Зина Кузнецова

Буря

Художественное оформление А. Андреева

Иллюстрация на обложке Markass

В оформлении авантитула использована иллюстрация © MarinaTab / Shutterstock.com.

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Кузнецова З., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Из рая детского житья

Вы мне привет прощальный шлете…

М. И. Цветаева

Видео из Вериного архива:

– Вот Вера, она скрытый невротик, – говорит мужской голос за кадром.

– Я открытый. Ты снимаешь, что ли?

– Ага.

– Зачем?

– Для будущих поколений. Вер, а я тебе нравлюсь? Будущие поколения требуют ответа!

Часть 1

1

Я хорошо помню тот день. Человеческая память добра, ведь с течением времени картинки прошлого тускнеют, но именно тот день до сих пор заставляет мое тело холодеть от ужаса и мотать головой, чтобы поскорее начать думать о другом.

Стояло жаркое начало августа.

Закончился девятый класс.

Каникулы.

Я вся состояла из безмятежности и детского счастья.

Когда я открыла глаза в тот день, комнату заливало солнце. Простыня, которой накрывалась по ночам, сбилась в ногах. Родители ушли на работу. Впереди был целый день свободы.

Я повертелась в кровати и сладко потянулась.

Зазвонил домофон – это подруга Лена зашла вытащить меня погулять. Открыв ей, я убежала умываться.

Дверь в коридоре хлопнула, и я услышала:

– Ты еще дрыхнешь, что ли?

– Ага. Подожди, зубы почищу и пойдем. Поставь чайник пока.

Когда я вошла в кухню, Лена уже деловито нарезала колбасу. Две кружки с горячим чаем стояли на столе. Тогда мы любили пить чай сладким, и обе клали по три ложки сахара. Наскоро перекусив, мы быстро обулись и выбежали из квартиры.

А на улице – свобода! Тем летом мы обошли весь город – не осталось ни одного закоулочка, ни одной подворотни, где не отметились бы подошвы наших потрепанных конверсов.

И всегда во время прогулок мы забегали к нашим мальчикам, как мы их называли. Мой папа был директором спортивного стадиона, и мы с Леной любили посидеть на трибунах с гамбургерами и колой, глядя на тренировки. Так и подружились с парнями, которые занимались в футбольной секции. Мы прибегали к ним на тренировки, ждали окончания, о чем-то шутили, немного болтали и после вместе шли гулять.

В тот день мы тоже пришли на стадион с гамбургерами и колой, дождались окончания тренировки наших мальчиков и сыграли с ними в футбол. Я разодрала себе коленку, но была счастлива и беззаботна.

А потом, уставшие и раскрасневшиеся, мы добрели до набережной и просидели там до вечера, рассматривая водную гладь, покой которой нарушали только редкие утки. Один из наших мальчиков как-то смешно пошутил, и вот тогда-то, громко и от души рассмеявшись, я почувствовала что-то странное в животе, но отмахнулась: наверняка от смеха что-то.

Неприятные покалывания скоро переросли в боль, но я все так же легкомысленно решила, что нужно просто полежать, поэтому попрощалась с друзьями и осторожно, чуть горбясь, чтобы притупить боль, направилась домой.

Когда я добралась до квартиры, боль стала такой осязаемой, что я покрылась холодным потом и с облегчением опустилась на диван в зале. Чтобы лежать было веселее, включила телевизор и стала смотреть первый попавшийся канал.

Зазвонил домофон. Это папа пришел с работы. Я открыла ему дверь, сильно горбясь, потому что не могла разогнуться из-за боли.

– Что такое? – испугался он.

– Живот болит.

Я вернулась на диван. Папа встал напротив, загородив телевизор.

– Давно болит?

– Часа два.

– Опять дрянь всякую ела?

Я нехотя кивнула.

– Таблетку пила уже?

– Нет.

Папа сходил на кухню и вернулся с таблеткой и стаканом воды.

– Держи, выпей, должно помочь. Я сейчас на рыбалку уеду. Мама не знаю где, но скоро должна прийти уже, наверно.

Я запила таблетку и устроилась на диване так, чтобы меньше ощущать боль. Но поза, в которой мне было удобно, вдруг перестала приносить облегчение, и, как бы я ни старалась подтянуть ноги, чтобы ослабить боль, все было бесполезно, резь не проходила. Вдруг я поняла, что за последние два часа она усилилась. Это не было похоже на то, что я когда-либо чувствовала раньше.

В глубине квартиры слышались торопливые папины шаги. Он чем-то гремел на кухне, собираясь на рыбалку. Вечернее солнце мягко заливало комнату. С улицы через распахнутое окно доносился детский визг. А мне все еще было больно. Вдруг стало страшно.

– Я поехал! – донеслось из коридора.

– Папа! Пап!

Тот вошел в зал, одетый в свою рыбацкую одежду.

– Что?

– Не проходит.

Папа помолчал, глядя на меня.

– Еще таблетку дать? – наконец сказал он.

Я пожала плечами.

– Или скорую? Тебе очень больно?

– Я не знаю… Не проходит, – повторила я.

Папа вздохнул, вышел в коридор и вызвал скорую.

– Да, боли в животе… Да, таблетку давали… Шестнадцать лет… Спасибо, ждем.

От этого простого разговора мне стало еще страшнее. Ладошки и стопы похолодели и вспотели. Я чувствовала, что что-то не так. Мне еще никогда не вызывали скорую, и я боялась, что меня заберут в больницу. Никогда не любила ночевать где-то вне дома, даже в лагеря не ездила. А в больнице лежала только один раз, в детстве. Мне делали операцию, когда случился заворот кишок. Но мне тогда было девять месяцев, и я ничего не помнила.

Пока скорая ехала, папа смотрел вместе со мной телевизор и говорил, что наверняка у меня ничего серьезного, что мне сейчас поставят укольчик и все пройдет. От этих слов и от бодрого голоса отца становилось легче, тревога отступала.

Но вот дикий писк домофона раздался в квартире. Папа пошел открывать. Затаив дыхание я слушала, как он говорит:

– Здравствуйте. Вот сюда…

Молодой уставший мужчина и пухлая женщина с растрепанными волосами вошли в комнату, мне стало еще неспокойнее. Их приход словно окрасил светлый, яркий, солнечный день в серые тона и сделал происходящее по-настоящему страшным.

Врач попросил меня лечь прямо и расслабить живот. Для меня это было тяжело и больно, но я справилась.

– Что ела сегодня? – спросил он, нажимая на живот.

– Бутерброды утром. И гамбургеры с колой потом еще.

Врач кивнул. Ему стало все понятно. Он вздохнул, открыл свой чемоданчик и достал шприц.

– Сейчас сделаем укол, в течение получаса все должно пройти. Аллергии нет никакой?

Папа покачал головой.

Через некоторое время скорая уехала и я, ободренная тем, что ничего серьезного со мной не случилось и что меня не увезли в больницу, стала радостно смотреть телевизор, ожидая, когда боль стихнет.

– Так, ну я поехал тогда, – сказал папа бодро. – Мама скоро должна прийти.

Я кивнула, но потом вдруг испугалась, что живот не пройдет и нужно будет снова вызывать скорую, а папы не будет рядом.

– Не уезжай, пожалуйста, – попросила я.

– Так все ведь хорошо, чего ты боишься?

– Ну пожалуйста!

Папа посмотрел на меня, вздохнул и поставил удочки в угол. Затем подтащил ближе к дивану кресло и сел рядом с моей головой. Рука его теперь лежала на моей макушке и ласково гладила меня.

Мы вместе смотрели сериал. Папа смеялся, а я торопила минутную стрелку, чтобы лекарство поскорее подействовало и боль утихла. Но, когда прошли обещанные полчаса, легче не стало, и даже следующий час не принес облегчения.

От боли я заплакала.

– Что, Вер, не легче? – забеспокоился папа.

Звонок домофона в этот раз показался мне особенно резким, что-то внутри отозвалось на него сильной режущей болью. Папа ушел открывать маме, а когда вернулся, нашел меня скрутившейся в комочек и тихонько постанывающей. Вдруг я почувствовала нежную ладонь на щеке – это обеспокоенная мама села рядом на диван.

– Три часа уже не проходит… – переговаривались родители, – надо снова звонить…

Вызвали скорую.

Приехал тот же самый врач и, по-прежнему уверенный, что дело в гамбургерах и бутербродах, сделал мне еще один укол. В первое мгновение будто и правда стало легче, и я смогла разогнуться. Родители, успокоенные этим, ушли на кухню, а я уткнулась в телефон. Лена спрашивала, пойду ли я завтра в кино. Когда я решила написать «да», в животе будто что-то взорвалось. Я подтянула к себе колени, чтобы хоть немного унять боль. Не в силах ни о чем думать, бросила телефон на пол и позвала родителей.

– Поехали в дежурную больницу, – сказал папа серьезно, и ужас сковал меня.

Согнувшись пополам, я вышла вслед за родителями и села в машину. Ни на секунду боль не замолкала, как я ни пыталась устроиться на сиденье. Круглая холодная луна летела за нами, как привязанная. Во всем теле ощущалась (я хочу оставить это слово) дрожь. Вдруг мне вспомнилось, как я счастлива была утром, как тепло светило солнце, сколько мы смеялись с Леной и нашими мальчиками. Как возможно, что теперь родители везут меня в дежурную больницу со страшными болями в животе? Почему счастливый день не уберег меня от ужаса ночи?

В пустом коридоре больницы тускло светили лампы. Сонная медсестра попросила нас подождать и ушла. Не отнимая рук от живота, я добралась до кресел и опустилась в одно из них.

Долго никто не приходил за нами. Мама сидела рядом и гладила меня по колену, а папа стоял напротив и вглядывался в мое лицо, ожидая, видимо, что я улыбнусь и скажу, что все прошло.

Наконец медсестра позвала нас в единственный кабинет, где горел свет. За столом сидел врач. Тогда он показался мне совсем взрослым мужчиной, но позже я поняла, что ему, наверно, и тридцати не было.

– Что у вас? – отрывисто и даже грубо спросил он.

Я стала бессвязно рассказывать обо всем, что сегодня случилось.

– Боль какого характера? – перебил врач.

Измотанная своими страданиями и суровостью врача, я не сумела сдержать дрожание губ и расплакалась.

– И чем твои слезы помогут?! Давай на кушетку, подними кофту, приспусти штаны. Не реви! Взяла себя в руки и начала отвечать на мои вопросы, поняла?

Я кивнула. Врач начал трогать мой живот, и я вся сжалась от боли.

– Здесь больно? И здесь? Живот как доска… Операции были когда-то? Что это за шрам?

– Были, – тихо подала голос мама. – Заворот кишок в девять месяцев, резали.

Врач вздохнул, велел подниматься, потом сел за стол, потер глаза и крикнул медсестре:

– Рентген и УЗИ брюшной полости! Поживее!

Кое-как поднявшись, я медленно пошла за медсестрой. Врач шел следом. Когда мучения обследований закончились и я вышла к родителям, не желая уже ничего, кроме спокойствия и сна, врач начал объяснять, как та давняя операция повлияла на мое нынешнее состояние.

Он долго говорил с родителями, но я почти ничего не помню из этого.

Наконец, он сказал:

– Мы ее оставим, прокапаем. Если в ближайшие пару часов не отпустит, нужна будет операция.

Дрожь в теле усилилась. Я увидела испуганные лица родителей и если бы не была вымотана болью, то точно расплакалась бы. Это уже не простуда и не легкое отравление. Я и правда могла лишиться жизни. И это осознание словно парализовало меня. Хотя я могла идти за медсестрой в палату, укладываться на кровать, наблюдать, как мне ставят капельницу, отвечать на вопросы врача и родителей, внутри душа будто застыла, заледенела. Все мышцы напряглись, слух обострился, словно я была в темном лесу и в любой момент на меня мог наброситься медведь.

Родители уехали домой, чтобы собрать для меня вещи, я осталась одна.

Часы на стене показывали два часа ночи.

Наступала самая долгая и страшная пора ночи, окончания которой каждый страдающий человек ждет так сильно, словно с первыми лучами солнца придет и облегчение. Дрожа от страха, не в силах совладать с ознобом, я лежала, внимательно прислушиваясь к себе в надежде, что боль вот-вот начнет утихать.

Операция…

Холодное острое бело-зеленое слово, от которого пахнет спиртом. Она не могла случиться со мной, казалось мне. Ведь я была так счастлива сегодня.

2:15.

2:30.

2:40.

Хотелось спать, но боль не утихала, мешая мне даже на секунду забыться сном. Видимо, все же я задремала, потому что вздрогнула, когда открыла глаза и увидела перед собой врача. Я не заметила, как он пришел.

4:10.

Врач, все тот же молодой и грубый, еще раз пощупал мой живот.

– Не легче? Вижу, что нет. – А затем, без всякого промедления, будто выстрелил: – Надо оперировать. Сейчас попрошу твоих родителей подписать согласие, и поедем в операционную. Медсестра тебя подготовит.

Измученная болью, я смогла только кивнуть. Глубоко в груди стояли слезы, но сил выплакать их у меня не было. Руки похолодели и вспотели от страха, когда в палату вошел хмурый сонный анестезиолог и начал спрашивать меня об аллергиях.

Неужели это все правда?

«Господи, как же я была счастлива утром…»

* * *

– Я вас на хрен всех уволю, ясно вам! Вы какого черта с нее украшения не сняли перед операцией! Второй раз из-за какой-нибудь сережки вы ее будете резать?! Где вас понабрали!..

Я узнала голос моего врача. В закрытые глаза бил яркий свет. Пошевелиться или что-то сказать я не могла. Вдруг в затуманенное сознание проникло страшное предположение: операция вот-вот начнется, а я в сознании. Истерика забилась в груди, но, как я ни старалась, власти над своими руками и ногами у меня не было.

Очень скоро я снова провалилась в сон.

* * *

Я открыла глаза, и первое, что почувствовала, – невозможность сглотнуть и сделать вдох. В груди снова забилась истерика, а руки и ноги похолодели. Рука потянулась к горлу, но оказалось, что меня привязали. Потеряв весь разум от ужаса, я стала мычать. Прибежала медсестра.

– Это что такое! – возмутилась она.

Я мычала и глазами указывала на трубку.

– Убирать нельзя, – сказала медсестра, – ты без нее дышать не сможешь.

Все еще в ужасе, я продолжала мычать.

– Ладно, давай попробуем.

Она подошла ко мне, и я почувствовала, как из горла постепенно уходит неудобство. Но сделать вдох не смогла. Глаза мои расширились от ужаса, я снова замычала. Медсестра тут же вернула трубку в горло.

– Я же говорю, рано тебе ее убирать. Спи пока. Еще наркоз действует.

2

Из двух дней в реанимации я запомнила только белую стену напротив моей кровати, пиканье приборов и слабость во всем теле. Все, что я могла, – это проснуться, медленно моргнуть три или четыре раза, бездумно глядя на стену, а затем уснуть снова.

Дополнялась эта слабость страхом перед моим врачом. Когда он приходил проверить показатели и расспросить меня о самочувствии, мне казалось, что душа сжимается, как ребенок в углу, боясь, что снова обидят. «Вот бы он сказал хоть что-то доброе, вот бы улыбнулся!» – думала я.

Но врач только что-то писал на планшете около кровати, оглядывал меня быстро и уходил.

Как в дурмане, я помню момент, когда меня везли из реанимации в палату. Несмотря на боль во всем теле, я провалилась в сон.

На следующее утро врач пришел, чтобы снова осмотреть меня, и сказал:

– Старайся перекатываться с бока на бок, чтобы не было застоя в брюшной области. Пока что есть риск повторной операции.

«Повторной? Эта боль, этот ужас могут повториться? Я еле пережила, а оно может снова?» – подумала я.

В груди у меня заверещала истерика. Напряглись икры, а затем твердым и вытянутым по струнке стало все тело.

«Только не снова…»

Вдруг в палату вошла мама. Ее лицо лучилось здоровьем после прогулки на свежем воздухе и выделялось среди серости клиники и болезненных лиц пациентов.

– Девочка моя! Хорошая моя! – тихо сказала мама, садясь на стул около кровати и осторожно беря меня за руку. – Как ты? Болит?

По-прежнему погруженная в первобытный страх за свою жизнь, я была словно парализована, все мое тело было напряжено, а челюсти сжаты так, что болели зубы, поэтому я не смогла ничего ответить и только кивнула.

– Еду́ тебе пока никакую нельзя, – продолжила мама. – Что тебе принести, Верунь? Айпад, чтобы ты сериалы смотрела? Книгу? Наушники?

Все мое внимание было сосредоточено на теле. Как строгий тюремный наблюдатель, я следила за всеми движениями внутри себя, чтобы при малейшей боли позвать медсестру. Казалось, что тогда я могла ощущать даже шевеления кишечника и то, как старые клетки сменяются новыми.

– Ничего не надо, – наконец ответила я.

Мама помолчала. Мне хотелось, чтобы она ушла и не отвлекала меня от слежки за своим состоянием. Именно тогда я впервые поняла, что родители не всемогущи. И если раньше я болела легко, в полной уверенности, что мама с папой меня вылечат и защитят, то в тот период поняла, что родители не всегда смогут мне помочь и от смерти меня не спасут.

– Врач приходил уже? – спросила мама.

– Да.

– Что сказал? Я с ним еще не говорила.

– Все нормально.

– Малышка моя… – Мама наклонилась к моей руке и поцеловала костяшки пальцев.

Я заплакала.

– Что, моя малышка, что? Больно? Врача?

Я покачала головой и отвернулась к окну. Слезы текли по щекам и мочили подушку, нос забился соплями. Мама сидела со мной до тех пор, пока я не уснула.

Даже во сне разум чутко следил за ощущениями в теле. Сон стал некрепким, прерывистым. Секунда за секундой я жила, прислушиваясь к себе и боясь, что вот сейчас, сейчас вновь ощущу ту боль, тот холод, трубку в горле… Конечно, из-за такого настроя выздоровление мое шло крайне медленно.

Мама приходила ко мне каждый день в обед и сидела около кровати. Обычно я всегда спала в это время и вот однажды сквозь сон услышала, как две мои соседки-старушки посмеялись:

– Что ж вы ходите-то? Она вон, спит! Зачем вы тут время просиживаете, какой толк?

Мама им ничего не ответила и все равно продолжила каждый день приходить в обед – единственное время, когда она могла уйти с работы и прийти ко мне. А по выходным она проводила со мной целый день, пока окончание часов посещения не вынуждало ее уйти.

Во время своих визитов мама болтала обо всем на свете, стараясь хоть как-то повеселить меня и растормошить, но, погруженная в свои страхи, собеседником я была ужасным и часто просто кивала, даже не вслушиваясь в ее слова.

Папа был очень занят, управляя спортивным стадионом, поэтому приходил ко мне всегда за полчаса до окончания часов посещения. Он появлялся в палате с неизменной бодрой улыбкой, высокий, сильный, харизматичный. Отвешивал комплименты старушкам соседкам, садился на стул около кровати и обдавал меня запахом своего одеколона. Первый его вопрос неизменно был:

– Болит что-то?

Я качала головой, и тогда он начинал травить байки, чтобы развеселить меня.

А когда я оставалась одна и в палате гасили свет, перед сном в голове жужжали, как надоедливые летние комары, мысли о будущем. Жизнь представлялась долгой, лишенной радостей путешествия (а если приступ случится в другой стране или в месте, которое будет далеко от больницы?), лишенной радости еды («строго-настрого я тебе запрещаю есть что-либо, что не прописано в этом списке, ты поняла меня?»), лишенной беззаботности из-за вечного страха боли и смерти. Ноша казалась невыносимой, и я впадала в истерику, давилась слезами, а потом все-таки засыпала ближе к утру, когда рассветные лучи ненадолго дарили успокоение.

А еще успокоение дарили визиты моего врача Сергея Андреевича. Я долго боялась его, помня ту грубость в ночь операции. А он, подпитывая мой страх, так себя и вел: обрывал на полуслове, осматривал, гаркал на медсестру, давая ей какие-то указания, и уходил. Но, видимо, мой изможденный вид и впалые глаза с мольбой о поддержке все-таки пробили брешь в его заматерелой душе.

Было так. Он в очередной раз рассказывал мне о моей болезни, давал указания и советы, когда я спросила:

– Это еще раз может случиться?

– Может.

– Когда?

– Я тут тебе что, на кофейной гуще гадаю? В любой момент. Абсолютно в любой. Через неделю, через год, черед пять лет или через пятьдесят. А может, и не случится никогда. У всех организм разный. Если будешь следить за питанием и заниматься физической активностью, шансов, что приступ никогда не повторится, больше.

«В любой момент…

В любой…

Вся жизнь с угрозой…

И ничто не защитит…»

Плакать перед Сергеем Андреевичем я себе больше не позволяла, поэтому стиснула челюсти что есть силы и кивнула, глядя на белое одеяло. Вдруг он положил свою большую теплую ладонь на мою руку, сжатую в кулак, и ободряюще пожал. Это длилось мгновение, а потом Сергей Андреевич встал и быстро ушел. Пораженная, я смотрела ему вслед. Он, может, и не догадывался, но то мгновение человеческого участия было равносильно по важности тому, когда он спасал мне жизнь на операционном столе.

Постепенно я начала осознавать, в каком неоплатном долгу перед Сергеем Андреевичем. Если бы он был врачом менее талантливым, то отправил бы меня домой, вколов еще обезболивающего, как фельдшер на скорой. И тогда, на операционном столе… Медсестра сказала, что такие случаи, как у меня, одни из самых сложных, с самым непредсказуемым исходом.

Страх перед Сергеем Андреевичем постепенно сменился чувством благодарности и большого уважения. Я поняла: пока я в больнице рядом с ним, то останусь в живых.

Видимо, ему было искренне жалко меня, потому что с момента, когда он пожал мне руку, он стал говорить со мной бодро, вселяя веру в выздоровление, хотя с другими оставался грубым.

Однажды он вошел в палату не в своей обычной униформе, а в джинсах и свитере, поверх которого был накинут белый халат. Он, как и обычно, расспросил меня о самочувствии, проверил все показатели и ушел.

Я только вечером поняла, что он приходил проведать меня в свой выходной.

Через неделю в больнице меня особенно глубоко поглотил страх снова столкнуться с болью и операцией. Вся жизнь виделась мне темной, как вечер октября, сырой, полной ужаса и тревожного ожидания боли. Слезы не лились, как всегда бывает при настоящем ужасе. Я словно одеревенела. Родители в тот день не пришли ко мне: мама уехала на день в командировку, а папа из-за работы пропустил приемные часы.

В палате нас осталось два человека. И старушка, моя соседка, спала, иногда постанывая во сне.

Середина августа выдалась дождливой и холодной. Небо было затянуто тучами, моросил дождь, а сквозь деревянные окна задувал ветер. В палате было холодно. Тускло светили лампы, отражаясь в окнах.

Вдруг, как всегда быстро, вошел Сергей Андреевич. Скованная страхом, я едва могла открыть рот, чтобы поздороваться с ним, и почти не слышала, о чем он спрашивает меня. Потеряв терпение, он пощелкал пальцами около моего носа, и я вздрогнула.

– В руки себя возьми. Мне надо тебя осмотреть, – сказал он.

Я кивнула и дело пошло быстрее. Сделав записи на планшете около моей кровати, Сергей Андреевич в этот раз не ушел, а внимательно на меня посмотрел и сказал:

– В карты умеешь играть?

Я удивилась.

– Умею, – ответила, – в дурака.

– Жди.

Он вышел из палаты и вернулся минут через десять со старенькой, потрепанной и в некоторых местах пожелтевшей колодой.

– Давай, пока спокойно, сыграем. Раздавай.

Я кивнула и отсчитала по шесть карт каждому, хотя руки еще плохо меня слушались после внутренней истерики.

Сначала я проиграла, потому что тревожные мысли никак не желали отпускать меня, но усилием воли все же заставила себя сосредоточиться на игре, и во второй партии мы сыграли вничью. Иногда в палате мигала тусклая лампочка и постанывала во сне старушка на соседней койке, но мы не обращали внимания на это, молча выкладывая одну карту за другой. Иногда Сергея Андреевича вызывали к пациентам, но нечасто. Дежурство и правда выдалось спокойным. За всю игру я ни разу не улыбнулась, как и за все время, прошедшее с операции, но на душе будто тучи разошлись.

Однако стоило Сергею Андреевичу собрать карты и уйти, как все спокойствие, которое я успела обрести, испарилось. Чувствуя, как в теле появляется уже знакомая нервная дрожь, я укуталась в одеяло и легла, глядя в потолок.

Засыпая, думала о Сергее Андреевиче, о его серьезных умных глазах, и сон мой оказался крепче, чем обычно.

В следующее свое дежурство Сергей Андреевич принес шахматы.

– Я не умею, – сказала я.

– Значит, учись.

Он разложил доску на подоконнике и расставил фигуры, затем подтащил два стула. Укутавшись в одеяло, я устроилась на одном из них. От окна неприятно сквозило, и пальцы мерзли, поэтому после каждого хода я прятала их под одеяло.

Поняла я, как играть, нескоро. Сначала Сергей Андреевич пытался терпеливо объяснять, но скоро вспыльчивость начала брать над ним верх, и он гаркал на меня каждый раз, когда я забывала, как ходит слон или конь.

– Я сейчас уйду, – сказал он, вконец потеряв терпения. – Вернусь через два часа. Чтобы выучила, как ходит каждая фигура, поняла меня?

Я кивнула. Необходимость сосредоточиться на чем-то новом отвлекла меня от чуткого наблюдения за своим состоянием. Погрузившись в правила игры и попробовав разыграть партию сама с собой, я не заметила, как пролетело время. Но Сергей Андреевич так и не зашел. Наверно, какая-то срочная операция. Я оставила шахматы на подоконнике, сделав первый ход, вернулась в кровать и задремала. Посреди ночи проснулась в поту от кошмара и, пытаясь успокоиться, начала обводить глазами палату. Из коридора и от фонарей на улице тускло лился свет, позволяя легко разглядеть все предметы. Большой сугроб на соседней койке, ходящий вверх и вниз, – мирно спящая старушка. Я перевела взгляд на подоконник. Шахматная доска так и стояла, но что-то на ней изменилось. Я осторожно встала с постели, ноги тряслись после пережитого кошмара. Подошла к подоконнику. Так и есть, черная пешка стояла не на исходной позиции! Сергей Андреевич, видимо, заходил. Почувствовав, как ослаб узел в животе, я чуть глубже и спокойнее вдохнула, сделала следующий шаг конем и, вернувшись в кровать, тут же крепко заснула. Так мы и разыгрывали одну партию несколько дней.

А однажды Сергей Андреевич зашел в палату и велел мне идти за ним. Мы спустились к запасному выходу. Сквозь прямоугольник дверного проема виднелись березы и слышался шум листвы.

– Давай иди, – сказал Сергей Андреевич, закуривая.

Я ничего не поняла:

– Куда?

– Гуляй. Движение – жизнь. Тебе вообще надо больше шевелиться.

– Мм… Ладно, а вы?

– А я покурить вышел, пока все спокойно. Иди, иди давай. – Он махнул рукой, отгоняя от меня сигаретный дым. – Не дыши никотином.

– Мне что, просто ходить?

– Можешь просто, можешь быстрым шагом, можешь деревья рассматривать. Главное, чтобы пять кругов по во-о-от этому периметру, – он очертил рукой больничный парк, – навернула.

Так у нас и вошло с ним в привычку. Когда у Сергея Андреевича выдавалась свободная минутка, он заходил за мной, и мы шли на улицу. Сам со мной он никогда не гулял, только курил, иногда говорил с другими врачами, а я наворачивала круги по больничному парку. Меньше пяти кругов сделать было нельзя. Мысли мои все еще были беспокойные и тревожные, я боялась повторной операции, и только бодрый окрик Сергея Андреевича: «Чего ты плетешься, как одноногая. Нормальный шаг держи!» – выдирал меня из сетей собственного мозга и возвращал в реальность. Тогда, чтобы спастись от переживаний, я начинала смотреть на Сергея Андреевича. И однажды заметила, что одна светленькая медсестра часто стояла рядом с ним и как-то по-особенному смеялась. Каждый раз, когда я замечала ее, все мои тревоги тускнели и что-то вроде ярости вспыхивало в груди. С чем было связано это чувство, я себя не спрашивала, но от этого боль в сердце меньше не становилась.

Обычно Сергей Андреевич стоял на крыльце у входа все время, что я гуляла, но иногда он убегал на вызов, и я уже сама, честно держа слово, проходила оговоренное расстояние; иногда к моим прогулкам присоединялась мама, а иногда и Лена. Она тоже забегала ко мне почти каждый день, как и наши мальчики. Но сначала их присутствие и бодрый дух только досаждали и мешали прислушиваться к себе. Зато когда я пошла на поправку, оптимизм и молодость друзей помогали мне набираться сил.

3

А тем временем настал день выписки. Вечером накануне Сергей Андреевич еще раз осмотрел меня, проверил все результаты анализов и строгим голосом, серьезно глядя в глаза, долго говорил о том, что физкультура должна присутствовать в каждом моем дне, что нужно много гулять, плавать и бегать, что никакого сладкого мне первые полгода нельзя и желательно вообще забыть про него, что болезненные ощущения будут сохраняться еще несколько месяцев, что если вдруг какие-то боли покажутся мне ненормальными, то надо срочно ехать сюда, к нему, и не стесняться, не ждать, когда пройдет. Я кивала, слушала и холодела. Сама мысль выйти из больницы и лишиться врачебного наблюдения приводила меня в такой ужас, что, казалось, все внутри меня, даже самая маленькая клеточка, застывало: «А если что-то случится? И снова будет боль… Эта ужасная боль… А Сергея Андреевича не будет рядом».

Он продолжал что-то говорить, а я смотрела на его суровое лицо, большой лоб, на котором из-за молодости еще не было глубоких морщин, хотя с возрастом они обещали появиться, сжатые челюсти и уверенный взгляд.

«Сколько ума в этом лице, сколько силы! И я никогда больше не увижу его. Как только выйду из больницы, Сергей Андреевич забудет меня, я в этом не сомневаюсь. Заботы о других пациентах поглотят его. И будет он смеяться с красивой медсестрой, а я буду одна», – с тоской подумала я.

Когда Сергей Андреевич закончил давать рекомендации и вышел из палаты, я завернулась в одеяло, сжалась на кровати и тихонечко, но горько заплакала.

На следующее утро родители встретили меня у ворот больницы шутками и с радостью. Я приподняла уголки губ с огромным трудом, будто они были каменные, и слабо улыбнулась.

Дома первым делом встала напротив большого зеркала в коридоре. «Что со мной стало?» – поразилась я.

Месяц ужаса превратил меня в едва живое существо и будто испарил из меня всю жизнь. Я похудела так, что джинсы, которые раньше сидели идеально, теперь висели; глаза впали и потускнели, а под ними залегли тени; уголки губ были направлены вниз, будто к каждому из них была привязана маленькая гирька.

«И такой видел меня Сергей Андреевич? Какое я чудище…»

Я смотрела на себя и смотрела. Родители молчали.

– Ничего, отъешься, – бодро сказал папа наконец.

Я сгорбилась. Не отъемся, потому что мне почти ничего нельзя. Только овощи на пару́ да курицу. На таком не потолстеешь.

Вспомнила, как мы забегали с Леной утром за гамбургерами, а потом сидели на набережной с мороженым. Какое это было счастье!

Сил стоять перед родителями больше не осталось, и я, соврав, что хочу спать, ушла к себе. В комнате скинула с себя одежду, забралась под одеяло и свернулась калачиком – единственное положение, в котором могла пережить панику, охватывающую меня при мысли о жизни, в которой в любую секунду боль снова может вернуться.

Раз за разом я представляла, как иду по набережной, а меня вдруг пронзает болью. Или еду с классом в лес жарить сосиски, и меня пронзает болью. Или путешествую по другой стране, и меня пронзает болью.

Жизнь тогда представлялась долгой, мучительной и безрадостной.

После выписки я стала ненавидеть утро и поздний вечер. Утро – потому что открывала глаза и все страхи набрасывались на меня, как голодные звери. Приходилось снова заставлять себя вставать с кровати и весь день бояться, а не случится ли сегодня приступа. А позднего вечера боялась из-за того, что оставалась одна наедине со своими беспокойными мыслями. Родители засыпали, а я ложилась в кровать, чувствуя, как начинается внутренняя дрожь и как холодеет все тело. После больницы я провела без сна две ночи, боясь, что если сейчас засну, то в теле что-то случится и проснусь я уже от боли.

Но бессонные ночи сводили меня с ума и делали мир каким-то нереальным, как страшный сон. Тогда я стала выматывать себя физически, чтобы у тела не было шанса остаться бодрым. Серьезные физические нагрузки мне были строго-настрого запрещены, но долгая ходьба и плавание – нет. Я вставала обычно в шесть утра, вместе с родителями. Их будничные сборы на работу успокаивали меня. Вместе с ними я выходила из квартиры.

Прогулка моя тогда занимала и три, и пять часов без остановки. Я обходила весь город быстрым шагом, только бы не оставаться наедине со своими мыслями. Наушники в тот период я не снимала. Музыка заглушала все «а если» в голове и любые воспоминания о Сергее Андреевиче. Утром я включала что-то динамичное, чтобы быстро идти, а ночью слушала классику. Спать с наушниками было не очень удобно, но я приноровилась.

Родители говорили мне больше гулять с друзьями, общаться с Леной. И я пыталась. Но первое время общение с друзьями только напоминало о том, какие они счастливые: они не прислушивались к себе каждую секунду, им не нужно было бояться, что в любое мгновение их скрутит боль. И если все же я гнала зависть, то отвлечься даже на секунду от ощущений в теле не могла и из-за этого пропускала мимо ушей все, что говорили друзья. Вечные попытки делать вид, что внешний мир интересует меня, стали раздражать, поэтому я начала избегать общения.

Но Лена не сдавалась. Раньше она прибегала ко мне каждый день в больницу, а теперь постоянно звала на прогулку или вылазку с нашими мальчиками, чтобы я отвлеклась, при этом все мои отказы сносила терпеливо и раз за разом пробовала снова. Может быть, ей и удалось бы вытянуть меня из хандры, но Ленин отец был военным, и в конце августа выяснилось, что его переводят на новое место службы. Семья уезжала, конечно, вместе с ним. Погруженная в себя, я не ощутила сильного огорчения из-за переезда близкой подруги. Даже обрадовалась, что наконец никто не будет дергать меня и доставать из моей раковины.

К началу осени мой страх снова оказаться на операционном столе, не подкрепленный никакой реальностью, стал ослабевать, но все еще не отпускал меня до конца. И хотя ко мне постепенно стали возвращаться интерес к жизни и аппетит, сон улучшился и перестал быть беспокойным, я все еще жила вполноги. Старалась быть потише и поневидимее. Мне почему-то казалось, что так беды, которые могут случиться со мной, потеряют меня из виду и пролетят мимо.

Поскольку после девятого класса и экзаменов нас распределяли по профилям, новый учебный год начался для меня с новыми людьми. Я никогда особенно близко не общалась с ребятами из параллели, поэтому мало кого знала. Но раньше меня это не волновало, ведь мы с Леной обе собирались на физмат, но теперь, когда она уехала, собственное одиночество окрасилось в новые цвета.

Первого сентября я вошла в класс, ни на кого не глядя, и быстро села за первую попавшуюся свободную парту. Галдеж в кабинете раздражал меня тем, что мешал чутко отслеживать ощущения в теле. Вдруг в класс с шумом и смехом ввалились два парня. Я знала их. Петя и Марк. На любой вечеринке в центре вихря впечатлений всегда стояли они. Петя мне нравился больше. Он был спокойнее Марка, носил рубашки, брюки и выглядел поинтеллигентнее. Марк же постоянно был то с пирсингом в носу, то в рваных джинсах, то весь мятый. От него исходила энергия человека, который не может и дня провести без того, чтобы не набедокурить.

Как только парни вошли, их тут же все громко поприветствовали, и они быстро нашли себе компанию.

Я решилась оглядеть класс. Все общались по группам. Неожиданно я поняла, что все они друг с другом более или менее знакомы, а вот я, проведя август в больнице и страхе, пропустила встречи, которые ребята устраивали, чтобы лучше узнать друг друга. Стало неуютно, чувство тревоги усилилось. Я с тоской подумала о Лене. Мы переписывались и созванивались, но этого все равно не хватало, чтобы унять вой одиночества.

Из школы я вернулась подавленная и сразу легла в кровать, чтобы забыться во сне.

В выходные наша классная руководительница хотела организовать шашлыки на природе. Родители убеждали меня поехать, но от одной мысли, что я буду так далеко от цивилизации и от больницы, у меня в панике забилось сердце, а ноги похолодели и затряслись. Я наотрез отказалась.

– От коллектива отбиваться нельзя, – сказал папа.

Я помотала головой, скованная страхом настолько, что открыть рот казалось невозможным.

– Ну ведь нельзя всю жизнь так и просидеть с головой в песке!

Я упрямо покачала головой.

– Страус! – разочарованно сказал папа.

Я обняла себя и опустила голову, чтобы папа не увидел, как увлажнились мои глаза. Сама все понимала, но мне было так страшно…

Я осталась дома. На сердце было тяжело от размышлений о том, какая жизнь меня ждет, если продолжу прятаться от мира. Но внутренних сил быть заметной и яркой я в себе не находила и постепенно окончательно закопала себя под лавиной страхов и тревог.

В школе все перемены я продолжала проводить одна. Сидела в дальнем конце коридора и листала картинки в «Пинтересте».

Мои толковые ответы у доски на алгебре и физике подняли мой статус в глазах одноклассников, теперь все относились ко мне с уважением, хотя и не стремились узнать ближе.

Однажды на физкультуре случилось то, что встряхнуло мой устоявшийся мир. Марка и его манеру общения с людьми можно сравнить с ребенком, который дергает собаку за хвост не со зла, а просто ради интереса, чтобы посмотреть, после какого раза собака зарычит. Видимо, изучив уже всех в классе, Марк заинтересовался, что я за фрукт, и на физкультуре, пока еще не пришел преподаватель, он спросил:

– Вер, а как ты к Пете относишься?

Петя, стоявший рядом, покраснел, а я опешила. Мысль о Пете вообще никогда не посещала меня. Я так и ответила.

