раз я не спешила советоваться с картами, поскольку не была готова ни к «да», ни к «нет».

С одной стороны, если я не пойду на этот концерт, то когда еще увижу свою мать?

С другой – хочу ли я ее видеть хоть когда-нибудь?

– Особенно будьте осторожны со своим начальником, человек он мстительный и обидчивый…

Я говорила, не задумываясь, следуя за картами, их положением и комбинациями. Это было привычным и приятным занятием. Во время работы я обычно отключалась от всех своих дел, погружаясь в чужие события и эмоции.

Но конверт лежал под бархатом и как будто призывал меня тонким мультяшным голосом: «Посмотри на меня, посмотри! Воспользуйся мной, воспользуйся! Я был создан для того, чтобы мою контрольную полосу оторвали безжалостно и быстро, а не для того, чтобы состариться безо всякого толка под красным бархатом».

– Мирослава, – позвала София, явно испугавшись моего молчания. – Говорите как есть, не щадите меня!

Ах да.

Я снова взглянула на расклад.

Сплошь младшие арканы – суета сует.

Люди все время ждут каких-то потрясающих перемен. Чтобы жизнь стала вдруг захватывающей и необыкновенной. Но правда в том, что большинство наших дней протекают скучно и обыденно, а предсказывать что-то надо.

Обычно это было легко, но сегодня я с нетерпением ждала, когда София уже уйдет, к счастью, после нее клиентов не намечалось.

В открытые окна нетерпеливо заглядывал ласковый летний ветер, подгоняя меня скорее выйти гулять. «Подожди еще немного, милый», – беззвучно попросила его и вернулась к многострадальной Софии.

– О, а тут у нас приятный сюрприз, – прочирикала я и ласково улыбнулась.

Еще десять минут, и клиентка наконец ушла в глубокой задумчивости, а я с облегчением закрыла за ней калитку.

Все.

Хватит с меня сегодня разговоров.

Тут я, признаюсь вам с некой неловкостью, испуганно оглянулась.

Не вылетел ли за мной злополучный билет?

И зачем только я его купила?

В саду буйствовали пионы, гнали бутоны розы, отцветали тюльпаны.

Секатор и садовые перчатки ждали меня на деревянном верстаке, и работа в саду была отличным способом выкинуть из головы всякие глупости.

Бабушка всегда говорила: «Займи чем-нибудь руки, и тогда мозг сам отвалится». Все мои беды, говорила она, от того, что я слишком много думаю.

Но секатор не успел отсечь всякие мрачности – у меня зазвонил телефон.

Кто говорит? Муж! Откуда? Я сама за него вышла.

Боже, иногда я так удивлялась своему новому семейному статусу, что замирала, глядя на экран.

Алеша? Какой Алеша?

Наша семейная жизнь четко делилась на те дни, которые я жила вместе с ним в центре, и на те, когда я возвращалась в свой дом на окраине и напрочь забывала про Алешу.

– Да, дорогой? – спросила я, сообразив, что к чему.

– Милая, – сказал он быстро.

Фоном слышалась невнятная многоголосица. Наверное, Алеша был в театре.

Помимо занятости в спектаклях он вел еще несколько актерских курсов – как для студентов, так и для ищущих себя взрослых. Собственно, на этих курсах мы и познакомились. Но я пошла туда вовсе не для того, чтобы раскрепоститься или что-то такое, а следуя за своим кумиром.

Ну что вы на меня так смотрите?

Я была одной из тех дурочек, что без памяти очаровалась сценическим образом Алеши. Частое явление, между прочим. Где бы он еще нашел себе столько жен.

– Слушай, – деловым голосом неумелого руководителя заговорил мой муж. Так он говорил всегда, когда пытался убедить меня, что не умеет пользоваться стиралкой, а глажка – вообще не мужское занятие. Получалось у него с переменным успехом. – Ты не могла бы дойти до Тохи, тебе же там рядом совсем?

– До похоронного бюро? – уточнила я уныло, хотя и так было понятно, что до него, родимого.

Мы не виделись с моим будущим прегрешением несколько недель, и, надо сказать, за это время я почти убедила себя, что карты преувеличили масштаб трагедии.

– Ну да. – Алешин голос стал совсем-совсем деловым. Чисто директор гастронома, диктующий распоряжения своему завхозу. – Попроси его прислать в театр гроб, да поприличнее.

– Ой, – испугалась я, – кто-то умер?

– Котик, – теперь в моем мобильнике журчала снисходительность, – даже если бы да, разве мы сами бы упаковывали? На это есть специально обученные Тохины мастера. Нам для постановки, само собой.

Я вспомнила сухонькую старушку, отвечающую за реквизит. Глазками хлоп-хлоп, ножками в круглогодичных валенках – топ-топ. Очаровательное интеллигентное создание, подчинившее себе весь театр. Артисты колотили для нее бутафорскую мебель, а постановщики раскрашивали задники.

Она находилась в системной оппозиции с художником, вечно пьяным детиной, чей талант был погублен завистниками.

– Почему я? – в моем голосе была обреченность.

Можно было отказать Алеше, запросто.

Но старушке в валенках? Да что же, у меня сердца нету?

– А меня Тоха уже послал, – с некоторой гордостью сообщил Алеша. – Сказал, что гроб – это солидное дорогое изделие, которое мы обязательно испортим. И вообще. Кто захочет в нем лежать после театральных?

– И я призвана его переубедить? Как? – кротко спросила, не представляя себе внятных аргументов.

Что делают нормальные женщины, когда пытаются добиться чего-то от чужих мужчин?

Надо чирикать и декольте – вот и все, что приходило на ум.

– Ну котик, – Алеша добавил сахара в голос, – ты у меня бываешь такой надоедливой. Утоми его.

Ах ты трухлявый пенек!

Да я самая ненадоедливая женщина в мире.

Я так ловко лавирую между двумя домами, что нередко сама по себе скучаю!

– А я схожу с тобой на концерт, – подлил елея Алеша, – в качестве моральной поддержки.

Что ж, мой муж знал, чем меня подкупить.

– Ну я попробую… но не знаю…

– Люблю тебя. – И в трубке раздались радостные гудки.

Понятия не имею, как они это делают, но я вам клянусь: эти коварные гудки то и дело меняют свои интонации.

По утрам они тянутся сонно, по выходным – лениво, а сейчас они практически отбивали задорное «хо-хо».

Я с сожалением посмотрела на секатор, раздумывая, не взять ли его с собой в качестве запасного довода.

Ну вдруг я надоедаю людям не так эффективно, как мой муж считает? Вдруг Алеша переоценил мои таланты?

А потом тяжело вздохнула и пошла переодеваться.

Нужно же было соответствовать традиционному образу попрошайки.

И в этот раз строгие менеджеры похоронного агентства взирали на меня с осуждением.

Цокали каблуки по черному граниту.

Красный – это мой цвет.

Он идет жгучим брюнеткам сам по себе, а еще я всегда представляла себя в этом платье Кармен, а она была той еще оторвой, слышали об этом? Особенно легко было вообразить себя знойной испанской красоткой, которую убивает ревнивый любовник, сейчас. Алеша бросился бы ко мне, умоляя и угрожая, а я бы гордо швырнула ему кольцо. И он бы зарезал меня, конечно, красиво зарезал, и я бы долго и страстно истекала кровью на руках у Антона, и шумела бы вокруг толпа, и ревели бы быки…

– Мирослава?

Ах да.

Я застыла в коридоре, невидящим взглядом уставившись в стену, да так и не дошла до кабинета Антона. Зато он вышел меня искать – наверное, строгие менеджеры наябедничали, что опять пришла та яркая тетка и снова с цветами. Правда, на этот раз в волосах.

Ну а где вы видели Кармен без алой розы в черных локонах? У меня был малиновый пион – ибо розы пока не расцвели, – который так и норовил отвалиться, но я его прибила намертво. Зря, что ли, срезала.

– Привет, – прочирикала я, отгоняя видения о моей трагической смерти, и выпятила грудь. – Красный – очень раздражающий цвет, верно?

Он снова растерялся, не зная, напрашиваюсь ли я на комплимент или чего вообще от него ожидаю. Вряд ли ему пришло в голову, что просто начала надоедать ему прям с порога.

– Тебе идет, – вежливо сообщил Антон. – А гроб не дам, так Лехе и скажи.

– Так и скажу, – заверила я преданно, широко улыбнулась, искренне надеясь, что на зубах не осталась пронзительно-кровавая помада. – Отличный вечер для стейка с кровью и терпкого красного вина. Полагаю, испанского. Ты танцуешь фламенко?

Не знаю, что с этим человеком, честно вам скажу.

Может, последствия сотрясения или родовой травмы?

Он то и дело застывал, подолгу глядя на меня.

Как двоечник на сложную задачу по физике.

– Никакого вина, – наконец объявил Антон. – Я же обещал, – тут он тонко улыбнулся, выбрасывая в воздух невидимую, но легко читаемую табличку «сарказм». Это было хорошо. Не люблю людей, которые язвят незаметно. – Я же обещал угостить тебя шаурмой.

Ах вот к чему эта табличка. Ничего он не обещал, я сама предложила.

Может, муж мой и прав и я специалист по надоеданию.

Топ-менеджер.

– Экономишь на свежей родственнице? Могу тебя понять. Вкладываться в Алешиных жен мало смысла – уж больно шустро мы сменяемся. Ладно, пиво и шаурма – это не мясо и вино, конечно, но что поделать. Гроб-то нужно как-то выклянчить.

– Как? – ровно с моими кроткими интонациями задал Антон тот же вопрос, который я задавала Алеше раньше.

– Пиявочным методом, – ответила я глубокомысленно. – Пойдем, по дороге расскажу. Тебе не понравится.

Глава 6

– Мирослава, – спросил Антон, когда мы длинным непарадным коридором направлялись к служебному выходу, – а ты часто собираешься здесь появляться?

Я шла перед ним и…

Я вот сейчас скажу как, а вы сочтете меня легкомысленной девицей, если уже не сочли. Бабушка говорила, людей хлебом не корми, а дай посудачить.

Что ж, судачьте на здоровье: я плыла прямо перед Антоном, плавно покачивая бедрами.

Не то чтобы у меня были какие-то выдающиеся бедра и я спешила поделиться ими с миром.

И не то чтобы я боролась за свою профессиональную честь – сказали карты, что быть роковой страсти, так извольте, милый Антоша, соблазняйте меня быстрее.

Просто в этом платье невозможно ходить просто так. Оно не для этого было предназначено, понимаете?

Назвался груздем, полезай в кузов… и всякое такое.

А что там спросил Антон? Как часто я собираюсь появляться в его похоронном бюро?

Вообще не собираюсь. Но к чему человека так сильно радовать, вдруг у него сердце слабое?

– Каждый день, а что? – отозвалась я рассеянно, размышляя, не слишком ли широка амплитуда у моего покачивания и не пора ли уже вспомнить о девичьей гордости.

– Мирослава, пойми меня правильно, – в его голосе явно прорезались маета и страдания, – ты, безусловно, радуешь взгляд, но у нас тут как бы… дресс-код. Это же юдоль печали, храм скорби, место, где яркие цвета не приветствуются в принципе, а уж красный – тем более.

От возмущения я сбилась с шага и так резко обернулась, что мы едва не стукнулись лбами. Антон отскочил назад с прытью, явственно доказывающей – ему и раньше доводилось оскорблять женщин в их лучших чувствах.

Платье мое пришлось не ко двору! Карменовское! Он что, издевается?

– Разве люди все еще приходят за гробами сами? Я думала, их у похоронных агентов по каталогу выбирают.

– Всякое бывает. У нас по конторе гуляет история о том, как одна девица вообще забралась в гроб, чтобы лично проверить, удобно ли в нем будет ее усопшей бабушке. Правда, это давно было.

– Да не так уж и давно, – возразила я отстраненно, – восемь лет в октябре будет.

– А? – Он снова завис, уставившись на меня с видом папуаса, впервые увидевшего фонарик.

– Я поняла тебя, Антон, – проговорила смиренно, для пущего эффекта опуская глаза долу, – только черный, только хардкор.

У него была строгая белая рубашка, узкий темный галстук, старомодный костюм. Гробовщик при исполнении.

– Спасибо, – проговорил он с чувством и спросил осторожно: – А про каждый день ты же пошутила?

– Я? Да у меня вообще нет чувства юмора. Я все смешное с детства ненавижу, – и сама же поморщилась от девчоночьей обиды, злой струной зазвеневшей в моем голосе.

В ушах громыхнул смех в зале, а ноздри защекотал запах успокоительных капель бабушки.

– А я с детства ненавижу халву, – совершенно неожиданно и очень серьезно ответил Антон. – Она к зубам липнет.

– Спасибо, что поделился, – важно кивнула я и все-таки продолжила свой путь дальше.

Влево. Вправо. Влево. Вправо.

Гамлет Иванович, бог шаурмы нашего рынка, встретил меня с распростертыми объятиями.

– Славушка, девочка, – бархатно замироточил он, – красавица моя жгучая, ягодка моя сладкая, ласточка моя вороная, проголодалась, милая?

Я охотно расцеловала его в обе щеки.

Здесь, в пропахшей луком и пряностями кафешке, прошла половина моего детства. Бабушка оставляла меня с Гамлетом Ивановичем, когда ей требовалось отлучиться по делам, я ревела над его сладостями, когда меня дразнили в школе, и с ним же мы проводили бабушку в последний путь, намертво сцепившись ладонями.

У них был какой-то невозможный куртуазный роман: он угощал ее виноградом, а бабушка его – помидорами со своего огорода. По утрам они подолгу пили кофе из крохотных чашечек и курили длинные ароматные сигареты, по воскресеньям он приходил к нам на пироги.

– Это, стало быть, – Гамлет Иванович сграбастал Антона в могучие объятия, – твой муж?

Он дулся на меня целую неделю из-за того, что я не позвала его на бракосочетание с Алешей. Напрасно я убеждала его, что это тестовая свадьба, первая, не стоит преувеличивать ее значимость. В итоге клятвенно пообещала, что в следующий раз Гамлет Иванович обязательно станет моим посаженым отцом. На том мы и примирились, выпив домашнего терпкого вина и закусив его мандаринами.

– Его брат. – Антон, не готовый к столь радушному приему, ужом вывернулся из южного гостеприимства и огляделся.

– Тоже хорошо, – пророкотал Гамлет Иванович, чмокнул меня в макушку и скрылся за ширмой, спеша побыстрее накормить свою ягодку и ласточку.

Кафешка была пластиково-дешевая, зато чистая и очень яркая. Гамлет Иванович был космополитом, и позолоченные статуэтки будды соседствовали с индийскими слонами, дагестанские ковры конкурировали за внимание с армянскими пейзажами.

– Любопытно, – пробормотал Антон и неуклюже опустился в кресло, утонув в подушках. – А где меню?

– На улице. На вывеске. Шаурма, шашлык, пиво – так там написано.

Я фигурно изогнулась на своем стуле, мимолетно проверив, не потеряла ли пион по дороге сюда. В кафешке были только двое работяг, погрузившихся в политические споры под пиво, и официантка подмигнула мне, не отвлекаясь от сериала в своем телефоне.

– А вот, – я указала на большой, но, увы, неумело нарисованный портрет, который некоторые недоброжелатели даже именовали мазней, – изволь познакомиться. Моя бабуля.

Антон внимательно посмотрел на изображение смуглой женщины со смахивающим на баклажан носом и такими густыми бровями, что казалось, будто они вот-вот захватят мир. Гамлет Иванович сотворил сие произведение антиискусства в приступе тоски, и я очень уважала это стихийное проявление чувств.

– А где дедуля? – спросил Антон.

– Почил до моего рождения. В нашей семье первые мужья особо не задерживаются. Кто в могилу, а кто в бега. Поэтому мы их подолгу при себе не держим. Из милосердия.

– И какой срок ты отмерила Лехе? Как карты лягут?

«А это, милый, может зависеть от тебя», – едва не ляпнула я.

Но перевернутый Паж Мечей советовал держать язык за зубами, и приходилось то и дело одергивать себя.

– Как карты лягут, – легко согласилась я.

Пришел Гамлет Иванович с фруктами и кофе.

– Брат супруга нашей Славушки – мой брат, – торжественно провозгласил он.

Антон новому члену семьи, кажется, не слишком обрадовался и ответил неуверенной и фальшивой вымученной улыбкой. Гамлет Иванович посмотрел на него огорченно, но не стал настаивать на дальнейших братаниях и снова скрылся за японской ширмой.

– Это твой родственник? – спросил Антон.

О да, нас, мордву, от армян просто не отличить. Один народ!

– Сосед. Я живу на улочке за рынком, тут семь минут на каблуках.

– Серьезно? И Леха согласился переехать в такую глушь?

– Неа. Я живу то там, то сям.

– Очень мудро с твоей стороны принимать Леху порционно. В больших дозировках он крайне утомителен.

– Дело не в Алеше, – объяснила я, жмурясь от сладости инжира. – Просто я до беспамятства люблю наш с бабушкой дом. Там у меня сад. Не представляю, как можно все бросить и уехать в квартиру. А Алеше от меня неудобно добираться до театра.

– Потому что его величество слишком ленив, чтобы получить права и сесть за руль.

– Он невозможно талантлив, разве это не чудо?

– Чудо, что все его женщины с готовностью бросаются решать все его проблемы. Ты примчалась ко мне, потому что Лешеньке понадобился гроб, разве это нормально?

– Зависть – плохое чувство, черное. – Я сгладила резкость мягкой улыбкой. – Они ставят «Вия», вот как обойтись без гроба, скажи мне?

Антон был равнодушен и к моим резкостям, и к улыбкам. Он пил кофе, глазел на бабушкин портрет, и было совершенно непонятно, что за мысли бродят в его голове.

Ужасно неприятно, что нет никаких подсказок. Только представьте, как было бы удобно всем жить, если бы наши мысли выскакивали всплывающими строчками над бровями.

– Так он еще и летать будет? Точно не дам, расколошматят к чертям.

– А что, ты собирался его продать после того, как спектакль уйдет из репертуара? Возможно, даже с наценкой: гроб, который выступал в театре! Разумеется, быть похороненным в нем должно быть дороже.

– Мирослава, если Лехе понадобился гроб, пусть покупает. Так и быть, сделаю по-братски скидку в десять процентов.

– Какая щедрость! – Я преувеличенно восторженно округлила глаза. – Лично Алеше гроб, к счастью, пока без надобности. Это дань искусству, понимаешь?

– Понимаю. Но гроб не дам.

Я загрустила. Кажется, наш разговор никак не желал складываться.

– Мезевок аш тият, – вздохнула я и перевела с мокшанского, пока Антон не решил, что я перешла на тарологические проклятия: – Что ж, ничего не поделаешь. На нет и суда нет. Как хочешь, милый Антоша, а я-то в тебя так верила! И Алеше всегда говорила, как сильно повезло ему с братом.

Он перевел взгляд с портрета на меня и рассмеялся.

– Ну, Мирослава, – сказал с укоризной, – даже моя племянница Арина куда ловчее манипулирует людьми. А ей всего девять!

– Да, – согласилась я охотно, – с манипуляциями у меня выходит не очень. Особенно не очень – с тобой. Учитывая все, что между нами будет.

– Что между нами будет? – кисло спросил он. – Опять твои гадательные глупости?

– А вот не скажу! И ничего не глупости! Впрочем, тебе еще предстоит смириться со мной и твоей судьбой.

– Боже мой! – Антон явно пришел в раздражение, но, к счастью, появился Гамлет Иванович и принялся расставлять тарелки.

Я сглотнула.

Конечно, был шашлык, разве можно иначе.

Были рулетики из баклажанов, ека с зеленью и сыром и разноцветные шарики пхали, которые я обожала.

Гамлет Иванович бестрепетно достал из шкафчика бутылку своего вина и рюмки, после чего сел за наш столик.

– Ну, за знакомство, – провозгласил он.

– Я за рулем, – прохладно отозвался Антон.

– А я нет. – Я оживилась.

Гамлет Иванович разлил нам в две смешные пузатые рюмки – почему-то он не любил винных бокалов, – и мы выслушали длинный витиеватый тост о том, что человек без семьи – это виноград без лозы.

Я жадно бросала взгляды на еду и ерзала.

Антон сидел неподвижно. Может, Гамлет Иванович своей витиеватостью вогнал его в анабиоз? Вполне вероятно.

Бабушка всегда говорила решительно: «Ну, будет», а он ей отвечал: «Не дождешься», после чего они наконец чокались.

Я прерывать разглагольствования о виноградных лозах не решалась.

К счастью, все рано или поздно заканчивается, и даже этот тост подошел к завершению. Мы выпили и взялись за приборы.

– Это очень вкусно, – строго сказала я Антону, – ешь.

– Но где шаурма?

– Будет, – пообещал Гамлет Иванович. – Я тебе с собой заверну.

– Гамлет Иванович человек творческий, – пожала я плечами, – он по заказу не готовит. Здесь никогда не знаешь, чем тебя накормят.

– Как можешь ты так говорить, девочка, – разволновался он. – Все приготовлю, что захочешь! Хочет брат твоего мужа шаурмы – будет ему шаурма! Что ты мне гостя огорчаешь!

– Нет-нет, – поспешно сказал Антон, – я просто не ожидал такого роскошного обеда.

– Разве это роскошь! – почти сердито вскричал Гамлет Иванович. – Ты просто не был на обедах моей матушки! Пять видов еки, долма, хоровац, манты с тыквой! Ты никогда не ел досыта, если ни разу не садился за стол моей матушки!

Я с аппетитом лопала шашлык, закусывая лавашом с пхали, и раскаты этого голоса звучали для меня как самая лучшая музыка в мире.

Чайковский с Моцартом заплакали бы, если бы узнали, как мало они стоят по сравнению с этим голосом.

– А как она Славку любила! – продолжал Гамлет Иванович. – Наряжала ее как куклу.

– Моя бабушка не умела ни шить, ни вязать, – закивала я, – но бабушка Ануш из любого махра была способна сшить платье, а из любого клочка шерсти связать шарф. Она и меня всему научила. Это платье я сшила собственными руками.

– Очень выразительное, – вежливо похвалил Антон.

Да, я выросла со стариками в мире теплых пирогов, советов на все случаи жизни и обильных объятий. И в этом мире было очень много любви, еды и сказок.

– К слову о матушках, – Гамлет Иванович посмотрел на меня со значением. – Ты афиши-то видела? Весь рынок ими обклеен.

– Видела и даже купила билеты. У моей мамы гастроли в нашем городе, – поведала я Антону, который внешне не проявлял ни малейшего интереса, но вдруг он втайне сгорал от любопытства.

– Гастроли? – повторил он безучастно. – Ты поэтому в Леху влюбилась? Потому что сама из театральной семьи?

– Моя мама комик. – Это прозвучало так едко и отравленно, что Гамлет Иванович тут же нахмурился. – Стендапер! Женщина у микрофона, которая свою семью превратила в тему для шуток. У бабушки каждый раз сердце прихватывало, когда она слушала ее выступления. Ну можешь представить… – Я вскочила на ноги и, изображая вилкой микрофон, подперла бок одной рукой и затараторила: – Привет, привет, меня зовут Мария Милованова, и я самая старая в нашем проекте. Но надо мной никто не шутит по этому поводу, потому что у меня мать – ведьма. Действительно ведьма, с помелом и котлом. Она смотрит на карты и говорит: «Э, мил-человек, да тебе нужны деньги». Серьезно? Похлопайте те, кому не нужны деньги. Вам? Прям не нужны? Выйдите вон из зала. И я все время спрашиваю ее: «Мам, что же ты не увидела в этих своих картах, что я залечу на первом свидании?» К такому меня надо было начинать готовить заранее. Ну, не знаю… Тренироваться на бананах надевать по три презерватива. У каждого свои фобии. Кто-то боится девочек, вылезающих из колодца. Я боюсь девочек, вылезающих из меня.

– Мирослава, перестань баловаться, – велел Гамлет Иванович печально. – Другой матери у тебя все равно не будет, люби такую, какая есть!

– Полюби меня такой, – пропела я, – полюби меня такой, какая я есть! Эх, хорошее у вас вино вышло, крепенькое.

Он крякнул и снова ушел – наверняка за печеньем и кофе.

А я, притомившись, упала на стул напротив Антона.

– Я собираюсь на ее выступление, – сообщила, поправляя пион и возвращаясь к образу роковой красотки. – Не думаю, что смогу подойти к ней, чтобы поздороваться, но даже кошке разрешено смотреть на короля. Алеша обещал пойти со мной в качестве группы поддержки, если я раздобуду ему гроб.

– А вот и жалостливая история, – резюмировал Антон. – Это уже манипуляция уровня «Олег», моего племянника, которому двадцать.

– И почему ты все меряешь в племянниках?

– Потому что им тоже все время что-то от меня нужно.

– Да фу, – обиделась я, – тоже мне! Сколько стоит твой гроб? Сделаю мужу подарок.

Я тут же представила, как все артисты театра рукоплещут мне как меценату и покровителю муз. Кто знает, возможно, они даже повесят мой портрет в фойе и подпишут: «Человек, без которого постановка „Вия“ не удалась бы»… Вдруг таким незатейливым образом я смогу стать самой лучшей и заботливой женой Алеши? И даже блеск и богичность Риммы Викторовны немножко пооблезут.

– Я подарю тебе его, – проинформировал Антон, – если ты окажешь мне одну небольшую ответную услугу.

Я захохотала.

– Не убивай меня, Иванушка, я тебе еще пригожусь! Поди туда, не знаю куда. Милый мой Антошечка, да мы же прямиком оказались в сказке. Рассказывай быстрее, какой подвиг я должна совершить, чтобы получить свою награду?

Глава 7

Антон молчал так долго и загадочно, что за это время я придумала ровно три вещи, о которых он мог меня попросить.

Во-первых, пион из моих волос, чтобы засушить его, а потом долгие годы вспоминать этот обед со слезами ностальгии на глазах.

Во-вторых, поцелуй. Разве мужчине не полагается пытаться поцеловать девушку при любой возможности? Они же охотники, а мы неприступные крепости. Ну, теоретически.

В-третьих, никогда больше не появляться в его конторе – даже в темных одеждах. Не подумайте, что я очень уж мнительная, но порой мне кажется, что я его нервирую. Совершенно непонятно почему.

Тут только я сообразила, что ничего не знаю о его личной жизни, кроме того, что он платит Алешины алименты и на нашей свадьбе был без жены.

А вдруг он с кем-то встречается? Или живет?

Не то чтобы меня сильно смутил бы подобный расклад – ах, оставьте, я и сама замужем.

Но вдруг Антон никаких женщин, кроме бывших жен своего старшего брата, и не видел? Вдруг он понятия не имеет, что с нами делать.

Или, наоборот, страшный бабник.

Рука сама собой потянулась к сумочке, к колоде, чтобы посмотреть, как там на личном фронте у этого гражданина, как вдруг мое запястье перехватили цепкие пальцы.

Прямо как в корейской дораме!

Не хватало лишь, чтобы из-за ширмы вынырнул знойный красавчик и схватил бы меня за другую руку.

А я стояла бы между ними, хлопая глазками.

Какая прекрасная была бы сцена в декорациях взбесившегося балагана, коим являлся интерьер кафешки Гамлета Ивановича.

– Прости, – неожиданно мягко произнес Антон и разжал пальцы, – мне вдруг показалось, что ты сейчас достанешь карты.

– С чего бы это? – изумилась я с пылом воришки, застигнутого на месте преступления.

– Никогда не гадай на меня, – проговорил он все так же мягко, почти нежно, но это была та самая двуличность, которая поразила меня с первого взгляда. Лезвия под плюшем.

– А? – Я попыталась сосредоточиться. – Почему?

– Потому что у тебя слишком богатая фантазия, ни к чему ее подстегивать. Мирослава, у меня один брат, а вот жен у него – много. Ни к чему нам лишние сложности, правда?

Божечки, что он вытворял своим голосом…

У его голоса был обволакивающий аромат капучино, когда ты следуешь за кофе и корицей, утратив смысл и осторожность. Я невольно покачнулась Антону навстречу и только секундой позже осознала, что именно он мне сейчас заявил.

«Отстань от меня», – вот что это означало.

Я обещала стать пиявкой, а он изо всех сил избегал этой участи.

– На кого мне раскладывать карты, а на кого нет – не твое дело, – процедила я с надменностью Снежной королевы. – Ступай, Антошенька, с богом, не смею тебя больше задерживать. И чахни дальше над своими гробами.

Он покачал головой, демонстрируя огорчение моей вспыльчивостью, дружелюбно улыбнулся с потрясающей фальшью, кивнул на прощание и молча вышел.

А я налила вина в пузатую рюмку и опрокинула ее в себя.

Не гадать на него!

Фантазия у меня богатая!

Брат у него один!

Ну и в чем он, собственно, не прав?

Гадко признавать, но что было, то было: я опять вывалилась за рамки социальных приличий.

Каждый раз одно и то же.

В чем я была мастерицей – так это в умении грызть себя за все на свете.

Сорняки с такой скоростью погибали от моих рук, что вместе с ними едва не пала смертью храбрых и петрушка.

Он просил не гадать на него!

Да за кого он вообще меня принимает?!

Что я ему сказала?

Ступай с богом?

Чахни дальше над гробами?

Да он решил, что я пафосная истеричка, и правильно сделал.

Сколько раз я обещала бабушке вести себя как нормальная девочка?

Не получалось в школе, не получается и сейчас.

Рано или поздно люди пугаются и сбегают.

И Алеша сбежит.

И я снова останусь одна – наедине с изящно прорисованными фигурами, единственными моими собеседниками в последние годы.

И где я прокололась?

Это из-за пиона? Виляния?

И не надо было включать Снежную королеву, как будто мне есть дело до того, что он обо мне думает!

Когда я уже была готова слопать себя с потрохами, позвонил Алеша.

– Милая, спасибо, что уговорила Тоху, – весело сказал он. – Гроб доставили десять минут назад. Давай сходим куда-нибудь поужинать? Надень что-то красивое, ладно?

– Ладно, – печально согласилась я и поплелась переодеваться.

Это случилось, когда я уже открыла калитку соседки тети Нади и притормозила по ту сторону ограды, дослушивая ее рассуждения о преимуществах грунтовых томатов перед тепличными.

Прямо напротив моего дома остановился роскошный автомобиль, и из него вышла мама собственной персоной.

Здрасьте-пожалуйста!

Я машинально юркнула обратно за калитку и спряталась в густой тени сирени, подглядывая между прутьями ограды.

– Батюшки! – близоруко щурясь, охнула тетя Надя. – Уж не Машка ли явилась, душа пропащая?

– Никого нет дома, – зашептала я зловеще.

Тетя Надя с какой-то особой старческой жалостью посмотрела на меня и решительно двинула к моей матери, которая не спешила отходить от машины, а просто стояла и курила, прислонившись бедром к капоту.

Она была стройная, коротко стриженная, невероятно стильная.

Спорим, моя мама никогда не попадала впросак и ей никто никогда не говорил: «Маша, ни к чему нам лишние сложности, правда?»

– Маруся, – закричала тетя Надя, бодро ковыляя по неширокой двухполоске, отделяющей ее забор от моего, – приехала! А дома-то никого и нету!

Мама, явно не ожидавшая такого громкого приветствия, крупно вздрогнула и обернулась.

– Здрасьте, теть Надь, – пробормотала она немного растерянно. – А Мирослава-то?

– А Славка наша замуж выскочила и – фьють! Укатила с чемоданами в город к мужу.

– Бросила дом? – Мама нахмурилась.

Обалдеть, вот это упрек!

Что же я, по ее мнению, привязана была к этим стенам?

Между прочим, я ей писала о свадьбе, но у нее был чес по городам нашей родины, и в гастрольном пылу она не нашла времени приехать на торжество. Цветы прислала, это правда. Только на неделю позже, чем следовало.

И что-то тогда ее не интересовало, где я буду жить после замужества.

– Так дело-то молодое, – ответила тетя Надя.

– Ладно, – мама затушила сигарету, – я потом ей позвоню.

Звони, звони. Не думаю, что кто-то возьмет трубку.

У меня, может, медовый месяц на Бали. Очень дорогой международный роуминг, так ей и напишу.

Разговаривать с мамой словами через рот было тяжело – уж больно она язвительна и остра на язык и как будто все время искала, на что нанизать новую шутку.

Вот и приходилось держать язык за зубами и рассказывать о себе как можно меньше, чтобы потом не услышать из ютуба вольную интерпретацию моих злоключений.

Ветки сирени царапали шею, но я не спешила выходить из-под их защиты.

Налетели в мой мир гуси-лебеди, и самое время было молить: «Яблоня, матушка, спрячь меня». Сирень то есть, но какая разница, главное, чтобы в печь лезть не пришлось.

Тетя Надя многословно прощалась, мама нетерпеливо слушала ее, уже заведя машину и норовя побыстрее поднять окно.

Я отвернулась, чтобы не видеть, как она наконец уезжает.

Тетя Надя, ругаясь себе под нос, вернулась ко мне.

– Ну и трусиха ты, Славка, – припечатала она. – Чего в кустах прячешься? Вышла бы да отчихвостила кукушку, тебе-то чего стесняться.

– Это не трусость, а принципиальность, – возразила я, с максимальным достоинством выбираясь из сирени. – Зачем чихвостить тех, кто тебе почти посторонний. Вот что ее вдруг принесло, теть Надь?

– Эх, Славушка, – соседка почесала меня за ухом, как глупого щенка, – люди ведь бестолковые, все как один. И ты у меня бестолковка – живешь не пойми как, на два дома. А мужик, он ведь скотина такая, ему ласка нужна.

– Всем ласка нужна, – согласилась я отрешенно и пошла себе, не прощаясь. Солнцем палимая, ветром гонимая.

Возвращаться домой не хотелось – родные пенаты казались оскверненными этим неприятным визитом.

Я хотела, пожалуй, к Алеше.

Он был теплым и веселым, всегда умел поднять настроение, а обниматься с ним было невыразимо приятно.

У меня не оказалось при себе ни телефона, ни денег – я ведь выскочила к соседке на полчаса, а не собиралась в путешествие.

Так что я просто шла по знакомой с детства дороге, засунув руки в карманы стареньких шорт и загребая пыль потрепанными вьетнамками. На голове красовалась (ха! не могла она никого украсить) смешная панамка в цветочек, а майка, скажем честно, знавала и лучшие времена.

Сколько времени мне понадобится, чтобы дойти до центра пешком?

Час-полтора?

Долгие прогулки способствуют душевному равновесию и здоровому цвету лица.

Можно было зайти по пути на рынок и стрельнуть у Гамлета Ивановича денег на троллейбус, но разговаривать с ним было лень.

Это было бы надолго.

Поэтому я шагала и шагала, улочки с частными домишками, утопающими в зелени, остались позади. Рынок я обошла стороной, то и дело уворачиваясь от детворы на велосипедах. Солнце опускалось ниже, припекая все сильнее.

Хорошо, что я была смуглой и никогда не обгорала, легко переносила жару и привыкла много времени проводить на свежем воздухе.

Дальше дорога вела через кладбище, которое служило нам и местом для прогулок, и зоной отдыха.

Оно было старым и вот уже несколько лет закрытым, теперь хоронили на поле через дорогу, а тут росли сосны, старенькие кресты чередовались с шикарными памятниками, и мне нравилось бродить между чужих могил, представляя себе, какими были эти люди на изображениях.

Но сейчас я целеустремленно миновала и кладбище, выбралась на трассу, мельком взглянула на суетное новое поле, где традиционно толпились легковушки и «Газели», стояли автобусы, продавались искусственные цветы. Вариантов не было. Следовало пилить по обочине, потом ненавязчиво прокрасться мимо похоронного бюро, куда я, конечно же, больше ни ногой, и добраться наконец до человеческих тротуаров.

Когда ты идешь по обочине трассы, это вызывает у проезжающих мимо недоумение. К счастью, я была одета скорее как бродяжка, чем барышня легкого поведения, поэтому никаких пошлых предложений мне не прилетало. Но и подвозить никто не торопился, кто меня знает, вдруг я блохастая. Так, время от времени сигналили насмешливо, и все.

Поэтому, когда огромный черный автомобиль вдруг внезапно заскрежетал тормозами, я не сразу отреагировала. Просто попыталась обойти внезапно появившееся на обочине препятствие и очень удивилась, услышав свое имя.

– Мирослава?

Ах да, это я.

Глава 8

Первая жена моего мужа, богическая Римма Викторовна, смотрела на меня поверх изящных солнцезащитных очков.

Она сидела на заднем сиденье дорогого автомобиля и была похожа на Катрин Денев.

Каждая женщина этого мира знает, что стоит в бигуди и шлепках выйти вынести мусор, как ты встретишь примерно всех.

Вот и я себя ощутила этой теткой в бигуди и с мусорным пакетом в руках.

Шла Слава по шоссе и выглядела бродяжкой.

– Мирослава, – проговорила Римма Викторовна с легкой, точно выверенной обеспокоенностью, и мне сразу захотелось начать аплодировать.

Я была на ее спектаклях много раз, покупала билеты на первый ряд и пыталась поймать неуловимое обаяние этой женщины. То самое, от которого зал то рыдал, то смеялся, а то забывал дышать. Мой брак с Алешей, казалось, делал меня ближе к примадонне. Ронял и на меня крохотный отблеск ее славы и таланта, ведь мы преломили одного мужчину.

– Что случилось? У тебя какая-то беда? Почему ты на обочине?

– Ничего не случилось. Я просто иду к Алеше в город.

– К Алеше в город, – повторила она едва насмешливо. – Как Ломоносов? Садись-ка ты, милая, в машину, я тебя отвезу.

За рулем ее автомобиля сидел незнакомый молодой мужчина. Приветливая улыбка, расчетливый взгляд… Я мигом вообразила, что это жиголо, вынужденный спать с немолодой примадонной, чтобы накормить голодающих младших братьев. Разумеется, в глубине души он ее ненавидел и мечтал придушить.

Что же победит? Оскорбленность униженного или страх перед убийством?

Я обошла машину и плюхнулась на заднее сиденье.

– Спасибо, Римма Викторовна, – вежливо поблагодарила, внутренне трепеща и от воображаемой опасности, которая ей грозила, и от сияния, которое от нее исходило.

– Не чужие люди, милочка, – великодушно отмахнулась она. – К тому же нельзя, чтобы ты болталась по улицам в таком виде. Алеша известный в нашем городе человек, а ты некоторым образом его визитная карточка.

– Кто? – оторопела я. Визитка? Вы тоже это слышали, или меня солнышко припекло прямо через панамку? – Ой, а Армани-то я дома забыла вместе с кольцами от Тиффани и сумочками Луи Виттон. Алеша-то так и осыпает меня драгоценностями с утра до ночи, только успевай подставлять карманы.

– Ну не стоит так остро реагировать, – ласково укорила меня Римма Викторовна, – я ведь на твоей стороне. Таролог – это так свежо. В театре столько разговоров было о том, какую экзотическую жену заполучил Алеша.

– Экзотики во мне полные штаны, – согласилась я легко.

Прямо сейчас во мне боролись две субличности: одной хотелось пререкаться, а другой – пасть ниц перед богиней.

– Люди готовы поверить во что угодно, когда их припечет. Но, милая, ты не думала устроиться на нормальную работу?

– Иногда мне хочется стать звездочетом, – поделилась я, – смотреть на небо в подзорную трубу и носить остроконечный колпак.

Губы Риммы Викторовны дрогнули в усталой улыбке.

– Забавно, – проговорила она сухо.

– А что вы-то делаете в наших краях? – спросила я лишь для того, чтобы отвлечь ее от моей персоны.

– В ваших краях? – повторила она. – Когда ты собираешься переехать к мужу окончательно? Идея жить на два дома – это курам на смех. Алеша не из тех мужчин, кого можно оставлять без пригляда.

– Почему? – Я энергично захлопала ресницами.

Почему, почему. Потому! Две из трех жен ушли от Алеши из-за его измен, и только Римма Викторовна – от любви к режиссеру.

Муж объяснял, что все дело в театральной среде. Хранить верность у них там вроде как неприлично даже. А еще он клялся, что со мной никогда так не поступит, потому что я единственная и до меня он не знал истинной любви. Вот артист, не зря у него столько поклонниц.

Но я тоже была его поклонницей, поэтому слушать это было так сладко, так остро! И страстно хотелось поверить, что бабник-рецидивист изменится ради меня – его истинной любви. Ведь я и правда единственная в этом мире, другой такой Мирославы больше нет нигде, хоть сколько ищите.

Алеша со своими романтическими метаниями вызывал у меня жгучую нежность. Нелегко быть изменником, думается мне. Тебе нужно все время что-то врать и сочинять, а потом помнить, что соврал и сочинил. И вечно испытывать беспокойство и фоновую вину – а вдруг поймают, придется оправдываться, слезы, ссоры, драмы…

Нет, изменять – нелегкий труд, и мне бы не хотелось взваливать на себя такую хлопотную ношу. Но ведь Колесо фортуны, Дьявол, Влюбленные, Луна – нелегко перебить такой расклад. Жрица и Король Мечей. Не та парочка, о которой будут писать поэты, но та, о которой захочется позлословить.

Изменники никогда не бывают положительными персонажами. На них всегда лежит груз всеобщего порицания.

– Мирослава. – Римма Викторовна потянулась и взяла меня за руку.

Опустив глаза, я смотрела на ее кожу. Крохотные веснушки пигментных пятен уже пробивались на свет, но ее рука все еще не была рукой пожилой женщины. Яркий лак, тяжелые кольца, увлажненная кожа.

Зрелость в самом расцвете.

– Мирослава, я желаю вам с Алешей только добра. Он уже не настолько молод, чтобы жениться снова. Ты должна приложить все усилия, чтобы выстроить прочный брак…

– Куда мы едем? – резко перебила ее, потому что в эту минуту автомобиль съехал с трассы прямо к указателю «Ритуальное агентство».

– Это ненадолго, – ответила Римма Викторовна. – Мне надо сказать Антону всего пару слов.

– Зачем? – едва не взвыла я. – Зачем вам говорить что-то младшему брату своего первого мужа? Вы развелись с Алешей миллион лет назад!

– Это касается Олега, – растерялась она.

Еще бы! Когда на нее в последний раз выли?

В отчаянии я вообразила себе, как прямо на ходу выпрыгиваю из машины и убегаю в джунгли, истошно вопя.

Я ведь обещала себе.

Не подходить к похоронному бюро.

Никогда.

Ни за что.

Так что я опять здесь делаю?

Колесо фортуны уже раскрутилось и теперь набирало скорость вращения, сминая все мои робкие попытки избежать предначертанного.

– Я подожду вас в машине, – буркнула поспешно.

– Мирослава, – раздраженно процедила Римма Викторовна, – ну проявите хоть какие-то зачатки воспитания. Неужели так сложно зайти поздороваться?

Чума на оба ваши дома.

Я устала с ней спорить, я с ней спорила всю дорогу, обороняясь от бесконечных ползучих нравоучений.

Поэтому запал иссяк, и на меня снизошла тихая покорность судьбе.

Вслед за Риммой Викторовной я выползла из автомобиля в распаренное лето, сразу прильнувшее ко мне своим зноем.

Она шла впереди, а я плелась за ней по знакомому торжеству шоурума, и у строгих менеджеров при виде меня снова сводило зубы – с дресс-кодом-то я опять промахнулась. Но была ли в этом моя вина?

С нас можно было писать картину «Богиня и бродяга».

Римма Викторовна уверенно свернула в хитросплетения узких коридоров и без стука толкнула дверь в казенный кабинет Антона.

Он сидел за компьютером, погрузившись в какие-то расчеты, и при виде примадонны на крохотное мгновение поморщился, прежде чем расплыться в широкой неискренней улыбке.

Я вышла из-за ее спины, лихо сдвинув панамку на затылок.

– Мирослава, – в один длинный выдох Антон уместил многое: удивление, смирение, иронию и возмущение.

В этой «Мирославе» было столько оттенков и нюансов, что внутри меня что-то вздрогнуло и отозвалось жаром.

Так не приветствуют посторонних людей.

И родственников так не приветствуют.

– Подобрала ее на обочине, – прощебетала Римма Викторовна, становясь оживленной и веселой, выкручивая все свое обаяние на максимум.

Она процокала каблуками и звонко расцеловала Антона в обе щеки.

Я ничем таким заниматься не собиралась и просто вскарабкалась на подоконник, подальше от них, опустив взгляд на потрепанные шлепки.

Ноги были поцарапанными после борьбы с побегами хмеля, нагло проникшими на мой огород через соседский забор.

– Она шла пешком к Алеше в город, – в интонациях Риммы Викторовны было предложение повеселиться вместе из-за столь нелепого времяпровождения.

Антон молчал, и мне стало интересно, каким было его лицо.

Но я не смотрела.

– Чай, кофе? – наконец вежливо и безлико произнес он.

– Кофе, пожалуйста.

– Мирослава?

Я вздрогнула.

Сегодня мне казалось, что мое имя на его губах – как звук щелкающего курка.

– Мне ничего не нужно, – пробормотала я, не поднимая глаз.

– Ты шла пешком по такой жаре. Неужели не хочешь пить?

В горле немедленно пересохло.

Я кивнула – едва-едва, не уверенная в том, что киваю в реальности, а не в своем воображении.

Что со мной такое? Судьба стучалась мне в сердце, вызывая ощущение свободного падения.

– Володь, – это, очевидно, в интерком, – принеси нам два кофе и бутылку холодной воды, пожалуйста… Римма Викторовна, что-то случилось?

– Случилось, – в ее голосе зазвенела светлая печаль. – Олег разбил машину вчера вечером. Но он ни в чем не виноват, в него въехали.

– Он цел?

– Он-то да.

А машина, очевидно, нет.

Олег – сын Алеши и Риммы Викторовны, студент.

В какой еще семье мать помчится с такими новостями не к отцу ребенка, а к его дяде?

– Понятно, – голос Антона снова стал безликим. – Хорошо, что цел.

В кабинете воцарилось неловкое молчание.

Римма Викторовна была актрисой, а не сценаристом, она не умела заполнять паузы, но умела наполнять их смыслом.

Это была очень напряженная, звенящая пауза.

Ненавижу такие.

Кажется, что можно сгореть от неловкости.

Каждый из них понимал свою роль. Она просительница (недавно дважды ею была я, так себе удовольствие). А он вечный должник своего брата, раздающий долги его детям, и это не вызывало у Антона ни малейшего сопротивления или сожаления. Это не вызывало в нем ничего, он привык.

– Экзотическая, – громко сказала я, не в состоянии больше находиться внутри этой ужасной паузы. – Антоша, ты знаешь, что я самая экзотическая жена твоего брата? В театре только и разговоров об этом было! А ты ходишь в театр, Антон?

Откинувшись назад, панамкой к окну, я посмотрела наконец на него – прямо в глаза.

В них плескалось облегчение.

Видимо, Антон тоже не любил напряженных пауз.

– Богиня, тихоня, интеллектуалка, – негромко сказал он с легкой улыбкой не на лице, а где-то на дне своих глаз. Повторил определения первых трех жен Алеши и вспомнил мой вопрос: интересно, какой женой стану я. – Вот и ответ. Я редко бываю в театре, Мирослава.

– И очень зря, – включилась Римма Викторовна, мало что понявшая, но поймавшая за хвост тему для легкой болтовни. – Театр – это настоящее чудо, доступное каждому. Антон, ты ведь еще не был на Алешиной премьере, правда? Он так глубок в образе дяди Вани, столько новых оттенков придал этой роли!

– Я не разбираюсь в таких вещах, – отмахнулся Антон.

– Боже, – рассмеялась она хорошо поставленным грудным смехом. – Я же не на лекцию по астрофизике тебя приглашаю. Не надо ни в чем разбираться, надо чувствовать! Мирослава, ну возьми хоть ты над ним шефство, ты же стараешься не пропускать Алешины спектакли.

– Шефство? – повторила я, не двигаясь и не отводя глаз от Антона. – А что взамен? Вы дадите мне звездочку жены-отличницы?

Зашел тот же самый мужик в рабочем комбинезоне, то ли могилокопатель, то ли офис-менеджер, принес кофе и достал бутылку воды из кармана.

– У девочки интересное чувство юмора, правда? – Римма Викторовна не обратила на него никакого внимания, она снова приглашала Антона стать соучастником – объединиться против меня.

Они такие взрослые, а я такая экзотическая дикарка без зачатков хоть какого-то воспитания.

Антон встал, взял со стола бутылку воды, подошел, протянул ее мне.

– Красивая панамка, – заметил нейтрально.

Очень аккуратно, чтобы не прикоснуться к нему и кончиками пальцев, я взяла бутылку. Открутила крышку. Сделала большой глоток.

Оказывается, я умирала от жажды.

Как это я не поняла раньше?

– Спасибо. – Это было и за панамку, и за воду, за все сразу.

– Где ты так ободралась?

– А я говорила Мирославе, что Алешина жена просто обязана следить за своим внешним видом, – вздохнула Римма Викторовна.

И в этот момент мы с Антоном переглянулись – так переглядываются школьники, которых отчитывает надоедливый учитель.

А потом он вернулся за свой стол, к кофе, к богине.

А я осталась на подоконнике.

Ободранная, но довольная.

– Значит, решено, – заявила Римма Викторовна, – я закажу для вас пригласительные на субботу.

– Удивительно, – буркнула я, – такой взрослый мальчик, а тетушка до сих пор выбирает ему друзей. Римма Викторовна, вы не думали, что Антон не нуждается в компаньонке и наверняка у него сто тысяч девушек, которых он может пригласить с собой?

Она была готова разразиться длинной отповедью, но Антон ее опередил.

– А что говорят на этот счет карты? – спросил он, подвинувшись так, чтобы видеть меня.

– Ты же просил не раскладывать их на тебя.

– И ты послушалась?

Такой долгий взгляд, как будто мы только вдвоем брели по бесконечной горной дороге.

Я могла бы сказать: делать мне нечего, кроме как гадать на тебя.

У меня куча дел.

Я вообще о тебе не думала.

Я могла бы просто пожать плечами.

Могла бы ляпнуть что-то внезапное.

Но я сказала:

– Ты попросил – и я послушалась.

Римма Викторовна смотрела на нас непонимающе и на всякий случай осуждающе.

Ее просто не было с нами на безлюдной горной дороге, и откуда ей было понять, о чем идет речь.

– Мирослава, почему ты воспринимаешь в штыки все, что я говорю? – спросила она. – Зачем обороняться, если на тебя никто не нападает?

И мне стало стыдно.

Действительно, без дураков.

Мы были женщинами, которых в разное время любил Алеша. Меня в настоящем, ее в прошлом.

Но, может быть, она до сих пор была той самой, которая раз и навсегда разбила ему сердце.

Может, той самой, единственной, была она, а не я.

– Простите, – ответила искренне. – После бабушкиной смерти я слишком долго жила одна и забыла, что семья – это те, кто все время лезет без спроса в твои дела. Конечно, я схожу с Антоном в театр, если вы этого хотите.

И разумеется, он разберется с машиной ее сына, купит новую или отремонтирует старую. Все для того, чтобы Алеша был доволен, а Римма Викторовна продолжала сиять. Для этого же мы, их зрители, и предназначены?

Она вдруг рассмеялась – не театрально, а вполне по-человечески.

– И ты меня прости. Я действительно то и дело воспитываю Алешиных жен, потому что до сих пор не могу до конца отпустить его. Он был моей юностью, понимаешь?

– Простите, дамы, – вмешался Антон, – но я-то не собираюсь ни в какой театр. Тратить три часа на страдания чеховских персонажей? Увольте.

Римма Викторовна бросила на него короткий взгляд и повернулась ко мне.

– Когда я вышла замуж за Алешу, – ни с того ни с сего пустилась она в воспоминания, – мы жили в той же крохотной квартирке, где и ты сейчас. Я, Алеша, наш сын и колючий подросток, младший брат моего мужа. Когда Антон сломал ногу, я приносила ему еду и таскала его тетрадки в школу для проверки. Когда он болел воспалением легких, я варила ему куриный бульон! Перед нами частенько вставал выбор: купить ботинки нашему ребенку или куртку Антону, фрукты или школьную форму. А вместо благодарности мы слышали только подростковые претензии: я не просил, мне не надо, обойдусь!

Антон пил кофе и слушал ее с видом человека, который внезапно оглох.

– И теперь этот подросток не может потратить трех часов, чтобы разделить триумф своего старшего брата, который делился с ним всем, что у него было, – с горечью заключила Римма Викторовна и поднялась величественной королевой. – Спасибо за кофе, Антоша. Как всегда, я была очень рада тебя видеть.

Браво.

Бис.

Я молча спрыгнула с подоконника, вспоминая, где уже видела эту сцену – в комедии или трагедии.

– До свидания, Римма Викторовна. Мирослава, увидимся с тобой в субботу, – ровно сказал Антон.

Я размашисто поклонилась, сдернув с головы панамку.

– Слушаюсь и повинуюсь! – гаркнула с исполнительностью крепостного крестьянина.

Римма Викторовна утомленно прикрыла глаза.

У Антона дернулось правое веко.

Глава 9

Ткань была сложная – с бархатом всегда так, – и я ползала по полу, разрезая ее по выкройке.

Выкройка тоже была сложная – простых путей мы не любим, и я в который раз с благодарностью вспоминала бабушку Ануш, научившую меня шить себе наряды.

Алеша скорбел над планом завтрашнего урока по актерскому мастерству, вздыхал и маялся. Он был непревзойденным мастером импровизаций, а вот теория давалась ему тяжело.

– Милый, – тихо позвала я, орудуя ножницами, – а где ваши с Антоном родители?

– На Верхневолжском, – ответил он, явно обрадовавшись поводу отложить план занятия.

Мою бабушку похоронили на том же кладбище, но география не была ответом на мой вопрос.

– От чего они умерли? – уточнила.

– На даче замкнуло проводку, мы с Тохой тогда в городе остались. Не очень я жалую все эти дачи и огороды, брр.

Понятно теперь, почему его было не заманить в мой частный дом.

Думал ли Алеша, скрипя старыми половицами, о том, когда в моей развалюхе в последний раз меняли электрику?