– Да? Жаль, – сказал Марк, – а он вот сказал, что ты красивая. – И вгляделся в мое лицо, выискивая любую эмоцию, которую можно было бы раскрутить (и этим как-нибудь повеселить себя).

Мне стало жаль Петю. Он, весь красный, как редис, страдал больше всех. Я могла только представить, как вспотели его ладони и бухало в груди сердце.

После операции я научилась хорошо владеть собой, поэтому, скрыв свою взволнованность, только улыбнулась и отвела взгляд. Провокации Марка остались без ответа.

Лишенный возможности раскрутить шутку, Марк потерял ко мне интерес.

А я, когда урок начался, отпросилась в туалет и там стала рассматривать себя в зеркало.

«Красивая… – думала я. – Ведь почему-то он именно с этим словом ко мне подошел. Может, хотел посмеяться? Хотя… До операции я несколько раз ходила погулять с Вовой, а потом он часто писал мне сообщения. Ведь нравилась, значит».

После операции… Вспомнить страшно. Изможденное существо. Единственное, что радовало тогда, – это плоский живот. Раньше он у меня был выпирающий внизу, будто к нему привязали теннисный сдувшийся мячик, а теперь совсем ровный. Но и грудь поменьше стала. Нам с мамой даже пришлось заново мне все лифчики покупать. Зато щеки стали не такими круглыми, и скулы немного виднелись. Только вот нос… Картошка картошкой – как был, так и остался.

«Красивая… – продолжала размышлять я, оглядывая себя в зеркале. – Может, и правда? Тетя Ксюша тоже всегда делает мне комплименты. Я думала, что она из вежливости, а если нет? А если бы Сергей Андреевич увидел меня такой, а не той, больной и исхудавшей, он бы запомнил меня навсегда? Да что толку…»

Я вздохнула и вернулась в спортивный зал. Больше Марк не пытался приставать ко мне с шутками.

Чувствуя, что все больше погружаюсь в яму одиночества и страха, я пошла к школьному психологу. Папа утром, когда узнал, фыркнул: «Ерундой занимаешься, просто возьми себя в руки». Но я чувствовала, что со мной происходит что-то странное, с чем у меня не получается справиться самостоятельно, поэтому вместо урока по литературе постучала в дверь каморки около лестницы.

– Да-да?

Я просунула голову в кабинет, в нос сразу ударил запах кофе.

– Можно?

– Да, да.

Я неловко вошла и остановилась посередине.

– Минутку, – сказала молодая рыжеволосая женщина, не отрываясь от компьютера, – сейчас закончу. Садись пока.

Я устроилась на краешке дивана и огляделась. Кабинет как кабинет. Игрушки какие-то детские. Желтая краска на стенах.

– Так, все, слушаю тебя.

Я повернула голову и столкнулась с вопросительным, доброжелательным взглядом.

Не зная, с чего начать, я рассказала психологу про операцию. А когда дошла до описания своих страшных больничных будней, полных ужаса и боли, то расплакалась, сама от себя не ожидая.

– И после этого вся жизнь… – я всхлипнула. – Вся жизнь перекосилась. Будто наизнанку вывернули. Я всегда, – снова всхлип, – была другой! Веселой, общительной, у меня впереди была вся жизнь.

– А сейчас? – спросила психолог, доставая из стола упаковку бумажных платочков.

– Мне очень страшно. Я будто забилась в дальний угол комнаты и плачу. И коленки у меня дрожат. Какую жизнь я тогда смогу построить?

– Вера, в каком ты классе?

– В десятом.

– Скоро выпускаться уже, значит. – Психолог подумала немного. – Конечно, в идеале тебе бы индивидуальную терапию. У меня, к сожалению, нет возможности работать с каждым учеником один на один на постоянной основе.

Я покачала головой:

– Родители мне не дадут денег. Папа считает, что мне нужно просто взять себя в руки, что я себя слишком распустила.

– Нет, Вер, вот тут ты должна очень четко понять, что ты не слабая и не распустила себя. Ты пережила тяжелое потрясение. Угроза смерти – не шутка для психики. И то, что ты продолжаешь вставать по утрам, ходить в школу или пытаться исправить свое состояние, заслуживает уважения. Если нет возможности посещать сеансы, то хочу тебе просто посоветовать идти в страх. Но разумно. Тебе нужно увидеть, что нет ничего страшного и непоправимого в ситуациях, которые тебя пугают. И подумать, что именно тебя волнует. Смерть? Но чаще всего мы боимся умереть тогда, когда чувствуем, что чего-то важного не сделали в жизни. Подумай, что ты ждешь от себя, что давно хотела сделать. И предприми шаги в этом направлении. Тогда тревога начнет отступать.

Я кивнула и, заплаканная, вышла в коридор. Было над чем подумать, но единственное, что я чувствовала, – это тоска по беззаботности, которую ощущала в тот самый день перед операцией. Как сладко я тогда потягивалась в кровати, как прекрасно было думать о будущем! А сейчас впереди виделись мрак и трудности, которые становились еще чернее и непреодолимее из-за моего внутреннего настроя.

Дома в тот вечер я взяла лист бумаги и расписала свои самые большие страхи. На белом фоне синей ручкой бешеными большими буквами было написано: «УМЕРЕТЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ» и «ПРОЖИТЬ ЖИЗНЬ БЕЗ СМЫСЛА».

Несколько часов я сидела, глядя на эти фразы, а потом разорвала лист бумаги и выкинула его. Из глаз тут же полились слезы. Я чувствовала себя несчастной, обреченной и не знала, что делать.

«Ладно, буду просто просыпаться и просто ходить в школу. А там посмотрим», – решила я.

Так ровной прямой серой линией протек десятый класс и начался одиннадцатый.

4

Золотой осени не было. И хотя сентябрь простоял теплый, когда деревья стали желтеть, начались проливные дожди. По серому, блеклому окну тоскливо стекали капли, и казалось, что этим каплям никогда не будет конца.

«Тоска… Во всем тоска. Везде тоска. И на всю жизнь тоска», – думала я, глядя в окно.

Просыпаться по утрам становилось все сложнее, и часто я пропускала первый урок потому, что мысль о том, что нужно встать с кровати и вновь столкнуться с жизнью, угнетала меня. Любому, кто заглянул бы в мои глаза, стало бы неуютно, сыро, холодно и страшно. Жизнь без близких друзей, увлекательных хобби и вдохновляющих целей не приносила удовольствия. А изменить положение дел у меня не было сил. Я всегда была слабой по духу, как говорил папа.

С Леной мы продолжали переписываться, но ее жизнь шла семимильными шагами. Она даже уже целовалась, а я только и могла, что слушать о ее приключениях, потому что рассказывать самой мне было нечего.

В тот день я тоже с трудом отодрала себя от кровати и прошла на кухню. Родители завтракали. Мама пила кофе, глядя в стенку, а папа что-то читал в телефоне. Они редко говорили.

Я, как обычно, спросила:

– Мам, можно в школу не пойти?

Родители уже особо и не реагировали на этот вопрос.

Мама отпила из кружки и сказала:

– Верунь, я отвечала тебе «нет» столько раз, что ответить сейчас «да» было бы просто непоследовательно.

Я села за стол, чтобы позавтракать. Папа опустил телефон и посмотрел на меня. Видимо, мой усталый вид и унылый взгляд вывели его из себя.

– Ну что это! – сказал он. – Тебе семнадцать лет, а энергии нет. Я на тебя смотрю, а ты уже будто две жизни прожила и от всего устала. Ну что это, Вер? Ты как дальше собираешься существовать? В школу не хочешь… А чего тебе вообще хочется-то, Вер?

Я молчала, а папа распалялся все больше и больше.

– Леш, хватит, – сказала мама, но тот отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи.

– Сколько можно уже, Вер?! Если не живешь толком, то учись хоть нормально в школе, – закончил он жестко и снова вернулся к телефону.

Завтракать расхотелось. Я молча выпила несколько стаканов воды и ушла к себе.

Училась я хорошо, потому что надеялась поступить в престижный институт, уехать в другой город и начать новую жизнь – оставить страхи в прошлом.

После школы я обычно сразу возвращалась домой, пила растворимый кофе, который обожала мама, садилась в огромное мягкое кресло у себя в комнате и готовилась к экзаменам. Иногда отвлекалась, чтобы погладить нашу кошку Мусю, а потом возвращалась к задачкам.

Когда приходили родители, мы садились ужинать, а вечером перед сном я смотрела сериал. Спать всегда ложилась в десять вечера, потому что делать особенно было нечего.

Но в тот день, после утренней выволочки, общаться с отцом за ужином не было желания, и я пошла прогуляться. Дождь по-прежнему лил. Холодные порывы ветра ударяли в лицо. От зонта не было никакого толка, ветер выворачивал его. Я забежала в первый попавшийся магазин. Проходить вглубь мне было неловко, ведь покупать я ничего не собиралась, поэтому тихо стояла около двери, пристально глядя на лужи.

Дождь не прекращался.

Тогда я обернулась в сторону приятного тепла и оглядела магазин. Небольшое подвальное помещение было заставлено стеллажами. А вещи на этих стеллажах располагались так, что найти логику казалось невозможным. Шляпа рядом с биноклем и там же советские граненые стаканы. Я подошла, чтобы рассмотреть антиквариат, и ощутила сладковатый, приятный запах старины. Толстая, как бочка, продавщица показалась в проходе.

– Вам чего?

– Ой, а можно просто посмотреть?

– Ну смотри. – Продавщица ушла, а потом через секунду, тяжело дыша, вернулась: – Если что заинтересует, спрашивай.

Я кивнула, и продавщица снова ушла. Медленно я обошла магазин по периметру, полистала книги, поразглядывала старые открытки и оказалась у прилавка. Здесь лежала прямоугольная коробочка с выступающей передней частью. Я потянулась, чтобы рассмотреть ее.

– Если разобьешь, заставлю платить, – деловито сказала продавщица, наблюдая за мной из своей каморки.

Я отдернула руку:

– Что это?

– Ну открой и посмотри. Осторожно только!

Я покрутила коробочку в руках и нашла кнопку. Коробка оказалась чехлом для старого фотоаппарата. Холод его корпуса обжег ладонь, и я тут же ощутила давление.

– Ого, тяжелый.

Продавщица ничего не ответила.

– Он пленочный, да?

– Ну уж не современный, если в старье лежит.

Я покрутила фотоаппарат в руках и осторожно положила его вместе с чехлом на прилавок.

– Возьмешь?

Я пожала плечами. Понятия не имела, что с ним делать. Даже пленку видела только один раз: нашла среди старых бабушкиных вещей.

«Да и зачем мне этот фотоаппарат? Куплю, а он будет так же валяться… И дорогой, наверно», – подумала я.

Хотя пленочные фотографии, которые одноклассницы выкладывали в свои профили, мне очень нравились своей притягательной энергией жизни. Вдруг я представила себя в компании подружек: мы на вечеринке, берем фотоаппарат, делаем селфи… Вспышка! И появляется чуть смазанное фото, полное задорной силы юности. Нарисованная картинка так захватила меня, что покупка фотоаппарата казалась первым решительным шагом к ней. Я провела пальцем по чехлу. Мне понравилась элегантность старого фотоаппарата. Он был изящно-черный и ладный в отличие от современных махин. И название «Смена» было так красиво написано, будто от руки, аккуратно, как в школьной тетради.

– Подскажите, а сколько?..

– Что? Фотоаппарат?

– Да.

– За пятьсот рублей забирай. Но ничего о сохранности и качестве сказать не могу.

– Хорошо.

– Ну смотри, я предупредила. Потом не приходи ругаться, сразу говорю: деньги не верну.

– Хорошо, хорошо.

Когда дождь перестал, я вышла из магазина. В нос ударил запах сырого асфальта. Было промозгло. Холодный ветер залетал под плащ и свитер и неприятно кусал живот.

Я вынула фотоаппарат из чехла и приложила его к глазам. Потом убрала. И снова поднесла. Мир через глаз прошлого выглядел немного размытым и желтоватым. Я убрала фотоаппарат в чехол, прижала к груди и быстро пошла домой.

В квартире было тепло. Судя по бряцанью ложек, родители, как и всегда в тишине, пили чай. Я прошла на кухню в плаще и показала им свою находку.

– Ну и зачем? – спросил папа.

– Здорово же, пленка… Пап, только мне надо, чтобы ты показал, как он работает.

– Ой нет. Я в свое время намучился. Я вот не понимаю, Вер, у тебя в телефоне камера в десять раз круче, чем у этого старья! Снимок сразу же появляется, проблем никаких, все за секунду! Ну зачем тебе эта головная боль?

– Ну хочется ей, – сказала мама, – пусть…

– Да пожалуйста, пожалуйста. Просто зачем?

– Так ты научишь? – спросила я.

– Давай сама. В Интернете все есть. Это не так сложно.

– Мам, а ты?

– Ой, я не умею, Верунь.

Весь вечер я провозилась со своей покупкой. Сначала долго оттирала чехол и корпус от старой пыли и грязи. Затем смотрела видеоинструкции к фотоаппарату. Расстояние до объекта, количество света…

«Неужели одноклассницы тоже во всем этом разбираются?» – удивилась я.

Почему-то казалось, что единственное отличие старого фотоаппарата от современного в том, что нужно проявить потом пленку. Кстати, о ней. В нашем городе пленок не продавали, пришлось заказывать ее из соседнего, и туда же потом нужно было бы по почте отправить на проявку. А это все долго…

Так толком ни в чем и не разобравшись, я отложила фотоаппарат и с разочарованием на него посмотрела. И зачем только я его купила? Все слишком сложно. Картинка с подружками уже начала меркнуть в моей голове, и, расстроившись, я пошла спать.

5

Утром я проснулась в самом темном настроении, какое только у меня было. Во время покупки фотоаппарата я обрела надежду, что все в моей жизни может измениться, что вихрь пугающих мыслей под действием фотокамеры замрет, как на снимке, и я смогу начать строить свою жизнь без оглядки на те страшные картинки, которые рисовало мне мое воображение. Но фотоаппарат не принес никакого облегчения, управиться с ним оказалось муторнее и сложнее, чем я представляла, и все надежды стали гаснуть, будто свечи одну за другой накрывали гасильником.

Не доев кашу за завтраком, я быстро собралась, наплела про контрольную, к которой нужно успеть подготовиться, и убежала в школу. Любое общение казалось сейчас непосильной ношей. Замкнувшись в себе, я шла быстрым шагом, никого и ничего не видя, пока в голове крутились картинки смерти в одиночестве одна страшней другой: «А если мое состояние парализованности перед жизнью никогда не пройдет? Если я такая на всю жизнь? Рано или поздно не станет родителей и что тогда будет со мной? Кому я буду нужна?»

Мир виделся серым и холодным. Вот я, старая, в полном одиночестве, лежу в пустой квартире, болею и не могу встать с кровати, и я никому не нужна. Ни одна живая душа не проявит участия, не скрасит последние дни. Я буду одна на всем свете.

«Господи, да что же это?!»

Не в силах справиться со своими мыслями, я остановилась. Глубокая внутренняя дрожь накрыла тело.

«В школу! В школу! – говорила я себе. – Там станет полегче, там люди…»

Вдруг сзади кто-то налетел, а затем меня оглушил громкий смех.

– Ой, извините!

Я обернулась и увидела Марка, Петю, Свету и Катю – одноклассников.

– А, Вер, привет! – весело сказали они.

Я с трудом выдавила из себя улыбку. После минут потери надежды – так я называла свои приступы страха – сложно возвращаться к людям.

Ребята шли в школу, и я осторожно пристроилась с ними. Они не возражали. Разговор был веселый. Ребята дружили и за пределами школы, поэтому говорили они о каких-то вечеринках и общих знакомых, которых я не знала, но мне было все равно. Главное – не одна, главное – заглушить страхи: «Ну поскорее бы уже прийти, поскорее бы начался урок! Тогда не останется шанса копаться в себе».

У порога школы Марк остановился покурить и жестом показал, чтобы мы его не ждали. Оставалось всего несколько минут до начала урока. Залетев в раздевалку, я быстро сбросила плащ, сменила ботинки на туфли и побежала в класс. Первый – алгебра. Опоздания жестоко наказывались. Сначала Михаил Николаевич, или МихНих, в упор стрелял из пулемета унижения, а потом весь урок заставлял стоять у доски. Обычно к одиннадцатому классу к таким мучениям уже вырабатывался иммунитет, но я все равно старалась избегать ситуаций, которые могли расшатать мою неустойчивую нервную систему.

В класс я забежала за секунду до того, как Михаил Николаевич закрыл дверь.

«Достаньте листочки и закройте учебники», – с порога сказал он.

Класс недовольно загудел. А я обрадовалась: «Контрольная! Прекрасно! Сорок минут без пугающих мыслей – только уравнения!»

Михаил Николаевич подошел к доске, чтобы написать для нас задачи, когда дверь резко открылась и в кабинет вошел Марк. Все затаили дыхание в предвкушении разборок.

– Причина опоздания? – спросил Михаил Николаевич.

Марк достал телефон и включил дисплей.

– Технически, – он нахально улыбнулся уголками губ, – я не опоздал. На часах без двух минут. У охранника часы спешат.

Одноклассники начали переговариваться, а Михаил Николаевич отвернулся от доски, положил мел… С раздражением я посмотрела на Марка. Он оттягивал минуты моего спокойствия своей бравадой!

– Опаздывая, вы в первую очередь демонстрируете свое неуважение ко мне. Если бы я оказался в таком затруднительном положении, то уже перевел бы часы, как на вахте, и жил по ним, – сказал Михаил Николаевич. – Более того, в школу каждый ученик обязан приходить минимум за пять минут до звонка, а не за две. Так уж повелось, и я считаю, что это правильно.

– Это негласное правило, а все, что не написано на бумаге, нормативным актом не является и к выполнению не обязательно.

Видимо, Марк собирался сдавать обществознание на ЕГЭ. Обычно так выпендривались те, кто начинал проходить раздел «Политика».

Следующие сорок минут Марк провел в коридоре. Михаил Николаевич дерзость не ценил ни в каком виде и искренне считал, что в детях ее надо искоренять любыми доступными способами.

Когда прозвенел звонок, я с тоской посмотрела на свой исписанный с двух сторон листочек – закончились мои сорок минут спокойствия, нужно было возвращаться в свою жизнь, в свои переживания. Сдав работу учителю, я вышла в коридор. Сразу же на глаза мне попался Марк, окруженный толпой одноклассников. Он порывисто жестикулировал и что-то говорил. Круг рядом с ним то и дело взрывался смехом. Не трудно было догадаться, что высмеивали они недавний урок. Наверняка Марк превратил этот досадный эпизод в забавную историю.

Я стояла и так долго смотрела на Марка и на окружающих его одноклассников, что мир словно стал выворачиваться наизнанку. Я моргнула. Смех со стороны Марка раздражал, так что я быстро ушла в тихий уголок.

Мимо меня прошла Тоня с подружками. Я тут же окликнула ее, потому что знала, что у нее точно есть пленочный фотоаппарат и, значит, она могла бы помочь разобраться с моим.

– Слушай, у тебя какой-то другой фотоаппарат, – сказала она, когда я достала свою «Смену» из рюкзака.

– Да?

– Угу. У тебя прямо механический, наверно. У меня-то мыльница из 90-х, она автоматическая. Я туда только пленку вставляю и больше ничего не делаю.

– А с механическими ты не умеешь обращаться?

– Не-а. Вообще понятия не имею, как там все работает.

Я расстроилась: «Что за бесполезная покупка!»

– Слушай, – задумчиво сказала Тоня, – а сходи к школьному фотографу. Мне кажется, он точно что-то в старых фотиках понимает.

– Ты думаешь?

– Ему лет за шестьдесят. Как-то же он учился фотографировать до изобретения нормальных фотиков.

– Да, спасибо.

Я убрала «Смену» в рюкзак с мыслью, что совершенно зря потратила пятьсот рублей.

6

В последние выходные октября родители затеяли уборку на даче. Уже наступали холода, зимой мы на даче не бывали, и, чтобы весной было приятно возвращаться, родители всегда в последний приезд устраивали Великую генеральную уборку.

Я вытирала пыль на полках, когда наткнулась на старый фотоальбом. В детстве я любила рассматривать фотографии из него. Забыв про тряпку, я уселась тут же на полу, поближе к слабенькому старому обогревателю. Подула на сухие холодные руки и открыла фотоальбом. На первых страницах было несколько снимков незнакомых мне людей и детей, а потом я увидела молодую кудрявую женщину с широченной улыбкой – бабушку. И еще много-много страниц было посвящено ее самым разным портретам: бабушка спит, бабушка с моим папой, еще маленьким, бабушка стоит около Кремля в дубленке и меховой шапке, бабушка выглядывает из-за ветвей березы. И мое любимое – совместное фото бабушки и деда: она сидит у него на коленях, а он держит ее лицо и страстно, как в советских фильмах, целует. Папе эта фотография почему-то не нравилась, он морщился, когда видел ее. А у меня становилось тепло на душе. «Что плохого в любви?» – всегда удивлялась я. Но мысль о любви в тот раз меня не захватила, потому что я вдруг осознала, что могу видеть целый момент прошлого, которого уже нигде нет. Бабушка умерла от рака три года назад, а дедушка не смог без нее и ушел мирно во сне в их кровати через месяц.

И вот, сидя у обогревателя на даче, я видела мгновение любви, хотя уже давно умерли люди на фото и те, кто наблюдал этот момент вживую. Вдруг вся фотография стала для меня какой-то другой. Я смотрела на нее, но видела большое чудо.

«Фотоаппарат сумел остановить мгновение и подарить его мне, мне, тому, кто живет спустя шестьдесят лет! – подумала я. – А как красиво смотрится пленочный черно-белый цвет, какой энергией дышит кадр!.. – Я открыла галерею в телефоне и посмотрела на последнее фото родителей, а затем снова на старое фото бабушки и дедушки. – Да, непередаваемая энергия от пленочного снимка». Мне вдруг показалось, что какой-то нежно-желтый и даже белый свет исходил от старой фотографии и не позволял мне отвести взгляд.

В комнату вошла мама и, увидев меня с фотоальбомом, отругала за лень. Я быстро вскочила, убрала фото бабушки и дедушки в карман и вернулась к уборке.

Дома, когда мы с родителями пили чай, уставшие после Великой генеральной уборки, мне пришло сообщение, что пленка, которую я заказала еще несколько недель назад, наконец доставлена. Я вернулась мыслями к моей «Смене», которая сейчас одиноко лежала в глубине шкафа. Слишком заворожили меня старые фото, чтобы вот так просто забыть о своей идее поснимать на пленку.

На следующий день я вышла из дома пораньше, чтобы успеть зайти перед школой на почту и забрать пленку. Погрузившись с головой в новое увлечение, я даже забыла про свою обычную апатичность и боязливость. Уже с утра на почте была очередь из старушек, и в школу я забежала, когда прозвенел звонок, а коридор опустел.

Запыхавшись, я залетела в раздевалку нашего класса и столкнулась с Петей. Он снимал куртку. Последнее время мы с ним часто сталкивались. И это были столкновения, которых я почему-то очень ждала. В такие моменты мы оба резко замирали. Он говорил: «Привет», – я кивала, и наши пути расходились. Но всякий раз я ощущала, что один только этот эпизод наполнял мой день смыслом. Не потому, что я была влюблена в Петю, – просто в эти моменты столкновения я ощущала, что кто-то по-настоящему замечает меня и пусть даже на долю секунды, но я жила, а не существовала.

До кабинета мы добежали вместе. Постучав, Петя открыл дверь и пропустил меня вперед. Стушевавшись от того, что все обратили на нас внимание, я втянула голову в плечи, пригнулась и прошмыгнула к своему месту. Даже когда пульс успокоился после бега, я все равно не смогла сосредоточиться на том, что говорил учитель. Петя зачем-то обернулся на несколько мгновений, и именно тогда я вдруг поняла, что у него голубые глаза. Я и раньше это знала, но в тот момент осознала так отчетливо, будто никогда раньше не видела голубого цвета, а только слышала о нем и верила на слово, что он существует, а теперь мне внезапно его показали. Это потрясло меня. Я чувствовала одновременно и смущение от того, что никогда не замечала красоту его глаз раньше, и от того, что вдруг заметила ее, смутно осознавая интимность такой наблюдательности. А еще думала о том, как вежливо он придержал дверь и пропустил меня вперед…

Погруженная в новые чувства, я не заметила, как пролетел урок, и вздрогнула от звонка, который, казалось, проник в самые уши и оглушил. Кое-как собравшись с мыслями, я убрала все вещи в рюкзак, достала фотоаппарат и направилась к каморке школьного фотографа. Постучала и, услышав отрывистое «да!», вошла.

В каморке пахло чем-то сладким, как в помещениях, где много старых вещей. В углу стоял огромный стол, на нем – огромный шумный компьютер. Пожилой мужчина с уставшим и поплывшим лицом оторвался от экрана и повернулся ко мне.

– Здравствуйте…

Он кивнул.

– А вы не могли бы мне показать, как фотографировать на пленочный фотоаппарат? Пожалуйста.

Мужчина отвернулся.

– В Интернете посмотри, – услышала я.

– Я смотрела. У меня не получается, я не понимаю просто…

– Ничем не могу помочь.

Мне стало обидно из-за его слов, и я ушла. Как только я оказалась в коридоре, мне захотелось плакать, но я глубоко вздохнула, прикусила губу и подумала: «Ну и ладно! Сама разберусь!»

А вечером папа вернулся домой в хорошем настроении, и, когда я за ужином робко заикнулась, что старые фотоаппараты трудно понять, он махнул рукой и сказал вальяжно:

– Тащи свою «Смену»! Сейчас научу!

Мы просидели под теплым треугольным светом торшера почти час. Папа научил меня вставлять пленку, а потом спокойно и терпеливо рассказывал про каждую деталь корпуса фотоаппарата, про то, как настраивать расстояние, определять степень освещения и много чего еще.

– Ну вот, – папа потянулся и взялся за кружку с остывшим чаем, – теперь нужно тренироваться, чтобы ты быстро и на автомате могла все эти настройки выставлять.

– Спасибо… Ой! А можно я сейчас тебя попробую сфоткать?

– Не получится. Света не хватит, кадр размазанным будет. Завтра днем лучше попробуй.

Наступления следующего дня я ждала так сильно, что долго не могла уснуть, а утром вскочила раньше будильника и с небывалой радостью засобиралась в школу.

Когда я ступила на привычную разбитую дорогу, которая вела к школе, и поднесла фотоаппарат к лицу, серая, унылая реальность с почти лысыми деревьями и тоскливо каркающими воронами вмиг преобразилась и стала чем-то удивительным, связанным с историей и со всеми людьми нашего столетия. Припоминая все, чему меня учил папа, я медленно, задерживая дыхание, настроила фотоаппарат, нажала на кнопку…

Громкий щелчок! Миг увековечен.

По телу пробежали мурашки, а подушечки пальцев приятно закололо. Я обернулась, улыбаясь сама не знаю кому. Вдруг я представила, как здорово на пленке будет выглядеть эта хрущевка, снятая вот так, снизу, с высоты моего роста. Я навела камеру и снова… Щелк! Вспышкой тепло моргнуло внутри, в груди и в животе. Я покрутилась вокруг себя, ища взглядом, что еще сфотографировать. Вдруг услышала девчачий визг и быстро обернулась. Из-за угла вышла компания моих одноклассников. Марк схватил милую блондиночку Катю и, видимо, пытался просунуть холодные руки ей под куртку. Катя смеялась и отбивалась. Остальные шли следом и о чем-то переговаривались. И Петя был среди них.

Я замерла. Помню, как все мое существо потянулось к ним, будто кто-то привязал к макушке веревку, но ноги остались на месте.

«Какие они прекрасные, молодые, смелые, яркие! – думала я. – Катя недавно была на какой-то классной вечеринке, а Петя сторис выкладывал о том, что выиграл региональную олимпиаду по физике. И какие они дружные, каким теплом веет от их компании. А я здесь стою одна. Только вороны эти каркают! И, наверно, так одна и простою всю жизнь». Я снова представила, как лежу в пустой квартире, родители уже умерли и никому я не нужна… Сердце забилось от страха, я прижала к груди фотоаппарат и усилием воли стала сосредотачиваться на его холодном корпусе. А потом навела объектив на ребят и быстро сделала снимок, забыв про настройки.

В раздевалку я вбежала промокшая от моросящего ноябрьского дождя. Трясясь от холода, повесила пальто, села на скамейку и подула на руки, чтобы отогреть их. Почти сразу же, громко и весело разговаривая, вошли ребята. Они поздоровались со мной, я улыбнулась и быстро наклонилась к ногам, чтобы стянуть ботинки и надеть кеды.

В раздевалке появилась еще одна наша одноклассница – Лиза Зимина, и ребята стали болтать с ней. Она пошутила, Марк и Петя подхватили шутку, и все громко рассмеялись. Я тоже не смогла сдержать улыбку. Лиза Зимина быстро переоделась и убежала. Я было поднялась и направилась к выходу, но его загородил Марк.

– Пропусти, пожалуйста, – попросила я.

Марк был таким высоким, что мой взгляд упирался ему в грудь. Поднять глаза выше я почему-то робела, чувствуя мучительную неуверенность в себе. Казалось, что мне, такой пугливой, делать нечего среди этих ребят, у которых обязательно впереди яркая и насыщенная жизнь. И все же я ждала, что Марк или Петя захотят поболтать со мной, как с Лизой Зиминой или как тогда, в десятом классе, на физкультуре. «Ну пожалуйста, пожалуйста! – думала я. – Скажи хоть что-нибудь смешное, пошути! Просто парочка шутливых реплик, чтобы все поулыбались, – мне больше не нужно!» Шутки – это своего рода сближающие вольности, словно пропуск на приватную вечеринку. Но Марк только отошел в сторону. Я проскользнула мимо.

7

За ужином в середине ноября родители завели разговор о поступлении.

– Надо с институтом определяться, Вер, – сказала мама. – Ты уже решила, на какой факультет хочешь? Надо, наверно, и репетиторов уже нанимать.

Я покачала головой. Ноги и руки сразу же стали твердыми и подтянулись к туловищу, сжались.

– И что ты тянешь, Вер? – продолжала мама. – Готовиться ведь нужно!

– Да с ней бесполезно говорить, – вставил папа. – Интереса к своей жизни в ней – ноль!

Я молчала.

– Слушай, Вер, ты же не хочешь провести жизнь, так и убегая от проблем? – продолжил папа. – Посмотри на меня! Ты думаешь, мне страшно не было? Да всем страшно! Но я себя переборол. Мы жили так плохо, что даже денег на зимние сапоги не было, а теперь смотри! Директор спортивного стадиона! Потому что себя преодолел! Надо побольше над собой работать, Вер, и все хорошо будет. Вот мама твоя струсила в свое время, не поехала никуда учиться…

– И что, несчастна? – Я посмотрела на маму.

– Да нет, – ответила она. – Встретила папу, тебя родила.

– Это, конечно, да, – сказал папа, подбирая слова, – но все-таки над собой надо работать, Вер. А ты пока страус. Такая умная девочка, такая замечательная. Ты можешь создать для себя просто феноменальное будущее. Я всегда смотрел на твои успехи и знал: моя дочка точно пойдет дальше меня. А ты!.. Вот что́ ты делаешь, скажи мне, пожалуйста!

Мыслей в голове у меня не было, а миру будто увеличили прозрачность. Я молчала, ни о чем не думала и чувствовала себя несчастной.

Уже в своей комнате, сбежав от родителей, я устало вздохнула и встала напротив стены, которая постепенно заполнялась пленочными фотографиями. Первую катушку, тридцать шесть кадров, я отфотографировала быстро. Настолько загадочным и новым казался процесс, что любой, даже самый простой элемент жизни я старалась запечатлеть: и чай в школьной столовой рядом с разломанным куском хлеба, и двух дворников-таджиков в шапках, натянутых на уши, и дворнягу у люка, и просто ветви берез, обрамляющие небо. Когда был сделан последний кадр, я с нетерпением ждала папиного возвращения с работы. И хотя пришел он уставший и раздраженный, все же показал мне, как сматывать пленку и доставать ее из фотоаппарата. Я быстро убежала в свою комнату, убрала катушку в конверт и осторожно, трепетно написала: «Студия проявки». А на следующее утро перед школой забежала на почту и даже доплатила за быструю доставку. Неделю ходила так, будто ожидала самого великого подарка в жизни, и постоянно проверяла электронную почту, на которую должны были прислать проявленные и отсканированные фотографии. И вот наконец на алгебре, на контрольной, экран мигнул, и я увидела начало сообщения: «Заказ №…» Сердце забилось, руки затряслись. Я не могла больше думать о косинусах и синусах. Геометрическая прогрессия была забыта.

Убедившись, что МихНик не обращает на меня внимания, я разблокировала телефон, открыла почту и перешла по ссылке. Вот загрузилась первая фотография… И еще… И еще…

«Господи! Чудо! Невероятно! Волшебство!»

Я подняла голову от телефона, чтобы совладать с чувствами, случайно столкнулась взглядом с Петей, широко улыбнулась ему и снова посмотрела на фотографии.

«Я схватила мгновения, поймала! И теперь кто-то через сто, через двести лет будет знать, как выглядела моя школа, будет видеть, как Марк и Катя дурачились, будет видеть хрущевки такими, какими их видели мы, люди начала двадцать первого века».

После школы я прибежала в фотоателье и попросила распечатать мне все кадры, а дома за ужином показала их родителям. Они с удовольствием и интересом разглядели каждый кадр, а потом я взяла у мамы иголки и прикрепила фотографии к стене. В тот вечер я впервые в жизни заснула не в слезах, не с тяжелыми мыслями о будущем и не в страхе, а с гордостью за то, что остановила мгновение.

С тех пор стена постепенно заполнялась фотографиями с самыми разными сюжетами: и целующаяся пара, и мужчина на прогулке с таксой, и забавная старушка в шубе, ждущая автобус. Словом, я фотографировала все, за что цеплялся глаз.

Моя стена, утяжеляясь фотографиями, будто становилась моей опорой. Стоило только мне встать напротив и начать рассматривать каждое фото, как все заботы уходили прочь.

Вот и тогда, после разговора о будущем с родителями, я подошла к стене, но так и не обрела желанного спокойствия. Вдруг фотографии, которыми я раньше любовалась, показались страшно примитивными, дилетантскими.

«Кому через сто лет будет интересно смотреть на такие никчемно схваченные мгновения!» – с ненавистью подумала я и тихонько заплакала.

На следующее утро первым уроком был назначен факультатив по алгебре. Из-за тревожной ночи и беспокойного сна я проспала и, когда забежала в раздевалку, с удивлением обнаружила только две куртки. «Наверно, сегодня все решили забить на факультатив», – решила я и поспешила в кабинет, но класс тоже оказался пустым. Тогда я обошла этаж и наткнулась на Петю, Марка и Катю. Парни играли в пинг-понг, а Катя скучающе следила за ними.

– Привет, – сказала я, – а где все?

– МихНик заболел, – ответила Катя, – факультатива не будет. Все ушли перекусить.

– А-а-а…

Я решила, что пойду в школьную библиотеку и доделаю домашнее задание, когда меня окликнул Петя.

– Вер, присоединяйся к нам. Двое на двое сыграем.

Теплое чувство заскакало внутри, как попрыгунчик: «Они меня сами позвали, они меня сами позвали».

– Только я в пинг-понг не очень хорошо…

– Давай, давай, Катя тоже не очень хорошо. Будем в паре мальчик – девочка играть.

– Ты обалдел? «Не очень хорошо». Да я еще вас всех обыграю, – сказала Катя, лениво взяла ракетку и встала рядом с Марком.

Смущенно я взяла вторую ракетку из рук Пети. Мальчики и правда играли уверенно и умело, а мы с Катей скорее мешали игре, чем делали ее интереснее, но все-таки веселье захватило всех нас, и мы хохотали каждый раз, когда Марк или Петя шутили. Мне захотелось сфотографировать этот момент на пленку как еще одно мгновение, которое кто-нибудь с интересом будет рассматривать через сто лет.

– А можете пока без меня поиграть, я вас быстренько сфоткаю. – И я полезла в сумку за своей «Сменой».

– Ой, прикольно, пленка! – сказала Катя, когда разглядела мой фотоаппарат.

– Да…

Я присмотрелась: «Света не очень много, но да ладно, даже если кадр получится смазанным, будет хорошо».

Объектив, затаить дыхание и… Щелчок!

– Все, сфотографировала, – сказала я и убрала фотоаппарат в сумку.

– А ты давно на пленку фоткаешь? – спросила Катя, когда я вернулась к столу пинг-понга и взяла ракетку.

– Нет, не особо… С октября вообще-то.

– Кайфово потом ждать, когда пленка проявится, да?

– Да. Только долго. Приходится отправлять в другой город. У нас не проявляют.

Вдруг Марк спросил:

– А на фига?

– Что?

– Ну, на фига сложности такие. Люди столько лет старались упростить процесс получения фотографии, а ты на старье фоткаешь.

– Это не старье.

– Ну а что мешает просто на телефон сделать то же самое фото?

Мне не хотелось отвечать, поэтому я молчала, глядя в пол.

– Не приставай, – сказал Петя. – Художник может и мастихином писать, и кисточкой. Пленка или камера телефона – это же просто средство.

Я улыбнулась Пете и кивнула, а потом на всякий случай неодобрительно посмотрела на Марка. Тот пожал плечами, и мы продолжили играть.

– А меня пофоткаешь на пленку? – спросила Катя. – Сейчас как раз снег выпадет. У меня такая шубка симпатичная есть и шапка под девяностые.

От волнения я даже забыла про игру и пропустила мяч.

– Я фотосессии еще не устраивала никому.

– И что? На пленку все всегда хорошо получается.

Привычная дрожь охватила тело, как волна, а руки похолодели от плеч до запястий. Но отказываться было неудобно, и я кивнула.

8

Все-таки от экзаменов сбежать было никак нельзя, поэтому, превозмогая чудовищную апатию, вдобавок к самостоятельной подготовке я записалась на групповые занятия. Они проводились прямо напротив Дворца культуры. Однажды, находясь там, я обратила внимание на вывеску: «Школа юного фотографа». Сердце робко встрепенулось. К тому моменту туман безусловной влюбленности в пленку уже начал рассеиваться, и дилетантское начало моих фотографий бросалось мне в глаза.

«А если меня научат останавливать мгновение более талантливо, более профессионально…» – с восторгом подумала я.

Спросила за ужином у родителей разрешения ходить в кружок по фотографии.

– Если это не будет мешать подготовке к ЕГЭ, то пожалуйста, – ответил папа. – И все-таки я не понимаю, что ты возишься с этой своей «Сменой». Давай все-таки поговорим, какие у тебя хоть амбиции? К чему вообще в жизни-то стремишься?

Тело отреагировало привычной обездвиженностью, будто где-то на коже сделали прокол и вся жизнь, как бабочка, выпорхнула. Вечером я закрылась в комнате и, пожираемая чудовищной тревогой, от которой, казалось, нет спасения нигде и которая лишала способности двигаться, села на кровать, напротив стены с фотографиями, и посмотрела на жизнь, хранящуюся в них.

В разные дни взгляд падал на различные фото, но в тот день задержался на сильно приближенном и от этого покрытом квадратиками снимке, на котором запечатлены целующиеся парень и девушка. Я была уверена, что мне никогда этого не ощутить и не понять.

«Каково это, – размышляла я, – когда к твоим губам прикасаются губы другого? Что ощущает все тело? Неужели и правда нет мыслей? А носы? Что с носами?! И куда девать руки? А щеки? Что они ощущают? И все это за какое-то мгновение… Сумасшествие!»

Но как же я хотела ощутить это сумасшествие! Только как? Я осознавала, что на такую эмоциональную бурю, как любовь, нужны большие озера сил, а у меня уже иссякал последний ручеек.

«Я не смогу. Не выдержу. Ни любовь, ни жизнь».

По телу снова прокатился обжигающий холод волнения. Чувствуя, что если просижу так еще минуту, то потеряю рассудок, я улеглась на пол и стала отжиматься, только бы прошла дрожь в теле.

Спалось мне ночью плохо.

И только утро радовало мыслью о том, что сегодня суббота. А значит, я впервые пойду в кружок по фотографии. Он начинался в девять утра. Родители уже проснулись, но еще не вставали, поэтому в квартире было тихо и по-ноябрьски темно. Было слышно, как отбивают секунды старые бабушкины часы.

От волнения в горло ничего не лезло, я только выпила кофе, быстро оделась, взяла свою «Смену» и осторожно, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь.

На улице промозглый холодный ветер ударял в лицо. Серое небо висело над городом и будто вздыхало от тоски.

Во Дворце культуры было тихо.

– Я на кружок по фотографии, – шепотом сказала я молчаливой старушке гардеробщице. Та равнодушно кивнула. Курток было две или три.

Я шла, и стук ботинок разносился по всему бесконечному коридору.

У деревянной двери с картинкой фотоаппарата и надписью «преп. Мещеряков Дмитрий Николаевич» я остановилась, подышала, затем постучала и вошла.

Зал выглядел как актовый – его наполняли точно такие же кресла, только их было меньше, десять примерно, и стояли они по кругу. На одном из таких, запрокинув голову, дремал мужчина. Я узнала его сразу. Это был тот самый школьный фотограф. Его лицо выглядело уставшим даже во сне.

Я оглянулась, не зная, что делать дальше.

– Мм, извините…

Молчание.

Я решила подойти и дотронуться до его плеча. Он вздрогнул и, еще ничего не понимая после дремоты, посмотрел на меня.

– Извините, – повторила я. – Я на кружок. По фотографии…

Он надавил на глаза, после посмотрел на часы.

– Уже девять, – подсказала я.

– Вижу. Садись.

Я села напротив. Он еще раз надавил на глаза и помотал головой, сгоняя с себя остатки дремоты, затем посмотрел на меня:

– Фотоаппарат нормальный в руках держала?

– А я вот… – протянула ему «Смену». – Я на старый люблю фотографировать.

– А, – он нахмурился, – это ты, что ли, была?.. Фотопленка, да?

Я кивнула:

– Я.

– Еще не бросила эту затею?

Я покачала головой.

Он взял из моих рук «Смену» и оглядел ее.

– И сдалось тебе это старье.

Я молчала, не глядя на него.

– Что, показать тебе все-таки, как пленка вставляется и как фотографировать на такой?

– Я уже научилась. Мне папа показал.

– Ну а я тебе тогда зачем?

– Я думала… Думала, вы научите. У меня плохо выходит.

– С собой взяла?

– Что?

– Снимки.

Я кивнула и потянулась к телефону.

– Они у меня все оцифрованы.

Я протянула ему телефон.

– Ну давай посмотрим, – со вздохом сказал он.

Минуты две он молчал, рассматривая фотографии, а мое сердце ударялось о грудь. Ладошки вспотели.

– М-да, – он вернул мне телефон, – чуда не произошло. Кадр не видишь, композицию нарушаешь, сюжеты – примитив.

Я кивнула, словно оглушенная, взяла «Смену» и, поблагодарив, пошла к выходу.

– Ты куда? – окликнул он меня.

– Так ведь плохо. Вы сами сказали.

– И? А первоклассников что, из школы выгонять за то, что они умножать не умеют?

– То есть мне можно остаться?

Он пожал плечами.

– Если хочешь. Как видишь, желающих таскаться в девять утра в субботу немного.

– Я хочу, я очень хочу!

Он вздохнул и кивнул. Мне показалось, что он смотрел на меня, как уборщица на изуродованную грабителями комнату, осознавая, как много работы предстоит.

Два часа мы с ним не вставали с кресел. Дмитрий Николаевич с хладнокровием хирурга заставил меня препарировать мои же снимки и объяснять, почему они плохие. Из Дворца культуры я вышла с осознанием своей ничтожности, но при этом странным образом вдохновленная на творчество.

По дороге домой мне тогда встретился Петя. Он гулял со своими друзьями. Я увидела и Марка, и Катю, и Свету. Кивнула им издалека, а Петя вдруг что-то сказал друзьям и догнал меня.

– Вера! Куда ты?

Удивленная вопросом и тем, что он вообще подошел ко мне, я не сразу ответила:

– Домой. В сторону школы. Я там рядом…

– Не против, если я с тобой?

– Не против.

Мы шли в неловком молчании первые несколько минут. Я никак не могла понять, оставил ли Петя друзей, чтобы проводить меня, или ему просто действительно нужно было в ту же сторону, что и мне.

– Какие экзамены ты будешь сдавать? – наконец нашелся он.

Я ему нехотя ответила. Эта тема для разговора уже сидела у меня в печенках.

– А ты?

Петю тема будущего увлекала гораздо больше. И, впечатленная его искренним вдохновением жизнью, возможностями и неизведанными гранями судьбы, я на секунду ощутила, как мир перестал быть фильмом ужасов и обрел цветокор романтической комедии. Я подняла глаза на Петю. Увлекшись разговором, он смотрел перед собой и чуть вверх. Его строгий профиль светлел на фоне затянутого ноябрьского неба. А глаза… Какие прекрасные, какие светлые!

– В общем, хочется строить самолеты, надеюсь, удастся, – закончил он.

– Вау, Петь, это очень круто.

– А ты чем хотела бы заниматься?

Я пожала плечами:

– Не знаю.

– Ну, ты же на физмате учишься. Чем-то техническим?

Я снова пожала плечами, чувствуя себя полной дурой. Петя не стал меня мучить дальше.

– Ты любишь осень? – спросила я.

– Да не знаю. Мне как-то все равно. Летом круто, конечно, но так, в принципе, мне и осенью, и зимой комфортно. А тебе осень нравится?

– Нет, я мерзлячка. Я вообще мечтаю на юге жить.

Разговор стал оживленнее и легче. Мы поговорили о любимых фильмах, сериалах, обсудили МихНиха, посмеялись над другими преподавателями и рассказали друг другу, куда мечтаем поехать. Я так расслабилась, что сказала:

– Знаешь, какой я вижу свою идеальную жизнь?

– Какой?

– Без страха. То есть страх есть, но он внешний, с ним можно сразиться. Он как дракон. Его видно, и по нему легко бить.

– А сейчас у тебя как?

Я задумалась, не зная, насколько откровенной можно быть с ним. Но все-таки решилась сказать правду:

– Дракон у меня в голове. И я будто в темнице, из которой никак не могу выбраться.

Петя молчал, наверно не зная, как поддержать меня, а мне стало так неловко из-за того, что испортила веселье, что я сразу же начала болтать о пустяках, и так до самого дома.

– Вот мой подъезд… – сказала я.

Мы остановились.

– Слушай, Вер, – начал Петя серьезно, – если хочешь поговорить о чем-то, то я всегда готов. Я имею в виду твоего дракона. Если я смогу как-то поддержать тебя…

– Спасибо, – улыбнулась я.

Мне очень хотелось, чтобы Петя остался со мной подольше. Но все-таки ему было нечего больше сказать, и он нехотя попрощался.

9

На сосновых ветках, мягко, повторяя их изгибы, лежал снег. Кругом белым-бело – сугробы!

– Прислушайся, Вер!.. – сказал румяный папа, остановившись, дожидаясь меня. – Тишина какая, слышишь!

Я замерла. И правда – лесная тишина особенная, чуткая. Такую никак не повторить.

– Ну, давай, кто быстрее с горы!

– Ну па-а-ап…

– Давай, давай! Соревновательного и боевого духа в тебе нет – вот в чем твоя беда.

Надувшись, я подъехала на лыжах к отцу. Он уже занимал специальную позицию для спуска. На нем был легкий синий костюм и смешная шапка с помпошкой. Меня всегда поражало, как ему не холодно. Но это я на лыжах едва стою, а он проезжает десять километров коньком за полчаса.

Папа прав, не люблю я соревнования. В них должен на полную включаться азарт, интерес, а я только и могу думать, что о безопасности, и никогда не побеждаю отца в спуске на скорость, потому что сознательно торможу, ярко представляя, как больно будет упасть.

Когда я спустилась, папа уже снял лыжи у подножия горы и достал из рюкзака термос.

– Ну, теперь чаек! Посмотрим, какие там нам мама пирожки положила.

Вдруг, наблюдая за еще молодым, румяным и здоровым папой, рядом с которым лежат лыжи, я почувствовала, что такое мгновение нельзя упускать в небытие и схватилась за «Смену». Она почти всегда была со мной в сумке или висела в чехле на шее, если руки были заняты, как сегодня. Услышав щелчок затвора, папа обернулся.

– Что ты все фотографируешь и фотографируешь, Вер?

– Не знаю. Жизнь. Сейчас вот тебя сфоткала.

– На, иди, ешь пирожки с мясом. Чай с мятой мама заварила вкусный.

Я жевала пирожок, запивая его чаем, и, задрав голову, смотрела на сосны, через которые просвечивало небо. У меня ушел год, чтобы после операции вернуть в рацион все, что люблю. Но ела я по-прежнему с опаской и старалась не увлекаться вредной едой.

– Что ты там хоть делаешь на своем фотокружке каждую субботу? – вдруг спросил папа. – А то ведь не рассказываешь ничего.

– Я неделю фотографирую, – ответила, прожевав пирожок и потянувшись за вторым, – а потом мы с Дмитрием Николаевичем обсуждаем, что хорошего в моих снимках, а что плохого. Пока больше плохого, но иногда он меня хвалит.

– Сколько лет этому… Дмитрию Николаевичу, да?

– Не знаю. Пятьдесят или шестьдесят.

– Он к тебе не пристает, не извращенец?

Где-то в глубине леса хрустнула ветка. Я положила второй пирожок обратно.

– Ну почему тебе всегда нужно думать о людях плохо?

– Поживи с мое. Какой-то мужик несостоявшийся работает с молодой девчонкой один на один. Хрен пойми, что у него там на уме.

– Почему несостоявшийся? Он учит детей фотографировать. Это благородно. А раньше, между прочим, он был фоторепортером! Дмитрий Николаевич очень хороший! – сказала я с глубокой обидой на папу, который одной фразой превратил жизнь в фильм ужасов.

– Ну ладно, ладно. Я рад. В любом случае всегда говори мне, если что-то будет не так. А с учебой у тебя что? С вузами определилась?

Закрывшись, я вновь начала отвечать односложно, и папа взорвался:

– Я не понимаю, Вер! Вот не понимаю тебя. Была классная девчонка, веселая, общительная. И вдруг – бам! Что случилось-то? Раскисла она. А раскисать нельзя, Вер! У тебя сейчас ответственные годы, надо жизнь строить. Ты как ее строить-то будешь, Вер? Как добиваться успеха, денег, статуса, если в тебе совсем боевого духа нет! А его надо воспитывать! Я никогда не сомневался, что вот такая девчонка, как моя Вера, точно всего в жизни добьется. Я и сейчас не сомневаюсь, но тебе просто надо взять себя в руки. И то, что ты на лыжах до сих пор не научилась кататься, хотя сколько я тебя уже таскаю? Лет пять? Это ведь, Вер, тоже показатель! Молчишь? Чего молчишь? Знаешь, что я прав, да ведь, Вер? Знаешь, конечно.

А я молчала, потому что знала, что папе только кажется, что он понимает меня. Но все же я пришла к выводу, что люди делятся на два типа: те, у кого психика, как мебель без болтов, то есть достаточно легкого сквозняка, и зашатается, и те, у кого все подкручено наглухо. Вторые всегда считают, что понимают первых и дают советы: «все наладится, не переживай», «тебе надо просто перестать страдать ерундой и взять себя в руки». Разговор этих двух типов людей напоминает разговор слепого с глухим и всегда бесполезен. Так и у нас с папой – мы были совершенно разными. И если уж я про себя ничего не понимала, то папа точно не знал про то, что у меня внутри. И как тут объяснишь? Нас с отцом разделяла река из страха, в котором я тонула, а он просто помочил ноги, но думал, что переплыл всю реку и понимает меня.

Когда мы вернулись к машине, я все еще не хотела разговаривать, а папа злился на меня за отстраненность.

– Позвони матери, скажи, что мы едем, пусть чайник поставит, – сказал папа отрывисто.

Я терпеть не могла, когда он давал команды, будто я собака или его подчиненная, и, не скрывая раздражения, достала телефон.

– Мам, мы едем. Сделай чай, пожалуйста.

– Хорошо, – отозвалась мама. – Только заезжайте еще в магазин. У нас нет ничего сладкого.

Тут уже раздраженно вздохнул папа. И все-таки мы остановились около супермаркета. За продуктами папа, снова в приказном тоне, велел сходить мне. Когда я вернулась с покупками, то увидела, что папа вышел из машины и теперь дружелюбно говорил с каким-то солидным мужчиной.

Я подошла.

– О, твоя, что ли? – спросил мужчина.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Да, это Вера, дочка, – бодро ответил папа. – Все купила?

Я кивнула.

– Ну мы поехали тогда, – сказал папа.

– Ладно, Алексей Владимирович, рад был тебя повидать. Зовите в гости или сами приходите!

– Конечно, конечно! Мы вам всегда рады, Петр Сергеевич! Взаимно! Супруге привет!

Мы с папой сели в машину, и я спросила:

– Это друг твой?

– Да какой друг! – Папу словно подменили. Вежливость и дружелюбие в его голосе сменились презрением. – Начальник мой бывший. Раньше директором стадиона был. Редкостная тварь. Сейчас еще выше поднялся. Смотри, какая харя. Хорошо живет.

Я отвернулась к окну. Было противно вспоминать, как папа заискивающе общался с ним.

«Зачем это притворное дружелюбие, если так не уважаешь человека? Почему нельзя просто нейтрально вежливо поговорить? И зачем обязательно потом так грубо говорить за спиной?» – думала я, пока мы ехали домой.

Когда мы пили чай, папа сказал маме:

– Видел сегодня Звонова.

– Да? – отозвалась мама.

– Да. Аж смотреть тошно на него. Морда такая!.. – Мама кивнула, а папа продолжил после минуты молчания: – Давай, может, на ужин их с женой позовем.

Я отпила чай и с удивлением посмотрела на отца.

– Он вроде сейчас в депутаты подался, – продолжил папа задумчиво. – Думаю, полезно будет поддерживать общение.

Мама поморщилась:

– Я от его жены устаю, Леш. Она постоянно уговаривает меня сделать пластику и говорит, что именно мне нужно исправить.

– Потерпишь. Я же Звонова терплю. Давай, давай. Позвоню ему, позову в следующие выходные на ужин. Да, это будет полезно.

Я сидела молча и смотрела в стол. Вкусная свежая сгущенка, которую я с удовольствием уплетала минуту назад, вдруг разонравилась мне.

10

Зимой света стало очень мало. Когда я выходила из школы после уроков, уже стояли сумерки и горели уличные фонари – это меня расстраивало, потому что я не могла фотографировать. Дмитрий Николаевич ругал меня и говорил, что практика в нашем деле важнее всего. Тогда я стала прогуливать некоторые уроки, не особо важные, и бродила по улицам в поисках интересного кадра.

Однажды, в очередной раз сбегая с урока литературы, в раздевалке я налетела на Петю с Марком. Они о чем-то говорили и наблюдали, как я надеваю куртку.

– А ты куда, Вер? – вдруг спросил Петя.

– Хочу походить и пофоткать, пока свет есть.

– А-а-а.

Пока я обувалась, чувствовала, что Петя, хоть и поддерживает разговор с Марком, смотрит на меня.

– Слушай, Вер, – быстро сказал он, когда я уже собралась уходить, – а ты не против, если я с тобой?

– Пойдешь со мной, в смысле?

– Да.

– Не против. Хорошо.

– Супер! Марк, наври там ТэДэ что-нибудь.

– Без проблем.

Я кинула быстрый взгляд на Марка. Тот немного приподнял бровь – вот и все, что выдавало его удивление.

Петя поспешно надел пальто, шапку, обмотал вокруг шеи шарф, и мы осторожно вышли из школы, проверяя, чтобы никто из учителей нас не увидел.

– Так, ну что, – сказал Петя, когда мы выбрались за пределы школьных ворот, – куда пойдем?

– Я планировала к набережной. Там много людей, всегда можно кого-то интересного сфоткать.

– А, хорошо. Там по пути как раз и кофе купим. – Он попрыгал на месте. – Холодно сегодня.

Мы неспешно направились к набережной. Я волновалась и никак не могла собраться с мыслями, чтобы видеть мир и продумывать кадры. А понимание, что мы с Петей уже один раз гуляли наедине и даже говорили о личном, никак не помогало.

«Ведь что-то это значит. Зачем он пошел, если я ему не нравлюсь? Значит, это признание? Он в меня влюблен?» – раздумывала я.

Петя расспрашивал меня о «Смене», о проявке пленки, о том, что предпочитаю фотографировать. Я отвечала невпопад.

– Тебе капучино или латте? – спросил он, когда мы добрались до кофейни.

– Я стараюсь не пить кофе, спасибо.

– Выбери что-то другое. Я угощаю.

– Нет, что ты, спасибо.

– Ну пожалуйста, – он улыбнулся, – я хочу быть уверен, что тебе тоже тепло. Ради моего спокойствия.

Я улыбнулась в ответ и попросила бариста сварить какао.

– А почему ты не пьешь кофе? – спросил Петя, когда мы вышли из кофейни со стаканчиками и стали спускаться к набережной.

– Я пью, просто стараюсь не больше одной кружки в день. Я тревожная. Сплю плохо.

– Это как-то связано с драконом? – Я удивленно посмотрела на Петю, и он добавил: – Ну, помнишь, ты тогда говорила… Что ты еще как в темнице.

– А-а-а, да… Много переживаний о будущем.

– Я тоже часто волнуюсь из-за него.

– Да? Мне казалось, что ты очень спокойный, – сказала я, отпивая какао. – Мм! Как вкусно! Спасибо, что угостил!

Петя улыбнулся, задержав на мне взгляд дольше обычного, потом мотнул головой, словно приходя в себя.

– О чем мы? – сказал он. – А! Я волнуюсь, но не показываю просто. Хотя бывает, что переживаю, да.

– Из-за чего конкретно?

Петя пожал плечами.

– Да как все, наверно. Экзамены, поступление, будущее…

Мы остановились на середине набережной.

– Подержи, пожалуйста, – попросила я, протягивая Пете стаканчик какао.

Достала «Смену» из футляра, выставила нужные настройки и навела объектив на Петю, который стоял немного растерянный.

– Улыбнись! – сказала я.

Петя засмеялся. Когда фото было сделано, я повесила «Смену» на шею, подошла к нему и забрала стаканчик. Какао еще было теплым и приятно грело.

– Давай походим, может? – предложил Петя.

Я кивнула.

– Если увидишь человека с какой-нибудь интересной внешностью, говори мне.

– Окей.

Медленно мы прогуливались вдоль набережной и молчали. Я понятия не имела, о чем говорить и как себя вести. Петя, кажется, тоже смутился больше, чем ожидал.

– Слушай, – вдруг нашелся он, – а помнишь, Марк тебя спросил, зачем фоткать на пленку, если есть современные технологии. А зачем ты на самом деле это делаешь? Ты не подумай, – быстро добавил Петя, – я не хочу тебя обидеть. Просто правда интересно, зачем тебе это.

Я помолчала, собирая воедино все свои мысли, потом достала телефон и показала Пете фотографию бабушки и дедушки, ту, где они целовались.

– Они оба уже умерли, – сказала я. – Но здесь им по-прежнему двадцать лет. И через сто лет им по-прежнему будет двадцать, и они будут целоваться. Это же чудо.

К глазам подступили слезы, и, чтобы сдержать их, я продолжила говорить про то, что сохраняю прошлое, которое каждую секунду испаряется, и про то, что пленка как-то все-таки иначе ловит мир, не так, как современные камеры.

Петя меня внимательно и серьезно слушал. Когда я вгляделась в его лицо, меня поразило то, насколько искренне он пытался понять меня. Это забытое чувство единения с человеком сбило меня с ног, и я ощутила, как была одинока до этого разговора. В глазах все-таки заблестели слезы, я быстро приложила «Смену» к лицу, чтобы Петя их не увидел, и сделала фото первого, что пришло на ум, – закрытого киоска с мороженым.

– Ты часто прогуливаешь? – спросила я.

– Ну так. Бывает иногда. А ты?

– Последнее время часто. День короткий, а мне практиковаться в фотографии надо.

– А я просыпаю часто первые уроки. Хорошо, что это литература или русский. А то за пропуски алгебры или геометрии МихНих меня бы пристрелил на месте.

Я улыбнулась.

Мы гуляли уже полчаса, поэтому нужно было возвращаться в школу, чтобы успеть на следующий урок. Я сделала несколько кадров замерзшего пруда, и мы повернули назад.

В раздевалке нас встретил Марк.

– Ты отсюда не уходил, что ли? – спросил его Петя.

– Уходил, просто сейчас хочу выйти покурить. Пойдешь?

– Не хочется.

– А ты, Вер?

– Я не курю.

– Кто бы сомневался.

Я не поняла, хотел Марк меня задеть или нет, и предпочла промолчать. Когда он ушел, мы с Петей сняли верхнюю одежду, переоделись и направились на урок. У самого кабинета Петя дотронулся до меня, и я обернулась.

– Вер, – сказал он, – если будешь еще прогуливать, зови. Я буду рад составить компанию.

Я улыбнулась и кивнула. Сидя за партой, я не могла успокоить сердцебиение, но впервые не из-за тревоги, а от счастья.

11

Я уже совсем забыла про Катино предложение устроить фотосессию. Мне показалось, когда мы играли в пинг-понг, что она заикнулась об этом просто из вежливости, чтобы поддержать разговор. Но в начале декабря Катя сама написала мне:

Вер, привет!

Снег выпал.

Давай пофоткаемся?

Я долго смотрела на сообщение, не зная, что ответить. Первым порывом было отказать, наврать что-то, выкрутиться. Но потом я одернула себя: «Не трусь!»

Привет, Кать.

Давай!

Мы договорились встретиться в воскресенье на центральной площади.

Спала я неспокойно и утром в день фотосессии ничего не смогла поесть от волнения. Выходя из дома, увидела, как наша соседка выгуливает чихуахуа. Собака тявкала на кота, тряслась и жалась к хозяйке. Я с отвращением подумала о себе, что тоже вечно дрожу, но ничего не делаю. Эта мысль прибавила мне решимости сделать для Кати лучшие снимки, какие у нее только были.

На трясущихся ногах я вышла из автобуса и подошла к Кате, которую с интересом оглядывали прохожие. Она надела шубу, как из 90-х, и песцовую меховую шапку.

– Привет, – сказала я. – Как ты здорово одета!

– Спасибо, – отозвалась Катя и обняла меня. От нее приятно пахло сладкими духами.

Я улыбнулась и оглядела локацию.

– Встань, пожалуйста, сюда. Мне кажется, что тут получится хороший кадр.

Катя кивнула, и съемка началась.

Первые десять минут я робела и волновалась. Мне было неловко давать советы по позе и командовать. Казалось, что я здесь по ошибке. «Наверно, просто никто из Катиных подруг не захотел идти, поэтому она и позвала меня», – думала я.

Но потом вдохновение и «Смена» заслонили для меня весь мир. Дрожь в теле пропала, откуда-то появилась уверенность в собственных силах. Катя подключила к телефону переносную колонку, и теперь, перемежаясь с суровым ветром, до меня долетали песни Nautilus Pompilius.

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене…

Щелк!

Щелк!

Щелк!

Я то и дело вешала «Смену» на шею и подносила руки ко рту, чтобы согреть их дыханием: от холода пальцы покраснели и перестали слушаться.

И что над нами – километры воды,

И что над нами бьют хвостами киты…

Щелк!

Щелк!

Щелк!

– Ну как? Получается?

– По-моему, очень красиво! Но посмотрим, как при проявке будет.

Скованные одной цепью,

Связанные одной целью.

Щелк!

Щелк!

Щелк!

– Вер! – жалобно позвала Катя. – Я замерзла. Давай все?

Я кивнула и убрала «Смену» в чехол. Сильный порыв ветра ударил по лицу, и я начала прыгать на месте.

– Давай погреемся где-нибудь, кофе выпьем, – предложила Катя. – Ты как?

И хотя с ней я чувствовала себя скованно, отказываться мне было неудобно.

В небольшой уютной кофейне в центре Катя привлекла к себе взгляды, но, казалось, ее это нисколько не волнует – так непринужденно она себя вела. Невольно я позавидовала ей: «Вот у Кати, наверно, точно нет проблем с построением жизни. Она такая смелая, такая яркая, неуязвимая».

Когда официант поставил перед нами две кружки с кофе, я посмотрела на Катю и улыбнулась.

– Здорово пофоткались, да? – сказала она. – А когда ты проявишь пленку?

– Сегодня забегу на почту и отправлю. Обычно они присылают сканы через неделю.

– Так хочется уже посмотреть! Мне кажется, там шедевры.

– Ты, пожалуйста, только не расстраивайся, если что, – сказала я. – Пленка – очень непредсказуемая вещь, а я не очень опытный фотограф. Вдруг там все плохо вышло.

– Ну и ладно! – ответила Катя. – Зато провели с тобой время вместе здо́рово. А то ты в школе такая тихая и закрытая.

– Я просто стесняюсь.

– А-а-а, не надо. Ты классная, Вер!

Я улыбнулась и отпила глоточек кофе.

Вдруг Катины глаза хитро сверкнули:

– А можно спросить? Только, если я лезу не в свое дело, ты мне так и скажи, окей?

Я кивнула.

– Что у вас с Петей?

Я не ожидала этого вопроса и удивленно заморгала.

– Просто он провожал тебя до дома в тот раз. А до этого в пинг-понг позвал играть. И, кажется, вы вместе урок прогуливали. Вообще, твое имя периодически всплывает в нашей компании.

– Я не знаю даже, что сказать, Кать.

– Ну, он нравится тебе? Не бойся, я Пете ничего не скажу.

Я пожала плечами:

– Он очень милый.

– Это да. Петя – зайчик. И мне почему-то кажется, что ты ему очень нравишься.

От этих слов сердце забилось чаще. Как это приятно, когда кто-то испытывает к тебе симпатию.

– А у вас что-то было? Вы целовались? – продолжила спрашивать Катя.

– Да нет, ты что! Он просто провожал меня до дома. Мы говорили об экзаменах.

– Как мило! Петя прямо рыцарь, Вер. А у тебя парня нет?

Я покачала головой, и Катя воскликнула:

– Почему? Ты же очень симпатичная!

– Спасибо, – улыбнулась я.

– И ты никогда-никогда ни с кем не встречалась?

Я сжалась, мне стало стыдно, что у меня совсем нет опыта.

– Нет, никогда, – глядя на кружку, ответила я. – Только один раз ходила погулять с одним мальчиком. Но это было еще в девятом классе.

– Обалдеть! Надеюсь тогда, что у вас с Петей все сложится, потому что он идеальный первый парень. Ни за что боль не причинит, поверь мне, я давно его знаю.

Вдруг у Кати завибрировал телефон.

– Извини, – сказала она. – Я сейчас быстренько отвечу, а то мы еще с ребятами собирались погулять. Надо написать, что мы с тобой уже освободились.

Телефон снова завибрировал. Катя прочитала сообщение и сказала:

– Вер, ты не против, если они за мной сюда зайдут? Мы тебя потом проводим.

– Да не нужно провожать, все хорошо. Я сама дойду.

– Это не проблема, – отозвалась Катя, печатая сообщение, – ты же около школы живешь? Нам все равно в ту же сторону.

Я кивнула. Мы проболтали с Катей еще минут пятнадцать, когда ее друзья написали, что ждут нас снаружи. Быстро одевшись, мы вышли из кофейни. Катя тут же утонула в шутках по поводу ее шубы и шапки.

– Не завидуйте, не завидуйте! – сказала она весело.

Я стояла позади и оглядывала собравшуюся компанию. Некоторых ребят я не знала, наверно, они были из другой школы, но Марка и Петю заметила сразу.

Когда мы шли до моего дома, я почти всю дорогу молчала. Вдруг ко мне подошел Петя.

– Как фотосессия? Не устала от Кати? – спросил он.

– Нет, Катя замечательная. Я рада, что она меня вытащила.

И тут, словно поняв, что говорят о ней, Катя обернулась, посмотрела на нас с Петей, идущих вместе, и подмигнула мне.

Я смутилась.

– А ты уже проявила фотки с той нашей прогулки? – спросил Петя.

– Ага. Сейчас покажу.

Я достала телефон и открыла фотогалерею. Он внимательно рассматривал снимки, когда мне написал Дима, один из наших с Леной мальчиков-футболистов. С некоторыми я продолжала иногда переписываться, хотя прежней дружбы уже, конечно, не было.

– Это твой парень? – спросил Петя, передавая мне телефон.

У меня в груди взыграла гордость. Как вовремя Дима написал! Как приятно создать видимость востребованности!

– Нет, – ответила я, – просто друг.

Петя помолчал.

– Слушай, Вер, а может, ты захочешь как-нибудь…

Он не успел договорить – мы дошли до моего дома, и Марк крикнул:

– Высадка пассажира! Гражданка Вера, пройдите к выходу.

Я вяло улыбнулась и направилась к подъезду. Петя догнал меня и начал снова:

– Вер, по поводу… В общем, я…

Снова помешал Марк, который, подпрыгивая на месте, сложил руки рупором и крикнул:

– Петр! Мы замерзаем!

Петя оглянулся на друзей и быстро махнул им рукой, а потом повернулся ко мне, поцеловал в щеку и ушел.

Я еще несколько минут стояла потрясенная, а потом подпрыгнула от радости и забежала в подъезд.

12

С самого начала декабря старшеклассники не умолкая стали говорить о новогодней вечеринке. Говорили в основном, конечно, девочки, но и среди мальчиков нет-нет да и проскальзывало волнение.

Я идти не собиралась. Зачем? Тоскливо и одиноко слоняться между ребятами? Или стоять у стола с пиццей и неловко есть, лишь бы никто не понял, что я не знаю, куда себя приткнуть? Поэтому, когда за неделю до Нового года и за день до вечеринки мама спросила, какое платье собираюсь надеть, я ответила, что не пойду.

– А почему?

Тут голову поднял и папа. Я знала, что, если отвечу правду, они заведут старую песню про то, что я, как улитка или как страус, не вылезаю из раковины и прячу голову в песок, а ведь в жизни нужно стремиться к успеху и добиваться его, а чего добьюсь я с таким поведением, и прочее в их духе.

– У меня репетитор по математике на это время.

– Малышка моя, ты так усердно учишься… Хочешь, я позвоню Алевтине Викторовне и отпрошу тебя?

– Да не. Я переживу. Считаю это вкладом в свое будущее.

– Вот это правильно! – бодро сказал папа и похлопал по своим щекам одеколоном. – Вот это ты хорошо размышляешь! Горжусь!

Они с мамой собирались на день рождения к папиному коллеге в ресторан, а я ходила за ними по пятам по квартире и наблюдала. Их мирная праздничная суета успокаивала меня.

Папа сидел в коридоре на кушетке уже полностью одетый, когда из комнаты вышла мама.

– Ну как? – Она покрутилась перед ним.

Я залюбовалась тем, как красиво голубое платье подчеркивало цвет маминых глаз, а папа быстро мазнул по маме взглядом и продолжил изучать что-то в телефоне.

– Слушай, давай пошустрее, такси уже ждет, – сказал он.

Мама растерялась на долю секунды, потом взяла себя в руки и надела шубу.

Когда за родителями закрылась дверь, я налила себе какао, взяла печенье и забилась в кресло. Рядом на подлокотнике устроилась кошка.

Недавно мне пришли сканы последней пленки с Катей, и, как ребенок, заглядывающий под елку, я ждала от них чего-то особенного. После уроков с Дмитрием Николаевичем мои снимки, как мне казалось, становились все лучше и лучше. По крайней мере, теперь он заставлял меня объяснять не только то, почему мои работы плохие, но и то, почему они хорошие.

Итак:

Здравствуйте!

По этой ссылке можно скачать фотографии.

Ссылка активна в течение одного месяца с момента отправки этого письма.

Я нажала на ссылку, и меня перебросило на диск. Секунда загрузки… Вдох, пальцы закололо от ожидания. Да…

Не в силах перенести восторг в одиночестве, я написала Кате сообщение:

Фотки пришли!

ЭТО ВАУВАУВАУ!

Смотри!

Пока я ждала ответ, пришло сообщение от Пети. Мы давно были друг у друга в друзьях, но общаться стали совсем недавно, после того поцелуя в щеку. Ничего особенного Петя мне не писал и никак этот поцелуй не упоминал. Почему-то все его сообщения напоминали легкий ветер в жаркий, знойный день – нечто робкое, никак не меняющее ситуацию в целом, но приносящее облегчение.

Вер,

привет.

Вечеринка же в семь начинается?

Привет, Петь.

Вроде да.

Но я не иду.

Почему?

У меня репетитор в это время будет. Не успею просто.

А, ну ладно.

Жалко.

С улыбкой я вернулась к фотографиям, но мысли о Пете не отпускали: «Неужели я ему действительно нравлюсь? Интересно, как давно?» Мне не верилось, что в мою дверь постучалась любовь. Казалось, что это может произойти с кем угодно, но не со мной.

Задумчиво я пролистывала фотографии, пока вдруг одна из них не заставила меня встрепенуться. «Это шедевр!» – завизжала я, и дремавшая кошка приоткрыла один глаз, недовольно на меня посмотрев. Я представила, как будет меня хвалить Дмитрий Николаевич, и на душе стало еще радостнее.

Когда родители вернулись, я все еще была взбудораженной и раскрасневшейся.

– Ты будто десять километров пробежала, – нечетко сказал папа, ослабляя галстук.

– Мне фотки с пленки пришли! Хотите посмотреть?

Пока мама переодевалась, я показала папе снимки, а он погладил меня по щеке и сказал:

– Очень-очень хорошо.

И тут же, не раздеваясь, лег спать.

– Ну что это такое! – стала ругаться мама. – Встань, я тебя прошу! Нужно переодеться хотя бы!

Тем временем, довольная папиной похвалой, я ушла к себе и легла в кровать.

«Завтра же отнесу снимки Дмитрию Николаевичу!» – решила я. Сил терпеть до субботы не было.

Но утром каморка Дмитрия Николаевича оказалась закрыта. Меня это не удивило. Я знала, что он обычно приходит к обеду, потому что у него нет срочной работы в школе.

Пришлось ждать.

Как только прозвенел звонок с четвертого урока, я примчалась к каморке, постучала и, не дождавшись разрешения войти, открыла дверь.

– Здрасьте, Дмитрий Николаевич!

Выглядел он хмурым и, как всегда, уставшим. Общаясь с ним на занятиях, я поняла, что у него часто бывает бессонница.

– Слушаю тебя, – сухо сказал он, включая свой компьютер.

– Я хотела показать вам новые фотографии. Можно?

– Сейчас я занят. До завтра не ждет?

– Ждет, но п… просто они мне очень нравятся. Мне кажется, они хорошие. И очень хочется услышать ваше мнение.

– Перешли мне их по почте, я посмотрю. После уроков зайди.

Я просияла:

– Хорошо, спасибо!

И пока вся школа галдела из-за новогодней вечеринки, я ходила, как зажженная елка, ожидая решения своего главного судьи. Перед последним уроком меня окликнула Катя. Их компания стояла около кабинета физики. Я тут же нашла взглядом Петю – поразительно, как глаза чутко понимают сердце.

– Вер, – сказала Катя, – я только сегодня сообщение увидела. Кайфовые фотки.

Я улыбнулась:

– Мне тоже нравятся.

– Атмосферу мы с тобой круто передали.

Я кивнула.

– Что за фотки, – встрял Марк, обнимая Катю за плечи. – Покажите хоть.

Она достала телефон и протянула Марку. Тот поводил по экрану и отдал телефон Пете.

– Ну как? – спросила Катя, не дождавшись от Марка реакции.

– Пойдет. В твоем стиле.

Она закатила глаза и сказала уже мне:

– Он ничего в искусстве не понимает. Петь, а тебе как?

– По-моему, здорово. Но я тоже в искусстве ничего не понимаю.

– А у тебя есть тонкое ощущение прекрасного, – весело сказала Катя, и все засмеялись.

Зря Катя думала, что мнение Марка могло меня задеть. Он же и правда никакого отношения к фотографии не имеет. Вот Дмитрий Николаевич… Он показывал мне снимки для журналов – это было чудесно! Но все же хвалебные слова ребят сыграли свою роль, и к Дмитрию Николаевичу я шла убежденная если не в собственной гениальности, то в том, что выбрала верный путь, точно.

У его каморки мое сердце разогналось в ударах до такой скорости, что мне казалось, я умру на месте. Ладошки покрылись холодным потом, а ноги затряслись.

Тук-тук.