– Что это ты вдруг? – спросил он.

– Не знаю. – Я отложила ножницы и села, разглядывая мужа.

Какой же красивый.

Его брату не досталось ни красоты, ни обаяния.

Наверное, обидно.

Если бы у меня была старшая сестра куда симпатичнее меня – любила бы я ее или ненавидела? Стала бы хорошей героиней или плохой?

– Твоя Римма шпыняет Антона в хвост и гриву. Не жалко тебе брата?

– А, история о том, как она варила ему бульоны и таскала тетрадки, – развеселился Алеша. – Что тут скажешь? Римме изрядно досталось от него, когда мы были женаты. Только представь – мы молоды, бедны, полны амбиций, у нас грудной ребенок. А Тоха то из дома сбежит, то школу начнет прогуливать, то приведет целую ораву какой-то шантрапы из подворотни… Я работал на трех работах, а Римма воевала одна и с маленьким Олегом, который то и дело болел, и с бунтующим Тохой. Бегала его искать, выслушивала претензии учителей, однажды к нам даже пришел инспектор по делам несовершеннолетних, чем довел ее до полного изнеможения. В один прекрасный день она просто сломалась – тихо ушла, не взяв с собой даже сына. Потом оказалось, что плюсом легла затянувшаяся послеродовая депрессия, и первые два месяца она просто спала, вырвавшись из нашего дурдома. Явлинский, режиссер, из-за которого она меня бросила, даже приходил мне морду бить – мол, как можно было довести женщину до такого состояния. Но Тоха спустил его с лестницы. Я запил, а он перепугался до чертиков, нянчился и со мной, и с Олегом. Думаю, он до сих пор чувствует себя виноватым из-за того, что разрушил наш брак. Тогда-то он и взялся за ум. Я постепенно вернулся в строй, Римма выспалась и забрала Олега… но ко мне уже не вернулась.

– Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, – процитировала я задумчиво. – Не затянулась епитимья-то?

– Тоха уже взрослый и может за себя постоять… если захочет. – Алеша довольно беззаботно пожал плечами.

Он вообще рассказывал эту древнюю историю без надрыва, с улыбкой даже. Так говорят об отболевшем. Отговорила роща золотая, ну, вы понимаете, – светлая грусть об ушедшем, не более того.

Я спросила себя: долго бы смогла продержаться в Алешиных женах, прилагайся к нему злобный младший братец, или сбежала бы, теряя тапки, еще быстрее, чем Римма? У меня ведь не было гантелей на ногах в виде ребенка.

Мои размышления прервал длинный звонок в дверь, Алеша поплелся открывать, а я вернулась к своему голубому бархату.

– Арина? – раздался его удивленный, но в то же время ласковый голос.

Алеша любил свою дочь, но порой она была настоящей мелкой злодейкой, и приходилось включать актерские способности, изображая родительскую доброжелательность.

Бум! Бум! Это стукнулись о стену ее кроссовки, которые девчонка энергично стряхнула со своих лап. Экспрессией детонька пошла в папеньку. Вот-вот начнет декламировать: «Недаром нас не взяли на Парнас», обычную распевку Алеши. Или как там это у актеров называется, когда они калибруют тембр своего голоса.

– Я с этой женщиной больше жить не буду, – провозгласило дитятко и в ту же минуту появилось на пороге.

Не сказать, что из коридора в зал пролегал длинный путь.

Увидев меня, Арина явно растерялась. Кажется, она успела забыть, что любвеобильный папенька снова женился.

– С какой женщиной? – не понял Алеша.

– С твоей бывшей женой, вот с какой!

– Ты говоришь о маме?

Девица молчала и пыхтела.

Я продолжала щелкать ножницами, опустив голову.

Кажется, пора домой. Семейные разборки – не мой конек.

Я со своей-то матерью не знала, что делать, куда мне было возиться с чужими детьми.

– Что случилось? – растерялся Алеша. – Вы поссорились?

Ее маменька – тихоня бледная Лиза, бухгалтерша, которая попыталась обокрасть Антона, – мне тоже не сильно-то нравилась. Эта женщина отправила меня выторговывать для нее алименты! Но это же не значит, что теперь я должна воспитывать ее девятилетнюю дочь?

– Мы расстались навсегда, – сообщила Арина.

В ее голосе звучало столько пафоса, что сразу стало понятно: Алеша переборщил, таская дочь на репетиции.

Я бы людей, которым не исполнилось двадцати, туда не пускала. Русская классика способна до основания разрушить неокрепшую психику.

Впрочем, Алеша в минуты душевного волнения вообще переходил на греческие хоралы. Вот и сейчас его голос сорвался в неведомые дали.

– Что ты говоришь, дочь моя?

– Что буду жить здесь! Что это такое? – И Арина подняла кусок голубого бархата.

– Бальное платье, – пояснила я неохотно.

Мне захотелось отобрать у нее лоскут, как будто мы были в одной песочнице с ограниченным количеством пластмассовых лопаток.

– Ты что, собралась на бал?

– Пока нет. Но когда бал начнется, у меня будет платье.

Арина замолчала, обдумывая услышанное, потом тряхнула белобрысыми волосами.

– Мне надо учить уроки, я пойду в свою комнату. – И потопала в нашу спальню.

Ну да, больше-то ей идти некуда.

Значит, нам с Алешей оставался неудобный диван в проходном зале.

Ох, почему бабушка не научила меня любить богатых мужчин?

Алеша принялся искать мобильник, а потом отправился на кухню выяснять ситуацию у своей жены номер два.

Жена номер четыре, то есть я, принялась аккуратно собирать ткань.

Бежать, немедленно.

В глушь, в Саратов.

Карету мне, карету!

Я уложила свое будущее платье в рюкзак, на цыпочках прокралась в коридор и нацепила шлепки.

Сквозь неплотно закрытую дверь доносилось Алешино:

– Что значит – невыносима? Это твоя дочь!

Подобно татю в ночи я торопливо обшаривала карманы мужа в поисках мелочи на автобус. Я ведь выскочила из дома без телефона, а отправляться в очередной пеший вояж не хотелось. Кто знает, который из бесконечных новоявленных родственников подкараулит меня на трассе в этот раз.

Наконец, обнаружив смятый полтинник, выскользнула на лестничную площадку.

Свободна!

Свободна!

Дайте мне швабру, и я улечу на ней прочь.

* * *

Телефон звонил и звонил.

Просыпаться не хотелось – было то славное утренне-ленивое время, когда солнце уже пробилось сквозь занавески, но его лучи еще не достигли моей кровати.

Телефон звонил.

Из открытого окна пели птички – блаженство. Еще бы кто-нибудь выключил этот неприятный звук.

Наконец я нащупала телефон и, не глядя, ответила:

– Да?

– Мирослава, – нетерпеливый женский голос, – Арина забыла спортивную форму. Ее надо привезти в школу к третьему уроку.

– Какой затейливый спам, – сонно удивилась.

– Мирослава, уже девять утра. Ты еще спишь, что ли?

– Кто это?

На секунду в трубке воцарилось молчание, потом женский голос перешел на раздраженное шипение:

– Мирослава, это Лиза, жена Алеши.

– Да нет же, его жена – это я.

– Ты издеваешься? Просто отвези эту чертову форму!

Ах да, тихоня-воровка.

Падчерица.

Злая мачеха.

У меня есть муж.

Как все запутано.

– Не могу форму, – пробормотала, переворачиваясь на другой бок, – у меня сегодня полная запись. Да и вообще… ненавижу все школьное. Я там была белой вороной, понимаешь?

– Понимаю, – насмешливо фыркнула Лиза. – В это как раз легко поверить. Но тебе придется преодолеть свои детские комплексы.

– С чего бы это мне их преодолевать? Я что, похожа на преодолеватора? Такая супер-дева, которая достает из кармана бластер и уничтожает всех своих противников, так ты меня видишь? Типа, я несу возмездие во имя луны?

– Ты несешь чушь!

– Это спорный вопрос…

– Ты отвезешь форму или нет?

– Нет.

Кажется, такой ответ не был прописан в Лизиных скриптах, и она зависла.

– В каком это смысле? – не поняла она.

– В таком, что пока я сплю. А потом буду пить кофе и слушать подкаст про удобрения для роз. А потом спасать человеческие судьбы, раздавая мудрые и полезные советы за умеренную плату. По средам, кстати, скидка для первичных клиентов.

– Ах так, – протянула Лиза презрительно. Кажется, она только что внесла меня в список смертельных врагов. Никогда прежде мне не удавалось попасть в такой список еще до того, как я встала с постели. – Ну-ну. Я все поняла. Извини, что побеспокоила.

Яд втекал мне в ухо прямо из мобильника.

Я могла бы стать тенью отца Гамлета.

– Сразу надо было позвонить Антону, вместо того чтобы тратить на тебя свое время!

И она отключилась.

Вот-вот.

Звоните сразу Антону.

Официальный мальчик для битья у вас он.

День прошел в привычной рутине: расклады, клиенты, сад.

Время от времени звонил Алеша и слезно умолял вернуться домой. Требовал. Обижался. Напоминал, что долг жены – быть рядом с мужем. И учить с его дочерью уроки.

– Мне вечером в театр, – бушевал он. – Куда я дену ребенка?

– Посади ее в суфлерскую будку, – сердобольно советовала я.

Он бросал трубку, но снова звонил, и к вечеру я просто выключила телефон.

Великое Алешино обаяние меркло перед неудобным диваном и уроками.

Посмотрите на меня. Я похожа на человека, который любит делать уроки? Да я даже свои собственные не делала!

Учеба – не моя стезя. Мы, Миловановы, славимся не академическими достижениями.

Мобильник я включила только в субботу, вспомнив, что обещала сводить Антона в театр.

Если, конечно, это обязательство еще актуально. Возможно, Алеша уже вычеркнул мое имя из официального реестра своих жен.

Как знать, может, он успел даже подать на развод, проклял меня в веках и посыпал порог солью.

Я бы на его месте так и сделала – жена декабриста из меня явно не вышла.

Вдруг я попаду в книгу Гиннесса из-за самого короткого брака в мировой истории?

Пропущенных, к слову, было не так чтобы много.

Набравшись мужества, я набрала номер Алеши. Как легко было отключить телефон и как беспокойно – слушать сейчас гудки.

Мучителен час расплаты.

– Привет, – у Алеши был обычный веселый голос, – я вроде как соскучился. Дождись меня сегодня после спектакля, ладно? Вместе поедем домой.

Я растерянно заморгала.

Так мы еще женаты? Он на меня не сердится?

– А Арина? – спросила робко.

– Ее Тоха к себе забрал, – радостно сообщил Алеша. – Он же только ее мать не выносит, а племянницу любит.

Боже мой.

Да мой муж был еще большим увиливателем, чем я!

Он так ловко увиливал от своих отцовских обязанностей, что составил бы идеальную пару моей матери.

Говорят, дочери выбирают мужчин, похожих на отца. Я, видимо, перепутала гендеры.

Впрочем, что я знала о родном папеньке? Только то, что он капитан дальнего плавания, покоряющий рыжевато-красные просторы планеты Марс.

– Значит, Антон сегодня с Ариной и наш театр отменяется? – Я приободрилась.

– Понятия не имею. Позвони ему сама.

– У меня вроде нет его номера.

– Запиши немедленно! Как ты выживешь, если не начнешь звонить Тохе в любой непонятной ситуации? – засмеялся Алеша.

У него было превосходное настроение.

Сатир.

Антон ответил на звонок официально-вежливым тоном:

– Добрый день.

– Это Мирослава.

– Ми-ро-сла-ва, – повторил он нараспев, расщекотав меня под ребрами.

Я вдруг поняла, что перестала дышать.

Молчала.

Глядела на муху, ползущую по подоконнику.

Прошел дождь, и теперь листья деревьев сверкали на солнце.

– Давай поужинаем перед театром? Только не в этой твоей шашлычной… В пять в «Рахманинове», удобно? Тебя забрать или ты сама доберешься?

Я слушала его и ничего не понимала.

Какой еще ужин? Какой еще «Рахманинов»?..

Ресторан располагался напротив театра, спектакль начинался в семь.

О чем можно ужинать два часа?

Сколько раз за это время можно грехопасть? А с прелюдией? А без?

Он уже начал меня соблазнять или просто проголодался?

Почему ресторан «Рахманинов» открыли перед драматическим театром, а не музыкальным?

– Мирослава?

– Я.

– Так ты поужинаешь со мной?

Ах ты искуситель коварный!

– Ладно, – пролепетала я, взволнованная, как стрекоза под стеклом, – сама приеду.

Ой-ой-ой-ой.

Я заметалась по комнате, стремительно соображая, что же делать.

Никакого красного, это точно. Кто же бежит навстречу собственному греху, размахивая флагом «возьми меня скорее»?

Кажется, Антон просил меня соблюдать какой-то дресс-код.

Черный.

Да, я должна быть мрачной и неприступной, иначе все становилось чересчур очевидным.

Да и щекотки под ребрами все-таки недостаточно, чтобы…

Чтобы – что?

Это всего лишь ужин, а не вакханалия!

Все люди ужинают.

Некоторые даже в ресторанах.

У меня было два черных платья, и ни одно из них не подходило для сегодняшнего Антона.

Одно простенькое, траурное, в нем я ходила на похороны старушек по соседству.

Второе – маленькое черное платье, которое, как известно, должно быть в гардеробе каждой девушки. Ни разу его не надевала, уж очень откровенное.

Отчаявшись, я решила прибегнуть к крайним мерам – бабушкиному комоду.

У нее точно было платье в стиле «Шапокляк» – черное с белым воланом по низу и белым отложным воротничком. Жарковато для лета, но надежнее брони не придумать, а я точно нуждалась в доспехах, раз уж самый обычный разговор по телефону вызвал во мне настоящую бурю.

Да ты с ума сошла, Мирослава.

Антон уже ждал меня за столиком.

Я прибыла в семнадцать-ноль-ноль строго по расписанию.

Шла к нему, проклиная узкий длинный подол и тупоносые лакированные туфли, скользящие по гладкому полу.

Без косметики, зато с ридикюлем и волосами, забранными в старомодный пучок.

Благопристойная, благонравная, старомодная и добропорядочная Мирослава.

Бабушка долго смеялась бы, увидев меня сейчас.

У Антона тоже промелькнуло на лице веселье, но он быстро опустил глаза.

– Говори, – разрешила, аккуратно опускаясь на стул напротив него, – все, что ты сейчас подумал.

– Всего лишь спросил себя, почему ты приходишь в похоронное бюро, одетая как для ресторана, и в ресторан – одетая как для похоронного бюро, – осторожно проговорил он.

– Это зависит не от того, куда я иду, а от того, зачем я иду, – объяснила. – Ладно уж, перестань ходить вокруг да около и обрушь на мою голову весь гнев, который у тебя накопился. Скажи, какая я ужасная эгоистка, обругай за то, что сбежала и оставила тебя разбираться с этой малявкой, Ариной. Спроси меня, почему я не выполняю свои обязанности злой мачехи, а перекладываю эту головную боль на тебя. Почему думаю о себе, а не о тебе? Почему веду себя так инфантильно и безответственно? Разве для того я выходила замуж, чтобы теперь игнорировать все семейные проблемы?

Ох ты ж репейные колючки!

Клянусь, я и не думала ни о чем таком, оно все вдруг совершенно внезапно вырвалось на свободу. И вдруг оказалось, что все дни с выключенным телефоном это самоедство тлело где-то в глубине моего подсознания, чтобы сейчас обрушиться на Антона.

Я замолчала, глубоко пораженная масштабами рефлексии.

А Антон… его глаза становились все более квадратными с каждым моим словом, а на лице проступало… недоверие, что ли?

А потом он вдруг улыбнулся, и я снова разучилась дышать.

Нет, в нем не было легендарной ослепительности старшего брата, но это была изумительно искренняя и открытая улыбка, без фальши и двойного дна, без натянутости и искусственности.

Улыбка, которая не превратила его в неземного красавца, чудес не бывает, но заставила напрочь забыть о несовершенствах и неправильностях его лица.

И тут он отчебучил совсем уж невероятное: медленно встал, сделал шаг ко мне и целомудренно прикоснулся прохладными губами к моей щеке.

Меня как будто хлестанули по лицу крапивой.

Онемев, я заторможенно наблюдала, как он возвращается на свое место.

Такой церемонный, такой плавный.

– Что это было? – потрясенно спросила я.

Антон все еще улыбался.

– Не знаю, – сказал он. – Благодарность? Я уж и не помню, кто и когда задумывался в последний раз о моих удобствах. И задумывался ли вообще?

– Перестань прибедняться, – взмолилась я, схватилась за вилку, выронила ее, и она запрыгала по полу, звеня. – Так я чувствую себя еще хуже.

Антон наклонился и поднял вилку. У него были густые волосы с легкой проседью, а Алеша начал лысеть, а не седеть. Любопытно.

– В любом случае, – заметил он, убирая прибор подальше от остальных, чтобы отдать позже официанту, – очень мило с твоей стороны обругать саму себя, Мирослава. Свежо.

А можно специально для него выпустить специальный закон, который запрещал бы Антону произносить мое имя? Он словно перекатывал его во рту, как карамельку.

От этого на языке появлялась тягучая сладость.

– Беда в том, – вздохнула, – что я совершенно не чувствую в себе порывов исправляться к лучшему. Мне не хочется становиться удобнее. Даже для того, чтобы упростить жизнь своему мужу или его брату.

Он кивнул.

– Я завидую тебе, – проговорил Антон спокойно. – Быть неудобным куда проще, чем удобным.

Это было бы смешно, серьезно. Но почему-то получилось очень грустно.

– Все дело в любви и нелюбви, – сообщила я авторитетно, открывая меню. – Ты, очевидно, любишь брата и племянников, поэтому всегда спешишь на помощь, как Чип и Дейл. Я, очевидно, люблю тишину и покой, поэтому предпочитаю свой дом. Алеша, очевидно, больше всего любит увиливать, поэтому научился ловко прикидываться беспомощным. Каждая придворная карта в этом раскладе занимает свое место. Ты, как Король Мечей, из нас самый ответственный.

К нам подскочил официант – идеальная выправка, профессиональная улыбка.

– Мне, пожалуйста, борщ, – я захлопнула меню, так и не прочитав, что там написано, – с пампушками и салом. И рюмку водки, пожалуйста.

Антон, изучавший меню с таким вниманием, будто там раскрывались все тайны Вселенной, закашлялся.

– Стейк из говядины, – выдавил он, – с овощами-гриль. И эспрессо, пожалуйста.

Официант принял у него поднятую с пола вилку и умчался.

– Король Мечей? – тут же спросил Антон. – И что это значит?

– Что далека дорога твоя, далека, дика и пустынна. – Мне не хотелось углубляться в эту тему, и я поспешила свернуть в другую сторону: – Так что, Арина пока живет у тебя? Куда ты ее пристроил на этот вечер?

– Отправил с Лизой в аквапарк. Арина – славная девочка, но не может же она вечно не разговаривать с матерью, так что надеюсь, что все закончится семейным примирением. Перед аквапарком, знаешь ли, ни один ребенок не устоит.

Славная девочка?

Ну, если вы предпочитаете огнедышащих драконов вместо котиков.

– Так для чего этот ужин, Антон?

– Вряд ли я способен переварить три часа искусства на голодный желудок, – хмыкнул он. – А раз уж ты так удачно вписалась в легион жен, которые перебрасывают на меня проблемы вашего ненаглядного Алеши, то добро пожаловать в семью, Мирослава. – И он отсалютовал мне стаканом с водой.

Прозвучало обидно. Если он все-таки злился на меня за то, что ушла с радаров, зачем надо было целовать меня в щеку?

Если не злился, то зачем было нас всех равнять под одну гребенку?

Как будто мы, жены, были друг другу клонами.

Хотелось завопить, что я не такая, как они. Они – манипуляторши и эгоистки, а я вольный дух, свободный от скучных обязательств, но правда в том, что я была точно такой же.

Женщина, которая приходила к Антону с просьбами. Пусть они и не касались лично меня, но все же, все же.

А с другой стороны – он сам себе верблюд. Взвалил на себя чужую поклажу, плюется, но тащит. Еще и гордится, наверное, собой – ах, я такой благородный. Нет, милый мой, ты обычный вьючный верблюд.

А совсем с другой стороны – кто-то должен тащить. Нам всем выгодно, чтобы Антон оставался верблюдом.

– Думай что хочешь, – вяло произнесла я, закружившись во всех этих концах света. Стрелка моего внутреннего компаса вертелась как бешеная, накручивая разные неприятные мысли. – В конце концов, совершенно не важно, какой ты меня видишь. Наше будущее так или иначе предопределено.

– И какое оно? – скептически уточнил он.

– Кто читает книгу с конца?

– Ты, Мирослава.

И снова карамелька растаяла на языке. Остро-сладкая барбариска.

Вернулся официант с подносом еды.

Я молча наблюдала, как ловко он расставляет тарелки.

– Ты же не веришь в мои предсказания, – напомнила я, затопив карамельку водкой.

– Зато ты в них прям уверена. Это пугает, знаешь ли.

– Знаю, – согласилась я. – Сама напугана.

Он сидел, откинувшись на стуле и не прикасаясь к еде. Кофе остывал, забытый.

А вот мой борщ был очень вкусным – в меру горячим, наваристым, острым.

Только есть его под таким пристальным взглядом было неловко.

– Почему-то, – сказал Антон, – я никогда раньше не видел, чтобы женщины заказывали в ресторанах суп.

– Это потому, наверное, что обычно ты водишь женщин по ресторанам на свидания, – сообразила я. – А на свиданиях вечно заказывают что-то вычурное – карпаччо, или креветок, или стейк…

И замолчала, опустив глаза в его тарелку.

Ну что я несу?

Прозвучало так, будто я думала, что он пригласил меня на свидание?

Как намеренная провокация?

Как флирт?

Да нет, не прозвучало.

Ведь я выглядела человеком, который шел себе спокойно прямиком из прошлого и на минутку заскочил перекусить борща после долгого пути сквозь века.

Шапокляки не флиртуют.

И опять – выразительное молчание и пронзительный взгляд.

Ветер раздувал пиратские паруса, а треуголка сползла на одно ухо.

Из потрепанного мужчины в мешковатом костюме Антон на глазах оборачивался романтическим персонажем.

Вот дает.

Просто оборотень какой-то.

– Гадание по выбору блюд? – насмешливо обронил он, пытаясь сгладить мою неуместность.

Ради этого Антон даже взялся за приборы.

Руки у него были красивыми, с тонкими запястьями и длинными пальцами.

– А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб? Я, милый мой, на чем попало не гадаю. С тобой говорит мой жизненный опыт. Я была, чтобы ты знал, на трех настоящих свиданиях и еще помню, как там и что происходит.

– Целых три настоящих свидания, – с непередаваемой интонацией протянул он.

Основным аккордом в этой композиции выступала ирония, в базовых нотах числился легчайший аромат растерянности, в послевкусии слышалась растроганность.

– Невероятно богатая личная жизнь, – закивала я, – три свидания с тремя разными мужчинами. На повторное почему-то никто не отваживался.

– Может, все дело в том, что ты и тогда раскладывала карты?

Теперь это был сарказм без примесей.

Я фыркнула.

– Хорошо, что Леха на тебе женился, – ни к селу ни к городу брякнул Антон.

– Это еще почему? – Я насторожилась.

– Все прежние жены страдали от его легкомысленности, старались обеспечить ему комфорт, пока не выбивались из сил. Лехе нужна нянька, а не жена. Женщина, которая решала бы его проблемы, а не создавала новые. Ты не похожа на такую женщину, Мирослава. Кажется, впервые в жизни он выбрал ту, кто еще более летящий, чем он, – пояснил Антон и злорадно закончил: – Настала пора ему пожинать плоды.

Помрачнев, я меланхолично жевала пампушку.

Смейся, смейся, скоро тебе будет не до смеха – будешь пылать, охваченный запретной страстью, бедняга. Тогда-то я на тебя и посмотрю.

Глава 10

В театре меня хорошо знали, я ходила сюда два года, как на работу: исключительно на те спектакли, в которых блистал Алеша. Шила себе вычурные наряды, крутила сложные прически, приносила цветы.

Все вокруг понимали, ради кого все это, и все вокруг беззлобно подтрунивали над преданной поклонницей, которая никогда не проявляла инициативу.

Средних лет гардеробщица, принимая мое пальто, суетливо шептала советы: «Да пригласи его куда-нибудь, только Сашки берегись, у-у, стерва».

Саша – жена-интеллектуалка под номером три – была единственной, кто не подарил Алеше ребенка. Все ее время отнимали карьера и слежка за мужем: она преследовала его как адская гончая, вынюхивая любовниц.

Я никогда не собиралась становиться одной из них, карты четко показывали, что мне предстоит быть женой. Торопиться было некуда, впереди меня ждала долгая жизнь, и оставалось только смиренно дождаться момента, когда нервы у Алеши лопнут и он, доведенный ревностью Саши до предела, порвет удила и вырвется на свободу.

Кого выберет мужчина, сбегая от властной жены?

Робкую преданную поклонницу. Меня.

Жить без жены Алеша не умел и учиться не собирался. Ему нравился статус занятого мужчины, это обеспечивало и защиту от рьяных фанаток, и домашний уют, и решение бытовых проблем.

С уютом у меня было все хорошо: готовить любила, уборка меня успокаивала, и, приезжая к нему на несколько дней, я забивала холодильник пирогами, супами и котлетами, безжалостно выметая пыль из всех углов и отглаживая его рубашки.

А вот за решение бытовых проблем я получила жирную двойку.

Над этим еще следовало поработать, но дети меня пугали, а бывшие жены – фрустрировали. Я никак не могла понять, кто из нас лучше, а кто хуже, и эти бесполезные попытки сравнения выводили меня из душевного равновесия.

«Никто не лучше, никто не хуже, мы просто разные», – говорил здравый смысл.

Но перелюбленно-недолюбленная девочка внутри меня капризно кричала, что хочет быть самой-самой.

Такие глупости бороздили просторы моей головы, когда мы входили с Антоном в театр, знакомое до каждой трещинки фойе встречало нас зеркальным блеском огромных люстр, мрамор отражал и преломлял яркий свет, и торжественность потертого бархата смешивалась с запахом пирожков из буфета.

Билетерша весело окинула Антона любопытным взглядом. Завтра весь театр будет судачить о том, что я пришла с незнакомым мужчиной, и пока еще эти слухи дойдут до Алеши, пока еще он противопоставит им свое родство с Антоном, – к тому времени я уже буду заклеймена и осуждена.

Под этим любопытным взглядом я демонстративно подхватила Антона под локоть. Он, кажется, не удивился, возможно, считал, что в театре так принято – нельзя перемещаться по этому гладкому полу на каблуках без посторонней помощи.

Старомодное шапокляковское платье отражалось в многочисленных зеркалах и смотрелось здесь так уместно, как будто для этого вечера и шилось. Я была хороша в этой черно-белой гамме, женщина из прошлого века, с возрастом, который терялся среди зеркал.

И Антон преображался среди мрамора, хрусталя и бархата, становясь моим рыцарем, молчаливым спутником, надежной твердостью под ладонью.

Театр всегда пробуждал во мне разнообразные фантазии, это было место, где творилось волшебство, и я с удовольствием оставляла реальность за порогом. В те мгновения, когда я поднималась по широким ступенькам в зал, мое сердце всякий раз преисполнялось необъяснимым волнением и ожиданием.

И впервые в жизни я пришла сюда не одна. Впервые опиралась на кого-то. Впервые подстраивалась под другие, более размашистые шаги – и Антон тоже подстраивался под мелкие мои. Опустив глаза, я смотрела, как двигаются наши ноги, мои туфли, его туфли, символизм совместного восхождения завораживал.

– Какой у тебя размер? – спросила я, нарушив довольно долгое молчание.

– Размер чего?

– Размер обуви.

Он негромко засмеялся.

– Мы часто задаем такой вопрос близким усопших. Не всегда они сами приносят ботинки, в которых человек будет лежать в гробу, часто этим занимаются мои менеджеры. И вот этот выбор… Бывают, знаешь, специальные с тонкой подошвой. Кто-то, наоборот, хочет самые дорогие, самые крепкие. Удобные и теплые. Дешевые. Красивые. Мне всегда интересно, что же выберут родственники. Это многое говорит о покойном и о том, как к нему относились.

– Я выбрала красивые. Самые красивые бабушкины туфли. – Я вздохнула. – Темно-бордовые, лакированные, на квадратном каблуке и с узкими носами. Наверное, самые неудобные. Что это говорит о ней и обо мне?

– Что ты все еще помнишь эти туфли во всех подробностях, Мирослава.

Я промолчала, думая о том, что их с Алешей родители, наверное, слишком обгорели, чтобы выбирать им одежду и обувь.

– Ты стал гробовщиком из-за денег? – спросила я, когда мы уже сели на наши места. Римма Викторовна расстаралась, и мы находились в самом центре зала.

Со мной часто здоровались – нас, заядлых театралов, было не так много, и мы все шапочно перезнакомились между собой.

Я машинально кивала и улыбалась.

– Ну, это очень стабильный доход, – спокойно подтвердил Антон, – люди всегда будут умирать. Люди всегда будут хоронить. Гробовщики всегда будут зарабатывать больше, чем акушеры. Значит ли это, что смерть дороже жизни?

Это был слишком сложный разговор для театральной субботы, и я попыталась выскользнуть из него, как мокрая рыба из рук рыбака.

– Любовь дороже смерти, потому что свадьба дороже похорон, – проговорила я чересчур беззаботно. – Ты поэтому все еще не женат? Весь доход уходит на брачные затеи Алеши и их последствия? Наш ресторан тоже ты оплачивал?

– Какая разница, Мирослава?

– Такая, что кто оплачивает свадьбу – тот получает и невесту, – ляпнула, не задумавшись ни на секунду.

Это было грубой шуткой, попыткой насмешки над фразой «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует». Я так не думала, разумеется, я была современной женщиной, которая никому ничего не должна.

Но прозвучало как прозвучало.

Откровенным предложением.

Мы застыли, уставившись друг на друга. Я на Антона с ужасом, а он на меня совершенно непроницаемо. Маска. Человек-статуя.

Очередной позорный позор в духе Мирославы. Вот почему у меня не было друзей в школе.

– Давай сделаем вид, что ты ничего не говорила, – ровно произнес Антон, – мне не нравятся такие двусмысленности. Я повторюсь: жен у Лехи много, а брат у меня один.

– Прости. – Я торопливо отвела глаза, сгорая от стыда.

– Я был влюблен в Римму, – признался он совершенно неожиданно. – В те времена, когда мы еще жили вместе и я был подростком. Первая любовь школьника, которая едва не довела меня до ручки.

– Поэтому ты им с Алешей житья не давал? – Я была так благодарна, что он не отстранился от меня, а бросил спасительную соломинку для дальнейшей беседы, что мигом почувствовала себя лучше.

– Наверное. Сложно принять, что ты можешь быть абсолютным мудаком. Хотелось бы списать все на взбесившиеся гормоны, но правда в том, что я был абсолютным мудаком.

– Римма Викторовна богиня. Любой бы в нее влюбился. Она знает об этом?

– Понимает ли женщина, что в нее влюблен подросток? Не думаю, что такое можно скрыть. А вот Леха наверняка до сих пор не в курсе. Римме хватило великодушия не выдавать меня с потрохами.

Тут прозвучал третий звонок, погас свет, и занавес пополз в стороны.

Нянька. Астров.

Бесконечные разговоры о смысле и бессмыслице: «Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком. Неизбежная участь…»

Я бы хотела, чтобы Алеша играл Астрова, но ему важно было быть главным героем.

Однажды наступит время, когда он все же перестанет им быть. Репертуар Алеши становился характернее с каждым годом. Как переживет это мой муж? И хочу ли я быть рядом в это время?

– Какая скука, – заметил Антон после окончания спектакля. – Я едва не заснул. О чем все это? Для чего?

Но я была не в том настроении, чтобы бросаться на защиту Чехова.

Наш предыдущий разговор расстроил меня, очень расстроил.

Все оказалось куда сложнее, чем я думала, глядя на расклад.

Колесо фортуны, Дьявол, Влюбленные, Луна – судьба, которая уже тащит тебя вперед. Искушение и грех. Выбор и страсть. Обманы и тайные встречи.

Я не хотела такого для себя.

Я не хотела такого для Антона.

Это значило, что пора было перестать заигрывать с будущим, перестать заигрывать с Антоном. Я не собиралась, но само собой получалось. Значило, что пора прятаться, городить заборы и забыть об этом раскладе раз и навсегда.

Мы ехали в такси с усталым, но довольным Алешей – эта пьеса съедала его, но и питала тоже. После «Дяди Вани» он всегда чувствовал себя выжатым как лимон, требовалось время, чтобы восстановить силы.

– Лиза ужасно зла на тебя, – сказал он сонно.

– А ты?

– А я просто хочу, чтобы все мои близкие ладили между собой. Но, кажется, это недостижимая мечта.

Я поцеловала его в висок. Алешина голова тяжело лежала у меня на плече, наши руки переплелись.

Наверное, ему не стоило на мне жениться. Я его обманула – прикинулась более хорошим человеком, чем была на самом деле.

Но кто из вас сейчас бросит в меня камень?

В четверг мы с Алешей отправились на концерт моей матери.

Я не слушала ее монологи уже несколько лет, и оказалось, что за это время мы с бабушкой перестали быть основной темой ее шуток.

Раньше она несла околесицу примерно в таком духе: «Моя дочь… ну, она мокша, и она колдует. Я родила Бабу-Ягу, если вы понимаете. Когда другие родители хвастаются достижениями своих детей – кто-то там в университет поступил, кто-то на работу устроился, я говорю: ну, моя все еще не в психушке. Отличный результат».

Все изменилось: теперь у моей матери появился бойфренд с тремя детьми, и она рассказывала про них. Но рассказывала совсем не так, как про нас с бабушкой. Аккуратнее. Мягче. Без привычной безжалостной резкости.

Возможно, бойфренда она действительно не хотела расстраивать.

От этого ее стендап стал более беззубым, наверное, это были прощальные гастроли – мама постарела, выдохлась, потеряла стервозность. Зал пустовал наполовину, люди скучали, смех раздавался куда реже, чем раньше.

Грустное зрелище.

Но меня начало трясти от другого. Быть объектом ее юмора казалось невыносимым, но вдруг выяснилось, что еще более невыносимо – перестать иметь значение в ее жизни.

Алеша увел меня из зала до окончания выступления и весь вечер гладил по спине, пока я давилась слезами, уткнувшись носом в подушку.

На следующий день мама звонила мне несколько раз, но я не брала трубку.

Не знаю, когда мы увидимся в следующий раз или когда сможем поговорить.

Но точно не сейчас.

Июль прошел спокойно. В театре начались каникулы, и Алеша даже прожил неделю со мной в бабушкином доме. Правда, спать предпочитал на открытой веранде – жара позволяла.

От солнца я стала еще более черной, а от многочасовых работ в саду – еще более худой.

В начале августа мне предстояло суровое испытание – день рождения Алеши, что значило: все его бывшие жены соберутся за одним столом. И Антон наверняка.

Антона видеть не хотелось даже сильнее, чем остальных.

Нет, не так. Мне хотелось. Но я запрещала себе хотеть.

Я была чемпионом по убеганию от проблем и твердо намеревалась придерживаться этой тактики и дальше.

Поэтому, прикинув так и эдак, я позвонила Алеше и сиплым голосом сообщила, что простыла и посетить торжество никак не могу.

Вирусов мой муж боялся как огня, к тому же у него намечались гастроли, и таким образом мне был засчитан прогул по уважительной причине. Я заказала Алеше новый костюм – дорогой и модный, оформила доставку и на этом сочла свой супружеский долг исполненным.

Спустя час в мою дверь постучали. Я открыла с легкой душой – наверняка кто-то из соседей, обычное дело, – а увидела на пороге Антона.

Несмотря на раскаленное солнце, он был в пиджаке и галстуке. В руках держал пакет из аптеки и авоську с апельсинами.

Ах, Алеша, Алеша, как некстати была твоя забота! Досадливое проявление внимания за чужой счет. За счет Антона, как обычно, как всегда.

– Фу! – закричала я вместо «здрасьте». – Немедленно уходи, у меня суперзаразный грипп.

– А выглядишь ты здоровой, – возразил он спокойно.

– Я притворяюсь. Чтобы не испугать тебя своим болезненным видом.

Тут Антон принюхался.

– Что это за запах, Мирослава?

– Лекарственные настойки, – брякнула я быстро.

– Это же… – пробормотал Антон и просочился внутрь.

Я бессильно смотрела, как он разувается.

Что мне было делать?

– Проходи на кухню, – вздохнула я страдальчески. – Я гоню самогон, и мне нельзя отвлекаться от процесса.

– Что ты делаешь? – не поверил он.

Глава 11

– Самогон. Это такая деревенская валюта. Одинокой женщине сложно содержать большой огород, а соседские мужики на многое способны за бутылку этого пойла. Рецепт бабушки Ануш, пробирает до печенок.

– Ты не одинокая женщина, – напомнил Антон.

Он перебирал носками цветные половики, ступая аккуратно, как будто по тонкому льду.

На кухне запах стал резче, даже открытые окна не помогали.

– Не представляю себе Алешу, окучивающего или копающего картошку, – фыркнула я. – Садись сюда, ешь малину. Налить тебе холодного молока? Хочешь окрошки? У меня очень вкусный хлебный квас.

– Все хочу – и молоко, и малину, и окрошку. Я еще не обедал. Так почему ты прикидываешься больной? Так не хочется идти вечером на день рождения?

– Слишком много жен, – кивнула я, ныряя в холодильник. – И у каждой ко мне собственный счет. Римма уверена, что я не подхожу Алеше. Лиза сердится, что я не помогла с Ариной. Саша думает, что Алеша ушел от нее из-за меня.

– Не имеет значения, как они к тебе относятся. Просто надень что-то красивое и улыбайся.

– Не хочу. – Я налила в тарелку ледяного кваса, зависла в поисках горчицы. – Так что не выдавай меня, пожалуйста. И почему ты вообще здесь появился? Не мог отказать брату?

– Мне недалеко. И несложно.

Не глядя на него, я расставляла посуду, подавала приборы.

Ему недалеко и несложно, а мне – неудобно и неловко от этого визита вежливости, от витаминов и апельсинов. Антон на моей кухне казался чем-то совершенно неприличным, как будто сидел тут голышом, томно обмахиваясь фиговым листом.

Несколько последних недель я мысленно вела с ним бесконечные диалоги, задавая вопросы и придумывая ответы. Я как бы сочинила себе этого человека с нуля таким, на что моей фантазии хватило. Вряд ли образы Антона настоящего и вымышленного сильно совпадали, и что с этим делать – я понятия не имела. Только избегать его всеми силами. Но как избегать собственного гостя? Будет странно, если я сейчас запрусь в подвале, правда?

– Предлагаешь мне обмануть брата? И ради чего? – поинтересовался Антон.

«Какая разница, когда начинать его обманывать», – на этот раз я успела удержать очередную бестактность на кончике языка. Не лопухнулась. Хотя бы не сразу.

– А какая тебе выгода, если ты скажешь правду: твоя жена – симулянтка? Алеша только огорчится, в его идеальном мире все его женщины дружат друг с другом.

– Я просто не люблю вранья на пустом месте.

– Ну, я та еще врушка.

– Еще бы, с твоей-то профессией.

Я едва не уронила кружку молока от возмущения, но справилась, аккуратно поставила ее на стол.

– Сейчас вернусь, – произнесла холодно.

Стуча пятками, понеслась в зал, где принимала клиентов. Схватила первую попавшуюся колоду, кажется, потрепанного Уэйта, вернулась на кухню.

– Даже не вздумай, – рассердился Антон, когда я плюхнулась на стул напротив него и достала карты.

– Ешь молча, – распорядилась я, – и слушай молча.

Он с великим сожалением отодвинул от себя окрошку. Проводил ее несчастным голодным взглядом, вскинул на меня злые глаза.

Демонстративный, упрямый.

Вся фальшивая плюшевость сползла в эту минуту, он больше не выглядел как уставший помятый чиновник, клинки-мечи ощетинились острыми лезвиями.

– Мирослава, я терпеть не могу всю эту эзотерику. – Ух, сколько нервов звенело в его голосе.

Кажется, сейчас я на полном серьезе его бесила.

– Ничего, потерпишь. Я тебя в свой дом не звала и не просила оскорблять мою профессию.

Я надеялась, что он встанет и уйдет.

И никогда не вернется.

Но он только скрестил руки на груди, неприязненно прищурившись.

– Ты просил не гадать на тебя, и я уважала твое желание, – карты летели из моих рук рубашкой вверх, картинками вниз, – но ты обвинил меня в мошенничестве. В том, что я обманываю своих клиентов. Стоит ли мне это терпеть или перевернуть расклад?

– И что ты надеешься там увидеть? – криво усмехнулся он.

– Твою личную жизнь, разумеется. Что еще мне смотреть?

– Вперед, если тебе так хочется что-то мне доказать.

– Не хочется. Но ты вывел меня из…

Я начала переворачивать карты и замолчала.

Пятерка Мечей – подлость, ссоры, предательства.

Перевернутая Королева Пентаклей – жадная и алчная особа с пунктиком на контроле. Сюда же пятерка Пентаклей – общая беда, одиночество вдвоем, любовь для бедных.

Башня – крах. Десятка Мечей – крах и страдания. Драма. Драма. Драма.

Ох ты ж милый мой, что за несчастливую и злосчастную любовь ты для себя выбрал?

Десятка Жезлов – ноша, которую невозможно тяжело нести, но и не бросить никак.

И ни одной масти Кубков, отвечающей за чувства. Сплошь обязательства и упреки.

– Прости, – пролепетала я, судорожно собирая карты, – ты прав. Твоя личная жизнь – совершенно не мое дело. Почему наши встречи всегда заканчиваются тем, что я извиняюсь?

Его взгляд был тяжелым, таким тяжелым, что мне снова захотелось в подвал.

Потом Антон резко отвернулся.

Я собрала колоду и засунула ее в карман старенького сарафана.

– Ешь, – попросила жалобно, – окрошка согреется и станет невкусной.

Пахло самогоном. Капало им же.

У Антона на щеке было три крохотных родинки.

У Алеши – точеные черты лица, он напоминал то стареющего Алена Делона, то какого-то еще француза, изысканного.

Антон казался похожим на шведа, а может, на чеха. Простоватый. Ничего выдающегося вроде бы, но я смотрела – и не могла насмотреться.

Как странно… Это потому, что я знаю наши отношения наперед, или наши отношения сложатся такими, потому что я о них знаю?

Можно ли впечатлиться человеком авансом?

Наш мозг – суровая штука. От него и не таких вывертов приходится ожидать.

Антон взял ложку и молча вернулся к окрошке.

Он ел с видом грузчика, которому все равно, что закинуть себе в рот. Как будто так устал от тяжелой работы, что был не в состоянии получить удовольствие.

– Все пройдет, – тихо сказала я, – а хорошая еда всегда утешит. Хочешь, соберу тебе ежевики? Она у меня сладкая.

– Не говори со мной так, будто я смертельно болен, – угрюмо попросил он.

– Прости.

– И перестань извиняться. Я понимаю, что сам тебя спровоцировал.

– Я с ранних лет слышу, что обманщица. Мне пора бы научиться не принимать все это близко к сердцу.

Он легко улыбнулся, оттаивая, и я тоже заулыбалась.

Непроизвольно.

Как глупое зеркало.

– Мне бы хотелось, – сказал Антон, – чтобы ты надела очередное неожиданное платье и затмила всех на сегодняшней вечеринке. Я никогда не могу угадать, какой ты мне встретишься в следующий раз. Сейчас, в сарафане и с косичкой, ты похожа на девочку.

– Девочку-самогонщицу, – хихикнула я. – Хорошо. Ладно.

– Правда пойдешь? – отчего-то удивился он.

– Пойду, раз тебе этого хочется.

Его улыбка никуда не исчезла – но глаза стали серьезными. Настороженными.

Что, опять? Я снова сделала что-то не то?

Почему с людьми так сложно? Никогда не знаешь, как правильно и неправильно.

Ты вроде как ведешь себя вежливо и прилично, а получаешь вот такие взгляды, будто начала тикать. «Внимание! Это Мирослава! И она вот-вот взорвется. Хорошо бы вам лечь на пол и прикрыть голову руками».

– Я не знаю, что ты там увидела и что себе вообразила, раз стала такой предупредительной, – фальшиво-беззаботно сказал Антон, – но со мной все просто отлично.

– Конечно.

Обязательно когда-нибудь будет.

Не очень скоро. Потому что поверх перевернутой дамы Пентаклей танком пройдусь и я.

Бедный Антон. Его ждут по-настоящему тяжелые времена. Куда там будничным пятеркам и десяткам. У нас-то сплошь великие арканы.

Нынешние токсичные со всех сторон отношения покажутся ему детской забавой.

И так мне снова нас стало жалко, его больше, себя меньше, что я едва не заревела.

Торопливо вскочила, отвернулась к самогонному аппарату, следя за капельками дистиллята.

Поправила без всякого смысла термометр.

– Это уже вторая перегонка. Продукт получится чистым, как слеза. Потом я буду настаивать его на орешках и ягодах. Хочешь попробовать? У меня огромные запасы выпивки.

– Я за рулем.

– Заберешь с собой. Подожди, я принесу.

– Оставь. В следующий раз приеду на такси, здесь все равно с парковками туго.

– Не приезжай, – вырвалось у меня. – Не надо.

– Мирослава…

Я услышала, что он отодвинул стул. Поднялся, наверное.

Не собирается же он подойти ко мне ближе?

Обнять со спины, обжечь дыханием ухо.

Волоски на руках встали дыбом, а позвоночник сковало холодом.

Я торопливо обернулась.

Антон подошел к раковине и принялся мыть пустую тарелку.

– Ты не слишком-то гостеприимна, – беззлобно заметил он. – Как можно так бессовестно давать от ворот поворот родственнику?

– Разве я похожа на человека, который любит родню? – буркнула я, переводя дыхание.

Получилось враждебно.

Антон поставил тарелку на сушилку.

– По крайней мере ты была достаточно добра, чтобы накормить голодного родственника. Было очень вкусно, спасибо.

Сама вежливость, вы только посмотрите на него.

Осталось забраться на табурет и провозгласить: «Спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам».

– Это просто я надышалась парами алкоголя и потеряла бдительность… Ты приведешь ее на Алешин день рождения?

Он сразу понял, о ком я. Но сделал вид, что нет.

– Кого? – спросил равнодушно.

– Ту женщину, которая истрепала тебе все нервы.

– Понятия не имею, о ком ты говоришь.

– Разумеется, имеешь.

Антон закинул в рот ягоду малину.

– Что ж, спасибо за обед. Я, пожалуй, поеду.

– Почему ты не знакомишь ее с братом?

В меня как будто бес вселился.

В самом деле.

Он-то навещает Алешиных жен, когда ему вздумается.

А сам, а сам!

– Потому что не терплю конкуренции, – отрезал Антон, направляясь в коридор.

Я последовала за ним.

– Ты думаешь, она увидит Алешу и решит, что выбрала не того брата?

– Не хотелось бы выяснять это опытным путем.

– У тебя детские комплексы или что?

– Мирослава. – Он был вынужден остановиться, чтобы обуться.

Я находилась рядом, заглядывая ему в лицо. Он крутился, чтобы не дать мне такой возможности.

Странная возня между тапочками и ботинками, если хотите знать.

Запах самогонки.

Вкус карамельки во рту от моего имени на его губах.

Туалетная вода древесно-кожаного семейства.

Плотная ткань его лацканов под моими ладонями.

Поймала. Загнала в угол.

Смотрела близко-близко, глаза в глаза.

Такие… очень светлого серого цвета с темными прожилками.

– Мирослава. – Он смиренно стоял, не двигался. Губы иронично кривились. Мимические морщинки, будто живые, все время складывались в новый рисунок. – Я же знаю, какое произвожу впечатление и какое – Леха.

– Будет женщина, которая выберет тебя, а не Леху, – прошептала я едва слышно.

Он зажмурился, как от вспышки.

Я отступила.

Дышать было больно.

– У меня только один вопрос, – с трудом выговорила я, возвращаясь в ту реальность, в которой убегала от неприятностей, а не неслась им навстречу со скоростью взбесившегося паровоза. – Как объяснить мое внезапное выздоровление Алеше?

Антон засмеялся, по-прежнему не открывая глаз.

– Ты же врушка, соври что-нибудь.

Вы бы знали, как же мне хотелось поцеловать его в эту минуту.

Но бабушка меня воспитывала иначе.

Для разнообразия я сказала Алеше правду.

Что испугалась всех его бывших.

– Дурочка, – развеселился он, – ты моя любимая девочка, что ты вообразила себе! Но я рад, что ты здорова, и рад, что приедешь. Кстати, помнишь, что это костюмированная вечеринка? Придумаешь, что надеть?

Алеша питал слабость к маскарадам и переодеваниям.

– Придумаю. И зря ты гонял Антона ко мне с апельсинами.

– Вы поругались? Я его еле уговорил проведать тебя.

– Просто ты достал его своими женами.

Еле уговорил?

Ах, что вы говорите.

Значит, напрасно мне тут Антон заливал про родственные связи.

Он все понимал куда больше, чем показывал.

Я завершила перегонку, аккуратно помыла самогонный аппарат и убрала его в кладовку.

Слопала миску малины, к которой почти не прикоснулся Антон.

Воображала себе, какие на вкус его губы.

Мое воображение кружило меня в будоражащем вальсе.

Наташа Ростова, собирающаяся на первый бал, не меньше.

Засуетившись, бросилась в бабушкину комнату, где стояли бесконечные тома русской классики.

Моя бабушка не умела ни шить, ни готовить, зато запойно читала.

Бабушка Ануш не прочла в своей жизни ни одной толстой книжки, зато умела все на свете.

Две идеальные старушки, которые превратили меня в чокнутую девицу.

Листая тома «Войны и мира», я спросила себя: почему бы просто не погуглить? Но это было бы совсем не то!

Вот, нашла: «Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее с самого утра были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня – были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масака, бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны a la grecque».

Дымковое платье на розовых чехлах с розанами в корсаже?

Нет, тут нужна тяжелая артиллерия.

Я помчалась обратно на кухню, схватилась за телефон.

– Роза Наумовна, милая моя, мне очень нужно платье Наташи Ростовой! Ну вы же ставили хоть когда-то «Войну и мир»?

Костюмерша Алешиного театра только крякнула, заслышав такое.

– Мирослава, голубушка, но это вам в оперный надо.

– Да не знаю я никого в оперном, а у Алеши сегодня день рождения!

– Ах ты батюшки, ну что за фантазии! Подождите, я вам перезвоню.

В ожидании звонка я трижды намылила себя, оттирая въевшийся под кожу запах самогона. И выскочила из душа как ошпаренная, заслышав трель телефона.

– Мирослава, мчите в оперный, вас там ждут. И быстрее, у них представление вечером, не до вас станет, – деловито сообщила Роза Наумовна.

Я рассыпалась в благодарностях, уже заказывая такси из приложения.

В оперном меня действительно ждала круглая барышня, сама похожая на диву.

Она схватила меня в охапку и потащила в пыльное закулисье, где топорщились парча и перья, воздушным облаком висели пачки балерин, пахло затхлостью и искусством.

– Имейте в виду, – тараторила она, – что «Ростова» уже семь лет в архиве, я не уверена, что реквизит еще моль не сожрала. Будете пахнуть нафталином, тут ничего не поделать. Предупредили бы заранее, я бы хоть проветрила платье. А «Иоланта» вам не подойдет, тоже красивое? И такая трогательная… Осторожно, шпаги из «Бержерака»… Я, к слову, видела вашего мужа в «Дяде Ване». Ну почему он не взялся за Астрова?

– Вот, – подхватила я, восторженно глазея по сторонам, – и я ему говорила. Из Алеши получился бы потрясающий Астров, на пике безнадежной страсти и страданий.

– Сюда. – Мы протиснулись сквозь ворох цыганских юбок и наконец добрались до стойки с чехлами. – Ростова, Ростова, первый бал, первый бал, – бормотала моя дива, перебирая чехлы. – Даже не знаю, что делать с грудью. У Богичевой-то грудь, на нее же кроилось. А у вас что?

– Затянем как-нибудь? – спросила я с робкой надеждой. – Велико – не мало.

– Вы и правда чем-то похожи на Наташу, одна фактура. Вот оно.

Она осторожно извлекла из чехла розовый шелк в белой дымке.

Частенько театральные наряды шились абы из чего, издалека все равно не видно, лишь бы блестело. Но это платье было что надо. С розанами в корсаже, чин по чину.

Я завизжала, разогнав по углам пыль.

Дива рассмеялась и увлекла меня в гримерку.

Затягивать и сооружать a la grecque, что бы это ни значило.

Алеша отмечал день рождения с размахом.

Он вообще любил всякие праздники, шампанское и восхваления.

Очень жалел, что скоморохи вышли из моды.

Я прибыла с легким опозданием – платье все-таки пришлось подгонять в груди, вариант запихать в лифчик носки я сочла оскорбительным. Хотелось верить, что сырая поспешная наметка продержится до конца вечера.

Туфли у меня были свои – светлые лодочки почти без каблуков. Украшения – бабушкины, она была еще той кокеткой. На голове косы с локонами.

Сложно сказать, выглядела я красивой или нелепой.

Нелепо-красивой? Красиво-нелепой?

Кого волнуют эти условности, если настроение было похожим на пузырьки шампанского.

Толкнув двери ресторана, я не сразу решилась зайти в зал, а потом рассмеялась, увидев мужа.

Он был в сюртуке, не совсем по эпохе, но вполне подходяще. Что-то среднее между Петром Первым и Алешей Корсаком. Кажется, что-то из Фонвизина, а может, Островского.

На его фоне я не казалась такой уж дурочкой.

Большая часть гостей не стала себя утруждать – костюмы и вечерние платья, без всякой театральщины.

Антон стоял в углу в той же одежде, что приезжал ко мне днем.