– Здравствуйте, можно?

– Проходи.

Дмитрий Николаевич собирал всю технику для съемки. Видимо, собирался снимать какое-то мероприятие.

– Что ты хотела? – спросил он.

– Я по поводу фотографий. Если вы успели их…

– А, да, успел.

– И что скажете?

Дмитрий Николаевич вздохнул:

– Ну что тут сказать. Они плохие.

Я не успела подготовиться к такому ответу и еще целую секунду улыбалась по инерции. Потом щеки похолодели, будто меня кто-то по ним ударил.

– Банальщина абсолютная, – продолжил Дмитрий Николаевич, стоя ко мне спиной и разбираясь с техникой.

Я молчала. Несогласие и обида бурлили во мне, но я не знала, за какую мысль схватиться, чтобы отстоять свои фотографии.

– Но ведь там… Там ракурсы… – наконец сказала я.

– Да, композиция, конечно, необычная, но даже уникальность может быть банальной. Так… – Дмитрий Николаевич задумался и огляделся, видимо в поисках чего-то недостающего. – А, вот оно… О чем я? Да! Кадры какие-то очевидные. Будто ты не своими глазами на эту жизнь смотришь, а кучей других глаз, да еще и все шиворот-навыворот. Надо же хоть как-то проявлять себя.

– Хорошо, спасибо.

Он кивнул, не обернувшись, а я вышла в коридор и несколько минут стояла, как оглушенная. Весь фундамент, который кирпичик за кирпичиком я выстраивала для себя в качестве опоры с тех пор, как купила «Смену», рухнул. Наверно, слезы принесли бы мне успокоение, но внутри была пугающая пустота, будто кто-то повернул тумблер и все отчаяние выключилось. Как затишье перед бурей.

Я бы с удовольствием села на кровать в своей комнате и застыла на несколько часов, чтобы пережить потрясение, но родители оплатили репетитора по математике на месяц вперед, и пропустить занятие было никак нельзя.

Домой я возвращалась уже поздно вечером. Мысли были грустные, а состояние унылое. Холодная метель раздражала щеки. Мой путь лежал мимо школы. Громкая музыка сотрясала всю округу.

«А, это вечеринка», – устало подумала я и побрела дальше.

Метель усиливалась. Становилось холодно. У подъезда я перепрыгивала с ноги на ногу, слушая звонок домофона. Никто не ответил. Я удивилась, а потом вспомнила, что у родителей корпоративы. С ворчанием полезла по карманам, затем – в рюкзак, но ключей не нашла. С усиливавшейся тревогой проверила все еще раз – пусто.

Я достала телефон и позвонила маме.

– Да, Верунь?

На заднем фоне у нее был слышен громкий смех и музыка.

– Мам, а ты скоро домой?

– Ну, часа два еще всяко тут буду.

– А папа?

– Не знаю. Ты сама ему позвони и спроси. А что случилось?

– Ключи потеряла.

– Как ты так, Вер? Тебе есть куда пойти? Если нет, я сейчас приеду.

Я повернулась в сторону школы. Мне ужасно не хотелось на эту новогоднюю вечеринку, но и портить маме вечер – тоже.

– Не, мам, – сказала я, – не приезжай. Все нормально. Я в школе буду.

– Хорошо. Но я все равно постараюсь побыстрее. Повеселись, Верунь.

– Ты тоже.

Я убрала телефон в карман и со вздохом направилась в сторону громкой музыки.

На крыльце школы стояли несколько старшеклассников. Все они выдыхали в небо чуть сладковатый запах сигарет. Среди них я увидела Марка. Он был, как всегда, в центре компании.

Когда я вошла в здание, то едва сдержалась, чтобы не выскочить назад: казалось, что даже стены подпрыгивают от грохота музыки.

Веселые девушки в нарядных платьях, смеясь, пробежали мимо, когда я шла по коридору.

«Дружба и юность – это так прекрасно. Что со мной не так? Почему я все это пропускаю?» – подумала я с тоской.

В спортивном зале, где все танцевали, было шумно и жарко. В толпе я разглядела несколько своих одноклассниц.

– Если хочешь пиццу, иди в наш кабинет, там куча коробок, – прокричала мне одна из них.

Поднимаясь на четвертый этаж, я заметила несколько влюбленных пар, наслаждавшихся уединенностью темного коридора.

«Забавно, насколько романтичным местом становится школа, когда приходишь сюда не для учебы», – подумала я.

В нашем кабинете было пусто. Посередине сдвинутые парты образовывали огромную поверхность, на которой валялось множество белых картонных коробок с пиццей. Почувствовав небывалую радость, я съела несколько кусочков разных вкусов и как раз раздумывала, достаточно ли наелась, когда дверь открылась и, смеясь, в класс ввалился Марк, державший за руку Катю, потом вошел Петя, а за ним – Света и еще несколько ребят.

– Ой, привет, Вер, – все еще смеясь, сказала Катя.

– Привет. – Я смутилась и, только чтобы хоть что-то сказать, добавила: – Кстати, пиццы осталось не так много, поэтому не упустите.

Я хотела проскользнуть мимо них и уйти, но передо мной быстро встал Петя, загородив дорогу.

– Я думал, что тебя не будет, – сказал он.

– Да я ключи от дома забыла… Потеряла.

Петя хотел еще что-то сказать, но грусть из-за слов Дмитрия Николаевича лишала меня желания общаться. Если бы я была дома, то, наверно, уже плакала бы навзрыд.

Я улыбнулась Пете, чтобы мой побег не выглядел очень грубо, и сказала:

– Пойду потанцую, наверно.

В зале я неловко потопталась рядом с одноклассницами, восхищенно наблюдая, как они, образуя круг, прыгали и громко подпевали песням. Когда заиграла медленная мелодия и мальчики начали приглашать девочек, я выскользнула из зала. Зачем эти унижения… Встала к окну. Метель улеглась и сменилась огромными хлопьями снега.

Я вышла на крыльцо школы и высунула язык, ловя снежинки. Глупость, но почему-то очень захотелось так сделать. Темное небо было чистым. Яркий диск луны и звезды подмигивали с неба.

Вдруг рядом встал Петя:

– Привет еще раз.

Я тут же закрыла рот и смутилась из-за того, что он видел, как я ловлю снежинки языком. Наверно, со стороны так себе зрелище.

Петя стоял близко настолько, что я ощущала тепло его тела. Смотреть на него мне не хотелось, и я сосредоточилась на школьных воротах.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Да. А что?

– Мне показалось, что ты расстроенная была.

– Да я… Да.

– Что случилось?

Я пожала плечами. Не хотелось возвращаться даже мысленно к пережитой боли.

Мы постояли в молчании.

По моей щеке покатилась слеза, и я быстро смахнула ее.

– А тебе правда понравились фотки, которые я Кате сделала? – с прорвавшимся отчаянием спросила я.

К Пете я по-прежнему не повернула лицо, только краем глаза увидела, что он посмотрел на меня.

– Да, правда понравились. Но я же не понимаю в этом ничего.

– И я, видимо, ничего не понимаю. Дмитрий Николаевич, мой преподаватель по фотографии, сказал, что эти снимки очень банальные и что у меня нет собственного взгляда на мир.

Петя помолчал несколько секунд, а потом сказал:

– Слушай, Вер, но это же просто его мнение. Он не истина в последней инстанции. И искусство все-таки не задачка по физике – однозначности быть не может.

Я кивнула:

– Да я это понимаю. Просто не знаю… – Вздохнула, собираясь с мыслями. – Просто обидно. Мне очень нравились те снимки. А теперь я смотрю на них и думаю, что, может, Дмитрий Николаевич и прав.

– Уверен, что он ошибается.

Я закрыла глаза, стараясь подавить волну раздражения. Мне не нужна была пустая поддержка – я хотела совета, который помог бы мне стать лучше.

– Ты извини, что нагрузила тебя, – сказала я, не желая продолжать разговор. – Что-то я как-то потерялась, не получается оседлать жизнь.

Краем глаза я увидела, как Петя пожал плечами.

– Слушай, Вер, я тоже на распутье. Мне кажется, это норма для одиннадцатого класса.

Я промолчала, не зная, как объяснить ему свои чувства. Я и сама не понимала, где во мне поломка.

– Почему не танцуешь? – вдруг спросил он.

– А? Там медляк. А ты?

Он подумал, а потом сказал решительно:

– Там медляк, а тебя не было в зале.

– А при чем здесь я?

Несмотря на холод, мои щеки и уши вспыхнули, предчувствуя то, чему давно пора было свершиться. От волнения у меня все расплылось перед глазами, и я уже давно перестала видеть школьные ворота, на которых удерживала взгляд.

«Вот сейчас, сейчас!.. Боже!..»

Краем глаза я увидела, что Петя, как и я, смотрел вперед.

«Наверно, он тоже волнуется», – подумала я.

Наконец, его рука скользнула вниз, и я ощутила легкое прикосновение к своей ладошке.

– При всем. Ты – все, что сейчас со мной происходит, – услышала я.

Я долго не решалась отвести взгляд от ворот, а когда, наконец, повернула голову, столкнулась со взглядом голубых глаз.

«Какое у него прекрасное лицо. Какой красивый нос. Как невероятно он смотрит на меня, – промелькнуло в голове. – Как я прожила семнадцать лет, не испытав этого? Как могла прожить еще хоть день, не испытав?»

Ярко светила полная луна. Снег падал нам на волосы и ресницы.

В голове продолжали носиться мысли:

«Каково это ощущать чужие губы? Боже мой! Как наше такое хрупкое человеческое сердце способно пережить эту лавину чувств? Это случится сейчас, сейчас!..»

13

На следующее утро я встала к зеркалу и начала пристально разглядывать свое лицо. Никаких изменений. И с душой то же самое. Я думала, что любовь, которая вдруг родилась во мне, перекроет то мучительное и непонятное, что я чувствую, но вчерашний первый поцелуй ощущался так, будто в море бросили камень, а он лишь потревожил поверхность и скрылся в глубине.

«Что же тогда может устроить бурю?» – подумала я.

Озадаченная своим внутренним миром и расстроенная из-за неудачи с фотографиями, я в тот день не пошла на фотокружок. «Смена» одиноко лежала, брошенная в углу комнаты. Я не хотела на нее смотреть.

И Дмитрий Николаевич… Больно!

«Но, наверно, он прав, – думала я. – Наверно, со мной так жестко и надо. Ведь вытащил же меня с помощью такого метода Сергей Андреевич».

Я замерла.

Сергей Андреевич… Белый халат и грубая манера речи сразу же пронеслись в голове, как молния. Отболело… Я старалась о нем не вспоминать, чтобы не бередить рану, и сейчас осталась только светлая грусть. Как я его любила… Боже мой!

Но теперь в моем сердце был Петя.

На дворе стояло двадцать восьмое декабря. Начались каникулы, и он позвал меня погулять. Мы снова целовались, и от ударившего вдруг в голову минутного счастья я разбежалась и прокатилась по обнажившемуся льду. Сзади засмеялся Петя.

– Я в том году себе так ногу сломал, – сказал он.

– А я никогда ничего не ломала.

– Реально?

– Ага.

– Счастливая.

– Зато мне врачи кишки вручную распутывали, у тебя такое было? – Я сказала это и на секунду замерла. Кулака ужаса, как раньше, в груди и животе не было.

– Окей, ты победила.

Я посмотрела на Петю. Он подошел ко мне и взял мои руки в свои.

– Знаешь, ты какая-то совсем другая. Я тебя будто знаю и не знаю. И кажется, что даже если тысячу лет буду узнавать, то все равно никогда не доберусь до главного.

Мне нравилось, что Петя сказал «другая», а не «не такая, как надо». Ощущать себя особенным, а не лишним должен каждый человек.

– Я и сама себя все никак понять не могу, – сказала я, а потом быстро схватила горсть снега, слепила шарик и бросила в Петю.

Наш звонкий смех разнесся по всей улице. Держась за болевший от хохота живот, я убегала от Пети, который соорудил ком больше моей головы. Наконец он догнал меня, и война тут же оказалась позабыта. Голова моя теперь покоилась на его плече. От Пети веяло теплом.

– Надо идти, а то автобус пропустим, – сказала я. – Родители заранее оплачивают занятия у репетитора. Не могу пропустить.

Петино теплое дыхание затронуло мой висок.

– Ты очень маленькая, – услышала я его голос со странными новыми нотками.

– Просто ты высокий.

– Как фея. Хрупкая. Чудесная.

Он снова поцеловал меня.

Я чуть отстранилась и прошептала:

– Надо идти.

Вечером мы случайно встретились снова. Я возвращалась домой по набережной от репетитора, думала о фотографиях, своей «Смене» и Дмитрии Николаевиче, когда увидела Петю с друзьями. Они шли большой шумной компанией. И Марк, и Катя, и Света, и еще ребята не из нашей школы, но уже какие-то другие, не те, которые были в прошлый раз. Столкновения было не избежать.

Первой меня увидела Катя и, подпрыгнув от радости, помахала рукой.

– Вер! Вера, привет! – крикнула она.

Я помахала в ответ. Петя обернулся, посмотрел на меня и искренне улыбнулся.

Когда я дошла до ребят, он сказал:

– Слушай, ну это судьба!

Я ответила:

– Судьбоносные встречи гораздо чаще происходят в маленьких городах.

Катя засмеялась, услышав мой ответ, а потом обняла.

– Погуляешь с нами? – предложила она.

– Да, Вер, присоединяйся! – сказал Петя.

Понятное дело, что ответ «нет» не подразумевался. Мы пошли большой толпой к киоску с кофе. Странное чувство – быть среди тех, кого раньше ты видел только со стороны. Ребята продолжили прерванный спор о задачке из пробника по физике. Я в этом понимала не очень много. Все они, видимо, учились на физмате по любви, а я – просто потому, что более или менее разбиралась в алгебре. Я шла рядом с Петей, разглядывая свои сапожки.

«Ну что со мной не так? – думала я. – Ведь вот ребята, добрые, общительные, дружелюбные. Ну почему бы мне не смеяться вместе с ними? Почему я, как трусливая черепаха, тут же забираюсь в панцирь? Ведь раньше я такой не была».

Мы проходили мимо Дворца культуры, и я снова вернулась к невеселым мыслям о фотографии, отсутствии в себе таланта и беспощадности Дмитрия Николаевича.

Все больше я жалась к Пете, мечтая о конце прогулки. Хотелось привычно подумать, покопаться в себе, но в то же время перспектива оказаться в своей комнатушке, уже доверху наполненной мыслями, пугала.

Петина компания состояла из веселых и ярких ребят. Было легко и приятно находиться среди фонтанирующей молодости, но обойтись без сравнения себя с ними я не могла. Мне казалось, что я недостаточно смешная, недостаточно остроумная, недостаточно интересная, чтобы быть среди них.

Марк, как и всегда, выбился вперед и шел по улице лицом к нашей компании и спиной к дороге. Обычно после его веселых замечаний все взрывались громким смехом. Они не стеснялись быть шумными. Иногда момент располагал к шутке, и с моих губ уже была готова сорваться ироническая реплика, но все та же мучительная робость не позволяла мне уйти дальше задумки. Я ругала себя за эту трусость.

Ребята снова довели меня до дома. Все они дружелюбно попрощались со мной, а Катя обняла на прощание, но я понимала, что нахожусь среди них не потому, что они правда этого хотят, а потому, что я встречаюсь с Петей. И это уязвляло.

– Я вас догоню, – крикнул Петя и обернулся ко мне: – Я рад, что ты погуляла с нами.

– Я вам помешала, наверно, – сказала я. – У вас своя компания, я не вписываюсь все-таки.

– Почему ты так решила?

Я пожала плечами. Объяснять все свои чувства у меня не было сил.

– Друзей моих тебе нужно просто узнать поближе. Да, поближе, – добавил он, заметив мой наморщенный лоб. – А я…

– Кай! – Рядом с нами возник Марк. – Отлепляйся уже от своей Снежной королевы. Мы замерзли ждать.

Я знала, что он пошутил и никак не хотел обидеть меня. Зачем ему это? Но уже дома, еще раз вспомнив про то, что Марк назвал меня Снежной королевой, я разревелась. Как же мне не хотелось ею быть!

14

Новый год наступал тихой сапой. Казалось, что чувства к Пете вывели меня из комы, в которой я столько находилась, и я поразилась, как остро и ярко может ощущаться мир. Словно выныриваешь из воды и теперь можешь легко слышать собеседника.

Чувство глубокой боли, вызванной словами Дмитрия Николаевича, немного улеглось, как занавески, на которые перестал дуть ветер, и я решила сходить во Дворец культуры поздравить учителя с Новым годом.

– Здрасьте, теть Валь, с наступающим! – весело сказала я гардеробщице.

Мимо по коридору как раз проходил Дмитрий Николаевич. Видимо, он услышал мою болтовню и остановился подождать.

– Ой, здравствуйте. – Я смутилась, когда увидела его.

Он кивнул, и мы поднялись к нему в кабинет.

– Погодка такая новогодняя, – весело, превозмогая неловкость, сказала я.

– Надо же, ты в кои-то веки в хорошем расположении духа.

– Вы, я смотрю, тоже не в плохом. Как будете встречать Новый год?

– С семьей.

– Ой, а она у вас есть?

Мне сразу же стало стыдно за свой вопрос, а Дмитрий Николаевич вдруг расхохотался:

– Есть, конечно. Внук уже в школу ходит.

Не знаю, почему я представляла его одиноким и в старой большой квартире с рюмкой водки. Наверно, его вид неприкаянного интеллигента-циника так на меня повлиял.

С робкой улыбкой я протянула Дмитрию Николаевичу подарок. Это была книга с фотографиями, на которых был изображен он. Где-то он стоял с сигаретой на крыльце, где-то сидел в кресле в своем кабинете и читал книгу. Я украдкой фотографировала его довольно часто – таким колоритным он мне казался. На форзаце книге я написала несколько нежных слов о моем отношении к нему.

Увидев в моих руках подарок, Дмитрий Николаевич неожиданно выпрямился, потер руки о штаны, будто они у него были грязные, взял книгу, внимательно рассмотрел снимки, а потом прочел надпись.

– Я знаю, что вы невысокого мнения о моих фотографиях, но я все-таки решилась… Эти, мне кажется, не так уж и плохи. Тем более – на них вы. А вы такой харизматичный, что украшаете любой кадр…

– Да что ты говоришь, – улыбнулся он. Но теперь это была уже другая улыбка, более теплая. Раньше он улыбался мне снисходительно. – Но, должен сказать, тут правда есть неплохие фотографии. Кстати, ты еще дуешься из-за того моего отзыва?

Я удивилась, что он заметил мою обиду. Мне казалось, что Дмитрий Николаевич даже не обратил на меня внимания в тот день.

– Те фотографии мне очень нравились, – сказала я.

– Это бывает. Просто тебе еще не хватает опыта, чтобы видеть банальность, но неочевидную. Так что нос не вешай. Если бы у тебя вообще не было задатков, я бы на тебя время не тратил. Есть у тебя очень хорошие фотографии и талант определенный – тоже. Просто его надо продолжать развивать.

– А если таланта нет? Если надо просто признать это? А то потрачу жизнь, а все окажется зря.

Дмитрий Николаевич пожал плечами:

– Гарантии вообще существуют только в магазинах. Я, правда, понял это слишком поздно. Все думал, что мои фотографии никому не нужны, поэтому так и просидел в этом городишке.

– И вы расстроены?

– Из-за чего? Из-за того, что шанс упустил? Этому придают слишком большое значение. Шансы-шмансы. В жизни столько всего происходит, что это иногда по-хорошему, а иногда по-плохому перекрывает грусть из-за упущенных возможностей. Сейчас вообще время другое, возможностей больше. Так что чужие неудачи – это чужие неудачи. У тебя будут свои и совершенно другие. И случится куча событий, которые их перекроют.

Я кивнула и тепло попрощалась с Дмитрием Николаевичем. Обрадованная тем, что обида наконец перестала тяготить меня, и ободренная разговором, я выбежала из Дворца культуры. На улице меня уже ждал Петя. Мы договаривались встретиться. Я радостно пересказала ему весь разговор.

– Почему ты так ценишь его слово? Ну, он говорит, что твои работы не очень, а другой скажет, что хорошие.

– Нет, Петь. Если бы ты видел его снимки! Это правда красота. Он снимал в основном репортажи и ловил такие кадры, что с ума сойти. Простой человек прошел бы мимо, а он так видел картинку, что получалось в итоге что-то невероятное.

– Ты поэтому занимаешься с ним?

– Ну как тебе объяснить… Он как открытые ворота в глухой стене, понимаешь?

– Как будто открыли дверь и можно сбежать из темницы?

– Что? – Я остановилась.

– Ты всегда говоришь о своей жизни как о ловушке. Я просто вспомнил, что, когда в первый раз провожал тебя до дома, ты что-то такое сказала.

Петины голубые глаза не желали отпускать мой взгляд.

– Нет, Петь… Я не в ловушке.

– Надеюсь, ты правда так считаешь. Потому что уж кому-кому, а нам точно грех жаловаться на нашу жизнь. Наше поколение вообще самое удачливое за всю историю существования человечества. И все эти «ах, как мне жить» – какая-то блажь и ерунда.

Я обхватила себя руками и ничего не сказала.

Мы долго шли молча. Точнее – болтали о пустяках. Но все равно что молча. Около школы нам встретился Марк.

– Привет, – сказала я ему.

Тот слегка мазнул по мне взглядом и кивнул, а затем сразу сказал Пете:

– О, хорошо, что мы сейчас с тобой пересеклись! Наши собираются у Димы до полуночи. Потом гулять. Ты ведь с нами?

Петя кивнул:

– Да. Вер, присоединишься? Катя тоже будет.

Я покачала головой:

– Родители меня ни за что не отпустят.

– Жалко.

Я кивнула для приличия. На самом деле, мне не особо хотелось встречать Новый год в почти незнакомой компании. Дома, с семьей – лучше.

– Давай я тогда Веру провожу, потом встретимся у магазина, – сказал Петя Марку.

– Ну что, она сама, что ли, не дойдет? Не маленькая. А у нас еще не куплено ничего.

– Она дойдет, не маленькая. Пока! – язвительно сказала я и направилась в сторону своего дома.

За спиной послышались шаги.

– Вер! Да погоди, я провожу, – сказал Петя.

Я немного притормозила и подождала, когда он окажется рядом. Вдруг с другой стороны вырос Марк.

– А чего ты завелась-то? – сказал он.

Я промолчала. Его равнодушие ко мне раздражало.

– Слушай, Ве-е-ер, – протянул Марк, – ну не хотел я тебя никак обидеть. Просто реально ничего не готово.

– Хорошо. Но не нужно больше говорить обо мне в третьем лице. И игнорировать мои приветствия не нужно, – сказала я, сама не ожидая от себя такой суровости.

Марк присвистнул:

– У-у-у, претензий столько, будто ты не с Петей, а со мной встречаешься.

Петя за моей спиной быстро ударил его в плечо.

– Марк, ну заканчивай! Вера права, – сказал он. – Вежливость никто еще не отменял.

– Да окей, окей. Вера, – Марк положил руки мне на плечи, заставив остановиться, – я искренне прошу у тебя прощения. И больше никогда в жизни!..

– Марк, ты издеваешься, что ли? – возмутился Петя.

Тот засмеялся. Я стряхнула его руки со своих плеч и пошла дальше. Мальчики снова меня догнали.

– Ладно, Вер, – уже спокойно сказал Марк, без иронии в голосе, – я всегда теперь буду с тобой здороваться. – А потом не сдержался и добавил: – Салют, Вера!

– А ведь так хорошо начинал, – вздохнул Петя.

Я не выдержала и засмеялась.

Когда мы наконец добрались до моего дома, Петя обнял меня крепко и сказал на прощание:

– Увидимся в следующем году.

Я улыбнулась, поцеловала его в щеку и забежала в подъезд. Но перед тем, как захлопнулась дверь, до меня донесся смеющийся голос Марка:

– Пока, Вера!

«Клоун», – подумала я.

На нашем этаже пахло запеченной курицей. «Мама, наверно, приготовила», – пронеслось в моей голове.

Когда я открыла дверь, на меня пахнуло теплом, которое всегда стоит в доме, где целый день готовят.

– Вера пришла! – На меня напрыгнула Аня, моя двоюродная сестра. Ей было десять лет.

В коридоре появились тетя Ксюша и мама – обе красивые, высокие, стройные. Только у тети Ксюши глаза были темнее, чем у мамы.

– О, помощница пришла! – весело сказала мама. – Давай, Вер, переодевайся и вперед на кухню. У нас еще салаты не нарезаны.

Я кивнула и под щебетание Ани («А где ты была? А что ты Деду Морозу заказала? А можно посмотреть твое праздничное платье?») дошла до своей комнаты. Там я быстро бросила все вещи, натянула домашнюю одежду и вышла к маме и тете. Аня шла за мной, как привязанная.

– Мам, а где папа с дядей Костей? – спросила я, появившись на кухне.

– За елкой уехали. Привезут, и будете с Аней наряжать. А пока салаты! Вон там нож, доска, все помыто. Вперед!

Преодолевая лень и сонливость, я взялась за дело. Аня помогать не спешила, пользуясь тем, что еще маленькая. Она только скакала по кухне и восклицала: «Что же мне подарит Дед Мороз? Что же он мне подарит?»

Через час, когда салаты уже были нарезаны, мама сказала:

– Что-то мужчин долго нет. Вер, позвони папе, пожалуйста, спроси, где они.

Стоило ей это сказать, как с шумом распахнулась входная дверь и свежий, лесной запах елки заполнил всю квартиру. Аня тут же унеслась в прихожую. Я вышла следом за ней и увидела, как она прыгает вокруг моего отца и дяди Кости. Они, румяные с мороза, быстро занесли елку в гостиную.

Я пошла за ними.

– Ну как тебе, Вер? – спросил папа, обнимая меня за плечи. – Красота?

Я кивнула и еще раз глубоко вздохнула, чувствуя, как легкие наполняются свежестью.

– Ну, как дела, Вер? – спросил дядя Костя. – Вымахала совсем!

– Все хорошо.

– С друзьями сегодня убежишь праздновать?

– Меня звали, но я отказалась.

Папа спросил, снимая куртку:

– А чего отказалась-то?

– Думала, что вы не отпустите.

– Почему? Иди, если хочешь.

Я задумалась.

– Не, дома лучше.

– Какой прекрасный домашний ребенок! – засмеялся дядя Костя.

– Да-а-а, – сказал папа, устанавливая елку, – от этого и страдает. Надо больше выходить из зоны комфорта, Вер! А что ты глаза-то закатываешь? Я побольше прожил, что-то уже понял в жизни. И я, помню, постоянно пытался куда-нибудь с друзьями убежать. Вольная жизнь, свобода!

В гостиной появилась мама. Она раскраснелась от жара духовки.

– Кто тут про вольную жизнь говорит? – спросила она.

– Да, говорю, здорово было праздновать Новый год не с семьей, а с друзьями. Я бы, честно говоря, и сейчас не отказался снова, как в молодости…

Я с улыбкой посмотрела на маму и вдруг увидела, что уголки ее губ опустились, когда она услышала папины слова.

– Тебя здесь никто не держит, – сказала она негромко. – Свобода буквально за порогом.

Папа выпрямился и удивленно посмотрел на маму. Губы его были поджатыми и побелевшими, а брови нахмуренными. Я сжалась, зная, что сейчас будет взрыв. Но папа не успел ничего сказать – мама уже выскользнула из комнаты.

Я растерялась, не зная, куда себя деть, но тут на помощь пришел дядя Костя.

– Так, так! Начали они мне тут! Давайте хоть в праздник ссориться не будем! – бодро сказал он. – Вер, тащи игрушки, будем елку украшать!

Мы с Аней залезли в шкаф и вдвоем достали огромную старую коробку с новогодними игрушками. Я включила музыку на телефоне, и квартиру заполнил торжественный голос Фрэнка Синатры: Let it snow! Let it snow! Let it snow! Песни заглушили нервное и грустное бренчание посуды на кухне.

Я старалась не думать о странной ссоре родителей и с удовольствием слушала детское щебетание Ани.

Папа с дядей Костей, одетые в джинсы и домашние свитеры с оленями, сидели на диване и тихо обсуждали какие-то дела. Иногда, когда уставала от Аниной болтовни, я переключала внимание на их диалог.

– Звонит недавно один, – говорил дядя Костя, – спрашивает, битая или нет. Я, естественно, говорю, что нет.

– Слушай, врешь и не краснеешь! – засмеялся папа.

– Не наеб… – Дядя Костя осекся, глядя на нас с Аней, и исправился: – Ну, не обманешь, не проживешь. Если я всем покупателям буду говорить, что три раза на этой тачке перевернулся и что она уже на последнем издыхании, то вообще никогда ее не продам. А так всю информацию почистил, парни в гараже мне ее подлатали.

– Если ты ее все-таки впаришь кому-то, я начну верить в новогодние чудеса, – сказал папа.

Вдруг раздалась писклявая противная мелодия – зазвонил телефон у дяди Кости.

– О! – сказал он. – Покупатель!

Дядя Костя встал и вышел из комнаты, но я успела услышать, как он ответил на звонок:

– И вас с наступающим! Да, конечно, еще продаю. Машина абсолютно нормальная, не битая, на ходу. Да что вы! Еще двадцать лет прослужит!

Мне стало тошно, и я погрузилась в себя.

– Вер! Ну Вер! – толкнула меня Аня.

Я вздрогнула и вернулась к украшению елки.

– Ох, какая красота у вас получается! – сказал папа.

Мне не хотелось говорить ни с папой, ни с дядей Костей, поэтому я только кивнула. Папа моей отстраненности не заметил.

Наша квартира и мысли о семье вдруг перестали греть меня своим уютом, и я подумала: «Может, и правда уйти к Пете праздновать Новый год?» Но тут в комнату вошла мама со свежеиспеченным имбирным печеньем.

– О, вкуснотища какая! – сказал папа.

Мама улыбнулась ему, и у меня будто камень с плеч упал. Сразу стало легко и хорошо. Я подскочила к тарелке, слопала несколько печенек, обнялась с мамой, подставляя под ее ласковые руки свою голову, и жизнь заиграла новыми красками.

«Нет! Никуда я не пойду! Дома, с семьей!» – билась в голове радостная мысль, когда мы с Аней вернулись к украшению елки.

В десятом часу вечера, выйдя из душа, я протерла запотевшее зеркало и рассмотрела свое покрасневшее от жара лицо. Впервые после операции и больницы у меня появилось желание накраситься.

Вдруг в дверь постучали.

– Вер, пошевеливайся! Скоро за стол будем садиться! – сказала мама.

Я вышла из ванной, прошмыгнула в свою комнату, где меня ждала неутомимая Аня, и надела праздничное платье.

Когда в одиннадцать часов мы стали рассаживаться за столом, я все еще боялась, что сейчас снова кто-то из родителей взорвется и ощущение покоя и уюта будет потеряно навсегда, но дневное напряжение спало, и мама с папой говорили как ни в чем не бывало. Когда мама переоделась в нарядное платье, папа даже сделал ей комплимент. «Ну, слава богу, – подумала я. – Пусть так и будет, хорошо и спокойно».

Около полуночи Петя скинул мне фотографию их новогоднего стола, потом – нарядного себя. Я отправила ему сердце, а он мне в ответ написал: «Этот год был лучшим, потому что я решился тебя поцеловать».

Уже загадывая желание ровно в полночь под бой курантов, я подумала: «Вот бы всегда было так хорошо и спокойно. Не нужно никаких бурь».

Часть 2

14

В школе мы не скрывали своих чувств. Первое время после январских каникул старшеклассники гудели, обсуждая меня и Петю, но очень скоро все привыкли. Петя настоял на том, чтобы в столовой я сидела за столом их компании. Я сначала отнекивалась, боясь, что его друзья меня не примут, но он все же убедил меня попробовать и оказался прав: мне просто нужно было чуть больше времени, чтобы стать своей.

Петины друзья терпеливо ждали, когда пройдет моя стеснительность, всегда слушали, когда я подавала голос, поддерживали мои шутки, и к концу зимы я совсем расслабилась рядом с ними, а с одной из девушек, Светой, даже стала крепко дружить. Мне не хватало такой девчачьей близости, которая у меня была с Леной и которую нам не удалось сохранить, когда она уехала. Была еще общительная и милая Катя. Но ее шумный чрезмерный энтузиазм не уживался с моим стремлением к покою, поэтому близкая дружба нас не связала. Зато со Светой мы нашли друг друга.

Света мне нравилась своей отзывчивостью и добротой, а ее кудрявое каре с подвитыми внутрь кончиками еще больше смягчало весь ее образ. Мы сошлись на любви к красоте. Света была единственной, кто мог выдержать мои долгие прогулки по городу со «Сменой» в поисках одного-единственного уникального и неповторимого кадра. Во время прогулок мы много говорили о личном, шутили, и вдруг я ощутила, что рядом с ней куда-то девался этот дымчатый ужас, надоедливая тревога, которая вечно летала за мной и готова была напрыгнуть в любой момент.

Не складывались отношения только с Марком. Причем сложно было сказать почему. Не то чтобы мы друг другу не нравились или открыто ругались, просто, скорее, не понимали друг друга: в компании наши реплики часто противоречили друг другу, в споре мы всегда занимали разные позиции, и иногда Марк делал выпады в мою сторону, на которые я не знала как реагировать. Ничего обидного он не говорил, но задеть так, что становилось неприятно, мог. Я часто анализировала, в какой момент наши отношения из нейтральных скатились в минусовые, и раз за разом в своих размышлениях возвращалась к одному воспоминанию.

В тот день Петя стоял перед выбором, провести день со мной в парке, пока я фотографирую прохожих, или поехать на дачу с друзьями.

– Останься со мной, – попросила я, – мы погуляем, выпьем какао. Здо́рово будет.

Он улыбнулся, притянул меня к себе и позвонил Марку:

– Слушай, я не поеду. Я сегодня с Верой.

Динамики в телефоне хорошо работали, поэтому я услышала, как Марк помолчал, а потом сказал:

– Да у тебя с Верой твоей еще лет пятьдесят впереди, а дача свободная мне перепадает раз в вечность.

– Съездим еще. Пока без меня развлекайтесь.

– Мы уже ездили без тебя. Ну ладно, надеюсь, вы тоже нормально развлечетесь.

– Пока, – быстро сказал Петя и сбросил.

Думаю, тогда и пробежала трещина. Наверно, Марк стал воспринимать меня как помеху для их дружбы. И было много еще подобных мелких ситуаций, которые делали трещину все шире и шире.

Неприязнь наша с Марком была неявной, но ощутимой для наблюдательного человека. Он спорил со мной по любому поводу и всегда ставил в тупик. Марк принадлежал к тем людям, которые имеют ослиное упрямство. И даже если его аргументы звучали малоубедительно и глупо, я всегда проигрывала, потому что он спорил ради спора, а не ради истины. Неприязнь свою мне было скрывать сложно, и часто она проявлялась в высокомерном тоне и пренебрежительном взгляде.

Однажды мы с Петей, Марком, Светой и Катей возвращались вместе из школы. Мы зашли в кофейню, чтобы взять кофе с собой. Я покупала напиток первой, но на кассе замешкалась, пытаясь найти карту в сумке. Вдруг позади послышался раздраженный вздох. Я обернулась к Марку.

– Что? – спросила я холодно.

– Я молчу.

Сжав губы я снова полезла в сумку, но карта никак не находилась. Тогда, начав нервничать из-за того, что Марк давил на меня своим раздражением, я достала из сумки «Смену» и несколько тетрадей.

– Петь, подержи, пожалуйста, – попросила я.

– Жизнь становится проще, если не таскать с собой грузовик вещей, – сказал Марк, наблюдая, как я выкладываю в руки Пете учебники и тетрадки, чтобы добраться до дна сумки.

– Это все мне нужно, – отозвалась я.

– Ага, особенно фоторужье твое – очень нужная вещь в школе.

– Марк, – устало сказал Петя, – ну хватит уже, а. Вер, да зачем тебе карта? Давай я тебе кофе куплю.

Мне было неловко и дальше всех задерживать, поэтому я согласилась.

– Как жаль, что гениальные мысли приходят слишком поздно, – с притворным вздохом сказал Марк.

И вдруг я взорвалась:

– Как жаль, что вовремя заткнуться тоже не каждый умеет.

Мне стало стыдно сразу же, как только я произнесла эти слова. Ребята замолчали и удивленно посмотрели на нас: настолько велика была разница между подшучивающей интонацией Марка и моим злым ответом.

– Так, ну ладно, давайте все заказывайте уже и пойдем, – сказал Петя, будто ничего не случилось.

Я отошла подальше и убрала вещи в рюкзак.

«Ну зачем я сорвалась! Ведь этот клоун только этого и хотел!» – ругала я себя.

Петя подошел ко мне и протянул стаканчик с кофе.

– Вер, нормально все? – спросил он.

– Мне нужно извиниться перед Марком, наверно, да?

Петя покачал головой и нахмурился:

– Не переживай. Марк сам виноват и знает это. У него тормоза абсолютно не работают.

И все-таки я чувствовала, что для собственного успокоения должна подойти к Марку и попросить прощения. Пусть он высмеет, пусть съязвит, но моя совесть будет чиста.

Всю дорогу до дома я набиралась сил и сверлила спину Марка взглядом, раздумывая над тем, в какой момент лучше извиниться: «Наверно, надо будет попросить его отойти со мной и уже наедине… Или завтра в школе? Или после школы? Поймаю его в раздевалке! Хотя у нас завтра разные факультативы, их группу могут отпустить раньше. Тогда до уроков! Но я обычно опаздываю…»

Так ничего и не решив, я попрощалась с ребятами и вошла в подъезд, а на следующее утро совесть уже не трубила настолько оглушительно, и я решила оставить этот эпизод в прошлом: «Извиняться еще я буду перед этим клоуном… Ничего, перебьется!»

* * *

К концу февраля сильно потеплело, и снег сменился жидкой грязью. Каждый день, выходя на улицу, я ворчала: «Когда там уже весна?» Ужасно не хватало солнца, и я то и дело смотрела в календарь, подгоняя время. А еще продолжала заниматься с Дмитрием Николаевичем фотографией и умело избегать разговора с родителями о будущем и поступлении. К репетиторам ходила, задания выполняла, училась усердно – и этим, я считала, выполняла свой долг.

В одну из суббот, когда я пришла на занятие во Дворец культуры, Дмитрий Николаевич сказал:

– Так, пришла пора портретной съемки! Познакомься: это Вова, мой внук.

Я посмотрела за спину Дмитрия Николаевича и увидела на кресле десятилетнего пухлого мальчишку, который играл во что-то в телефоне.

– Вова, встань сюда.

Нехотя тот отложил телефон и встал на постамент, на котором обычно стоят статуи.

– Давай, сделай портрет, – сказал мне Дмитрий Николаевич, – но пока на обычный фотоаппарат. На, возьми мой. Нам нужно сразу увидеть результат.

Я сфотографировала.

– Все, Вова, свободен, – сказал Дмитрий Николаевич.

Мы с ним склонились над снимком.

– Вот смотри. Все, что я могу сказать по снимку, что Вове примерно десять лет. А школьник он или беспризорник? А какой у него характер? А он спокойный или шебутной? А он хотел фотографироваться или нет? Всего этого на снимке нет. А раз нет истории, нет и глубины. Твоя задача следующая. Я хочу, чтобы всю неделю ты делала портреты людей. Желательно не очень знакомых или неблизких друзей. Хочу, чтобы ты научилась раскрывать человека в кадре, искать в каждом индивидуальное, красивое, цепляться за это. Учись чувствовать человека, его силу и раскрывать это через взгляд, через положение рук и тела. Понятно?

Я кивнула, хотя задача привела меня в ужас. Общаться с малознакомыми людьми, просить их позировать и пытаться раскрыть их как личностей… Стоило только представить, как тут же затряслись ноги. Но я решила немного схитрить и пофотографировать одноклассников и друзей Пети, а не незнакомцев.

Задание давалось тяжело. И я решила схитрить еще больше, начав со своих друзей. Я подошла к Свете.

– Свет, – спросила я, – а как бы ты себя одним словом описала?

– Спокойная.

Я попросила Свету прямо как есть, в школьной форме, встать напротив окна и держать голову прямо. Кадр должен был получиться абсолютно симметричным, а Светина поза должна была вытягивать его еще и вверх. Тотальное спокойствие.

Конечно, я сфотографировала и Петю, сделав акцент на его глаза.

В кадр попали многие. И, что удивительно, все были настроены доброжелательно и заинтересованы.

Когда я сфотографировала уже всех, кого только могла, на пленке оставался еще один кадр. И я стала присматриваться к Марку: когда он смеялся вместе с друзьями, когда ехидничал на уроках, – словом, пыталась увидеть нечто такое важное и красивое, что говорило бы о нем все по одной только фотографии.

Однажды после урока Марк попросил меня задержаться в классе. Выпроводив самую медленную и любопытную одноклассницу, он закрыл дверь и обернулся.

– Хватит. Ты меня напрягаешь.

Я ничего не поняла, и он добавил:

– Зачем ты на меня постоянно смотришь? Еще так, как будто доглядеться до чего-то не можешь. Влюбилась?

– Нет, – спокойно ответила я, хотя внутри все взорвалось из-за его дурацкого предположения. – Мне для фотографии надо.

– Для какой?

– Портретный снимок.

– Я, кажется, не соглашался на портрет.

– Я просто…

– Просто хватит, – перебил Марк. – Раздражает. Дыру на мне протрешь, кто потом зашивать будет? – И вышел.

Произошедшее должно было еще больше отвратить меня от Марка, но я вдруг сумела посмотреть на наш разговор без обиды и уязвленного самолюбия и заметить, как было смело то, что он не стал делать вид, что все в порядке, а высказал, что ему не нравилось. Прямолинейность стала первым положительным качеством, которое я заметила в Марке.

А однажды, придя в школу почти на сорок минут раньше начала первого урока, я застала Марка в раздевалке с книгой. Меня поразил его образ: джинсы (которые в школе были запрещены), красные конверсы, футболка без пиджака, засос на шее и «Над пропастью во ржи» в руках. Я и подумать не могла, что такой, как он, мог увлекаться чтением.

Увидев меня, он тут же весь напрягся, быстро убрал книгу и достал телефон.

Я не сдержалась:

– Марк, прости, что отвлекаю. Привет. А можно я тебя сфотографирую? Я тебе в прошлый раз не успела объяснить. У меня просто задание от учителя делать портреты людей, которые раскрывают их. А тут ты, с книгой. Я не знала, что ты любишь читать. И конверсы крутые, и вообще.

– Вер, – сказал Марк в тон мне, – я тебе в прошлый раз вроде успел объяснить, что ко мне с твоим хобби лезть не надо.

– Но…

– Отстань.

Я расстроенно кивнула, быстро переоделась и выбежала из раздевалки. «И все-таки он клоун. Прямолинейное клоунище! Одно положительное качество еще ничего не значит. Не хочешь фотографироваться? Ну и не надо! Ну и сиди! Я еще стану великим фотографом, и мы посмотрим!..» – мстительно думала я.

Но жизнь повернула все так, что мое отношение к Марку поменялось быстро и неожиданно. На последнем уроке кто-то забыл черный портфель. Марк в раздевалке поднял его над головой и громко спросил:

– Чей?

Костя Кириллов, пловец, кивнул в сторону Заиры, покрытой девочки-мусульманки, и пошутил, что если портфель ее, то надо вызывать МЧС, чтобы они проверили его на бомбу. Все похихикали. Я посмотрела на Заиру. Она улыбнулась для вида и сразу же отвернулась. Плечи ее опустились. Я даже представить не могла, как это больно, когда за одну только веру в твою сторону могут отпускать такие шпильки.

Я стояла и не знала, как быть. Внутри от возмущения все кипело. Ясно было только одно: если промолчу, то предам все, что знаю о себе и о жизни, и тогда не останется ничего хорошего во мне, за что можно было бы зацепиться.

– Ты думай, что говоришь! – чувствуя, как потеют ладони от страха, сказала я.

Костя нашел меня глазами:

– А что такого? Я и про тебя могу сказать, что на твоих щеках вместо подушек спать можно. На правду не обижаются.

«Что я могу ему сделать? Как постоять за себя и Заиру? Неужели у меня правда такие пухлые щеки? Если бы здесь был Петя, он бы заступился», – пронеслись в голове мысли одна за другой.

Петя в тот день болел и остался дома.

Вдруг к Косте подошел Марк, встал так близко-близко, что их лбы почти коснулись, и тихо, но очень внушительно сказал:

– Из-за религии, национальности и внешности издеваться – это днище полное, Костян.

Тот стушевался, и инцидент был забыт, а Марк стал для меня уже другим. Теперь, когда мы виделись, я не могла называть его про себя клоуном. И хотя поведение его почти не изменилось, чувство глубокого и искреннего уважения к нему крепло во мне день ото дня.

13

А тем временем наступил март. Огромные сугробы снега по-прежнему возвышались над нами, но в воздухе уже чувствовалась весна, припекало солнце. Я надевала солнцезащитные очки и блаженно улыбалась каждый раз, когда открывала дверь подъезда и видела, как все вокруг оживает, сбрасывая с себя оковы зимы и тяжести.

Одиннадцатиклассники начали шептаться о выпускном. За нашим столом во время обеда девочки восторженно болтали о фасонах платьев, о ткани и о выборе ателье. Иногда я присоединялась к ним в этих разговорах, но очень быстро мои мысли улетали от выпускного к тому, что будет после, – ко взрослой жизни. От необходимости решать что-то важное, что определит мое будущее, плечи холодели, я уносила свой поднос и старалась отвлечься на суету в коридорах.

Дисциплина в школе заметно ослабла. Старшеклассники уже не боялись гнева учителей, а выпускники осознавали свою безнаказанность.

Мы почти все прогуливали. Я – чтобы поснимать, а другие ребята – чтобы получше подготовиться к занятию с репетитором или поспать подольше перед подготовкой к экзамену. Но руководство школы причины пропусков не волновали, из-за чего дружным строем мы почти каждую неделю ходили в актовый зал, где директор и каждый завуч старались проявить некий авторитет, который, как они думали, еще имели в наших глазах. Но это было бессмысленно. Чем школа могла напугать тех, кто боялся того, что будет после нее? Да если бы грозный завуч был нашим самым больши́м кошмаром – какое бы это было счастье!

Однажды мы с девочками сидели в раздевалке, прогуливая физкультуру. Вошел Марк, взял свою куртку и вышел.

– Он на уроках вообще не бывает, – проговорила я, уставившись ему в спину.

– Слушай, – сказала болтушка Милена, – у него мать не для того замуж за богатого старика выходила, чтобы нашему Марику пришлось упахиваться в институте и горбатиться на работе. У него все схвачено. Кстати, видела ее? Мать его? Она приходила недавно, помнишь, мы пришли на урок, а нас классная попросила в коридоре подождать. Она еще с блондинкой болтала, помнишь? Вот, это она была, мама его. Дешево выглядит, правда? Я чуть от смеха не упала, когда увидела ее белые колготки и юбку эту джинсовую короткую. А кудри видела? Такая химия…

– Ты платье для выпускного уже себе выбрала? – спросила я.

Милена увлеченно начала рассуждать о качестве кружева для лифа, не мешая мне погружаться в свои мысли. Иногда посплетничать приятно, но то, что говорила Милена, было пропитано какой-то страшной небрежностью. Именно такая, легко брошенная для собственного удовольствия фраза и может ранить больше всего. И еще слишком живо во мне было воспоминание о том, как Марк заступился за Заиру, чтобы равнодушно слушать, как его унижают.

И хоть я перевела тему, но слова Милены о Марке пропустить мимо ушей не смогла. Из разговоров с Петей я знала, что Марк из состоятельной семьи, и всегда немножко завидовала этому. Как это прекрасно, думала я, что есть соломка в виде семейных денег, на которую в случае чего можно будет упасть.

Марк вернулся через десять минут. И спокойно, без суеты, стал снимать куртку.

«Волнует ли его вообще хоть что-то? – думала я. – Наверняка не жизнь, а сказка. И любовь одноклассников, и друзья хорошие, и перспективы отличные, и сам он находчивый… Вот у кого никаких тревог о будущем. Тоже так хочу. Беззаботно жить и смеяться».

Вдруг я почувствовала, как накатывает тоска и жалость к себе. Чтобы прервать круг тяжелых мыслей, схватила «Смену», накинула куртку и, наплевав на экзамены, предупреждения учителей и возможные проблемы, убежала фотографировать в парк.

Вернулась я только к последнему уроку геометрии. МихНих строго следил за прогулами. Я вбежала в класс перед самым звонком, и сразу за мной дверь захлопнулась. Первое свободное место, которое бросилось мне в глаза, было рядом с Марком (Петя по-прежнему болел). Я осмотрела класс, ища, к кому бы еще подсесть, но МихНих раздраженно сказал:

– Вера, я бы попросил не мешать мне.

Я смутилась и все-таки опустилась на стул рядом с Марком. Меня мгновенно окутала сильная и какая-то даже немного бешеная энергия, исходящая от него. Марк отодвинулся, чтобы наши локти не соприкасались. Я вздохнула и достала из сумки тетрадь. МихНих начал объяснять у доски новую тему. Я пыталась слушать, но мысли убегали к соседу справа. Я чутко следила, как Марк дышит, немного меняет положение тела, листает учебник и жует мятную жвачку, свежий запах которой доносился и до меня.

Когда МихНих начал диктовать условия задачи, я заметила, что Марк несколько раз чиркнул ручкой в тетради и чертыхнулся.

– У меня запасная есть, если что, – шепнула я.

Марк глянул на меня и сказал:

– Супер, спасибо, давай.

Я полезла в сумку, нащупала ручку, протянула ее Марку, а потом резко отдернула назад.

– Ты чего? – спросил он удивленно.

– Она протекает. Я всегда после нее вся в чернилах. Замараешься. Погоди, я другую достану.

Снова нагнулась над сумкой, достала еще одну ручку и протянула ее Марку. Тот улыбнулся.

– Что?

Он покачал головой.

– Нет, все-таки скажи, – попросила я.

МихНих недовольно кашлянул, и нам пришлось замолчать на несколько минут.

– Да я просто подумал на секунду, – сказал Марк шепотом, когда МихНих переключился на Лизу Зимину, которая у доски расписывала решение задачи, – что ты сделаешь что-то из разряда: «Хочешь ручку? А вот не дам!»

– Зачем? Я же не… – Я осеклась.

– Ты же не я? Ну, согласен, да. Шутка была бы в моем духе.

– Дурацкая была бы.

– Да кто спорит?

МихНих посмотрел на нас и сказал:

– Молодые люди, поговорить можете в коридоре.

– Извините, – пискнула я.

– Как же он достал, – раздраженно протянул Марк.

Я кивнула, и больше мы не говорили. В конце урока Марк протянул мне ручку, сказал: «Спасибо, Вера», – и мы разошлись.

А на следующий день, когда я вошла в раздевалку и привычно со всеми поздоровалась, Марк тоже без иронии сказал:

– Привет, Вера.

Петя, вышедший с больничного, удивился.

– Вы что, мирное соглашение подписали? – спросил он.

– Я шучу, им не нравится, – сказал Марк с иронией. – Я вежливый, им не нравится. Определитесь, какое поведение вам нужно. – И вышел из раздевалки.

Петя посмотрел на меня.

– Сама не понимаю, с чего вдруг такая милость, – пожала я плечами.

Марк так и не объяснил нам, почему он решил изменить свое поведение, но это было и неважно. Я наслаждалась спокойствием, которое воцарилось в нашей компании. Жить, не боясь какой-нибудь меткой шпильки, оказалось легче и приятнее.

* * *

Восьмое марта выпало на субботу, но я слезно умоляла Дмитрия Николаевича не отменять занятие, и он согласился. А когда я пришла, то увидела на его рабочем столе согретый чайник, две кружки и маленькое пирожное.

– Садись давай, – сказал учитель, – а то прискакала в девять утра. Чаю выпей, сладкое поешь.

Я улыбнулась, подошла к залитому солнечными лучами столу и разлила кипяток по кружкам.

– Спасибо вам большое, это очень неожиданно! – сказала я.

Дмитрий Николаевич кивнул с равнодушным видом.

– Вот скажи мне, Вера, – вздохнул он и потер глаза, – тебе что, правда нечем заняться в праздник?

– Я просто фотографировать очень люблю. Это меня вдохновляет. А вы с какого возраста фотографируете?

– Да сколько себя помню. У отца года в три увидел фотоаппарат, вроде твоей «Смены», только марка другая, – он задумался, – не вспомню уже… Ну да ладно, это не так важно. Но мне даже не процесс съемки тогда нравился, а процесс проявки. Мы с отцом запирались в ванной… Это обычно было мероприятие на весь день. Ты, наверно, не знаешь. Не застала ведь уже? – Я покачала головой. – Не застала, конечно, ты же уже в этом веке родилась. Запирались, в общем, в ванной с отцом на весь день, брали с собой кулек конфет и проявляли. А потом, лет в двенадцать, я получил собственный фотоаппарат, вот так все и началось.

Дмитрий Николаевич редко рассказывал что-то о себе, поэтому я слушала с удовольствием и ела пирожное.

– А ваш внук увлекается фотографией? Или ваши дети, может? – спросила я.

– Нет, никто. Не пошла любовь дальше по семейной ветке почему-то.

– Да… Папина боевая хватка мне тоже по генетике не передалась.

– Ну, не скажи, – улыбнулся Дмитрий Николаевич. – То, как ты отбиваешь любые посягательства на свою любовь к этому старью, – он указал на «Смену», мирно лежащую на столе рядом со мной, – очень даже походит на боевую хватку.

Я улыбнулась. Мне захотелось поделиться с Дмитрием Николаевичем своими мыслями о фотографии, о том, что я сохраняю мгновения для будущего, но он поставил кружку на стол и решительно сказал:

– Так, давай работать! Показывай свои сканы.

Мы провели так, анализируя мои новые фотографии, несколько часов и наконец, уставшие, решили разойтись. Я написала Пете, что освободилась. Телефон тут же завибрировал:

Окей, я уже внизу.

Пока я собирала сумку, Дмитрий Николаевич подошел к окну, а потом вдруг сказал:

– Это твои, что ли, там стоят?

– В смысле? С чего вы взяли? – отозвалась я.

– Ну а кто еще будет ошиваться в двенадцать дня в субботу около Дворца культуры в праздничный день.

Я подошла к окну и с любопытством выглянула из него. Марк и Петя что-то обсуждали и смеялись.

– А, да, это мои друзья.

– Надо же!

– Что?

– Поражен, Вера. Сразу два друга. Не такая уж ты и тихоня.

– Такая. Я сама в шоке.

Дмитрий Николаевич рассмеялся. Мы попрощались, и я поспешила к ребятам.

– Петь! – крикнула я со ступенек.

Он обернулся, и я увидела в его руках небольшой букет белых тюльпанов. От радости у меня сильнее забилось сердце. Это был мой первый букет, подаренный не отцом.

Я подбежала к Пете, осторожно взяла букет, прижала его к себе и зарылась носом в цветы.

– Спасибо.

– С праздником, Вер. – Петя поцеловал меня в щеку.

Рядом кашлянул Марк:

– Да, с праздником.

Я улыбнулась мальчикам, и мы направились в сторону Петиного дома. У него сегодня собиралась компания близких друзей. Когда мы пришли, ребята уже ждали у подъезда, громко смеясь. Все поднялись к Пете в квартиру.

– Где твои родители? – спросила я.

– Уехали на дачу с друзьями, – отозвался Петя, а потом добавил, обращаясь ко всем: – Так, ребят, проходите! На кухне торт должен быть. Девочки садятся и ничего не делают, а мальчики хозяйничают.

– Да здравствует день матриархата! – сказал Марк.

На кухне было только четыре стула, поэтому многие устроились у подоконника или на полу. Я сидела рядом с Катей и Светой. Букет тюльпанов, которые мне подарил Петя, стоял в вазе на столе.

– Красивые цветы, – сказала Света и провела пальцем по белому бутончику.

– Мы их вместе с Марком сегодня покупали, – сказала Катя.

– В смысле? – спросила я.

– Да гуляли утром по набережной, я захотела цветов, и мы зашли в магазин. Он вспомнил о том, что потом пойдет с Петей встречать тебя, позвонил ему и предложил купить для тебя цветы.

– Как мило! – сказала Света.

– Да, Марк очень заботливый.

Мне было неловко спрашивать, но любопытство победило:

– А вы встречаетесь? – спросила я у Кати тихо, чтобы не услышали другие.

Та пожала плечами, но ничего не успела ответить, потому что Марк и Петя принесли нам по чашке чая и разрезанный торт. День прошел шумно и весело. Мы играли в карты, ели много сладостей и делились самыми неловкими историями, которые когда-либо с нами происходили.

Когда я вернулась домой с цветами, то увидела, что папа стоит в прихожей и собирается куда-то уходить.

– Ох, какой букет! Ну, это уже серьезно! – сказал папа, посмотрев на меня. – Когда хоть ты нас познакомишь со своим мальчиком?

– Зачем?

– Как это! Чтобы мы понимали, с кем ты пропадаешь.

– Ты с моими родителями познакомился только после того, как предложение сделал, – сказала мама. Глаза у нее были грустные, и одета она была в халат. Я думала, что они с папой пойдут в ресторан, но, видимо, ошиблась.

– Так это какое время-то было, – ответил папа. – Я тебе предложение через два месяца сделал.

– Ну, мне предложение делать никто не собирается, – сказала я.

– Да уж надеюсь, – сказал папа. – Сначала надо на ноги встать. А все эти школьные любови и быстрые свадьбы никогда ничем хорошим не кончаются.

– А через два месяца – это быстрая свадьба? А любовь с восемнадцати лет – это школьная любовь? – тускло спросила мама.

Папа был, видимо, в хорошем настроении, поэтому подмигнул маме, будто бы говоря, чтобы она не делала из мухи слона, и потянулся к пальто.

– А ты куда? – спросила я.

– На день рождения к Звонову.

Папа поцеловал меня в щеку, отодвинул от двери и вышел.

– А раньше он предпочитал проводить этот день со мной, – сказала мама со вздохом. Я неловко застыла, не зная, как себя вести. Мама посмотрела на меня, спохватилась и добавила натянуто бодро: – Пойдем чай пить, Вер! Я торт купила.

– Я скоро впаду в сахарную кому, – сказала я.

– Пойдем, пойдем! Расскажешь, как провела день. Откуда цветочки все-таки? Очень красивые!

– Петя подарил.

– У тебя есть мальчик… С ума сойти! Как ты быстро выросла, Вер! Расскажешь про него?

Я кивнула. Мама выглядела такой грустной, что даже если бы я поклялась Пете жизнью, что буду молчать о нем, то сейчас все равно бы рассказала ей про него все.

– Ну вообще, Петя очень хороший и очень добрый, – начала я рассказ.

Мы просидели на кухне до позднего вечера. Мама гладила Мусю, дремавшую у нее на коленях, а я рассказывала про Петю.

– А его лучший друг – Марк. Он своеобразный, но они с Петей правда очень ценят друг друга.

– Марк Рысаков?

– Угу, а что?

– Просто с его мамой мы учились в одном классе. Она тоже своеобразная была.

– Плохая девчонка?

Мама пожала плечами:

– Да просто себе на уме. Всегда с учителями спорила, себя отстаивала.

– Марк такой же.

– Гены, что ты хочешь?

Вдруг мне вспомнились слова Милены про мать Марка.

– Мама…

– А?

– А мать Марка замужем?

– Кажется, да. А почему тебе интересно?

– Мне Милена рассказала, что она замужем за богатым старым мужчиной.

Мама снова пожала плечами:

– Ну, жизнь – штука непростая… И потом, никто не знает, как там у них обстоят дела на самом деле. Может, они любят друг друга.

– Но он же старый.

– Вер, не нам судить. Всякое бывает.

– А все-таки мне нравится ваша с папой история. – Из моей головы уже вылетел недавний эпизод в прихожей, поэтому говорила я совершенно искренне. – Вы почти со школы вместе! Это же обалдеть! Я, мне кажется, в любовь верю только потому, что знаю вас.

Мама отпила из кружки чай. Муся на ее коленях сладко зевнула.

– Вер, – начала мама с тоской во взгляде.

– Что?

– Нет, ничего. А как у вас с Петей? Ты бы хотела за него замуж?

Я смутилась и засмеялась, чтобы скрыть свое замешательство:

– Мам! Ты чего! Никто не собирается еще жениться.

– Это понятно. Но мне кажется, что любая девочка, влюбившись, представляет себе свадьбу. Или я не права? По крайней мере, в мое время было так.

Я отшутилась и быстро отправила в рот кусочек торта. Мамины слова взметнули вверх все мои мысли и переживания, которые я до этого сама не осознавала: «Петя и я… Я и Петя… Школа закончится через несколько месяцев, мы разъедемся по институтам… И что потом?» Я вдруг поняла, что никогда не представляла себя в белом платье рядом с Петей. Я вообще ничего с ним не представляла. Эти мысли мгновенно вогнали меня в тоску, и я усилием воли заставила их исчезнуть, потому что если бы продолжила думать, то точно пришла бы к выводам, которые меня пугали.

Когда в замке́ стал поворачиваться ключ, мы с мамой вышли в прихожую, чтобы встретить папу. Он был пьян, шутливо поклонился нам и, не раздеваясь, прошел в спальню. Мама раздраженно вздохнула, а ночью пришла ко мне в комнату.

– Ты не против, Вер, если я сегодня посплю с тобой?

– Хорошо. – Я отодвинулась на другую сторону неширокой кровати.

– Спасибо, малыш.

Мама устроилась рядом и обняла меня.

– А почему ты не с папой? – спросила я, ощущая, как равномерно вверх и вниз ходит мамина грудь.

– Он занял всю кровать, – с неестественным смешком сказала мама.

Так в обнимку мы и уснули.

А в понедельник впервые случилась наша с Петей ссора. Разругаться в пух и прах с ним было невозможно, потому что спокойствие и здравый смысл всегда побеждали в нем взрыв чувств, но иногда из-за своей рассудительности он забывал про то, что не все такие, как он.

Мы выпили с ним какао в кофейне, когда у нас закончились занятия с репетиторами, и пошли пешком до моего дома. Весна все больше завладевала миром, и уже повсюду начали появляться проталины. Теплый, прогретый ярким солнцем ветер обдувал наши лица.

– В общем, родители уже копытом бьют и требуют от меня список институтов, куда я хочу поступать, – закончила я.

– А ты?

– А я все больше убеждаюсь, что не хочу связывать свою жизнь ни с математикой, ни с физикой.

– Слушай, Вер, тогда тебе надо взять себя в руки и поговорить с родителями. А то ходишь к репетитору, тратишь и деньги, и время.

Мысль честно во всем признаться родителям напугала меня. Я представила, как разочарованно смотрит на меня папа и как расстраивается мама. Внутри у меня все затряслось.

– Они же любят тебя, они поймут, – добавил Петя.

Я недоверчиво посмотрела на него и подумала: «Неужели он правда верит в то, что говорит?» Мои родители настолько сильно давили на меня и совсем не интересовались моим мнением, что я даже подумать не могла, что можно не таиться от них, а прямо и честно все сказать.

– Твои родители все в тебе принимают? – спросила я.

Петя пожал плечами:

– Ну да.

– Повезло тебе реально соответствовать их ожиданиям. Я бы тоже была счастлива, если бы любила физику. По крайней мере, жизнь стала бы проще.

– Все твои проблемы решаются одним разговором, – повторил Петя как-то устало.

– Да не поймут они. И что им говорить? Самой бы еще что-то понять. Не физику, а что? Кто я вообще? Понятия не имею…

– Что делать со своей жизнью, – перебил меня Петя. – Ты произносишь эту фразу чаще, чем дышишь.

Я остановилась как вкопанная.

– Ты меня передразниваешь?

Он прошел чуть вперед, снова раздраженно вздохнул и повернулся ко мне.

– Да просто надоело, Вер. Тебе нужно взять себя в руки. Не знаешь, что делать со своей жизнью? Так узнай! Создай собственный план, потому что никакой другой с неба не свалится.

– Ты просто не понимаешь.

– Что я не понимаю? Как тебе плохо? Ты думаешь, мне плохо не бывает? И тревожно не бывает? И страха я не испытываю? Да все испытывают!

– Да, но не так. Мне очень страшно. И я даже не понимаю, куда идти. Настолько все, что происходило со мной семнадцать лет, было бездумно, не про меня, что сейчас я ощущаю себя тикающей бомбой и если помещу в себя хоть что-то, что не разделяю, то просто взорвусь.

– Вот это меня и бесит в нашем поколении. Все такие нытики! Марк тоже может часами сидеть и копаться в себе. А все просто! Надо делать хоть что-то!

– Это подходит тебе! Ты знаешь, что делать, у тебя есть направление. А я будто в пустоте болтаюсь!

– У людей в двадцать первом веке слишком много внимания уходит на собственную персону. Вот и копаем ямы, где не надо. Просто. Возьми. Себя. В руки.

Я хотела продолжить объяснять ему, что чувствую, когда вдруг поняла, что он как мой отец: «Бури в его мире не существует. Он не поймет». Я ушла в себя и не захотела больше говорить с Петей. Я ждала встречи с ним, потому что собиралась поделиться своими переживаниями о том, что у родителей бардак в отношениях, но теперь поняла, что он не сможет разделить то, что чувствую я.

В голове снова заметались мысли, которые я так усердно гнала: обо мне, о Пете и будущем с ним. Эти мысли оседали тяжелым пыльным слоем и жгли глаза.

В тот день мы разошлись злые друг на друга, но уже на следующее утро оба остыли. Петя притащил мне в школу стаканчик какао, я поцеловала его в щеку, и мы помирились. Но с тех пор в разговорах с ним я старалась сдерживать размышления о себе и жизни, боясь снова вызвать взрыв раздражения.

12

Событие, которое повлияло на меня больше всего, случилось в середине весны. Стоял апрель.

Мы сидели у Пети на кухне. Тут были и Марк, и Катя, и Света. Сначала все пили чай, ели орешки с вареной сгущенкой и болтали, а потом Марк уткнулся в телефон, Света с Катей заговорили об экзаменах, а я стала объяснять Пете, чем отличается съемка на пленочный фотоаппарат от съемки на современный.

– А еще, смотри, – я достала из сумки «Смену», – у меня пленочный фотоаппарат, и я смотрю вот в эту дырочку, когда фоткаю, видишь? – Петя кивнул, прикладывая «Смену» к глазу. Боковым зрением я заметила, что Марку тоже стало интересно и он посмотрел на нас. – Во время съемки я вижу мир иначе, не через объектив, как в телефоне или на современных зеркальных фотиках. То есть вдвойне сюрприз, что получится.

– Или ничего, – вставил Марк.

Я недовольно посмотрела на него. Мое отношение к Марку постоянно металось от дружелюбного уважения до раздражения.

– А что? Пленку же легко испортить, – добавил он.

Тут я посмотрела на часы и спохватилась:

– Так, ребята, всем пока, я убегаю.

– Ты куда? – спросил Петя.

– На занятие с Дмитрием Николаевичем.

– Оно же у тебя по субботам.

– Да, но в девять утра людей на улице не очень много, а я должна сделать портреты незнакомцев. Помнишь, он мне давал это задание, но я схалявила и сфоткала вас. Вот сейчас он пойдет со мной и будет устраивать что-то типа мастер-класса.

Я переместилась в коридор и стала быстро шнуровать кеды. Все ребята вышли из кухни проводить меня.

– Слушай, – подал голос Марк, – а кто вообще твой Дмитрий Николаевич?

– В смысле?

– Ну, почему он вообще учит тебя фотографии? Он кто-то крутой в этой области?

– У него очень классные снимки, – сказала я. – Я видела. И он репортажи снимал в молодости.

– Ну, были бы у него реально классные снимки, вряд ли бы он остался в нашей дыре, – сказал Марк.

Я выпрямилась, посмотрела на него. Он приподнял бровь. Иногда Марк, несмотря на все свое дружелюбие, возвращался к своей излюбленной манере поведения. Я по-прежнему терялась, когда он так открыто нападал, поэтому промолчала, хотя внутри закипело возмущение. Я знала, какой силой обладает страх, поэтому не осуждала Дмитрия Николаевича за то, что он не решился идти со своими снимками дальше. И то, что у него все равно получилось построить неплохую жизнь, уже прекрасно. «Но разве объяснишь это Марку?» – думала я.

Петя легонько ударил Марка в плечо, чтобы тот замолчал.

– Ну логично же, согласись, Петь, – сказал Марк.

– Да логично, логично. Но Вера обожает его, поэтому помалкивай.

Слушать дальше я не стала. Бросила быстрое «пока» и выскочила в коридор. Пока неслась до набережной, все еще чувствовала, как внутри от несправедливого высказывания Марка и снисходительного тона Пети все бурлит, но стоило увидеть Дмитрия Николаевича, как захотелось улыбаться. Меня ждал час искусства, час вдохновения и час вместе со «Сменой» без оглядки на страхи.

Дмитрий Николаевич был одет в длинное старое, выцветшее черное пальто с поднятым воротником. Позади него над городом нависали свинцовые тяжелые тучи. На секунду я подумала, что мой учитель сам по себе хорошо бы получился сейчас на снимке. «Может, сфотографировать?» – мелькнула в голове мысль, но я не успела достать «Смену». Увидев меня, Дмитрий Николаевич быстро кивнул, выбросил сигарету и сказал:

– Твоя задача – сделать снимки, которые максимально полно отражают характеры людей. Да, это незнакомцы, ты их не знаешь, но ведь какое-то впечатление они будут производить. Вот тебе это впечатление и надо передать.

Ладошки у меня вспотели от волнения. Подходить к незнакомым людям и просить позировать было немыслимо для меня. Я застыла около Дмитрия Николаевича и ждала, как цыпленок ждет, что сделает мама-курица, чтобы повторить. Сначала все прохожие были ничем не примечательны, затем, наконец, появилась женщина лет шестидесяти в широкополой шляпе. Она шла неспешно. Руки у нее были увешаны кольцами. Еще даже не подойдя к ней, я уже догадывалась, что у нее насыщенные сладкие цветочные духи.

Дмитрий Николаевич кивком головы указал мне на нее.

Чувствуя, как натянулись от напряжения все мои внутренности, я пошла к ней, пытаясь заранее сформулировать просьбу так, чтобы в одно предложение сразу уместить и объяснение происходящего, и вопрос, можно ли ее сфотографировать. Конечно, когда я начала говорить, то сбилась, речь получилась путаной, и, наверно, только из вежливости женщина дослушала меня до конца. Осознав, что именно я хочу от нее, она улыбнулась и легко согласилась. Как вспышкой, меня поразила эта открытость происходящему. Я не сомневалась, что на ее месте обязательно бы запаниковала и начала искать подвох.

Сначала сфотографировала я, а потом – Дмитрий Николаевич на свой современный фотоаппарат: мы хотели сравнить снимки, когда я проявлю пленку.

Когда наконец мы распрощались с женщиной, я выдохнула; все внутри расслабилось, и на трясущихся ногах я добралась до скамейки. Но не успела я перевести дух, как Дмитрий Николаевич указал на хмурого высокого молодого человека в длиннющем пальто. Если подойти к милой приятной старушке мне было не так страшно, то к этому неулыбчивому человеку я тащила себя совсем через силу. Он не отказал в просьбе сфотографировать, но и не проявил особой радости. Не желая задерживать его, я быстро сделала кадр, толком не подумав о композиции и характере, а затем его сфотографировал Дмитрий Николаевич.

Потом Дмитрий Николаевич указал на круглую бабушку, ведущую девочек-близняшек. Потом – на курящего дворника. Потом – на молодую пару, которая вышла из загса на другой стороне улицы.

Всего я подошла по меньшей мере к двадцати разным людям. Мы с Дмитрием Николаевичем просидели на набережной, ожидая интересных по внешности людей, не меньше трех часов, и, когда я пришла домой, у меня ныло то ли от апрельского холода, то ли от напряжения все тело. Мама напоила меня горячим молоком с медом и отправила спать.

Но заснуть я долго не могла. И в этот раз дело было не в тревоге. Там, на набережной, уже перед самым окончанием урока, случился странный эпизод. Мы собирались уходить, когда я увидела интересную немолодую женщину в длинной юбке и с толстой косой до бедер. Я осторожно указала на женщину Дмитрию Николаевичу, думала, ему захочется сделать необычный портрет, но он только скривился и отвернулся с каким-то раздражением, словно не хотел с ней встречаться. А женщина, проходя мимо, все равно узнала его, и лицо ее обрело такое презрительное выражение, смешанное с болью, что, казалось, она сейчас плюнет в спину Дмитрия Николаевича.

Спрашивать о ней у учителя я не решилась и теперь мучилась от любопытства.

Через неделю я снова увидела эту женщину – уже у Дворца культуры. Она подходила к детям, которые выходили на улицу, и что-то у них спрашивала. Когда я подошла к зданию, она спросила:

– Девочка, а ты здесь занимаешься?

– Да, – осторожно ответила я.

– Фотографией? – Она бросила взгляд на мою «Смену», висевшую на плече – врать было бесполезно.

– Да.

– А учитель у тебя кто? Мещеряков?

Не зная, как поступить, я молчала.

– Девочка, а в каком кабинете вы занимаетесь?

– Извините, я не буду говорить, – сказала я и поспешила во Дворец культуры.

– Девочка! Девочка! – кричала женщина.

Позабыв сдать в гардероб куртку, я пронеслась по коридору.

– Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! – вбежав в кабинет, крикнула я.

– Горим? – равнодушно спросил он.

– Там женщина! С набережной! С косой! Вас спрашивает.

Дмитрий Николаевич, до этого расслабленно сидевший в кресле, вдруг выпрямился.

– Где спрашивает? – спросил он.

– Внизу стоит. Она спрашивала кабинет, но я не сказала.

Дмитрий Николаевич встал и подошел к двери. Я думала, что он выйдет, чтобы поговорить с женщиной, но он только плотнее затворил дверь и сказал мне:

– Ну что, пленку проявила? – В голосе его проскальзывало волнение, хоть он и попытался напустить на себя беззаботный вид.

– Пленку? Да… Но та женщина…

– Как портреты получились?

Я поняла, что разговор о ней по-прежнему под запретом, и усилием воли заставила себя забыть про странный эпизод у входа во Дворец культуры и сосредоточиться на уроке. Но Дмитрий Николаевич был нервным весь час, ходил по кабинету, выглядывал в окно и почти не слушал меня. Когда он отпустил меня домой и я вышла на улицу, женщины уже не было.

«Да что там у них такое произошло?» – гадала я. Но не смогла придумать, как выяснить истину, поэтому смирилась с неизвестностью.

А в следующую субботу все повторилось. Я увидела женщину еще издалека и пониже наклонила голову, чтобы она не подошла ко мне. Когда я сказала Дмитрию Николаевичу о ней, он закурил, занервничал, но снова не вышел.

«Ведь не может же он бояться, – думала я. – Он больше ее в три раза… Но почему тогда он не идет с ней говорить? Нет, тут что-то другое…»

В школе я рассказала о происходящем Пете.

– Может, бывшая, – пожал он плечами.

– А почему бы тогда не поговорить? Зачем эти прятки?

– Они могли очень плохо расстаться, – подал голос Марк. Он сидел рядом.

– Ты бы видел, с какой ненавистью она на него смотрела.

– Очень-очень плохо расстаться. А теперь твой Дмитрий Николаевич просто тру́сит посмотреть ей в глаза.

– Он не тру́сит!

– А как еще это назвать?

– Наверно, у него есть причины, – отозвалась я, недовольная тем, что Марк может допускать мысль о трусости Дмитрия Николаевича.

Страх перед будущим я уважала, но мелочную трусость – нет. Вот ее, я считала, нужно раз за разом в себе преодолевать, чтобы достойно прожить жизнь. И, конечно, Дмитрий Николаевич не мог быть тем, кому свойственна бытовая подлость.

Но чем больше времени проходило, тем больше крепло мое любопытство, а как подступиться к Дмитрию Николаевичу с вопросами – я понятия не имела.

В одну из суббот в конце апреля, когда пришла на занятие, я услышала, как из кабинета доносится злой женский голос. У меня забилось сердце: все-таки эта странная женщина добралась до Дмитрия Николаевича.

Я подошла ближе и стала слушать.

– Что тебе, собака поганая, сказать нечего?

– Я тебе еще раз повторяю. Этот разговор бестолковый. Дела давно минувших дней. Угомонись уже. Прекрати меня преследовать!