На его локте висела жена номер три, интеллектуалка Саша, что-то энергично вещавшая. Он слушал ее с пресным видом.

Римма Викторовна блистала в белом одеянии, похожем на тогу. Ее сопровождал довольно молодой красавчик – кажется, он был за рулем в тот раз, когда она меня подвозила. Поклонник? Любовник?

Роза Наумовна, костюмерша, шушукалась с бойкой старушкой, отвечавшей за реквизит. Увидев меня, обе театральные деятельницы округлили глаза и зашушукались еще бодрее.

Алеша просиял улыбкой.

Ослепительный.

– Мирослава! – провозгласил он громко. – Королева души моей!

Ох, милый мой, не для тебя эта роза цветет.

И благоухает нафталином.

Глава 12

Бледная Лиза, кто бы мог подумать, добралась до меня уже через полчаса. К сожалению, мы находились не на пышном застолье, где все смиренно сидели на своих местах и слушали тамаду, а скорее на фуршетной вечеринке, где гости перемещались от одного столика к другому с бокалами в руках.

– Арина хочет на море, – заявила она с таким видом, будто от этой информации я должна была подпрыгнуть, достать из кармана волшебную лампу и начать судорожно ее натирать.

– Должно быть, это ужасно – иметь детей, которые все время чего-то хотят, – пожала я плечами, пытаясь отделаться от нее.

Однако она следовала за мной по пятам как жадная тень.

– Господи, только послушай себя, – раздраженно прошипела Лиза, потом вспомнила, что это ей от меня опять что-то нужно, а не наоборот, и сбавила обороты. – Антон не отвечает на мои звонки.

– Могу его понять.

– Так и будешь себя вести? – она повысила голос, и на нас стали оглядываться те, кто поближе. Вот-вот соберется весь зал. Мерзкая женщина, мерзкая сцена. – Зачем было выходить замуж за мужчину с обязательствами, если ты даже не пытаешься хоть немного ему помочь? Чего ты добиваешься? Чтобы Алеша бросил своих детей ради тебя?

Обвинения были настолько несправедливы, что я потерялась под их шквалом.

Рядом материализовалась Римма Викторовна, насмешливо глядя на меня. Она нисколько не сочувствовала, скорее злорадствовала. Мол, знай сверчок свой шесток, ну, вы понимаете. Нечего было выходить за ее Алешу, терпи теперь, стрекоза.

– Почему Алеша сам не может позвонить брату? – спросила я едва слышно. – При чем тут я?

– У мужчин своя гордость, знаешь ли. Ты хоть раз задумывалась, каково ему, в его возрасте, с его известностью, просить денег?

Суммой, вбуханной в сегодняшний ресторан, как мне кажется, можно было оплатить половину путевки. Но кого тут волнует мое мнение?

Никто не собирался ничем жертвовать. Кроме Антона, само собой.

И тогда я увидела, что он направляется к нам.

Этим вечером я собиралась быть Ростовой, восторженной девочкой, а никак не базарной бабой, спорящей с бывшей мужа, но мне просто не давали такой возможности.

Мне вовсе не хотелось, чтобы Антон вмешивался в это безобразие и тем более – принимал чью-то сторону. Тем более мою.

Образ девы в беде не шел моему наряду.

Эта свара была совершенно лишней, и ее следовало заканчивать как можно быстрее.

– Хорошо, – собравшись с силами, проговорила я высокомерно, – в понедельник ты позвонишь Антону, а он возьмет трубку. А теперь перестань путаться у меня под ногами.

Развернувшись, я оглядела зал. Алеша танцевал со старушкой, отвечающей за реквизит. Смеялся. Антон притормозил, чтобы избежать столкновения со мной. Смотрел вопросительно.

Возможно, он чувствовал себя ответственным и за меня тоже – ведь я здесь только из-за него. Не может же он не понимать этого.

Но больше я не собиралась быть просительницей.

Не сегодня.

Не в этом платье.

– Эта женщина, – я пренебрежительно махнула куда-то в сторону бледной Лизы и улыбнулась. Как жаль, что у меня нет ямочек на щеках, всю жизнь об этом жалею, – опять хочет твоих денег. Дай ей их.

Я почти написала «прочирикала», мне бы очень хотелось почирикать хоть немного, но я понятия не имела, что это такое. Что-то птичье, но при этом легкомысленно-очаровательное? В романах героини то и дело чирикают, и я несколько раз репетировала, но у меня получался только писк.

Хороший звук, если кого-то надо обратить в бегство.

Поэтому я просто улыбалась.

Антон насмешливо вскинул бровь, поражаясь внезапной вспышке моей наглости, а потом вдруг склонил голову.

– Конечно, – согласился смиренно, – как скажешь.

Звонко засмеялась Римма Викторовна, но эти колокольчиковые переливы доносились до меня, как сквозь слой ваты.

Я стояла напротив Антона, улыбалась и таяла, таяла.

Таяла, как весенний снег, как эскимо, как пенка капучино.

Алеша был так доволен вечером, что до поздней ночи не разрешал мне переодеться.

Я сидела в его двухкомнатной хрущевке на кухонном столе, а он все кружил вокруг меня, целуя то руки, то шею, то плечи.

Пыльный розовый шелк надоел мне до ужаса, но я не рыпалась.

Мне почему-то было так грустно, что в груди, под розанами в корсаже, разливалась тоска.

Все дело в том, что я уже скучала по Антону.

Я уже хотела вернуться обратно на свою кухню, опять кормить его окрошкой и смотреть на родинки на его щеке.

Теперь он не скоро попадется мне на глаза. Сегодня мы где-то пересекли ту невидимую границу, которую пересекать не следовало.

Наверное, это случилось в моих сенях, когда я поймала его в углу и смотрела прямо в глаза.

Ах, Мирослава.

Наутро к нам заявилась Римма Викторовна с пончиками и кофе.

– Очень хочется чего-то вредного. – Она всучила мне бумажные пакеты. – Ну, девочка, ты произвела вчера фурор.

– Красавица, – с гордостью правообладателя подхватил Алеша, благодушный и выспавшийся.

– Красоток вокруг – хоть вагоны грузи, – пренебрегла его комплиментом Римма Викторовна, – но девочка поставила на место эту тощую моль, как ее там. Я тебе говорила, не женись на ком попало!

– Мирослава, – изумился Алеша, – когда ты успела сцепиться с Лизой?

– Даже не говори со мной об этом, – я тут же рассердилась. – Ты должен перестать жить на широкую ногу и вешать на Антона своих детей.

– Что? – изумился Алеша.

Римма Викторовна, мурлыча себе под нос, устроилась в углу между столом и холодильником и попивала кофе. К выпечке она, разумеется, не прикоснулась. Это был реквизит, а не еда.

– Все очень просто. – Я достала из пакета жирный, покрытый шоколадом пончик и отгрызла от него солидный кусок. – Если у тебя нет денег и на ресторан, и на море для дочери, ты выбираешь море для дочери. Едешь не на такси, а на троллейбусе. Ешь не креветки, а картошку.

– И что, – насупился Алеша, – я должен до старости во всем себе отказывать? Я уже жил в нищете, больше не хочу.

– Да живи ты как хочешь, – не стала возражать я. Шоколад, сахар и прочие углеводы уже превращали меня в добрую жену. – Просто избавь меня от финансовых переговоров с твоим братом. Лично мне ничего от него не надо, ни денег, ни моря. Так почему я вечно вынуждена клянчить то одно, то другое?

– Ты не понимаешь, – оскорбленный Алеша покраснел, потеряв свою привлекательность, как по волшебству, – мужчине унизительно быть в роли просителя.

– И еще более унизительно ставить в подобное положение свою женщину.

Он заерзал, не зная, что ответить.

– Напрасно вы поженились, – невинно заметила Римма Викторовна. – У Алешиных жен должна быть одна ценность: сам Алеша. А ты, Мирослава, если и не ставишь себя выше, то как минимум – вровень. Его эго не выдержит такого.

– И чему вы так радуетесь? – спросила я. – Сами бы и жили с ним, если критикуете остальных.

– Мое эго в три раза больше его, – хмыкнула она. – К тому же он слишком стар для меня.

Просто для справки: эти двое были ровесниками.

Старели, но не взрослели.

Это побочка таланта или что?

– Мы все – всего лишь декорации, а вы – главные герои, – согласилась я саркастически.

– Но ты очень красивая декорация, – подхалимски вставил Алеша, который не умел долго дуться и терпеть не мог ссоры.

Комплименты, если подумать, у него тоже выходили так себе.

– Да ну вас! – Я рассмеялась и потянулась за новым пончиком, а заодно чмокнула Алешу в нос. – У меня даже ревновать вас друг к другу не получается, уж больно вы несерьезные.

– И правильно делаешь, я не сплю с мужчинами старше сорока пяти, – уведомила нас Римма Викторовна.

– А я – с женщинами старше сорока, – бросился наперегонки Алеша.

И только я делю постель с тем, кому исполнилось пятьдесят.

Вы поняли, кто здесь главный неудачник?

– Поэтому веди себя хорошо, милый, – ласково сказала я мужу, – пока я тоже не взялась за арифметику.

Он снова покраснел и полез целоваться.

В августе Алеша уехал на гастроли, а я погрязла в делах огородных. Помидоры, перцы, баклажаны и кабачки сами себя не уберут, не заморозят и в банки не закатают.

В монотонной повседневности этой работы было некое отупляющее спокойствие. По ночам я просто падала без сил в кровать, днем принимала клиентов, а по утрам и вечерам что-то собирала, резала, сушила и варила. Мне нравилось так жить: ни о чем особо не думая и ни с кем, кроме клиентов и соседей, не разговаривая.

Гамлет Иванович приходил несколько раз в неделю, приносил то суп, то мясо, но и у него не хватало времени на болтовню. Зимой наговоримся.

Взамен я отдавала ему овощи и зелень, и мы были полностью довольны друг другом.

Было пасмурное воскресное утро, я закатывала лечо, краем глаза поглядывая в сериал про священника-детектива. Все вокруг кипело и булькало, я двигалась плавно и автоматически, полностью погрузившись в процесс.

Мне не нравился август тем, что в это время все заканчивается. Я была человеком мая, когда все только начинается, и в предосеннее время всегда погружалась в легкую хандру. Дни становились все короче, ночи – холоднее, и мир потихоньку готовился к долгой зимней спячке.

Трели телефона за шумом воды я услышала не сразу, а когда посмотрела на экран, обнаружила семь пропущенных звонков от матери.

Сердце испуганно трепыхнулось: никто не будет звонить так настойчиво, если ничего не случилось. Поэтому я торопливо приняла вызов.

– Привет, – голосом абсолютно здорового и совершенно недовольного человека сказала мама. – Ну наконец-то. Не надоело меня игнорировать?

– Да не очень. Но я просто не слышала, если честно. У тебя все в порядке?

– В полном. А ты как? Еще замужем?

В конце концов, это даже оскорбительно.

Я понимала, что мамочка не самого высокого обо мне мнения, но даже я не смогла бы разрушить свой брак за пару месяцев.

– Все еще замужем, – ответила как можно сдержаннее.

– И это прекрасно, – одобрила она энергично. – Значит, ты по-прежнему живешь с мужем, а бабушкин дом пустует и приходит в упадок без хозяев.

Ох и не понравилось мне то, куда она клонит.

Прямо-таки в глазах потемнело от бешенства.

Или должно краснеть?

Ну, как у быков в мультиках – алое марево.

Были бы копыта – обязательно разбила бы ими старые половицы.

– Дом не продается, – отрезала я ледяным голосом и скривилась, пройдясь ножом по пальцу вместо перца.

Больно.

Но не так, как от маминого звонка.

– Ну же, не будь такой букой! – весело воскликнула мама. – Для чего тебе эта развалюха на окраине?

– А тебе? – Кровь лилась в раковину, я смотрела на этот поток и не могла заставить себя пошевелиться, чтобы достать пластырь или бинт.

– Я уже не так успешна, как прежде, и, по правде говоря, немного денег мне не помешает.

– Мне тоже они не помешали бы, когда ты была успешна. Но почему-то мы жили на бабушкину пенсию.

– Мирослава, – теперь она говорила строго и грустно, – зачем ворошить прошлое?

– Бабушка оставила дом мне, и срок исковой давности как наследника первой степени у тебя давно прошел. К тому же завещание всегда приоритетнее, чем…

– Ну при чем тут эти формальности! Я говорю о жесте доброй воли.

– Нет.

– Мирослава!

– Пока.

Я бросила трубку, задыхаясь.

Выключила воду, замотала ранку салфеткой, чтобы не залить кровью пол по дороге к аптечке.

Порез заклеила криво – руки дрожали.

Можно ли ненавидеть свою мать?

И почему эта ненависть всегда будет прямо пропорциональна любви?

Я бродила по комнатам, поглаживая стены и выпрашивая у них прощения.

Моя бабушка – моя потеря – горе, которое не собиралось становиться меньше.

Год за годом я берегла этот дом, потому что он – все, за что мне оставалось держаться.

За детские воспоминания и запах старомодных духов, за свою тоску и оглушительное одиночество.

За любовь, равной которой никогда не будет.

Повинуясь своей печали, хлынувшей так мощно, что вот-вот накроет меня с головой, я выключила плиту и, оставив полный разгром на кухне, надела яркое платье с принтом из роз и хризантем. Пригладила волосы. Нарезала целую охапку белоснежных гортензий.

Бабушка моя, бабушка.

На кладбище дул прохладный ветер, остужающий мои слезы.

Я долго стояла, положив ладонь на гранит, шептала свои новости, выдергивала сорняки. Ждала, когда дышать станет легче.

Потом сообразила: а ведь где-то здесь есть еще две могилы, которые мне хотелось бы навестить.

Алеша не брал трубку, наверное, был на репетиции. Дав себе пару секунд на сомнения, я набрала Антона.

Он ответил не сразу. Как будто смотрел на имя на экране и медлил.

– Мирослава?

Учтивый. Равнодушный.

Не то чтобы позабытый, но очень далекий.

Неважно.

– Как мне найти ваших родителей?

Голос чуть охрип от долгих слез и торопливого шепота.

Пауза.

Долгая.

– Ты где? – спросил он резко. – На кладбище? Подожди меня на центральной аллее, я буду через десять… нет, через семь минут.

– Зачем тебе приходить?

– Ты в жизни не отыщешь их сама.

Это могло быть правдой.

Люди умирали каждый день, и кладбище расползалось во все стороны. Как понять, где хоронили двадцать лет назад?

У торгашки возле входа я купила еще два букета. Дошла до аллеи, разглядывая незнакомые лица и годы жизни.

Как они жили?

Кем были?

Глава 13

Антон пришел через восемь минут.

– Привет, – кивнул мне так, будто мы только вчера виделись и вообще надоели друг дружке еще накануне. – Пойдем?

– Привет, – растерянно пробормотала, не ожидая такого равнодушного приема. – Пойдем.

Некоторое время мы молча топали по дорожкам, потом он спросил:

– Ревела?

– Что еще остается делать, – вздохнула я, – в таком-то месте.

– Я вижу плачущих людей куда чаще, чем смеющихся.

– Я тоже. К тарологу от хорошей жизни не ходят. Ко мне обращаются, когда напуганы, или растеряны, или преисполнены надежд, или несчастны.

– Смешно, но я до сих пор не знаю, как вести себя на могилах родителей. Что ты делаешь, навещая бабушку? Я просто стою столбом с глупым видом.

– А я трещу как сорока.

Странный был разговор. И вели мы себя как чужие люди.

Мы и были, по сути, чужими людьми.

Но говорили первое, что в голову придет, не задумываясь и не выбирая слов.

– Ты часто сюда приходишь?

– Не знаю. Когда начинаю очень скучать по бабушке. Или когда расстроена. Или когда меня обидели и хочется, чтобы кто-то пожалел.

– А сегодня?

– А сегодня все сразу. Что ты делаешь на работе в воскресенье?

– А где мне еще быть?

– Не любишь свой дом?

– Это просто дом. Четыре стены, пол, потолок. Скукота.

– Ну да. На твоей-то работе настоящее веселье, жаль пропускать.

Он ухмыльнулся.

Я улыбнулась.

Вот уж не думала, что способна сегодня на улыбки.

Двойная могила родителей Алеши и Антона была настолько роскошной, что только младший из братьев был способен поставить им такой памятник.

Я положила цветы на белый мрамор, вглядываясь в каменные лица.

– Ты мог бы просто сказать: самое пафосное место на кладбище, я бы не прошла мимо, – сказала тихо, потом прибавила громкость: – Здравствуйте. Меня зовут Мирослава.

– Серьезно собираешься вещать тут? – не поверил Антон.

– Тсс. – Наступила ему на ногу. – Я жена вашего другого сына, хорошего. Четвертая, но первых трех вы, наверное, уже и так знаете.

– Не помню, чтобы хоть одна из них сюда приезжала, – вставил Антон.

Я не обратила на него внимания.

– Алеша верит, что я его последняя жена, но это вряд ли. Римма Викторовна права, не больно-то мы созданы друг для друга.

– И зачем ты расстраиваешь моих родителей?

– А что в этом такого? Раз мы поженились, значит, должен быть некий смысл. Не бывает ничего случайного и ничего ненужного, ведь правда? Встречи, расставания, радости, печали… Люди просто живут себе и живут, пока не умирают.

– Вот тебе и философия от таролога.

– Уж какая есть. Но вы не переживайте, ваш старший сын живет так, как хочет. И он заботился об Антоне раньше, а теперь Антон заботится об Алеше. Они оба хорошие люди. Я бы тоже хотела, чтобы у меня был брат. Или хоть кто-нибудь.

– У тебя есть муж и три его бывших жены.

Ехидство Антона было защитной реакцией, я понимала его. Наверное, поняли бы и родители.

– Он зубоскалит от неловкости, – пояснила им на всякий случай, достала из рюкзака чистую тряпку, полила водой из бутылки и начала протирать мрамор, смывая пыль. – Люди то и дело говорят глупости. Вот я, например. Мне вообще противопоказано общаться с другими – как ляпну, так ляпну. Поэтому у меня нет друзей. А до пятого класса я еще и заикалась… Может, это наследственное? От отца. Я ведь о нем ничегошеньки не знаю. Он, случайно, не среди ваших уже?

– Ты только послушай себя, – возмутился Антон, – бедная несчастная сиротка Марыся.

– Отстань. Кому мне еще жаловаться? Кто меня пожалеет?

– Пойдем выпьем. Кажется, ты хвасталась, что у тебя целый подвал наливок.

От неожиданности я уронила тряпку. Подняла ее, надеясь, что мои глаза размером поменьше блюдец, и осторожно покосилась на Антона.

Он стоял, разглядывая ветки деревьев.

Как будто его рот жил отдельно, а он сам – отдельно.

Двуличный и двойственный.

Фальшивый притворщик.

– Сегодня из меня жалкий собеседник, – предупредила честная я. – Меня развезет, и я снова начну реветь.

– Да хоть уревись. Я же сказал, что привык к слезам.

– Ну, сам напросился.

– Что ты собираешься делать с машиной? – спросила я, когда мы пробирались на его черном танке по узким хитросплетениям деревенских улиц.

– Брошу за твоим огородом. Потом как-нибудь заберу.

– Оставь возле рынка.

– А меня не разуют?

– А мои соседи?

– От кого тебе прятаться, Мирослава? Леха всенепременно порадуется тому, что мы подружились. Он обожает все семейное.

– Подружились, – повторила, пробуя слово на зубок.

Пусть так. Ладно.

Никаких грехопадений в состоянии алкогольного опьянения средней тяжести в программе, стало быть, не значилось.

И почему мне так сложно пасть в пучину порочного разврата?

Что со мной не так?

Нельзя просто так взять и начать пить, если у тебя на кухне томатно-перечный взрыв.

– Что произошло? – недоуменно спросил Антон, оглядываясь по сторонам. – Ты резала себе овощи, когда ощутила непреодолимое желание бежать на кладбище?

– Вроде того. – Я запихивала все в пакеты для заморозки. – Мама хочет, чтобы я продала дом.

– В этом есть смысл, – подумав, протянул он. – Если ты продашь дом, а Леха – хрущевку, вы сможете переехать в квартиру поприличнее.

– Никогда.

– Ах да, ты же вышла замуж не всерьез и ненадолго.

– Я четвертая жена. Надо же хотя бы попытаться сравнять счет. Достань из холодильника блинчики с зеленью, пожалуйста. И еще там есть сыр с мятой, Гамлет Иванович сам делает.

– Ты готовишь, даже когда живешь одна? Я просто заказываю доставку.

– Потому что у тебя дом – четыре стены, а мой дом – вся моя жизнь. На что ты тратишь свободное время?

– На племянников.

Видеть Антона, который передвигался по моей кухне, было хорошо. Как будто в этот дом вернулась прежняя жизнь, когда всегда было, с кем поговорить.

Наконец завершив уборку, я притащила бутыль вишневки. Налила себе в большую чайную кружку, чтобы не размениваться на рюмки, и уселась на покрытый пестрым пледом сундук ближе к стене. Ощутила потертую мягкость ковра с оленями под лопатками, скрестила лодыжки, расправила подол.

– Сам себе наливай и сам себя корми, – сказала лениво, прикрывая глаза.

Антон повторил мой маневр с чайной кружкой, сбросил на стул пиджак и сел рядом. Я ощутила тепло его плеча.

– Я посмотрел несколько выступлений твоей матери, – проговорил он без всякого выражения. – Это смешно? Люди за такое платят?

Я сделала пару глотков.

Как вкусно, с ума сойти. Как сладко.

– Не знаю, у меня нет чувства юмора.

– Со сцены она просто поливает родных и знакомых грязью.

– А теперь хочет продать мой дом, потому что ей нужны деньги.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о родне, которой нужны деньги, – согласился Антон со смешком.

– Ты был очень крут, когда согласился заплатить Лизе, – припомнила я с удовольствием. – Рыцарь без страха и упрека.

– Она бы все равно меня достала, так или иначе, – небрежно обронил он, отсекая взмахом клинка все мои благодарности.

Рыцарь.

Не мой.

Очень чужой.

– Зачем ты приехал? – спросила я угрюмо. – Мне казалось, ты намерен избегать меня.

– Я избегаю всех Лехиных жен без исключения. Но это не значит, что хоть одну из них я оставлю блуждать по кладбищу в одиночку.

Ширк! Ширк!

Клинки уже шинковали меня, как капусту.

Возможно, мы действительно слились для него в один безликий гарем.

Но его плечо все еще невесомо касалось моего, и я грелась, как могла, от этого ненадежного источника тепла.

– Где ты нашел деньги, чтобы купить ритуальное агентство? – спросила я, не желая окончательно превратиться в кочерыжку. Возможно, стоило просто сменить тему разговора? – В этот бизнес не так-то просто войти, там своя мафия.

– Непросто, – небрежно согласился он. – Сначала я подрабатывал похоронным агентом. Потом перебрался в администрацию. А потом стал спать с вдовушкой, которая держала агентство до меня.

– Ого, – удивилась я. – Вот это воля к победе.

– Тогда меня просто переклинило на деньгах. Казалось, что если бы они у нас были, Римма не ушла бы от Лехи. Он ведь после первого развода долго был один, лет десять, наверное. Все ждал, что она вернется.

– Но почему именно ритуальные услуги?

– Наверное, потому что мы занимали на похороны родителей у родни. Я был маленьким, но помню. Никогда не думал, что это так дорого.

– И что твоя вдовушка?

– Нет-нет, – он вдруг встрепенулся, – не говори о ней с такой насмешкой. – Он встал, лишив меня своего плеча, плеснул себе еще вишневки. – Она была потрясающей. Я быстро стал ее правой рукой с приоритетным правом выкупа долей. Изначально бизнес принадлежал ее мужу, а он отжал его у кого-то на волне лихих девяностых. Если подумать, его смерть была вполне закономерной – инфаркт в сауне с девками.

– И что в ней было такого потрясающего? – спросила я, пропустив мимо ушей все про мужа и зацепившись только за нежность в его голосе.

Антон стоял у окна, глядя на яблоню в саду.

Начался дождь, и на кухне стало темнее.

В меланхоличном освещении его профиль казался очень грустным.

– Мне было двадцать пять, ей столько же. Блондинка в стиле Мэрилин, с первого взгляда и не поймешь, что за этими кудряшками и пышными сиськами спрятаны мозги и характер. Она судилась с родственниками мужа, разруливала все его бизнесы, вгрызалась в бухгалтерию и менеджмент, давила конкурентов – и все, не слезая со шпилек и не вылезая из коротких юбок.

– Ты любил ее.

Приведи Алеша домой молодую красотку и объяви, что она теперь будет жить с нами, я бы и глазом не моргнула. Работающим женам самим нужны жены, а рук в огороде всегда не хватает.

Так почему же сейчас, слушая о женщине давно минувших дней, я истекала кровью от когтистых лап метафорического чудовища?

Он засмеялся. Ну вы представляете, как смеются люди, которым совсем не смешно. Как будто кто-то ходит в кирзовых сапогах по битому стеклу.

– Любил – не совсем точное определение, – ответил он с неприятной злостью, которая ранила больше ревности. – Я был готов умереть за нее. Что не помешало ей выскочить замуж за испанского миллионера и покинуть страну. Через пять лет я окончательно выкупил агентство и утратил надежду на ее возвращение.

– Хорошо, что у тебя есть мы, – старательно прикидываясь беззаботной дурочкой, воскликнула я, – безликие Алешины жены. А то бы ты совсем зачах от тоски.

Это была пассивная агрессия, уловили?

Нас, обиженок из гарема, хлебом не корми – дай только отчебучить что-нибудь этакое.

– Безликие Алешины жены, – эхом повторил Антон. – Да, такое себе удовольствие.

– Почему ты сегодня такой ядовитый? – спросила я напрямик. – Этак от меня и вовсе одна кочерыжка скоро останется.

– Что? – не понял он.

– Ты зачем-то ранишь меня. Зачем?

Антон молчал, так и глядя в окно.

Превратился вдруг в истукана.

– Скажи хоть, намеренно или случайно так выходит, – попросила я. – Вдруг причина в пробелах в воспитании или скверном характере. Или неделя тяжелая, всякое ведь бывает. Голова болит, не выспался.

– Случайно, – ответил он самым лживым голосом в мире. – Плохо воспитан, не выспался, и голова болит.

А потом вернулся ко мне – остановился так близко, что я могла бы схватиться за карманы его пиджака и дернуть их как следует, чтобы оторвались.

Он носил такие отвратительные костюмы, что так и хотелось их сжечь.

Или раздеть Антона.

Впрочем, последнее может быть никак не связано с элегантностью кроя.

– Послушай, – я подалась вперед, закрутив его пуговицу в пальцах, – пожалуйста. Я тебя очень прошу. Практически умоляю.

Мой горячий шепот произвел странное впечатление – зрачки у Антона расширились, а дыхание замедлилось.

– Что? – отозвался он непривычно низко, тихо.

– Разреши мне снять с тебя мерки!

– Что?!

Ему понадобилось какое-то время.

Сначала – чтобы моя просьба достигла глубин его разума. Пробралась там по лабиринтам и всяким закоулкам. Затем – чтобы отразиться изумлением на лице.

А потом – чтобы Антон перехватил мою руку, спасая пуговицу.

Простое прикосновение не должно же так обжигать?

– Что? – повторил он уже обычно, без всяких там взволнованных интонаций.

– Я умираю от желания сшить тебе нормальный костюм. Правда, я никогда не шила для мужчин, но, наверное, это не сложнее, чем для женщин. Выпуклостей меньше там и тут… Не знаю. Надо обязательно попробовать.

У него стало странное выражение лица – такое бывает перед особо злостным чиханием.

Вы замечали, что только мужчины чихают со всей оглушительностью, на какую способны? Так, чтобы воробьи взлетали на соседней улице, а все, кто в помещении, – от испуга подпрыгивали до потолка?

Женщины никогда себе такого не позволяют, если только им уже не исполнилось шестьдесят.

Но Антон не стал чихать – он расхохотался, да так, что слезы брызнули из глаз.

Натурально, как у клоуна.

– Прости, – всхлипнул он, – прости, пожалуйста. – После чего вдруг успокоился, как будто верховный главнокомандующий его психики отдал такой приказ, и оторвал мою руку от пуговицы. – Прости, – снова повторил, присаживаясь передо мной на корточки.

Теперь я смотрела на него сверху вниз, что было куда приятнее, чем задирать голову.

Впрочем, голову мне сейчас можно было смело рубить с плеч – вряд ли я обратила бы на это внимание. Очень некогда было: я тут сходила с ума.

Ну серьезно – разве меня прежде никто не брал за руку?

Что вот началось?

Отчего это так мучительно-сладко, и хочется больше, и сразу понятно, что всего будет мало?

– Я действительно стал плохо спать, – продолжал Антон с раскаянием человека, который совершил страшное преступление. – И я устал разгадывать твои загадки, Мирослава.

Ми-ро-сла-ва.

Слышите мягкие перекаты надвигающейся грозы в моем имени?

Чувствуете, каково это – глядеть в око бури?

– Какие еще загадки? – пролепетала я завороженно.

– О женщине, которая выберет меня. О том, почему ты все же пришла на чертов Лехин день рождения.

– Я могу ответить на каждый твой вопрос, Антон, – мягко сказала я.

– Пожалуйста, – попросил он расстроенно, – не надо. Зря я сегодня пришел, но нельзя же просто бросить женщину, которая рыдала среди могил. Посмотри, куда нас привело обычное сочувствие. – И он встал – клинком по груди, и отошел – ударом наискосок. – Я пойду, – сказал торопливо. – Не провожай меня.

– А мерки? – только и могла обронить я.

Его рот дернулся.

– Остановись, Мирослава, я тебя очень прошу: остановись, – рявкнул он и сбежал, подлец.

А я осталась – оглушенной и нашинкованной в лоскуты.

Глава 14

Сентябрь пришел с дождями.

Дела огородные заканчивались, мне было маетно и грустно, и я все чаще приезжала в квартиру Алеши и все дольше в ней оставалась.

Он вернулся с гастролей капризным, взбалмошным, как будто его там как следует перебултыхнули.

Меня тоже перебултыхнули, но я же не жаловалась.

Вела себя притихшей мышкой и вынашивала коварные планы.

У вас бывает, что какая-нибудь глупая идея прорастает во все ваше существо, не давая ни минуты покоя?

Мерки. Костюм. Антон.

А ведь с таким же пылом я могла бы мечтать полететь в космос, например, и изменить этот мир.

Бабушка всегда говорила, что на мне хоть кол теши, если что-то приспичит.

Так вот.

Мне действительно приспичило.

Припекло так припекло.

Дело оставалось за малым: отловить объект моего портновского рвения.

Антон ушел со всех радаров так радикально, что даже обычно нечуткий Алеша начал волноваться.

– Ты как знаешь, – говаривал он, услышав в трубке, что его брат занят, но когда-нибудь точно перезвонит, – а с малым что-то не то происходит. Может, он себе женщину завел?

Да нет, как раз изо всех сил старался не заводить.

Естественно, до бесконечности Антон прятаться от семьи не мог – не с Алешиной тягой к родственным посиделкам, но примерно месяц он продержался.

Я же дала ему достаточно времени, чтобы со мной примириться?

За месяц можно многое успеть, если как следует постараться.

Терпение мое было на исходе. Казалось, будто безжалостные охотники гонят лису на флажки.

Лиса – это я. И охотник – тоже я.

Да, именно так я себя и ощущала.

Рвущейся вперед и загнанной одновременно. Страх и азарт, злость из-за бессмысленности пряток и радость из-за них же.

Тебя тоже несет, мой милый.

Ты тоже боишься, мой предсказанный.

Не меня – отвергнуть женщину не так уж и сложно.

Ты боишься себя.

Чтобы понять, отчего Алешу так перебултыхало на гастролях, я отправилась в театр, где всегда все про всех знали.

Время от времени, когда было подходящее время и настроение, я помогала Розе Наумовне шить костюмы. Вот и сейчас костюмерша с радостью усадила меня расшивать снежинками платье ледяной королеве – театр начинал потихоньку готовиться к зиме и детским новогодним утренникам.

– А научите меня кроить на мужчин? – спросила я, орудуя иглой.

Было утро, и в театре царил покой. Из одной из гримерок раздавались голоса и смех – артисты прогоняли текст вечернего представления и трепались ни о чем. Работники сцены колотили какие-то декорации за стеной.

Сцена тонула в темноте.

Я любила пустой театр еще сильнее, чем наполненный зрителями.

Это была магия другого рода – спящая, затаившаяся, но живая и мощная.

– Научу, детонька, – легко согласилась Роза Наумовна, – будет Алеша у нас ходить еще краше прежнего.

Ну да.

Кому мне еще шить, как не мужу. Некому же больше.

– Что с ним случилось, что он вернулся таким расстроенным? – спросила небрежно.

Роза Наумовна на гастроли не ездила, но разве это могло ей помешать быть в курсе всего, что там происходило?

Она всплеснула руками.

– Ты не знаешь? В отзывах написали, что он слишком стар для дяди Вани. В интернете разразилась крупная дискуссия на эту тему, ужас просто. У Алеши даже сердце прихватило, ему Вешников валокордин капал.

– Стар для дяди Вани? – возмутилась я. – Они там с ума сошли, что ли? Персонажу Чехова сорок семь лет!

– Нынешние зрители избалованы красивыми молодыми артистами, – вздохнула Роза Наумовна. – Привыкли к кукольным сериальным лицам, вот Алеше и досталось на пустом месте.

– Как несправедливо! – От обиды я даже укололась.

Слизнула капельку крови, глубоко задумавшись.

Как взбодрить стареющего мужа, павшего в пропасть переживаний из-за своего возраста?

«Пойдем вечером на свидание, – написала в итоге, – я надену что-то крайне неприличное».

Маленькое черное платье, твой выход.

Ничто так не омолаживает мужчину, как жена на двадцать пять лет младше.

При желании я даже красоткой могу стать, верите?

Наряжалась для ресторана несколько нервно. Не каждый день изображаешь из себя легкомысленную кокетку.

Короткое открытое платье дополнила красными перчатками выше локтя и красными же сапогами по колено.

Сетка-чулки.

Нижнее белье.

Помада.

Тени.

Распущенные волосы.

Божечки.

Из зеркала на меня смотрела продажная женщина.

Кажется, перебор.

Но на сапоги и перчатки я грохнула столько денег, что могла бы на них купить новую газонокосилку.

Жалко же теперь прятать все это добро в бабушкиных сундуках.

С глубоким вздохом потянувшись за строгим темным плащом, принялась вызывать такси.

И только попробуй, Алешенька, не взбодриться.

Он ждал меня у входа в ресторан.

– Что это на тебя нашло? – спросил, с удовольствием оглядывая яркий макияж и броские серьги.

Нет, не перебор.

Алеша любил чрезмерность.

Да он сегодня сто пятьдесят фоток в соцсети выбросит, чтобы похвастаться и доказать всем сомневающимся, что еще ого-го.

– Скучно, – ответила я. – Осень. Надо же себя как-то развлекать.

В статусе замужней женщины есть определенные преимущества. Будучи одинокой, я бы никогда не появилась в общественном месте в таком неприличном виде. Но сейчас я была с мужем.

Кто упрекнет меня в бесстыдстве?

Мы вошли в зал, и тут с моими глазами случилось нечто странное: помещение было просторным, со множеством столиков, но мой взгляд, клянусь вам, словно стрелка компаса сам собой повернулся влево, и я встала столбом, разглядывая Антона и его перевернутую даму Пентаклей.

Это была она, никаких сомнений.

Вон какая лютая стервь, по лицу сразу понятно.

Блондинка в стиле Мэрилин. У Антона что, как его там, импринтинг? Запечатлился на своей кладбищенской вдовушке и теперь выбирает себе женщин одного типажа?

Да, с моей цыганско-молдаванской внешностью в его стандарты не втиснуться.

Я так пристально их разглядывала – парочка вроде ругалась, – что Алеша тоже проследил за моим взглядом и обрадовался.

– Тоха! С женщиной! Пошли знакомиться.

Я попыталась его остановить:

– Но у нас же свидание! И у них – свидание! Алеша, я не одета для встреч с родней.

– Да брось ты.

Никогда не пытайтесь остановить моего мужа, несущегося к семье. Стадо носорогов дрогнуло бы и расступилось перед ним.

Мы услышали только обрывок фразы.

– Да потому что я свободная женщина… – доказывала блондинка, и тут Антон увидел нас.

Не скривился, не поморщился и не нахмурился – опытный притворщик. Вежливо улыбнулся.

– Леха?

– Тоха!

– Старший брат, – очаровательно улыбаясь, представился Алеша спутнице Антона. – А это моя жена, Мирослава.

– Инна, – тягуче проговорила вдовья заменительница и протянула руку для поцелуя.

Фу-ты ну-ты, какие мы фифы.

На меня Инна поглядывала с благожелательным интересом.

Некоторые удивлялись – жена? Не дочь?

Но она, кажется, больше разглядывала цвет помады, а не считала разницу в возрасте.

– Мы упадем рядом с вами, не против? – тараторил Алеша. – Сто лет тебя не видел, Тох. Куда ты пропал? Мирослава, давай сюда свой плащ, я повешу.

Может, не надо?

Может, я в плаще посижу, как в привокзальной забегаловке?

Делать было нечего, кроме как сохранять лицо.

Я широко всем улыбнулась и повернулась к мужу спиной, позволяя ему снять с меня остатки гордости.

К Алеше задом, а к Антону передом, как избушка.

Его взгляд плавно опускался вниз, вместе со сползающей с плеч тканью.

Задержался там, где загорелая кожа соединялась с кружевом, проскочил затянутый черным трикотажем живот, достиг сапог.

И так же медленно начал подниматься вверх – по коленям, бедрам, по талии и груди.

Путешествие туда и обратно.

Ох!

Гордитесь мной немедленно: я устояла на каблуках.

Не рухнула подстреленной горлицей, и окровавленное перо не закружилось в воздухе.

Было бы красиво и трагично, но несколько неуместно.

– Мирослава, – нежно пропел Алеша, обняв меня, – да ты сегодня просто роковая женщина.

– Все для тебя, – отозвалась я заторможенно, поскольку мои силы были сосредоточены на спокойном дыхании.

Антон резко отвернулся.

Инна продолжала улыбаться.

Вдох, выдох. Обычно не такое уж сложное занятие, не то что сейчас.

Парочка сидела у окна напротив друг друга, и мы с Алешей сели точно так же – напротив друг друга. Не спрашивайте меня как – склейка, монтаж, выпавший кусочек мгновения, – но вот я уже почти касалась локтем Антона.

Не Инны!

Как я очутилась не по ту сторону стола, кто мне объяснит?

Не было ответа, и мне только и осталось, что поспешно уткнуться в меню. Качество печати оставляло желать лучшего – строчки так и расползались в разные стороны, расплывались нечеткими зигзагами.

Алеша тут же бросился в бой.

– Мой брат невероятный молчун, – заговорил он, обращаясь к Инне, – из него и слова лишнего не вытянуть! Надеюсь, ты-то не такая. Как давно вы знакомы?

– Мы встречаемся четыре года, – охотно отозвалась она.

У дамочки была любопытная манера вести разговор – казалось, она посмеивается и лукавит одновременно. Этакий чарующий трикстер с искрящимися глазами.

Отвратительно.

Кто бы прошел мимо?

– Четыре года! – поразился Алеша. – И почему же мы до сих пор не знакомы?

– Антоша говорит, что его брат слишком красив, чтобы знакомить с ним своих женщин.

– Он все еще использует эту глупую отговорку? – расхохотался Алеша. – Ну, Тох, в самом деле, я думал, ты покончил с подобной ересью еще в двадцать.

Я подняла глаза, с интересом наблюдая за тем, как мой муж энергично роет яму самому себе. Потому как если это – глупая отговорка, значит, существует реальная причина, чтобы не представлять женщину семье.

И, вероятнее всего, Инне она понравится куда меньше нелепого братского соревнования.

Не знаю, какое лицо было в ту минуту у Антона, но глаза Инны становились все острее. Будто в них попал осколок кривого зеркала.

– На самом деле он прекрасно знает, – беззаботно продолжал Алеша, – что я никогда, ни при каких условиях не позволю себе ничего лишнего по отношению к Тохиным возлюбленным.

– Даже бывшим возлюбленным? – влезла я со злободневным вопросом.

Развод не такая редкость в Алешиной жизни, можно уже привыкнуть.

– Даже вдовам, – твердо заверил меня муж.

Боже, вы только посмотрите на них! Развели тут нерушимые принципы священной братской любви.

Итоги выходили неутешительными.

Антон избегал меня так упорно, что даже не показывался на глаза брату.

Судьба продолжала сталкивать нас лбами. Сегодняшняя встреча, конечно, не была такой уж удивительной, в городе мало хороших ресторанов, но мы еще и по времени совпали.

Что касается меня, то, кажется, я проявила излишнюю легкомысленность, погрузившись в фантазии. Забыла, что существует еще и реальный мир, где братья вовсе не собирались приглашать черных кошек бегать между ними.

Как бы сильно они ни раздражали друг друга, навсегда оставались родными людьми, очень рано осиротевшими.

Хотелось бы мне быть человеком, из-за которого их отношения пойдут трещинами?

Был ли у меня выбор?

Будущее – это вовсе не платье в магазине. Нельзя сказать: «Это мне не подходит, принесите другое».

– Так почему же, по-твоему, Антоша так и не познакомил меня со своим братом? – очень ласково спросила Инна.

Антоша!

Вы тоже это слышали? Какая-то смесь Кроша и Тотошки. Как будто горячая картошка во рту.

Алеша заморгал, только сейчас осознав, в какое положение поставил брата.

Я покосилась на Антона – он смотрел в окно, равнодушный, спокойный. Перед ним стоял бокал белого вина, на середине стола – одинокая тарелка сыра.

Негустой ужин, скорее, антураж для драмы, чем для любовного воркования.

– Возможно, – промямлил Алеша, не зная, как выкрутиться, – Тоха и правда мне завидует.

– Завидуешь, Антоша? – промурлыкала Инна.

– Очень, – коротко ответил он.

– Кода баняса кефне. Пси каят, въжнайхть, – вырвалось у меня.

Бабушка любила эту пословицу, означающую что-то вроде «камни в бане шипят, когда поддашь жару». Она частенько бормотала ее себе под нос, когда гневалась.

Пока Инна с Алешей удивленно глазели на меня, Антон молча подвинул мне свой бокал вина. Я отпила, не глядя на него.

– Что? – переспросила Инна, уставившись на этот бокал.

Чего она ожидала? Что оттуда выползет ядовитая змея?

К счастью, подошел официант, и я вяло заказала лавандовый ризотто и бутылку брюта. Все равно мы здесь, кажется, надолго. Алеша выбрал рульку, вечно голодный обжора.

Инна томно попросила «какой-нибудь диетический салатик». Антон хмыкнул и потребовал борщ, водку и сало с чесноком и бородинским хлебом.

Кажется, целоваться он в этот вечер не собирался, и я вдруг успокоилась, пришла в игривое настроение.

У меня тут что? Свидание! А с кем – разберемся в процессе.

Инна оживленно рассказывала о себе – финансовый директор в крупной компании, представьте себе. Антон – Король Мечей, его возбуждает женский интеллект, с этим ничего не поделать.

Даже интересно, как извращенка-судьба заставит его влюбиться в меня – совершенно не подходящую по всем статьям женщину.

Возможно, мне стоит просто сесть на пригорке, скрестить руки и наблюдать за происходящим, как за сериалом.

– А чем занимаешься ты, Мирослава? – спросила Инна.

– Я потомственная гадалка.

– Кто? – повторила Инна неуверенно.

Как будто никак не могла для себя решить, стоило ей рассмеяться шутке или проявить уважение к чужим странностям.

– Таролог, – буркнул Антон.

– Как интересно.

Я могла бы дать руку на отсечение, что точно знаю, какой будет ее следующая реплика.

И правда:

– Погадаешь мне? Что ждет нас с Антошей?

– Мирослава уже гадала на нас, – ни с того ни с сего брякнул Антон.

Что это на него нашло?

– Правда? – удивился Алеша. – Когда?

– Когда ты отправил меня к своей жене с апельсинами.

Не слишком ли много желчи для меня одной?

Я допила вино и обрадовалась появлению шампанского.

Очень вовремя.

– А, – засмеялся Алеша, – ложная простуда. С каких пор ты интересуешься гаданием, Тох?

– В последнее время я становлюсь фаталистом, – пожал плечами Антон.

Инна подалась вперед.

– И что ты увидела?

Мне что, резать правду-матку или все-таки смягчить углы? Отделаться общими фразами? Я вопросительно посмотрела на этого болтуна.

А он неожиданно улыбнулся мне.

Возможно, вино играло со мной дурную шутку, но мне почудилась в этой улыбке грустная ласка.

Думаете, я заглючила? Да, мне тоже так кажется.

– Просто скажи как есть, – мягко посоветовал Антон.

Я прикрыла глаза, вспоминая расклад.

Пятерка Мечей. Пятерка Пентаклей. Башня. Десятка Мечей. Десятка Жезлов.

Конфликт, измена, нелюбовь, крах, тяжелый разрыв, непосильная ноша.

Вероятно, не это рассчитывает услышать женщина, кокетливо желающая «погадать на отношения».

– Уверен? – уточнила я.

– Абсолютно.

– Перестаньте интриговать, – рассмеялся Алеша. – Хотя драматургия на высоте, конечно.

– Вы расстанетесь, – объявила я решительно, – плохо и скоро.

– Милая! – сконфуженно ахнул Алеша.

Инна не дрогнула. Продолжала улыбаться, но осколки кривого зеркала в ее глазах способны были искромсать меня до полной потери крови.

– Прости. – Я вздохнула. – Некоторые тарологи предпочитают не озвучивать подобные прогнозы. Я вообще начинаю думать, что знать свое будущее наперед – крайне вредно для психики. Ты все равно ничего не изменишь, и остается только ужасаться грядущему. На себя, по крайней мере, я очень редко гадаю. Но порой вижу собственное завтра в чужих раскладах, как это случилось в тех кустах за загсом.

– Ну кто воспринимает такие глупости всерьез, – натянуто отозвалась Инна. – К счастью, мы с Антошей прагматики до мозга костей.

– Конечно, – заторопился Алеша, вечно пытающийся всех примирить, – не принимайте близко к сердцу.

– Мирослава права, – спокойно проговорил Антон.

Что?

Что?!

Что???

Он собрался расстаться здесь и сейчас?

Ну не при нас же! В таком деле свидетели не нужны.

Как подло и низко бросать таким образом женщину! Он ведь не оставил ей практически никакого пространства для маневров.

– Как ты меня достал! – в сердцах бросила Инна с неожиданной злостью. – Думаешь, что такое уж сокровище? Да пошел ты.

Я же говорила – кода баняса кефне. Пси каят, въжнайхть.

Зашипело так, что едва паром не обдало.

Она вскочила, сорвала с вешалки модный кожаный пиджак и, чеканя шаг, направилась к выходу.

– Ну, Тох, ты совсем уже, – осудил младшего брата Алеша и помчался за ней – утешать и успокаивать.

Наверняка в попытке помирить влюбленных он будет упирать на тяжелое детство и всякое такое.

Я задумчиво проводила мужа взглядом и пересела напротив Антона.

Он молча налил мне шампанского.

Глава 15

– Ну ты и недоплетенный лапоть! – фыркнула я. – Зачем так поступать с женщиной, которая была с тобой целых четыре года?

– Что это за наряд такой? – вопросом на вопрос ответил Антон. – Издеваешься надо мной?

– Прости, дорогой, – произнесла я с искренним сожалением, – но тебя в сегодняшнем меню не значилось.

– Издеваешься, – констатировал он сухо. – Ты не могла бы встать?

Просьба была настолько внезапной, что я вскочила, как послушный солдатик, совершенно позабыв, что в таком платье не надо совершать резких движений. Мне показалось, что ткань на груди съехала еще ниже, а ведь декольте и без того было нескромным.

Если бы мне достались от природы формы поприличнее, то ничего не сползало бы с такой скоростью.

Антон с совершенным бесстыдством проследил взглядом за своеволием платья, и я тихо взмолилась про себя, чтобы хотя бы соски не выглянули наружу. Однако поправлять одежду казалось еще более смущающим, чем просто стоять перед ним – практически напоказ.

Антон тоже поднялся и обошел стол, на ходу снимая пиджак. Полыхнуло жаром по щекам и шее, кончики пальцев будто в кипяток опустили, я их даже ощущать перестала.

Не стало ни рук, ни ног, ни головы.

Что он собирается делать?

Алеша вот-вот вернется! Неужели?..

Представила, как Антон решительно и стремительно укладывает меня лопатками на стол, между тарелками и бокалами, и тяжесть его веса на себе, и…

Аккуратно и осторожно на мои голые плечи легла ткань пиджака.

Полыхало все вокруг, и отблески этого пожара отражались в близких глазах Антона.

Его дыхание коснулось моей щеки.

А потом он отступил, оставив после себя выжженную пустыню.

Я перевела дух, возвращаясь в ресторан, где люди звенели посудой, играла тихая музыка и звучал ровный гул тихих разговоров.

А?

Никто меня не разложил на столе, серьезно?

Что он вообще о себе воображает?

Я влезла в рукава, втянула носом запах горького парфюма и села обратно.

– Если ты не можешь раздеть женщину, остается только одеть ее, – выпалила в сердцах.

– Мирослава! – с угрозой в голосе пророкотал Антон.

Как будто камни с горы посыпались. Никогда не думала, что мое имя может звучать так устрашающе.

Я подняла руки, демонстрируя свою безоружность. Хорошо, что теперь можно это сделать, не опасаясь остаться полуголой.

Звякнул телефон – пришло сообщение от Алеши.

– «Провожу Инну до дома, – прочитала вслух, – она плачет».

Да, плачущие женщины и мяукающие котята способны довести моего мужа до тахикардии.

– Мне показалось, что это самый простой способ закончить наши отношения – при посторонних Инна не стала закатывать сцены. Прости, что испортил вам вечер, – сказал Антон.

– Бесчувственный, – пробормотала я. – Разве можно сводить отношения к тому, как проще?

– Да уж, – усмехнулся он, – ты большая мастерица все усложнять.

– Думаешь, мне так уж этого хочется? – Я возмутилась. – Что я могу сделать, если целый месяц думала только о тебе? Велишь отрубить себе голову?

Он откинулся назад, сложив руки на груди. Опустил ресницы.

Закрылся.

Ну и пожалуйста. Не больно-то и хотелось.

Куда ты денешься.

Пожав плечами, сделала глоток шампанского и взялась за лавандовый ризотто. Просто сиреневый рис с морепродуктами, если хотите знать.

Люди вечно напускают тумана и тебя путают. Где тут лаванда? Где, я вас спрашиваю, настроение цветущего Прованса?

– И что надумала? – спустя добрых пять минут нарушил тишину Антон.

– Тебе не обязательно прятаться от брата. Что ты себе насочинял? Что я на тебя наброшусь?

– Или я на тебя, – небрежно и буднично обронил Антон, глядя в окно.

Как будто мы тут обсуждали погоду!

Как будто это не прозвучало оглушительным громом среди ясного неба.

Запас алой краски я израсходовала во время истории с пиджаком и сейчас нуждалась в передышке. Хватит с меня трепыханий на сегодня.

Я не умела флиртовать, три настоящих свидания в прошлом не принесли большого опыта в этой области. Алеша не то чтобы за мной ухаживал, скорее позволял мне ухаживать за ним. В том не было никакой пикантности, а просто теплое и спокойное течение отношений двух людей, симпатизирующих друг другу.

И уж конечно, никто и никогда не говорил мне, что готов наброситься на меня.

Тут мог затаиться коварный нюанс, вдруг Антон имел в виду вовсе не страсть, а агрессию. Возможно, я его так достала, что он едва сдерживал желание меня придушить.

– Не набросишься, – сказала я угрюмо, поймала его внимательный взгляд и разозлилась. Я что, таблица умножения, которую надо запомнить? – Во-первых, я совершенно не в твоем вкусе. Тебе нравятся расчетливые блондинки. Во-вторых, ты Король Мечей, а это значит, что тобой руководит разум, а не эмоции. Если честно, – тяжелый вздох вырвался из моей груди, – я понятия не имею, как именно отыграется этот расклад. Влюбленные – выбор, Дьявол – порочная зависимость, Луна – тайна. Колесо фортуны – ну, ты и сам видишь, судьба буквально сталкивает нас нос к носу. Ох, и ни одного Кубка или Жезла, одни Великие Арканы, беда-беда-огорчение.

Антон слушал меня с таким видом, будто хоть что-нибудь понимал. Или пытался понять. По крайней мере внимательность никуда не делась. Ой, да он на мне дыру протрет!

Пришел официант с огромной рулькой для Алеши, и я попросила упаковать ее с собой.

Борщ медленно остывал перед Антоном, к салу и хлебу он тоже не притронулся. Так и голодал перед тарелками, полными еды.

– Знаешь, что самое неприятное в тебе? – отрывисто спросил он, когда мы снова остались вдвоем. – Ты ведь меня даже не знаешь. Играешь в цветные картинки и не видишь перед собой человека. Это весело?

– Иногда, – честно призналась я. Неосознанно погладив лацкан, пробежала по нему пальцами, увлеклась и потерлась о ткань щекой. Поймала мгновение, когда линия губ Антона стала жестче, опустила руки. – Сложно остановиться, когда ты реагируешь. Это как с чипсами – и вредно, и невозможно съесть всего пару штук, а не всю пачку за один присест.

– И как же не реагировать? – медленно уточнил он. – Велишь отрубить себе голову?

Ах ты повторюшка!

Он подхватывал мои интонации, зеркалил и отражал – и не понимал, как завораживающе это выглядит.

Наверное, что-то отразилось на моем лице – лишнее, сложное, – потому что Антон вдруг снова закрылся, нахмурился.

– Я попрошу счет, – сказал он. – Ты доела?

– Сиреневый рис? Я бы вообще поостереглась называть это едой.

Он отправился платить – очевидно, ему было сложно подождать официанта, захотелось сбежать.

На следующей остановите, пожалуйста. Выйду на другой планете.