– Да что ты! Что ты говоришь! Ну какой же бессовестной гнидой надо быть, ну какой!

– Да что ты от меня-то хочешь? Тридцать лет прошло.

– Извинений! Человеческих извинений! Или ты не знаешь, что это такое – «человеческое»? Ты же скотина, откуда тебе знать.

– Все получилось так, как получилось.

– Скотина, скотина! – повторяла женщина, как ребенок, который дразнит другого ребенка.

– Пошла вон! – заорал Дмитрий Николаевич так, что я сжалась.

Страшно ругаясь последними словами, женщина выскочила в коридор и хлопнула дверью. Ее взгляд упал на меня.

– Чему он тебя учит, девочка? Не учись у него! На таких даже смотреть нельзя – замараешься. Это гнида последняя. – И она плюнула в дверь.

Осторожно, на цыпочках, я вошла в кабинет. Дмитрий Николаевич стоял, упираясь сжатыми кулаками в стол, и тяжело дышал.

– Дмитрий Николаевич, – позвала я неуверенно.

– Не будет урока сегодня! Домой иди! – грубо отозвался он.

Я вышла в коридор, не зная, куда податься. Задумавшись, я спустилась к гардеробу и услышала, как тетя Валя переговаривается с уборщицей.

– А он, говорит, взял и подтасовал фото так, что ее брата посадили. Тот там, в колонии, и умер. Били, говорит.

Сердце у меня снова забилось, но теперь от волнения, вызванного азартом. Я почувствовала себя сыщиком.

– Тетя Валя, а вы про эту женщину с косой говорите, да?

– Про нее, про нее. И про Мещерякова.

– А что случилось? Я слышала только то, как она кричала на него.

– Еще б ей не кричать. – Тетя Валя поманила меня пальцем, я наклонилась к ней близко, и она шепотом произнесла: – Оказывается, Мещеряков твой в 80-е репортажи делал. Ну и заснял драку на улице. Там один пацан другого избивает. Только на фотографии не попало, что тот, кого били, изнасиловал девчонку, а брат ее мстил. Мстил ночью, могло и пронести. Но Мещеряков фото сделал и от хорошей истории отказываться не хотел. А он ведь журналист. Ему денежек отец насильника заплатил, какой-то важный человек был, тот и состряпал совсем другую историю. А пацаненка упрятали в колонию, да еще и строгого режима. Вот так вот. Вот как в жизни-то бывает. – И тетя Валя зачем-то три раза сплюнула через левое плечо и постучала по спинке стула.

Я эту историю всерьез не восприняла. У всего есть несколько точек зрения. Наверняка что-то приукрашено этой женщиной с косой.

«Нельзя поступить настолько трусливо и потом продолжить спокойно жить дальше, – думала я. – Ну просто нельзя. Как смотреть на себя по утрам в зеркало? Влюбляться? Рожать детей и внуков, зная, что ты такое ничтожество? Нет… В этой истории есть что-то еще».

Спала я в ту ночь спокойно, нисколько не сомневаясь, что Дмитрий Николаевич расскажет мне другую правду, которая объяснит его поступок. С трудом дождалась я следующей субботы, ничего никому не рассказывая. Не хотелось разносить неправдивые сплетни. Когда я пришла на занятие, Дмитрий Николаевич вел себя как обычно, и казалось, что он уже забыл про прошлую субботу.

Я честно старалась сосредоточиться на уроке, но в конце не выдержала.

– Я… я лезу не в свое дело, – начала я, – но мне надо знать.

И я пересказала историю так, как услышала от тети Вали.

– Мне очень надо знать вашу версию, понимаете? Это важно для меня, – добавила я.

– А что добавлять? Все факты верные, – отозвался Дмитрий Николаевич и сел в кресло.

Я не понимала, почему он не рассказывает мне того, как все было на самом деле. Ведь должно быть объяснение.

– Но тогда…

– Что?

– Тогда вы поступили плохо, – сказала я, глядя в пол.

Дмитрий Николаевич улыбнулся.

– Поступили плохо, – передразнил он меня. – Вера, да в жизни так крутиться приходится, что понятия «плохо» и «хорошо» могут существовать только в книгах. А передо мной стоял выбор: я жертвую либо этим незнакомым парнем, либо своей карьерой, потому что он был сыном главы города.

– И вы не жалеете? Ведь тот мальчик умер в тюрьме.

Дмитрий Николаевич пожал плечами.

– У меня все сложилось хорошо. Семья, внук. А поступи я тогда иначе, был бы на месте этого парня. То есть давно бы сдох где-нибудь в канаве.

– Нет, подождите, ведь это плохо.

– Это жизнь.

– Это плохо.

– Вер, тебе семнадцать? Доживи до моего возраста и обсудим, какие подвиги ты совершишь. Все мы в семнадцать метим в герои. Только часто оказываемся героями гоголевской сатиры.

Я все ждала, что сейчас последует история. Другая. Правильная. Или хотя бы не такая ничтожная, мелкая… Но Дмитрий Николаевич молчал. Я ушла, не попрощавшись.

На улице с ног сбивал уже теплый, но какой-то ураганный ветер. Я огляделась, ничего не видя. Куда идти? Как быть? Вот бы в кровать и плакать, плакать, плакать. Но нельзя. У Пети был день рождения, он ждал меня, я обещала прийти.

Я взяла себя в руки и вызвала такси. Когда машина приехала, я обрадовалась, что таксист попался болтливый и добрый. Невпопад кивая и улыбаясь ему, я чуть-чуть отошла от первого взрыва горечи и теперь могла держать себя в руках.

Когда машина остановилась около дома Пети, первым, кого я увидела, был куривший у подъезда Марк. Он кивнул мне. Без улыбки, но с неожиданным теплом.

– Привет, – сказала я, захлопнув дверь машины, – все уже собрались?

Марк кивнул.

– Но все мы знаем, кто лучший подарочек для Пети, – сказал он.

Я улыбнулась и нашла в себе силы пошутить:

– Ты?

Марк засмеялся и покачал головой.

– Тебя подождать?

– Да не. Беги, не мерзни. Ветер какой-то бешеный.

Когда дверь домофона запиликала и открылась, сзади внезапно донеслось:

– У тебя нормально все?

Я обернулась и, тронутая наблюдательностью Марка, кивнула.

Дверь за мной мягко захлопнулась.

В квартире было душно и накурено. Я на секунду задержала дыхание, стараясь привыкнуть к новому запаху. В гостиной собралась большая компания. Все веселые, молодые и счастливые.

Я неловко потопталась в дверях. Никак не могла найти глазами Петю. Наконец он сам заметил меня, крепко обнял и громко сказал:

– Ребят, кто не знаком: моя Вера!

Я улыбнулась и кивнула.

Петя потянул меня вглубь квартиры. Почти сразу за нами вошел Марк. Я услышала, как он пошутил приветственно и комната взорвалась смехом. «Как у него так получается?» – восхитилась я.

Громко играла музыка. Я увидела Свету и подошла к ней обняться.

– Вер, у тебя нормально все? – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

«Сначала Марк, теперь Света… Неужели у меня все на лице написано?» – подумала я.

– Все хорошо.

По ее прищуренным глазам я поняла, что она мне не поверила.

– Расскажешь потом, – сказала Света.

Я кивнула.

Петя, которого до этого перехватили несколько незнакомых мне ребят, подошел к нам.

– Я что-то подустала, – сказала я ему. – Давай посидим?

Он увлек меня на дальний конец дивана. Я положила голову ему на плечо и прикрыла глаза, в которых собрались слезы. Музыкальные биты эхом раздавались в сердце.

– Было сложно уломать родителей оставить мне квартиру для вечеринки, – сказал Петя. – Но, согласись, весело получилось.

– Да. Здорово, – отозвалась я. – Ты прости, мне надо минут пятнадцать…

– Отдыхай, отдыхай, – сказал Петя и поцеловал меня в макушку.

Теперь, когда не нужно было отвлекаться на разговор, я погрузилась в свои переживания.

«Дмитрий Николаевич, – думала я, – Дмитрий Николаевич… – В голове крутились страшные картинки прошлого. – Бедная женщина… Пережить изнасилование, а потом еще такую чудовищную несправедливость… – Мои мысли перенеслись к подслушанному разговору. – А ведь ей нужны были хотя бы извинения. А Дмитрий Николаевич… Боже мой! Как он живет сам с собой в ладу? И как он мог! Как он мог использовать фотоаппарат для такого ужаса?»

– Народ, выпивка закончилась, – крикнул кто-то из этой огромной компании.

Петя зашевелился, я открыла глаза и этим остановила нескончаемый поток мыслей.

– Ты куда?

– Пойду куплю. Марк, ты со мной?

Я огляделась в поисках Марка и вдруг сквозь окно увидела, что тот целуется с Катей на балконе. «Так они все-таки вместе», – подумала я.

– Понятно, – сказал Петя, вставая, – плотские радости победили.

Я натянуто улыбнулась.

– Ты не против, если я тоже останусь?

– Оставайся. Тут куча сока осталась, выпей какой-нибудь. Или пиццу поешь. Ты голодная, наверно.

Я кивнула, хотя аппетита не было совсем.

За Петей из квартиры потянулось много людей, и теперь гостиная оказалась почти пуста. Потеряв главу вечера, многие ребята разделились по комнатам. Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и снова вернулась мыслями к Дмитрию Николаевичу. Иногда до моего сознания доносился легкий смех Кати.

Когда я снова открыла глаза, комната опустела еще больше. Наверно, все вышли подышать воздухом или покурить.

Свету и Катю я увидела на балконе. Они о чем-то болтали и смеялись.

– Слишком скучно для тебя? – Марк сидел на полу напротив меня и играл в приставку.

Я огляделась и посмотрела на время. Прошел уже час.

– Где Петя?

– Они еще покупают. Не успели вовремя до «Пятерочки». Сама понимаешь, магазины, где продают алкоголь после десяти, можно найти не везде.

– И как вы это проворачиваете?

– Связи и авантюрный дух. – Марк, наконец, повернул голову и посмотрел на меня: – Ты ничего не пила?

Я покачала головой:

– Мне не нравится вкус алкоголя.

– Ну, это предсказуемо. Твое амплуа хорошей девочки видно за километр. И ты, конечно, резко против распития спиртных напитков. Здоровье, осознанное потребление и все такое…

Марк говорил это с улыбкой, как-то по-доброму, поэтому я не обиделась и в таком же тоне ответила:

– Да хоть вместо воды свою водку пей, – а потом добавила: – Чужая жизнь меня сейчас так мало волнует, что даже тошно.

– Что, кризис жизненного пути?

– Что?

– Ну, я так называю состояние выпускников. Кризис жизненного пути.

– Да… Да, наверно, это так и называется.

– Ну ты в этом не одна, что так переживать. Как-то же остальные справляются.

– Раком тоже не один человек в мире болеет, но это не означает, что, если выздоровеет один, выздоровеют все.

– Но если лечиться, шансов-то больше.

– А что, неужели ты тоже переживаешь? – спросила я, искренне удивленная.

Вот уж у кого, мне казалось, все схвачено. А потом вдруг в памяти всплыло, как Петя сказал, что Марк тоже может часами копаться в себе.

– Переживаю. Как все в этой комнате, наверно.

– Я пробовала пару раз говорить с Петей… Его кризис только в непонимании, с каким уклоном выбрать факультет: физическим или математическим.

Марк улыбнулся:

– Да, Петя как-то всегда твердо стоял на ногах. Мне это в нем нравится.

Я кивнула, а сама вспомнила, как сравнивала Петю с моим папой.

– Да, он твердо стоит на ногах. И поэтому, наверно, он не понимает, каково это, когда… – Я задумалась, подбирая слова, чтобы точно описать свое состояние.

– Когда кажется, – сказал Марк, – что вот вроде стены, на них можно опереться, а оказывается, что они мягкие и проваливаются? И опираться нужно только на себя? А ноги дрожат?

– Да, примерно как-то так.

Мы посмотрели друг на друга. Не знаю, что чувствовал Марк, а я вдруг улыбнулась ему искренне, как самому близкому человеку.

– О чем ты переживаешь? С чем связан твой кризис? – спросила я Марка.

– Такой вечер хороший, Вер. Ну оно тебе надо?

И все-таки он не хотел подпускать меня близко.

Когда наконец вернулся Петя, вечеринка все равно продолжила стихать, и к полуночи все разошлись, потому что вот-вот должны были вернуться родители Пети, а он обещал им, что к их приходу все будет прибрано. Мы с Марком, Светой и Катей остались помогать прибираться. И этот небольшой уютный эпилог после вечеринки, наполненный смехом и дружбой, как-то неожиданно согрел меня изнутри и помог отпустить все тревожащие мысли.

За Катей заехали родители, и они прихватили с собой Свету. А мальчики пошли провожать меня. К ночи ветер улегся, и прогулка доставила нам удовольствие. Мы шли не спеша, даже лениво. И настолько доверительное установилось общение, что я рассказала мальчикам обо всем, что сегодня случилось, о поступке Дмитрия Николаевича и о своем внутреннем раздрае.

– Это ведь ужасно – то, что он сделал, – закончила я. – Он использовал силу фотографии во зло. Он поддался страху. Он подлый.

– Слушай, еще не понятно, как каждый из нас поступил бы на его месте, – спокойно отозвался Петя. – Мне кажется, у нас нет права его судить.

– Нет, – согласилась я. – Но так противно от всей этой истории. И страшно. Может, когда-то в семнадцать лет Дмитрий Николаевич тоже не хотел выбирать трусость и осуждал подлость, а вот как жизнь все повернула. Он оказался слабым. Мне страшно тоже оказаться слабой. Потому что я не представляю, как потом с собой жить.

– Ты переживаешь о том, что зависит только от тебя, – сказал Петя.

Я кивнула.

– Но кто я? Сильная или слабая? Смелая и трусливая? Вот ты себя знаешь, Петь?

– Знаю. Мне семнадцать, я хочу строить самолеты. Я не обижу собаку.

Я помолчала.

– А если это только твои представления о себе самом? Если жизнь покажет, что ты другой?

– Тогда и буду разбираться.

«Неужели он правда так мыслит? Неужели нисколько не переживает?» – подумала я.

– А ты, Марк? Ты тоже в себе уверен на сто процентов?

Марк, до этого странно помалкивающий, кашлянул, чтобы прочистить горло, а потом сказал:

– Ну, какие-то представления у меня о себе есть. Пока что они меня не обманывали.

«Ну какие они… стабильные!»

– А мне вот страшно! – сказала я. – Страшно столкнуться с собой настоящей, а не с той, кем я себя считаю.

– И что такого страшного? – спросил Петя.

– Разочароваться страшно. В себе, своей силе.

– Да-а-а, – протянул Марк, подняв голову к небу, – хочется верить, что проживешь жизнь, ни разу не изменив идеалам высокого искусства.

Я посмотрела на него и кивнула.

Ночь стояла спокойная. Изредка по главной дороге проезжали машины, иногда попадались одинокие прохожие.

– Как же мне хочется, чтобы жизнь удалась, – сказала я. – Просто по-человечески удалась. Пусть будет без мишуры, без помпезности особой, но достойной. У меня сейчас-то не выходит, в этой демоверсии, что уж говорить про взрослую жизнь. Просто страшно однажды, лет через двадцать, посмотреть на себя и увидеть клоунскую маску, а не человека.

Я повернулась к Пете и вгляделась в его глаза, надеясь на понимание, но тот нахмурился и сказал:

– Я считаю, что нужно двигаться поступательно. Сейчас перед нами стоит задача просто определиться с факультетом и поступить. А остальное уже следующий шаг. В конце концов, быть честным и порядочным или не быть – это пока не главный выбор в нашей жизни. По крайней мере, в жизни одиннадцатиклассника.

Подавив тяжелый вздох, я заставила себя восхититься Петиной рациональностью. «Наверняка если бы я могла размышлять так же, то спала бы спокойно по ночам. Интересно, что подумал Марк? – Я взглянула на него, но он на меня не смотрел. – Неужели он такой же рационалист, как Петя? Но у Пети нет кризиса жизненного пути, а у Марка есть… И он так хорошо описал то, что я чувствую… про мягкие стены…»

Когда мы подошли к моему подъезду, Марк отошел подальше, чтобы дать нам с Петей попрощаться. Я еще раз поздравила Петю с днем рождения, но поцеловала в щеку. По-другому не хотелось.

11

В тот день я проспала, потому что до ночи листала книгу с лучшими черно-белыми портретами. Мы с Дмитрием Николаевичем так и не отработали навыки до конца, а мне хотелось уметь раскрывать человека через фотографию.

Когда прозвенел будильник, я тут же выключила его, считая, что полежу несколько минут и встану, но открыла глаза, когда поняла, что в квартире было подозрительно тихо. «Если родители уже ушли на работу, то сейчас…»

Я посмотрела на часы.

До начала урока оставалось десять минут.

Я пулей вылетела из постели.

Почему-то, как по закону подлости, первым уроком, когда я опаздывала, всегда оказывалась алгебра. Когда я осознала, что не успею вовремя, в воображении живо всплыло лицо Михаила Николаевича и все его остроты, которыми он мог осыпать меня, поэтому я быстро написала в беседу класса:

Передайте пжл я на первом болею.

Сидеть дома тоже не хотелось, поэтому в школу я все-таки пошла. Решила, что пережду в раздевалке, может, послушаю музыку. Но стоило оказаться на пороге школы, как телефон завибрировал. Пришло сообщение от Пети.

Доброе утро, прогульщица,

мы с Марком в кофейне напротив.

Приходи.

Осторожно, оглядываясь по сторонам и опасаясь наткнуться на завучей, я выбежала с территории школы и перешла дорогу.

Все старшеклассники почему-то очень любили убивать время и прогуливать уроки именно в нескольких метрах от школы. Кафе это, неприлично маленькое, вмещало в себя только три столика и несколько стульев, и из-за вкусной, свежей выпечки здесь всегда было не протолкнуться.

В тот раз, я помню, крохотное помещение было переполнено старшеклассниками. Обычно так случалось в дни, когда сходилось все: и магнитные бури, и полнолуние, и новолуние, и солнечное затмение, – короче говоря, когда просыпали и опаздывали по каким-то совершенно необъяснимым причинам абсолютно все.

Петя и Марк сидели в дальнем углу. Я кивнула им, подошла к прилавку, чтобы купить булочку, и вдруг увидела аквариум, наполненный симпатичными маленькими коробочками.

– А это что? – спросила я у продавщицы.

– Там внутри пазл с предсказанием. С Восьмого марта остались.

– Сколько стоят?

– Десять рублей.

Я протянула продавщице деньги, взяла творожник, коробочку с предсказанием и подошла к ребятам. Петя хотел встать и уступить мне место, но я остановила его жестом. Это действительно было ни к чему. Тогда он потянул меня за талию и усадил к себе на колени. Мне было неудобно перед Марком, но тот пил кофе, и, казалось, мое появление его тронуло не больше, чем зубочистка на столике.

– Как дела? – тихо спросил Петя, и его дыхание шевельнуло прядь волос на моей шее.

– Не выспалась, проспала. Можно глотну? – Я отпила из стакана Пети кофе. – А вы почему не на уроке?

– Там сегодня проверочная работа и устный ответ, а я после вчерашнего ничего не учил. Решил, на фиг нужны эти унижения.

– Тоже, – сказал Марк, делая глоток из бумажного стаканчика.

Я слабо улыбнулась и перевернула коробку так, что фрагменты пазла оказались на столе.

– Что это у тебя? – спросил Петя.

– Да так, пазл с предсказанием. Захотелось вдруг собрать.

С пазлом я справилась за пять минут. Все это время мы молчали. Только болтовня ребят за соседними столиками разбавляла тишину.

– «Скоро ты узнаешь, что такое любовь», – прочитала я.

– Прямо сейчас узнаешь, – сказал Петя и нежно убрал прядь волос мне за ухо.

Эта прилюдная нежность почему-то вызвала у меня вспышку раздражения. Чтобы скрыть свои чувства, я спрятала лицо, уткнувшись носом в шею Пети. Его объятия стали крепче. Я почувствовала, как сильно бьется его сердце.

– Так что ты решила с твоим преподом по фотографии? – вдруг спросил Марк.

Я посмотрела на него. Его лицо вдруг показалось мне таким ярким, словно у всех остальных эту яркость понизили.

– Не могу на него смотреть даже. Противно, – ответила я.

– Тебе же нравилось, как он фотографирует, – сказал Петя. – Так перейми у него этот навык. Совсем необязательно при этом на сто процентов уважать учителя.

Я посмотрела на Марка. Почему-то мне казалось, что тот поймет меня. Он мой взгляд заметил. Что-то мелькнуло в его глазах. Я не смогла уловить значение этого чувства, но будто за секунду Марк понял что-то важное и принял какое-то решение.

– Так, ребята, – сказал он, бросая взгляд на наручные часы, – ваше милое свидание надо прервать, иначе мы рискуем проворонить и второй урок. Тортилла, конечно, не такая, как МихНик, но я бы не стал доводить до греха.

Я встала. Петя поднялся следом, удерживая мою руку в своей теплой ладошке. Я бросила взгляд на Марка, который достал сигарету и поднес ее ко рту.

– Ты что, не тут же!

– Некурящим слово не давали, – небрежно ответил он и поднес зажигалку к сигарете, которую удерживал губами.

Перед вспышкой раздражения я успела заметить, какие длинные и красивые у него пальцы.

Глядя мне в глаза, Марк поджег фитиль, затянулся и выдохнул белый дым на меня. Я закашлялась и разозлилась: «Ну как он так может? Какое неуважение к людям!»

В кафе начали возмущаться посетители, и продавщица крикнула:

– Идите давайте отсюда, молодые люди, идите!

Бегом мы добрались до кабинета английского и избежали выговора только благодаря педсовету, задержавшему нашу Тортиллу. Я села на первую парту и попыталась отдышаться.

– Обычно он так себя не ведет. – Петя подсел ко мне.

Обмахивая себя тетрадкой, я сказала:

– Мне-то что.

– Просто странно. Он как будто специально это сделал. Только я не понимаю зачем.

– Зачем говорить об этом?

Петя посмотрел на меня, а я стала упорно изучать стену противного зеленого оттенка. Он взял меня за руку, привлекая к себе внимание, и близко наклонился. Петя хотел поцеловать меня, но вдруг резко мотнул головой и, обернувшись к задней парте, сказал:

– Марк! Придурок! Больно же! А если бы твой снаряд мне в глаз…

Я тоже обернулась. Марк сидел, запрокинув голову к потолку, и смеялся.

– Расслабься, это просто скомканный лист бумаги, – с трудом проговорил он, стараясь выровнять дыхание. – Никто еще не умирал…

– Дурак! – шепнула я себе под нос. – Как подменили человека…

10

О вальсе выпускников всегда складывались романтичные легенды. Раньше пары для танца формировал преподаватель, но за несколько лет до нашего выпуска особо сентиментальные девочки решили добиться права свободно выбирать себе партнеров и даже приглашать тех мальчиков, которые не учились в нашей школе. Администрация школы с легкостью сдалась и пошла на уступки.

В концертный зал нас вызвали после уроков. Все гудели: почти у каждого были назначены уроки с репетитором, так что выкраивали время на внеклассную деятельность мы с трудом. Недовольство усиливалось опозданием преподавателя танцев.

Мне было неловко перед моим репетитором по алгебре, поэтому через двадцать минут, потеряв терпение, я ушла.

Уже в автобусе мой телефон завибрировал.

Пришла СМС от Пети:

Мы должны сегодня делиться на пары,

куда ты снова делась?

У меня репетитор.

Скажи, что я заболела.

Даже Марк сидит рядом и смиренно ждет.

Каюсь.

Я знала, что Петя улыбнулся.

Боюсь задать глупый вопрос, но ты же танцуешь со мной?

Настаиваешь?

Определенно да.

Почему-то кокетливая переписка не принесла радости, и, чтобы убежать от мыслей, я посмотрела на проносящуюся мимо молодую зеленую копну листьев. Несколько вдохов и выдохов не помогли мне сосредоточиться на настоящем, поэтому я сдалась и поддалась тоске.

Все занятие я была задумчивая и грустная, даже суровая Алевтина Викторовна несколько раз спросила у меня, все ли хорошо. А я сама не знала, о чем думала. Только на душе была какая-то тяжесть, лишавшая покоя. Как будто что-то большое стояло рядом, а я прилагала все усилия, чтобы не замечать этого.

Вечером после занятий с репетитором меня встретил Петя. Я стояла на крыльце, раскачивалась с пяток на носки и смотрела в темнеющее небо, когда краем глаза увидела его и помахала.

– Привет, – сказал он и поцеловал меня.

Майский вечер был теплым, подернутым истомой. Мы шли не спеша и почти не разговаривали. Я дышала полной грудью и поднимала глаза к первым редким звездам, робко появляющимся на небосклоне.

– Как тебе первая репетиция вальса? – спросила я.

– Без тебя было не то. Да мы и не танцевали почти, больше обсуждали организационные вопросы.

Я кивнула, не зная, что еще сказать.

– Смотри, вот эта очень яркая большая звезда, видишь? Во-о-он там. – Петя вытянул руку вверх. – Это Венера. Иногда ее видно с Земли.

Я улыбнулась.

– Дедушка много раз показывал мне созвездия, – сказала я, – и даже учил их находить, но у меня, видимо, какая-то космическая дезориентация… Пока кто-то не направит, даже Большую Медведицу не увижу.

– Да я тоже не великий астроном. Просто Марк как-то рассказывал.

– Марк?

– У него память знаешь какая хорошая! Он запоминает почти все, что рассказывают учителя на уроках. Он, конечно, разгильдяй, но не потому, что дурак, просто немного потерял мотивацию. А тот же МихНих, вместо того чтобы как-то помочь, еще больше вредит своими выпадами. Но я тебя уверяю, если бы Марк захотел, он бы и красный аттестат получил, и в МГУ поступил.

Петя еще что-то говорил тогда, но я только кивала. Мыслями я была далеко. Меня завораживало то, с какой стороны постепенно открывался для меня Марк и как менялось мое отношение к нему.

Дорога пролегала через знакомый красивый Дворец культуры. Как же приятно там скрипели старые половицы…

«Наверно, сейчас, весной, мы бы много гуляли с Дмитрием Николаевичем, и я бы сделала кучу снимков города», – с сожалением подумала я.

Снова накатила боль, как и всегда, когда я думала о Дмитрии Николаевиче. Но я решила не поддаваться тоске и хандре и сурово остановила себя: «Хватит! Выводы сделаны. Зачем опять к этому возвращаться? Он для меня в прошлом!»

Домой я пришла поздно. За ужином мама спросила меня, определилась ли я с институтом. Аппетит пропал. Я пыталась вести этот разговор спокойно и сдержанно, но чувствовала, что противные ручейки паники просачиваются сквозь затворы глухой стены. Ночью я снова плохо спала.

Школьный звонок я услышала, когда была у кованых ворот школы. С тоской предвкушая выговор, я медленно двигалась по пустым коридорам в сторону класса. Когда дверь не поддалась и не открылась, я искренне удивилась. Медленно раздражаясь, я достала телефон и открыла общую беседу с одноклассниками. Там было написано:

«Вместо первого урока сегодня репетиция вальса».

Чувствуя, что день не задался с самого начала, я направилась в спортивный зал.

– Мм, всем привет, – пробубнила я, открыв двери.

Петю я увидела сразу же и пошла к нему, мужественно стараясь не увеличить скорость под взглядом всей параллели.

– Ну, привет. – Он обнял меня за плечи, как только я села рядом.

– Мне кажется, если я еще раз опоздаю или прогуляю что-то, меня просто выкинут из окна, – глухо сказала я, утыкаясь носом ему в шею.

– Ты выбрала интересный способ выделиться.

Я знала, что на симпатичном лице Пети расцвела улыбка.

– Ты слышишь?

– Что?

– Моя прекрасная репутация умирает в муках, – ответила я.

Двери спортивного зала открылись снова, и в проеме появился Марк. Я улыбнулась: наверно, я выглядела так же забавно, зависнув на секунду под взглядами одноклассников.

– Репутация Марка вообще скончалась в страшных судорогах еще в пятом классе, – пошутил Петя, – и каждая его выходка – пляска на ее могиле.

После быстрой инструкции преподаватель попросила нас встать по парам. Некоторые девочки решили танцевать со своими парнями, которые учились в других школах или уже университетах. Многие были приятными внешне, некоторые лица привлекли мое внимание и вызвали симпатию.

Начались пробы квадрата в вальсе. Я умела танцевать этот танец, потому что мои бабушка и дедушка – с той самой фотографии – любили его и научили меня. «Раз, два, три, и раз, два, три, и…» успокаивало меня. С Петей танцевалось легко. Он близко прижимал меня к себе, у него были крепкие, сильные руки и хорошая осанка. Как завороженная, я разглядывала его лицо и никак не могла понять, что со мной случилось. Мне до сих пор нравились его черты, мне было тепло от мыслей о Пете, но опять это отвратительное, мое вечно все портящее «но» вышло на первый план.

Раз, два, три, и-и-и раз, два, три, и-и-и…

Кружась по залу, я оглядывала некрасивые стены, баскетбольные корзины, окна с решетками… Один раз мелькнул Марк в паре с Катей. Она смеялась и выглядела влюбленной.

Около нас остановилась преподаватель танцев.

– Петя, разве ты не ведущий?

– Ведущий.

– Я боюсь, что ты не успеешь выйти в этом туре вальса. Встань с Катей на второй выход.

Я испугалась:

– А как же я?

Преподаватель посмотрела на меня. Она была приятной и доброй женщиной, но почему-то в тот момент во мне поднялось страшное раздражение.

– А ты с Марком. Катя ведь тоже ведущая. Так всем будет удобнее. Она будет с Петей танцевать во втором туре вальса, а вы в этом.

– Давайте я просто выйду с Петей во втором.

– Тогда мне придется убирать сразу две пары из этого тура и пытаться впихнуть вас во второй. Ребята уже начали все репетировать. Это сложно, Вера. Давайте поступим так, как я сказала.

Я обернулась и посмотрела на Марка. Он стоял рядом с Катей, подпирая стенку спиной, и обводил меня взглядом. И снова те непонятные для меня чувства, которые я отметила еще в кафе, буйствовали в его взгляде. И впервые, как мне показалось, он был растерян.

Конечно, существовала масса вариантов, как решить проблему, но я покорно кивнула, и все согласились.

Домой мы возвращались вместе, но все были какие-то странно задумчивые, будто что-то предчувствовали. Даже Марк не болтал и не веселил нас, как обычно.

9

Держа руки на плечах Марка, я оглядывала зал. Наверно, он тоже сосредоточился на чем-то позади меня.

– Нет, это никуда не годится. – Учительница остановилась рядом с нами. – Неделя прошла, ребята, а вы все еще стоите на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Так вальс не танцуют. Ну же! – говорила она, силой поворачивая мою голову к Марку. – Да что же это такое! – Теперь, словно пружинка, от нужной точки отвернулся Марк.

Одноклассники начали смеяться. Я бы тоже от души повеселилась, если бы наблюдала со стороны такой парад неловкости. Но я была как раз тем персонажем, внутренние органы которого горели в пламени стыда и стеснения. Легко танцевать танец любви с тем, чьи поцелуи знакомы. Но это была не та ситуация. Зажженная свеча и камень могли бы испытывать то же смятение, что и мы с Марком, не зная, что делать друг с другом.

Не добившись от нас никаких изменений, учительница махнула рукой и ушла к другой паре, а мы с Марком так и остались стоять, неловко глядя друг на друга. Как только закончилась репетиция, я тут же высвободила свою руку из руки Марка, а он отступил от меня еще на шаг.

– Ну… Пока, – сказала я.

– Давай, до встречи.

Я неловко улыбнулась ему и поспешила в раздевалку, надеясь, что смогу испариться раньше, чем там появится Марк. К моему счастью, я наткнулась на Свету, Тоню и Заиру. Из школы я вышла вместе с ними.

– Ну, как вам вальс? – спросила Тоня.

– Очень романтично! – ответила Света.

– Но сложно, конечно, – сказала Заира.

Я кивнула, думая о своем.

Девочки заговорили о платьях, о том, что ведущим у нас будет тот самый парень, который вел День города, и что родители купили для нас шампанское.

Я сама не заметила, как немного отстала из-за задумчивости и вдруг поймала себя на том, что обвожу глазами красивые, стройные спинки девочек, покрытые длинными волосами. Мы все носили школьные юбки и белые блузки. «Ах, вот бы сейчас сюда “Смену”, какой бы получился прекрасный кадр», – подумала я.

Света притормозила и подождала меня.

– У тебя все хорошо? – спросила она.

Я пожала плечами. Мне еще самой себе было страшно признаваться в своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы признаться подруге.

– Как ты танцуешь с Костей? – спросила я Свету. – Вы же не пара в реальной жизни.

– И что? Не пара и?..

– Не знаю… Неловко ведь. Вам с Костей разве нет? – спросила я.

Света покачала головой:

– Так нам друг на друга плевать. Чего смущаться-то? Ой, смотри, там Марк с Петей! Давай подождем их? Ребята!

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу и забилось сердце.

– Свет, Свет, я побегу, окей? Ты мальчикам скажи, что мне к репетитору надо. Ладно? Пока, увидимся! Девочки, пока!

И, не дождавшись ответа, я самым быстрым шагом, на который только была способна, направилась к ближайшему повороту, чтобы поскорее скрыться.

Как только оказалась за углом дома, я осторожно выглянула и увидела, как Марк и Петя, смеясь, подошли к Свете и девочкам и кивнули головой в мою сторону. Наверно, спрашивали, куда я убежала.

Я прислонилась к стене дома и вздохнула. У моей тревоги и чуткого внимания к себе был один минус, который я всегда считала плюсом: я научилась осознавать мельчайшие изменения в мыслях, чувствах и теле. И врать себе становилось все сложнее и сложнее, поэтому, как бы мне ни хотелось увидеть Марка, я просила Петю о встречах наедине, а не в кругу друзей. А если мы и собирались всей компанией, то общалась я в основном со Светой и с Катей, стараясь и взгляда не бросать в сторону Петиного лучшего друга.

«Потому что так правильно. Я не хочу быть, как Дмитрий Николаевич, не хочу быть подлой», – говорила я себе.

* * *

Однажды после репетиции Пете нужно было зайти в школьную бухгалтерию, и мы с Марком остались ждать его в раздевалке. Повисло неловкое молчание, и именно это меня тогда напугало. Раньше Марк всегда болтал без умолку, и его не волновало, я перед ним или его лучший друг: тему для разговоров он мог найти с кем угодно. А в тот раз он сел на скамейку в раздевалке и молчал, глядя то в телефон, то в потолок. Я тоже ничего не говорила, только разглядывала свои ногти.

Когда через пятнадцать минут Петя все еще не пришел, Марк посмотрел на меня и сказал:

– Ну как? К экзаменам готова?

– Ну так, – отозвалась я. – А ты?

– Тоже так.

Мы снова замолчали, и в этот раз молчание нарушила я:

– Катя расстроилась, что танцует вальс не с тобой?

– Катя не может долго из-за чего-нибудь расстраиваться.

– Счастливая, – сказала я.

Молчание. Было слышно, как в коридоре пробежали с визгом малыши.

– Как ты после истории с твоим учителем? – вдруг спросил Марк. – Пришла в себя?

– Я… – Я растерялась: настолько неожиданно Марк повысил градус задушевности нашей беседы. – С переменным успехом. Иногда накрывает грустью, иногда отпускает.

– Продолжаешь фотографировать?

– Конечно. Я очень это люблю.

– Я рад, что эта неприятная история тебя не сломила.

Я улыбнулась, и Марк как-то вяло, но все же приподнял уголки губ.

В раздевалку вошел Петя и оглядел нас.

– Ты чего так долго? – спросил его Марк.

– Да там очередь была. Теперь можем идти.

Мы неспешно оделись и вышли из школы. Марк и Петя болтали о своем, а я молча шла рядом. Видимо, из-за задумчивости я не заметила на асфальте огромную лужу, оставшуюся из-за ливня накануне. Очнулась я только тогда, когда Марк и Петя крикнули одновременно: «Вер!» – и протянули ко мне руки, чтобы оттащить меня. Марк тут же убрал руку, видимо растерявшись из-за своей бурной реакции.

– Спасибо, – сказала я.

Петя, казалось, не обратил на произошедшее внимания. По крайней мере, он никак не выдал своего замешательства. Только помог мне обогнуть лужу и недовольно сказал:

– Опять ты в своих мыслях витаешь. О чем хоть задумалась?

– Да так, ничего особенного. Как тебе с Катей танцуется?

– Нормально. А что, ревнуешь?

Меня удивил этот вопрос. Петя задал его без кокетства, а как-то зло, остервенело.

– Нет, зачем мне ревновать. Я тебе верю. И Катя ведь с Марком.

– Что скажешь на это, Марк?

Тот посмотрел сначала на испуганную меня, потом на Петю и улыбнулся непринужденно, как всегда улыбался раньше:

– Я считаю, что все закономерно. Вера верит. Что тут скажешь, гармония!

Мы пошли дальше. Странный инцидент быстро забылся, и атмосфера снова стала дружелюбной. Но я задумалась над словами Пети: «Ревную ли я его? Да нет, зачем? А почему не ревную?» Тут в памяти всплыл разговор с мамой о свадебных мечтах.

«Ты бы хотела за Петю замуж?» – спросила тогда мама.

А я предпочла не думать над ответом, потому что боялась его.

«Почему я не ревную?»

Казалось, что все эти вопросы вели к одному ответу, но я по-прежнему боялась признаться себе в нем.

Мой дом находился на горе́, на которую вела старая, построенная еще в 90-х годах лесенка. Ступеньки почти все поломались и заросли травой, а перила покачивались. Петя поднимался по ней первым, потом шла я, а за мной – Марк. Я снова была погружена в свои мысли и запнулась носком туфли о ступеньку. Почти наверняка я врезалась бы носом в землю, если бы Марк не придержал меня за локоть. И хотя мы с ним уже касались друг друга в вальсе, это прикосновение подействовало так, будто меня ударила молния. Светлые волоски на руках встали дыбом.

– Спасибо, – негромко сказала я.

– Осторожнее.

Марк продолжал смотреть на меня. Я убрала прядь за ухо, улыбнулась и поспешила к Пете, который уже почти дошел до верха лестницы.

Когда мы добрались до моего подъезда, Марк, как обычно, остался вдалеке, давая нам с Петей возможность поговорить наедине.

– Ты какой-то взъерошенный сегодня, – сказала я Пете. – У тебя все нормально?

– Да, просто устал.

Он хотел поцеловать меня в губы на прощание, но я подставила щеку. По быстрому вздоху я поняла, что Петя снова разозлился. Но он ничего не сказал, быстро поцеловал меня сухими губами, и они с Марком ушли.

8

Почему-то последний школьный год принято считать самым милым, приятным и незабываемым. Но май выпускного класса выдался необыкновенно тяжелым.

Смех перерастал в панику. Экзамены поглотили все наши мысли.

Все словно стало горящим адом. И даже спокойная, рассудительная Света иногда плакала, волнуясь из-за экзаменов.

Неловкость и нелепость на репетициях с Марком сменялись бесконечными часами учебы и долгими ночами, когда я не спала, а все думала, думала, думала. Все мои знания о себе же самой были скудными. Я осознавала только те прекрасные идеалы, которых хотела достичь, но понятия не имела, какие пути в жизни вели к ним. А сделать неправильный выбор было страшно.

Однажды, когда в очередной раз кусала уголок подушки, заглушая так свои всхлипы, я вдруг поняла, что откладывать разговор с родителями уже некуда и нужно набраться сил, потому что с математикой и физикой мне не по пути. Да, я разбиралась в них, да, могла решить задачи и что-то сообразить, но стать лучшей в этом деле, сделать что-то полезное не смогла бы. Я пыталась вспомнить, как вообще оказалась на физмате. В памяти всплыло массивное папино улыбающееся лицо и его уверенный голос: «Физмат – вот это круто, соцгум тебе на фиг не нужен!» А мне так хотелось быть крутой и классной, чтобы родители гордились мной, что я даже не спросила себя, к чему у меня лежит душа.

Но тогда она особо ни к чему и не лежала. Я предпочитала гулять с Леной и нашими мальчиками, не задумываясь о будущем. Поэтому что соцгум, что физмат – было все равно. А что сейчас? А сейчас на меня преданно смотрели со стены десятки фотографий. Лучшие из них я сделала благодаря Дмитрию Николаевичу. И именно эти мгновения XXI века увидят через сто лет другие поколения. Увидят и подумают: «Ух ты, так у них тоже была жизнь…» Пусть ученые-физики трудятся над машинами времени в своих лабораториях. Пока науке недоступны скачки между веками, я хотела сохранять века уже сейчас, хотя бы на фотоснимках.

Честность с собой принесла мне облегчение только на минуту, а потом мои мучения усугубились. В воображении снова мелькнуло папино лицо: «Ну что это за профессия, Вер? Фотограф… И куда ты с этим? Нет, жизнь, конечно, твоя, но все-таки…» И вот это его «но все-таки» хуже всякого неодобрения, потому что страшно делать первые шаги в неизвестность без поддержки.

А еще в такие бессонные, полные тревоги ночи сложно скрыться от столь большого и яркого чувства, как любовь. Копаясь в себе, я больше не могла игнорировать этот прожектор, который светил прямо на мои чувства к Марку. И от этого мне было вдвойне тоскливее. Желая жить по законам чести и достоинства, уже на заре жизни я их нарушила. Неприятно! Меньше всего мне хотелось обнаружить в себе склонность к такой подлости. Ведь если так легко остыли мои чувства к Пете, моему чудесному Пете, чего вообще сто́ит то, что происходит в моем сердце сейчас? А как в будущем? Как мне строить семью с такими наклонностями? И все же Марк… Дорогой Марк. Я не знала, как быть. Больше всего на свете мне хотелось услышать ответное признание. Но если он рассмеется в ответ? Как мне потом смотреть ему в глаза?

А Петя? Я искренне уважала его. С ним случился мой первый поцелуй. И мне было стыдно перед ним за свое непостоянное сердце.

«И все-таки вдруг надо потерпеть, переждать? Самые яркие чувства – самые обманчивые. Нужно остыть немного. Подумать, – говорила я себе, а потом начинала причитать: – Ну как я только угодила в такую ситуацию! Я никого не хочу обижать. Оба они стали мне друзьями. Но что мне делать со своим сердцем?»

* * *

Будильник противным писком проник в мой уставший мозг, и я с усиливающейся истерикой поняла, что начался новый круг давно изученного ада.

Наверно, это была пятница, когда я не смогла встать с кровати – так истощилось мое тело. Родители, видя мои мучения, отнеслись к моим невысказанным переживаниям с пониманием, будто на секунду увидели в моих уставших глазах себя прежних, молодых, семнадцатилетних. Они разрешили мне отдохнуть дома. При свете дня все ужасы ночи отступили, и, едва закрыв глаза, я задремала.

В следующий раз я проснулась уже ближе к вечеру. Будильник напоминал, что сегодня репетиция вальса. Эти тренировки нам строго-настрого запретили прогуливать. Танцевать вальс, осознавая свои чувства и необходимость их скрывать, было тяжело.

Наскоро собравшись, я прибежала в школу и успела как раз вовремя.

– Начинаем! – сказала преподаватель.

Марк протянул мне руку уверенным расслабленным движением. В тот день мы танцевали, близко прижавшись друг к другу телами. Я могла ощущать, как опускается и поднимается его грудь, его дыхание щекотало мне висок. Приятная истома разлилась по всему телу. Мы танцевали и танцевали… Необычно было такое единение, я не могла объяснить себе происходящее, только чувствовала нечто приятное и хрупкое между нами.

Так странно, что две недели мы и шага без запинки не могли сделать. Мы не чувствовали друг друга. А теперь… привыкли? Что случилось с нашими телами? С нами?

«Этой ночью я мысленно призналась ему в чувствах, может, он это ощутил?» – думала я, изучая взглядом лицо Марка.

Музыка остановилась. Преподаватель что-то объясняла другим парам, а мы не размыкали рук.

– Плохо сплю. – Я зевнула, чтобы вежливо разомкнуть наши объятия.

– Я тоже, – отозвался он.

И правда. Под глазами у него залегли круги.

Мы посмотрели друг на друга. Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но в его мелькнуло что-то мучительное и больное.

«И все-таки, – подумала я, – если прямо сейчас я скажу: “Я влюбилась в тебя”, – что ты ответишь мне?»

Не знаю, отразился ли мой вопрос на моем лице или, может, в отчаянии моего взгляда, но Марк растерянно пожал плечами, будто на секунду опешил, а потом отвел взгляд. Его тут же окружили друзья, и он усилием воли стал обычным, веселым и беззаботным.

Домой мы возвращались вечером, часов в шесть. Были я, Петя, Марк, Катя, Света и еще несколько ребят из класса. Мы создавали столько шума, шутя и смеясь, что некоторые прохожие недовольно оборачивались. Мне из-за этого было стыдно, но я не подавала виду.

Марк завел нас в парк. Девочки сели на скамейку, мальчики встали вокруг. Не помню, о чем шел разговор, он был какой-то несерьезный и веселый. Мы просидели на скамейке до восьми вечера, уже начало темнеть, но ветер по-прежнему дул теплый, весенний, успокаивающий. Мне не хотелось уходить, не хотелось снова падать в зыбучие пески тревоги и искать в себе силы для борьбы со страхом. А здесь, в майском парке, страха словно не существовало.

– Вы уже решили на сто процентов, куда будете поступать? – спросила Катя.

Ребята стали отвечать, а Света прошептала мне на ухо:

– Мне кажется, если я еще раз услышу этот вопрос, я взорвусь.

Я с удивлением на нее посмотрела: вот кто казался воплощением гармонии и спокойствия. На Светином лице никогда не отражалось никаких чувств, даже смеялась она сдержанно.

– А ты еще не решила? – спросила я тоже шепотом.

– Решила.

– И что?

– Тут останусь.

Я хотела уговорить ее не гробить свою жизнь и не идти на поводу у страха, а потом решила не лезть к Свете с советами, которые меня саму раздражали, и спросила:

– Почему ты так решила?

– А я никогда в Москву не хотела. Мне хорошо тут, спокойно. Тихонечко выучусь, буду работать.

– А родители что?

– Бесят. Настаивают, что надо к большему стремиться. А мне тут хорошо, Вер! Я же знаю себя, ну куда мне Москва. Зачем она вообще нужна? Почему счастье не считается успехом?

Я кивнула с тоской: «Как Света не побоялась взять на себя ответственность за решение остаться? Это же так важно, это же определяет жизнь…»

Мне было страшно спрашивать себя, чего хочу я, потому что в семье никогда не ставилось под сомнение мое большое, успешное будущее, а я никогда не спрашивала себя, нужно ли оно мне. И боялась, что если спрошу сейчас, то посыплется все, что хотя бы немного помогает держаться на ногах.

– А вы замечали, – сказала я задумчиво, когда ребята замолчали, – что, когда пытаешься объяснить родителям или другим взрослым, какую жизнь хочешь, они все улыбаются снисходительно и говорят что-то в стиле: «Тебе же семнадцать». Как будто мой возраст уничтожает весь смысл моих слов. А я вот думаю. Может, в семнадцать мы самые правильные вещи говорим и хотим? Не вообще и не всегда, но о будущем, об идеалах? И я не понимаю, почему от меня отмахиваются, как от мухи, когда я говорю о честности, порядочности, человечности? Будто это что-то несовместимое с жизнью. Знаете, как в детстве, когда после какого-то возраста перестаешь верить в волшебство. Как будто для взрослых важно, чтобы ты перестал верить в свои идеалы, и тогда ты будешь достоин того, чтобы к тебе прислушались. Но то, как я размышляю сейчас… Я не знаю, хватит ли у меня смелости и веры, чтобы не забыть об этом в сорок. Мне кажется, наш возраст самый честный. Нет никого смелее и одновременно уязвимее, чем семнадцатилетние.

Мне никто не ответил, как и всегда бывает после таких монологов. Марк стоял задумчивый и будто оглушенный. Я сбила всем веселье и совсем не попала в настроение. Кто-то пошутил о том, что «накипело», все подхватили, а мне стало невыносимо сидеть. Хотелось что-то делать, как-то строить жизнь, но я не знала, что делать и куда бежать. Мысли кружились в голове, и казалось, что голова накалилась.

Я встала со скамейки.

– Петь, я пойду, – сказала я.

– Погоди, я провожу, – отозвался он.

До моего дома мы дошли быстро и в молчании. По тяжелому Петиному дыханию я поняла, что он злится.

– Что? – устало сказала я, повернувшись к нему уже у самого подъезда.

– К чему была эта речь? Мы же нормально сидели, болтали. Зачем эти вечные самокопания?

– Потому что мне захотелось поделиться. Потому что я много думала о том, что сказала. Потому что это важно для меня. А почему ты постоянно хочешь выключить меня?

– Выключить?! Да я, Вер, только и делаю, что пытаюсь понять тебя! Но ты же вся такая уникальная, куда мне с моим рациональным мышлением?

Я удивленно посмотрела на Петю. Он еще никогда так не выходил из себя. И почему-то он казался мне не злым, а напуганным. Но чего Петя боялся? Этого я понять не могла. Он в последнее время был сам не свой.

Правильнее было успокоиться и поговорить начистоту, но меня так сильно захлестнули эмоции и чувства, которые я не могла понять, но которые накатывали только в те редкие моменты, когда начинаешь на долю секунды верить в себя безоговорочно, что я отвернулась от Пети, бросила сухое «пока» и вошла в подъезд.

– Я дома, – крикнула я, захлопнув входную дверь.

У родителей были гости, и в квартире стоял веселый галдеж.

– Вер, иди сюда, у нас тут курица запеченная! – крикнул папа.

– Сейчас!

Только я начала снимать босоножки, как телефон завибрировал.

Пришла СМС от Марка:

Спустись.

Я у подъезда.

Ссора с Петей позволила мне поставить точку в размышлениях о будущем с ним, а речь, в которую я вложила всю себя и свое мироощущение за последние два года, меня истощила, поэтому, когда я увидела сообщение Марка, все, что я смогла испытать, – это смирение. Где-то глубоко внутри я уже поняла, что произойдет между нами. Ничего не сказав родителям, я застегнула туфли и поспешила вниз.

Запиликала дверь. Теплый майский ветер подул в лицо. Я встала на ступеньках у подъезда. Марк протянул мне две руки и помог спуститься. Я посмотрела на наши сплетенные пальцы, затем провела взглядом по светлому рукаву рубашки Марка и, наконец, столкнулась с его взглядом.

Еще не было и десяти. На детской площадке играли дети, и их визг долетал до нас. Ветер шевелил листву молодых берез.

Мы так и стояли друг напротив друга.

– Ты вдруг стала для меня дороже всех на свете, – наконец сказал Марк.

– А ты для меня.

Он целовал меня умело, уверенно, целовал каждый сантиметр моего лица. Я отвечала искренне, откровенно, не стыдясь. Как в вальсе, наши тела тесно прижимались друг к другу, не позволяя даже бесплотному воздуху разделять нас.

7

На следующий день мы пропустили школу. Мне показалось, что мы оставили позади весь мир.

Мы пришли на старый пляж. Здесь в мае было пустынно. Усевшись на еще не прогретый песок, мы смотрели на пруд и думали, как быть дальше. И хотя в голове бродили невеселые мысли, день казался праздничным. Я не могла насмотреться на Марка и всегда улыбалась, когда наши взгляды встречались.

– Подожди, – сказала я, прервав поцелуй.

Я быстро полезла в сумку и вытащила «Смену».

Марк засмеялся:

– Как я мог забыть про твое фоторужье?

Я сфотографировала его веселым, с растрепанными волосами и счастливыми глазами, а потом подошла и доверчиво прижалась. Он тут же поцеловал меня. Мы никогда не целовались с Петей так – страстно и долго. Когда дурман в голове развеялся, я вытянула одну руку, направила объектив «Смены» на нас и сделала фото, надеясь, что не потратила кадр впустую.

– Селфи из шестидесятых? – спросил Марк, услышав щелчок затвора.

– Ага.

– Я спрашивал тебя уже, но ты всегда дулась, поэтому спрошу еще раз. Почему пленка?

– Тебе правда интересно?

– Ну да. Просто для меня нет разницы между современным фотоаппаратом и старым.

– Я думала, ты меня уколоть хочешь, поэтому злилась.

– Ну, предположим, было не без этого. Ну так почему пленка?

Я задумалась. Я уже много раз объясняла причины разным людям, но сейчас в голове всплыл совсем другой ответ на этот вопрос:

– Я очень горжусь собой, когда делаю удачный снимок на старый фотоаппарат. На современных можно исправить ошибку очень легко, ты сразу увидишь, удался снимок или нет. А здесь важно в голове построить кадр сразу, просчитать все, обратить внимание на каждую мелочь: увидеть свет, композицию, модель, позу, идею. Потому что есть только один щелчок и один кадр. Я чувствую себя всемогущей, когда у меня получается это.

Марк кивнул, погрузившись в мои слова.

Мы сидели молча, глядя на воду.

– Завтра я скажу Пете, – вдруг выдал Марк.

Я повернула голову и посмотрела на него:

– Боишься?

Он пожал плечами и ничего не ответил.

– Давай не будем выделываться друг перед другом, – попросила я. – Я трусиха, у меня всегда трясутся коленки. Так честно и говорю.

Марк улыбнулся и тоже посмотрел на меня.

– Трудно набраться сил и мужества, – сказал он.

– Как думаешь, Петя простит?

– Этого я не знаю. Но я точно знаю, что молчания он не простит никогда. А еще мне почему-то кажется, что он догадывается.

– Как? Мы с тобой сами только вчера…

– Да, но он так злился в последнее время. Наверно, видел, что мы нравимся друг другу.

– Боже…

Теперь все встало на свои места: и волнение Пети, и страх, и раздражительность.

Я теснее прижалась к Марку. Теплый майский ветер трепал наши волосы.

– Так, значит, ты трусиха? – Его тихий спокойный голос раздался рядом с моим виском.

– Ужасная. Я ведь последние два года как улитка… Папа меня ругает за такой подход. А я ничего не могу поделать. После операции мир будто покачнулся. Я тебе не рассказывала, что меня чудом спасли? Просто врач толковый попался, сразу понял, что дела плохи, не стал ждать. И ты представляешь, я так ясно поняла, что через каждую секунду любой человек может умереть. И каждую секунду ждала чего-то плохого. А сейчас нужно будто выстрелить в сердце другого, в сердце Пети. Набраться сил, вылезти из раковины и посмотреть Пете в глаза. Господи, как мы это сделаем? Он такой прекрасный человек и друг. Но так сложно любить того, кто не понимает тебя.

– А я тебя понимаю?

– Да. Не мозгом, как Петя. Ты чувствуешь вот здесь, – я приложила ладонь к его сердцу, – то же, что и я. Это невероятно. Я еще никогда не встречала такого человека.

Марк поцеловал меня. Сердце колотилось в бешеном ритме, ладошки потели – то же самое я чувствовала, когда накатывала тревога, но сейчас я не противостояла этой буре. Как она может навредить мне, если я ее центр?

– Знаешь, когда ты начала становиться дороже всех? – спросил Марк. – Я узнал о твоем существовании, когда Петя начал болтать о тебе, словно умалишенный. Мы хоть и учились в одном классе, но ты не значила ничего, я и не вспоминал о тебе. А потом Петя вдруг сказал, что у тебя красивые волосы. Понимаешь, ты все еще была для меня тенью, но твои волосы уже приобрели цвет. Петя всегда старался подгадать время так, чтобы столкнуться с тобой в раздевалке. И вот, ты забегала обычно в класс с раскрасневшимися щечками. Все больше тень приобретала твои черты. Теперь я уже представлял всю тебя, когда Петя называл твое имя. Но это ладно. Что внешность? Симпатичных девчонок много, я бы перетерпел. Потом он рассказал мне, что поцеловал тебя, я искренне поздравил его: наконец он набрался смелости. Ты знала, что тогда, в десятом классе, он правда сказал, что ты красивая, но не решился сделать первый шаг?

– Да, он мне рассказывал.

– Потом мы иногда гуляли… Ты молчала в основном. Я уверен, тебе не нравилась наша компания, тебе не нравился я. Но дело в том, что ты переставала быть для меня тенью и становилась все отчетливее, все яснее, светлее. А потом эта ручка, которая протекает…

– Кстати! Ты после того случая резко подобрел. С чего вдруг?

Марк как-то смущенно улыбнулся:

– Тебе покажется это ерундой.

– Ну скажи.

– Мне понравилось твое искреннее ко мне отношение. То, как ты заволновалась, что я испачкаюсь. Тронуло такое неравнодушие, хотя я вел себя просто по-идиотски.

– Зачем ты мне грубил? – спросила я.

Марк пожал плечами.

– Сам не знаю почему. Сначала злился из-за того, что ты вклинилась в мою жизнь, став близкой Пете. Было ощущение, что я теряю друга. А потом грубил, чтобы не позволить себе думать о тебе по-другому. Я хотел забыть, что мне нравятся твои размышления, твоя увлеченность любимым делом. Я ведь видел, что в спорах с Петей ты бросала взгляды на меня, ища поддержку. А это было неправильно. Неправильно, что я понимал тебя лучше, чем он.

– Ах, вот зачем ты тогда закурил в кафе!

– Чтобы ты немного разочаровалась во мне, да. А потом вальс и то, что ты сказала в парке, тогда, про семнадцать лет, про искренность, про самое настоящее… У меня внутри будто шар покатился и разбился. И я понял, что да, настоящее. И это настоящее стоит всего, что произойдет дальше. И надо, в конце концов, набраться мужества!

До дома мы добрались уже в глубокой темноте.

– Родители будут ругать, – сказала я, не желая прерывать сегодняшнее приятное томление.

– Наври что-нибудь.

– Да, наверно. Не знаю. Вообще-то, во многом они понимающие. Они рады, что я перестала избегать жизни. А что у вас с Катей?

Марк на секунду опешил, а потом рассмеялся:

– Ого, вот это ты перескочила с темы на тему.

– Не увиливай! – Я легонько ударила его в грудь.

– С Катей я тоже поговорю. Но сначала с Петей.

– Я до дня рождения Пети не знала, что вы с ней пара. Думала всегда, что вы просто друзья.

– Да мы то вместе, то порознь. – Марк поморщился. – Не хочу об этом говорить.

– Хорошо.

Я поцеловала Марка.

Мы еще долго стояли у подъезда и говорили друг другу нежные слова.

В квартиру я поднялась в задумчивом и мечтательном настроении. Из зала доносились голоса и звуки погони – это папа смотрел сериал. Я прошла на кухню. Там мама пила чай, глядя в стену, и гладила кошку.

– А, вернулась, – сказала мама, увидев меня в дверном проеме. – Как погуляла?

Я удивилась, что она не отругала меня.

– Хорошо.

– Чай будешь?

– Да, давай.

Мама встала и подошла к чайнику. Я смотрела, как красиво халат очерчивал ее худобу. Моя прекрасная мама…

– Мам, – позвала я.

– Что, моя хорошая?

– А ты никогда не жалела, что пошла на поводу у страха и не поехала учиться в большой город?

Она поставила передо мной кружку чая, пододвинула ко мне вазочку с конфетами и села напротив. Кошка снова устроилась у нее на коленях.

– Нет, потому что тогда у меня не было бы тебя. – Мама улыбнулась.

– Это да, но все-таки? Только честно.

Мама покачала головой:

– Мне нравится моя жизнь, Верунь. Она спокойная и безопасная.

Папа зашел на кухню.

– Где ты так долго была, Вер? – спросил он.

– Гуляла.

– С кем?

– С Марком.

– О, кто-то новенький. Ты, я надеюсь, ведешь себя разумно?

Я закатила глаза:

– Да, пап.

– Ну и молодец. Ладно, я спать. Спокойной ночи, Вер.

Я кивнула и посмотрела на маму. Отец прошел мимо нее так, будто она была статуэткой, украшающей кухню.

Я встала и пошла за папой. Наблюдая, как он укладывается в постель, я встала рядом.

– Ты чего хотела, Вер? – спросил папа, устроившись под одеялом.

– Папа, а как бы ты описал свою идеальную жизнь? Только двумя словами.

– Полная приключений и азарта. Спокойствие – это тормоз. Не двумя словами, конечно, получилось… А что?

Я покачала головой. На самом деле, наблюдений было много, но я чувствовала, что они не могут быть озвучены, потому что тогда рухнет большая конструкция, на которой держатся многие привычные для нашей семьи вещи, и будет больно всем.

А еще я, кажется, начала понимать, почему папа не любит фотографию целующихся дедушки и бабушки. Сложно смотреть на то, чего не обрел сам.

6

Когда противно пищащий школьный звонок выдернул меня из нахлынувшей паники, я дернулась и вздохнула.

10:10.

Марк посмотрел на меня и мотнул головой в сторону выхода. Я встала и, чуть помедлив, вышла в коридор. Мне казалось, что в тот момент я отдала бы многое, чтобы кто-нибудь разрешил мне сбежать и спрятаться.

Я увидела, как Марк просит Петю о разговоре. Они встали в дальнем углу. Я смотрела на них и уже тогда понимала, что нам троим предстоит пережить несколько минут, которые что-то изменят в каждом.

Я подошла и остановилась рядом с мальчиками. Петя улыбался мне, но как-то печально. «Наверно, Марк прав, и Петя действительно о чем-то догадывался, – подумала я. – Бедный милый Петя». С тоской и болью я поняла, что скоро мое появление перестанет вызывать у него улыбку. Как я сочувствовала ему. Очевидно, что лучше быть тем, кто сообщает нечто ужасное, чем тем, кто узнает. По крайней мере, мы с Марком готовились к тому, что произойдет, а Пете предстояло приноровиться к ситуации на ходу.

Начался разговор, для которого мы все были слишком юны.

Марк заговорил первым. Он не был похож на себя – я чувствовала, как дрожит его душа. Я наблюдала, как медленно, по мере продолжения монолога Марка, увядает жизнерадостность на лице Пети. Вот дрогнула улыбка, и судорожно вспорхнули ресницы. Петя слушал и переводил серьезный взгляд с меня на друга. Должно быть, начался урок, потому что гул голосов затих.

– Понимаешь, просто так вышло. Ты не думай, что мы за твоей спиной… Черт! Петь! Просто вот так вышло. Я не знаю, что еще сказать, честно.

Мы стояли втроем, опустив головы в пол. Марк замолчал, и больше никто не произнес ни слова. Я хотела что-нибудь добавить, но внутри у меня все сжалось, а дыхание стало быстрым. Я молилась об окончании этой сцены. Я не могла больше находиться в этом моменте.

– Окей, я понял, – наконец другим, взрослым голосом произнес Петя и, оттолкнувшись от стены, прошел через пространство между мной и Марком.

С диким криком по коридору пронеслись маленькие мальчики.

Оказывается, перемена еще не закончилась. Просто мы все были оглушены разговором.

Я посмотрела на часы.

10:16.

– Шесть минут.

– Слишком бесконечные шесть минут, – сказал Марк и устало провел ладонями по лицу, словно умылся.

Я прислонилась к стене, опустилась по ней на пол и подняла слезящиеся глаза на Марка.

– Зато мы поступили порядочно. – Помолчала и вдруг грустно засмеялась: – А Петя еще говорил, что быть честным и порядочным или не быть – это пока не главный выбор в жизни одиннадцатиклассника.

5

Приятные воспоминания быстро забываются и живут в памяти гораздо меньше, чем самые незначительные, но неприятные моменты.

После сложного разговора с Петей мы с Марком несколько дней не могли смотреть друг другу в глаза. Нам было стыдно и плохо. Думаю, каждый из нас был противен самому себе. А в дополнение к мукам совести меня продолжали мучить мысли о будущем.

В общем-то, последние недели мая выдались непростыми. И есть только одно приятное воспоминание из этого периода, которое, несмотря на скоротечность времени, все еще не поблекло и не потускнело.

Марк уже был совершеннолетним на момент весны в выпускном классе. Водительские права он получил еще раньше. До лета уже оставались считаные дни, как и до нашего последнего звонка.

Стоял уже теплый вечер. Из-за распахнутых настежь окон по всему дому бродил легкий ветерок, немного приподнимая тюлевые занавески. Квартира была пуста, наверно, родители уехали к друзьям. Я была вымотана своими душевными метаниями и страхами. Марк после нескольких дней молчания позвонил мне и попросил спуститься. Я выбежала из подъезда и увидела глаза Марка сквозь серый дым сигареты. Он стоял, оперевшись о машину.

– Привет, – улыбнулся он весело и нахально.

– Ты даже не представляешь, до какой степени меня сейчас раздирает интерес.

– Отчим разрешил покататься. Поехали?

Я улыбнулась:

– А может, у меня дела. Я, может, к будущему готовлюсь с репетитором.

Сигарета ровной полудугой улетела в мусорный бак.

– Лучший способ подготовиться ко взрослой жизни – это наслаждаться молодостью.

Марк открыл мне пассажирскую дверь.

– Слушай, ну это прямо цитата для статуса, – сказала я, усевшись на сиденье поудобнее.

– Наслаждайся.

Я не помню, сколько мы катались, да я и не наблюдала за часами. Сквозь открытые окна в салон машины проникал свежий весенний воздух. Играла песня, которую я знала когда-то очень давно и про которую к этому моменту уже забыла. Хорошая песня. Она всколыхнула во мне то простое счастье, о котором я и думать забыла. Я громко подпевала и танцевала верхней частью тела. Песни сменялись, а настроение оставалось таким же безмятежным. В салоне не замолкал смех. Вторя тексту, я перегнулась через консоль и тихо пропела Марку на ухо, смешивая слова со своим теплым дыханием: It’s only love and that is all. Мне показалось, что я могу ощутить трепет, охвативший сердце Марка. Ничто не делает человека таким счастливым, как осознание того, что тот, кто рядом с тобой, испытывает такие же сильные чувства.

Проголодавшись, мы заехали на заправку. Закатное солнце освещало нагретый за день, но уже остывающий асфальт. Я встала на свет и тут же увидела свою смешную вытянутую тень.

Мы купили по хот-догу и сели за столик у окна. Марк шутил, я смеялась, прикрывая рукой рот с недожеванным тестом. Это была сказка, сон, мечта!

Разговор наш постепенно выходил на задушевную дорогу.

– Знаешь, я никогда себя так не чувствовала, – сказала я. – Все, на что я ни посмотрю и о чем ни подумаю, выглядит так, будто солнце светит. Понимаешь?

Марк поцеловал мои ладони, пальцы.

– Мне кажется, что я ничего не боюсь и все смогу, – продолжила я. – И мне хочется жить во всю силу. Бегать, прыгать, громко кричать: «Вот она я, Вера!» И даже если какие-то беды услышат меня, я знаю, что сейчас справлюсь. Я чувствую в себе силы бороться за все, во что верю, и не переживать, что не получается, потому что борьба не ограничена временем.

– Я чувствую то же. Никогда не верил, что можно ощущать это по-настоящему, не лукавя и не придуриваясь, – сказал Марк.

Солнце село, опустились сумерки. Машин на заправке становилось все меньше. Мы выпили кофе, а затем чай, и уехали только ближе к полуночи. Родители встретили меня дома недовольные, но ничего не сказали. И даже если бы они как-то отругали меня, я бы не заметила этого: настолько непробиваемым был купол любви, который окутал меня.

4

Когда в школе поняли, что мы с Марком вместе, сразу же начались перешептывания и домыслы.

«А что случилось?», «Интересно, почему они расстались с Петей?», «Они что, за Петиной спиной?..», «Треш, я слышала, Петя с Марком даже дрались», «Вроде это Петя ее бросил», «Да она с Петей встречалась, только чтобы Марк приревновал».

Но волна сплетен быстро схлынула: настолько не до чужой жизни было одиннадцатиклассникам в мае, ведь им нужно было думать о собственном будущем.

Наша компания поделилась. Мы с Марком садились за отдельный стол, а Петя с друзьями сидел там же, где и всегда. Нас никто не выгонял и не устраивал нам войны, просто это казалось правильным. Я уверена, что ребятам было ужасно интересно, как так сложились обстоятельства, но никто не донимал нас вопросами. И когда мы пошли со Светой на традиционную долгую прогулку по городу, она ни разу не заговорила о Марке и Пете, хотя, даже ее, такую сдержанную, наверняка мучило любопытство.

– Свет, а какая у тебя была первая любовь? – спросила я ее, когда мы зашли в кофейню за какао.

Света долго молчала, и мне стало неловко, что я вообще задала этот вопрос.

– У меня ее еще не было, – призналась она смущенно. – Я и не целовалась никогда еще. И ничего вообще… – помотала головой. – А твоя – Петя? Или Марк и поэтому вы с Петей расстались?

Что ж, откровенность за откровенность.

– Хирург, который меня спас. Я рассказывала тебе про операцию? Перед самым десятым классом…

Света покачала головой, и я рассказала ей все, что долго держала только в голове и в сердце. Почему-то я знала, что с ней можно не таиться, что она поймет, а если и не поймет, то все равно будет сострадать и сопереживать совершенно искренне.

Я вытаскивала из глубин памяти и боль, и шахматы, и прогулки, и карты, и снова боль, но уже от расставания.

– А он что? – спросила Света и от волнения поджала губы.

– Ничего, – улыбнулась я. Почему-то было светло и грустно на душе, но не больно. – А что он мог бы сделать, Свет? Я для него маленькая. Он никогда ничего романтического не имел в виду. Просто пожалел меня, поддержал.

Она вздохнула:

– Да…

Мы помолчали.

– Ты меня извини, – сказала Света осторожно, – но неужели ты правда так сильно влюбилась в Марка? Я смотрю на вас и не верю тому, что вижу. Наверно, потому что я еще не любила, да?

– Я вспомнила Сергея Андреевича, потому что громадина первой любви – это что-то такое сильное и настоящее. И второй раз я испытала это, когда влюбилась в Марка. Я подумала, что если мои чувства к нему такие же большие, как и к Сергею Андреевичу, то в них есть что-то правильное. И от них не надо убегать. Понимаешь?

– Нет, но верю.

На время страхи и переживания действительно улеглись. И даже мысли о Дмитрии Николаевиче не мучили меня и не доставляли боль, но любовная таблетка успокоительного действовала недолго, и скоро беспокойство о будущем, тоска по ушедшему детству и непонимание, как быть со всей охапкой чувств, которые вдруг заорали, как тревожные сирены, и никак не могли замолчать, снова взяли верх.

Я пыталась попросить поддержки у родителей, но каждый раз слышала только рассуждения об успехе, о том, как они верят в меня, что сто́ит только взять себя в руки, как обязательно весь мир окажется у моих ног.

Я сжималась под тяжестью этих ожиданий и представляла, как разочаруются во мне родители, когда всего этого не случится.

«Как Света смогла пойти против семьи? Разве она не боялась их расстроить?» – думала я по ночам и вертелась в кровати от беспокойства.

В тот период я любила ходить в школу, потому что уроки и контрольные, на которых волей-неволей приходилось концентрироваться, спасали меня от бесконечных мыслей о будущем. Если урок был неважным, физкультура например, мы с Марком находили укромный уголок в коридорных закутках и подолгу сидели там. Я всегда клала голову ему на плечо, а он доставал книгу и читал.

– Когда я первый раз увидела тебя с книгой, то подумала, что у меня глюки, – сказала я, зевая.

– Почему? – отозвался Марк, продолжая читать.

– Не знаю, просто. Ты весь такой шутник и клоун, с засосами ходишь. А тут – бац! И книга. А еще ты, кажется, смутился, когда я увидела тебя с ней.

– Я не то чтобы скрываю это. Просто в школе не почитаешь особо, хочется с друзьями время провести. Поэтому читаю дома в основном. А когда ты меня тогда увидела… Ну да, неловко стало. Я же строил из себя крутого парня, а тут…

– Ты еще круче стал!

Марк улыбнулся.

– Ты любишь читать? – спросил он.

Я пожала плечами:

– У меня потребности нет. До старшей школы у меня было много друзей, я любила зависать с ними. А если и читала, то что-то приключенческое, веселое. «Три мушкетера», Жюля Верна. А потом так закопалась в себе, что меньше всего хотелось нагружать мозг еще чем-то.

Марк кивнул, и каждый вернулся к своему занятию: он – читать, а я – дремать. Вдруг я так широко и громко зевнула, что стало стыдно.

– Ты ночью вообще не спишь, что ли? – с улыбкой в голосе спросил Марк.

– Не-а, только к пяти утра засыпаю. Верчусь, думаю постоянно.

– О чем?

– О будущем.

Марк помолчал.

– Что именно тебя волнует? – спросил он.

Я вздохнула:

– Да уже не знаю. Какой-то комок страхов.

– Ты хочешь заниматься фотографией?

– Да. Пока что да. А там посмотрим.

– Ты счастливее меня, потому что я так и не понял, чем хочу заниматься по жизни. А ты хотя бы ориентир видишь.

– Но ты же хорошо разбираешься в физике.

– И что? Не уверен, что хочу посвятить этому всю жизнь. А подумать нормально никто не дает. Со всех сторон тикающие часы.

– Мне казалось, что тебе проще.

– Почему?

Я смутилась:

– Ну, у твоей семьи есть деньги…

– И?

– Деньги – это возможность дать себе время подумать и при этом не умереть с голоду. Гораздо проще ошибаться, зная, что есть такая подушка безопасности.

– Их же не я заработал, так что никаких дополнительных очков в моих глазах они мне не добавляют.

Я положила подбородок ему на плечо и спросила:

– Что ты планируешь делать?

– Опираться на то, что знаю. В физике я неплох, поступлю куда-нибудь, а там посмотрим, как пойдет.

– Смело.

– Я долго искал для себя компромисс в мыслях, чтобы тревога совсем не сжирала. И я не верю на сто процентов в то, что говорю. Так что меня сейчас тоже грызет изнутри мысль о будущем. Но вместе переживать о нем нельзя. Будет атомный взрыв. Так что сейчас пока переживать буду я. А ты поспи, я тебя очень прошу.

– На твоем плече?

– На моем плече.

– Мм, сны будут слаще меда.

Я закрыла глаза и вздохнула. Усталость быстро победила напускную бодрость. Из блаженной дремоты меня выдернул громкий смех. Я поморщилась, почувствовав, как напрягся Марк.

– Привет, – сказал он кому-то.

Чуть-чуть разомкнув веки, сквозь ресницы я увидела Петю с друзьями. Здесь была и Катя. Я чувствовала, что ей больно смотреть на нас. Мы с ней и двумя словами не перекинулись, когда они с Марком расстались. Она ходила чуть менее веселая и бодрая, чем обычно, но все же по ней нельзя было сказать, насколько сильно ее задело произошедшее. Мне было стыдно перед Катей, но отказаться от своей любви я не могла.

Петя кивнул Марку, бросив на меня быстрый взгляд. С Петей мы наедине тоже больше не общались, хотя я чувствовала, что у меня внутри есть нечто большое и невысказанное по отношению к нему. Но я разрешала себе пока не думать об этом: «Когда-нибудь потом обязательно поговорю с ним, но не сейчас. Надо сначала набраться сил и получше разобраться в себе».

– Давайте пойдем в другое место, – сказал Петя, и они ушли.

Марк посмотрел ему вслед.

– Так и не ладится у вас? – спросила я, поднявшись.

– Не можем найти, о чем поговорить. Кажется, что про нашу ситуацию уже все сказано, а все остальные темы для разговоров почему-то меркнут.

– Если бы ты мог, ты бы выбрал, чтобы этих сложностей не было? Только скажи честно.

Он быстро повернулся и открыто посмотрел на меня:

– Да я только благодаря твоему появлению начал находить в себе силы на то, чтобы не искать укрытия, а смотреть страху в глаза! Разговор с Петей, да, был самым тяжелым в моей жизни. Но если бы этого всего не случилось, я бы и подумать не мог, что во мне есть столько сил и смелости. А по поводу дружбы с Петей… Мы с ним все сами решим, и даже если нет, то все равно не забивай себе голову этим. Рано или поздно буря уляжется.

3

Весь май я избегала родительских попыток начать разговор о будущем и образовании. Каждое утро я решала для себя, что время еще есть и спешить некуда. Но камень на моих плечах становился все неподъемнее и неподъемнее.

– Откладывать дальше некуда, – сказал папа утром накануне последнего звонка. – Ты вузы выбрала? С направлениями определилась? Через месяц уже документы нужно подавать.

Я смотрела на тарелку с завтраком и думала о том, что никогда больше не буду есть яичницу с утра: слишком тяжелые ассоциации.

– Ну ты хотя бы примерно понимаешь, на какой факультет хочешь? – продолжил отец.

Я вздохнула и попыталась укротить нарастающую панику шуткой:

– Мы всегда можем пойти от обратного. Смотрите, не врач, не инженер, не программист… Рано или поздно что-то и для меня найдется.

– Ты ведь доиграешься, Вер. Потом плакать будешь, – сказал папа, собирая хлебом остатки желтка.

– Так, ну все, Леш, давай без пессимизма, – сказала мама. – Вера у нас девочка умная, со всем разберется.

– С чем она разберется, если черт-те чем занимается! Пропадает с этим своим мальчишкой целыми вечерами. Вер, ты учти, забеременеешь – вообще трудно жить будет. Все будущее к чертям полетит!

– Да папа! – Я поморщилась.

– Леш! – возмутилась мама.

– Что? Вер, я ведь с тобой на серьезные темы говорю. Голову включай, не маленькая уже. Успешная жизнь с неба не падает. Все, я ушел. – Он поднялся, надел пиджак, отмахнулся от мамы, которая хотела поцеловать его на прощание, и вышел из кухни.

Вскоре хлопнула входная дверь.

И хоть на меня больше никто не давил, находиться в комнате казалось невозможным. Я схватила сумку и выбежала на улицу. Теплый воздух привычно принял меня в свои объятия. Я так любила весну! Весной легче жить. Кажется, что весь мир на твоей стороне.

Уроков уже не было. Только классный час перед последним звонком. Освободились рано, стрелка часов только-только доползла до полудня. Мы с Марком спустились к набережной, купили мороженое и, наслаждаясь уже почти летними солнечными лучами, дошли до дома Марка: ему нужно было выгулять мамину собаку.

Мы сделали еще несколько кругов по кварталу с симпатичным той-пуделем Джексоном, когда небо быстро затянуло тучами и начал накрапывать дождь. Тогда мы вернулись в квартиру. Марк вытер собаке лапки и посмотрел на меня.

Почему-то мне стало неловко и стыдно, и я с улыбкой, непонятно зачем пожала плечами.

– Чай будешь? – спросил он. – Мама вроде эклеры оставляла.

– Да, буду, здорово. А где твои родители?

– Мама с подругами утром уехала куда-то, а отчим работает.

Мы вошли в большу́ю кухню. Из нее вела арка в красивую столовую, а из столовой – в гостиную.

– Можно я поброжу по квартире? – спросила я Марка, пока он копался в холодильнике.

– Конечно, будь как дома.

Сопровождаемая Джексоном, который бодрой рысцой шел за мной по пятам, я прогулялась по большой квартире, обходя стороной закрытые двери и проходя только в арки.

В гостиной я остановилась.

– Оставайся там, – крикнул Марк из кухни, – сейчас чай притащу.

Я села на диван и похлопала по коленям. Джексон тут же тявкнул и запрыгнул на меня. Поглаживая пуделька, я огляделась. Рядом, наполовину скрытая под пледом, лежала книга. Я потянулась и взяла ее. На обложке было написано: «Письма Б. Ахмадулиной».

– Это ты читаешь? – спросила я, когда Марк поставил на чайный столик две кружки, над которыми вился пар.

– Не, мама.

Марк вышел через арку и через минуту вернулся с тарелкой эклеров.

– Отчим привез из Питера. Мама любит стихи Ахмадулиной, – продолжил он.

Я кивнула и полистала книгу. Мой взгляд привлек разворот с фотографией телеграммы, где говорилось: «Боря, я не умею жить без тебя».

Я показала разворот Марку. Он немного наклонил голову, читая.

– «Боря, я не умею жить без тебя». Не умею жить без тебя… По-моему, сейчас так не строят предложения, – сказала я. – Фраза как из старых фильмов. Тебе как?

– Эта фраза? Для писем хороша, для книг и фильмов тоже. Для жизни слишком громоздко, – ответил Марк.

Пили чай, поглядывая друг на друга. Мы никогда не переходили грань, и сейчас мне было стыдно за свою неопытность.

– Вы с Катей ведь долго были вместе? – спросила я.

– У нас с Катей все было как-то… – он поморщился, – с прошлого лета то вместе, то врозь. Надоело просто по-человечески.

– Наверно, за такой долгий срок вы далеко зашли.

– Достаточно, – сухо ответил Марк и снова отпил чай. – Не заморачивайся из-за этого, ладно? Нам с тобой некуда торопиться.

Я кивнула.

Из-за туч вышло солнце и толстыми полосами залило комнату. Короткие светлые волосы Марка подсветились.

«Наверно, дождь закончился», – подумала я, а потом мысли мои унеслись далеко.

Я пила чай и ела третий эклер, когда вдруг вспомнила.

– Мне же проявленная пленка пришла! – воскликнула я. – Там наше селфи! Хочешь посмотреть?

Я осторожно переложила Джексона на диван и подошла к Марку – он сидел в кресле напротив. Я неловко устроилась у него на коленях и открыла телефон.

– Вот, смотри. Размазано немного, но, по-моему, шик.

Марк долго рассматривал фото.

– Скинь мне, – попросил он.

– Хорошо. Кстати, смотри, наше фото очень походит на фото моих дедушки и бабушки. – Я открыла на телефоне тот самый снимок с поцелуем. – Это моя любимая их фотография, именно она во мне пробудила любовь к пленке и вообще к фотоискусству.

– Красиво. Кстати, а ты замечала, что на старых фотках целуются как-то иначе?

– Ага. И в старых фильмах тоже. Мы как-то с Петей ругались. – Осеклась и посмотрела на реакцию Марка, но он остался спокоен, и я продолжила: – Так вот, мы ругались, и он сказал, что наше поколение слишком сосредоточено на себе. Тогда эти слова прошли мимо меня, но я вспоминаю историю жизни бабушки и дедушки и поражаюсь, какие они и правда сильные люди. Считай, пережили голодные годы, потом развал страны, потом девяностые. И все это без психологов, без страданий. Просто взяли и пережили. И тут я со своим вечным «я не знаю, что делать со своей жизнью».

– Слушай, ну сравнивать поколения вообще не надо. Люди в те времена все друг на друга полагались. А мы одиночки. Вот и стрессуем. А еще им надо было выжить, а нам ведь хочется ярко прожить жизнь. Это тоже добавляет переживаний.

– Все крутые, но разные, – сказала я, глядя в одну точку на стене.

– Вроде того.

Я повернулась к Марку и улыбнулась. Он посмотрел на мои губы, а потом глубоко поцеловал. В тот день я была в юбке, и теперь пальцы его правой руки выводили узоры на моих голых коленях во время поцелуя. В животе рождались какие-то новые ощущения от этих ласк, и я задумалась, чего хочу от этого поцелуя и куда позволю ему нас привести.

Вдруг послышался шум из прихожей. Кто-то открывал дверь ключом. Я тут же вскочила и начала поправлять юбку.

Марк задумчиво пробормотал:

– Мама, что ли, вернулась?

Мы оба вышли в прихожую. Джексон уже тявкал и крутился у двери. Через минуту в квартиру вошел пожилой лысый мужчина в брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Он оглядел нас и улыбнулся.

– У нас гостья?

– Да, это Вера, – сказал Марк.

Я поздоровалась.

– Добрый день, Верочка, добрый день! – отозвался мужчина.

Я гадала, неужели это действительно отчим Марка. «Но ведь он же совсем-совсем старый», – пронеслось у меня в голове.

– А вы чего сегодня так рано, дядя Борь? – спросил Марк.

– За бумагами заехал. Ты гостью чаем напоил?

– Меня и эклерами накормили, – сказала я.

– Ну и прекрасно!

Мужчина ушел вглубь квартиры, быстро вернулся и, уже собираясь уходить, сказал:

– Рад был познакомиться, Вера!

Я кивнула и улыбнулась.

Вдруг снова открылась входная дверь, и в квартиру вошла кудрявая женщина в джинсовой юбке и обтягивающем топе. Она мигом окинула меня цепким взглядом, а потом обратила взор на мужчину:

– Ты убегаешь? – спросила она.

– Да, бумаги забыл утром.

– Хорошего дня.

Она подставила мужчине щеку для поцелуя, и он чмокнул ее. Когда за ним закрылась дверь, женщина повернулась к нам.

– Мам, это Вера.

– Здравствуйте, – робко сказала я.

Мать Марка кивнула мне, стряхнула с ног туфли на высоком каблуке, взяла Джексона и пошла на кухню.

– Чай будете? – донеслось до нас.

Мне стало неуютно: так небрежно и холодно был задан этот вопрос.

– Мы пили, мам! – отозвался Марк и добавил тише, глядя на меня: – Пойдем погуляем?

Я с радостью кивнула.

Мы обулись, я взяла сумку, Марк крикнул «мам, мы погулять», я вдогонку «до свидания», и мы вышли из квартиры.

– Это был твой отчим? – зачем-то спросила я, когда мы оказались на улице.

Приятно пах асфальт после дождя. В лужах отражалось солнце, едва пробивающееся сквозь тучи.

– Ага.

– Давно они женаты?

Марк задумался, подсчитывая:

– Лет пять.

– Дядя Боря дал тебе машину в тот раз, да? Когда мы еще хот-доги на парковке ели.

– Да. Он очень хороший человек. Многому меня научил.

– А твой отец? Вы общаетесь?

– Не-а. Я не знаком с ним. Мама сказала, что он ушел еще до моего рождения. Но подробностей я не знаю. Она не любит говорить о нем. Всегда огрызалась, когда пытался что-то спросить, и я плюнул.

Я кивнула и задумалась: «Неужели мама Марка всегда мечтала выйти замуж за старого, пусть и хорошего человека?» В памяти всплыл их поцелуй, то, какая у него морщинистая шея. Я покачала головой, чтобы отогнать картинку. «Неужели она правда может быть счастлива? Неужели правда любит мужа? И любила бы она его, если бы у него не было такой большой квартиры?»

Подул прохладный ветер. С берез и тополей на нас полетели капли дождя. Я обхватила себя руками и поежилась. Марк стянул с себя толстовку и протянул мне.

– Ты же замерзнешь в одной футболке, – сказала я.

– У меня иммунитет хороший. А вот ты точно простынешь перед последним звонком.

Я улыбнулась и быстро натянула толстовку Марка. Она пахла его одеколоном и приятно грела. Марк притянул меня к себе, обнял за плечи, и в нежной тишине мы дошли до моего дома. Когда мы остановились у подъезда, я поцеловала Марка на прощание и собиралась уже открыть дверь, но вдруг он удержал меня за запястье:

– Ты определилась все-таки с поступлением?

Я покачала головой:

– Ничего еще не решила. Даже не сказала родителям, что зря они платили за репетиторов. А ты?

Марк кивнул:

– Все-таки в Москву. Я недавно посидел, подумал. Ничего лучше физики не придумал, поэтому так.

Я только через секунду поняла, что отъезд Марка в Москву означает для нас разлуку, потому что я не видела в себе желания жить и учиться в большом городе.

– Я за тобой в Москву не рвану, а ты ради меня не откажешься от амбиций, – сказала я, с трудом выговаривая каждое слово.

Марк молчал, глядя куда-то вбок.

– Ну, это закономерно, – продолжила я. – Мы все-таки уже становимся взрослыми и начинаем играть по правилам их мира.

– Ты злишься, да?

– Да я просто, наверно, романтик. А ведем мы себя так обычно, как все. Эта какая-то мелочная рациональность… Мне хочется подвигов.

– Мы не в фильме. Я пытаюсь смотреть на мир здраво.

– Просто иногда «здраво» противоречит тому, во что веришь. И от этого противно, Марк.

Забежав в подъезд, я расстроенно прислонилась к тяжелой двери и вздохнула. В носу щипало. Немного постояв с опущенной головой, я еще раз вздохнула и поднялась в квартиру.

Уже ночью, когда рылась в своей фотогалерее, лежа в кровати, я нашла видео, которое снимал Марк, когда мы несколько дней назад сбежали с уроков и пошли гулять в парк. В кадре была я в школьной юбке и белой рубашке. Наклонив голову, я ради веселья старалась идти строго по красной тротуарной плитке.

– Вот Вера, она скрытый невротик, – говорил Марк за кадром.

– Я открытый, – лениво отозвалась я, глянув в камеру. – Ты снимаешь, что ли?

– Ага.

– Зачем?

– Для будущих поколений. Вер, а я тебе нравлюсь?

Я отвернулась и пошла дальше. Камера затряслась: Марк побежал за мной, обогнал и встал прямо передо мной, заставив меня остановиться и поднять глаза.

– Будущие поколения требуют ответа! – сказал он.

– Ну что ты, не знаешь, что ли! – возмущенно пролепетала я, отводя глаза.

– Я-то знаю. А будущие поколения мысли читать не умеют. Вот ты мне нравишься. Я влюблен в тебя, Вер, – сказал Марк.

Я подняла глаза. Как они светились тогда!

– Ну что ты, – тихо сказала я, подходя к нему.

В кадр уже попадало только мое плечо и немного волос, потому что Марк смотрел на меня.

– Что? Ты мне нравишься. Прекрасная Вера. Какие у тебя глаза светлые. Я без ума.

– Марк…

– Что?

– Ничего.

– Я тебе нравлюсь?

– Да.

Видео закончилось. Я вспомнила, как потом мы долго целовались и гуляли в обнимку по набережной.

Я вздохнула.

«Неужели когда-то и мои родители так говорили друг с другом? Неужели все когда-то так любили?»

Я убрала телефон, покрутилась в кровати и заснула с грустными мыслями.

2

Утром я долго смотрела в зеркало. Мне казалось, моя душа так износилась и состарилась, что это неминуемо должно было отразиться на лице. Ничего. Я пристально вглядывалась в гладкую кожу и не видела никаких признаков мудрости и жизненного опыта. На некоторое время мне даже стало нравиться мое лицо.

После операции ко мне уже вернулась моя природная пухлость, поэтому вместо скул были щечки. Губы тоже были пухлыми «Ресниц, правда, маловато, но пойдет. Хотя, может, наращивание сделать?»

– О, вот и наша выпускница! – бодро сказал папа, когда я появилась в кухне.

В тот день был последний звонок.

Мама, варившая кофе, обернулась на меня и улыбнулась.

– Как ты хорошо выглядишь, Верунь! – сказала она.

– Спасибо.

– Так во сколько нам надо быть в школе? – спросил папа.

– Приходите к одиннадцати, все равно все затянется.

Из дома я выбежала в хорошем настроении. Почему-то я не боялась идти в школу, хотя там мне предстояло встретиться с Марком впервые после размолвки.

«Что мы друг другу скажем? Как поведем себя?» – думала я, стуча небольшими каблуками по асфальту.

Майский ветер раздувал мои завитые волосы и шевелил широкие рукава блузки. Я чувствовала, как хлопковая нежная ткань касается моей кожи, щекоча ее, а потом поднимается под порывами ветра.

Перед воротами школы я немного постояла, прислушиваясь к пению птиц и шелесту молодой листвы берез. Солнце грело макушку.

Наконец, я собралась с силами и вздохнула.

Я увидела Марка сразу же, как только прошла сквозь школьные ворота. Он стоял ко мне спиной, держа руки в карманах школьных брюк. Белый легкий дым от сигареты облаком улетал в небо.

Сначала я встала позади, немного потопталась и, обойдя Марка с правого бока, остановилась перед ним. Он посмотрел на меня так просто и по-взрослому, что я смутилась интимности этой секунды.

– Дай, – протянула я руку.

Марк затянулся и передал мне сигарету.

Я не знала, каким концом надо вставлять ее в рот.

Он, запрокинув голову, выдохнул.

– Тем, что не подожжен, – любезно подсказал мне Марк.

Я смотрела на его прикрытые глаза и сильную шею с выступающей вершинкой посередине сквозь табачный туман.

– Затягивайся, – коротко сказал он.

Я попробовала и тут же закашлялась. Марк притянул меня к себе, поцеловал в висок, взял сигарету и выкинул ее.

– Довольна?

– Неприятно.

– В первый раз – да. Но тебе больше и не надо.

Я привстала на носочки, приблизив свои губы к его:

– Я не хочу ссориться. Вчера было ужасно.

Он легко поцеловал меня, едва прикасаясь губами, словно порхающая бабочка. Солнце грело спину. Его рука скользила по моей шее, моя – зарывалась в его волосы.

– Давай все обсудим еще раз, – прошептала я. Говорить громче казалось преступлением.

– Я не хочу думать об этом сейчас. Давай просто побудем в настоящем. Никто еще никуда не уехал, школа еще не закончилась.

– Но остались секунды.

– И что, пусть! Зато секунды счастья, а не выяснения отношений.

* * *

Отзвенел наш последний звонок.

Я была одета в белую хлопковую блузку, черные брюки и туфли на маленьком каблучке. В завитых кудрявых волосах у меня виднелась ленточка.

Папа много фотографировал меня. Я все думала, что когда-нибудь девочка, в чьем лице можно будет угадать мои черты, посмотрит на эти следы прошлого, на которых пойманы мои лучшие годы, и удивится, как юна и трогательна была ее бабушка. Я смотрела на всех родителей в школьном дворе и думала: «Неужели и вы были как мы? Неужели и вы мечтали о большой, прекрасной жизни? А что вы получили?»

Я нашла глазами Марка. Он стоял рядом с матерью и отчимом, хотя казалось, что это его мать и дедушка.

Вспышка ослепила меня.

– Улыбнись, Вер! – сказал папа.

Я потерпела еще несколько щелчков фотокамеры и тихонечко отступила за школьную колонну, когда к родителям подошли знакомые. Стайка моих одноклассниц в белых блузках столпилась у входа и фотографировалась. Они подозвали меня к себе и сделали селфи. Я смотрела на нас на экране телефона и думала:

«Мы будем вечно молодыми на этом снимке. Кто знает, что будет с нами уже через год? Как сложится наша жизнь? Но, что бы ни случилось, на этом снимке нам на века семнадцать, и все у нас еще впереди».

Я бродила по школьным коридорам, прощаясь с собой, такой разной, видевшей эти стены: и беззаботным ребенком, и смешливой девятиклассницей, и озадаченной жизнью выпускницей.

Вдруг на первом этаже я наткнулась на Петю. Он тоже шел к выходу, как и я. Мы еще ни разу не говорили с ним после расставания. Растерянность заставила меня на секунду замедлить шаг, и в голове мелькнула мысль: а не сбежать ли. Но я мотнула головой и разозлилась на себя за эту трусость. «Если хочется поступать порядочно, то сдаваться на полпути нельзя!» – сказала я себе.

Мы сошлись на середине коридора. Прямо напротив распахнутых входных дверей, через которые проникал солнечный свет.

Петя, кажется, тоже не знал, как поступить.

Мои руки вспотели, сердце забилось, как у испуганного котенка. Я убрала прядь волос за ухо и сказала:

– Привет.

Петя кивнул:

– Привет.

На мою улыбку он не ответил, и я тоже сделала серьезное лицо.

– Школа закончилась, – сказала я.

Петя кивнул, по-прежнему просто глядя на меня, а потом вдруг заговорил:

– Ты всегда говорила, что я рационалист, Вер. И я все это время пытался разложить по полочкам, почему так вышло. Сидел с ручкой, расписывал все вводные, пытался понять. Но так и не понял, не нашел ответ. Какая-то нерешаемая задачка. Со звездочкой.

Я вздохнула и отвела взгляд. Как же тряслись коленки!

– Просто так вышло…

– Вы с Марком мне это уже говорили, – резко сказал Петя. – Но ведь ты так умело копаешься в себе, ты должна знать, как это произошло. Я просто хочу понять, – добавил он устало. – Я не могу простить друга, пока не пойму. Мне тошно.

– Просто, когда я говорила о своих переживаниях, то знала, что меня поймет он, а не ты.

– То есть я тебя не понимал?

– Ты… ты иначе мыслишь. И когда я оказывалась рядом с тобой, то всегда думала, что со мной что-то не так, если мои мысли отличаются от твоих. А с Марком мои мысли будто обрели дом, где не нужно притворяться, понимаешь?

Петя ничего не ответил и быстро вышел на улицу. Я прикрыла глаза, вздохнула и направилась следом. Проходя мимо зеркала, увидела, как покраснели у меня щеки и какими бешеными, почти сумасшедшими выглядели глаза из-за пережитого волнения.

Майское солнечное тепло коснулось моего лица, как только я вышла на улицу. Я обвела взглядом толпу и, увидев Марка, направилась к нему.

– Здравствуйте! – сказала я его родителям.

Отчим Марка улыбнулся мне, а его мама только оглядела меня с ног до головы и ничего не сказала.

– Можно тебя на несколько секунд? – спросила я Марка.

Тот вгляделся в мои глаза, нахмурился и отвел меня в сторону.

– Что случилось? – спросил он.

– Я с Петей говорила. Он… Не знаю, мне кажется, я его обидела. Мне кажется, я сказала что-то очень плохое. Я не знаю…

– Вер, Вер! – Марк притянул меня к себе и крепко обнял. – Петя сейчас подходил ко мне.

– Зачем? – глухо прошептала я, уткнувшись лицом в его рубашку.

– Предложил посидеть у него вечером. Как раньше.

– Но я ведь обидела его…

– Ну откуда ты знаешь. Мне он сказал, что хочет попробовать наладить дружбу.

– Наладить?

Я отступила немного и посмотрела на Марка. Тот улыбался совершенно по-детски.

– Не знаю, что ты ему сказала, но спасибо.

Я вздохнула и посмотрела на небо, чтобы сдержать слезы.

К нам подошла Света.

– Простите, что мешаю, – сказала она робко. – Вер, давай сфотографируемся на память?

Я радостно улыбнулась подруге, быстро попрощалась с Марком и его родителями и пошла за Светой. Мы встали напротив школы, и Света спросила меня шепотом, пока ее мама нас фотографировала:

– У тебя все хорошо? Ты была очень взволнованной, когда я подошла.

– Все хорошо, да. Свет, как у тебя ощущения?

– В смысле?

– Из-за окончания школы.

– Не знаю. Пока не поняла. А у тебя?

– Странно. И плакать хочется, и одновременно с этим уже поскорее сделать следующий шаг. Надоело бояться, надоела неизвестность. Я вдруг почувствовала какую-то решительность.

Света понимающе кивнула, мы обнялись и разошлись.

Я нашла родителей в толпе.

– Пойдемте домой, – попросила я.

Выйдя за школьные ворота, я обернулась, обвела серьезным взглядом школу и мысленно сказала: «Прощай».

Школа закончилась, и теперь то, чего я так боялась, – настоящая жизнь – настигло меня. Дома я сняла белую блузку, брюки и осталась перед зеркалом в черных капроновых колготках и лифчике. Медленно, сантиметр за сантиметром, я обводила взглядом свое тело: ноги, которые мне было лень брить накануне, округлые бедра, выпирающий внизу животик, небольшую грудь, мягкие плечи со светлым пушком, тонкую шею, плотно сжатые губы и прямо смотрящие глаза. «Я правда выросла… Неужели я правда выросла? – подумала я и перевела взгляд на разбросанные на кровати вещи. – Неужели школа правда закончилась? Я выросла. Вы-ро-сла… Господи Боже!»

Я слышала, как родители на кухне пили чай. Вдруг став собранной и серьезной, я накинула халат, вышла из своей комнаты, села напротив них и выложила им все как есть: что ни с математикой, ни с физикой связывать свою жизнь я не хочу, что мне очень нравится наш маленький город и я не хотела бы из него уезжать, что зря они тратили деньги на репетиторов и что я бы очень хотела развиваться как фотограф. А потом, закончив речь, на которую ушла вся моя собранность, я заплакала.

– И чего ты рыдаешь? – спросил хмурый папа.

– Вы будете любить меня, даже если я облажаюсь с фотографией и стану продавщицей в продуктовом?

И, произнеся свой самый большой страх, я еще горше разрыдалась. Родители заверили меня, что, конечно, будут, но я не верила им до конца. Те ожидания, которые они возлагали на мои плечи в течение всей жизни, продолжали давить.

– Вы расстроились? – спросила я, шмыгая носом.

– Вер, жизнь твоя, – ответил папа со вздохом.

От этих слов мне легче не стало. Ответственность за свою жизнь вдруг легла мне на плечи так, что уже никак нельзя было ее ни снять, ни скинуть. И с непривычки мне захотелось упасть: казалось, что трясущиеся колени не выдержат веса.

– И все-таки, – добавила мама, – может, поступишь на юриста или экономиста, чтобы хоть диплом был. А фотографией будешь заниматься параллельно. Так хоть какая-то безопасность будет.

– Да какая безопасность? Безопасность в деньгах и стабильной работе. Но, Вера, жизнь твоя, – повторил папа. – Хочешь быть фотографом – будь.

Я слабо улыбнулась. Облегчение, о котором я так мечтала, не пришло, но гордость за проявленную смелость грела изнутри.

1

– Вот бы и мне поскорее выпускно-о-ой, красивое пла-а-атье, – вздохнула Аня.

Она пришла посмотреть, как я собираюсь на выпускной. Стоило мне встать из-за туалетного столика, на котором я оставила всю свою косметику, как она тут же уселась за него вместо меня и деловито взялась за тушь. Я наблюдала за ней через зеркало.

– Как тебе мое платье?

Аня повернулась и несколько минут с любопытством меня разглядывала, но интерес в ее глазах быстро потух:

– Оно не пышное?

– Не-а.

– А почему?

– Не знаю. Не люблю вычурность. Мне больше нравится простота.

– Понятно, – отозвалась Аня и вернулась к моей косметичке.

Я оглядела себя в зеркале. Лаконичное белое платье сидело по фигуре. Мне нравилось мое отражение. Я выглядела уже не как растерянная слабая школьница, а как молодая уверенная девушка. У меня давно не было такого прямого взгляда.

Аня что-то напевала себе под нос, не обращая на меня внимания. Я мельком глянула на нее. Смешная. Тушь размазала, с румянами переборщила. Пока я завивала волосы, Аня, все так же деловито, стала разглядывать мой шкаф.

– А тут у тебя что?

– Белье.

– Можно посмотреть?

– Посмотри.

Аня достала бежевый топ и приложила к себе.

– Я думаю, что мне тоже нужен бюстгальтер, – сказала она и серьезно добавила: – Думаю, пора.

Я сдержала улыбку.

– Скажи маме.

– Она знает, пообещала сходить со мной в магазин. Я тебе его потом покажу.

– Хорошо, – отозвалась я.

С кухни доносилось бренчание бокалов – это родители и дядя с тетей отмечали мой выпускной.

Аня оглядела комнату, не зная, чем еще себя занять.

– А можно я померю? – услышала я.

Я оглянулась, удерживая локон на плойке. Аня указывала на черные, с острым носом туфли на каблуке.

– Да, мерь. Только осторожно, не упади.

Аня, смешно хлюпая в туфлях, походила немного по комнате, потом замерла посередине и стала рассматривать стену с фотографиями.

– А кто эти люди?

– Никто, просто прохожие.

– А вот этот мальчик? – Аня указала на фотографии Марка. Их было много, и сделаны они были в разное время: и зимой, когда мы были еще просто друзьями, и в мае, когда уехали на старый пляж и сделали селфи на «Смену».

– Мы с ним вместе, – ответила я.

– Он твой парень?! – восторженно засияла Аня.

– Да.

– А как его зовут?

– Марк.

– Кла-а-ассно! А вы целовались?

– Да.

– И как тебе?

– Что, поцелуй?

– Ага.

– Ничего, вполне.

Аня надулась:

– Ну что ты… Не хочешь рассказывать, не рассказывай.

Я улыбнулась.

– Ань, ну это бесполезно рассказывать. Просто запомни, что все надо делать по любви. Вообще все, не только с мальчиками встречаться.

– Я хочу быть как ты, когда вырасту. Красивой, умной и влюбиться! И чтобы на вечеринки ходить, и вообще!

Я убрала плойку и посмотрела на Аню, все еще стоящую в моих туфлях и одних колготках.

«Неужели в глазах взрослых я выгляжу так же смешно? – подумала я. – И неужели все мечтают почти об одном и том же, но просто по-разному?»

И неужели сегодня выпускной?

Сердце забилось от волнения.

Я еще раз оглядела себя в зеркало и взволнованно, даже немного дико, улыбнулась.

– Родители, я готова! Можем идти! – крикнула и прошла на кухню.

Мама с папой и дядя с тетей как раз чокались бокалами, в которые было налито красное вино.

– Красота какая! – сказала тетя Ксюша, когда увидела меня. – С ума сойти! А платье!..

– Это надо сфотографировать! – Папа схватился за телефон. – Улыбнись, Вер! Во-о-от!

– Ну пойдемте уже! А то опоздаем! – сказала я.

Родители поднялись. Пока мама и тетя Ксюша красили губы у зеркала, мы с папой, Аней и дядей Костей спустились. Аня убежала на качели, а мы остались у подъезда.

Я смотрела в небо, а папа с дядей Костей говорили о своем. Вдруг я услышала:

– Так ты, получается, все-таки впарил кому-то свою развалюшку? – спросил папа с восторгом. – И что? Ничего не заподозрили?

– А что там заподозрить-то можно? Мы ее подкрасили, починили где надо. Я уже и не думал, что удастся. Но все-таки повезло. Одной головной болью меньше.

– А кому продал-то хоть?

– Да какой-то паре молодой.

– Не жалко тебе их?

– Ничего, заработают еще на нормальную машину.

Чтобы убежать от вдруг накатившей тоски, я поспешила к Ане. Раскачивая ее, я думала о чем-то неоформленном, но грустном. Подул прохладный ветер, и я поежилась.

Наконец, запиликала входная дверь, и вышли мама с тетей Ксюшей.

– Ну что, идемте? – сказала мама, когда мы с Аней подошли к ним. – Отправим Веруню во взрослую жизнь.

* * *

Перед вальсом я страшно волновалась. Ладошки вспотели, и я тайком старалась вытереть их о платье, но, когда Марк взял меня за руку, я поняла, что это было бессмысленно.

– Извини, – покраснев, сказала я.

– За что?

– Ладошки… они мокрые. Я волнуюсь.

Он еще крепче сжал мою руку и сказал:

– Не парься, я этого не замечаю.

Зазвучали первые ноты вальса, мы вышли на сцену, и волнение покинуло меня. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Школа закончилась… С ума сойти, это действительно случилось». Марк на ухо нашептывал мне нежности, я улыбалась и пораженно оглядывала зал, где сидели наши родители: «Неужели и вы через это проходили? Неужели и перед вами стояла громадина жизни?»

Потом нам выдали аттестаты и начался банкет. Я выпила несколько бокалов шампанского и потянула Свету танцевать. Наконец у меня появилась подруга, вместе с которой можно было прыгать на танцполе, подпевая песням. Какое это счастье – когда есть близкие люди! Независимость и одиночество неплохи, но только при условии, что они не становятся кандалами, которые никак не получается сбросить.

Краем глаза я заметила, что Марк и Петя о чем-то переговаривались, сидя за столом. Марк предпочел не рассказывать мне подробности их встречи в квартире Пети после последнего звонка, но, судя по улыбкам на их лицах, отношения между ними начали налаживаться. Мне стало хорошо от этой мысли.

От души натанцевавшись, мы со Светой пошли в туалет. Я поправляла макияж перед зеркалом, когда одна из кабинок открылась и вышла Катя. Внутри меня что-то екнуло. Мы впервые после случившегося остались с ней наедине.

Как назло, Катя медленно мыла руки, а я не знала, куда деваться. Карандаш для губ застыл между большим и указательным пальцами. Глядя на себя в зеркало, я ничего не видела, только чувствовала, как по всему телу расползается волнение. Захотелось убежать, но я себя остановила: «Не глупи, Вер! Надо держать удары!»

– Красивое платье, – сказала Катя, вытирая руки бумажным полотенцем.

– Спасибо, – откликнулась я. – У тебя тоже очень красивое.

Она кивнула. Было странно общаться с ней и не видеть ее широкую улыбку или блеск в глазах.

Когда Катя уже открыла дверь, чтобы выйти, у меня вдруг вырвалось:

– Кать! Ты… Ты на меня злишься?

– Я? – Она не обернулась, только чуть повернула голову. – Честно говоря, нет. Я тебя не-на-ви-жу, Вер. – И ушла.

Я повернулась к зеркалу и оглядела себя: губы крепко сжаты, глаза огромные, будто от страха.

Света вышла из кабинки.

– Ты слышала? – спросила я ее.

Она кивнула.

– Я плохой человек, Свет. Как думаешь, если я так паршиво начала взрослую жизнь, из меня выйдет что-то толковое?

Света нежно улыбнулась, как обычно улыбаются взрослые, когда ребенок сморозил какую-то глупость.

– Вер, ты чего? – сказала она. – Как паршиво-то? С любви? С честности? Катя переживет. А если она так и останется несчастной, то только потому, что сама так решила.

– Но ведь мы поступили непорядочно, мы сделали ее несчастной.

– Мне кажется, ты как-то неправильно трактуешь слово «порядочность». С чего вдруг оно означает, что все вокруг должны быть счастливы? Мне кажется, в том-то и прикол. Поступать порядочно сложно, потому что многие тогда чего-то лишатся и испытают боль.

Я бросила карандаш для губ в сумку и раздраженно потерла лицо руками.

– Тогда зачем поступать порядочно?

Света пожала плечами, подумала немного, а потом сказала:

– Потому что так правильно. Сначала всем плохо, а потом становится хорошо. Все встает на свои места.

* * *

Ближе к полуночи родители еще раз обняли меня и уехали к друзьям отмечать начало моей взрослой жизни, а мы шумной компанией отправились гулять по набережной. Июньская ночь была свежа, прогретый асфальт дарил мягкое тепло, но Марк все равно накинул мне на плечи пиджак, а Петя – Свете.

«Почему Петя сказал, что быть порядочным или нет – не главный выбор в жизни одиннадцатиклассника? – думала я, глядя на Свету и Петю, идущих впереди. – Он ведь совсем не прав. И сам доказал, что не прав».

Тут Марк остановил меня и поцеловал. Мы то и дело отставали от ребят, обнимаясь и шепча друг другу нежности. Я оглядела пейзаж за спиной Марка, подернутый утренней дымкой.

– Мир как-то иначе ощущается, тебе не кажется? – негромко сказала я, укладывая щеку на плечо Марка.

– Как будто за секунду ты стал другим, – услышала я.

– И все другое. И жизнь уже предстоит другая.

Экзамены были позади. Когда я сдавала последний, думала, что после смогу выдохнуть и успокоиться, но выяснилось, что это не так. У волнения нет конца, поняла я, но счастливые мгновения настоящего часто позволяют о нем забывать.

Вдруг, глядя на розовеющее небо, я подумала: «Это последний рассвет детства. Уже завтра нужно будет начать думать о взрослой жизни. А что будет в этой взрослой жизни? – Я вспомнила, как сегодня папа снова не заметил красивое мамино платье, как мать Марка вытерла украдкой щеку после того, как муж поцеловал ее, как Дмитрий Николаевич пошел на поводу у своего страха и поступил подло, как дядя Костя обманул молодую пару, купившую у него машину, как раз за разом окружающие меня взрослые предавали себя или других, обманывали, трусили, вредничали. – А ведь все они когда-то были как мы и мечтали о великом. Что с ними стало? Они тоже были влюблены и смотрели на звезды, но это им не помогло. И к чему тогда убегать от взрослой жизни в поцелуи и любовь? От жизни не скрыться ни в каком большом чувстве. Она настигнет все равно. Она все перемелет. Ведь если она настигла других, то почему должна пощадить нас?»

Марк почувствовал перемены в моем настроении и отодвинулся, чтобы посмотреть на меня.

– Ты чего? – спросил он.

– Зачем мы сейчас целуемся?

– В каком смысле?

– Ты ведь все равно уедешь, – задумчиво сказала я. – Тогда зачем сейчас это все? Может, расстанемся? Все равно ведь все к этому идет, если быть честными.

Марк нахмурил брови.

– Ты так говоришь, будто я в чем-то виноват. Что, по-твоему, я должен сделать?

Я не ожидала, что он скажет это так резко, поэтому вздрогнула от злости в его голосе.

Марк подошел к парапету и посмотрел на спокойную водную гладь. Я дала ему несколько секунд, чтобы остыть, а потом встала рядом.

– Только не злись, – попросила я. – Просто вдруг мне стало смешно, как мы с тобой тут барахтаемся, как какие-то маленькие рыбки, и думаем, что все в наших руках. А на самом деле мы так мало можем. Спустит кто-то воду в аквариуме, и добрый вечер, нет рыбок.

– Ты хочешь расстаться?

– Нет, не хочу. Но всем все равно распорядится жизнь. Мы можем пытаться, мы и будем пытаться что-то построить по-своему. Стоять в колготках и туфлях и заявлять, что мечтаем о любви и вечеринках, но все получится не так, понимаешь. Жизнь нас сделает такими, какими мы ей нужны.

Марк повернулся ко мне. Взгляд у него был взволнованный.

– Ты же понимаешь, что все в наших руках? Ну спустят воду в аквариуме, ну и пофиг. Научимся дышать по-другому. Не хочу я расставаться с тобой! Давай попробуем отношения на расстоянии.

– А ты правда веришь? В любовь со школы и сквозь все преграды?

– Верю, – ответил Марк решительно. – А ты?

Я задумалась. Все внутри взволнованно кипело и пульсировало.

– И я верю.

– Тогда что не так, Вер? Почему ты сомневаешься, что получится?

– Потому что я вижу, что у всех, кто нас окружает, не получилось. Они выходят из кухни, даже не пожелав доброй ночи тому, кого когда-то любили. Они строят отношения ради удобства и предают себя. А еще они идут против своих правил из-за страха, нагло врут и любезничают с теми, кого ненавидят.

– Они – это они. Мы другие.

– Да такие же, – с грустной улыбкой сказала я. – Исходная точка у всех одна. И чтобы не пойти по той же дорожке, нужно очень постараться. Нужно не поддаваться мелочности, подлости, удобству, нужно продолжать очень хотеть любить друг друга. Вот и ответь мне. Ты сам-то веришь, правда веришь, что мы, одни из всех тех семнадцатилетних мечтателей, у которых правда получится не стать теми взрослыми, на которых мы так сейчас не хотим быть похожи?

Солнце встало. Вдалеке одноклассники со смехом разливали остатки шампанского по стаканам.

Content

Зина Кузнецова
Буря

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 2

14

13

12

11

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1