На этой слишком много навязчивых женщин со странными фантазиями.

Мне бы подошли более очаровательные создания. Вроде рептилий.

Что вы говорите? Какая-то гадость ко мне прилипла? Ничего важного, всего лишь жена моего брата, выбросите ее в открытый космос, да и забудем об этом.

За несколько минут, пока Антона не было, я успела посеять, полить и взрастить такую раскидистую обиду, что она кусалась, как крапива.

Вскочив при его приближении, поспешно потянулась за плащом, но Антон меня опередил.

Ловко захватил рукавами мои руки, а это не у всех получается с первой попытки. Поправил ткань на плечах.

Провел ладонями вниз, до локтей. Показалось, будто кожей к коже, хотя нас разделяло несколько слоев плотной ткани.

Шепнул на ухо:

– Если не можешь раздеть женщину, остается только одеть ее.

Я потерялась в зеркалах, не в силах отличить истину от фальши.

Пошатнулась, ухватила со стола бутылку брюта, да с ней и поплыла за Антоном, сомнамбула в красных сапогах.

– Я тебя отвезу, – сообщил он, – раз уж выпить мне сегодня так и не довелось.

На улице моросил дождь, довольно мелкий, чтобы не испортить макияж, но достаточно меланхоличный, чтобы напомнить: лето закончилось. Впереди нас ждут долгие месяцы скуки и холодов.

В машине я зажала бутылку коленями, обтянутыми черной сеткой чулок, чтобы пристегнуться.

– Куда? – спросил Антон, заводя двигатель. – В квартиру или дом?

– К тебе, – ответила я бездумно.

Его профиль стал интересным, вроде римского. Не в плане правильных черт лица, а окаменевшим. Стиль: мраморная статуя.

Ни слова не сказав, Антон тронулся с места.

Я сделала глоток шампанского и устроилась поудобнее. Плащ распахнулся, поправлять его не хотелось.

Капельки печали струились по стеклу.

Пакет с рулькой благоухал на заднем сиденье, сбивая с лирического настроя.

Плотские запахи, плотские желания, плотские люди.

Плоские?

Скорее черно-белые силуэты, чем объемные и яркие.

А так хотелось – черпать полными горстями.

– Скорее бы декабрь, – проворчала я, – мандарины, гирлянды, Деды Морозы. Знаешь, я все время плачу, когда на детских представлениях малыши дружно кричат: «Елочка, зажгись!» И елочка зажигается. Чудо.

– Что? – опешил Антон.

– Чу-до, – повторила по слогам.

– Ты же понимаешь, что специально обученный человек просто втыкает гирлянды в розетку?

– Какая разница, каким образом это происходит? Главное – надежда торжествует. Я часто хожу на детские елки в театре. Мои ушки хороши, а у соседа лучше. Танец веселый наш – это лавата.

– Ненавижу елки, – тут же пошел поперек Антон, – и утренники. И школьные собрания. Хорошо, что Арина с каждый годом все взрослее, а Олег уже научился ходить по кабакам.

– А что любишь?

– Тишину. Одиночество. Сон. Пазлы.

– Тебе что, восемьдесят?

– Ты любишь тишину, одиночество и огород. Тебе что, шестьдесят?

Я засмеялась.

Антон притормозил на мигающий желтый и повернулся ко мне.

– Кстати, о возрасте. Ты никогда не думала о том, что Леха может быть тебе отцом?

– Вот это был бы поворот! – Я весело округлила глаза. – Представляешь себе? У мамы инфаркт, у Алеши инсульт, у меня гипертонический криз. Но увы, милый мой, вся эта древнегреческая драма никогда не грянет: я отправляла маме его фотографии и все остальные данные. Знаешь, в школе я на каждого взрослого мужчину смотрела с ожиданием. Мне казалось, вот-вот он возденет руки к небесам и завоет: «О, моя потерянная дочь! Наконец-то злой рок смилостивился над нами!» Но никто не спешил заключать меня в объятия, а вот привычка смотреть на мужчин постарше как на перспективных папаш осталась со мной на всю жизнь. Что ж, кажется, возвращение Будулая мне не светит.

– Больше твоя мать не досаждает тебе?

– Ушла с радаров. С ней такое часто бывает. Я читала в интернете, что у нее роман века и она собирается замуж. Ее будущий муж на год младше Алеши, тебе не кажется это смешным?

– Не кажется. – Антон свернул с оживленной дороги в сторону нового модного микрорайона. Там проросли самые высокие свечки в городе. – Тебе так хотелось отца, что ты вышла за человека, который мог бы им быть. Мне кажется это очень грустным, потому что Леха – не тот человек, который сможет о тебе позаботиться.

– Я вышла за Алешу потому, что такова моя судьба, – провозгласила я торжественно.

Он только фыркнул раздраженно.

Мы бесконечно поднимались в сияющем лифте. В зеркало на меня смотрела взволнованная кокотка – помада почти стерлась, и ее остатки на губах выглядели порочно.

Сквозь плотный загар на щеках пробивался лихорадочный румянец.

Глаза блестели – побочный эффект от шампанского.

На месте Антона я бы схватила меня в охапку и утащила в альков, или что там у него в наличии. На своем месте Антон стоял неподвижно, непроницаемо глядя прямо на меня.

Двадцать пять этажей взгляда в упор.

Вы бы на моем месте тоже нервничали.

Наконец эта пытка закончилась. Каблуки звонко стучали по плитке.

Антон открыл одну из дверей, пропуская меня внутрь.

Я скинула плащ, нисколько не заботясь о том, поймает ли его кто-нибудь.

Помедлила и сняла сапоги. Ши-и-рк – молния, ши-и-ирк – другая. Теплый пол под ступнями. Алый педикюр сквозь сетку.

Я же готовилась соблазнять мужа.

Но вместо этого ступала по просторному холлу чужой квартиры.

– Я могу осмотреться?

– Делай что хочешь.

Ох, зря он так.

Осторожной кошкой я прошла вперед. Свет включался сам собой – датчики движения. Умный дом, теплый пол, кухня-гостиная, хром и стекло, серая декоративная штукатурка на стенах. Диваны. Темные портьеры – распахнутые. Город лежал внизу, переливаясь огнями.

Спальня: кровать и встроенный шкаф. Ноутбук на столе темного дерева. Ни носка, ни брошенной футболки, ни скомканного полотенца.

У него даже кровать была заправлена.

Кто заправляет кровать, если живет один?

Я провела пальцами по неровному модному покрытию стен, подмигнула репликам Кандинского, задрала голову, оценив сложный потолок с тяжелыми черными светильниками.

Вернулась в гостиную.

Антон стоял в кухонной зоне, глядя на то, как закипает вода в прозрачном чайнике.

– Эта квартира похожа на тебя? – спросила я.

Сходила ко входу и забрала бутылку, которую оставила на полу между брошенными сапогами.

– Эта квартира похожа на моего дизайнера, – ответил он. – Ты удовлетворила свое любопытство?

– Сам же сказал – я не вижу в тебе человека. Вот и пытаюсь узнать тебя получше. Ты ценишь мою покладистость?

Щелкнул, выключившись, чайник.

Антон не стал ничего заваривать.

Обернулся ко мне, склонив голову.

Было в нем в ту минуту что-то хищное, птичье.

– Мирослава, – карамелька-барбариска сжала горло своей сладостью, – верни мне, пожалуйста, пиджак.

Глава 16

– Мирослава, верни мне, пожалуйста, пиджак.

Я замерла, недоверчиво глядя на него.

Антон не выглядел взволнованным или предвкушающим. Скорее – холодным, оценивающим.

Что ж, платье было создано для того, чтобы его носили, а не прятали. Я демонстративно подтянула ткань декольте повыше и аккуратно сняла пиджак, бережно повесив его на спинку стула.

Оперлась ладонями о столешницу, с вызовом уставилась на Антона.

– Доволен?

– И перчатки, пожалуйста, – попросил он небрежно, но ресницы его дрогнули, предали невозмутимость.

– Мешают? – в моем голосе тоже была насмешка, защитная реакция.

– Слепят.

Криво усмехаясь, я плавно стянула красную лайкру, обнажая руки одну за другой. Легкомысленно бросила ставшие безжизненными тряпки поверх его пиджака.

Теперь, без вызывающих сапог и перчаток, мой наряд стал куда скромнее, приглушеннее.

– Что дальше?

– Ты мне скажи.

И тогда я засмеялась, зло и нервно.

– Проверяешь, как далеко я зайду? А если далеко?

– А ты зайдешь?

Это было похоже на медленный танец на ринге, будто мы кружили возле друг друга, ожидая, когда противник подставится для удара.

Раздражение подталкивало к решительным действиям.

Чего мне стоило обойти стол и дернуть вниз молнию на его брюках?

Он был настолько раздражен, что не стал бы мне мешать.

Но это было бы опустошительно – сейчас мы не нравились друг другу и не хотели друг друга.

Я медленно двинулась вперед, подошла к Антону вплотную, оставив немного воздуха между нами.

Мое сердце колотилось беспорядочно и быстро, а он, наоборот, задержал дыхание.

– Ну вот что, милый, – произнесла я устало, – твоя враждебность меня утомила. Позволь напомнить, что сегодня в программе тебя вообще не было. Ты сам устроил сцену за ужином, сам привез меня сюда и сам меня провоцируешь. Я тебя целый месяц не беспокоила, а теперь ты ведешь себя так, как будто я тебе прохода не даю. Не противно такое лицемерие?

Я давно заметила, что люди не любят, когда им читают нотации. Обычно они немедленно обижаются, считая обвинения несправедливыми.

Поэтому мысленно я приготовилась к ссоре.

Он опустил голову и взял меня за руку, погладил ладонь большим пальцем.

– Прости, – произнес смиренно, изрядно меня удивив. – Иногда я думаю, что ты худшая из Лехиных жен, ветреная и взбалмошная. А потом спрашиваю себя: вдруг ты и правда веришь в эти предсказания? И тогда все видится под другим углом.

– Я ветреная? – изумилась я. – Три свидания и один Алеша – вот моя ветреность, и она вся у твоих ног! Где еще в наше время ты найдешь такое целомудрие?

– Сегодня, – он улыбнулся, уже без сарказма, а очень даже по-доброму, – ты особенно целомудренно выглядишь.

И я улыбнулась в ответ – потому что тоже зеркало. Никак иначе.

– Алеша переживает из-за того, что стареет. Пыталась его приободрить, вот и все.

– Что именно тебе нравится в моем брате?

– Он милый.

– Милый, – повторил Антон со сложными интонациями. Спорим, думал в эту минуту, что он-то какой угодно, но вовсе не милый. – Обычно женщинам требуются более основательные причины для замужества.

Они у меня были: карты обещали, что этот брак развернет мою судьбу в другую сторону. До этого я жила довольно скучно, и с необычайной силой хотелось изменить все и сразу.

Вздохнув, я качнулась вперед и коснулась лбом плеча Антона.

Что же, теперь как угодно, но точно не скучно.

Это была бесконечная секунда – когда мы от взаимной неприязни перетекали в тихую нежность.

Шорох, движение, легкость – и вот уже его пальцы запутались в моих волосах. Коснулись виска, щеки, уха.

Он не обнимал меня, и я его тоже.

Мы касались друг друга так осторожно, будто совершали преступление.

– Мирослава.

– Да?

– Мы можем пообедать на следующей неделе? Безобидный обед, не много и не мало.

– Больше не собираешься меня избегать?

– Больше не собираюсь.

Легкие касания пальцев – по щеке, по линии шеи, по плечу. Почти невесомые, но там, где они пробегали, оставались мурашки.

Я впитывала эти ощущения, как иссохшая пустыня – дождь.

Не знаете, почему так бывает?

Алеша спал со мной и целовал меня, но никогда его прикосновения не вызывали во мне так много чувств.

Это же всего лишь физика. Люди то и дело трогают друг друга, хлопают по спине, обнимают за плечи, пожимают руки, ну и всякое такое.

Не то чтобы я выросла в абсолютном вакууме, не зная других людей.

Было бы из-за чего так нервничать.

Ага. Скажите это моим мурашкам, может, хотя бы вас они послушаются.

– С чего вдруг такие перемены? – Спросив, поразилась тому, как тихо, на грани слышимости, у меня это вышло.

– Ты сама сказала, что думала обо мне целый месяц. Ты живешь в мире фантазий, Мирослава, но если узнаешь меня поближе, то поймешь, какой скучный я тип.

– Ладно, – я положила руку ему на грудь, отступая и отталкиваясь от него, – тогда постарайся как следует, чтобы на самом деле меня разочаровать.

В глазах Антона вспыхнули веселые искорки.

– Не сомневайся во мне, – ухмыльнулся он.

– Вторник, среда и четверг. Я буду ждать тебя в эти дни у себя в деревне. Дружелюбной и целомудренной, как ты хочешь. И с горячим обедом. Первое, второе и компот.

Я попыталась отойти, но он накрыл ладонью мою руку на своей груди.

– Мирослава, – в барбариске отчетливо прозвучал душистый горький перец, – как тебя угораздило выйти замуж за Леху?

– Я ведь всегда могу развестись.

– И станешь еще более одинокой. Это ничего не изменит.

– Значит, еда и разговоры. Да будет так. – Я все-таки сделала еще один шаг назад, изобразив замысловатый пируэт. – «Не ревновать и не клясть, в грудь призывая – все стрелы! Дружба! – Последняя страсть недосожженного тела»[1]. Не провожай меня, я вызову такси.

Он молча склонил голову, прощаясь. Быстро надев сапоги и плащ, крикнула от дверей:

– Прямой путь не всегда самый короткий. Не вздумай передумать потом.

В подъезде я перевела дух и тихо засмеялась, заказывая такси.

Глупый, глупый Антошенька. Не знаешь разве: коготок увяз – всей птичке пропасть?

Ах, кто тебя только за язык тянул!

В такси я прикрыла глаза, мечтательно воображая, как все могло быть, если бы я осталась.

Если бы я все-таки зашла дальше.

Правда в том, что на самом деле я не готова была к такому развитию событий. Антон оказался прав, я почти не знала его.

То, что я подглядела в наше будущее, не делало меня согласной к грехопадению здесь и сейчас.

Сам по себе секс не являлся для меня таким уж важным, у нас с Алешей у обоих был довольно слабый темперамент, и мы занимались любовью время от времени – приятно, но не до звездочек в глазах и прочих глупостей, о которых все вокруг пишут и говорят.

Но на то и мечты, чтобы в них происходило все лучше и ярче, чем в обыденности, и картинки, которые мелькали в те минуты в моей голове, были действительно бесстыдными.

К дому мы с Алешей подъехали одновременно.

Он вышел из своего такси, а я из своего.

– Ой, – я моргнула, возвращаясь из постели Антона на мокрую после дождя улицу, – забыла рульку в машине твоего брата.

– В Тохиной? – не понял Алеша, глядя на белую «Весту», выезжающую со двора.

Упс.

– Лень объяснять, – отмахнулась я.

Лжец из меня был никудышный – это же сколько всего надо помнить!

Алеша никогда не отличался излишней подозрительностью, поэтому философски пожал плечами.

– Эта Инна – ужасно неприятная женщина, – поделился он, когда мы поднимались по лестнице на наш третий этаж. – Столько гадостей наговорила про Тоху, фу на нее.

– Он сам виноват. Кто, скажи на милость, так заканчивает отношения?

– Это да. Учился бы у старшего брата. Я позволил каждой из своих жен бросить меня. И все довольны.

Мы вошли в квартиру, и я поняла, что невероятно устала за этот длинный вечер. Уже не было никакого желания подбадривать Алешу и изображать из себя роковую красотку. Больше всего хотелось принять теплую ванну и завалиться спать.

Желательно до вторника.

– Где ты потеряла перчатки? – удивился Алеша.

Перчатки? Какие еще перчатки? Ах да…

– Наверное, забыла в туалете ресторана, – ответила я рассеянно, стягивая через голову до смерти надоевшее платье.

– Жалко, красивые были.

– Немного не мой стиль, не находишь?

– Тебе, лапочка, все идет.

Пфф.

Я включила воду, чтобы набрать ванну, высыпала туда целый пакет соли.

Какими будут наши отношения с Антоном? Такими же легкими, как с Алешей? Сложнее?

Ох, как же набраться терпения и дождаться, когда они уже начнутся.

Руки тянулись к картам.

Я била себя по рукам.

Знать свое будущее во всех подробностях хотелось и не хотелось одновременно.

Нет, все-таки надо быть немного азартнее, Мирослава, и играть честно.

– И что? – Я остановилась на пороге комнаты, где уже работал телевизор. – Ты просто сидел и слушал, как Инна говорит гадости о твоем брате?

– Она же плакала. Что мне оставалось делать?

Действительно.

Алеша с удовольствием оглядел меня, стоявшую перед ним в одном белье и чулках, но предпочел не подниматься с дивана.

– Что такое любовь, как ты думаешь? – спросила я.

– Покой, – не задумываясь, ответил он, листая каталог сериалов.

Я вздохнула.

Нашла телефон и написала Антону: «Что такое любовь, по-твоему?»

Он ответил сразу: «Неуверенность».

Да чтоб вас всех!

Опять искать ответы самостоятельно.

Во вторник я проснулась так рано, что на улице еще не рассвело толком.

Прошлась по тихому дому, добавив отопление.

Помыла пол.

Поставила тесто.

До обеда у меня плотным потоком шли офлайновые консультации, но я освободила целых три часа, чтобы поесть с Антоном. Вряд ли он задержится так надолго, но кто знает?

В девять пришла первая клиентка.

Я смотрела на нее, не веря собственным глазам.

Инна?

Серьезно?

Ей что, делать больше нечего?

– Алеша дал мне твою визитку, – спокойно сказала она. – У тебя прекрасный муж, Мирослава.

– Спасибо, – пробормотала я озадаченно. – Входи.

Мы прошли в комнату. Аромат свечей, красная скатерть, полумрак… все как полагается.

Кутаясь в шаль, я села на свое место, кивнув Инне на стул для посетителей. Накрыла колоду рукой.

– Что мы смотрим?

– Я хочу знать, – ответила она, широко улыбаясь, – каково это: крутить интрижку с братом собственного мужа.

Я механически распечатала колоду, думая о том, какая же она красивая.

А потом до меня дошло.

Что?

Что???

На что эта стервь намекает?

– Давай конкретизируем запрос, – проговорила я заученно, спасаясь за тысячей подобных бесед. – Таро любят правильные формулировки.

– Давай, – легко согласилась она. – Тебе хоть немного стыдно?

– Мне? За что? – Губы уже немели, потому что держать маску невозмутимости становилось все сложнее.

Я была импульсивной и эмоциональной, притворство – это по Алешиной части, он же у нас актер.

– Красные перчатки на кухне Антона, – холодно сказала Инна. – Пересуды в похоронном бюро о том, что к нему то и дело шастает некая экстравагантная особа. Штраф за превышение скорости – камера щелкнула его на выезде из твоей деревни.

– Он мой родственник, – напомнила я, но получилось немного дергано, плохо. – Сегодня, например, приедет ко мне на обед – его бюро в двух шагах отсюда. Откуда у тебя такие странные мысли?

– От верблюда.

Ого, как грубо.

– Я же видела, как ты на него таращилась.

Да, милый мой Антоша, а ты под плотным колпаком.

Ради всего святого, кто вообще проверяет штрафы ГИБДД?

И что Инна делала на его кухне – он же ее бросил?

Нет никого более ревнивого, чем оставленная бывшая.

– Это все? – спросила я. – Мы гадать будем?

– А погадай, – произнесла она с вызовом. – Я хочу знать, кто та женщина, из-за которой Антон ушел от меня.

Охо-хо-хонюшки.

Колода мешалась плохо, руки дрожали.

Инна насмешливо скалилась, глядя на то, как то одна, то другая карта падает на красную ткань.

Разумеется, я ожидала увидеть Верховную жрицу, кого же еще.

Но передо мной легла Императрица.

Опешив, я уставилась на нее.

Ты, звезда моя, кто такая?

Глава 17

Рассыпавшиеся на столе карты давали довольно ясную и не самую приятную картину.

– Итак, – начала я, откашлявшись, – перед нами успешная женщина с властным характером. Финансово обеспеченная, руководитель. Пятерка Жезлов – не обременена излишней моралью, повернута на контроле, собственница. При этом крутит роман сразу с двумя мужчинами. Вот у нас Король Мечей – это Антон. А вот – Паж Жезлов, молодой, порывистый, м-м… в зависимом положении. Подчиненный Императрицы? Перевернутая восьмерка Пентаклей – юноша ленив, недисциплинирован, неамбициозен. Милый, но бесперспективный, короче. За Короля Императрица собиралась замуж, с Пажом просто крутит приятную интрижку. Перевернутая семерка Мечей – обман раскрыт. Восьмерка Кубков – Король принял осознанное решение закончить отношения, оно окончательное. Резюмирую. – Я одним движением собрала карты и прямо посмотрела на Инну. – Женщина, из-за которой Антон ушел от тебя, – это ты сама.

– Как подло, – процедила она с неприязнью. – И за такую чушь тебе платят? Ты просто болтаешь, что тебе выгодно!

– И что здесь неправда? – вкрадчиво спросила я.

– Никуда Антон от меня не денется. Мы были вместе четыре года. Какое значение имеет небольшое недопонимание? Просто перестань крутиться около него.

– Почему он тебе так нравится? – не удержалась я от любопытства. – Ты красивая и успешная, вокруг полно разных мужчин.

– Он надежный, – ответила Инна, не задумываясь.

Надежный.

Императрицы – натуры страстные, с сильным женским началом, стремящиеся к материнству. Как правило, они не склонны к изменам. Очевидно, надежность Антона не перекрывала потребность Инны быть любимой. Да, Короли Мечей не самые эмоциональные мужчины в мире, они холодны и расчетливы.

Что тут поделать? У каждого свои недостатки.

– Вот ты сама и развеяла свои подозрения. Может ли такой надежный человек, как Антон, увлечься женой брата? Ты знаешь его лучше меня и так и не поняла, какой он?

Инна долго молчала, внимательно меня разглядывая. Потом поднялась.

– Ты права, – согласилась без прежней агрессии. – Что ж, Алеше привет. Муж у тебя милый.

А то я сама не знаю.

До следующего клиента оставалось минуть пятнадцать.

Карты лежали передо мной, готовые ответить на каждый из моих вопросов.

И зачем только я сама себя ограничиваю?

Мало ли, что я обещала Антону, он все равно никогда не узнает об этом.

Словно наркоман, дорвавшийся до долгожданной дозы, я схватила колоду.

Понять, о чем думает и что чувствует Антон, без расклада никак не получалось, – он вел себя фальшиво, отстраненно, непоследовательно. Бабушка про таких говорила: «Пулось ривезень, оймесь верьгизэнь». У него лисий хвост, да волчья пасть.

Порой казалось, что я ему действительно нравлюсь, а порой – что раздражаю.

Как вообще так можно с живыми людьми?

Все было словно в тумане, и, только окинув взглядом расклад, я немного отрезвела.

Тут любой бы отрезвел – меня будто холодной водой окатили.

Недоверие. Подозрительность. Тревога за брата.

Антон испытывал меня, потому что переживал за Алешу – вдруг тому в жены досталась всякая пакость.

Как унизительно…

Редкие проблески искренней симпатии тут же перекрывались настороженностью.

Да как он смеет!

И что будет делать, если уверится, что я не подхожу Алеше?

Начнет нашептывать гадости обо мне? Отравит?

Изгонит из дворца?

Резко хохотнув, схватилась за голову. Представила себя в сером рубище, босой и простоволосой, шагающей по пыльной дороге. И кожа измазана дегтем.

Да кто дал ему такое право?

Я не была виновной, не была подопытной крысой, но чувствовала себя и той и другой.

Все искренние порывы разбились о непробиваемую стену, усыпанную острыми шипами чужой мнительности.

Антон ожидал от людей худшего – что ж, неудивительно, что худшее он и получал. Инна ему изменяла, брат беззастенчиво лазил в его кошелек, а друзей, видимо, и в помине не было.

Каждому по вере его, ага.

Я могла бы озарить своими пылом и светом его унылую печальную жизнь, но он даже не рассматривал такую вероятность.

Надо сказать, что в этой истории я тоже не была бедной овечкой, поскольку имела на Антона вполне конкретные виды и не особо задумывалась о чувствах Алеши.

Наверное, нам всем предстояло что-то постичь и что-то принять. Чему-то научиться и пройти классическим путем героя Таро – от беззаботного Дурака до постижения всего Мира.

И мы еще в самом начале этой дороги, так отчего же мне так обидно?

Раздался звонок – пришел следующий клиент. Я отправилась открывать, дыша глубоко и размеренно.

Ты взрослая, Мирослава.

Ты не будешь так бурно реагировать, примешь все с достоинством и спокойствием.

В конце концов, без плохого нет хорошего, без хорошего нет плохого.

Улыбаясь клиентке, я спрашивала себя: хватит ли у меня выдержки встретиться с Антоном лицом к лицу и сохранить самообладание? Или я просто расцарапаю ему лицо, чтобы неповадно было?

Когда пришел Антон, я как раз только достала пирожки из печи. Со сладким ревенем, маленькие, один к одному.

Бабушка все порывалась снести эту печь, но я отстояла.

Мне нравился запах и то, как трещат поленья.

Настроение старого дома. Его дух.

Разве современное отопление заменит все это?

Кутаясь в пеструю диковинную шаль, я стояла, прислонившись бедром к столешнице, и смотрела, как Антон моет руки. Он казался немного напряженным, и только. Ни волнения, ни пылающих взоров, ничего, что могло бы подарить трепетной девушке надежду.

Наверное, я всегда была такой – хоть кол на голове теши. Не умела вовремя остановиться. Разгонялась, не глядя на знаки.

– Интересно, – спросила я небрежно, – твой похоронный бизнес – это прибыльное дело? У тебя действительно полно денег?

– Что? – Он удивленно оглянулся на меня.

– Ты моложе Алеши и богаче его. Может, мне махнуть не глядя одного брата на другого?

– Что? – повторил Антон растерянно.

– Что «что»? Разве ты не вьешься вокруг меня потому, что влюбился без памяти?

– Я вьюсь? Я влюбился?

Возможно, он и не испытывал ко мне нежных чувств, но, по крайней мере, я всегда могла выбить почву из-под его ног.

– Давай посмотрим, – замурлыкала я, наливая ему грибного супа, – прямо сейчас ты стоишь на моей кухне. Неужели тебе не с кем и негде больше обедать? Разумеется, есть. Ты прилетел сюда на крыльях любви, не так ли? Ах, что тут говорить, даже твоя бывшая девушка сразу заметила твою страсть и примчалась ко мне, умоляя побыстрее отказать тебе. Что скажешь? Хочешь услышать мое решительное «нет» прямо сейчас или сначала поешь?

Удивительно, но из всего вздора Антон вычленил самое главное.

– К тебе приходила Инна? Ты поэтому такая странная?

– Инна приходила, да. Но я сказала ей, что ты от меня ни за что не откажешься, пусть оставит свои притязания.

При-тя-за-ния.

Я действительно выговорила это слово без заминки.

Такое сложное, такое старомодное.

Сейчас, с длинными распущенными волосами и в пестрой бабушкиной шали, я и чувствовала себя средневековой чертовкой, заговаривающей зубы молодому купцу.

Позолоти ручку, и вся неправда моя, все лукавство и вся злокозненность будут твоими.

Я поделюсь с тобой отравой своего сердца.

Наполню ядом дурных мыслей, жестоких желаний, порочных фантазий.

Где найдешь еще такую?

Антон шагнул ко мне – ошарашенный, встревоженный, сбитый с толку. Положив руки мне на плечи, заглянул в глаза.

Но там тебе ничего не увидеть – лишь черное языческое пламя.

– Мирослава? – позвал он беспокойно. – Ты сердишься на меня? Кажется, я ничем тебя не обидел.

– Ни словом, ни делом, – согласилась я, – разве что мыслями.

– А?

Да что ему объяснять!

У меня тут разыгрывался спектакль для одной-единственной актрисы, где зрители даже мешали.

– Ну не бойся ты так, – холодно проговорила я. Брезгливо, за кончики рукавов пиджака подняла его руки и сбросила со своих плеч. – У тебя же принципы, а у меня – фокусы, что между нами может быть общего. Инна ушла, уверенная в твоей непорочности. Та-дам! Теперь ты мне должен.

– И чего же ты хочешь?

– А если тебя? Что будешь делать?

Он усмехнулся – откровенно и зло.

Снял свои маски.

– Что в тебе есть, кроме провокаций? Вышла замуж за человека почти вдвое старше себя и заскучала? Развлекаешься?

– О да. Ты очень потешный. Но сможешь ли ты защитить своего братца от такой неприятной женщины, как я?

– Даже не подумаю. Никто не заставлял Леху жениться на ком попало.

– В таком случае давай больше никогда не встречаться наедине. У меня нет столько терпения, чтобы выносить такого зануду.

– Как скажешь, Мирослава.

На пороге он все-таки остановился. Посмотрел на меня на прощание – с некоторым расстройством.

Ну, знаете, как будто человек ожидал получить качественный товар, а пришла подделка.

Как будто Антон все-таки ожидал от меня чего-то другого. Лучшего, большего.

Как будто был разочарован.

Что ж, нас таких тут двое.

Через несколько дней случилось страшное: театр предложил Алеше сыграть Фамусова.

Я находилась в его квартире, меланхолично раскладывала сложный пасьянс на обычных игральных картах.

Грустная и злая.

Что толку знать свое будущее, если от этого никакого веселья и сплошные хлопоты?

Если бы я не гадала на Антона, явно была бы сейчас счастливее. Вероятно, я до сих пор даже не взглянула бы в его сторону, а он – в мою.

Может, я изменила ход событий? Слишком активно вмешалась в предсказанное и тем самым перечеркнула расклад? И теперь мы на всю жизнь останемся в разладе?

Алеша прошел в комнату, не разуваясь.

Рухнул на диван прямо в пальто.

– Моя жизнь кончена, – сообщил он. – Фамусов… Фамусов!

Мне понадобилось несколько минут, чтобы вникнуть в суть трагедии.

– Ну, для Чацкого у тебя все же фактура не та, – произнесла я осторожно.

– Тысячи пьес! Миллионы ролей! Но мне предложили Фамусова! Фамусова! – взорвался он и начал задыхаться.

Я побежала за его каплями от давления.

– Может, – капая лекарство в стакан с водой, спросила робко, – тебе тоже перейти в экспериментальный театр, где служит богическая Римма? У них репертуар шире классического.

– Ни за что! Они играют в торговом центре! Там всего сто зрительских мест! Это вообще не театр!

– Но Римма кажется счастливой.

– Что ты мне о ней талдычишь, – рассердился Алеша еще пуще. – Я высказал руководству театра все, что думаю про этих мерзавцев. Всю жизнь на сцене… Да я… Да они… Фамусов! – Выпил лекарство залпом, повернулся лицом к спинке дивана и накрылся пальто с головой.

Я стащила с него ботинки.

Долго сидела рядом и гладила по спине.

Какие слова можно найти для того, кто никак не смирится с реальностью?

Алеша старел, но отказывался это признавать. Вступал в новую полосу своей жизни, но цеплялся за прошлую.

Будь он обычным человеком, этот переход давался бы ему проще, но для артиста, привыкшего к поклонницам, все казалось куда мучительнее.

Глядя на своего мужа, я поняла, что популярность – самая сильная зависимость в мире. Вызывает стопроцентное привыкание.

Ночью Алеша разбудил меня, жалуясь на боль в груди.

Я вызвала «скорую».

О том, что надо позвонить кому-нибудь, подумала только утром.

Ветер гонял редкие тучи по серому хмурому небу. В больничном скверике деревья теряли листву.

Половина седьмого. Еще слишком рано. Или у нормальных людей уже прозвенел будильник?

Я вздохнула и набрала Антона.

– Мирослава? – отнюдь не дружелюбно буркнул он.

– Ночью у Алеши был обширный инфаркт, – сообщила я устало. – Делали коронарное шунтирование. Сейчас он в реанимации, меня туда не пустили. Если все будет нормально, в палату его переведут через пару дней. Сейчас я еду домой. Пятая горбольница.

– Он в порядке? – быстро спросил Антон.

– Прогнозы хорошие.

– Понял. Еду.

– Ага. – Я отключилась и побрела к остановке.

После длинной бессонной ночи меня чуть знобило. Мысли метались бестолковые, отрывочные. Надо ли отменить всех моих клиентов? Смогу ли я добиться, чтобы мне позволили остаться у Алеши в палате? После шунтирования нужен уход, я знала об этом многое – бабушка тоже сильно болела. Как все устроить наилучшим образом? Сколько денег у меня отложено?

В теплом троллейбусе меня разморило. Я клевала носом и даже не собиралась реветь.

Всякое ведь случается, и такое тоже.

Глава 18

Как человек влюбляется в человека? Я имею в виду, должна же быть какая-то внятная причина.

Люди говорят о неуловимой химии, например. Запахе или выражении глаз, улыбке или ямочках на щеках, тембре голоса или еще каких-то глупостях, от которых екает сердце.

У меня оно екало, когда Антон произносил мое имя. Это у него получалось невероятно интимно и в то же время так, будто я была действительно важна.

Но, разумеется, это не могло быть причиной для любви.

Я влюбилась в него из-за еды.

И если вы себе сейчас представили что-то романтичное, вроде ужина в Париже или завтрака в Венеции, то немедленно перестаньте. Это была безвкусная диетическая еда, без соли и на пару. И она предназначалась не мне.

По правде говоря, в эти месяцы я влюбилась в Антона трижды, и каждый раз у меня была вполне конкретная причина.

Когда у Алеши случился приступ, Антон приехал в больницу и сразу все разрулил. Договорился о платной палате, пообщался с лечащим и главным врачами, подкинул медсестрам и санитаркам конвертики на шоколадки.

– Ты можешь сама остаться с Лехой, – сказал он мне, – а можно нанять сиделку. Как тебе будет удобнее?

Мне?

Удобнее?

Разве сейчас время задавать такие вопросы?

– Сама останусь, конечно, – ответила я, – не волнуйся, у меня есть опыт ухода за больными.

– Позвони, если тебе куда-то понадобится или если устанешь, я на подхвате, – попросил Антон и повесил трубку.

Это было непривычно.

Когда заболела бабушка, я была совсем одна – юная, все время напуганная и ничего не понимающая.

Оказывается, это очень важно – не оставаться одной в беде.

Я и раньше знала, что Антон очень ответственный человек, но знала теоретически. На практике оказалось, что это как огромный зонт, который прикрывает тебя от ненастья.

Через пару дней Алешу перевели в палату, и я переехала туда. У меня была вполне сносная кушетка и сотня книжек на читалке, которые я давно планировала прочесть, но все время откладывала.

Что может быть проще пребывания в больнице, особенно если сама ты здорова? Не надо никуда бежать, не надо ни о чем думать – ты словно едешь в поезде, и мир становится маленьким и спокойным.

Но вскоре оказалось, что по сравнению с Алешей моя бабушка была сущим ангелом – она не капризничала и не жаловалась, стойко переносила процедуры и всегда улыбалась.

Алеша был из другого теста.

Я торопилась, когда в больничном коридоре налетела на Антона.

– Откуда ты несешься? – удивился он, поглядев на бахилы поверх кроссовок и верхнюю одежду в пакете.

Я поправила белый халат на плечах.

– Из дома, – пояснила торопливо.

Обход вот-вот должен был закончиться, и мне пора было вернуться на дежурство, пока Алеша не разнервничался.

– Что это? – Он заглянул в другой пакет с контейнерами.

Алеша с первого дня отказался есть больничную пищу, и я в шесть утра мчалась домой, чтобы к десяти вернуться с паровыми котлетками и легким бульоном.

– А ты как думаешь?

– Пойдем-ка со мной. – Антон взял меня за руку и повел в сторону диванчиков у окна, где стояли огромные кадки с монстерами, давно нуждающимися в пересадке и стрижке.

– Но мне надо вернуться к Алеше.

– Десять минут ничего не изменят.

Что бы он понимал…

– Не позволяй Лехе сесть тебе на шею, – проговорил Антон, усадив меня на обитый дерматином диванчик.

– Что?

Он сел рядом, вытянув ноги, откинулся на спинку и задумчиво уставился на потолок, украшенный желтоватыми подтеками.

– Все говорят, что мой брат обаятельный и веселый, – заметил он спокойно, – но у него есть и обратная сторона. Пожалуй, я единственный, кто видел ее прежде, – а теперь тебе тоже предстоит познакомиться с ней. Когда Леха чувствует себя несчастным, он превращается в чудовище. Так было, когда от него ушла Римма и он остался с Олегом на руках, – много выпивки, жалости к себе и агрессии. Поэтому я знаю, о чем говорю. Я был подростком, которого старший брат каждый день обвинял в том, что его семья рухнула. Это накладывает определенный отпечаток на всю жизнь, знаешь ли. Не позволяй ему обращаться так и с тобой. Будет нужно – уходи, не оглядываясь. Я позабочусь о Лехе, не думай, что ты обязана терпеть его выкрутасы только потому, что по какой-то странной прихоти стала его четвертой женой.

– Легко быть женой веселого и обаятельного человека, – о, тогда я еще была легкомысленна, – но разве брак – это не про горе и радость?

– Вольному воля, – хмыкнул Антон. – С завтрашнего дня тебе будут доставлять еду в палату, хватит бегать туда-сюда.

И вот тогда я влюбилась в него в первый раз.

Думаете, я меркантильная?

Только потому, что меня покорили не голос, ямочки или запах, а супчики и морсы?

Помощь, которую тебе оказали даже раньше, чем ты вообще поняла, что нуждаешься в помощи.

Тогда мне казалось, что мы любим тех, кто делает нашу жизнь проще, а не сложнее.

Но пройдет не так много времени, когда я пойму, что наоборот это тоже бывает.

Я продержалась четыре месяца.

Четыре месяца жизни с чудовищем.

Порой мне казалось, что Алеша действительно ненавидит меня – за то, что я моложе. За то, что у меня ничего не болит. За то, что у меня многое впереди.

А иногда он казался ранимым, как потерянный ребенок, и меня переполняла жалость.

У нас были хорошие дни, наполненные тишиной и покоем.

Были и ужасные – когда Алеша просыпался уже в дурном настроении и до вечера изводил меня придирками.

Я полностью перешла на онлайн-режим работы, но и это его раздражало. «Зачем, – спрашивал он, – ты тратишь время на чужих людей, когда нужна мне?» Напрасно я напоминала ему о деньгах – такие мелочи не волновали моего мужа.

«Тебе не хватает на жизнь? Просто попроси у Тохи», – отмахивался он.

Я молчала и не просила.

Алеша не хотел никого видеть, а стоило кому-то заглянуть к нам, как сразу изображал из себя умирающего лебедя и уползал в спальню.

Вскоре такие визиты вежливости прекратились сами собой.

Антон не сдавался дольше всех, но, в очередной раз встретив закрытую дверь спальни, вспылил и перешел на общение по телефону.

Мы переписывались каждый день, и только это позволило мне продержаться так долго.

Я точно знала – стоит лишь попросить о помощи, любой, и я ее обязательно получу.

Восстановление после острого инфаркта – медленный процесс. Антон предлагал отправить брата на реабилитацию в специальный санаторий, но Алеша уперся намертво.

Он вообще неохотно выходил из квартиры, чтобы отправиться на ежедневную прогулку, его приходилось подолгу уговаривать. Не будь у меня клиентов, я бы одичала с ним за компанию.

Но спустя четыре месяца он все же согласился посетить день рождения сына – Олег собирался представить семье свою девушку.

– Фу, – увидев ее, сразу прошептал мне на ухо Алеша, – неприятная особа.

Девушка как девушка.

Двадцатилетние все одинаковые.

Богическая Римма на правах матери именинника сияла бриллиантами и улыбками.

– Деточка, не переживай. – Она крепко обняла меня, как только мы вошли, и зашептала на ухо: – У меня есть план, как вызволить тебя из железного плена.

– И какой же? – Я с неожиданным удовольствием прижалась к ней.

Очень хотелось тепла.

– Я заставлю его выйти на работу, вот увидишь, – заверила она. – Пока он окончательно не покрылся мхом.

– Алеша говорит, что театр предал его и у него больше нет никакого смысла жить.

– Ну что за глупости! – рассердилась Римма Викторовна. – Двое детей – разве этого мало?

Двое детей?

Да он даже не звонил им!

В зал кафе вошел Антон с племянницей. Арина что-то оживленно рассказывала ему, а потом с разбега бросилась на шею брату.

Римма благожелательно на это смотрела.

– Знаешь, – сказала она с улыбкой, – именно Антон всегда настаивал, чтобы дети общались. Когда Арина родилась, Олегу было девять. А ведь они могли стать чужими людьми – разные матери, разные семьи. Но погляди-ка на них.

Я плохо знала детей Алеши, но прежде Арина казалась мне замкнутой и резкой девочкой, а Олег чересчур застенчивым. Сейчас они выглядели свободными и открытыми, охотно улыбались, и было видно, как им легко вместе. Даже подружка Олега перестала быть безликой двадцатилеткой и превратилась в милую девушку, которая явно была хорошо знакома и с Антоном, и с Ариной.

А Антон был сейчас невероятно красивым – уютным, умиротворенным. Ну или это я так по нему соскучилась, что мое воображение все преувеличивало и приукрашивало.

Я вдруг поняла, что все прежние наши встречи были карикатурными, ненужными, лишними. Мы так и не узнали и не поняли друг друга, а по-настоящему я начала догадываться, что представляет собой Антон, только сейчас.

Большое видится на расстоянии, что-то в этом роде.

К нам подошел Алеша с тем самым недовольным лицом, которое в последнее время от него ни в какую не отклеивалось.

– Как странно, – сказал он, болезненно морщась, – почему у меня такое ощущение, будто Тоха украл у меня семью?

Украл?

Алеша обожал свою семью – но декоративно, празднично.

Ему нравилось возиться с детьми, когда они были здоровы и жизнерадостны, но насморк или кашель вгоняли его в уныние.

Он любил веселье и терпеть не мог бытовуху, ждал от своих женщин восхищения и сам был щедр на комплименты.

И в то же время он был невероятно жесток к самым близким.

Разве мало Антону от него досталось?

Разве не заслужил младший брат обыкновенной благодарности?

Но получал только упреки.

Почему-то это стало последней каплей. Она упала в чашу моего терпения с оглушительностью набата, отчего показалось, что у меня лопаются сосуды головного мозга.

– Я припудрю носик, – пробормотав, подхватила сумочку и вышла из зала.

Взяла пальто в гардеробе и покинула кафе. Купила в ближайшем торговом центре пижаму и зубную щетку, на троллейбусе доехала до железнодорожного вокзала, в кассе приобрела билет в купе, верхняя полка.

И через двадцать минут фирменный поезд увозил меня в Москву.

Глава 19

На телефон я взглянула только после того, как поезд тронулся. Город плавно оставался позади – сколько лет я его не покидала? Восемь? Девять? С тех пор как мы с бабушкой ездили в отпуск на море, утекли реки воды.

Пропущенных было семь – два от Алеши, два от богической Риммы и три от Антона. На мгновение я задумалась, кому перезвонить, – разговаривать особо не хотелось, но и волновать мужа тоже не следовало. Сердце у него слабое.

Пока я колебалась, телефон зазвонил снова. Антон.

Покосившись на соседок по купе, которые воодушевленно хрустели чипсами с таким видом, будто только ради этого и сели на поезд, я вышла в коридор.

– Сбежала? – весело спросил Антон. – И далеко?

– В Москву.

– Что будешь делать?

– Послезавтра моя мама выходит замуж. Алеша не хотел никуда ехать и меня просил не бросать его одного, поэтому я написала ей, что не смогу быть. Кажется, она обиделась, по крайней мере, ничего не ответила. Скоро обидится снова – из-за того, что я не предупредила ее заранее, что все-таки приеду. Короче, все сложно, но мама – единственный известный мне кровный родственник.

Вы только посмотрите на меня!

Минуту назад я была уверена, что не расположена к беседам, а сейчас обстоятельно докладывала Антону во всех подробностях, куда, зачем и к кому еду.

Совсем ты, Мирослава, одичала. Тебе так хочется рассказать о себе – после долгих месяцев обсуждений исключительно Алешиного здоровья да раскладов для клиентов. Рассказать любому, кто хоть что-нибудь спросит. И особенно – рассказать Антону, в которого ты влюбилась однажды между чахлыми монстерами.

Прислонившись лбом к вибрирующему окну, я бессмысленно пересчитывала летящие мимо березки. Середина января – черно-белое время, лишенное ярких красок, скоро наступит пора для рассады, а потом придет весна и в моем саду распустятся цветы. Босой и в тонком сарафане я буду пить травяной чай в беседке, оплетенной клематисами, и аромат жасмина перемешается с мятным. В моем цветущем саду я не буду чувствовать себя одинокой, не то что внутри января, когда так холодно и тоскливо.

– В своих выступлениях, – заметил Антон, и показалось, что он стоит у меня за плечом, – твоя мама говорит, что женится, а не выходит замуж, потому что ее кавалер любит собирать пазлы и наводить порядок.

– Ты что, – поразилась я, – фанат женского стендапа?

Я услышала короткий смешок.

– Не сказал бы. Но твою маму смотрю.

Я рассмеялась, а на глазах выступили слезы.

– Ты как король-лев, Антон. Защищаешь свой прайд. Но я не твоя семья, по крайней мере, недолго ею пробуду.

И запоздало поняла, что для него это не играло особой роли. Бывшие жены Алеши, актуальные жены Алеши – все они находились в ареале его заботы.

Даже если он нас всех терпеть не мог.

– Собралась разводиться? – уточнил спокойно.

– Ну мне хотя бы не понадобятся алименты, – пробормотала я. – Не знаю. Уйти сейчас – значит бросить Алешу в трудные времена, правда? Как будто ты предатель и слабак, а думать так о себе неохота. Остаться с мужем? Но что тогда останется от меня? В любом случае мне нужна передышка.

Антон ни читать мне нотаций не стал, ни уговаривать, ни отговаривать. Вместо этого спросил:

– У тебя есть деньги? Где ты остановишься? У матери?

– Прекрати немедленно. – От обиды вспыхнули щеки. – Все это тебя не касается. Просто передай, пожалуйста, Алеше, где я, чтобы он не решил, что я пропала без вести. Или это слишком неудобно для тебя – встревать в наши дела?

– Мне все равно. Просто скажи, чего именно ты ждешь от моего брата? Чтобы он испугался, что может тебя потерять? Чтобы он дал тебе время и не беспокоил? Чтобы он…

– Стрелялся из-за меня на дуэли, – перебила я лихорадочно. – Чтобы он бросился вдогонку. Чтобы он дышать без меня не мог! Чтобы он с ума сходил, чтобы он хотел меня, чтобы он боролся за меня! Что? Слишком многого хочу? Так не бывает?

– Мирослава…

Боже, ну что за непереносимая беспомощность в этом длинном поэтапном выдохе.

Я вдруг поняла, что реву уже основательно. Окно запотело от моего дыхания, а березки размазались из-за слез.

Почему так больно?

Потому что я говорила вовсе не об Алеше?

Потому что вдруг поняла, что не будет никаких дуэлей, безумств и любовной горячки?

Что я проживу банальную, обыкновенную жизнь, в которой не найдется места ни одному из Великих арканов, обещанных мне Таро.

Безысходность, коснувшаяся меня в кафе, выбрала именно этот момент, чтобы накрыть с головой.

Я же хорошая красивая девочка. Почему никто не готов умереть ради моей любви?

Или быть красивой и хорошей недостаточно?

Или все дело в том, готова ли я умереть от любви?

Или пустота внутри меня способна породить лишь пустоту?

– Антон, – проговорила я так тихо, что вряд ли он мог меня услышать. – Ты же всегда исправляешь ошибки брата. Исправишь и эту тоже?

Это было несправедливо – вешать на него еще и такое.

Как будто я приковывала его к себе цепями братских обязательств.

Но мне было плевать.

Плевать, что Алеша на мне женился лишь для того, чтобы мне было удобнее делать его жизнь проще.

Плевать, что Антон к этому не имел никакого отношения.

– Разводись, – вдруг произнес Антон отчетливо и ясно. – Ты не выживешь с Лехой.

И повесил трубку, оставив меня в растрепанных чувствах.

Ровно через двадцать секунд на мою карту упали деньги с сообщением: «Хорошего отдыха. Не вздумай трепыхаться из-за этого».

Поезд прибывал в Москву в семь тридцать утра.

Я шла по Казанскому вокзалу с легкой сумкой, растерянная и потерянная.

Вечером я заснула, как только слопала эржэдэшный ужин – фирменный же поезд, тапочки и зубная щетка. И забыла написать маме, что приеду.

А сейчас было слишком рано.

Звякнуло сообщение: «Перейди дорогу на Ленинградский вокзал, есть завтраки в „Хлебе насущном“».

Глупый король-лев.

И тогда я влюбилась в Антона во второй раз.

Занесите в протокол, господа присяжные заседатели: со вчерашней сотней на карте это не было связано.

Ну хорошо, немного.

Но он помнил, во сколько прибывает мой поезд. Подумал, что я давно не была в столице. Понимал, что мне понадобятся еда и кофе.

Кто бы из вас не влюбился или хотя бы не растрогался?

Кажется, во мне буйствовал подростковый запоздалый пубертат – все, что люди испытывают в шестнадцать, настигло меня в двадцать девять.

Гормоны, помноженные на отчаяние.

Завтракала я долго, пила кофе за кофе, готовилась к разговору с мамой.

Завтра у нее свадьба.

Будет ли она более счастливой, чем я?

В Москве у меня был еще один человек, которого я очень хотела навестить. Подруга бабушки, Анна Викторовна. Они дружили еще со школы и встречались хотя бы раз в год. То мы ездили к ней, то она к нам. В последний раз мы виделись на бабушкиных похоронах, а потом все свелось к поздравлениям на Новый год, 8 марта и Пасху.

К этим мерцающим открыткам в мессенджере.

Старушки ведь просыпаются рано?

«Анна Викторовна, я в Москве. Увидимся?» – написала я, с жалостью спрашивая себя, почему своих друзей у меня так и не появилось.

«Деточка, жду тебя. Адрес помнишь?» – тут же ответила она мне.

И десять алых сердечек.

Маме я позвонила, когда уже вышла из метро в Измайлово.

– Привет, – сказала я, недоуменно глазея по сторонам. Как могло все так измениться и в то же время остаться знакомым? – Это твоя дочь, если вдруг ты вычеркнула меня из контактов. Позволишь ли завтра быть на твоей свадьбе?

– Славка, – я прямо увидела, как она закатывает глаза и щелкает зажигалкой, – а еще позже ты не могла об этом сообщить? Ресторан уже заказан, все гости посчитаны.

– Я могу прийти только в загс.

– Не беси меня, – фыркнула мама. – Ты одна или с мужем?

– Кажется, я сбежала от него.

– Ого! Ты обязана рассказать мне эту историю. Так, давай посмотрим. Сегодня у меня спа, завтра свадьба, послезавтра медовый месяц. Как же быть?

– Успокойся. – Я поняла, что улыбаюсь. У мамы было отличное настроение, и это передавалось мне по наследству. – Я все равно не собираюсь ничем делиться – еще не хватало услышать потом про свою жизнь со сцены.

– Хм. Тут ты права. Но что я могу поделать, если люди вокруг – просто ходячие сюжеты? Где ты остановилась?

– Пока нигде. Иду к Анне Викторовне.

– Ну, там тебя накормят и обогреют. Все, дочь моя, до завтра. Обнимашечки, молодец, что вырвалась. Я начинаю думать, что ты вышла замуж за привидение. Я когда-нибудь увижу твоего мужа?

– Если я не разведусь с ним раньше, чем ты вернешься из медового месяца.

– Ха! Вряд ли ты успеешь – мой медовый месяц продлится только неделю, и это всего лишь четыре звезды. Дождись меня в Москве, хорошо?

– Хорошо.

Это было приятное время – мои двадцать дней в Москве.

Анна Викторовна, разумеется, поселила меня на своем диване, не желая слышать ни о каких гостиницах.

По вечерам мы смотрели старые фотоальбомы и вспоминали бабушку. По утрам пекли блинчики и оладушки, а днем гуляли где придется.

Мамин новый муж, несмотря на то что был ровесником Алеши, искрил энергией и слепил влюбленностью.

Вы знали, что пятидесятилетние мужчины могут буквально плавиться от страсти?

Я – нет.

Мне думалось, что они все уже пресыщены и утомлены, как и Алеша.

В эти каникулы я часто приходила к маме на ужин и понимала, что любовь – это что-то вне времени и вне возраста.

Мама, конечно, пряталась за своим обычным цинизмом, но он уже потускнел и потрескался, облупился и потерял товарный вид.

Сейчас она была просто счастливой женщиной.

Глядя на нее, я думала – пусть не будет дуэлей, ладно. Переживу как-нибудь. Но пусть на меня хоть кто-нибудь посмотрит вот так же. С нежностью и желанием. Пронзительно. Насквозь.

Так ведь бывает не только в книжках.

Это ведь не то, что я себе придумала от скуки.

Римма Викторовна позвонила за пять минут до отправления.

Шел снег, но я не спешила заходить в вагон.

Казалось, что поезд утащит меня обратно в болото.

– Славушка, пляши, – бодро сказала она. – Алеша вышел на работу в наш экспериментальный театр, где репертуар гораздо шире, чем в классическом. Сейчас он репетирует бомжа, которого английская леди подкупила, чтобы убить вместо мужа… Очень захватывающе.

– Английскую леди играете вы?

– Разумеется. Это камерная постановка на двух актеров, мы произведем фурор, клянусь! Поэтому не делай резких движений, пока не увидишь его на репетиции. Уверяю тебя, он снова стал человеком. Кстати, когда ты вернешься? Молодые актерки, спешу доложить, смотрят на него с вожделением. Звезд такого уровня здесь пока не было – ну, кроме меня.

– Я как раз сажусь в поезд, Римма Викторовна.

– Прекрасно. Приезжай завтра ко мне – у меня отличный красный брют. Целый ящик, представляешь себе? Поболтаем о своем, о девичьем.

– Почему вы так не хотите, чтобы мы развелись? – спросила я, отдавая проводнице паспорт.

– Девочка моя, ты единственный приличный человек среди череды Алешиных жен. Знаешь, что самое прекрасное после развода? Это сплетничать о его новых пассиях. Я настоящий чемпион в этом деле, когда-нибудь и ты прочувствуешь этот вид спорта. Но куда спешить? Тебе досталось, а кому из нас нет?

– Вы-то ушли к режиссеру, – напомнила злоехидно.

– И, между прочим, иногда жалела об этом.

– Забирайте обратно, – великодушно разрешила я, проходя в свое купе.

– Ох, детка, две звезды в одной семье – это путь в никуда. Кто-то должен оставаться в тени.

– А если я не хочу оставаться в тени? А если я тоже, блин, личность?

Она засмеялась – тепло и весело.

– Красный брют, – сказала ласково. – Вот что тебе надо в эту февральскую хмарь.

Мой город встретил меня метелью.

Нулевой видимостью. Порывами ветра.

Я спустилась от перрона к стоянке такси, спрашивая себя, куда обозначить точку назначения – в хрущевку Алеши? В мою деревню?

И расхохоталась, увидев на парковке огромный джип Антона и самого Антона, терпеливо ожидающего меня.

Глава 20

– И что, позволь узнать, ты тут делаешь?

– Таксую, – с самым независимым видом ответил Антон.

Хмыкнув, я вручила ему сумку.

Москва наполнила мои опустевшие закрома, компенсировала растраченную энергию.

Наверное, я и прежде была латентной кокеткой, но этот навык разблокировался только после знакомства с Антоном. Он вызывал во мне неудержимое желание подергать его за косичку, ну или за что там мальчиков дергают. Слишком двусмысленно прозвучало? Ну простите, я в ту минуту вся превратилась в сплошную двусмысленность.

Антон закинул мою легкую сумку на заднее сиденье, покосился на то, как я задираю нос морковкой, стоя возле пассажирской двери, усмехнулся и обошел машину, чтобы открыть ее.

Скользнув внутрь, я опустила глаза, задумавшись, как бы ненавязчиво затрепетать ресницами. То есть как осуществить это технически? Быстро-быстро моргать? Не будет ли похоже на нервный тик?

– Ты хорошо выглядишь, – одобрил Антон.

Еще бы. Ежедневные оладушки любую женщину украсят на пару-тройку кило.

– Мерси, мон шер, – протянула я томно, неожиданно вообразив себя кем-то вроде мордовской Софи Марсо.

Зимой, когда на тебе пуховик, вязаная шапка и теплые колготки, сложно выглядеть соблазнительной. К тому же мне и в голову не пришло хотя бы накраситься.

Но я не унывала.

– Соскучился, милый? – с удобством устроившись на теплом сиденье, безмятежно спросила я, затеяв игру в женатую пару. – Как ты тут без меня? Что у нас на ужин?

Антон, как раз пристегивавшийся, только глаза закатил. Кажется, он все-таки малость попривык к моим закидонам и уже не сильно им удивлялся. Спросил коротко:

– Куда?

– Домой.

Не стала уточнять, что имела в виду – мою развалюшку на окраине или квартиру Алеши в центре. Мне было интересно, как интерпретирует это слово Антон.

Он молча тронулся с места. Вырулил с парковки, открыл свое окно, чтобы приложить талон к терминалу, – стоянка здесь была платной.

Шлагбаум медленно поднялся, а я подобрала небрежно брошенный в подстаканник смятый талончик. Разгладила его.

– Ого! Ты простоял здесь целых тридцать минут. Почему так долго? Поезда вроде ходят по расписанию.

– Мне было по дороге, – уклончиво ответил Антон. – Так ты голодная? Хочешь, заедем куда-нибудь поужинать?

Ну да, конечно.

В стареньком свитере Анны Викторовны и ее же вязаных рейтузах я была просто создана для самых шикарных ресторанов. Прежде я довольно равнодушно относилась к деньгам, жила, разумеется, не на широкую ногу, однако без сомнений заказывала себе дорогие туфли или сумочки, но после того, как Алеша внезапно заболел, во мне включился режим экономии. Кто знает, что еще может случиться, а я без кубышки. Поэтому в Москве я старалась не тратить деньги налево-направо.

– В другой раз, – пообещала с улыбкой и погладила рукав его пальто. – Не будь таким нетерпеливым.

Антон промолчал, внимательно глядя на дорогу.

Улицы моей деревеньки совсем замело, и тяжелый джип, как трактор, прокладывал себе дорогу через сугробы.

– Ты же понимаешь, – проворковала я, – что придется как следует поработать лопатой, иначе к дому будет не подойти?

– Лопатой? Да это же мой рабочий инструмент, – не моргнув глазом объявил Антон.

Я склонилась вниз, разглядывая его обувь. Слава богу, он предпочитал не франтоватые ботиночки, как Алеша, а носил вполне себе тяжелые мартинсы с толстой подошвой.

Что за прелесть эти мужчины, отягощенные здравым смыслом.

За лопатой пришлось бежать к соседке – мой инвентарь мирно зимовал в сарае, до которого еще тоже следовало добраться. Заодно от тети Нади мне досталась двухлитровая банка рассольника, половина буханки черного хлеба и десяток вопросов о маминой свадьбе.

Пообещав рассказать все подробности завтра, я вернулась к Антону с трофеями.

– Спорим, ты даже не знаешь своих соседей. – И похвасталась, помахав перед ним банкой с супом.

– А что бы ты делала, если бы я не встретил тебя на вокзале? – озадачился Антон, забирая у меня лопату.

– Откапывалась бы сама, как и каждую зиму до этого. Держи варежки, а то заработаешь мозоли.

– Ты можешь подождать в машине.

– И пропустить такое зрелище?

Снег продолжал валить, уже совсем стемнело, и свет уличных фонарей едва дотягивался до моего двора. Я притаптывала за Антоном, наблюдая, как размеренно он машет лопатой. Работа на кладбище давала свои плоды – он действительно довольно ловко управлялся с инструментом.

В строгом сером пальто Антон выглядел феерично, конечно. Дворник с замашками щеголя.

– К утру снова все завалит, – крикнул он, прокопав тоннель до крыльца.

– Ну и что? Я снова все почищу. Вся жизнь такая: тебя заваливает, а ты раскапываешься.

Я поднялась по ступенькам, проваливаясь едва не по колено и не дожидаясь, пока Антон все дочистит. Вход находился под навесом, снега тут было меньше, получилось утрамбовать его сапогами. Повернула ключ и потянула дверь на себя.

Уф. Дом, милый дом. Щелчок выключателем – свет на крыльце, еще щелчок – в коридоре. Бабушка называла его «сенями».

Внутри было холодно – я оставила отопление на минимуме, просто чтобы дом совсем не вымерз, а техника не полетела.

Добралась до котельной, повысила температуру и вернулась на улицу.

Антон аккуратно чистил ступеньки.

– Все-таки ты очень полезный человек, – похвалила его, – надо было сразу выходить за тебя. Впрочем, это было бы сложно – я ведь не блондинка. Как ты думаешь, а не поменяются ли твои предпочтения? Вдруг тебя заинтересуют жгучие брюнетки? Можно, конечно, просто перекрасить волосы, но это уже попахивает мошенничеством.

Подняв голову, Антон оперся на лопату и оценивающе посмотрел на меня.

– Кажется, Москва пошла тебе на пользу, – хмыкнул он, – ты опять жизнерадостно несешь всякую чушь. На дне рождения Олега ты больше походила на призрака, чем на себя саму.

Я спустилась на одну ступеньку и принялась отряхивать его от снега хвостами шарфа.

– Тебе нравится моя жизнерадостная чушь, – заверила я ласково.

Он засмеялся.

Это случалось так редко, что у меня всякий раз начинало тянуть под ложечкой.

Смех менял это скучное лицо, как… ну, не знаю. Как диско-шар – казенное учреждение. Разноцветные яркие огоньки, от которых становится радостно и весело.

Залипнув от восторга, я провела пальцами по его заснеженным ресницам.

– Красивый, – выдохнула еле слышно.

– Я? – Он так искренне удивился, что захотелось заплакать.

И тут, безо всякого предупреждения, на меня нахлынуло такое острое смущение, что стало горячо и неловко, и впору сбежать – слишком близко, слишком интимно, флажки! Флажки!

– Возьму пока вещи из машины, – выпалила я, скатившись с крылечка.

– Мирослава.

Ах ты ж боже мой!

Как могла мама дать мне такое неприличное имя?

– А?

– Ключ возьми.

А.

Ничего такого.

Не глядя Антону в лицо, я схватила брелок и по выкопанному тоннелю побрела на улицу.

Снежинки на ресницах.

Тепло во взгляде.

Смех.

Голос.

Даже лопата казалась частью затянувшейся, невыносимо прекрасной прелюдии.

Мне хотелось замедлить эту игру, никогда не переступать невидимых границ, волноваться сердцем лишь от взглядов, слов, недомолвок.

Но хотелось и большего тоже.

Всего сразу.

Так много. Так непосильно.

Я оставила Антона на кухне заваривать чай и греть суп, а сама, так и не сняв куртку, бросилась в глубину дома переодеваться – нельзя показываться ему в рейтузах!

И очень хотелось смыть с себя поезд. В ванной включила горячую воду, чтобы помещение быстрее нагрелось, вернулась в спальню, распахнула шкаф.

Какой я хочу для него быть?

Ступала по старым половицам осторожно, как по стеклу.

Вязаные носочки – подарок бабушки Ануш. Длинный пушистый свитер то и дело сползал то с одного плеча, то с другого.

Трогательные голые коленки.

Влажные длинные волосы.

Достаточно уютно и в то же время будоражаще?

Или Антону вообще плевать?

Он стоял спиной ко мне, помешивая половником суп в кастрюльке. Спросил:

– Как Москва?

Я так тихо кралась, а он все равно услышал.

– Москва наполнила меня любовью.

Антон оглянулся через плечо – явно изумленный и даже несколько возмущенный. Я так и покатилась со смеху.

– Что ты себе вообразил? Что я на все твои деньги наняла смазливого жиголо? Сексуального мальчика с почасовой оплатой? Это могло быть захватывающим опытом. – Тут я и сама задумалась над упущенными возможностями, села за стол, подтянув коленку к груди. Демонстрировала, стало быть, товар. – Он бы выполнял все мои прихоти и изображал страсть. Даже жаль, что я не додумалась до этого раньше.

– Такая страсть не принесла бы тебе ни малейшей радости, – заметил Антон, подошел к столу, поставил тарелки.

– Тебе-то откуда знать!

Склонив голову набок, он мгновение смотрел на меня, потом пожал плечами.

– Когда-то мне платили за секс, – буркнул он, усаживаясь за стол.

Ложка со звоном выпала из моей руки.

– Прости, что? Кто? Когда? Твоя вдовушка в стиле Мэрилин?

Он кивнул, задумчиво разглядывая свои руки. Мысленно уплыл в прошлое.

– Однажды она потребовала, чтобы я приехал к ней среди ночи. Это было в люксе отеля. Когда я вошел, из номера выходил… ну, как ты и сказала, мальчик с почасовой оплатой. «Он не хочет меня на самом деле, а мне надо по-настоящему», – что-то такое я от нее услышал.

– И ты остался?

– Остался. – Антон поднял взгляд, посмотрел на меня в упор. Жесткий, злой, прямолинейный. – Я хотел ее так, что готов был и на дуэль, и дышать не мог, и с ума сходил. Умер бы, если бы попросила. Я остался, а утром проснулся один… с пачкой денег на тумбочке.

– Бедный мой…

Я обошла стол, обхватила его щеки ладонями, склонилась, касаясь лбом его лба.

Короли Мечей редко способны на истинное безумство, но если уж слетают с катушек, то основательно. Страшное зрелище: рационал, утративший контроль над своими эмоциями.

Он накрыл мои руки своими. Я ощутила запах его дыхания, аромат туалетной воды.

– Больше всего на свете, – проговорил Антон глухо, – я боюсь, что когда-нибудь меня накроет так снова. Это жалко, и больно, и невыносимо. Лучше уж условная Инна – безопасный вариант.

– А я?

Само как-то вырвалось, клянусь! Я не хотела его провоцировать, не сейчас. Сейчас хотелось его жалеть, да что-то не срослось.

– Ты?

Ох, сколько гнева!

Я отшатнулась, но поздно.

Он поднялся на ноги, сверля меня тяжелым взбешенным взглядом. Отступая, я ударилась бедром о стол, зашипела, застыла. Стало страшно и захватывающе. Как в клетке со львом, если у тебя отвалился инстинкт самозащиты.

– Так как далеко ты готова зайти? – спросил он, обхватывая меня за талию.

Вторая рука легла на шею. Фиксация.

И ведь можно было еще отступить!

Он бы услышал меня.

Но вместо этого я подалась вперед и поцеловала его.

А он ответил на поцелуй – почти грубо, почти свирепо.

Но все-таки немного, самую капельку, нежно. Как будто в последнюю секунду сбавил скорость.

У обоих срывалось дыхание, а у меня отказывали и ноги, и все остальные органы.

Как будто я пробежала марафон, и все еще бегу, и вот-вот умру от боли в груди.

Цепляясь пальцами за его свитер, я прижималась все плотнее, надеясь не хлопнуться в обморок.

Его губы спустились ниже – к подбородку и шее, к ключице, к голому плечу, и запоздалый страх все-таки скрутил живот.

Он же меня – или Мэрилин? или нас обеих? или себя? – почти ненавидел сейчас.

Кого-то наказывал и что-то доказывал.

А под свитером – только трусики.

Беззащитность.

Безжалостность.

Нет, я не дернулась и не попыталась вырваться. Не сказала «хватит».

Просто окаменела.

Я не справлюсь с ним.

Не выдержу такого натиска. Слишком девочка, слишком неженка, а Антон не собирался мне поддаваться. Рука на груди. На бедре.

Безысходность.

Он отступил так резко, что я пошатнулась.

Усмехнулся, глядя в мое лицо – наверняка побелевшее.

– Мирослава, – проговорил он тихо и очень спокойно, – не играй в игры, где не сможешь выиграть.

Я заплакала, и Антон бережно, утешительно прикоснулся губами к моему лбу.

– Береги себя, ладно?

И ушел, оставив меня собирать разбитое вдребезги сердце.

* * *

Римма Викторовна велела мне не принимать решений, пока я не увижу Алешу на репетиции, и я поехала в его новый театр.

С классическим драматическим расставаться было грустно. Все-таки там я уже всех знала, а тут – пока никого.

Глупо, что театр располагался в торговом центре.

Глупо подниматься в него на эскалаторе.

Глупо проходить через зал, где продавались духи и одежда.

Глупо, что вместо швейцаров – сонная администраторша, вместо торжественных колонн – гипсокартон, вместо мрамора – ковролин.

Глупо, что такой маленький зрительный зал.

Все меня раздражало в этот день.

Дважды за утро я звонила Антону, а он не брал трубку.

Я и сама не знала, что хочу ему сказать и что услышать. Просто хотелось убедиться: мы еще можем разговаривать друг с другом. Но, кажется, уже нет. От этого становилось пусто.

Устроившись в темном зале, я смотрела репетицию. Сначала бездумно, потерянно, а потом – все с большим изумлением.

Это ли мой потерявший интерес ко всему муж?

Он помолодел, похорошел. Подвижный словно ртуть, он взаимодействовал с Риммой так, что искры летели. Огонь. Пламя. Порыв.

Пропал бесформенный тюфяк, вернулся блистательный, талантливый, обаятельный Алеша, в которого я когда-то влюбилась.

Римма была права. Пьеса станет фурором.

Увидев меня, Алеша просиял.

– Ну наконец-то! – вскричал вдохновленно. – Милая моя, ты вернулась! Тоха запретил тебе звонить, сказал, что я тебя достал до печенок. Правда? Достал? Ведь нет же?

Он схватил меня за руки, потащил в гримерку, выгнав оттуда какую-то тощую девицу. Усадил на туалетный столик, осыпал поцелуями.

Я позволяла ему все и думала: если я сейчас разведусь – то больше никогда-никогда не увижу Антона?

Глава 21

– И все-таки, – я потянулась, чтобы подцепить оливку, – мне кажется, что вы с Алешей просто созданы друг для друга.

Римма Викторовна засмеялась, подливая мне брюта.

– Детонька, – проговорила она ласково, – не путай туризм с эмиграцией. Химия между нами – такая же условность, как и все остальное в театре. Мы отлично взаимодействуем на сцене, но в жизни выносим друг друга в очень маленьких порциях. Два эгоцентрика вместе? Я тебя умоляю. Нам обоим нужен рядом человек, который бы нами восхищался.

– Но ведь и мне, – пролепетала я, – нужен рядом человек, который мной восхищался бы.

– Плохая новость в том, что твой муж на такое вряд ли способен.

Я вздохнула, разглядывая репродукцию Малевича за ее головой. Богическая Римма жила в небольшой, но шикарно обставленной студии, где почти не было стен. Посреди помещения стояла круглая кровать под покрывалом из белого меха. Изогнутые кушетки, условная кухня, где явно редко готовили, много зеркал.

С тех пор как я вернулась к Алеше, прошла неделя, и это были хорошие дни. Мой муж вел себя подобно пылко влюбленному рыцарю, заваливал меня цветами, поцелуями и комплиментами. Первым делом он, конечно, обзвонил всех своих бывших, хвастливо оповестив их, что Мирослава опять с ним. Кажется, я была для него чем-то вроде символа успешного мужчины.

– Между нами говоря, – с улыбкой сказала Римма Викторовна, – мы поспорили между собой. Лиза и Саша ставили на то, что ты бросила Алешу насовсем. Я же была уверена, что ты к нему вернешься. Глупая детонька, в тебе самой слишком много света, чтобы долго оставаться в тени.

– Поэтому мы решили, что я буду приходящей женой. Женой выходного дня, – пояснила я со вздохом. Это была вторая бутылка шампанского, и мысли начинали немного путаться. – У меня же рассада, розы, клиенты. В Алешиной квартире мне тесно, а ему неуютно в моем доме. Во-первых, эта развалюшка напоминает ему дачу, где сгорели родители. Во-вторых, ему неудобно и далеко добираться до центра.

– Никто из вас не готов менять что-то в своей жизни, – хмыкнула она. – Возможно, это мудро. А возможно – бессмысленно.

– Жертвы во имя любви? Не в этот раз. – Пожав плечами, я посмотрела на время. – Десять вечера, Римма Викторовна. Пора, пожалуй, мне и честь знать.

– Уже? – удивилась она. – Куда тебе спешить, завтра воскресенье.

– Что такое воскресенье? День, когда надо сделать уборку в Алешиной квартире, купить продукты и приготовить еду на неделю вперед.

– Бесишь. – Она поморщилась. – Стоит ли удивляться, что Алеша так и норовит сесть тебе на шею, если ты его балуешь.

– Вы не думали, что у меня корыстные мотивы? Так я покупаю себе свободу на время с понедельника до пятницы.

Она хмыкнула и встрепенулась, когда мелодично прозвучал сигнал домофона.

– Антоша приехал, – воскликнула Римма Викторовна, поднимаясь. – Очень удачно, он отвезет тебя домой. Сэкономишь на такси, детка.

– Как – Антоша? – переполошилась я. – Зачем? Почему так поздно?

– Потому что он попросил у меня парик для Арины – у нее какая-то школьная постановка.

– Но почему Антон должен приезжать за париком? Почему не Лиза?

– Потому что девочка пока живет у него, ее мать в командировке. Лиза наконец-то устроилась на работу с хорошей зарплатой, но график там напряженный.

Они действительно так тесно общаются между собой – богиня, тихоня и интеллектуалка? Меня тоже однажды включат в этот чатик – после того, как я стану бывшей женой Алеши?

Угрюмо уставившись в окно, я услышала, как Римма Викторовна поздоровалась с Антоном, сказала: «Вот, держи», а потом: «Кстати, не закинешь нашу детку домой? Мы немного выпили».

– Нашу детку? – повторил Антон с недоумением.

Я набрала воздуха в грудь, надела самую широкую, самую беззаботную улыбку из всех, которые у меня были, и порывисто вскочила на ноги.

– Ваша детка, – представилась в пируэте. – Добрый вечер, Антоша.

Он стоял в дверях, не разуваясь и не раздеваясь, подпирал плечом косяк.

И, что интересно, не пошевелился, увидев меня. Не изменился лицом. Но в то же время как-то неуловимо перетек из расслабленности в напряжение. Зазвенел будто струной. Вытянулся стрелой.

– Привет, – проговорил он ровно. – Ты готова ехать, или надо подождать? Не хочется оставлять Арину надолго одну.

– Я могу вызвать такси, – заметила независимая я, но Римма Викторовна уже достала из шкафа мою куртку.

– Не говори глупостей, – велела она. – Жду тебя в следующую пятницу на нашей премьере.

– Приду с огромным букетом, – пообещала я, выдергивая у нее из рук куртку, чтобы не дать Антону возможности помочь мне одеться.

Ужасно неловко было видеть его снова – после того странного поцелуя и после того, как я вернулась к мужу.

Обулась наспех, не завязав толком шнурки.

– Я готова!

Антон церемонно расцеловался с Риммой Викторовной, я обнялась с ней на прощание, и мы вышли в подъезд.

– Я не настолько спешу, – сообщил он, как только за нами закрылась дверь.

– А?

– Споткнешься же.

В следующее мгновение я влюбилась в него третий раз.

Представляете?

Ах, права, права Римма Викторовна: глупая детонька.

Антон присел передо мной на корточки и принялся аккуратно шнуровать мои ботинки.

Сердце колотилось в горле: тук-тук-тук.

Шампанское разлилось в голове морем.

«Он просто чувствует себя виноватым, – строго сказала себе, – поцеловал женщину, а потом не брал трубку. Паразит и есть».

Ничего не помогало, никакие аргументы!

Я хотела Антона так сильно, что губы сохли.

В машине он спросил традиционно:

– Куда?

– К Алеше, – буркнула я, стараясь не сорваться в истерику.

Если бы он ответил на звонки, я бы не ехала сейчас не к тому мужчине не в тот дом.

Если бы он оставил мне хоть какой-нибудь шанс!

Антон молча тронулся, не спрашивая больше ни о чем.

Откинувшись на спинку сиденья, я смотрела прямо перед собой.

В этом огромном автомобиле не оставалось воздуха.

Сделать бы вдох поглубже. Укрыться бы сугробами, чтобы выстудить пылающую кожу.

Тишина казалась такой невыносимой, что хотелось закричать во весь голос, разбить ее на осколки.

Но эти осколки лишь изранят нас в кровь.

Ехать было недалеко и недолго, пустая дорога ложилась под колеса. Ни пробок, ни светофоров. Но каким же бесконечным ощущался сейчас город.

– Знаешь… – Я заговорила, лишь когда автомобиль плавно остановился у подъезда. Собственный голос звучал чужим. – Я тут перечитывала одну книгу, называется «Шоколад на крутом кипятке». Ее написала мексиканская писательница Лаура Эскивель. Главной героине, девушке по имени Тита, запрещено выходить замуж – потому что младшая дочь должна остаться дома, чтобы ухаживать за матерью в старости. Но влюбленный в нее юноша, Педро, все-таки сватается к Тите, получает отказ и женится на ее старшей сестре. Услышав об этом, Тита почувствовала, будто во всем ее теле внезапно наступила зима, ведь нельзя желать мужа своей сестры. Но ты понимаешь, да? Педро женится только для того, чтобы быть ближе к своей возлюбленной… Ты поднимешься? Алеша будет рад тебя видеть.

Повернув голову, Антон посмотрел на меня. Он выглядел грустным и одиноким.

– Поздно уже, – ответил так мягко, будто теплым шоколадом угостил.

– Поэтому, – я открыла дверцу и оглянулась на него, прежде чем выйти, – бери трубку, когда я звоню.

– Понял, – коротко и покорно кивнул он.

Вернувшись домой в понедельник, я увидела, что в мою развалюшку кто-то вломился.

К крыльцу по свежему снегу вела цепочка следов. Замок входной двери был грубо вырван.

Отступив назад, я сначала как следует проревелась и только потом позвонила в полицию.

Гамлет Иванович, как и всегда в это время года, уехал на родину. Он стойко переносил наши морозы, но в феврале его терпение заканчивалось. Поэтому в строительный магазин я притопала в гордом одиночестве.

Запутавшись в ассортименте дверных замков, пристала к ленивому продавцу с расспросами:

– А какой лучше? А у вас точно нет контактов какого-нибудь слесаря? Или как называется человек, который может поменять замок?

– Мирослава.

Вздрогнув, я не спешила оборачиваться. Зачем? И так было понятно, кого увижу за своей спиной.

– Привет, Антон.

Его ритуальное бюро находилось через дорогу, так что наша случайная встреча была не особо неожиданной. Мало ли, может, человек за лопатой зашел, может, у него все переломались.

– Салатовая помпошка на твоей шапке как сигнальный маячок. Издалека в глаза бросается.

Я недоверчиво покосилась на него. Да ладно! Неужели он зашел сюда специально за мной? Решил оттаять? Какие перемены.

Антон стоял рядом, с задумчивой хмуростью разглядывая выложенные на прилавок замки.

– У тебя дверь заклинило?

Перед продавцом рассказывать о своих злоключениях не хотелось, поэтому я не стала вдаваться в подробности, а ответила вопросом на вопрос:

– Как думаешь, какой из них подойдет?

– Этот. – Антон выбрал замок и пошел с ним на кассу.

Пока ленивый продавец медленно пробивал товар, позвонил какому-то Сергею Петровичу и попросил приехать, назвав адрес бабушкиного дома.

Нет, в четвертый раз я влюбляться не стала. Просто уныло топталась на месте, изо всех сил себя жалея.

– Это слесарь? – спросила я, когда мы вышли на улицу. – Он приедет? Сегодня?

– Через пару часов.

– Спасибо тебе большое.

Я попыталась забрать у него пакет с замком, но Антон, вместо того чтобы распрощаться со мной и вернуться в свою контору, направился в противоположную сторону.

Я плелась следом, глядя себе под ноги.

Вечерело.

Ранние февральские сумерки подсвечивали мир нежно-голубым цветом.

Крупные нарядные снежинки кружились в воздухе, сверкая в свете фонарей.

– Так что случилось? – повторил Антон.

– Воришка, – ответила я неохотно. – Какой-то балбес пробрался в мой дом, утащил ноутбук, пять бутылок самогонки и колбасу. Бомж или типа того.

– Что? – Он так резко остановился, что я едва не тюкнулась носом в его спину. – Ты Лехе звонила?

– Я позвонила в полицию. При чем тут Алеша?

– И что полиция?

– Приехали, осмотрели, записали, обещали опросить соседей, – доложила я, беря его под руку. – Не смотри на меня как на зайку, которому оторвали лапу. Дело-то житейское.

Антон возобновил движение. Медленно, как будто я была раненым бойцом.

– Разве жены не звонят мужьям, когда случается что-то подобное? – проворчал он.

– И что будет дальше? Думаешь, Алеша побежит возиться с моим замком? Нет, он снова заведет свою волынку: переезжай ко мне окончательно, хватит жить на окраине, место жены рядом с мужем, бла-бла-бла. Так что не говори ему, пожалуйста, про это безобразие.

– Мне жаль, – сказал он тихо. – Ты ведь невозможно любишь свой дом, а тут такой вандализм.

От его слов у меня снова защипало в глазах.

– Не надо со мной так сочувственно, а то я опять зареву, – предупредила я честно.

– Хоть бы мне позвонила, – в сердцах бросил он, – моя контора в пяти минутах езды!

– Чтобы взрыднуть на твоем плече? – ехидно уточнила я. – Вот уж спасибо, но обойдусь как-нибудь. В конце концов, я справляюсь со всем сама с тех пор, как умерла бабушка, а в моем быстром наборе только Гамлет Иванович. Частный дом – это бесконечная череда различных катаклизмов от лопнувших труб до порванных ветром проводов. Я бы просто договорилась с кем-нибудь из соседей, и мне поменяли бы замок за ту же самогонку.

– Собиралась ночевать с открытой дверью?

– Дрыном бы подперла.

– Твоя дверь открывается наружу, а не внутрь.

– Так и будешь бухтеть всю дорогу? Зачем ты вообще со мной идешь, если твой Сергей Петрович позже все починит? Выключай уже режим короля-льва.

– Короля-льва? – переспросил он озадаченно. – Разве я не был Королем Мечей?

– Неважно. Не хочу быть в твоем прайде, в веренице Алешиных жен, вечно нуждающихся в твоей помощи. Это не в моем стиле.

Он негромко рассмеялся.

– В твоем стиле – сбить меня с толку, нагородив одну фантазию на другую, а потом оставить гадать, что это вообще было.

– А ты гадаешь? – быстро спросила я. – Думаешь обо мне?

Он помолчал немного.

– Я прочитал вчера книжку, о которой ты говорила. Весьма трагично.

– Конечно, трагично, если человек не может даже немного подумать о себе, а тянет непосильную лямку, которую на него навесила семья.

– Сравниваешь меня с Титой?

– Ты моя Тита, я твой Педро. Давай умрем вместе, – произнесла я легко и шутливо. Просто не выпала из настроения последних минут, не осознала, что интонации не совпадают со смыслом.

А он очень нервно отреагировал, утянул меня в узкий проулок, в межзаборье, в щель между мирами. Я провалилась в сугроб, ощутила спиной неровность старой деревянной ограды, увидела близко-близко глаза Антона. В них кружилась вьюга.

– И ведь ты не устаешь провоцировать меня, – сказал он, почти касаясь губами моих губ.

Сейчас он не злился, как во время нашего поцелуя. Скорее, это было неподдельное удивление. Попытка понять, что творится в моей голове.

Такая искренняя – невозможно не отозваться.

– Все потому, что за последние полгода я влюбилась в тебя трижды, – медленно проговорила я.

Антон резко отвернулся, уткнулся лбом в мое плечо.

Сейчас убежит, как обычно.

Или психанет.

Или окатит меня холодом.

Вот только подышит немного.

Бедный мужик, если подумать. Никакого ему от меня покоя.

Хорошо бы извиниться, а потом красиво уйти в светлую даль. Стать пеной морскою. Остаться пеплом на губах.

Дать Антону отдохнуть от моих навязчивых приставаний.

Подождите, только постою так еще минутку, ощущая тягучую тяжесть на плече, а потом точно запрусь в своем доме и даже носа оттуда не высуну.

– Когда? – невнятно спросил он, не поднимая головы.

Очень хотелось погладить его по волосам, да минус десять. Шапки, шарфы, перчатки. До живого человека и не добраться.

– Больничная еда, «Хлеб насущный», шнурки, – перечислила я, невольно улыбаясь. Согреваясь.

– Так мало, – проговорил он растерянно.

– Ну прости, вот такая я жалкая.

– Ты чокнутая, – убежденно простонал Антон, а потом опять посмотрел на меня.

Вьюжная вьюга.

Замело поземкой все пути-дороги.

Этот поцелуй был совершенно иным.

Теплым-теплым.

Бережным.

Знаете это ощущение, когда ты входишь в парное сентябрьское море? И оно обволакивает тебя всю, омывает ласковыми водами?

Вот так меня целовал Антон в межзаборье – как море.

Долго-долго.

– Как сладко, – прошептала я, когда он отстранился.

– Горько, – возразил Антон и резко засмеялся. – Отравленный поцелуй Иуды.

Он смеялся, а я опять заплакала. Для гармонии.

Глава 22

Кутаясь в пеструю шаль, я ловила расплывчатые отражения в окне. Женщина с перекинутой через плечо длинной косой – это я. Тень, маячащая в глубине комнаты, – Антон.

После того как возня с дверным замком закончилась, а мастер ушел, Антон попросил разрешения осмотреть дом, прежде он дальше кухни и не ходил особо. На самом деле осматривать тут было нечего – две спальни, моя и бабушкина, да бывшая гостиная, где нынче принимала клиентов. Ну и всякие кладовочки, закуточки и клетушки непонятного назначения.

Прямо сейчас он бродил по комнате для клиентов, разглядывая традиционную мордовскую вышивку на стенах, свечи, красный бархат и рукодельные пестрые половики.

– Неужели люди действительно платят за это?

Оглянувшись, я увидела, как Антон тянется к колоде на столе.

– Не трогай. – Торопливо подошла к нему, накрыла карты ладонью. – Не люблю, когда к ним прикасаются другие. Здесь, – я протанцевала пальцами по рубашке, – ответы на все мои вопросы, и ты даже не представляешь, чего мне стоит не заглядывать в них каждую минуту. В подростковом возрасте я не принимала вообще никаких решений, не посоветовавшись сначала с картами. Но потом… потом стала с осторожностью гадать самой себе, ведь все равно ты не можешь что-либо изменить. Не всегда можешь, – поправилась задумчиво, поймав внимательный взгляд Антона. – Когда заболела бабушка, я заранее знала, чем это закончится, понимаешь? Знала! Каждый день в больнице, когда слушала назначения врачей, смотрела, как ей делают уколы и ставят капельницы, я понимала, что ничего не поможет. И все равно во мне жила глупая слепая надежда. Сегодня мне все время хочется разложить карты на тебя, но в последний раз я увидела столько гадостей в свой адрес, что это надолго выбило меня из колеи.

– Гадостей? – повторил Антон со сложной, непонятной интонацией. Как будто он смеялся надо мной, но в то же время и соглашался. – Ты ведь всегда можешь спросить меня напрямик. Я скажу тебе все, что думаю.

– И что ты думаешь?

– Что ты очень жестока.

И снова – двойственное впечатление. В его голосе не было осуждения или злости, возможно, смирение.

– Жестока, – пробормотала я, шагнула к нему и прижала руку к его горлу. Не давила, просто хотела поймать слова на ощупь, осязать, как он будет глотать свои чувства.

Антон на мгновение прикрылся ресницами, давая себе передышку, а потом снова взглянул прямо на меня.

– Жестока и эгоистична, – сказал упрямо. – Ради собственной прихоти ты делаешь все возможное, чтобы оставить меня без семьи.

– И каково это – быть чьей-то прихотью?

Он плавно снял мою руку со своего горла, поцеловал запястье, а потом по очереди – костяшки пальцев.

– Ты красива, – произнес он, не отнимая ладони от губ, – дикой и необузданной цыганской красотой. Меня завораживает и пугает твое сумасбродство. Ты делаешь что хочешь и не переживаешь о последствиях. Иногда – все чаще и чаще – я поддаюсь твоим настроениям и тоже перестаю думать о том, к какой катастрофе мы несемся.

– А что, если я – твой протест? – Я погладила его губы пальцем, обвела их контур, пробежалась легонько по вечерней щетине. – Что, если ты пытаешься послать всех к черту? Если на самом деле ты устал решать проблемы семьи и быть для всех удобной палочкой-выручалочкой?

– И каково это – быть чьим-то протестом? – с улыбкой спросил Антон.

– Я с ума схожу, когда ты теряешь самообладание. Твоя беспомощность делает меня всемогущей. Почему-то рядом с тобой мне хочется быть жестокой и эгоистичной. Как будто я имею на это право. Особенно потому, что я не имею на это права.

– Ты ведешь себя как мой брат.

– Господи, надеюсь, что он так не делает, – вырвалось у меня.

От возмущения я схватила Антона за галстук, притянула к себе и поцеловала. Он отозвался с готовностью, без малейшей заминки.

Если Короли Мечей принимают какое-то решение, то больше не сомневаются и не отступают.

Где-то там, в межзаборье, Антон поцеловал меня – сам! И больше не собирался терзать меня своими метаниями. Наверняка они все еще прятались в глубине его разума, но Антон не будет их демонстрировать, как и многие другие свои эмоции.

Вот почему он целовал меня с такой уверенностью. Я невольно отступала от его напора, пока не прижалась к стене. Мигом растеряла всю свою бойкость, занервничала и поняла, что доигралась. Нельзя бесконечно дергать тигра за хвост.

Весь мой ничтожный опыт оказался бессилен: Алеша был чересчур расслабленно-добродушным, чтобы я познала с ним и такие грани чувственности.

– Подожди, – поддавшись острой вспышке паники, шепнула я, слабо упираясь Антону в грудь, – дай мне минутку.

Он чуть отстранился, и только тогда я услышала, как тяжело он дышит, и увидела желание в его глазах – откровенное, прямолинейное. Я даже не знала, что так бывает.

Это было прекрасно, волнующе и интимно, напряженно и оглушительно.

Два грешника и обманщика, мы могли хотя бы друг с другом быть честными.

Ни о чем больше не тревожась и ни о чем не думая, я сама провела по плечам Антона, снимая его пиджак. Сама развязала галстук. Сама расстегнула пуговицы на рубашке.

Скажите мне, вы когда-нибудь хотели кого-то до боли? До стеснения в груди? До темноты в глазах? Вы знали, что возбуждение накатывает горячими волнами, отзываясь во всем теле, даже в темечке? Вы знали, что мужчина в твоих руках вызывает такое сильное стремление его раздеть? Знали, что мне будет нужно больше обнаженности под ладонями и губами?

Знали? А мне почему не сказали? Ведь я была уверена, что секс – это что-то приятно-милое, вроде массажа.

Я понятия не имела, что он бывает испепеляющим.

Как будто ты отдаешь все, что у тебя есть, а взамен получаешь все, что есть у Антона. Прямой обмен сущностями, без лукавства. Близость, после которой невозможно остаться прежней, потому что в тебе что-то безвозвратно изменилось.

Старая бабушкина шаль служила плохим одеялом, но в доме было тепло, а вязаные половики скрадывали прохладу деревянных половиц.

А ведь у меня была кровать, и до нее рукой подать, но здесь, на полу, между рабочим столом и порогом, тоже оказалось весьма уютно.

– И как мне теперь принимать тут клиентов и не краснеть при этом? – задалась я риторическим вопросом, взирая на потолок.

Антон чуть повернул голову, которая приятной тяжестью давила мне на живот, чтобы посмотреть на меня. Чуть приглушенный свет настенных бра сглаживал мимические морщины вокруг глаз и легкую седину в волосах, добавлял искорок в глаза.

– Я бы на твоем месте сменил стол, – с ухмылкой проговорил он.

Я закрыла глаза, чтобы отогнать удушливое смущение. О да. Удивительно, какие крепкие столы клепали в прошлом веке.

Больше всего на свете я боялась, что Антон снова натянет на себя рубище холодности и отчужденности. Что заговорит об ошибке или обвинит меня в чем-нибудь.

Наверняка его терзали самые разные мысли, а совесть грызла изо всех сил. Поцелуй Иуды закономерно завершился полным и подлым предательством. Но Антон больше не позволял себе перекладывать свою ношу на мои плечи. Каждому из нас предстояло сразиться с демонами вины самостоятельно. Может быть, утром. Может быть, на той неделе.

Но точно не сию минуту.

Пока царила ночь, тихая зимняя ночь на окраине. Где-то далеко брехала собака – вот и все, что было слышно.

– Я знала, что это произойдет, с первой нашей встречи, – пробормотала я. – Представь себе: невеста, загс, брат жениха, который тебе даже не нравится. И карты, не оставляющие фантазии при трактовке.

– Так вот что это за мордовская традиция, по которой невеста должна поплакать в кустах, иначе не видать ей семейного счастья. Неудивительно, что ты была так взвинчена – только-только вышла замуж за красавчика Леху, как получила его зануду-брата в нагрузку.

Мне послышалась застарелая уязвленность в его словах, и я поспешно села, придерживая шаль на груди, склонилась над Антоном. Выбившиеся из косы пряди упали ему на лицо. Он слабо улыбнулся мне, но эта улыбка так и не коснулась его глаз.

– Ты всегда такой чопорный, такой спокойный, прячешь очень много за этим фасадом. Двойственный – вот что я подумала, как только увидела тебя. Фальшивый – вот что я поняла, когда узнала тебя чуть ближе. Так интересно разглядывать все эти маски. Это может увлечь меня еще надолго, поэтому больше не называй себя занудой. И уж тем более не после того, что испытал этот стол.

Антон притянул меня к себе и целовал так долго, что я снова поплыла, оплавилась свечой, обернулась теплым воском.

Долгая вышла ночь, бесконечная, безраздельная. Но, проснувшись утром в одиночестве, я запоздало задалась вопросом: а что же дальше?

На пятницу у Алеши и Риммы Викторовны была назначена премьера их спектакля для двух актеров. Я собиралась в театр с тяжелым сердцем, не зная, как теперь смотреть в глаза мужу.

Казалось, по мне сразу всем будет понятно: перед вами – женщина, которая спит со своим деверем. Хуже обычной измены может быть только измена с членом семьи.

Прежде чем выйти из дома, я долго сидела, опустив руки, перед зеркалом и разглядывала себя. В отражении была все та же Мирослава, и кто, кроме меня, мог заметить шальной, дурной блеск в самой глубине черных глаз?

Как бы то ни было, я ни о чем не жалела и не собиралась останавливаться.

Алеша был так увлечен постановкой, что заманил на нее всю семью. В маленьком зале мы были похожи на табор, разбивший кибитки в центре тесной улицы.

Интеллектуалка Саша пришла сразу после работы, уставшая и сонная. Бледная Лиза с дочерью Ариной снова находились в ссоре, и девочка висла на Антоне, сердито зыркая на мать. Олег со своей девушкой все время шушукались и хихикали.

Без своей новой подружки Риммы Викторовны я чувствовала себя неуверенно, а когда я чувствовала себя неуверенно, то становилась особенно непредсказуемой.

К счастью, у меня под рукой оказался моложавый любовник нашей богини, которого при первом знакомстве я приняла за жиголо. С огромным букетом в руках, он явно чувствовал себя не в своей тарелке и моей компании обрадовался.

Я же всего лишь старалась держаться как можно дальше и от Алешиных бывших жен, и от его детей, да и от Антона тоже. Слишком свежи и горячи были разные бесстыжие воспоминания. Не спрашивайте, я все равно не в силах доверить бумаге все узоры, которые его язык начертал на моей коже.

Моего спутника на этот вечер звали Вадимом, и он оказался – тут я обомлела – директором детского сада. С этим бритым затылком, мускулами и мощной челюстью он, скорее, походил на нарцисса-физкультурника.

– Батюшки, – воскликнула я, потрясенная таким откровением, – вам же воспиталки, поди, прохода не дают!

На нас оглядывались – уж очень громко у меня получилось.

Вадим застенчиво кивнул, чем сразу расположил меня к себе. Обожаю людей, которые чутко реагируют на заслуженные комплименты.

– А вы, Мирослава?

– Потомственная ведунья, – произнесла я с достоинством.

– А?

Я расхохоталась – так простодушно он на меня вытаращился.

Внешность обманчива.

Надо полагать, что в Римме Викторовне этот мужчина души не чаял. Интересно, а она-то как заинтересовалась человеком со столь невысоким доходом? Я вспомнила роскошный автомобиль, на котором меня в образе бродяжки подобрали с трассы. Может, он сын миллионера?

– Мы с вами в одной лодке, Вадим, – доверительно сказала я, понизив голос. – Сегодня наши вторые половины будут блистать на сцене, а потом ждать от нас восхвалений. Вы уже придумали цветистые эпитеты, которыми одарите богическую Римму?

– Богическую Римму? – Он по-детски улыбнулся. – Да она же чистая сатана! – заверил меня Вадим восторженно, совсем не обидно.

Болтая, мы расположились с краю зрительного ряда. Высокой и широкой горой он прикрывал меня от остальной родни, что меня полностью устраивало.

Сегодня я не хотела привлекать к себе внимание – посмотрите только на это серое трикотажное платье с высоким горлом. Никаких украшений, ничего яркого.

Прозвенел третий звонок, свет в зале погас.

Я поудобнее устроилась в кресле, готовясь насладиться нашими талантливыми и великолепными артистами.

Ничто не предвещало в то мгновение, что вечер завершится грандиозным скандалом.

Глава 23

Моя бабушка очень любила театр, а я от него все время отлынивала. В детстве мне было скучно сидеть так долго без движения, а происходящее на сцене казалось неестественным. На выручку охотно приходил Гамлет Иванович – он появлялся на нашем пороге, благоухая праздничным одеколоном, гладко выбритый и в белоснежной рубашке.

Я же оставалась на попечении бабушки Ануш, а это означало уютный вечер, полный чудесных историй. Старушка все время что-то шила, вязала или пекла, мы придумывали для меня необыкновенные наряды, вязали пестрые шарфы и беретки, плели сложные колоски и косички.

В школе я считалась модницей, но оставалась сама по себе. Нелюдимая смуглая девочка, которая после уроков бежала к своим бабушкам, возвращалась в мир сказок и роз, пирогов и варенья, в мир, где ее обожали.

После того как бабушка умерла, я купила билет в театр от тоски по ней. Гамлет Иванович, разбитый и постаревший, категорически отказался сопровождать меня – слишком много воспоминаний.

Так я впервые увидела Алешу. Он играл Глумова в комедии Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Его персонаж льстил, угождал, обманывал, верил и отчаивался, был живым, летящим, невероятно привлекательным прохиндеем.

Вскоре я поняла, что подсознательно хожу именно на те спектакли, где задействован Алеша, снова и снова, по второму кругу, по десятому. В театре я примелькалась, со мной начали здороваться, все прекрасно понимали, ради кого я туда возвращалась.

Мы долгие годы оставались по разную сторону кулис – Алеша на свету, в центре внимания, а я в темноте, безликая зрительница, одна из многих. Меня такое положение дел вполне устраивало, я даже не помышляла о том, чтобы приблизиться к нему, заговорить, познакомиться. Зачем? Ведь у каждого свое место: у него на сцене, у меня – в зале.

Феей-крестной выступила костюмерша Роза Наумовна, в прошлом году неожиданно остановившая меня после спектакля. «Голубушка, – сказала она, – сегодня в театре небольшая вечеринка. Почему бы тебе не присоединиться к нам». Это показалось неуместным, ненужным, и я попыталась объяснить ей, что буду ощущать себя крайне неловко. Однако она не слушала, ворковала, тянула меня за сцену.

И утянула все-таки.

Алеша недавно развелся и достал всех дурным настроением. Театральная семья суматошно подыскивала для него новую даму сердца, я просто была самым удобным вариантом – верная поклонница, всегда одинокая. Так начался наш стремительный роман.

Даже после замужества мое фанатское восхищение его талантом никуда не исчезло. Я смотрела, как он живет на сцене, – роль была многогранная, Алеша чувствовал себя как рыба в воде, он насмехался, огрызался, влюблялся, горел страстью, пылал ненавистью. Богическая Римма не уступала ему, она соблазняла и обманывала, смеялась и плакала, предавала и страдала. По сюжету богатая женщина пригласила в свой дом бродягу, который должен был сыграть ее умершего мужа. Два жадных человека, готовых на все ради денег, самым неожиданным образом влюблялись друг в друга, но заканчивалось все трагически.

Режиссура тут разительно отличалась от классической в русской драме, актеры вели себя куда свободнее, экспрессивнее, переходили с крика на шепот, перетекали от неприязни почти в эротику, порой смотреть на них было невыносимо – как будто подглядываешь в замочную скважину.

В этот вечер я поняла, отчего Алеша так горит в последнее время: он правда застоялся в прежнем театре, исчерпал свой репертуар, а теперь на полную катушку наслаждался новым диапазоном.

Пересобрал себя заново и вернулся к зрителям во всем блеске своего таланта.

Зрители аплодировали стоя, долго не отпускали артистов со сцены, многие женщины откровенно ревели.

Это был триумф, и можно не сомневаться: спектакль еще долго будет пользоваться бешеным успехом.

Фуршет накрыли прямо в фойе. Экспериментальный театр занимал небольшое помещение на третьем этаже торгового центра, здесь было тесно, а обстановка казалась слишком будничной. Но все это было неважно, ощущение волшебства, которое мы только что увидели, никуда не исчезло.

Я стояла поодаль от других, тихо наблюдая за тем, как режиссер говорит длинную речь, как сияет Алеша, как Вадим наливает шампанского Римме Викторовне, как бледная Лиза флиртует с кем-то из артистов, как Арина тянется к тарталеткам, как незнакомые мне сотрудники театра хвалят героев вечера. Суета, болтовня, смех, в которых я потерялась.

Поймала ощущение, когда все видишь будто со стороны.

– Старый конь борозды не испортит. – Римма Викторовна расцеловала Алешу в обе щеки и этими словами поднесла фитиль к бомбе.

– Дорогая, – воскликнул мой муж, всегда болезненно воспринимавший намеки на возраст, – так ты меня благодаришь за то, что я выбрал этот маленький театр?

– Почему это я должна тебя благодарить? Да без меня ты продолжал бы покрываться мхом на диване.

– Да без меня ты бы не вытянула этот спектакль!

– Я сыграла бы его даже с деревом!

Их обоих несло – после трех часов голого нерва, после изматывающих репетиций, после шампанского и аплодисментов.

Обомлев, все растерянно таращились на внезапно вспыхнувшую ссору, не зная, кого успокаивать первым.

– Что это было вообще в первом акте? – наступала Римма Викторовна. – Посмотри, у меня синяк на руке, зачем ты так сильно схватил меня?

– Потому что ты стояла слишком далеко!

– Это ты двигался не по схеме!

– Да потому что я артист, а не робот!

– Да потому что ты достал уже своими импровизациями!

Только режиссер оставался спокойным и расслабленным, не мешая этим двоим выпустить пар и как следует проораться.

Я отступила назад, не желая быть слишком близко к чужим зашкаливающим эмоциям, как будто меня могло задеть осколочными, и спиной в кого-то уперлась.

– Простите… – поспешно отскочив, оглянулась и увидела Антона.

Он стоял возле стеклянной двери запасного выхода – провожал до такси сонную Сашу и только сейчас поднялся.

– О, – заметил он, глядя на скандалящих звезд, – прямо как в моем детстве. Я вырос под их ссоры…

Весь вечер я тихонько наблюдала за Антоном издалека и, оказавшись нос к носу, запаниковала. Ноги вмиг стали ватными, во рту пересохло, глаза забегали. Представилось, как все вокруг показывают на нас пальцем с криком: «Смотрите, смотрите! Они же спят друг с другом».

– Так, – Антон встревоженно взглянул на меня, – ты собираешься во всем признаваться здесь и сейчас?

Он спрашивал просто, без упрека или нажима, но в моей голове окончательно все перебултыхнулось.

– А? Н-нет.

– Тогда сделай что-нибудь со своим лицом.

«Ты не уважаешь меня как партнера!» – кричала где-то далеко Римма Викторовна.

Как, скажите мне, я должна была сделать что-нибудь со своим лицом? Это Антон умел ловко притворяться, это Алеша был актером, а я – обычным человеком.

– Прости, – прошептала, чувствуя себя круглой дурой, – дай мне минутку.

«Подожди, дай мне минутку», – воспоминание пронзило железным штырем в пояснице. Его рубашка под моей ладонью, тяжелое дыхание, запах на губах.

Уши заполыхали, а перед глазами все поплыло.

– Понятно, – быстро проговорил Антон и, подхватив меня под локоть, вывел через стеклянную дверь на тускло освещенную лестницу.

Я шла за ним, ничего не соображая и не чувствуя своего тела.

Антон глянул на красный зрачок камеры видеонаблюдения и утащил меня на пролет вниз. Так из межзаборья мы попали в межлестничье.

Здесь было прохладно, панорамные окна открывали вид на замерзшую набережную. Я вцепилась в перила, чтобы обрести почву под ногами, и уставилась на зимний пейзаж.

– Дыши, – мягко посоветовал Антон. – Все нормально, не дергайся так. Скажешь Лехе, что тебе надоели их вопли.

– Ненавижу, – с высвистом отчеканила я, – людей, которые сначала изменяют, а потом каются. Раз уж у тебя хватило духа на такое, то молчи об этом до самой смерти. Не расстраивай ни в чем не повинных людей только для того, чтобы успокоить свою совесть.

– Понятно.

Я посмотрела на него – он стоял очень близко, но не касался меня. Внимательно за мной наблюдал.

Ну почему он такой непрошибаемый?

У него вообще нервов нет?

– Ты меня пугаешь, – сообщила я со слегка истеричным смешком.

– Ты меня тоже. – Он хмыкнул. – И что это тебя в адюльтер понесло, с такой-то эмоциональностью. У тебя же на лице все написано.

– На воре и шапка горит. Повсь ава, аф шужярь аф пенгя… Жена Алеше досталась ни солома ни полено. Повезло ему.

– Когда ты волнуешься, всегда переходишь на пословицы.

– Знаю. В школе из меня так и сыпались мокшанские премудрости. А порой и армянские.

– Что мне с тобой делать? – вдруг вздохнул Антон, и я снова устыдилась, смутилась, бестолочь же!

«Эх, кулема», – говорила бабушка, и это забавное прозвище из детства вдруг успокоило меня, перестроило на смешливый лад.

– Ну, – я легко, одним пальцем, коснулась его ладони, – тут столько всего сразу на ум приходит.

На мгновение Антон оторопел, потом тихонько рассмеялся.

– Ты неисправима, – заметил он. – Минуту назад глаз не могла поднять, а теперь снова бросаешься в бой? Так расскажи мне, что же именно тебе приходит на ум.

Он добавил в голос теплого бархата, пересыпал интонации перечно-пряными нотками, отчего у меня сладко потянуло под ложечкой.

Такой Антон – соблазняющийся и соблазняющий – был мне еще мало знаком, он гипнотизировал, как индийский факир с флейтой.

Разница между обычной его холодностью и этим бархатом, этим перцем, этими искорками в глазах была такой глобальной, такой масштабной, что не оставляла места для любых других переживаний.

Плевать, что за стеклянной дверью мой собственный муж и вся другая родня; плевать, что там суета и оживление; плевать, что на лестнице холодно и тускло.

Мы потянулись друг к другу синхронно, одновременно закрыли глаза, одновременно приоткрыли губы.

Это даже не было обычным поцелуем – эта была гремучая смесь из возбуждения, глупости и риска.

– Отвезешь меня? – шепнула ему на ухо.

– Домой?

– Домой. К тебе.

Антон коротко выдохнул, помедлил, кивнул.

– Я принесу твою куртку и скажу Лехе что-нибудь. Подожди немного.

Хоть целую вечность.

Алеша вернулся под утро, через час после меня.

Я уже приняла душ и дремала в постели, все еще баюкая внутри эту украденную ночь, вкус поцелуев – в машине, в лифте, в квартире Антона. Сумасшествие, которого я никогда не ожидала от себя и уж тем более – от него.

Робкая замкнутая девочка никогда не поступала плохо. Робкая замкнутая девочка предпочитала покой и тишину. Она даже дорогу на красный свет не перебегала. Не играла в футбол. Не каталась на санках.

Укутанная шалью бабушкиных забот, я была послушной и редко капризничала. И только рядом с Антоном мне хотелось надеть все самое красивое сразу, хотелось кокетничать и поддразнивать, свести его с ума, закружить в своих юбках.

«А цыганская дочь – за любимым в ночь, по родству бродяжьей души…»

Ах, Мирослава, ты ли это?

В своем ли ты разуме?

– Спишь? – Алеша сел на краешек кровати, пьяный и довольный. – Сердишься?

– На что? – я перевернулась на спину, глядя на него из-под ресниц.

Свет из соседней комнаты падал на его лицо, а меня оставлял в темноте.

Как символично.

– Римма сказала, что ты ревнуешь к ней. Это была безобразная сцена, прости. Но не думай слишком многое, пожалуйста. Я твой первый мужчина, а ты – последняя женщина в моей жизни. Единственная. Я никогда не посмотрю ни на кого другого.

Прежде меня ужасно тронули бы такие заверения, но сейчас я подумала: что за треп?

В этом был весь мой муж – поверил, что я покинула праздник из-за ревности и обиды, но даже не подумал написать мне или вернуться пораньше.

Зачем? Я ведь все равно никуда не денусь.

Буду терпеливо ждать его дома.

– Только на любимую женщину можно так самозабвенно орать.

– Глупости, – рассердился Алеша. – Римма самодовольная стерва, кто захотел бы такую. Детка, не переживай из-за нее.

Он полез ко мне с поцелуями, а я впервые и неожиданно для себя – отвернулась.

– Перегаром пахнет, – буркнула, растерявшись от инстинктивных реакций своего тела, и натянула одеяло повыше.

– Нечестно с твоей стороны было так убегать, – раздосадованно пробухтел Алеша. – Ты пропустила столько восторженных комплиментов в мой адрес!

На следующий день мы проспали до обеда и все равно оба были вялыми. Алеша к тому же страдал от похмелья.

Я гладила постельное белье, размышляя о ревности и Римме Викторовне.

Вот уж чушь несусветная! Ревновать? Оставим это женщинам, которые недостаточно в себе уверены. Да, я была нерадивой женой, подолгу жила отдельно, но Алешу это более чем устраивало. Он только делал вид, что скучает, на самом деле ему нравился наш гостевой брак. Жена, которая не надоедает и не путается под ногами в тесной двушке, которая убирается и готовит еду, ходит на спектакли, да к тому же сильно моложе его – где он найдет вариант удобнее?

Нет, вы как хотите, но ревновать – не в моем стиле.

В дверь позвонили: пришла Арина.

– Сегодня я ночую у тебя, – с порога заявил этот чудесный ребенок, – мама опять на работе.

– Забегай, – Алеша закрыл за ней дверь. – Рад, что ты вспомнила и обо мне тоже. А то вечно пропадаешь у своего дяди.

– А у Антона сегодня свидание, – возмущенно ответила Арина.

Как будто он совершал что-то плохое.

Я так и приросла к месту, не веря своим ушам.

В самом деле? После такой ночи он помчался охаживать очередную блондинку в стиле Мэрилин?

Запоздалая боль меня отрезвила. Утюг. Рука. Ожог.

Да чтоб вас всех!

Глава 24

– Пантенол! – крикнула я и всех напугала.

Алеша бестолково заметался по комнате, вспоминая, где у нас лекарства. Арина вытянула шею, разглядывая мою руку. Бесполезные люди.

Пришлось самой, еле удерживая близкие слезы, открыть шкаф, найти нужный флакон и запенить себя.

– Заинька, – укоризненно пропел Алеша, – ну что же так неаккуратно?

И почему раньше муж не бесил так сильно?

Злость плескалась во мне, так и норовя перелиться через края. Надо было срочно куда-то бежать, пока я совсем в ней не утонула.

– Что ж, не буду вам мешать, – сказала я торопливо, перешла в крохотную спальню, схватилась за колготки.

Довольно сильный ожог болел и мешал. С колготками в руках я подняла телефон, валяющийся на кровати. Укусила себя за губу, сердясь за то, что творю, и написала Антону: «Ты где?»

– Уезжаешь? – Алеша заглянул в спальню.

– Побудете вдвоем. Время только для отца и дочери, все такое. Вы редко бываете вместе.

– Я хочу в кино, – громко объявила Арина, – и пиццу! И… что-нибудь еще, пока не придумала.

– Это же из дома выходить надо, – огорчился Алеша, который любил в редкие выходные окукливаться.

Суббота оставалась единственным днем в неделе, когда он был ничем не занят. По воскресеньям, вторникам и четвергам он вел актерские курсы для детей и взрослых, первые днем, вторые вечером. По понедельникам, средам и пятницам у него шли спектакли. К тому же режиссер накануне предупредил, что Алеша вот-вот приступит к репетициям в комедии о двоеженце. Словом, муж мой был ужасно занят, и все его дела требовали огромной отдачи энергии. На дочь не хватало ни времени, ни сил.

Не хотела бы я, чтобы у меня был такой отец.

Если выбирать между никаким и периодическим, я выберу никакого.

Жадная девочка Мирослава, которой нужно или все, или ничего.

– Ладно, – пошла на попятную Арина, – давай смотреть кино дома, но тогда закажи пиццу и сыграй со мной в настолку.

– Договорились, – обрадовался Алеша, с удовольствием закутываясь поплотнее в свой халат.

Мой телефон хранил гробовое молчание.

Я написала снова: «Не будешь отвечать? Серьезно?»

– Кому ты все время строчишь? – спросил Алеша.

– Клиентка в третий раз меняет время приема.

– Не церемонься с ней слишком. Она либо ценит твои услуги, либо идет к черту, – посоветовал он и вернулся в зал, к Арине.

Послать к черту Антона, который совершенно точно не собирался даже начинать меня ценить, было бы хорошо. Да только я себя знала: у меня включился режим «хоть кол на голове теши». В этом режиме за борт летели правила приличия, здравый смысл и самоуважение.

– Так с кем там у Тохи свидание? – спросил Алеша. – С Инной?

Через открытую дверь все было прекрасно слышно.

– Ты что! С Инной давно уже все. Брата своего не знаешь? Он же никогда не меняет своих решений. Если Антон мне что-то обещает, то всегда-всегда это выполняет. Совсем не как ты, папочка. Может, тебя в капусте нашли? Может, ты приемный?

– Когда это я тебя обманывал? – неуверенно пробормотал Алеша.

– А кто клялся и божился, что придет на мой школьный спектакль? А кто потом не пришел?

– Ненавижу школьные спектакли. Беспомощность, помноженная на скуку.

Арина замолчала, явно расстроенная такой безжалостностью.

Уже переодевшись, я мельком глянула на себя в зеркало и обомлела – да в гроб краше кладут! Губы искусаны, под глазами круги, волосы всклокочены.

В лихорадочной спешке, которая требовала действий, пусть бессмысленных, но действий, так жалко было тратить время на всякие глупости, но я заставила себя замедлиться. Собрала гриву в хвост, воспользовалась помадой и пудрой. Я же так любила наряжаться и прихорашиваться, а сейчас это вызывало лишь раздражение.

Все потому, что мой телефон до сих пор хранил гробовое молчание.

В зале затевалась ссора – Арина требовала включить ей какой-то мультик, а Алеша настаивал на постановке театра «Глобус».

Бежать, быстрее бежать.

– Прости, – провожая меня, сказал Алеша, – дурацкие получились выходные. Вчера мы поссорились, а сегодня…

– Сам ты дурацкий! – завопила Арина с обидой.

Я выскочила за дверь с такой прытью, как будто за мной шайтаны гнались.

Пересчитывая ботинками ступеньки, набрала Антона.

Гудок. Гудок. Гудок.

Что я сделаю, если он так и не возьмет трубку?

Превращусь в Виряву, лесное чудище с грудями, закинутыми за плечи, с волосами, волочащимися по полу, с острыми зубами, терзающими людей. Стану бродить по городу и подменивать младенцев в их колыбельках.

Самый страшный страх моего детства вышагнул из книжек с картинками и обрел плоть в темном подъезде. Я так перепугалась собственных фантазий, что крупно вздрогнула, услышав в мобильнике у уха:

– Мирослава?

– Ты где? – резко повторила вопрос, который так и остался без ответа в переписке.

Пауза.

– «Мулен Руж», – ответил он странным напряженным голосом.

Я отключилась, вышла на свет и стала заказывать такси в приложении.

Вот, значит, куда занесло тебя, милый мой. Я-то думала, что такие заведения в пошлой обертке «дорого-богато», с намеком на фальшивый бурлеск, не в твоем стиле.

В старенькой «Гранте» я закрыла глаза, стараясь ни о чем не думать.

Потому что очень не нравилась себе в этот день.

Потому что вела себя совершенно не так, как воспитывала меня бабушка.

Я бы совершенно не удивилась, вздумай она именно сейчас вернуться с того света, чтобы устроить мне знатную головомойку.

«Славушка, – произнесла бы она с непереносимой нежностью, а именно таким тоном бабушка всегда и ругала меня, – ну подумай сама: с чего бы тебе переживать из-за такого глупого мальчика. Может, ты тоже не очень умная?»

Это было в восьмом, что ли, классе. Моя первая отвергнутая любовь.

Совсем короткая, смешная, быстротечная, но тогда казалось, что обида выше неба. И шире моря. И глубже земли.

Мы доехали слишком быстро.

Вывалившись из такси, я некоторое время постояла, разглядывая огромный двухэтажный ресторан. Он переливался огнями, из динамика несся французский шансон.

Славушка, может, ты тоже не очень умная?

Самое время вернуться в свой тихий дом на окраине и забыть о разных глупостях.

Антон прав: ну не создана я для адюльтеров.

Подумав так, я решительно толкнула дверь в «Мулен Руж».

А гори оно все синим пламенем.

– Вы бронировали? – ко мне немедленно подскочила девушка-администратор в шляпке с цветами и в коротко-пышной варьетешной юбке.

– Бронировала, – мрачно подтвердила, – на Антона. Последние цифры телефона – 0671.

– Я вас провожу. – Заглянула в планшет, разулыбалась.

Причудливое было место. В общем зале со столиками девица на сцене исполняла цыганский романс.

«Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные. Как люблю я вас, как боюсь я вас, знать, увидел вас я в недобрый час…»

Недобро усмехаясь, я поднялась за администратором по лестнице на второй этаж, полукругом опоясывающий общий зал. Здесь были отдельные кабинки для тех, кто желал совершать возлияния без свидетелей.

– Следующая дверь, «Монмартр», – проинформировала меня администратор и испарилась, взметнув на прощание юбками.

Слова «Очей черных» настигли меня и здесь: «Ох, недаром вы глубины темней. Вижу траур в вас по душе моей. Вижу пламя в вас я победное, сожжено на нем сердце бедное».

Хорошо исполнительница пела, с надрывом.

Я постучала в дверь и сделала шаг назад, оставив себе пространство для маневров.

Если бы я собралась на свидание… ну, с кем-то, кто не был братом мужа, то наверняка не обрадовалась бы таким гостям. Возможно, я бы даже буянила.

«Но не грустен я, не печален я, утешительна мне судьба моя. Все, что лучшего в жизни бог дал нам, в жертву отдал я огневым глазам».

Антон вышел, и я не сразу поняла, что с ним не так.

Батюшки мои, да он же пил! И это не было похоже на утреннее веселое Алешино опьянение.

Это было похоже на то, что Антон принимал на грудь в одиночестве и печали.

«Скатерть белая залита вином, все гусары спят беспробудным сном. Лишь один не спит, пьет шампанское – за любовь свою, за цыганскую».

Он не стал приглашать меня внутрь, наоборот, закрыл дверь за своей спиной.

– И что будешь делать дальше? – спросил устало.

«Подойди ко мне, ты мне нравишься. Поцелуй меня – не отравишься. Сперва ты меня, потом я тебя, потом вместе мы расцелуемся».

– Зайду поздороваться? – предположила я с вызовом.

Обычно аккуратная прическа Антона растрепалась, и несколько прядей падали ему на лоб. Ворот рубашки был расстегнут. Он стоял расслабленно, сунув руки в карманы брюк, смотрел на меня без злости – скорее, с любопытством.

– Мирослава, почему ты здесь?

– Потому что. – Между нами и так пролегало крохотное расстояние, а я его еще и сократила. У Антона не было галстука, хватать его было не за что, поэтому мои руки так и остались плетями висеть вдоль тела. – Потому что, кажется, в этой истории я – отрицательный персонаж, – сказала еле слышно, втягивая запах хмеля. – Потому что я не собираюсь тебя никому отдавать, проявлять понимание и благородство. И пусть это несправедливо, нечестно и неправильно – ты все равно должен любить меня. Особенно если я поступаю несправедливо, нечестно и неправильно. Ведь хорошая Мирослава кому угодно понравится, а я хочу, чтобы ты принимал меня и плохой.

– Не слишком ли много ты хочешь? – тоже тихо спросил Антон.

Что-то вспыхивало и гасло в глубине его радужки – символы, которые я была не в силах разобрать. Мне оставалось только любоваться этим загадочным звездопадом и загадывать желание. Вот бы он не прогнал меня навсегда.

– Очень много. Все, – согласилась я, стискивая зубы.

Ва-банк.

– Тогда заходи, – неожиданно предложил он и посторонился, пропуская меня в кабацкую кабинку с таким видом, будто это дворец арабского шейха.

Я расправила плечи, изобразила на лице дружелюбный оскал и пересекла порог.

Внутри было пусто.

Нет, стоял стол, диванчики, какая-то выпивка и еда, а из людей – никого.

– Твоя пассия еще не пришла? Опаздывает?

– Да нет, она явилась вполне вовремя.

Мне понадобилось много времени, чтобы осознать смысл его слов. Минута, другая, третья… Иногда я была тем еще тугодумом.

Опустившись на мягкое сиденье, смотрела на Антона и мечтала о множестве вещей сразу.

Придушить его.

Отдаться прямо на этом столе.

Уйти, чтобы больше никогда его не видеть.

Остаться с ним навсегда.

Устроить скандал.

Проплакаться.

Просмеяться.

Ничего из этого я не сделала. Только спросила угрюмо:

– Ну и что ты мне устроил?

– Не все в этом мире крутится вокруг тебя, Мирослава, – ответил он. – Вина?

– Да, пожалуйста.

Видели? Нет, вы это видели?

Такая воспитанная девочка.

Он разлил вино по бокалам, откинулся назад, разглядывая меня.

– Сегодня у меня не было сил на Арину, – сказал спокойно. – Впервые в жизни не было на нее сил. Я соврал про свидание и только потом сообразил – да она же доложит Леше прямо с порога. И тут мне стало интересно, как же ты отреагируешь.

Нет, все-таки придушить его хотелось больше, чем отдаться.

Стыд и срам, Мирослава!

Что мешало тебе с достоинством проигнорировать это событие?

Сделав глоток, я велела себе простить саму себя. Сотворила ерунду? Выше нос, дорогая. Всем можно гордиться, даже отсутствием гордости.

– Ну и как тебе результат? – чопорно уточнила я, расправляя юбку на коленях.

– Ты все еще жестока и эгоистична, – протянул он, потом перегнулся через стол и поцеловал меня быстро и коротко. От неожиданности я даже забыла, что вроде как злюсь. – У тебя нет никаких прав вторгаться в мою личную жизнь, – добавил он, касаясь меня губами. – Ты замужняя женщина, а в романах с замужними женщинами всегда следует помнить, что от тебя она уходит прямиком к другому мужчине.

– Так что же? – Я запустила пальцы в его волосы, добавляя им беспорядка.

Он перехватил мою руку.

– Что за ожог?

– Неудачная глажка.

Антон подул на мое боевое ранение. Бережно. Аккуратно.

– Ты мне скажи – почему я так рад, что ты примчалась сюда?

– Потому что мы с тобой два жалких неудачника. Неудачника и идиота. – Я всхлипнула, засмеялась, оттолкнула его, обошла стол и села рядом, обеими руками стиснув его ладонь. – Как тебя вообще занесло в этот низкопробный «Мулен Руж»? Поприличнее места не сыскалось?

– Приличные – для приличных. Мы с тобой к ним каким боком?

Привалившись спиной к его теплой груди, я притихла, разом успокоившись.

После бури наступил штиль, мне стало сонно и лениво.

– У тебя период самоуничижения? – поинтересовалась я.

Он поцеловал меня в плечо, засмеялся.

– Нет, я горжусь собой, – ответил насмешливо.

Я предпочла не отзываться на эту едкость, спросила с притворным простодушием:

– А мной?

– А тобой – еще сильнее, – его голос смягчился. – Инна постоянно пыталась меня контролировать, и это только бесило. Твоя ревность пробудила во мне нездоровое самодовольство. Ого, подумал я, да она с ума по мне сходит.

– Да я вообще не ревнивая!

– Я заметил.

Наверное, это не то, что мечтает услышать трепетная девушка, но уж куда лучше, чем продолжать нездоровые самокопания. Поэтому я решила не изображать хорошую мину при плохой игре. Сама же приехала, никто меня на аркане не тянул.

– Ты ничего не заказывал сверх того, что уже принесли? – Я прижалась к нему плотнее.

– Что? Нет.

– Значит, официанты в ближайшее время здесь не появятся? – почти промяукала я.

– Мирослава, – выдохнул он бессильно и весело, а потом утянул меня к себе на колени.

Мы продержались два месяца.

Два месяца тайного романа, наполненного бездумной страстью, напрочь отрубившей мозги.

Два месяца беззаботной болтовни. Два месяца – никаких серьезных разговоров.

Круг молчания между нами все ширился и ширился, и к маю стало очевидно: мы загнали себя в ловушку, из которой не находилось ни одного нормального выхода.

Глава 25

Это было ясное весеннее утро, прозрачное, наполненное птичьим гомоном из открытого окна, гулом трамваев и солнечным светом. Тюлевая штора плескалась на сквозняке, отчего бестолковые солнечные блики так и мельтешили по Антону.

Он уже был полуодет, потому что открывал дверь официанту, чтобы забрать наш завтрак. Босой, в расстегнутой рубашке и строгих брюках, Антон переставлял тарелки с подноса на стол, и в неторопливой размеренности его движений присутствовала расслабленная леность. В те мгновения он казался утренним антонимом себя ночного, и я все смотрела и смотрела на него, похожая на кошку, приглядывающую за своей мышкой.

Я была еще обнажена – лежала на животе поперек широкой кровати, болтая ногами и поставив подбородок на кулачки. Простыни перекрутились, пропахли сексом, покрылись различными пятнами, но это безликое отельное ложе казалось мне самым лучшим местом на свете.

В ту весну мы часто сбегали в соседний город, который был куда крупнее и находился всего в двух часах езды. Там мы могли свободно гулять по улицам, ходить в кино и ужинать в ресторанах без страха встретить знакомых. Два часа дороги, казалось, переносили нас в совершенно другой мир. Мир, в котором не надо было оглядываться по сторонам.

Разумеется, время от времени мы ночевали и друг у друга, но в родном городе меня не покидали опасения – что именно сейчас Алеша внезапно нагрянет ко мне или к Антону, или зачем-то примчится Римма Викторовна, или кто-то еще. Я по нескольку раз проверяла, закрыта ли дверь на замок и плотно ли задернуты шторы на окнах дома, и бог знает, какие еще вещи меня беспокоили.

Например, я редко садилась к Антону в машину, вздрагивала от неожиданных звонков. Казалось, что Инна вот-вот выскочит из-за угла, ослепляя нас вспышкой фотоаппарата.

Но все вокруг будто ослепли и оглохли. Однажды Алеша нашел у Антона на кухонной полке мои кольца – я сняла их, когда мыла посуду. И спросил только:

– Мирослава приезжала?

Антон ответил:

– Ага, привезла три бутылки вишневой наливки.

На том дело и закончилось, ведь мой муж прекрасно знал, что пью я редко, а самогоню часто, поэтому раздаю выпивку направо и налево.

В другой раз Алеша приехал ко мне в деревню среди недели, потому что богическая Римма приболела и спектакль отменили. И пришлось Антону срочно натягивать брюки и делать вид, что он чинит мне смеситель на кухне. «Какой молодец, – похвалил его тогда Алеша, – очень удачно, что твоя контора в двух шагах. Мне спокойнее за жену».

Думаю, что в аду Данте припасено специальное местечко для тех жен, чьи мужья отличались излишней доверчивостью. Но Алеше даже в голову не приходило, что мы с Антоном можем относиться друг к другу как-то иначе, нежели по-семейному.

Словом, нервы у меня все больше расшатывались, а привкус полыни от поцелуев Антона становился все горше.

Я понимала, что он никогда не заговорит со мной о разводе первым – потому что не мог так поступить ни с братом, ни со мной.

Слишком часто Алеша повторял, что я его последняя женщина, и кажется, даже сам в это поверил.

Он был не из тех людей, кто сказал бы: «А, ну раз так получилось, то ступайте и грешите». Нет, с Алешиной точки зрения, у нашего предательства не было бы срока давности. Даже если бы я объявила об отношениях с Антоном через год, пять или десять лет после развода, Алеша воспринял бы это как удар в спину. Для него младший брат был больше чем братом. Он одновременно был ему ребенком и защитником, памятью о родителях и надежной опорой. В его отношении к Антону намешалось многое: и обида за развод с Риммой, и благодарность за то, что Антон вытянул на себе их с Олегом в те времена, когда Алеша совершенно потерялся в пьянстве и жалости к себе.

А самое главное – Антон был едва ли не единственным достижением помимо театральных успехов, из-за которого Алеша по-настоящему собой гордился. Ведь он, совсем еще зеленый мальчишка, не бросил младшего брата, не отказался от него, а выучил и выкормил. Под настроение Алеша мог долго вспоминать и о детских ангинах, и о ботинках, которые становились малы раньше, чем появлялись деньги на новые, о двойках и пятерках, об олимпиадах и подростковых бунтах.

Что касается меня, то я боялась развода по той банальной причине, что Алеша до сих пор оставался самой прочной нитью, накрепко связывающей нас с Антоном. Как бы ни сложились с ним отношения, пока я жена его брата – Антон никогда не исчезнет из моей жизни.

Без карточных раскладов, без вопросов, без откровенных разговоров за эти два месяца я так и не поняла, почему он вообще связался со мной.

«Не буди лихо, пока оно тихо», – вот что говорила я себе обычно, когда становилось совсем невмоготу.

Но в то прекрасное апрельское утро чувство самосохранения тихо растаяло. Может, потому что Антон был таким расслабленно-спокойным, может, потому что прошлая ночь получилась особенной. Такой, будто мы на самом деле любили друг друга. Может, потому что солнечные зайчики так задорно прыгали по номеру отеля.

– Так и будешь валяться? – Антон оглянулся на меня. – Или хочешь завтрак в постель?

Я терпеть не могла есть в кровати – неудобно и крошки, поэтому охотно спрыгнула на пол и переместилась к столу, даже не подумав накинуть на себя хоть что-нибудь.

– Не продует? Закрыть окно?

– Оставь. Так сладко пахнет весной.

Он засмеялся и все-таки накинул мне на плечи свой пиджак.

– Уже мечтаешь о перцах и томатах, Мирослава?

– Знаешь, как прекрасно цветут плодовые деревья в моем саду? Такое ароматное белое облако. А потом придет время для черемухи, сирени, чубушника. И так, неделя за неделей, новая красота будет сменять уходящую. Что может быть лучше этого?

У меня на завтрак были круассаны с ветчиной и сыром, у Антона – овсянка и бутерброд с икрой. Большой кофейник, молоко и крупный виноград.

Из-за таких побегов в другой город Антон безбожно прогуливал работу среди недели, отдуваясь за это по выходным, в мои семейные дни. Поэтому следовало все-таки поторопиться с завтраком, чтобы он успел в контору хотя бы к десяти-одиннадцати.

Но на меня напала странная медлительность, я все тянула и тянула, не спуская с Антона глаз.

– Что такое? – удивился он. – Нет аппетита? Плохо себя чувствуешь?

– Ноги, глаза или волосы? – спросила я.

– Что?

– Грудь у меня так себе, ну ты и сам видел. Волосы хороши, прабабкино наследство. Ноги тоже вполне приличные, по крайней мере, длинные. Хотя к коленкам есть вопросики, если честно. Глаза… на любителя, конечно. Когда-то я мечтала о голубых, будто небо. В детстве пыталась покрасить их гуашью, вот слез было! Так что внутри я, вполне возможно, блондинка. Метафорическая, в смысле. Фактически-то нет.

Антон даже про овсянку свою забыл, а надо сказать, он всегда очень серьезно относился к завтракам. Подперев щеку рукой, он с интересом взирал на меня. Кто его знает, может, думал, что я прямо сейчас пройдусь мокшанскими вихлявицами.

Так-то ничего сложного, знай себе маши руками и ногами под народную музыку.

– Мирослава? – на всю мою тираду Антон отреагировал коротким вопросительным знаком.

– Такой сложный вопрос? Ноги, глаза или волосы?

– Главное – хвост, – произнес Антон глубокомысленно. – Прости, радость моя, прежде мне и в голову не приходило оценивать тебя по фрагментам. Я как-то привык к людям при полной комплектации.

Недовольно что-то мявкнув себе под нос, я вяло отковырнула кусочек круассана и прохлопала тот момент, когда Антон пришел в движение. Не смотрите, что он весь из себя флегматик, иногда он бывает весьма проворным. За последнее время я вообще много что о нем выяснила.

К сожалению, главным из этих открытий оставался тот удручающий факт, что все свои мысли и чувства этот сухарь предпочитал держать при себе.

Ойкнув, я поняла, что меня сдвинули с места вместе со стулом. Антон приобнял меня за талию и потянул вверх, усадив на стол. Сам же опустился на стул, с которого так бесцеремонно меня выдернул. Я пристроила ступни на его колени, усмехаясь бесстыдству позы. Можно было, конечно, потянуть его за волосы, совсем чуть-чуть. Этого хватило бы, чтобы Антон оказался прямо… как это, простите, пишут в романах? Чувственные лепесточки?

Захохотав, я все-таки сдвинула колени, и Антон немедленно обнял их.

– Почему мне кажется, что ты тянешь время? – спросил он тем особенным добрым голосом, который у него появлялся, когда я вела себя пугающе. – Не хочешь возвращаться?

– Или, – шепнула я, склоняясь ниже. Почти сложилась пополам, как циркуль. – Или я просто спрашиваю тебя, почему ты здесь, со мной, а не продаешь гробы?

– Переживаешь, как бы я не разорился?

Нет, вы тоже это видите? Да он просто ловко уворачивается от вопросов, отбивая их, как опытный теннисист мячики.

Я рванулась из его рук, Антон, разумеется, меня не отпустил.

– Тише, – сказал он, – тише, не брыкайся. Если бы ты знала, сколько раз я и сам задавал себе подобный вопрос, то поняла бы, что он давно уже набил оскомину. Мы обсуждали, почему я с тобой, с моим психологом…

Я так обалдела, что мигом перестала ерзать и уставилась на Антона во все глаза.

Нет, сам факт наличия у Антона психолога меня не особо удивил. Если все время совершать только взрослые и ответственные поступки, то без мозгоправа всяко не обойтись. Но то, что он проговаривал с ним нашу связь, лишило меня остатков душевных сил.

Возможный диалог мигом вспыхнул в моей голове:

«– Доктор, насколько я безумен, если запал на такую девицу?

– Э-э, батенька, да тут требуется лечение в стационаре. Добро пожаловать в психушку».

Замотав головой, чтобы отогнать образ Антона в смирительной рубашке, я уточнила сердито:

– Серьезно? Ты прорабатывал меня на терапии, как какую-то травму?

– Ты очень травматичная женщина, Мирослава. – Антон смягчил безжалостность своих слов короткой серией поцелуев моих коленей. – Но нет, дело не в этом. Я боялся, что увлекся тобой, потому что затаил обиду на Леху. Это было бы несправедливо по отношению к тебе.

– Даже если и так, – сказала я мрачно, – не смей избавляться от этой обиды. Еще не хватало, чтобы ты достиг той степени просветления, когда вместо травматичной любовницы заводишь милую женушку и троих детишек.

Хмыкнув, он встал, чтобы мы оказались лицом к лицу. Оперся руками о стол.

– Нет, ничего такого, – спокойно признался Антон. – Правда в том, что ты мне просто нравишься.

– Просто нравлюсь? – повторила я торжествующе.

Нет, милый мой, это было совсем не «просто». Ради простого «просто» ты бы не загнал себя в этакий тупик. Я нравилась тебе так сильно, что ты изменял со мной не брату – ты изменял самому себе. Каким человеком я была, если радовалась этому?

– Мне кажется… – продолжил он с отчаянной честностью, пронзающей меня насквозь, как копье. Видели ли вы прежде человека, который никогда не говорил о своих чувствах открыто и делал это, возможно, впервые? – Мне кажется, я захотел тебя потому, что ты первая захотела меня. Сначала я никак не мог въехать – то ли ты издеваешься, то ли просто порочна, раз снова и снова так безбожно меня провоцируешь. Я думал и думал над каждым твоим словом и поступком, пытался понять, для чего ты такое творишь. А однажды спросил себя: что, если это правда? Что, если ты искренна?

– Спонсор нашего романа – твое мужское самолюбие? – Я нежно погладила его волосы, скулы, губы. – Разве прежде никто не вешался тебе на шею?

Вместо ответа он засмеялся.

А я думала о том, что мне все равно.

Так долго искать ответы, а услышав их, понять: да плевать. На все плевать.

Главное, чтобы Антон оставался со мной.

Позже, когда мы возвращались домой и я дремала, время от времени приоткрывая глаза и лениво поглядывая на дорогу, мне вдруг пришла в голову новая мысль.

– Ты понимаешь, что ты со мной, потому что я с самого начала знала, что так и будет? Если бы не то гадание в кустах, мы бы никогда не сблизились. Я подогнала свое будущее под расклад. И что тогда первично: курица или яйцо? Ты сам делаешь свою судьбу, потому что знаешь ее наперед, или судьба уделывает тебя, подкидывая подсказки, по которым ты забредаешь прямо в болото?

– А есть разница? – Антон снисходительно почесал меня под подбородком.

– Ну это вроде моя работа – разбираться в таких штуках.

– Главное, больше никогда не гадай на нас.

Я посмотрела на него. Антон аккуратно вел машину, но было в его профиле что-то очень упрямое.

– Не хочешь знать, чем все закончится?

– Нет. У этого уравнения все равно нет верного решения.

Это было правдой. Карты обещали мне, что наша встреча изменит меня и всю мою жизнь, но они не обещали счастливого финала.

Порой жизнь словно замедляется, мгновения тянутся долго-долго. Такой была та весна – бесконечной, бескрайней, подарившей мне так много самых ярких эмоций.

Но потом события, словно спохватившись, понеслись мне навстречу, нагромождаясь и сбивая друг друга.

Наверное, я так хорошо запомнила тот день, потому что именно после него все полетело кувырком.

Глава 26

Карты говорили вполне определенно: муж клиентки ей изменяет.

Я чуть помедлила, прежде чем сообщить об этом откровении.

Всегда неприятно приносить плохие новости, но с годами практики это стало не так болезненно, как прежде.

Люди приходят ко мне не для того, чтобы я берегла их чувства, они приходят за ответами.

Ответы у меня были, а советов я не давала.

Иногда мы делали расклады на перспективы: что будет, если клиентка поступит так, а что будет, если по-другому? Мужчины редко ко мне забредали, и в основном это были или тревожные бизнесмены, или мужья повышенной ревнивости.

– И что теперь делать? – растерянно спросила сидевшая передо мной женщина, и ее голос задрожал.

Ей было чуть за тридцать, очаровательные веснушки на светлой коже шевелились, когда она улыбалась или хмурилась. Короткие волосы после шапки стояли дыбом. Не красавица, но невероятно милая и очень наивная.

Я подавила вздох.

Что делать, что делать… А что ты хочешь сделать, милая моя?

Для чего вообще стремиться вывести своих благоверных на чистую воду, если потом ты понятия не имеешь, как поступить? Конкретные знания требуют конкретных действий, но кто готов менять всю свою жизнь без оглядки?

– А какой результат вам нужен? – спросила я как можно благожелательнее.

Сколько таких клиенток я видела на своем веку – разом потухших, перегоревших, разбившихся вдребезги?

– Хочу знать, – подумав, решилась она, – что со мной будет в случае развода. Смогу ли я найти другого мужчину, который полюбит меня?

– Давайте посмотрим. – Я вновь взялась за колоду.

Теперь клиентка казалась мне куда более симпатичной, чем несколько минут назад. Правильно, милая, иди вперед и не думай о том, что уже поломано. Я боялась, что она захочет удержать своего гуляку, вот это было бы бессмысленно и обидно.

Выйдя на крыльцо, чтобы проводить клиентку, я, к своему удивлению, увидела Алешу, который бродил возле мангальной зоны.

Было десять утра. Четверг.

Довольно неожиданное явление.

– Привет. – Я закрыла калитку и подошла к нему. – Что ты тут делаешь? У меня работа. Следующая клиентка придет через десять минут.

– Давай откроем шашлычный сезон на майских, – задумчиво протянул Алеша, рассеянно целуя меня в щеку. – Устроим вечеринку в нашем саду. Синоптики обещают хорошую погоду.

Вечеринка в нашем саду?

Зная Алешу, это будет толпа малознакомого мне народа, которая вытопчет все тюльпаны и оставит после себя полный разгром.

К тому же вся подготовка ляжет на мои плечи, потому что Мирослава у нас очень хозяйственная.

– Может, лучше снимешь какую-нибудь беседку на набережной? – предложила я. – Кто поедет в такую даль?

– Такси же сюда ходит, – жизнерадостно возразил Алеша.

– Послушай, мне бы не хотелось, – сказала честно. – Ты же знаешь, как трепетно я отношусь к этому дому.

– Заинька, тебе нужно хотя бы время от времени выбираться из своей раковины. Ты не замечаешь, что все сильнее и сильнее избегаешь людей? Даже от меня очень отдалилась в последнее время… Это из-за того, как я себя вел после инфаркта? Ну прости, я пережил невероятное потрясение, чуть не расстался с жизнью. Это было так страшно…

И при чем тут, скажите на милость, мой сад?

Я хотела спросить – как вечеринка должна, по его мнению, сблизить нас. Но потом подумала: а хочу ли я вообще сближаться? И махнула рукой. Вечеринка так вечеринка. Переживу как-нибудь. В конце концов, я достаточно виновата перед Алешей, чтобы пойти навстречу его прихотям.

– Хорошо, ладно, – пробормотала я удрученно. – А теперь прости, вон идет клиентка. В холодильнике есть жаркое, поешь пока.

– «Я пришел, чтобы опять наполнить твою жизнь радостью, страданием и наслаждением, но не затем, чтобы все время быть при тебе, как твой теперешний супруг, который хранит тебе верность и делает все в точно определенное время: ходит в гости, в кино и ласкает тебя», – мой голос звучал тихо и ровно, единственный звук в хрупкой ночной тишине.

Антон дышал еле слышно, он уже дремал, но все еще перебирал мои волосы. Нужно было заплести их на ночь, чтобы не мешали нам спать, но двигаться пока не хотелось. Читая с телефона, я после каждой запятой чуть поворачивала голову, целуя плечо Антона.

– «Нет, любимая, я не похож на своего благородного коллегу, я существую для того, чтобы зажигать твои потаенные желания и страсти. Он – твой день, я – твоя ночь. Мы оба твои мужья, твои два лица, твое „да“ и твое „нет“… Скорее, любимая, скорее, ночь коротка, а потом наступит время твоего второго мужа, моего компаньона и собрата. Для меня – твоя страсть, твое тайное желание, твое блаженство, для него – остатки твоей любви, заботы о тебе и о твоей добродетели…»

– Что это? – спросил Антон, когда я выключила телефон, погрузив спальню в неплотную тишину.

Сквозь незашторенные панорамные окна под нами все еще горел город.

– «Донна Флор и ее два мужа», – пробормотала я, сворачиваясь клубочком у него под боком. – Жоржи Амаду.

– Бедная моя, – вдруг сказал Антон и обнял меня крепко-крепко.

– Если бедная, то почему такая счастливая?

Я снова целовала его – лицо, и шею, и грудь, там, где билось сердце. Сердце, которое все ускорялось от моих губ.

К началу вечеринки я уже была вымотана до предела. Нужно было замариновать мясо, подготовить овощи, налепить тарталетки, вымыть летнюю веранду и убраться дома.

Я спрятала в сарай все инструменты, которые обычно ленилась таскать туда-сюда, почистила мангал, натопила отдельно стоящую баню на случай, если кому-то из гостей захочется попариться. Подмела все дорожки и достала из старых сундуков скатерти, а из кладовок – коробки с бокалами и нарядными тарелками.

Слава богу, у меня был Гамлет Иванович, который пришел пораньше, чтобы помочь, а также принес фирменные рулетики из баклажанов, долму, разноцветные шарики пхали и пахлаву. Еще он притащил гирлянды, чтобы развесить их на веранде.

У Гамлета Ивановича было превосходное настроение, он громко напевал, без устали бегая из дома на веранду и обратно. Как и Алеша, он обожал праздники и шумные застолья.

Погода действительно радовала, день выдался теплым и солнечным, и трава уже вовсю зеленела, радовали глаз свежие листочки деревьев. Весна – время обновления и начала всех начал.

В простеньком свитере и джинсах, с небрежно заколотыми волосами и без косметики, я призывала себя к смирению. Ты выдержишь этот вечер, Мирослава, ничего особенного – просто надо не мешать Алеше сиять и быть звездой.

Первой, как ни странно, прибыла предпочитавшая всюду опаздывать богическая Римма. За ней топал директор детского сада с ящиком шампанского в руках.

– Господи боже, – кутаясь в невероятной красоты вязаное пальто, пробормотала Римма Викторовна, – что это Алеше в голову пришло? Мне нельзя простужать связки.

– Это потому, что мы все потакаем ему. – Я кивнула Вадиму на веранду, показывая, куда нести алкоголь. – Как это вы умудрились прийти так рано?

– Потому что не хочется пропустить шоу. – Римма Викторовна оживилась и взяла меня под руку. – Саша придет с новым ухажером, а Алеша приведет девушку для Антона. Комбо-вечеринка. Алеша ужасно взбесится, он всегда бесится, когда его бывшие жены заводят себе мужчин.

– Они развелись два года назад, – напомнила я, усиленно сохраняя улыбку на лице.

Девушку для Антона? Да он издевается!

– Алеша успел жениться с тех пор, с чего бы ему беситься?

– А вот сама посмотришь, – подмигнула Римма Викторовна. – Это будет очень смешно, уверяю тебя.

– Вы уверены, что мне тоже будет смешно? – уточнила я скептически.

– Ах, дорогуша, не стоит воспринимать Алешины закидоны всерьез, он же просто большой себялюбивый ребенок. Ему тяжело примириться, когда кто-то из нас влюбляется в других. Возможно, это моя вина – ведь я когда-то убежала от него к режиссеру Явлинскому. Это его настолько травмировало, что он двадцать лет лелеял свое эго, пока не взрастил его до небес… О, посмотри, а вот и наш герой.

Я оглянулась – Алеша шел по дорожке под руку с невысокой, чуть полноватой блондинкой.

Ну конечно. Разумеется. Само собой. Кого еще он мог выбрать для Антона?

Я помнила эту дамочку – она тоже была актрисой, играла вторую, незаконную, супругу в комедии о двоеженце, которую репетировал Алеша.

Каблуки, короткое платье, вельветовый жакет… о да, Ольга (вроде так ее звали) умела наряжаться на шашлыки. Даже богическая Римма Викторовна догадалась надеть обувь на плоской подошве.

Интересно, какими словами Алеша описал своего брата, если девушка так расстаралась? «Гробовщик, черствый снаружи и чуткий внутри»?

Спокойно, Мирослава, спокойно. Антон не любит, когда в его личную жизнь так бесцеремонно вторгаются. Это просто досадная мелочь, не бери близко к сердцу.

Принимая приветственный поцелуй Алеши, я размышляла о том, что все мы здесь тоже могли бы послужить сюжетом для комедийной пьесы.

Что-то в духе Вуди Аллена, может быть, с чрезмерными, нарочито-сложными переживаниями, ведь чтобы изобразить отношения в нашем семействе, понадобилась бы схема с цветными стрелочками.

– Мирослава, – Ольга изобразила чмоки-чмоки вокруг моего лица, – как у тебя тут красиво. А какой домик! Прямо зарисовка крестьянской избы девятнадцатого века.

Крестьянской избы?

Крестьянской избы???

Да она вообще видела крестьянские избы???

Да его возвели в семидесятых, а потом еще сто раз чинили и надстраивали.

Булькнув что-то невразумительно-возмущенное, я поспешила к Гамлету Ивановичу, единственному человеку здесь, от которого не приходилось ждать неприятностей.

– Деточка, – он сунул мне в рот тарталетку, – что за зверское выражение лица? Такое ощущение, что ты задумала убийство.

Я на мгновение прижалась к нему – такому большому, родному и теплому.

Гости прибывали, причем многих я не знала или видела только мельком. Это были коллеги из Алешиного нового театра, где я бывала реже, чем в предыдущем. Антон пришел с тортом, но не успел даже поставить его на стол, как Алеша с довольным видом вручил ему Ольгу. На мгновение меня утешила его довольно кислая мина, но потом хлопоты с гостями закружили меня в водоворот, и следующим отрывком, который я успела выхватить из калейдоскопа лиц, стало явление интеллектуалки Саши, жены номер три, с новым ухажером.

Едва успев отметить, что Саша выбрала полную противоположность Алеши, человека со скучной бухгалтерской внешностью, я отвлеклась на мясо.

– Кыш отсюда, – Антон забрал у меня миску, – мангал вроде как мужское дело.

– Да неужели? – Я ополоснула руки в уличном умывальнике. – А мне казалось, ты занят более аппетитными вещами, чем сырое мясо.

Он закатил глаза и ухмыльнулся одновременно.

Вы когда-нибудь пробовали так сделать? Я пару раз репетировала перед зеркалом и потерпела полное фиаско. Эта гримаса требует большей челюстно-лицевой координации, чем я обладаю.

Антон протянул мне свой бокал наливки и взялся за шампуры.

– Кажется, тебе надо выпить, – заметил он спокойно.

– Кажется, мне надо на Северный полюс, – призналась я.

Он успел только ободряюще улыбнуться, когда к нам подошла Ольга.

– Нужна помощь? – спросила она.

Я с готовностью указала ей на контейнер с овощами и вручила решетку для мангала.

Не сказать, что такой поворот очень обрадовал дорогую гостью. Она была слишком нарядно одетой, чтобы возиться с готовкой.

Стол стоял чуть в отдалении от веранды, но внезапно стал центром всеобщего притяжения. Не успела Ольга, сморщив носик, высыпать на решетку уже нарезанные грибы с кабачками, как появился до крайности раздраженный Алеша.

– Скучный, скучный тип, – проворчал он. – Не знаю, как Саша собирается с ним встречаться. Я бы от тоски помер.

– К счастью, тебя это совершенно не касается, – иронично ответил Антон.

– Ой, Алеша всегда за всех переживает, – проворковала Ольга. – У нас в театре все его так любят за это. Редко встретишь столь неравнодушных людей. Когда я никак не могла уловить одну сцену, он проявлял чудеса терпения.

Я сделала плавный шаг назад и, усевшись на низкий садовый стульчик, потихоньку глотала наливку.

Разговаривать не больно-то и хотелось.

К нашему столу для готовки все не зарастала народная тропа. Подлетела Саша, до крайности взбешенная.

– Как ты себя ведешь, неандерталец, – прошипела она, едва не наступив Алеше на ногу. – Кто тебе дал право грубить Сереже?

– И вовсе я не грубил, – надулся мой муж, – это же просто шутка, Сашуль.

– Ты назвал его Новосельцевым!

Наливка попала в какой-то нужный нерв, и я непроизвольно хихикнула, чем обратила око Саурона на себя.

Саша повернулась ко мне разгневанной фурией, прищурилась и вдруг широко улыбнулась. Так приторно, что у меня немедленно подскочил уровень сахара в мозгах.

– Мирослава, – пропела она нежно, – боже мой, ты прекрасно выглядишь.

От неожиданности у меня широко распахнулся рот, и в него немедленно залетела какая-то бодрая майская мошка. Спасибо, что не жук.

Закашлявшись, я запила ее остатками наливки и поставила пустой бокал на землю.

Это я-то хорошо выгляжу?

Да я выгляжу как раб, только-только покинувший галеры.

Как бурлак на Волге!

– Ты вся сияешь, – продолжала свой спектакль Саша. Вот где, скажите мне, справедливость? Обидел ее Алеша, а шишки посыпались на меня. – Женщина так сияет только в одном случае!

Мне хватило духа не взглянуть в сторону Антона. Воображение немедленно продолжило фразу: «Женщина так сияет только тогда, когда заводит любовника. Желательно – члена семьи».

Опустив глаза на колени, я колупала дырку на джинсах и ждала грома и молний на свою голову.

Но Саша закончила совершенно неожиданно:

– Когда она ждет ребенка!

Ах ты змея подколодная!

Знаешь ведь, как сильно Алеша ненавидит любые разговоры о детях!

Тут новый страх просочился в мое сердце: а если и правда таблетки дадут сбой, то покажет ли тест ДНК, от кого именно я беременна? Или я всю жизнь проведу в догадках и сомнениях?

Замотав головой от ужаса, едва не достала телефон, чтобы погуглить, как услышала тихий и явно перепуганный голос Алеши:

– Мирослава?

– Да нет же, – заверила я его, – что за…

И замолчала, наконец подняв голову и увидев два одинаково побледневших лица.

Братья, чтоб их.

Оба мужчины, с которыми я спала, меньше всего на свете хотели от меня детей.

– Саша ошиблась, – сказала я, поднимаясь. – Стала бы я иначе пить? Простите, мне надо на кухню.

Я покинула сад со скоростью торпеды, не разувшись, пролетела по дому, схватила первую попавшуюся кружку и щедро плеснула себе еще выпить.

Жалкая, никому по-настоящему не нужная Мирослава.

Теоретически я должна была понять каждого из них. С Алешей мы сразу договорились, еще до свадьбы, что никаких новых потомков заводить не будем. Поскольку я собиралась замуж не всерьез и ненадолго, то легко согласилась на это условие.

К Антону и вовсе не могло быть никаких претензий, уж в больно шатком положении мы с ним находились.

Но все равно меня поразил приступ какой-то глубинной, звериной тоски.

Что это?

Пресловутые биологические часики?

Их еще только не хватало!

Остаток вечера я провела в некотором оцепенении, погрузившись глубоко в себя и едва ли реагируя на внешние раздражители.

– Я пришлю тебе клининг, – сказал Антон на прощание.

Я даже не расстроилась из-за того, что Ольга напросилась в его машину. Не может же современная девушка самостоятельно вызвать себе такси.

Изрядно выпивший Алеша соизволил остаться, но и это меня никак не затронуло.

– Не надо клининга, – ответила я, – не хочу больше никаких посторонних.

Алеша заснул, едва уехали последние гости. Я побродила по темному саду, потом механически взялась за уборку.

Мне нужно было занять руки, потому что мысли терзали самые безрадостные.

Вдруг с беспощадной очевидностью пришло осознание: все совершенно неправильно.

Все-все в моей жизни не так, как нужно.

Бестолково и болезненно.

Зависнув на этой мысли, я сгрузила грязную посуду в раковину, вытерла руки и прошла в спальню.

Алеша дрых, чуть похрапывая, широко раскинувшись на кровати и не оставив мне места. Он не снял брюки и носки и даже не выключил свет.

Остановившись в паре метров от него, я долго смотрела на красивое, но уже немного поплывшее лицо.

А потом пошла спать в бабушкину комнату.

Глава 27

Утром я проснулась от долгого звонка в калитку. Зевая, вышла на крыльцо и увидела аккуратную тетушку с целым ящиком чистящих средств.

– Привет, – сказала она деловито, – я Нина. Меня Антон прислал.

Я уже не возражала, потому что бросила вчера уборку на середине, а сейчас на меня навалились усталость и апатия.

– Проходите, пожалуйста. Спасибо вам большое. Хотите кофе?

– Сама приготовлю. Сделать вам что-нибудь на завтрак?

Мы прошли с ней на кухню. Нина и глазом не моргнула, увидев повсюду горы грязной посуды.

Антон говорил, что несколько раз в неделю к нему приходит волшебная фея, и мне было любопытно познакомиться с ней.

– Простите, – повинилась я, – у меня и правда нет сил.

– Это ничего, – проворковала она успокаивающе, – это пройдет.

– Вы когда-нибудь уходили от мужа? – спросила я, пристраиваясь за стол.

– О, – она обернулась, лукаво улыбаясь, – было дело. Это как с пластырем – надо срывать резко и быстро.

Наблюдать за Ниной было чистое удовольствие. Засучив рукава и повязав фартук, она делала все одновременно: поставила турку на плиту, вытерла со стола, взбила яйца, нашла молоко и сковородку.

Поставив передо мной кофе и омлет, взялась за посуду.

Я подняла забытый на табуретке телефон. Три сообщения от Антона.

«Я дома. Один».

«Из-за чего ты так сильно расстроилась?»

«Позвони, когда сможешь».

Я читала их снова и снова, пока мои ресницы не слиплись от слез.

Алеша проснулся ближе к обеду, когда Нина уже закончила уборку и ушла, оставив за собой запах свежести и безупречную чистоту. Она даже посуду отнесла обратно в кладовку.

Я так и сидела за кухонным столом, прислонившись спиной к стене и уставившись в одну точку.

Мой муж.

Большой ребенок.

Человек, недовольный личной жизнью своих бывших жен.

Беззаботный отец.

Блистательный актер.

Красивый мужчина.

Эгоистичный и безответственный.

Все, кем он являлся, не имело ни малейшего значения – потому что он не хотел от меня детей, а я по нему нисколечко не скучала.

Я жила без него пять дней в неделю, и каждый раз к субботе у меня портилось настроение, а к понедельнику оно улучшалось.

Говорила себе: не хочу потерять Антона, поэтому буду с Алешей, но разве это не было огромным заблуждением?

Разве один мужчина должен быть со мной для того, чтобы удерживать другого?

Когда я стала такой запутанной, такой лживой и трусливой?

Что сказала бы бабушка?

– Доброе утро. – Помятый Алеша выпил три кружки холодного компота из холодильника, закусил остатками пахлавы и извлек из коробки большой кусок торта.

Он не удивился тому, что в доме все убрано, не похвалил меня, не спросил, когда это я все успела.

– Доброе, – меланхолично согласилась я. – Может, позавтракаешь нормально?

– Торт – отличный завтрак, – объявил Алеша. – Лапочка моя, свари мне кофе, пожалуйста.

Я покорно встала, чтобы выполнить его просьбу. Внимательно наблюдая за тем, чтобы кофе не убежал, по своему обыкновению, сказала как можно увереннее:

– Алеша, давай разведемся.

Звякнула ложечка о блюдце.

– Мирослава, ну что за детские выходки! – воскликнул он раздраженно. – Думаешь, я не видел, с каким недовольным лицом ты проходила весь вчерашний вечер? Да на тебе же написано было, что ты не рада гостям! Ужасно неловко, знаешь ли. Как я буду смотреть в глаза коллегам? Они подумают, что моя жена – мегера.

– Ты сейчас отчитываешь меня? – Я поразилась и посмотрела на него – не шутка ли?

Разумеется, в эту минуту мой кофе с торжествующим шипением вырвался из узкого горлышка и разлился по белоснежной плите.

Сердито швырнув турку в раковину, я схватилась за тряпку.

– Сам вари себе кофе, – сказала отрывисто, – или заведи себе пятую жену для этих целей.

– Пять жен – это уже Синяя Борода какой-то, – пробормотал Алеша обескураженно. – Мирослава, у меня и без тебя голова болит. Слушай, может мне в баню сходить? Авось полегчает.

– Баня остыла.

– Ну подкинь в нее дров.

Охохонюшки, и как это предыдущим женам удалось развестись с ним?

– Алеша, – произнесла я, памятуя о том, что терпение – добродетель, – я на полном серьезе, тщательно все обдумав, и без всяких колебаний ухожу от тебя.

Наконец-то он сфокусировался на моих словах. Нахмурился, соображая.

– Ладно, – протянул с величайшей неохотой, – если тебе так приспичило, давай заведем ребенка. Из-за этого ведь весь сыр-бор? В общем-то я догадывался, что женщина твоего возраста обязательно рано или поздно поднимет эту тему. С Сашей то же самое было. Но, между нами говоря, она выбрала себе совершенно никчемного кавалера.

– Спасибо, но нет. Дело не в ребенке, Алеш, и не в чем-то еще. Просто я не люблю тебя, извини. Вернее, люблю, но не хочу. Прости, я правда не знаю, как говорить такое. Мне очень-очень-очень сильно жаль.

И только тогда его окончательно проняло.

– Мирослава? – недоверчиво выдохнул он.

Так хотелось обнять его, но Нина велела срывать пластырь быстро.

Антону я смогла позвонить только ближе к вечеру. Лежала, укрывшись бабушкиной телогрейкой, и разглядывала плюшевого оленя на ковре.

– Алеша только ушел, – сказала без всякого выражения.

От разговоров у меня голова взрывалась.

– Ты разводишься? – так же невыразительно спросил Антон.

Ах эта фея клининга. Быстро она распространяет новости.

– Что будет с Алешей после развода?

– Вероятнее всего, женится снова.

– Что будет со мной после развода?

– Боюсь, ты будешь чувствовать себя очень одинокой.

– Что будет с тобой после развода?

– Я так и останусь тайным любовником.

Я положила трубку, не прощаясь.

Ощущение неправильности происходящего не покидало меня.

Очевидно, мало было оставить одного Алешу.

В понедельник я поехала в магазин тканей, где долго бродила между стеллажами, выбирая.

Мною овладело ледяное равнодушие, будто я покоилась на дне океана, куда не доносилось ни звуков, ни суеты суши.

Странное это было ощущение – перестать быть чьей-то женой. И вот ты больше не обязана ни о ком заботиться и ни о ком думать, только о себе самой.

Все твои решения, все твое будущее больше никому, кроме тебя, не принадлежат.

Я не отвечала на звонки и сообщения, в то время как Алешина семья будто взбесилась. У меня были пропущенные от Риммы Викторовны и бледной Лизы, три покаянных послания от Саши, которая считала себя виновницей произошедшего, даже Олег и Арина что-то написали, вот уж неожиданный поворот событий.

Прощай, Мирослава, возлюбленная блистательного Алеши.

И снова здравствуй, отшельница, живущая на окраине в окружении цветов и грядок. Пройдет совсем немного времени, и о тебе все забудут.

С объемным тюком ткани я доехала до загса, чтобы написать заявление на развод.

Логичнее было поступить наоборот, но ткань почему-то добавляла мне уверенности.

В среду я надела новое длинное платье – такое, знаете, в стиле пастушки. Трепетные цветочки по светлому фону. Закрутила кудри, хоть это и было довольно хлопотливо, тяжелые волосы требовали огромного количества фиксатора. Розовая помада цвета невинности и белая пушистая кофта.

Долго крутилась перед зеркалом, пытаясь найти в себе черты разбитной разведенки, но видела только ломкую-тонкую молодую женщину, уже успевшую выхватить у солнца свою порцию загара.

Бессонные ночи мучительных размышлений наложили тени под ставшими глубокими, как колодцы, глаза. Скулы и подбородок заострились – аппетит пропал безвозвратно.

Увы, я подурнела за последние дни, но вовсе не из-за Алеши, а из-за того, что собиралась сделать сегодня.

Великие конспираторы, мы с Антоном старались в пределах нашего города нигде не показываться вместе. Поэтому в похоронном бюро меня давно не видели, однако никто не спросил, кто я такая и зачем пришла. Миновав торжественный зал, я немного постояла в узком коридоре, кусая губы, а потом негромко постучала в дверь.

– Входите! – крикнул Антон.

Он лихо считал на калькуляторе и не сразу поднял голову, что дало мне несколько минут, чтобы полюбоваться его макушкой.

Но чего уж там тянуть?

– Привет. – Я подошла к его столу и принялась доставать из сумки: портновский метр, карандаш, блокнот, распечатку с инструкцией из интернета. – Вряд ли ты согласишься снять брюки, но с пиджаком расстаться все же придется.

Что примечательно, Антон не стал задавать никаких вопросов. Резко вскинув взгляд, он в одно мгновение будто просканировал меня всю, в полный рост, а потом молча встал, стянул пиджак, кинул его на спинку кресла и прошел в центр кабинета.

– Ты со мной не разговариваешь? – уточнила я на всякий случай.

А то он оставался единственным из всего семейства, кто за последние дни не позвонил и не написал.

– Ты всегда знаешь, где меня найти, – напомнил он сдержанно. – Если не выходила на связь, значит, хотела побыть одна. Так?

– Может, и так. – Я сняла кофту и положила поверх его пиджака.

Запоздало подумала, что на ворсе останутся пушинки, но не стала убирать. С портновским метром подошла к Антону и не удержалась, положила руку ему на грудь. Скользнула ниже, погладила. Одернула себя.

Можно ли так страшно соскучиться всего за несколько дней? Как же я выживу после?

– У тебя грустные глаза. – Антон попытался притянуть меня к себе, но я легонько шлепнула его по руке.

– Манекен, ведите себя прилично, – сказала строго, – что еще за шалости.

Он вскинул брови, но послушался.

– Мирослава, – произнес со смешинкой, когда я приложила портновский метр к его плечу, – ты же понимаешь, что в этой конторе обычно снимают мерки исключительно с покойников?

– И чем ты хуже? – Я сосредоточенно записала цифры в блокнотик.

Хмыкнув, он распружинил мою кудряшку и внимательно оценил, как она скрутилась обратно.

Покойники, по крайней мере, рук не распускали бы.

Двигаясь плавно и почти ритуально, я медленно делала замеры. Это могло быть прелюдией, но на самом деле было прощанием.

Антон уловил мое настроение, стоял неподвижно и, казалось, деревенел все больше, и вправду становясь похожим на манекен. Это было пугающе. К тому моменту, когда я присела на корточки, чтобы определить длину штанины, напряжение стало невыносимым.

Потянувшись к блокноту, я выронила карандаш и вздрогнула от резкого звука, с которым он упал на пол.

– Что происходит? – резко спросил Антон.

Ничего не ответив, я с таким остервенением попыталась засунуть блокнот в сумку, что он порвался.

– Мирослава?

– Я сошью тебе хороший костюм, правда… – мой голос истончился, сорвался. Набрав полную грудь воздуха, начала сначала: – Почему ты заказываешь себе такие мешковатые…

И снова не смогла договорить.

Мямля.

Антон поднял карандаш и протянул его мне. Рука моя так сильно дрожала, что это выглядело ужасно неврастенично. Разозлившись, я швырнула его на стол.

– Послушай меня… – Почему я трясусь в сто раз сильнее, чем когда бросала целого мужа? – Ты наденешь мой костюм и выберешь себе самую красивую женщину в городе. Ты не должен оставаться ничьим тайным любовником. Ты должен жить открыто и счастливо, понимаешь?

– Понимаю, – скучным голосом согласился Антон и отвернулся. – Ты решила бросить нас с Лехой оптом. К чему мелочиться, правда, милая?

Как же больно!

Надо быстрее сбежать, чтобы нареветься всласть в родном огороде.

Я кивнула, хоть он и не смотрел на меня, но голос меня уже не слушался. Взяв свою кофту, я допихала блокнот в сумку и направилась к выходу, ничего не видя перед собой.

В голове отрывочными завихрениями кружились все трагические женские персонажи мировой культуры разом: от Клеопатры до Анны Карениной. А потом и земля закружилась, выдернув меня прямиком из финала «Госпожи Бовари». А прежде с землей такого никогда не случалось, разве что в далеком детстве, когда Гамлет Иванович подкидывал меня в воздух.

Не сразу удалось сообразить, что это Антон подхватил меня на руки вместе с кофтой, сумкой и многочисленными книжными страдалицами.

Мы были одного с ним роста, и таскать меня – не самое полезное для спины занятие, учитывая, что Антон мало походил на атлета.

Испуганно притихнув, я даже живот втянула, чтобы меньше весить, но вряд ли это так работало. А потом земля вернулась на место, а Антон остался все так же близко.

Мы оказались в кресле за его столом – вернее, это Антон в кресле, а я на коленях Антона.

Головокружительный кульбит.

– С ума сошел? – растерянно возмутилась я. – А если грыжу заработаешь?

– Где твои жестокость и эгоизм, которые так нравились мне? – вопросом на вопрос ответил Антон. И – ой-ей! – давненько в его голосе не звучало таких злобных интонаций.

– Я довела тебя до мазохизма? – поинтересовалась я печально.

Он отнял у меня сумку и бросил ее на стол. Туда же полетела кофта.

Лишившись всей своей поклажи, я пообещала себе: еще пару секунд, не более, посижу себе спокойненько. Антон так вкусно пах и был таким удобным.

– Хуже. – Он откинулся в кресле, заложив руки за голову.

Не удерживал, как будто точно знал, что меня словно приклеили.

– Ты довела до мазохизма себя. Что за сцену умирающего лебедя ты тут разыграла?

– Умирающий лебедь – не сцена, а хореографическая миниатюра, – пробормотала себе под нос, глубоко уязвленная.

Я тут! А он!

Вот и старайся во благо других людей, никаких аплодисментов и благодарностей.

Между прочим, я несколько дней собиралась с духом, чтобы совершить возвышенный акт самопожертвования во имя светлого будущего Антона. И у меня почти получилось – еще несколько метров, и я бы красиво покинула его, осыпанная ослепительным сиянием своего великодушия.

Антон насвистел – довольно точно и насмешливо – всем известную мелодию Чайковского, правда, почему-то из танца маленьких лебедей. Я невольно фыркнула, уж очень она не подходила пафосу момента, а потом, опомнившись, скорбно нахмурилась.

– Мирослава, давай все сначала. Тебе нужно побыть одной и все обдумать?

– Угм.

– Ты хочешь расстаться со мной?

– Угм.

– Ты хочешь остаться со мной?

– Угм.

Что?

Погодите-ка. Кажется, он меня совсем запутал.

– Какие иезуитские экспресс-курсы ты окончил? – спросила я подозрительно.

Его глаза весело блеснули.

Обратный процесс перетекания из манекена в человека начался, и от этого невероятным образом в меня саму будто вливалась энергия. Теплая-теплая. Солнечная-солнечная.

Плохое настроение, так долго грызущее мою печень, как ветром сдуло.

Ну, привет, игривая и самым неожиданным образом возбудившаяся Мирослава.

Я повернулась так, чтобы лучше видеть его лицо. Привычно пощекотала под подбородком. Утро. Щетина появится после четырех часов дня. Плюс-минус.

– Думаешь, ты тут самый хитрый? Но не получилось ли так, что ты надул сам себя? – вкрадчиво спросила я и вдруг лизнула верхнюю губу Антона.

Не думайте, что это только его застало врасплох, для меня такой поступок тоже стал сюрпризом.

– Каким образом, Мирослава? – тягуче, бархатно, очарованно прокатал мое имя-карамельку на языке Антон.

– Я ведь открыла для тебя все двери на свободу, не так ли? Ты мог уйти и не оглядываться. Без сожалений и чувства вины.

– Позволь уточнить, – Антон расстегнул верхнюю пуговку воротника-стоечки на моем платье, – неужели эта дверь уже закрыта? Неужели я опоздал?

– Боюсь, ты слишком нерасторопен, сладенький.

Еще одна пуговка из шести.

Я опустила глаза на его издевательски застывшие возле третьей пуговицы пальцы.

– Нерасторопен?

– Очень медленный.

– Как ты можешь так быстро передумать?

Ах, какие искорки в его глазах, какие звездочки.

Забыв об играх и обо всем на свете, я прильнула к Антону с поцелуем, нежным-нежным и сахарным-сахарным.

Лучше бы нам было закрыть предварительно дверь, конечно.

Глава 28

– Экий перформанс, – голос богической Риммы прозвучал практически как глас свыше.

Подпрыгнув на Антоне, я так резко оглянулась, что едва не свалилась с кресла.

Вскочила на ноги и вытянулась по стойке «смирно».

Вы не видели, кстати, мой позвоночник? Кажется, я где-то потеряла его, потому что тело превратилось в желе.

Антон встал, усадил меня обратно в кресло – спасибо большое.

А то сама бы я на ногах ни за что не устояла.

– Кофе? – механически спросил он.

Римма Викторовна, глубоко шокированная, только головой покачала.

– Вы совсем обалдели? – спросила она заторможенно. – Хоть бы дверь закрыли.

– Ага-ага. Все мы умные задним числом.

– Нет, от Мирославы, конечно, всякого можно было ожидать, – продолжила она, – но ты, Антон, взрослый, разумный человек! С чего бы тебя опять потянуло на подростковый протест?

В смысле – от Мирославы всякого можно было ожидать?

В смысле – подростковый протест?

На Антона боялась и смотреть. А вдруг он сейчас падет перед нашей богиней на колени и станет умолять, чтобы она нас простила и не выдала брату? Это зрелище способно было разбить мне сердце.

Наверное, он ужасно напуган.

Римма Викторовна прошла туда-сюда по кабинету и остановилась прямо перед Антоном. Вылитая классная дама, заставшая ученика за разглядыванием неприличных картинок.

– Ты уже был однажды влюблен в жену своего брата, – проговорила она безжалостно. – Неужели это тебя ничему не научило?

Ну отомри же, радость моя. Скажи ей, что это не ее дело.

Что это совсем не то же самое.

Что тогда ты был еще совсем мальчишкой.

Что я более осознанное решение.

Но Антон продолжал хранить молчание, и это убивало меня.

– Алеша никогда не должен об этом узнать, – заключила Римма Викторовна, – иначе это будет трагедия века. Все помнят, что у него слабое сердце? Как будто мало того, что его снова бросила жена!

Пфф! Как будто я была первой, кто ушел от Алеши.

Сама-то Римма Викторовна покинула его в первых рядах.

Рванула, сверкая пятками, к режиссеру Явлинскому.

– Кажется, мне пора, – пробормотала я уныло, – кажется, у меня корова не доена.

– Останься, – мягко попросил Антон. – Полагаю, Римма Викторовна сказала все, что собиралась.

– Отнюдь. – Та величественно опустилась на стул для посетителей и закинула ногу на ногу. – Все это… – она изящно покрутила рукой в воздухе, – был экспромт. Признаться, меня выбили из колеи ваши порочные шалости. Боже мой, это же почти инцест!

– Давайте без преувеличений, – огрызнулся Антон.

– Я преуменьшаю, – серьезно возразила она. – Ах, чтобы вас, даже виски заломило! Просто прекратите это все немедленно, потому что в нашем городе почти невозможно скрыть интрижку.

– Кажется, я не спрашивал вашего совета.

– Очень зря.

– Между прочим, – тут я вспомнила, что тоже существо, способное к человеческой речи, – я еще позавчера подала на развод.

– И кому от этого легче? – Римма Викторовна отмахнулась от меня, как от комара. – Ты даже года не продержалась замужем. Эта безответственная молодежь! Почему бы вам не научиться думать, прежде чем…

– Достаточно, – предупреждающе и очень тихо оборвал ее Антон.

Она вытаращилась на него с изумлением.

– Конечно-конечно, – с притворным смирением поджала губы, – ведь у тебя целое похоронное бюро! Проводим Алешу в последний путь с шиком.

– Римма Викторовна, выключите древнегреческую трагедию и перейдите к цели своего визита, – очень сухо и официально предложил Антон.

– Хорошо. Цель моего визита состоит в следующем. – Она легко подстроилась под его интонации. – Будь так любезен, отправь Лизу, Арину и Алешу на море. В театре я договорюсь. Твоему брату необходима поддержка семьи и смена впечатлений.

– Вы уверены, что он хочет поехать с Лизой? – саркастически уточнил Антон.

– Почему нет? Ведь он с выходных обитает на ее диване.

– Бедная Лиза! – вырвалось у меня.

Память о несчастном муже, приросшем к дивану после инфаркта, была еще свежа в моей памяти.

– На море так на море, – легко согласился Антон, – с Лизой так с Лизой. Стоило ради этого ехать в такую даль? Можно было обойтись звонком.

– Я собиралась заодно проведать Мирославу, она ведь игнорирует телефон. Вдруг, подумалось мне, девочка заболела от переживаний. Кто знал, что девочка так весело проводит время.

– Мы оба весело проводим время. – Антон, отрада очей моих, неожиданно ухмыльнулся. – Мир не крутится вокруг Лехи, Римма Викторовна, а мои подростковые увлечения только вы одна и помните.

– Неблагодарный ребенок, – вздохнула она и поднялась. – Нет, это невозможно понять. Полно же других мужчин и женщин! Зачем спать именно с теми, с кем нельзя категорически? В чем смысл?

– Любовь сокрушила нас, – глубокомысленно пояснила я, – подчинила, лишила здравого смысла.

Губы Антона весело дрогнули.

Римма Викторовна промаршировала к выходу и шваркнула дверью. В демонстрационном зале у гробов, поди, все крышки попадали.

– И что теперь? – Я настороженно покосилась на Антона.

Должно быть, ему этот разговор дался еще хуже, чем мне. Но передо мной был человек, безупречно владевший своими эмоциями, поэтому он только улыбнулся.

– Пообедаем?

– Дома еды нет, – вздохнула я. – В последнее время жизнь как-то не предрасполагала к делам хозяйственным.

– Я так и понял, – Антон взял пиджак, раскрыл мою кофту, приглашая нырнуть в рукава, – от тебя же одни глазища остались, смотреть больно.

– Это потому, что я вся исстрадалась, представляя, как ты весь такой потрясающий в костюме, который я тебе сошью, увозишь в закат непонятную блондинку. Почему-то обязательно в алом кабриолете.

– Немного не мой стиль, тебе не кажется? – Его руки задержались на моих плечах, потом Антон и вовсе обнял меня, уткнувшись подбородком в плечо. Я накрыла ладонями его руки на моем животе. – Зачем ты фантазируешь о том, что тебе так не нравится?

– Потому что до судорог боюсь мечтать? – предположила я.

Прозвучало слишком грустно.

Фу, Мирослава.

Хватит на сегодня, в самом-то деле.

– Отвези меня в самый дорогой ресторан, – распорядилась я деловито. – Зря, что ли, я кудри сооружала?

Он немного помедлил, прежде чем выпустить меня.

– Пойдем.

Антон выбрал пригородный кантри-комплекс с шатрами и верандами. Накрапывал дождик, поэтому мы устроились в беседке, укрытой от чужих глаз белоснежным пологом. На круглом столе с кружевной скатертью благоухал букет ирисов.

Официант принес нам меню и пледы, и я с удовольствием закуталась в один из них – после пришествия Риммы Викторовны меня все еще слегка потряхивало.

– Но ты все равно должна сшить этот костюм, – заметил Антон, без всякого интереса листая меню. – Алый кабриолет не обещаю, но увести в закат одну чокнутую брюнетку всегда готов.

– «Всегда» – это очень долго.

– Ты действительно хандришь, да?

– Это труднее, чем я думала. То есть изначально карты говорили, что брак с Алешей долго не продержится, но тогда мне не было его жалко, а сейчас ужас как жалко. Я поступила безжалостно с вами обоими – нельзя выходить замуж только ради эксперимента и нельзя соблазнять кого-то только на кураже. Карты обещали, что это изменит меня и мою жизнь, но какое право я имела менять еще и ваши?

– У всех тарологов мания величия? – холодно уточнил Антон. – Кажется, ты говоришь не о пешках на доске, а о живых людях, обладающих собственной волей… Я буду рыбу, а ты?

– Все равно.

Антон сделал по интеркому заказ, потом спросил:

– Что не так с прежней Мирославой? Отчего тебе хотелось все поменять?

– С девочкой, у которой даже в школе не было друзей? А что с ней вообще было так? Весь мой мир состоял из сказок, роз и бабушек, а потом и бабушки исчезли. И все стало таким маленьким, что очень захотелось посмотреть, как там, снаружи.

– Ты же мой хоббит, – он улыбался светло и очень искренне. – По крайней мере, ты вернулась из путешествия туда и обратно с добычей.

– Захомутала дракона. – Я горделиво расправила плечи.

– Как минимум гробовщика.

Я захохотала, запрокинув голову.

Вы замечали, что некоторые вещи почему-то получается сказать только шепотом под одеялом?

В те минуты, когда обнажены не только тела, но и души.

В те минуты так и тянет выболтать все, что у тебя за душой, и послушать чужие откровения.

По старенькой шиферной крыше лил дождь. За окном покачивались ветки яблони. Сквозь неплотно прикрытую форточку доносился запах влажной земли и черемухи.

Мои кудри давно распутались, все пуговицы оказались расстегнутыми, а дурные мысли смыло дождем.

– Вот уж не думала, что ты из тех мужчин, кто останавливает уходящую женщину.

– Да и ты, кажется, не ревнивая.

– Кстати!

Он смеялся, уворачиваясь от моих шутливых укусов, больше похожих на поцелуи.

Я веселилась, слушая сбивчивые объяснения, что Ольга вообще-то больше о Лехе расспрашивала, чем на полном серьезе интересовалась Антоном.

– Мирослава, она же нормальная девушка! Ей куда интереснее мой брат.

– И очень хорошо! Не выношу конкуренции…

Переплелись, притихли, прислушались к дождю.

– Очень расстроился из-за Риммы?

– Сначала. А потом не очень.

– Да ну?

Приподнявшись на локте, заглянула в его лицо. Было темно, но я видела безмятежность и уверенность. Исчезнувшую морщинку между бровей. Легкую улыбку.

– Римма жалит, потому что ей нравится думать, что она сыграла в нашей с Лехой жизни роковую роль. Она воображает себя кем-то вроде главы семьи, строит новых жен, распоряжается налево-направо. Но в одном она права, Мирослава.

– В том, что нужно закрывать дверь?

– В том, что мы не сможем вечно прятаться.

К этому разговору я не была готова.

– Принести тебе воды?

Встав с кровати, я прошлепала босыми ногами по теплым половицам. Мне не нужно было включать свет, чтобы не налететь на углы или шкафчики, я знала здесь каждый миллиметр.

Почему нельзя оставить как есть?

Почему нужно выбирать сложный и ужасно проблемный путь?

Я только что ушла от мужа. Это самый решительный поступок на несколько лет вперед.

Никаких новых подвигов в ближайшую пятилетку не планировалось.

Есть я. Есть Антон. Есть дом, в котором мы счастливы.

При чем тут какие-то другие люди, их суждения и их печали?

Будем радоваться тому, что есть.

Наши отношения никого, кроме нас двоих, не касались.

Я не хотела быть женщиной, рассорившей двух братьев. Мне не нужно было это чувство вины перед Антоном, да и Алешей тоже.

Кто из вас сейчас подумал, что поздновато я спохватилась?

Эх вы, неприятные личности! Где ваш оптимизм? Вдруг все как-нибудь обойдется? Ведь может такое быть?

Если уж Антон соглашался на участь тайного любовника, то мне и подавно жаловаться не приходилось. В конце концов, я всегда предпочитала жить в крохотном мире и не нуждалась в каких-то общественных статусах. Публичность – это к моей маменьке, пожалуйста.

– Мирослава?

Антон появился на кухне, и я поняла, что надолго замерла, гипнотизируя открытый холодильник.

Захлопнув дверцу, погрузила нас в темноту.

– Пойдем спать.

Глава 29

Злопамятная Римма Викторовна все-таки добавила меня в чатик «Клуб бывших жен», где Саша снова принялась извиняться, а бледная Лиза жаловаться на то, как надоел ей Алеша.

Римма Викторовна подливала масла в огонь, предлагая устроить дежурство по общему питомцу.

Я отключила уведомления, так и не решившись молча выйти из чатика, и села перекраивать свой график. Теперь, когда у меня освободились выходные, было логично чередовать рабочие субботы и воскресенья, потому что моим клиенткам удобнее приходить в нерабочие дни.

Как всегда на майские праздники, нагрузка была низкая. Все взволнованные своей судьбой дамочки или разъехались по дачам, или свинтили на отдых. Поэтому день выдался свободным, и я собиралась провести его с пользой.

Маме звонить не стала, просто отправила сообщение, что подала на развод. Она перезвонила почти сразу.

– Меньше года, Слава, – сказала насмешливо, – ну ты даешь. Мне действительно интересно, ты выбрала такого немолодого мужа потому, что тебе не хватало отца в детстве?

– Да я бы и сейчас от него не отказалась, – ответила я исключительно ей назло.

– Кафедра биологии в местном университете, – вдруг отчеканила она, – Стравинский Олег Дмитриевич.

– А?

– Рот закрой. – Мама засмеялась с такой уверенностью, будто могла видеть меня сейчас. – Стравинский, мой препод. Твой непутевый папаша. Привет ему.

И повесила трубку.

Я немедленно набрала ее номер, не с первого раза попав на нужный значок.

– Какой еще Олег? – закричала я. – Я же Мироновна по паспорту!

– Ну это же лучше звучит, чем Олеговна. Чем ты недовольна?

Вы все это слышали?

Да у меня даже отчество липовое!

Заревев от обиды, я некоторое время металась по дому, потом бросилась на интернет-страницу университета.

Открыла ее.

Закрыла.

Выскочила в сад и начала перекапывать длинную грядку под зелень.

Через пару минут бросила лопату и, усевшись прямо на землю, снова достала телефон.

Стравинский, Стравинский…

Вот он, голубчик.

Почему качество фото такое невнятное?

Обычный мужчина. Лысоватый. Нос довольно длинный. Лицо… как лицо. С той натянутой улыбкой, когда человека ставят у белой стенки и заставляют фотографироваться.

М-да… В моем воображении отец представлялся невероятным красавцем. Дядей Степой милиционером и Антонио Бандерасом в одном лице. А это что такое?

Подождите-подождите. Как сказала мама? Что он был ее преподом?

Мой отец спал с собственной студенткой?

Да что же такое делается-то!

Я еще немного поплакала, потом приняла душ, переоделась и поехала в университет. Там как раз проходили дни открытых дверей для будущих абитуриентов, и я надеялась, что мой случайный папочка не отлынивает от этой повинности.

Не сказать, что я знала, как именно собираюсь поступить. Вроде бы неуместно сваливаться на человека как снег на голову с воплем «Здравствуйте, я ваша тетя!», то есть дочь, конечно. Мне просто было интересно взглянуть на него поближе.

Я же имею на это право?

Или нет?

Что такое «отец»? Человек, который однажды оплодотворил мою маму, или плоть от плоти моей? Почувствую ли я зов крови и все такое?

Ехала я на автобусе, потому что так и не поняла, хочу успеть или опоздать.

В фойе скучали студенты-волонтеры. Мне они обрадовались как родной: ура, человек! Все какое-то занятие.

– Какой факультет вас интересует? – подскочил ко мне самый бойкий.

– А Стравинский?.. – делая взрослое озабоченное лицо, спросила я с важным видом.

– Стравинский? А, биолог! У него, кажется, открытая лекция в поточке. 112б. Давайте я вас провожу.

Вот до чего им нечего было делать.

Что будет, если на лекции так же пусто, как в фойе? Что будет, если я окажусь единственным слушателем?

Я шла за своим проводником и терзалась, терзалась.

К счастью, в аудитории присутствовала горстка школьников, оккупировавшая передние ряды. Я тихо села сзади, приглядываясь к человеку за кафедрой.

Он бубнил лекцию монотонно, без огонька. Тоскливо было Стравинскому, тоскливо было его несчастным слушателям, тоскливо стало и мне – за компанию.

А что, поинтереснее отца для своей единственной дочери нельзя было выбрать?

Устыдившись, принялась разглядывать его с удвоенным вниманием.

Совести у тебя нет, Мирослава!

Как можно быть такой неблагодарной?

Ты же всю жизнь мечтала об этой минуте, так давай же, немедленно стань счастливой.

Интересно, сколько ему? Судя по всему, он старше моей матери примерно лет на десять. Наверняка есть жена и другие дети. Мои братья и сестры. Как бы они меня приняли? Вряд ли с распростертыми объятиями, да? Кому весело столкнуться нос к носу с тайным грешком своего отца…

А если он одинок?

А если, лежа перед сном, жалеет о том, что так и не завел ребенка? А если я стану для него утешением?

Интересно, он вообще знает о моем появлении на свет?

Почему я не выпытала сначала все подробности у мамы?

Надо поискать его в соцсетях, вот что.

Тихо покинув университет, я купила стаканчик кофе, булочку и спустилась по пешеходке вниз, на набережную.

Здесь готовились к завтрашнему концерту по случаю 9 мая, флаги реяли на ветру.

«Реять» – такое странное слово. Есть в нем что-то пиратское и одновременно парадное.

Реять могут еще паруса, например, а вот мои волосы – нет.

Почему бабушка умерла так рано? Вот бы поговорить с ней сейчас, чтобы она погладила меня по волосам и придумала, что делать дальше.

Что делать дальше, бабушка?

Усевшись на скамейку, я лениво наблюдала за течением реки, жевала булочку и запивала ее кофе.

Без всякой цели достала телефон, покрутила его в руках.

Гуглить своего отца или нет?

Погружаться в это дальше или нет?

Оказывается, мне звонил Антон, а я не услышала из-за беззвучного режима.

Он был на работе, его-то контингент прибывал к нему без оглядки на праздники.

– Привет.

– Привет.

– А давай поедем куда-нибудь?

– Куда?

– Просто поедем.

Антон не был человеком спонтанных решений, ему обязательно нужна была точка назначения. Но он ответил:

– Давай.

– Ты едешь куда-нибудь, когда на пределе, – сказал Антон, когда город остался позади и под колеса легло гладкое полотно трассы.

Сбросив обувь, я подтянула колени к груди и обняла их.

– Что? – буркнула рассеянно.

– Я еще помню, как ты вышла из кафе и села на поезд до Москвы. Без вещей и четкого плана.

– Ты же знаешь, что с планами у меня так себе. Если бы я умела продумывать свои действия хотя бы на два шага вперед, не оказалась бы в итоге в такой ситуации.

– В какой ситуации, Мирослава?

– В шахматах это называют патом, да?

Он вздохнул. Хмыкнул. Заговорил терпеливо и только самую чуточку ехидно:

– Ты плохой игрок. На самом деле у нас еще полно ходов.

– Сегодня я видела своего отца.

– Что? Как?

Кажется, он действительно удивился. Да, милый, я тоже.

– Мама внезапно приоткрыла завесу молчания.

Мне так хотелось быть сейчас спокойной и насмешливой. Притвориться, что это всего лишь забавная история. Ну серьезно, мне почти тридцать, не глупо ли переживать из-за того, кого никогда и не было?

Но получалось жалко.

– Оказалось, я Олеговна, представляешь? А мне так нравилось сочетание: Мирослава Мироновна. Есть в нем что-то такое… экстравагантное. А Олеговной кто хочет может быть, в этом нет никакого смысла.

Антон плавно перестроился, съехал с основной дороги и остановил машину на обочине проселочной, ведущей в какую-то деревеньку. Заглушил мотор. Повернулся ко мне.

– Мирослава, – проговорил обеспокоенно и обхватил мое лицо теплыми широкими ладонями.

– Мой отец биолог, – поделилась я грустно. – Скучный-скучный биолог с длинным носом. Я побывала сегодня на его лекции – и ничего особенного. Мое сердце не взорвалось и не облепило ошметками всю аудиторию.

– Ты сказала ему, кто ты?

– Не-а. Не думаю, что скажу. Мне кажется, я не та дочь, о которой мечтает каждый препод, много лет назад перепихнувшийся со своей студенткой.

– Понятно.

Он отстегнул наши ремни безопасности и притянул меня к себе. Обниматься в машине при некоторой ловкости довольно удобно. Ладно, удовлетворительно. По десятибалльной системе обнимашек на пятерку. Хорошо, на тройку. Но я все равно с удовольствием прижалась к нему так сильно, как только смогла.

– Мирослава, – прошептал он, целуя меня в волосы, – просто в качестве предложения… Может, дашь ему возможность решить самому?

– Думаешь? А вдруг…

– Ты не можешь отвечать за поступки других людей. Только за свои собственные.

– Легко тебе говорить. А если я ему не понравлюсь? А если понравлюсь, а он мне нет? Для чего все усложнять, если можно сделать вид, что ничего не было?

Антон засмеялся, чуть отстранился, еще несколько раз слепо меня поцеловал.

– Поступай как хочешь.

– Я могу посмотреть карты…

– Как хочешь. – Он вскинул руки, сдаваясь.

Пристегнул нас обратно. Завел машину.

– Что это за ответ такой?

– Мирослава, – выруливая обратно на трассу, Антон сосредоточился на дороге и говорил малость автоматически, – ты никогда не думала, что я тоже понятия не имею, что с тобой делать?

О…

Я представила, как он сидит за столом в своем безликом кабинете и глубокомысленно раздумывает над такой загадкой Вселенной, как Мирослава. Возможно, даже нервно ломает карандаши при этом. Или, допустим, пишет уравнения. Или рвет на себе волосы.

Повернувшись к нему всем корпусом, внимательно уставилась на Антона.

– А что на этот счет говорит твой психолог?

– Если бы психологи помогали в отношениях с женщиной, они брали бы за свои услуги совсем другие деньги.

– Так, ладно, – устав от своих собственных переживаний, я охотно переключилась на его, – давай представим, что я тот самый суперпсихолог, который одним махом решит все твои проблемы. Вещайте, пациент, что именно вас тревожит в отношениях с такой прекрасной со всех сторон женщиной, как я. То есть Мирославой Мироновной. Тьфу, Олеговной.

Антон покосился на меня, на что я ответила преданной и серьезной моськой.

– Скажем, мне надоело, что я не могу поцеловать такую прекрасную со всех сторон женщину, как Мирослава Мироновна, тьфу, Олеговна, там, где мне приспичит. Например, в центре города. Или, скажем, мне надоело проникать в ее дом огородами, а автомобиль оставлять у конторы.

– Так соседи же… А… в смысле, вот ты о чем.

Я покивала китайским болванчиком, не зная, что еще сказать.

– Доктор? – вопросительно-нервно протянул Антон.

– Продолжайте-продолжайте, – пробормотала я, растеряв весь задор.

Он же меня не бросает сейчас?

Было бы обидно оказаться брошенной черт знает где.

Впрочем, от географии степень обидности вряд ли изменилась бы.

– Основная беда в том, что я опасаюсь говорить об этом, чтобы не напугать тебя, – быстро и решительно продолжил Антон, как будто боялся передумать и хотел опередить сам себя. – Вдруг ты опять прыгнешь в поезд, догоняй тебя потом. Нет, догнать-то несложно, но проблема в необратимости твоих решений. Р-раз, и уехала. Р-раз, и развелась. Р-раз, и решила, что отец тебе не нужен. А что, если я на тебя надавлю и ты решишь, что быть со мной слишком сложно, тебе бы кого попроще?

– То есть, – когда надо было, я умела соображать стремительно, – прямо сейчас мы оба боимся, что бросим друг друга? Я – тебя, а ты – меня?

– С чего ты решила, что я собираюсь тебя бросать? – изумился он.

– Ну тебе же надоело то и это…

– Мирослава, – прорычал он.

– Подожди.

Я накрыла его руку на руле ладонью. Погладила. Подышала.

Почему мне никто никогда не говорил, что от каких-то слов в груди может подняться целая буря?

Дайте мне минутку, сейчас утихомирю ее.

Но все продолжало кружиться с бешеной скоростью, как будто… ну как будто я главная героиня в кино, и камера вращается вокруг, и играет оркестр, и…

Одновременно счастье и боль.

Сколько эмоций может испытать человек и не сгореть лучиной?

– Антон. Антоша… Ты уверен, что нормально ведешь машину? Не переволновался, нет?

– Переволновался. Но нормально. Я помню, что управляю средством повышенной опасности, все в порядке.

– Ладно. Молодец. Антон, даже при одной мысли, что мы расстанемся, я дышать не могу, понимаешь? Это на каком-то почти физическом уровне.

– Хорошо, – слабым голосом отозвался он. – Спасибо, что сказала.

– Пожалуйста. Но ты меня все равно не торопи, ладно? Потерпи уж как-нибудь. А то навалилось сразу со всех сторон, а я улитка в чуриках.

– Я знаю, знаю. – Он улыбнулся, перехватил мою ладонь и поднес к губам. Поцеловал несколько раз. – Просто это не пат, Мирослава. У нас действительно есть варианты. И уж точно я никогда никуда от тебя не денусь.

Ага. «Никогда» это так же долго, как и «всегда». Антонимы, обозначающие одно и то же. Вот чудеса-то, велик и могуч русский язык.

– Зафиксируйся на этой мысли, ты мне позже все подробно растолкуешь… Смотри, какой клевый мотель слева.

– Ты хочешь в мотель? Может, все-таки доехать до чего-то более приличного?

– У нас же путешествие! Приключение! И прямо сейчас мне до смерти нужна кровать, даже если эта кровать находится в дешевом трактире.

– Устала?

– Нет.

Он расхохотался и принялся разворачиваться.

Глава 30

Смешно – прятаться от всех так долго, чтобы в итоге спалиться в придорожном мотеле, который даже не находился в черте города.

Опасения Антона оправдались. Нам достался номер средней паршивости: у тумбочек отваливались дверцы, сантехника подтекала, а на линолеуме были дыры. Но, по крайней мере, кровать не скрипела, белье было чистым, и все казалось весело, и ничего не огорчало.

Нас обоих подхватила та особенная беззаботность, которая бывает только после того, как ты сбросишь с плеч слишком тяжелую ношу.

Кажется, именно в ту ночь я с полной ясностью поняла, что влюблена. Влюблена страстно и безоглядно, и это откровение наполнило меня таким восторгом, который сложно было удержать в себе.

Я изливала свою любовь поцелуями и касаниями, я забирала Антона себе, присваивала, подчиняла. Растеряла последние остатки смущения, неловкости, неуверенности. Не думаю, что затрапезный номер мотеля до или после был свидетелем такого бесстыдства, но какая разница.

Я могла бы заниматься любовью вечно, да только к двум часам ночи жутко проголодалась.

Разумеется, доставка еды в номер здесь не предусматривалась, зато внизу работал круглосуточный бар, где подавались нехитрые блюда. Почти столовка.

В небольшом, по-дневному ярко освещенном зале было пустынно. Сонный дальнобойщик меланхолично хлебал суп за пластиковым столиком у окна. Два мужика тихо и смиренно принимали водку в углу.

– Хочешь выпить? – задумчиво посмотрев на них, спросил Антон.

– Хочу. Хочу коньяк, пельмени и селедку под шубой.

Себе он заказал того же. Первым принесли, разумеется, пузатый графин. В ожидании еды я немедленно тяпнула и тут же захмелела.

– Вот скажи мне, – пересев поближе к Антону и водрузив себе на талию его руку, я откинулась спиной на его грудь, – если бы прямо сейчас открылась дверь и появилась твоя вдовица в стиле Мэрилин, ты бы снова ее захотел?

– О, – расслабленный и умиротворенный Антон засмеялся, – теперь ты ревнуешь не только к воображаемым женщинам, но и к бывшим?

– Оно само собой ревнуется, – призналась доверчиво, – без моего участия.

– Совести у тебя нет, – вдруг заявил он.

– Нет. – Я кивнула, потому что сейчас была готова согласиться с чем угодно, а потом запоздало опомнилась: – А почему это нет?

Усталая официантка шмякнула на наш стол поднос с тарелками и ушла.

Никто из нас не пошевелился.

– Ты придумываешь всякую ерунду на ровном месте. А ведь я несколько месяцев каждые субботу и воскресенье сидел на работе и с ума сходил от того, что ты проводишь эти дни с мужем.

Прежде, может, всего каких-то несколько дней назад, меня бы взволновали эти слова. И что хуже всего, вероятно, я ощутила бы себя польщенной. Но сейчас стало только очень тоскливо, потому что легко могла представить себя на месте Антона и слишком хорошо понимала все, что он тогда чувствовал.

Разумеется, я и раньше спрашивала себя, как Антон переживает мои семейные выходные, но предпочитала в эти мысли не углубляться. Я тогда вообще жила, будто зажмурившись.

– Почему же ты молчал?

– А что я должен был сказать?

И правда, что? «Разводись, Мирослава»? Разве это не то решение, которое человек должен принять только сам, по собственной воле?

– Я боялась уйти от Алеши, потому что не была уверена, что ты останешься со мной надолго. Думала, что рано или поздно ты устанешь от этой сложной со всех сторон связи. Но, оставаясь женой твоего брата, я могла бы видеть тебя и дальше, хотя бы на семейных праздниках.

Он словно окаменел за моей спиной, потом коротко выдохнул и молча уткнулся носом мне в затылок. Два притихших голодных дурака перед целым подносом еды.

Дверь в бар открылась, и вошла Инна, о которой в этой круговерти я совсем забыла. Ну кто мог знать, что стоит помянуть бывших, как одна из них тут же появится?

Она огляделась, отвернулась, снова посмотрела на нас, будто не веря собственным глазам, а потом решительно двинулась к нашему столику.

– Вот блин, – сказала я.

– Он, – поддакнул Антон.

Я чуть отстранилась, чтобы дотянуться до подноса, и запихала в рот пельмень. Когда я ем, то глух и нем, верная тактика.

– Ну привет. – Инна села напротив нас. Она выглядела уставшей. – Ехала я ехала и вдруг поняла, что приехала. Ни километром больше, вырубаюсь. А можно мне салат? Семь часов за рулем.

Я молча жевала, но вилкой изобразила приглашающий жест. Моя селедка под шубой – твоя селедка под шубой.

– Привет, – вежливо произнес Антон. – Командировка?

– Чтоб ее, – с чувством воскликнула Инна и взялась за салат, одновременно призывая к себе официантку.

Ага, так она и разбежалась. Нет, тут принято заказывать на кассе.

Я подвинула Антону его порцию пельменей и скомандовала:

– Ешь, пока хоть что-то осталось.

Инна посмотрела на меня с интересом. Оценила вилку в левой руке Антона, то, что правой он так и обнимал меня, и на ее бледных губах появилась насмешливая улыбка.

– А ведь я знала, – торжествующе провозгласила она, – я с самого начала знала, что вы шпилитесь! Красные перчатки на кухне!

– Дались тебе эти перчатки, – пробормотала я.

– А что твой прекрасный муж? Слепоглухонемой капитан дальнего плавания?

– Бывший муж! Я подала на развод.

– Ого, – Инна отсалютовала вилкой, – мои поздравления, Антоша. Отбил жену у брата, вот это достижение.

– Спасибо. – Антон кивнул на полном серьезе.

А я прыснула – коньяк играл со мной странные шутки.

Ничего смешного, правда.

Но почему-то все равно смешно, с каким злобным видом она это произнесла.

– Какая у людей жизнь интересная… – Доев салат (порции здесь были крохотные), Инна зевнула, прикрыв рот ладошкой. – Прям санта-барбара. И что же, Алеша вас благословил? Хотя… если бы благословил, вы бы не ныкались по таким злачным местам, как это. Бедняжки.

Переглянувшись, мы с Антоном разлили себе остатки коньяка, чокнулись и выпили.

– Вообще-то, – язык у меня малость заплетался, – Инна имеет полное право говорить тебе любые гадости, Антон, а ты должен почтительно слушать.

– Правда? – заинтересовался он.

– Ты бросил женщину в ресторане! Ужас-ужас. Не поступай так больше.

– Никогда.

Инна покосилась на нас с отвращением.

– У меня от вас изжога, – неделикатно сказала она.

– И правда, пора спать. – Я не стала спорить.

О том, чем грозит Антону эта дурацкая встреча, я задумалась только на следующий день.

Вряд ли Инна, теряя тапки, помчится к Алеше с докладом. Кажется, Антон для нее остался в прошлом, что неудивительно. Она была яркой умной женщиной, с чего бы ей долго сохнуть по тому, кто так бесцеремонно с ней расстался?

Но город у нас маленький, слово здесь, слово там, готов скандал.

Близился полдень, но мы с Антоном все никак не могли до конца проснуться. Хорошо было бы встать, принять душ и отправиться на поиски какой-нибудь милой кофейни для завтрака, но двигаться не хотелось категорически.

Здесь, в этом дешевом номере, на кровати, которую скоро займет кто-то другой, было удивительно хорошо. Утро смыло ночные безумства, и мир казался чистым, новорожденным.

– Ты можешь делать все, что хочешь, – пробормотала я, перебирая его короткие жесткие волосы. – Говорить с Алешей или не говорить с Алешей. Все равно. Поступай, как тебе будет лучше.

– А тебе?

– Мне хорошо, когда тебе хорошо.

Он запрокинул голову, чтобы посмотреть на меня. По-утреннему небритый, все еще затуманенный ото сна.

– Ты убиваешь меня, – шепнул еле-еле, – как будто стреляешь в упор.

Ну здрасьте.

Следующие несколько дней мы виделись так часто, что у меня почти не было времени сесть и как следует подумать об Антоне. Но я все равно постоянно думала о нем, копаясь в огороде, или принимая клиентов, или даже занимаясь любовью.

Я так мало понимала его, а хотелось понимать больше и лучше. Человек-головоломка, поразивший своей двойственностью с первого взгляда, постепенно складывался в общую картину, как пазлы. Как оказалось, его фальшивая плюшевость не была откровенным притворством, Антон действительно умел быть плюшевым – с племянниками, например. Или со мной. Но была в нем и стальная воля, а главное – полная и абсолютная ответственность за собственные решения. Он не спешил делиться своими переживаниями и метаниями, замыкал их внутри себя, не позволяя мне заглянуть за эту ширму целую весну нашего адюльтера.

Замкнутый, отстраненный, он предпочитал сторониться людей, помогал брату и его женам, но делал это так холодно и небрежно, что не вызывал никакой ответной благодарности. Да она и не была ему, по сути, нужна. Он отдавал долги даже не Алеше, а самому себе. Любил ли он брата? Безусловно, но одновременно и тяготился большим хлопотным семейством.

Помню, тогда я часто задавалась вопросом: что сложнее – молчать о своих желаниях или кричать о них во весь голос?

Алеша позвонил примерно через четыре дня, самым несчастным голосом сообщив, что из-за меня не может жить в собственной квартире, а вынужден скитаться по чужим углам.

– Как это? – не поняла я.

Первая клиентка должна была прийти через полчаса, в ожидании я поливала грядки, шланг так и норовил вывернуться, чтобы намочить меня, а не землю.

– Повсюду твои вещи, – объяснил Алеша и душераздирающе вздохнул, – это заставляет меня все время вспоминать тебя. Так грустно.

– Хорошо, как-нибудь заеду и все заберу, – пообещала я.

– А можешь сегодня?

Наверняка ему просто хотелось, чтобы кто-то прибрался в квартире и приготовил еду. Тот, кто просит развода первым, навсегда остается злодеем, поэтому я была согласна и приехать, и даже убраться, если понадобится.

– Сегодня так сегодня, – отозвалась я покорно. – Ближе к вечеру, ладно? У меня последняя запись на четыре.

– До вечера как-нибудь потерплю, – загробным голосом простенал Алеша.

И мне снова стало пронзительно жалко его, бедняжку.

Как ни странно, в квартире было чисто и пахло свежими булочками.

Ого! Алеша успел завести новую женщину, которая приняла на себя заботу о нем, или привлек к волонтерству кого-то проверенного?

– Тоха прислал какую-то тетку, – небрежно сообщил Алеша, красиво лежа на диване. – Бегала тут с тряпками, путалась под ногами…

Ой, кажется, я увлеклась, проводя пальцами по всем поверхностям. Сама себе напомнила сварливую свекровь, припершуюся к невестке с проверкой.

Торопливо спрятав руки в карманах платья, спросила виновато:

– Как ты?

– Отвратительно. – На меня Алеша не смотрел.

Он, конечно, придуривался, но была в нем и непривычная напряженность, которая прорывалась даже сквозь актерский драматизм.

– Но ты же собирался на море…

По моим прикидкам, чтобы собрать все свои вещи, мне должно было хватить одной спортивной сумки. Печальный итог короткого брака.

В крохотной спальне был только один шкаф, а в нем – несколько моих платьев, два свитера, джинсы и кое-какое белье. Крем для рук на прикроватном столике. Возможно, я подсознательно всегда стремилась занять в этой квартире как можно меньше места?

– На море! – Алеша повысил голос, чтобы его хорошо было слышно из зала. – С Лизой! Ты мне скажи – какой в этом смысл?

Я прошла мимо него в ванную.

Халат. Косметичка.

– Мы будем выяснять, кто прав, кто виноват, вот чем мы будем заниматься на море!

– Ну тебя же никто не заставляет лететь, – пробормотала я, задумчиво вертя в руках флакон духов.

На донышке осталось совсем чуть-чуть. Выбросить? Забрать?

– Я бы с куда большим удовольствием полетел с тобой. – Алешин голос прозвучал так близко, что я торопливо вскинула взгляд и увидела его отражение в зеркале.

Он стоял в дверях.

Никогда у меня не было приступов клаустрофобии, а тут случился. Ванная комната, вернее, совмещенный санузел был таким крохотным! Я будто оказалась запертой здесь.

Откуда эта внезапная паника?

– Алеша, – проговорила я как можно спокойнее, – ну какое еще море, мы с тобой разводимся.

– Из-за Тохи, да? – тихо спросил он. – И давно ты с ним спишь?

У вас когда-нибудь случались приступы удушья? Это когда воздуха не хватает, а в глазах стремительно темнеет.

Флакон со звоном упал в раковину, когда я уцепилась за ее края обеими руками.

– Что? – хрипло повторила, изо всех сил стараясь удержать себя на ногах.

Я тянула время, конечно. Потому что мысли испуганными мышами прыснули в разные стороны.

Это Антон должен был (ну или не должен, кто его знает) обсуждать такое с братом! Это их отношения, для меня этот брак давно закончился! Я могла выйти из этой квартиры и никогда больше не видеть Алешу! А вот Антону как-то придется налаживать с ним отношения.

– Не валяй дурака, – так же тихо сказал Алеша, и я запоздало сообразила: да он в бешенстве! Он едва-едва сохраняет остатки самообладания или – что куда более вероятно – делает вид, что сохраняет. Он же артист! Он же умеет!

Добродушные люди, которые терпеть не могут ссор, в ярости страшны. Им срывает крышу стремительно и напрочь.

Я собиралась никогда не признаваться. Стоять насмерть. Отрицать до абсурда.

Но прямо сейчас я молчала, глядя в побелевшие, полные боли и злости глаза Алеши в зеркальном отражении.

Какой ответ будет хуже для Антона? А какой лучше? Почему у меня нет времени – ни подумать, ни посоветоваться, ни раскинуть карты? Почему так страшно? Почему я понятия не имею, что делать? Почему должна принимать решения не только за себя, но и за Антона? Почему нет кнопки «сохраниться»?

– Так когда это началось? – повторил вопрос Алеша и шагнул вперед, окончательно напугав меня.

Так мало места. Так много гнева.

Глава 31

– Дай мне пройти, – голос был чужим, незнакомым, – выпусти меня. Алеша, пожалуйста.

До него все никак не доходило. Он стоял, кажется, не видя и не слыша меня толком.

– Алеша, мне страшно.

Моя паника наконец докатилась до него – он побагровел, задохнулся, стиснул косяк.

– Что?! Что ты себе надумала?

– У тебя глаза белые! – крикнула я почти в истерике.

Алеша медленно, будто не веря в происходящее, отступил назад, и я бросилась из ванной к выходу. Обувь? Плевать на нее.

С замком никак не получалось справиться.

– Что ты себе вообразила, Слава, – загремело за моей спиной. – Как ты могла… Да я никогда… даже на сцене… – он говорил все тише и тише, пока не замолчал совсем.

Оглянувшись, я увидела, что он сидит на диване, его плечи мелко дрожали.

Сердце стиснуло жалостью, горечью, совестью.

Вернувшись в гостиную, я опустилась на пол в нескольких метрах от него.

– Алеша…

– Я-то думал, что больнее мне ты уже не сделаешь.

От разбитости его интонаций я невольно всхлипнула.

– Прости. Кажется, это была паническая атака.

– Паническая атака? – Алеша поднял голову, глядя на меня. Радужка вернула свой голубой цвет, но теперь в его глазах стояли крупные слезы. – Значит, все это правда?

А он что, не знал наверняка? Что ему рассказали, кто это сделал?

Я молчала, не желая ляпнуть лишнего.

Антон наверняка уже решил, что делать, знал, как объясниться.

Но объясняться пришлось мне.

Двигаться вслепую, памятуя о старом добром принципе «не навреди».

– Почему именно Тоха, Слав? Я мог бы, наверное, понять обычную измену. Ты девочка молодая, красивая, живая… Это было бы мерзко, но я пережил бы. Пережил же я Римму… Но Тоха? За что ты меня так ненавидишь? Я был настолько ужасным мужем?

– При чем тут ты? – Его слова так сильно жалили, что я бесконтрольно теряла остатки разума.

– При чем тут я? – вскинулся он. – А разве Тоха был не для того, чтобы меня наказать?

У вас бывал этот дурацкий момент истины? Стрелка вправо, стрелка влево. Тик-так. Твоя жизнь меняет ритм.

Отказаться от Антона прямо сейчас?

Утешить Алешу прямо сейчас? Заверить, что именно он – главный герой?

Но я не могла.

Для меня он был второстепенным персонажем. Если подумать, давно уже, возможно, со дня свадьбы.

– Алеша, – промямлила я, – это не имеет к тебе никакого отношения.

– Ну коне-е-ечно. – Его губы скривились. Отвращение. Презрение. Недоверие. – Можно подумать, если бы Тоха не был моим братом, ты бы хоть когда-нибудь к нему полезла. Мрачный гробовщик с деньгами, но не миллионер же. В нем нет ничего, что могло привлечь тебя. Нет, моя дорогая, это только мне назло. Но никак не могу понять, что я тебе сделал. Не изменял, не обижал, соглашался жить так, как ты хотела.

– Однако тебе ничто не мешает растить детей на деньги мрачного гробовщика, – оскорбилась я, цепляясь за обиду как за спасательный круг.

Лишь бы не слышать это печальное «за что ты так со мной?». Я никогда особо не задумывалась о чувствах мужа, гоняясь за Антоном, как за синей птицей.

– Тоха придурок, подлый, подлый, – бормотал Алеша, не реагируя на меня. – Красивая женщина предлагает себя… к тому же комплексы… Подростковая влюбленность в мою жену… реванш… закрыл гештальт, поганец. Убирайся, Слава, – вдруг велел он, снова закрывая лицо руками. – Если решишь все же рассказать, зачем ты это сделала, напиши. Не хочу больше тебя видеть. – Я встала с пола, забрала сумку из ванной. – Когда ты начала спать с ним? – грубо спросил Алеша. – Когда я попал в больницу?

Почти угадал – именно тогда я влюбилась в Антона в первый раз.

Ничего не ответив, я кое-как нацепила кеды, сминая пятки, вышла в подъезд, тихо закрыв за собой дверь.

Села на ступеньку, пытаясь натянуть обувь нормально, завязать шнурки. Пальцы дрожали. Потом затрясло уже меня всю.

Бедный, бедный Алеша.

Бедный мой Антон.

Вдруг испугавшись, что бывший муж выскочит из квартиры – побежит за водкой, например, – я взвилась на ноги и слепо понеслась вниз, пару раз чувствительно приложившись бедром о перила. Сумка оттягивала плечо.

На улице замедлилась, только когда свернула к остановке. Брела, разглядывая асфальт. Пульс колотился, как ненормальный. Телефон выпадал из рук.

– Антон…

– Что случилось? – быстро спросил он. – Ревешь?

– Не реву. Я заезжала к Алеше, ему кто-то что-то рассказал о нас. Не знаю кто и не знаю что. Но он в бешенстве и совершенно раздавлен.

– Где ты сейчас? – Удивительно, насколько Антон становился тихим и спокойным в напряженные моменты.

– На остановке.

Он помолчал, потом спросил бесцветно:

– Почему ты поехала одна? И к отцу тоже в одиночку рванула.

– А с кем мне надо было ехать? – не поняла я, все еще прокручивая в голове произошедшее. – Прости, приехал автобус, перезвоню.

К счастью, людей было мало, и мне удалось пристроиться на сиденье возле окна. Прислонившись виском к стеклу, закрыла глаза, стараясь удержать слезы.

И ведь даже некого винить.

Автомобиль Антона стоял в кармане возле конечной остановки. Я едва не прошла мимо, но сумка на плече вдруг стала невесомой, а потом и вовсе куда-то исчезла. Оглянувшись, я увидела, как Антон закидывает ее на заднее сиденье.

– Ой, – удивилась я, – думала, ты к Алеше помчишься.

– Ну вот еще, соваться под горячую руку. Я отправил к нему Римму, у нее крепкая нервная система.

– Это она все рассказала?

– Понятия не имею, не спрашивал. Да и какая, собственно, разница. – Он оценивающе посмотрел на меня, подумал и вдруг обнял прямо на улице.

Я машинально дернулась, потом сообразила: теперь-то уж что.

И с облегчением растеклась в его руках.

Для справки: мрачные гробовщики умеют обнимать женщину так, что жить сразу становится проще.

– Завтра заеду к Лехе, – по дороге сообщил Антон, – не переживай слишком сильно. А то на тебя смотреть больно, дрожишь, как побитая собака.

Сравнение было так себе. Я немедленно велела себе собраться.

Тяжелый автомобиль полз по узкой дороге. На этот раз Антон не подбирался к моему дому огородами, а собирался зайти с главного входа. Я представила, как объясняю соседке тете Наде, что махнула не глядя одного брата на другого, того, кто помоложе, и нервно хихикнула. А что скажу Гамлету Ивановичу? Да вся деревня будет еще долго зубоскалить над моей личной жизнью. Хорошо, что братьев только двое, а было бы их семеро? Это ж никаких нервов не хватит.

– Ты не против, если я оставлю у тебя кое-какие вещи? – буднично спросил Антон. – Надоело на работе переодеваться.

– Угу… А?

Если подумать, мы гораздо чаще ночевали в моем доме, чем в его квартире – от меня Антону было ближе добираться до работы. Казалось, его нисколько не смущали скрипучие половицы, лай соседских собак и предрассветная петушиная перекличка. Даже полутораспальная кровать вместо широкой Антоновской двушки не мешала крепко спать. Конечно, в лихорадке любовной горячки рай и шалаш не сильно отличаются друг от друга, но когда-нибудь наше постоянное возбуждение схлынет.

Ну тогда и будем думать, как жить дальше.

– Располагайся, как тебе удобнее.

Автомобиль гордо остановился прямо перед домом. Как пить дать, если он останется здесь на ночь – а он останется, – то утро у меня начнется не с кофе, а с визита тети Нади. Возможно, она даже позвонит моей матери, которая, между прочим, даже не поинтересовалась, нашла ли я отца.

Антон забрал из салона мою сумку и – тут я вытаращила глаза – внушительный чемодан из багажника.

– Второй месяц с собой вожу. – Он опасливо покосился на меня, самоиронично и несколько криво усмехнувшись.

Я зазвенела ключами, открывая калитку. Выглядит как декларация о намерениях. Должна ли я спросить что-нибудь, или это будет слишком навязчиво? Как будто я требую гарантий.

Антон похлопал рукой по забору.

– Поменять бы, да? – задумался.

От такой хозяйственности я даже выронила ключи.

– Обалдел совсем? – жалобно протянула я. – Иди вон на кладбище своем заборы меняй.

– Кладбище не мое, а муниципальное, – возразил он, поднял ключи и потащил барахло к крыльцу.

Я шла за ним и ругала себя за то, что давно забросила практику вытаскивать по утрам карту дня. Была бы хоть предупреждена об уготованных мне испытаниях.

В дом заходить не стала. Прошлась по участку, разглядывая розовые кусты. Они хорошо пережили зиму и пошли в бурный рост, скоро появятся первые бутоны.

Какими бы жестокими ни были холода, времена, жизнь всегда берет свое. Алеша оправится после ран, которые я ему нанесла, а у меня однажды исчезнет противное ноющее чувство в груди. Вот бы провалиться сквозь землю.

Подошел Антон, обнял меня сзади. Уже так привычно уткнулся подбородком в ямочку на плече.

Здорово, наверное, уметь загонять внутрь все чувства и не выпускать их наружу. Возможно, однажды я тоже этому научусь.

Сейчас мне оставалось только изображать невозмутимость и не жаловаться на мучительный стыд. Потому что, как бы я ни страдала, Антону в сто раз хуже.

– Хочешь, сыграем в карты на раздевание? – предложила преувеличенно бодро.

Он тихонько засмеялся.

– В баню хочу. Пропариться, пропотеть, смыть с себя все.

Это было хорошей мыслью, и я встрепенулась.

– Пойду затоплю.

– Я сам.

Серьезно?

Заинтересовавшись, я таскалась за ним по пятам, наблюдая, как он готовит растопку, носит дрова из сарая, заливает воду в котел.

Антон щедро залил полы и полки водой из шланга, надраил старое дерево, пока я сидела в предбаннике, подглядывая через распахнутую дверь за его бурной деятельностью.

Вот уж не думала когда-нибудь увидеть этого человека с тряпкой в руках. У него ведь клининговая фея есть.

– А бабушка говорила, – протянула я ехидно, – что если на сердце беспокойно, то очень помогает прополка грядок.

Он не дрогнул.

– Так и будешь хвостиком за мной ходить?

– Нельзя?

– Не скучно?

– С ума сошел? Я могу вечно смотреть, как ты шелудишься по моему дому.

– Что, прости, я делаю? – фыркнул Антон.

– Ты три-три, не отвлекайся.

Баня получилась что надо: жарко протопленная, влажная, наполненная запахом березы.

С моей точки зрения, Антон орудовал вениками чересчур осторожно, бабушка так со мной не церемонилась. Зато я от переизбытка чувств, кажется, перестаралась. По крайней мере Антон оценил мой талант парильщика как «чуть дух не вышибла».

Вы тоже думаете, что это не было комплиментом?

Но вот вам совет от Мирославы, которая пожила и многое навертихвостила: хорошая баня заменяет пять сеансов психолога. Ну или как минимум три.

Это сравнение напомнило мне кое о чем.

– Давно хотела спросить. – Мы пили липовый чай на кухне, остывали, обсыхали. – Когда и зачем ты начал ходить к психологу?

– После третьего Лехиного развода. Я и сам тогда не понял, как оказалось, что алименты за Арину – моя ответственность. Ладно, Олег, он ведь рос у меня на руках, но Лиза… была невыносимой. Я был готов на все, чтобы она перестала трепать мне нервы. Но в то же время так злился, что у меня даже мигрени начались. Мне нужно было на кого-то вывалить все свои эмоции, и я не смог придумать никого, кроме психолога.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я тут же. – Голова не болит?

Он едва-едва щелкнул меня по носу, тут же подул и тотчас поцеловал.

– Мирослава, я знал, что однажды придется объясняться с Лехой… примерно с того дня, как ты села на поезд и укатила в Москву.

– О, – изумилась я, – почему именно с тогда?

– Ты не представляешь, как сильно я тебе завидовал. Никогда не был способен на такие внезапные решения. Плюнуть на всех, уехать черт знает куда… И еще понял, что в итоге ты все равно поступишь так, как тебе хочется. А хотела ты – меня.

– Хах! – из меня сам собой вылетел смешок-выдох.

Женщина поскромнее сейчас смутилась бы, но я почувствовала гордость. Называйте меня Мирославой-завоевательницей.

Выпутавшись из простыни, я голышом вскарабкалась на табуреточку и приняла торжественную позу. Ну, как мне казалось.

– И что это? – с интересом спросил Антон, блестя глазами.

– Памятник самой себе, не видишь, что ли?

Засмеявшись, он подхватил меня под колени и пересадил на стол.

– Не сметь лапать монумент! Не сметь иметь монумент на кухонном столе!

Я смеялась и выкручивалась из его объятий, чтобы потом тут же прижаться плотнее, обхватить руками и ногами, ощутить его тяжесть на себе.

Может, я и была мерзкой распутницей, рассорившей двух братьев, но ведь это того стоило?

Глава 32

Утром Антон ушел на работу, а я все никак не могла проснуться, ворочалась с боку на бок. Первая клиентка намечалась к обеду, и можно было себе позволить немного побездельничать, да только опять так тошно стало, просто невыносимо.

Измучившись от нахлынувших переживаний – без Антона не было нужды притворяться сильной и веселой, я все-таки написала богической Римме, спросив, как там Алеша.

Потом с трудом встала, ощущая себя разбитой и уставшей.

Наполовину разобранный чемодан так и стоял в углу спальни. Я присела перед ним и откинула крышку.

Ворох футболок, носков и трусов. Несколько джемперов. Рубашки. Галстуки.

Вообще-то я хотела все это разложить-развесить, но вдруг всхлипнула, набрала целую охапку пахнущего стиральным порошком и кондиционером барахла и рухнула с ним на кровать, уткнувшись носом в мягкий пуловер.

Вы бы отвернулись сейчас – ни к чему смотреть на потерянную женщину, плачущую в мужские шмотки. Это довольно жалкое зрелище.

Зазвонил телефон.

– Как Алеша? – яростно спросила Римма. – И ты еще смеешь спрашивать! Такой позор на весь город!

– При чем тут город? – Я растерялась.

– Ты серьезно не знаешь? Как такое может быть? Я пришлю тебе ссылку.

Ссылку? Какую еще ссылку?

Похолодев, я рывком села, откинула волосы с лица и с наползающим ужасом кликнула по сообщению.

Это была страничка театра в соцсетях – обсуждение Алешиного спектакля. Я пролистала вниз, торопливо пробегая взглядом по восторженным отзывам, и увидела наконец.

«В последнее время исполнитель вялый и неубедительный, фальшь чувствуется в каждом слове, каждом жесте. Впрочем, неудивительно, что он не в форме, учитывая, что молодая жена внаглую ходит налево», – написал некий пользователь по имени Ваня Иванов.

И прикрепил фото. Оно было не слишком хорошего качества, но я разглядела: мы с Антоном целовались на фоне огромного панорамного окна.

Театр в торговом центре. Премьера. Межлестничье. Тусклое освещение.

Снято было сбоку и сверху, лица было видно плохо, но Алеше не составило бы труда узнать жену и брата, а также сообразить, когда именно был сделан снимок.

В вечер его триумфа.

Ниже в комментах разверзся ад. Преданные поклонники Алеши сыпали проклятиями в мой адрес, кто-то ехидно писал о том, что нечего старикам жениться на молодых шалавах, кто-то искренне жалел любимого артиста, кто-то требовал удалить ветку обсуждений, кто-то обещал в качестве поддержки купить билеты на все спектакли, кто-то шутил о распущенных нравах бомонда.

Телефон зазвонил снова.

– Теперь довольна? – ядовито спросила богическая Римма. – Ты не только разрушила Алеше жизнь, но и превратила его во всеобщее посмешище. Ты представляешь, сколько слухов, сплетен и насмешек теперь в театре? А его поклонники? А репутация?

– Откуда? – только и смогла прошептать я непослушными губами.

– Кто-то из театральных. У Алеши полно завистников, а тут и премьера на носу, и третий спектакль под него собирались ставить… Не все обрадовались, когда к нам перешел такой известный и талантливый артист. Все творческие коллективы – это клубок змей, – завершила она с ненавистью.

– Что теперь? Ну, с театром…

– Пока мне удалось добиться трех недель отпуска для Алеши, но это все очень сложно. У нас замкнутая экосистема: если кто-то выпадает из обоймы, надо искать замену, менять репертуар, все летит к чертям, у всех куча проблем… Мне действительно интересно, как ты собираешься жить дальше, – вдруг перебила сама себя Римма с безжалостностью тигрицы, защищающей детеныша. – Сможешь смотреть на себя в зеркало без омерзения?

– Мне жаль, – только и смогла выдохнуть я и повесила трубку.

Отправила Антону ссылку и снова упала на кровать, сглатывая редкие слезы.

Даже на то, чтобы как следует прореветься, у меня не было права.

Антон ответил через несколько минут: «Это же официальная страница театра. Какого черта они до сих пор не удалили обсуждения, у них есть права администрирования. Кстати, ты помнишь, что вечером я поеду к Лехе? Не теряй меня».

Иногда он бывал таким черствым!

Ничего не ответив, я снова зарылась лицом в его пуловер.

* * *

Повешенный. Смерть. Страшный суд.

Клиентка взглянула на карты и перепугалась.

– Все очень плохо?

– Ничего плохого, – возразила я безжизненно.

– А выглядит так себе, – не поверила она.

– Ваша жизнь выходит из режима ожидания. Смерть – это окончание важного жизненного этапа, но и начало нового тоже. Вас ждут великие перемены, перемены закономерные, давно ожидаемые. И пусть порой довольно болезненные, но это определенно движение вперед. Примите все без сожалений. В Таро вообще нет плохих и хороших карт, – добавила я, видя, что она все еще напугана. – Случаются предупреждения о непростых периодах, но разве это не то, что мы называем жизненным опытом?

Клиентка неуверенно улыбнулась.

Я опустила глаза, разглядывая карту, на которой архангел трубил в трубу Судного дня.

Все – лишь опыт, Мирослава, а не конец света.

Кто бы еще верил этим гадалкам.

Ближе к восьми часам вечера Антон написал, что останется ночевать в городе.

Я как раз разглядывала пузырек с пустырником, размышляя, поможет ли он мне от желания выть на луну или мне понадобится что-то более действенное вроде серебряных пуль.

Прочитав сообщение, я все-таки тяпнула пустырника, покружила по дому. Вы когда-нибудь видели диких лис в зоопарке? Помните, как они мечутся по клетке, не находя себе места? Тогда вам несложно представить мою хаотичную беготню.

Антон возненавидит меня – рано или поздно, так или иначе. Никто не сможет любить женщину, с которой будут связаны постыдные воспоминания. Все нежное, трепетное, страстное окажется погребенным под бесконечным чувством вины.

Перед поломанным Алешей.

Но даже если и так, пусть это случится не сегодня. Если я останусь одна в этом доме на всю ночь, то с утра вы обнаружите спятившую, седую как лунь старуху.

Решившись, я лихорадочно вызвала такси и как была – в халате и домашних тапочках – отправилась к Антону на квартиру.

У меня давно были ключи, так же, как и у него от моего дома.

Я несколько раз позвонила по дороге, но мне никто не ответил.

О чем они разговаривают с Алешей? Получается ли у них вообще разговаривать? Получится ли хоть когда-нибудь?

То, что Антон решил ночевать в городе, это ведь хороший знак?

Значит, беседа затянулась настолько, что ему проще остаться у себя, чем тащиться в такую даль.

Я просто спокойно подожду его.

Так ведь можно сделать?

В квартире было темно. Замерев на пороге, я позвонила еще раз – телефон тихо завибрировал, подсветившись на столе кухни-гостиной.

Антон дома?

Я миновала коридор и медленно толкнула дверь спальни.

В неясных огнях уличного света Антон казался неподвижным манекеном. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Рядом стояла бутылка, тоскливо пахло коньяком.

Я вдруг оробела.

– Извини, – пролепетала испуганно. – Ты хотел побыть один, а я ворвалась. Прости, я немедленно…

– Мирослава, – тихо позвал он, повернув ко мне голову. Лица не было видно, но мне хватило и голоса: усталого, несчастного. – Ты можешь остаться?

Упав перед ним на колени, обхватила руками его голову, прижимая к груди. Укачивала, что-то бормотала, гладила и целовала.

Один нервный срыв на двоих. Бывает.

Пробуждение наступило с головной болью, а я ведь даже не пила. Зато много плакала.

Мне понадобилась минута, чтобы сообразить, где я и что я.

За стеной с кем-то разговаривал Антон.

Часы показывали семь тридцать утра. С кем можно трындеть в такую рань?

Поправив халат и кое-как пригладив волосы, я осторожно выглянула из спальни.

Антон жарил яичницу и болтал по телефону, зажав трубку плечом.

– Только нормальное помещение… в центре. Стоянка, да…

– Доброе утро? – неубедительно предположила я.

Он сбросил звонок, оглянулся, улыбнулся.

– Кофе?

Ой-ей. Вечером в потемках не было видно, зато сейчас полюбуйтесь только: губа разбита, под глазом фингал. Кажется, братская встреча удалась на славу.

– Кофе, – согласилась я. – У тебя молоко хоть есть?

– Сгущенка сойдет?

– О да.

Антон поставил передо мной тарелку с завтраком, перегнулся, аккуратно коснулся губами моих губ. Он уже успел принять душ, выглядел бодрым, свежим и энергичным. За одну злосчастную ночь умудрился восстать из пепла.

– Ты заметила, что примчалась ко мне в халате? – спросил он весело.

– Только в такси и поняла.

– Так сильно соскучилась?

– Просто отвыкла спать одна.

– Это хорошо. – Он улыбнулся шире, поморщился от боли в губе, но продолжил улыбаться. – Это очень хорошо.

– Ты меня пугаешь, – сообщила я озадаченно.

Антон еще немного посновал по кухне, досервировывая стол, потом сел напротив. Уставился на меня, блестя глазами.

– Ну что? – поторопила его. – Чему мы так радуемся, можно узнать? Кажется, Алеша спустил тебя с лестницы.

– Еще как спустил. Но это совершенно неважно. Я покупаю им с Риммой театр.

– А? – рот распахнулся варежкой. – Как это?

– Выкуплю помещение, сделаю ремонт, оплачу оборудование. Римма уже села рисовать смету, она женщина расчетливая, хладнокровная. Леха-то точно не приспособлен к административной деятельности, поэтому я и привлекаю его первую жену как совладельца.

– Но это, наверное, дорого – вдруг взять и ни с того ни с сего стать Карабасом-Барабасом?

– Скорее всего. Я выставил на продажу эту квартиру. Да все равно не хватит. – Он на мгновение задумался, потом дернул плечом и принялся за еду. – Влезу в кредиты, не впервые же.

– Подожди, – взмолилась я, не успевая за ним.

– Что? Я все равно собирался переезжать к тебе. Примешь меня нищего и бездомного, Мирослава?

– Ты собираешься переехать ко мне? Насовсем? Навсегда? Со всеми вещами? – переспросила я, чувствуя головокружение.

– Не хочешь? – Он растерялся. – Ах да, сгущенка же! Подожди минутку.

Вскочил, захлопал дверцами шкафчиков, нашел нужный пакет, обернулся.

Я положила вилку, обошла стол и отобрала у него сгущенку, не глядя, швырнула куда-то в сторону.

Антон следил за мной настороженно, не в состоянии понять реакции.

Кажется, он был готов ко всему. К сердцу прижмет, к черту пошлет, плюнет, поцелует… Ну вы понимаете, да?

Что-то нашло на меня – темное, яростное, жадное. Ухватив в кулак его футболку, притянула Антона к себе, лицом к лицу. Синяк под глазом наливался фиолетовым.

– Если посмеешь передумать, – хрипло пригрозила я, – если только посмеешь не переехать!..

Он выдохнул с облегчением. Прижал мою голову к своему плечу, и я дышала его запахом, дышала, дышала… В груди медленно раскручивались узлы, которые вот уже несколько дней причиняли тянущую боль.

– Ну вот и договорились. – Антон за руку вернул меня за стол, поцеловал в макушку. – Завтракай спокойно. Мы же вчера не ужинали, у меня желудок к спине прилип. Правда, – он вздохнул, – может, не от голода, а от страха, вдруг ты меня не пустишь.

Я показала ему кулак – кто не пустит? Что за разговоры такие?

– Но, Тош, – теперь, когда стало понятно, что Антон никуда от меня не денется, способность мыслить неохотно восстанавливалась, – ты думаешь, Алеша примет этот театр?

– Не сразу, – что-то прикидывая в голове, ответил он. – Через некоторое время. Ему просто деваться некуда – из русской драмы он вырос, а в экспериментальном театре не прижился. Директор ведь видел всю эту грязь в комментах, видел и ничего не удалял, пока я ему судом не пригрозил. Других вариантов в этом городе для Лехи нет.

– Зачем они вообще его взяли?

– Главреж давно на Леху глаз положил, да и Римма настаивала. А вот остальной гадюшник… Плевать на них. Режиссера Римма с собой утащит, остальных Леха сам подберет – сколько актерских курсов он провел? Сколотят новый молодой коллектив. Денег эта затея, конечно, не принесет, искусство вообще не про деньги, но зато все будут при деле.

– Он тебя все равно не простит.

– Ну разумеется. Впрочем, я далек от идеи христианского раскаяния, а вот идея с покупкой индульгенции кажется мне весьма здравой. – Антон ухмыльнулся.

Он был человеком действия.

В любой непонятной ситуации ему нужен был четкий план и поэтапное его исполнение.

Страдания ради страданий не казались ему привлекательным времяпровождением.

– У меня есть просьба, – сказал Антон, подбирая сгущенку.

– Угу. Наверное, пришла пора убрать бабушкины вещи. Тебе понадобится место.

Перемены. Перемены.

Необратимые.

Долгожданные? Вовсе нежданные?

– Это как хочешь. – Вернувшись за стол, он протянул руку, поймал мою левую ладонь. – Ты не могла бы взять меня с собой, когда поедешь к отцу в следующий раз? Не оставайся одна в такие важные моменты.

– А я поеду?

– А разве нет? Все равно ведь не утерпишь.

– Возможно, но пока мне не до этого.

– С чего бы? И чем таким неотложным ты занята? Угрызениями совести? А смысл?

– Разве люди, – я помялась, – не должны терзаться после того, как совершили что-то ужасное? Разве не это признак морали?

– Посмотри на происходящее с другой стороны, – предложил Антон с улыбкой. – Если бы мы с тобой не были такими похотливыми мерзавцами, хрен бы Леха получил собственный театр. Кроме того, мы создали ему такую рекламу, что количество подписчиков его личной страницы увеличилось втрое.

– Тебя послушать, так он нас еще и благодарить должен. – Я усмехнулась.

Яичница показалась необыкновенно вкусной, а кофе со сгущенкой и вовсе волшебным.

– Это вряд ли. Но Леха великодушно снизойдет до театра, точно тебе говорю. Все наладится, Мирослава, – заверил он меня.

А я взяла и поверила.

Глава 33

Моя кожа выглядела гораздо более темной, чем у Антона, и этот контраст завораживал. Как и мои длинные черные волосы, струившиеся по его плечам и телу, и мелкое дробное дыхание, и длинная царапина от шеи до груди… простите, я не специально.

Он был полностью в моих руках – теплый, отзывчивый, нежный. Антон занимался любовью вдумчиво и основательно, и его серьезность меня заводила отдельно.

Вы чувствовали себя когда-нибудь самым важным человеком во Вселенной? Повелительницей галактик и мирозданий, королевой созвездий и… разнузданной куртизанкой к тому же. Не знаете, бывают повелительницы-куртизанки? Не суть, я стану первой.

Где-то звонил телефон, на него никто не обращал внимания.

Из открытых окон доносились голоса соседок, громко обсуждающих в проулке огурцы.

Все эти обыденные звуки, привычные запахи, наивные цветочки на наволочке, скомканные простыни под коленями плотно переплетались с ощущением обжигающей новизны. Да привыкну ли я хоть когда-нибудь к Антону – внутри этого дома, внутри меня самой?

Кожа горела огнем, губы горели огнем – слишком много прикосновений, но остановиться не было никакой возможности. Плавность ритму задавала гипнотическая медитативность, размеренная необратимость – даже случись сейчас апокалипсис, вряд ли он мог бы на что-то повлиять.

В таком положении – сверху – я предоставляла полный доступ к своему телу, чем Антон охотно пользовался. Я уже не понимала, где его руки и что именно они со мной вытворяют, удовольствие накатывало волнами на самой границе чувствительности, и нужно было еще совсем немного, чуть-чуть…

О-о-ох.

Распластавшись по Антону, я не спешила выпускать его из себя.

Отяжелев и обессилев, просто хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Антон не противился ни моему весу, ни тому, что наша кожа слиплась от пота. Просто перебирал мои волосы, поглаживая другой ладонью по спине.

– Знаешь, – спустя довольно продолжительное время пробормотала я хрипло – голос сорвался еще ночью, – мне надо перестать относиться к тебе как к трофею, который я заполучила, сразив целую орду соперников. Будь моя воля, я бы на тебя штамп поставила «мое» и посадила бы у твоих ног цепного пса, который рычал бы на каждую тетку, которая захотела бы приблизиться.

Он засмеялся.

– Все повелительницы-куртизанки такие ревнивые?

Я что, вслух это сказала?

Но даже на то, чтобы смутиться, меня не хватило. Только прикусила зубами плечо Антона – чуть-чуть, осторожно, а то подумаете, что я совсем уж озверела.

– Ты первая женщина в мире, которая относится ко мне как к трофею, – едва ли не хвастливо проговорил Антон. – И полагаю, что единственная.

– Очень на это надеюсь.

Скатившись с него, я упала на спину и посмотрела на потолок. Белый.

– Это был десертный секс, – сообщила глубокомысленно.

– А?

– Ну, когда ты уже так объелся, что и вздохнуть не можешь, а все равно хочется тортика.

– Мирослава-а-а, – простонал он.

– Что? Это моя теория классификации секса.

– Боже ты мой.

– Смотри: секс-фастфуд – когда ты слишком голоден, чтобы выбирать еду. Тебе надо что-то съесть немедленно, а то кирдык. Помнишь, как ты примчался с работы и разложил меня прямо на веранде, даже садовые перчатки не дал снять… Я потом специально ходила смотреть, видно ли нас было из-за забора. Повезло, что сирень густая, а то соседи получили бы шок-контент, который не ждали. Еще бывает секс как комплексный обед, ты плавно переходишь от салата к супу, от поцелуев к оральным ласкам… классика. В отличие от секса-фуршета, где ты пробуешь то одно, то другое, всего понемногу, порой весьма странные сочетания вроде креветок и шоколада…

– Ну спасибо тебе, – иронично сказал Антон, – теперь и гамбургера не съесть, чтобы не возбудиться. Не говоря уж о креветках и шоколаде.

У него снова зазвонил телефон – в который раз за воскресное утро.

Антон потянулся через меня, задержался, чтобы поцеловать в живот, достал мобильник и поморщился. Показал мне: бледная Лиза.

Я лежала достаточно близко, чтобы услышать поток ее возмущения.

– Как ты мог отменить поездку на море, Антон, – сердито выговаривала она. – Разве так можно? Пообещал – и не сделал!

– Море придумала Римма, чтобы Леха отошел от развода, – ответил он с привычным ленивым терпением, – вы были просто за компанию. Леха передумал ехать, значит, все отменилось.

– Но Арина уже настроилась, мы купили сарафаны. Как ты можешь так поступать с ребенком!

– Поедете на море в осенние каникулы. Сейчас не до этого. Я сам поговорю с Ариной, она разумная девочка…

– Это свинство с твоей стороны.

– Лиза, со своими деньгами я могу делать все, что мне вздумается.

– И ты решил их грохнуть на тупую затею с театром? С какой стати все достанется Римме? На что нам с Ариной жить, когда эти двое все растратят?..

Антон хмыкнул и сбросил звонок. Отправил Лизу в черный список – в очередной раз.

– Что-то я проголодался… Мирослава?

– Это что же получается, – до меня только сейчас дошло, – теперь Арина будет все время торчать здесь? И по выходным, и на каникулах? Ты же ее любимый дядюшка, она же постоянно живет у тебя.

– И почему у тебя такой напуганный вид? – Он встал с кровати и пошлепал на кухню.

Я поспешила следом. Ну как поспешила…

Со скоростью обтрахавшейся улитки.

– Я же ей совершенно не нравлюсь!

– Ты не нравишься Арине, потому что она не нравится тебе. Это называется взаимностью, крошка.

– Просто я понятия не имею, что делать с чужим ребенком. Не знаю, о чем с ней разговаривать и как себя вести. И как ты ей объяснишь, что сначала я жила с ее отцом, а потом с дядей?

– Брось, – ухмыльнулся он, жуя пирожок, – этот ребенок растет на веб-новеллах, чем мы можем ее удивить? Не переживай так, я подумаю, как вас развести по разные стороны.

Мыслитель нашелся!

Выпив два стакана воды, чтобы не помереть от обезвоживания, я отобрала огрызок пирожка и слопала его.

– Лучше подумай о том, как нас подружить.

– Достаточно будет, если ты не станешь посвящать ее в теорию классификации секса.

– Классная же теория, чего ты.

Антон, улыбаясь, растрепал мои и без того косматые волосы.

– Секс как пирожковый перекус? – задумался он.

Надеюсь, что в шутку. Потому что и без того болели все мышцы, даже там, где они не предусматривались.

– Изыди.

– Кстати, вечером у меня стратегический ужин с Риммой.

– Это еще что такое?

– Она подбила смету и вообще… Поедешь со мной?

У меня на мгновение дар речи пропал.

– Я? К Римме? Чтобы она сожрала меня со всеми потрохами?

– И что? – Антон налил себе холодного молока и взял еще один пирожок. С яйцом и зеленым луком – первым в этом году, особо ядреным. – Так и будешь прятаться до конца жизни?

– Всего неделя прошла после твоего переезда.

– Да плевать.

Я сначала переполошилась, а потом подумала – если Римма считает, что я не смогу без омерзения смотреть на себя в зеркало, то ей-то еще хуже придется.

Ей придется выбирать: принять Антона в компании со мной или отказаться от его денег. Ах, вечная дилемма между золотом и душой. Когда мне еще выпадет полюбоваться на такое?

– Смотри не пожалей, – пригрозила я Антону. – Ты знаешь, когда мне не по себе, я становлюсь странной.

– Пфф.

Хотела ли я предстать перед демонической Риммой в виде несчастной запуганной Мирославы? Ха! Вы что, так плохо меня знаете?

Переворошив все шкафы и устроив дикий беспорядок, я выбрала старенькое, но очень милое белое платье, расшитое голубыми васильками. Две косы. Блестки на губы и веки.

Сама невинность, глазками хлоп-хлоп.

– На детский утренник собралась? – спросил Антон, придерживая для меня дверцу машины.

– А что? Если ко мне прилепился ярлык коварной соблазнительницы, то пристало носить только красное и черное?

– И чулки в сеточку, – поддакнул Антон с энтузиазмом.

– Милый мой, у тебя и так мозоль на члене. Чулок в сеточку ты можешь и вовсе не пережить.

Он покачал головой и аккуратно закрыл дверцу.

– Просто мне вдруг показалось, что я сплю со школьницей, – признался он, опускаясь на водительское сиденье.

– Ой, спасибо-спасибо. – Я польщенно вспыхнула.

Не сказать, что Римма мне обрадовалась. Не буду врать: чего не было – того не было.

Но и в глотку не вцепилась. Лишь молча посторонилась, пропуская нас в свою квартиру без стен. Я вспомнила, как мы когда-то пили здесь шампанское и Римма мне доказывала, что Алеша – не тот человек, который способен восхищаться кем-то, кроме себя.

Что ж, теперь рядом со мной человек, который вообще не способен восхищаться собой. Что это, как не закон кармического маятника?

Если это был ужин, то весьма странный. Из еды на столе присутствовала только сырая курица в миске. Зато – полно бумаг.

– Ой, – Римма с недоумением уставилась на курицу, – совсем про нее забыла.

– Закажу чего-нибудь, – решил Антон.

– Да ну вас! – Я решительно повязала фартук. – Что может быть проще, чем запихать в духовку одну дохлую птицу?

– Детонька, – в голосе Риммы льда было больше, чем в Арктике, – я все-таки не злая мачеха, которая заставляет сиротку чистить котлы и перебирать крупу.

– Совсем вы, театральные примы, оторвались от реальности, – подивилась я, забирая миску и перемещаясь к раковине. – Котлы, крупа… что за странные фантазии! У меня есть теория: женщины с таким удовольствием стали примерять на себя образ злодеек, потому что мысленно представляют себя Анджелиной Джоли в «Малефисенте», а не безобразной старухой с клюкой.

Римма уставилась на меня с таким изумлением, что даже забыла удержать на лице неприязнь.

Антон засмеялся, сказал горделиво:

– У Мирославы полные карманы различных теорий. – И бездумно чмокнул меня в плечо.

Из Риммы вылетело нечто вроде змеиного шипения, но она быстро его погасила.

– Ладно, – пробормотала, решительно усаживаясь спиной ко мне, – ближе к делу. Есть два подходящих нам здания. Первое – купеческий особняк прошлого века, хорошее расположение, уходит по тендеру по низкой цене, из минусов – обязательства по сохранению и реставрации фасада, запрет на вывеску, а также необходимость масштабного ремонта, там до сих пор деревянные перекрытия. Второе – бывший магазин электротехники, стоит вдвое дороже, но он в самом центре. Мне нравятся стеклянные витрины, простор для перформансов, и мы можем забацать такую огромную вывеску, которую только разрешит мэрия.

Антон помолчал, разглядывая фото и документацию.

– Мирослава, что думаешь? – спросил задумчиво.

– Электротехника, – ответила я без заминки, – витрины и все такое. Купеческие особняки классные, но тесные.

– Согласна. – Римма, увлеченная планами, в этот раз шипеть не стала. – Часть стоимости я внесу сама.

– Откуда у вас вообще деньги? – удивился Антон.

– Копила на квартиру Олегу. Ну ничего, поживет еще немного в бабушкиной однушке.

– Уверены?

– Я не собираюсь приходить на правах бедной родственницы, – вспыхнула она. – Мне нужно быть полноправным совладельцем и иметь возможность послать Алешу куда подальше в любой момент. Поэтому, собственно, я и кручусь сейчас как белка в колесе. Например, удалось договориться с салоном отделочных материалов «Монмартр», директор – мой давний поклонник и большой ценитель муз, – насмешка в ее голосе прозвучала вполне ощутимо. – Они сделают нам ремонт в обмен на тематическое оформление фойе в парижском стиле и с их логотипом. Пусть, не жалко. Вчера я ужинала с губернатором…

– Тоже поклонник? – весело уточнил Антон, кажется, изрядно впечатленный.

– Ну не зря же я столько лет прыгаю по сцене, зайчик мой… Мы оформим грант – не бог весть какая сумма, на зарплаты только. Там, конечно, требуется школьная программа, Пушкинская карта, но это пусть у режиссера голова болит. И надо будет привлечь меценатов, кого получится, сколько сможем. Алеша у нас теперь фигура трагическая, овеянная флером несчастной любви… На волне хайпа замутим проект «Возрождение» или типа того. Будем создавать театр в прямом эфире, рассказывать про каждый чих, сделаем подписчиков сообщниками, пусть они будут вовлечены… Ну и бизнес подтянется – где аудитория, там и реклама.

Я давно забыла про курицу, переместившись так, чтобы видеть вдохновленное лицо Риммы. Вот оно как бывает, когда человек вдруг понял, какая у него мечта, а потом ринулся ее исполнять.

– Леха согласится? – спросил Антон.

– Разумеется, – кивнула она без тени сомнений. – Он ведь окажется в центре всеобщего внимания, станет главным героем. Для Алеши это как валерьянка для кота. Основная проблема в том, что он не командный игрок. – Римма нахмурилась. – Придется нашему мальчику ломать себя, и обучать молодых актеров, и подсвечивать их сильные стороны, и позволять блистать другим. Ничего, я еще сделаю из него человека, – кровожадно заключила она.

Антон встал и, почтительно склонившись, поцеловал ее руку.

– Браво, – проговорил он восхищенно. – Римма Викторовна, вы действительно удивили меня.

Она кокетливо-колокольчиково рассмеялась, и тут раздался сигнал домофона.

– Кого это принесло? – озадачилась наша богиня и пошла открывать.

А я вспомнила про курицу.

– С ума сойти, – пробормотала я, начиная разделывать тушку, – кто бы мог подумать… А у меня даже мечты нету…

– Алеша пришел, – крикнула Римма из коридора.

От неожиданности я едва не порезалась, но вовремя отдернула нож.

– Спокойно, – тихо произнес Антон, – так даже лучше.

– Чем лучше? – нервно огрызнулась я.

– Оптом.

После нашего разговора, когда я стояла в ванной и боялась, что бывший муж меня вот-вот ударит, прошло две недели. С тех пор я много об этом думала. Меня никогда, ни разу в жизни никто и пальцем не трогал. Даже подзатыльников не было! Откуда же взялся этот внезапный страх? В какой подсознательной прошивке он прописан? Откуда?

Глупость какая.

Хлопнула дверь.

– Я все придумал! – возбужденно заговорил Алеша в коридоре. – Это будет бесшовное пространство, никакой сцены, никакой границы… Оу, у тебя гости?

– Антон с Мирославой пришли. – Надо отдать должное Римме: она сообщила это совершенно обыкновенно, будто мы каждый день вместе ужинали.

Воцарилась долгая пауза.

– Не беси меня, – вдруг властно рявкнула Римма. – Быстро разулся и пошел на кухню. И чтобы без фокусов!

Даже у меня глаз дернулся.

Я достала противень и вывалила на него курицу. Посмотрела на длинный ряд приправ, которые, казалось, были здесь только для вида, в одинаково наполненных красивых баночках.

– Добрый вечер, – раздалось высокомерно-королевское.

Так и захотелось присесть в реверансе.

– Привет, – легко откликнулся Антон. – Ты знал, что Римма Викторовна у нас гений?

Но Алеша не собирался переходить к будничной трепотне. В нем еще все бурлило и клокотало. Этой ярости требовался выход.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять – придется пережить нехилую нервотрепку. За минувшие дни Алеша не только не успокоился, но еще больше раздраконил себя.

– А что, – обронил он со всей заносчивостью, на которую был способен, – вы теперь не только по углам тискаетесь, но еще и по гостям шлендраете? Разве это был не разовый перепихон мне назло?

Разовый?

Ох, Алешенька.

– Римма Викторовна, а у вас есть какие-нибудь овощи? Чтобы салат сделать, – спросила я, совершенно некстати упав в щенячье настроение.

Был бы хвостик – завиляла бы. Сколько самых разных перепихонов у меня появилось! И так, и этак, и вдоль, и поперек. А сколько еще будет! И все мои! Все для меня!

– Мирослава, детонька, загляни сама в холодильник. – Римма снова перебирала свои бумаги. – Смотри, Антон, следующая большая статья расходов – оборудование. Свет, звук… Предлагаю пока взять подержанное, в Питере как раз продают.

– Уверена, что мы не потеряем больше, погнавшись за дешевизной?

В холодильнике нашлись помидоры, сыр и кое-какая зелень. Сойдет.

Алеша громко откашлялся.

– А давно ли, Мирослава, ты стала кухаркой в чужом доме?

И тут богическая Римма выкинула нечто:

– Если ты, радость моя, немедленно не заткнешься, я попрошу Антона вообще не брать тебя в проект. Без тебя справлюсь.

Мы все так обалдели от ее наглости, что просто не смогли найти слов.

Театр, который задумывался в качестве утешения для Алеши, изначально не имел к ней особого отношения. Но Римма настолько погрузилась в расчеты, что вся затея стала уже ее собственным делом, и теперь она была готова снести любую преграду на своем пути.

– Ты совсем спятила, мать, – отмер наконец Алеша, – да ты тут вообще сбоку припека.

Антон, здраво рассудив, что не стоит соваться к двум сцепившимся кошкам, утащил у меня кусок сыра, задорно подмигнув.

– Или ты принимаешь театр, – не осталась в долгу Римма, – и перестаешь всем дергать нервы, или ты отказываешься, и тогда – на здоровье. Продолжай клевать печень брату хоть до скончания веков.

Надо было сразу подкупить ее, чтобы она стала нашим адвокатом.

Любо-дорого посмотреть: какой напор, какая экспрессия. Амазонка. Воительница. Красавица. Никогда в жизни я не любила эту женщину сильнее.

Казалось, вот-вот Алеша встанет и уйдет. Он покрылся красными пятнами, но при этом побледнел от гнева. Губы мелко задрожали, как у обиженного ребенка.

Беда с этими артистами, не поймешь – то ли новое представление, то ли настоящие чувства.

– В общем, – ломким высоким голосом заявил он, – я решил отменить сцену. Мы сделаем просторное помещение, в нем в хаотичном порядке разместим удобные кресла, поставим свет. И пьеса будет идти в центре зала, а актеры – свободно перемещаться между зрителями.

Римма светло улыбнулась ему, перегнулась через стол и торжественно поцеловала в лоб.

– Молодец, – похвалила, будто Алеше было пять лет.

Он в ответ тоже улыбнулся – несколько неуверенно, будто хотел удостовериться, что наконец-то поступил правильно.

Какие же они пупсики, все-таки им не надо было разводиться.

Но теперь Антон накрепко повязал их, и совершенно не имело значения, станут они снова парой или нет – все равно друг от друга уже никуда не деться.

Глава 34

– Что это?

– Девочка-зомби.

Мне казалось, современные дети не интересуются ничем, кроме гаджетов. Тем удивительнее было, что Арина вот уже минут десять смиренно сидела рядом со мной на крыльце и смотрела, как я шью тряпичную куклу. Мне всегда нравилось что-то мастерить, это успокаивало.

Антона уволокла тетя Надя – у нее не заводилась бензопила. В округе в основном жили старушки, которые мигом просекли, что нежданно-негаданно заполучили социально ответственного волонтера. Ура! Наконец-то в нашем проулке завелся непьющий молодой мужчина с руками!

– Почему зомби?

– Потому что мне грустно.

А вы знали, что дети переменчивые? Арина, которую я видела у Алеши, была капризной и неприятной. Арина, которая приезжала погостить к Антону, вела себя дружелюбно и спокойно.

Как так у нее получалось?

– Почему тебе грустно?

Взрослым не пристало откровенничать с детьми.

Хотя я вообще понятия не имела, что можно, а что нет. Надо было, наверное, прочитать хоть какую-то книжку типа «Тридцать три веселых темы для милой болтовни с чужими девочками».

– Потому что я никак не могу решить, надо ли говорить отцу, что он мой отец.

– Как это? – удивилась Арина.

– Мама не сказала ему, что я родилась.

– Это как в новелле «Ты никогда не узнаешь о тройне, подлец», – оживилось дитя. – Правда, там папаша был древним демоном-вампиром, который то и дело нарушал личные границы героини… Не уважал ее как личность, понимаешь?

– О, – только и сказала я.

– Я тебе дам почитать. – Арина похлопала меня по коленке.

– Спасибо.

– Ты должна сказать ему: «Это все твоя вина. Ты не ценил и не берег мою маму, так прими же свое наказание. Я тебя никогда не прощу». Запомнила?

– А если это не его вина?

– Ну здра-а-асьте! А чья еще?

И действительно.

Желтобокое жаркое лето катилось своим чередом.

В конце июня мы с Алешей получили документы о разводе. Впрочем, у него не было времени впасть в очередную хандру: он набирал труппу. Пластичные мальчики и девочки, юные, порывистые, будили в нем лихорадочную зависть, азарт, честолюбие, страх неудачи, дух соперничества и многое другое. Римма стояла над ним, как надсмотрщик с хлыстом, не позволяя вычеркнуть из списка самых ярких и талантливых. Ломка была мучительной: Алеша взрослел неохотно, сопротивляясь и спотыкаясь, но спуска ему не давали.

К нам он, разумеется, не приезжал, зато часто наведывалась Римма. Вечерние посиделки в саду были наполнены ее жалобами и энергией, сплетнями и планами, цифрами и творческими метаниями.

Они по-братски распределили роли: Римма решила стать директором, а Алеша – художественным руководителем, и такой расклад устроил всех, кроме бледной Лизы. Она метила в главбухи, но к деньгам ее никто не спешил подпускать, ведь однажды она уже пыталась обокрасть контору Антона.

Лиза исходила ядом: ей казалось, что ее обделяют. Что все проплывает мимо нее, доставаясь Римме. К июлю она попала в черный список не только в телефоне Антона, но и в моем, и в Алешином, и в телефоне Риммы. Что не мешало ей названивать с мобильника дочери, которую мы не могли игнорировать.

– И как только Алеша умудрился жениться на такой змеюке, – в сердцах сказала Римма одним жарким вечером, когда Гамлет Иванович потчевал нас своими фирменными фаршированными помидорами. – Честное слово, каждая последующая жена хуже предыдущей.

– Кхм, – возмутилась я скромно.

– А ты вообще молчи, – вдруг напустилась она на меня. – Тоже мне, блудница тощая.

– Нет, это даже обидно. Почему блудили мы с Антоном вдвоем, а все шишки летят только в меня? Может, это он меня соблазнил, может, он мне прохода не давал? Искушал, золотом-брильянтами одаривал, соболя под ноги кидал…

– Тебе соболя нужны? – удивился Антон.

А что? Я не гожусь для соболей? В них, поди, диво как удобно снег раскидывать. А в брильянтах – грядки полоть. Да все соседки-старушки мне бы обзавидовались.

Тут я вспомнила, что этой зимой мне не придется самой лопатой махать, и на меня снизошла благодать.

– А меня Вадим бросил, – небрежно сообщила Римма с таким видом, будто обсуждала маникюр.

– Директор садика? С чего вдруг?

– Вы не поверите! Приревновал к Алеше. Заявил, что я только о нем говорю и думаю. В жизни не слышала большей глупости!

– Фантастика, – переглянувшись с Антоном, поддакнула я. – Да как ему только в голову такое пришло!

– И не говори! Алеша слишком стар для меня… Запомни, детонька, после тридцати пяти заводи только молодых любовников. И чем ты старше – тем моложе они должны быть.

– Запомню.

Антон сделал мне большие страшные глаза, и я тихо засмеялась.

– Вот посмотрите на Алешу, – продолжала Римма Викторовна, которая, конечно же, очень редко говорила об Алеше, – как мучительно он стареет. Сколько в нем сожалений, как страстно он тоскует по своей молодости, как мечтает повернуть время вспять… Как быть рядом с таким человеком? Да я же только от его нытья морщинами покроюсь!

– А вы не жалеете, что нельзя повернуть время вспять? – спросил Гамлет Иванович.

Она улыбнулась – беззаботная и невероятно красивая.

– Ни о чем, ни на минуту. Мне нравится мое «здесь и сейчас» – оно прекрасно.

За это и выпили.

Антон так легко и прочно обосновался в доме, что казалось, будто он здесь и родился. Он накупил разнокалиберных инструментов и без устали что-то прибивал, завинчивал, чинил, довольный и деловитый, как ребенок, получивший свой первый набор «Лего».

Более того, в палисаднике он разбил клумбу с георгинами, луковицы которых мне самой было лениво закапывать-выкапывать.

Я, конечно, потешалась над ним, мол, гробовщика всегда к земле тянет, но георгинам обрадовалась.

В университет я приехала снова только в августе, когда преподаватели вернулись из отпусков. Студенческого пропуска у меня не было, поэтому внутрь попасть не удалось, зато я вволю насиделась на скамейке у входа, бездумно глазея на редких прохожих.

– Мирослава?

Он появился так незаметно, что я проворонила этот момент.

Папочка-биолог стоял в метре от меня, склонив голову и глядя как-то страдальчески. Как на котенка, которого и домой тащить не хочется, и в подворотне оставить жалко.

– Может быть, – пролепетала я.

От неожиданности у меня никак не выходило сгрести мысли в кучку.

Может быть, Мирослава, а может быть, ворона, а может быть, собака, а может быть, корова… Кар-кар-кар-кар-кар.

Этот человек знал мое имя. И мое лицо.

Очевидно, все остальное он тоже знал, но не спешил что-то предпринимать.

Очень захотелось сказать ему, как Арина велела: так прими же свое наказание, я тебя никогда не прощу.

Но я молча встала и пошла домой.

– Мирослава, – мамин голос звучал непривычно грустно, – ну конечно, я первым делом побежала к нему. Куда было еще бежать глупой студентке? Конечно, он был женат. Ну конечно, я отправляла ему раз в год твои фотографии. И я же придумала, что твой папа космонавт.

– Тогда зачем ты вообще о нем рассказала – вот так, ни с того ни с сего?

– Мне надоело быть злодейкой в этой истории. Ты была замужем, и я подумала, что наконец-то выросла и можешь легче пережить знакомство с отцом, которому не нужна. Ведь рядом любящий мужчина… кто знал, что ты побежишь разводиться?! Мне жаль.

– Нельзя жалеть о том, чего никогда и не было, – проговорила я довольно оптимистично. – На самом деле я даже рада, что так случилось.

– Да? – недоверчиво и осторожно уточнила мама.

– Прямо сейчас мне не хочется никаких перемен. Я все лето приходила в ужас, думая, что мне делать с этим незнакомым человеком, о чем с ним разговаривать, какое место он займет в моей жизни, и зачем оно мне сдалось. Со мной все в полном порядке, не переживай.

В трубке воцарилось молчание. Потом мама торжествующе воскликнула:

– У тебя кто-то есть! Ты влюблена!

От неожиданности я едва не сбросила звонок. Как работает ее логика? Откуда такие выводы?

– Кто он, Мирослава?

– Э-э… Антон.

– И как вы познакомились?

Вопрос, на который я буду, видимо, отвечать всю свою жизнь. Мы познакомились на моей свадьбе, мамочка. Я как раз выходила за другого… И вот – минь васедеме – мы встретились. Бабах!

Колесо фортуны, Дьявол, Влюбленные, Луна. Жрица и Король Мечей.

– Он брат моего мужа, – буркнула я, разглядывая стену перед собой.

– О господи. Надеюсь, хотя бы младший?

Вот и все, что ее взволновало.

– Мирослава. Ми-ро-сла-ва.

Карамелька на языке. Запах яблок, рассыпанных по всему дому.

Ладони, заплутавшие в моих волосах.

Я потерялась на границе сна и яви, никак не могла проснуться.

– Мирослава, нам пора.

Поцелуи по позвонкам на спине. Если Антон таким образом надеялся поднять меня с кровати, то выбрал явно не тот способ.

Я перевернулась, подставляя грудь. Прижала его голову к себе – пусть целует.

Он засмеялся.

За окном шел дождь, в открытую форточку тянуло теплой осенней сыростью.

– Опоздаем немного, – прошептала я, – не наша же свадьба. Тебе вообще не надоело на них ходить?

– Предыдущая невеста была очень хороша.

Я заулыбалась, откатилась к стене, любуясь Антоном. Он как раз выпрямился и чуть отошел. Хороший ракурс.

Новый костюм прекрасно сидел на нем, подчеркивая плечи и талию. Мой король.

– Собирайся, – мягко сказал он, – чуть-чуть потерпим официальную часть, а потом будем долго целоваться в кустах за загсом. Тех самых, где ты предлагала мне выкрасть тебя со свадьбы.

– Что существенно все упростило бы. А пока мне нужен аванс, – сообщила я, раздвигая колени.

Взгляд Антона затуманился. Он был таким правильным, так не любил опаздывать, к тому же успел полностью одеться, даже галстук повязал.

Я с интересом наблюдала за борьбой желания и характера.

Потом Антон сделал решительный шаг к кровати, опустился на колени и за бедра подвинул меня к себе.

Ха!

На пятую свадьбу Алеши мы почти не опоздали, так, чуть припозднились.

Римма Викторовна, сияя улыбкой и бриллиантами, встречала гостей с величием королевы. Она выглядела куда ярче, чем невеста.

– И какое напутствие мы дадим новенькой? – спросила Саша.

– Может, просто вручить ей бланк заявления на развод? – предложила бледная Лиза. – Не понимаю, почему Алеша с таким энтузиазмом скачет по этим граблям. Ведь ясно, что никто не сможет долго его выносить.

– Оптимизм – наше все, девочки, – бодро заверила нас богическая Римма. Новый брак Алеши изрядно потешал ее. Такое можно себе позволить, когда знаешь, что птичка не улетит далеко. – О, смотрите, невеста.

Ольга, пухленькая блондинка, которую Алеша однажды привел на вечеринку в моем саду, окинула нашу кучку бывших жен с некоторым победным высокомерием. Ну да, ну да.

Ее платье – белоснежный пышный торт – мне казалось верхом безвкусия, но какое мое дело. Сегодня я всего лишь зритель.

Задумавшись о нарядах, я пропустила момент, когда все отправились в зал регистрации. Антон оглянулся, обнял меня за талию.

– Ты чего зависла?

– Думаю, оранжевый, – пробормотала я рассеянно. – Цыганская юбка с тремя рядами серебристых оборок. И атласный пояс, всенепременно нужен пояс…

– Мирослава?

– У тебя паспорт с собой?

Я могла гадать по глазам Антона лучше, чем по картам Таро. Недоумение, задумчивость, понимание, веселье.

– Дай угадаю. – Антон свернул перед самыми дверями зала регистрации и повел меня к кабинетам приема посетителей. – Ты сначала придумала себе платье, а потом – хороший повод, чтобы его надеть. Мне одному кажется неверной эта последовательность?

– Очень широкая юбка, очень яркая ткань…

– Понятно.

Перед нужной нам дверью мы ненадолго притормозили.

– Уверена? – уточнил основательный Антон. – Не хочешь сначала карты раскинуть?

– Конечно, уверена, – кивнула я. – Зачем мне расклад, если бабушка всегда говорила, что первый муж для опыта, а второй – для души? Пошли быстрее, нам еще целоваться в кустах.

Примечания

1

М. И. Цветаева. Не ревновать и не клясть…

Content

Тата Алатова
Чокнутая будущая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания