Роберт Эйкман

Темные проемы. Тайные дела

Dark Entries

Copyright © Robert Aickman, 1964

All rights reserved.

Sub Rosa

Copyright © Robert Aickman, 1968

All rights reserved.

© Григорий Шокин, перевод, 2024

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Темные проемы

Джорджии,

дофине Лионесса

Школьная подруга

Тайное желание каждой женщины – чтобы ей воспользовались.

Принцесса Элизабет Бибеско

Ложная скромность – отрицать, что мы с Салли Тесслер были в школе очень умными, смышлеными девчонками. Позже стало ясно, что я поспешила свой ум растратить; Салли же оставалась толковой еще довольно долгое время. Как многие мужчины и немногие женщины, даже среди склонных к учености, Салли сочетала в себе настоящую любовь к классической литературе с пониманием математики, которая даже в той малой степени, что меня интересовала, казалась мне чем-то сродни магии. Салли выиграла три почетных стипендии, удостоилась двух золотых медалей и экскурсии в Грецию с полной оплатой всех расходов. Еще до окончания учебы она опубликовала небольшую книжку по популярной математике, которая, как я поняла, принесла ей удивительную по меркам тех лет прибыль. Позже она редактировала несколько менее значительных латинских авторов, издававшихся настолько небольшими тиражами, что ничего, кроме внутреннего удовлетворения, принести ей они не могли.

Основы ее эрудиции почти наверняка были заложены еще в раннем детстве. Слышала, что ее отец, доктор Тесслер, некогда стал жертвой какой-то серьезной несправедливости – или полагал, что такое с ним произошло; я вполне была готова поверить соседской молве, утверждавшей, что он – затворник, никогда не выходящий из дома. Сама Салли однажды сказала мне, что она не только ничего не помнит о своей матери, но никогда не встречала никаких свидетельств или записей о ней. Говорили, что с самого начала Салли воспитывал один отец. Ходили слухи, что воспитание доктора Тесслера состояло из трех частей: чтение, тяжелая работа по дому и послушание. Я пришла к выводу, что он использовал последний элемент, чтобы усилить два первых: когда Салли не мыла пол или посуду, она штудировала Вергилия и Евклида. Даже тогда я подозревала, что способы, с помощью которых доктор изъявлял свою волю, не выдержали бы проверки со стороны родительского комитета. Но когда Салли впервые появилась в школе, оказалось, что за ее хрупкими плечами – солидный багаж знаний почти по каждому преподаваемому предмету, а также по некоторым, еще пока не преподававшимся.

Понятное дело, такая заучка не могла не вызвать немалое раздражение у наставниц. Она стабильно не дотягивала пару лет до среднего возраста своей группы, но на пару голов опережала сверстниц по части образованности. Она уважала мудрость своих учителей… но столь же почтительно замечала ее отсутствие. Однажды я попыталась выяснить, по какому же предмету доктор Тесслер получил свою академическую степень; ничего не вышло – но, конечно, в те времена от немца ожидалось, что он будет врачом.

Дело было в первой школе, которую посещала Салли. Я была ученицей того же класса, к коему она была первоначально приписана – но в котором задержалась менее чем на неделю, настолько ошеломляющим и затмевающим остальных учеников оказался объем ее знаний. В то время ей было тринадцать лет и пять месяцев; почти на год моложе меня. Надо сказать, что в конце семестра я тоже перешла в новый класс – и после этого придерживалась примерно того же академического курса, что и девчонка-вундеркинд. Возможно, я была ей до того очарована, что невольно тянулась за ней.

Ее волосы были удивительно красивыми – идеально светлые, блестящие, но коротко подстриженные и не уложенные каким-либо определенным образом, пребывающие в некотором беспорядке. У нее были темные глаза, бледная кожа, крупный выдающийся нос и пухлые губы. Кроме того, у нее была стройная, но не по годам развитая фигура – позже она даже напомнила мне Тессу из «Верной нимфы»[1]. Хорошо это или плохо, но школьной формы у нас не было, и Салли неизменно появлялась в темно-синем платье иностранного покроя и чрезвычайной простоты, которое тем не менее подчеркивало ее внешность. Вырастая, она появлялась словно в новых изданиях того же платья, новых и более крупного размера, как некоторые публикации.

Салли и в самом деле была красива; но вряд ли часто встретишь такую прекрасную девушку, которая совершенно и искренне не осознавала бы этот факт и его последствия. И, конечно же, небрежность во внешности и простая одежда добавляли ей очарования. Ее нрав казался мне до крайности добрым и беззаботным; даже в голосе ее находила отражение эта свойственная ей беспечность, будто заставляя ленно растягивать слова. Но тем не менее, казалось, Салли жила лишь для того, чтобы учиться. Я, будучи ее лучшей подругой, знала о ней прискорбно мало.

Казалось, у нее вообще не было карманных денег: поскольку это представляло собой социальный разрыв огромной величины, а мои родители были весьма щедры (и могли себе это позволить) – я регулярно делилась с ней. Она принимала мою помощь тепло и непринужденно – взамен часто даря небольшие книжки. Например, экземпляр «Фауста» Гете на языке оригинала, в странно выглядящем коричневом кожаном переплете; издание Петрония с выдающимися рисунками… Много позже, когда уже мне самой понадобились деньги, я без особой надежды отнесла «Фауста» в аукционный дом «Сотбис» – оказалось, что это заново переплетенное первоиздание.

Но именно разговор об иллюстрациях к «Сатирикону» Петрония – для девочки я прилично разбирала латынь, но меня на меня наводили уныние наклонное начертание букв и длинные «s»[2], – привел меня к открытию, что Салли знала о предмете этих иллюстраций больше, чем кто-либо из сверстниц. Несмотря на этот не по возрасту солидный багаж, она казалась (и тогда, и долгое время после) совершенно незаинтересованной в какой-либо личной жизни. Рассуждая на смелые темы, Салли будто говорила – в самой беспечной, умильной манере – о какой-то далекой-далекой вещи или, если использовать нелепо-избитое, но уместное здесь сравнение, о ботанике. Наша школа в этом плане ничем не выделялась – половой вопрос стоял традиционно остро; но позиция Салли выглядела удивительно свежо и необычно. В конце концов она попросила меня не рассказывать остальным о том, что поведала мне.

– Как будто мне это нужно! – ответила я вызывающе, но все же с некоторой задумчивостью.

И, вообще-то, я сдержала слово – никому не распространяясь даже много позже, уже тогда, когда поняла, что научилась от Салли вещам, о которых, похоже, вообще никто ничего не знал. Вещам, которые, как мне иногда кажется, сами по себе немало повлияли на мою жизнь. Однажды я попыталась прикинуть, сколько лет Салли было на момент того разговора. Думаю, едва ли больше пятнадцати.

В конце концов Салли выиграла университетскую стипендию, а я потерпела неудачу, но удостоилась школьной премии за эссе по английскому языку, а также медали за хорошее поведение, которую я считала (и до сих пор считаю) стигмой, но утешительно полагала, что ее вручили скорее моим терпеливым родителям, чем мне самой. Поведение Салли явно отличалось от моего в лучшую сторону – можно сказать, она держала себя безупречно. Я подала заявку на стипендию с намерением заставить экзаменаторов – в том маловероятном случае, если я ее выиграю, – вручить ее Салли, действительно в ней нуждавшейся. Когда этот, как я теперь понимаю, неосуществимый план доказал свою ненужность, мы с Салли разошлись по разным берегам жизни. Мы переписывались время от времени, но все реже – по мере того, как уменьшались области наших общих интересов. В конце концов на очень значительное время я вообще потеряла ее из виду, хотя время от времени в течение многих лет видела рецензии на ее научные книги и встречала упоминания о ней в самых передовых изданиях Классической Ассоциации и подобных влиятельных организаций. Я считала само собой разумеющимся, что к этому моменту у нас в принципе возникнут трудности с общением. Я заметила, что Салли не вышла замуж; «удивляться нечему», – глупо и недоброжелательно предположила я…

Когда пошел сорок первый год моей жизни, произошли две вещи, играющие важную роль для моего повествования. Во-первых, претерпев череду самых разнообразных неудач – детали, полагаю, излишни, – я вновь поселилась у своих родителей. Во-вторых, доктор Тесслер умер.

Я, вероятно, в любом случае узнала бы о его кончине, ибо мои родители, которые (как и я, и остальные соседи) никогда не видели доктора в глаза и потому питали к нему некий интерес. Так или иначе, впервые я узнала новость, когда увидела похоронные дроги. Я делала покупки по поручению матери и томилась от скуки и возмущения, когда заметила, как старый мистер Орберт снял шляпу, крайне редко покидавшую его лысину, и склонил голову в недолгом молитвенном поклоне. Через «пшеничный» узор, украшавший витрину магазина, я увидела проезжающий мимо старомодный (а потому очень богато украшенный) катафалк, запряженный лошадьми. На нем возлежал гроб, покрытый потертым пурпурным бархатом. Скорбящих, впрочем, вовсе не наблюдалось.

– Не думала, что когда-нибудь снова увижу конную повозку с гробом, мистер Орберт, – заметила старая миссис Ринд, стоявшая впереди меня в очереди.

– Бедняка хоронят, видать, – произнесла ее подруга, дряхлая миссис Эдж.

– Нет, – резко сказал мистер Орберт, нахлобучивая шляпу назад, – доктора Тесслера. Не думаю, что хоть один наследник приедет утрясти его последние дела.

Убеленное сединами старичье собралось в углу и пустилось в перешептывания; я же, только услышав фамилию «Тесслер», направилась к двери и выглянула наружу. Огромный древний катафалк, который тянули кони с черными плюмажами на сбруях, выглядел каким-то слишком уж большим для узкой улочки, упоенной осенним духом. Впрочем, жизнь ведь не состоит из одних лишь идеальных соответствий. Я увидела, что вместо скорбящих за дрогами с визгом и насмешками бежит группа мальчишек, чьи лица полускрыты ранними сумерками. Наверное, в нашем благопристойном городке такое поведение могло вполне сойти за возмутительное.

Впервые за несколько месяцев, если не лет, я задумалась о Салли.

Три дня спустя она без предупреждения появилась у входной двери моих родителей. Дверь ей открыла я.

– Привет, Мел, – сказала она мне.

Знаете, бывают такие люди, по прошествии многих лет обращающиеся к тебе так, как если бы ваша разлука длилась от силы пару часов. Вот с Салли был очень показательный случай. Более того, мне сперва показалось, что она и внешне не особо-то изменилась. Да, может быть, ее блестящие волосы сделались темнее на тон-другой, но остались все такими же коротко остриженными и слегка растрепанными. Ни одной морщинки не проступило на ее бледной коже; пухлые губы складывались в знакомую улыбку – милую, но рассеянную. Ее наряд отличался простотой, делая ее одинаково не похожей ни на кухарку, ни на светскую женщину. Трудно было составить сколько-нибудь полное впечатление о ней по ее наружности.

– Привет, Салли! – Я поцеловала ее и пустилась в соболезнования, но она от этих моих причитаний только отмахнулась:

– Отец по-настоящему умер еще до того, как я родилась. Сама знаешь.

– Ну, я кое-что слышала. – Наверное, мой траур смотрелся бы искреннее, знай я чуть больше.

Салли сбросила пальто, опустилась перед огнем и сказала:

– Я прочла все твои книги. Мне все понравились. Стоило черкнуть тебе письмо.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Жаль, что понравились они, похоже, тебе одной.

– Ты – художница, Мел. Нельзя везде и всюду рассчитывать на успех. – Она протянула к камину свои бледные руки.

Надо же, я – и «художница»? Для самой – новость. Впрочем, даже такое признание моих творческих потуг грело душу.

Вокруг камина кругом выстроились обтянутые скрипучей кожей кресла. Я села рядом с подругой.

– Я часто читала о тебе в «Литературном обозрении», – сказала я, – но и только. И так шли годы. Долгие, долгие годы.

– Я рада, что ты все еще живешь здесь.

– Не «все еще», а «снова».

– Ого?.. – Она улыбнулась своей нежной, рассеянной улыбкой.

– Ну, чужбина задала мне хорошую трепку. В итоге я решила, что лучше вернуться.

– В любом случае, я рада застать тебя здесь. – Только это она и сказала – и никаких уточняющих вопросов.

– А у меня вот поводов для радости мало. Дивлюсь, откуда они у тебя!

– Мел, глупенькая. Я и сама теперь буду здесь жить.

Да, такой ответ мне в голову не пришел.

– Кто сообщил тебе, что отец скончался? – не удержалась я от прямого вопроса.

– Один друг из местных. Пришлось мне срочно бросать дела в Малой Азии – у нас там раскопки – и мчаться сюда. – Она была на удивление светлокожей для человека, жившего под солнцем; но ее кожа была такой, какая в принципе не загорает.

– Будет здорово снова видеть тебя часто, Салли. Но чем ты здесь займешься?

– А чем занимаешься ты?

– Я пишу… ну а в свободное время горюю о том, что жизнь пошла под откос.

– Я тоже пишу. Иногда. По крайней мере, занимаюсь редакторской работой. И я не думаю, что моя жизнь, собственно говоря, когда-либо начиналась.

Я ляпнула то, что ляпнула, из чистой жалости к себе – хоть и не собиралась. А вот тон ее ответа определить я не смогла. «Естественно, – подумала я не без легкого злорадства, – естественно, она выглядит до абсурдности девственно».

Неделю спустя к дому доктора Тесслера прибыл фургон, в котором было много книг, несколько упакованных чемоданов и еще немного всякого скарба, – и Салли переехала. Она не дала никаких дальнейших объяснений своему спонтанному уезду «вдаль от обезумевшей толпы» – наш городок, удаленный на сорок миль от Лондона, был слишком провинциален по стандартам «столичной жизни», но и сельской уверенной самообеспеченности ему явно недоставало. Мне пришло в голову, что средства Салли, возможно, не столь велики, чтобы она пренебрегла дармовым жильем. Я, правда, понятия не имела, находился ли дом теперь в ее собственности и написал ли Тесслер завещание. Салли всегда была небрежной во всем, что касалось житейских моментов, и меня они подчас волновали как бы за нее – и сильнее, чем ее. Но на сей раз она отвергла всякую помощь. Несомненно, выставив дом на продажу, она не выручила бы за него достаточную сумму, чтобы перебраться в края поинтереснее, – и еще меньше выгадала бы, сдав его в аренду.

О содержимом фургона я узнала от мистера Дитча, перевозчика. Только пробыв здесь около десяти дней, Салли прислала мне приглашение в гости. Все это время, после того как она отказалась от моего участия в ее делах, я считала за лучшее оставить ее в покое. Но вот, несмотря на то, что дом, перешедший в ее владение, находился всего в четверти мили от дома моих родителей, Салли… прислала мне по почте пригласительную открытку, с видом Митилены[3] на лицевой стороне. Вот так она пригласила меня на чай.

Итак, я собралась – и пошла на встречу через проспекты и повороты жилого массива середины девятнадцатого века, выстроенного для купцов и ученых (то есть для родителя Салли – в последнем случае, и для моих – в первом). Нужный мне дом стоял, собственно, в самом конце тупика: даже сейчас на здании напротив висела табличка дантиста.

Я часто смотрела на дом во время пребывания в нем доктора Тесслера и до того, как познакомилась с Салли; но только в тот день я вошла туда. Снаружи он выглядел почти так же, как и раньше. Дом был построен из серого кирпича – до того унылый с виду, что можно было лишь гадать, как вообще кто-то мог в нем жить (впрочем, то же самое можно смело заявить о множестве графских домов в Англии). Направо от парадной двери в обрамлении бело-голубых мозаичных вставок выдавался весьма непропорциональный тупоугольный эркер: он напоминал острый нос на сером и морщинистом лице, и из него, насколько я могла оценить по его наружности, имелись проходы в подвал, на первый и на второй этаж. Самый верх «носа» венчало зарешеченное окно – видимо, особым образом защищенная детская комната. Взбежав по дюжине ступенек к двери, я позвонила в дверь.

Салли, конечно же, ждала меня в доме одна.

Я сразу ощутила в ней перемену, едва ступив за порог – первую, по сути, перемену за все время, что я ее знала, поскольку женщина, пришедшая в дом моих родителей две или три недели назад, во многом показалась мне той же девочкой, которая пришла в класс, когда мы обе были детьми. Только теперь разница стала заметна.

Во-первых, она выглядела хуже. Раньше, какой бы недорогой ни была ее одежда, она смотрелась элегантно и достойно – теперь же на ней был мешком висящий желтовато-коричневый джемпер, остро нуждающийся в стирке, и серые брюки свободного кроя, очень грязные и не выглаженные; когда женщина надевает брюки, они должны выглядеть изящно; эти были и впрямь мешковаты. Довершали картину безвкусные сандалии и неухоженный колтун волос.

Во-вторых, само выражение ее лица изменилось.

– Привет, Мел. Не против присесть и подождать, пока закипит чайник? – Она провела меня в комнату на первом этаже – хотя, чтобы создать подвал, пол подняли высоко вверх, – откуда как раз можно было попасть в эркер. – Пальто можешь просто бросить на стул. – Салли поспешила прочь. Мне пришло в голову, что ее кулинарный апломб изрядно усох со времен овеянного загадкой детства.

Комната оказалась ужасной. Я ожидала легкой эксцентричности в обстановке, дискомфорта, чего-то такого, что свойственно закоренелым книжным червям, слегка жутковатой атмосферы. Но комната моим глазам предстала совершенно обычная, в самом неприятнос смысле этого слова. Мебель, вероятно, производилась серийно в начале двадцатых годов – такую невозможно поддерживать в хорошем состоянии никакими затратами времени на полировку. Ковер, казалось, был сплетен из каких-то грязных лохмотьев. Безликие картины в позолоченных рамочках украшали голые стены без обоев; современные безделушки лишь подчеркивали сирость окружения, вместо того, чтобы как-то ее скрадывать. Имелся там и радиоприемник – явно нерабочий. В камине горел трескучий, дымный огонь, не дававший много тепла по меркам времени года. Отвергнув предложение Салли раздеться, я поплотнее запахнула полы пальто.

Читать здесь было нечего, кроме довоенного экземпляра британского еженедельника, который я нашла на полу под продавленным диваном. Как и джемпер Салли, кружевные плотные шторы стоило бы постирать. Вскоре хозяйка принесла нашу трапезу – поднос, на котором умостились шесть одинаковых розовых пирожных из ближайшего магазина и две чашки с жидкостью без запаха, полной плавающих чаинок. Посуда была всему этому под стать.

Я спросила Салли, нашла ли она себе какую-нибудь работу.

– Пока нет, – ответила она немного сурово. – Сначала мне нужно привести этот дом в порядок.

– Полагаю, твой отец оставил хозяйство несколько… запущенным?

Она пристально посмотрела на меня.

– Отец никогда не выходил из своей библиотеки.

Похоже, она понятия не имела, что мне не так уж и много известно о быте покойного доктора Тесслера. Интересно, как же выглядит «библиотека» в таком-то доме. Я сменила тему:

– Не думаешь, что этот дом окажется слишком большим, чтобы жить в нем одной?

Вопрос прозвучал безобидно, хотя и имел нарочито постный тон. Но Салли, вместо того чтобы ответить, просто устремила взгляд в пустоту перед собой и замолчала. Похоже, в ее голове в этот момент крутилась некая крайне неприятная мысль. Тогда я решила немного поддаться импульсу:

– Салли. У меня есть идея. Почему бы тебе не продать этот дом, который слишком для тебя велик, и не переехать жить ко мне? У нас достаточно места, а человека гостеприимнее и щедрее моего отца еще поискать надо.

Она только покачала головой.

– Спасибо, Мел. Нет. – Казалось, она все еще поглощена своими невеселыми думами.

– Помнишь, на днях ты говорила, что останешься жить здесь? Что тебе здесь нравится. Знаешь, наверное, и я это наконец-то поняла. И я бы хотела, чтобы ты была со мной, Салли. Пожалуйста, подумай над моим предложением.

Она поставила свою уродливую маленькую тарелку на уродливый столик. Откусила один маленький кусочек от розового пирожного. Протянула ко мне руку; очень осторожно, едва касаясь. Слегка сглотнула.

– Мел…

Я хотела взять ее за руку, но она отдернула ее. Внезапно она яростно замотала головой. Потом – начала рассказывать о своей работе. Ее перестали заботить еда и питье на столе, и это, в общем-то, было мне понятно – чай и пирожные, принесенные мне без церемоний, в почти узнаваемой прежней манере, смотрелись на удивление неаппетитно. Но ее болтовня звучала живо, интересно, и благодаря ей я и не заметила, как полчаса пролетели за всякой повседневной чепухой. Затем Салли сказала:

– Прости, Мел. Мне пора по делам.

Она поднялась. Я, конечно, тоже. Но потом меня охватили сомнения.

– Салли… прошу, подумай над моим предложением. Я бы очень хотела, чтобы ты его приняла. Пожалуйста.

– Спасибо, Мел. Я подумаю.

– Обещаешь?

– Обещаю. Спасибо, что навестила меня.

– Я бы хотела навещать тебя гораздо чаще.

Она встала у открытой входной двери, в сумерках выглядя необъяснимо измученной и удрученной.

– Приходи ко мне, когда захочешь. Приходи завтра к чаю и оставайся ужинать. – Любые слова, лишь бы вытащить ее из этого ужасного, гнетущего дома.

Но Салли осталась тверда:

– Я подумаю.

По пути домой я никак не могла избавиться от впечатления, что пригласили меня в тот дом сугубо ради исполнения социальных обязательств. Осознание горчило; но я была слишком напугана переменой в подруге, чтобы всерьез расстраиваться. Уже дойдя до ворот родительского дома, я вдруг застыла как вкопанная, сраженная только что дошедшим до разумения наблюдением: за все время нашего разговора ни разу на лице Салли не появилось улыбки.

За последующие пять-шесть дней мы с Салли так и не свиделись снова, и тогда я ей написала – повторно зазывая перебраться ко мне. Несколько дней она вообще не отвечала, а потом прислала новую открытку с изображением какого-то старинного бюста в музее, сообщив, что с удовольствием приедет, когда у нее появится немного больше времени. Я заметила, что она допустила небольшую ошибку в моем адресе, которую впопыхах и не очень-то успешно исправила. Почтальон, на счастье, меня знал. Я вполне могла принять на веру, что в доме Салли есть чем заняться – в подобных жилищах ни уборка, ни ремонт, как правило, не приносят чувства законченности, достижения пусть даже временного идеала. Такой дом, как голодная пасть, горазд поглощать и переваривать все усилия, направленные на его облагораживание. Я помнила Салли как очень, не по годам, развитую… но не могла вообразить, что обновлением отделки заниматься она будет сама. Строго говоря, я вообще не понимала, чем она там занята. И, пожалуй, не очень-то хотела понять.

Некоторое время спустя я встретила Салли в магазине, в который обычно не заходила – и мне, конечно, было любопытно, помнила ли подруга о том, что в этом конкретном месте меня обычно застать нельзя. Так или иначе, она была там, когда я вошла, – в тех же свободных брюках, но в белой блузке. Блузка смотрелась еще хуже, чем прежний джемпер, потому как была грязнее. Синий осенний плащ – кажется, тот же, в котором Салли ходила в школу, – плотно облегал ее ставшую заметно нескладной фигуру. Моя подруга казалась неряшливой, но что еще страшнее – нездоровой. Нервно сгребая продукты в очень древнюю дорожную сумку, она сиротливо маячила у дальней стороны прилавка, где никто больше не стоял – и это несмотря на полный людей торговый зал. Я твердо прошествовала к ней.

– Доброе утро, Салли.

Сперва она прижала к себе уродливую сумку, как будто я собиралась ее отнять; уже в следующую секунду – приняла нарочито расслабленный вид. Потом, не говоря ни слова, она развернулась – и зашагала к выходу.

– Ваша сдача, мисс! – обеспокоенно крикнул ей вслед молодой продавец.

Но она уже ушла. Другие женщины в магазине с любопытством смотрели ей в спину, будто какой-нибудь городской знаменитости. Затем ряды покупателей сомкнулись вдоль той части прилавка, где она стояла.

– Бедняжка, – неожиданно сказал продавец. Женщины злобно посмотрели на него, а потом оживленно загудели в своем узком кругу.

А затем с Салли произошел несчастный случай.

К этому времени уже не могло быть сомнений, что с ней что-то не так. Я всегда была почти единственным ее «контактом» в городе, и ее поведение по отношению ко мне мешало оказать помощь. Дело не в том, что мне не хватало воли или, как мне кажется, смелости; но я не могла решить, как подступиться к этой задаче. Так время и прошло в раздумьях, а потом Салли угодила под машину. Какие бы тучи над ней ни сгустились, они явно затуманили ей здравый взгляд на вещи – ибо, насколько я сумела выяснить, Салли попала под грузовик на Хай-стрит, выйдя из здания почты. Вскоре после этого я узнала, что она стала отказываться от доставки писем к себе домой, настаивая на том, чтобы их оставляли до востребования.

Когда ее доставили в поселковую больницу, за мной послала тамошняя медсестра по фамилии Гарвис. Все знали, что я – подруга Салли.

– Вы знаете, кто ее ближайший родственник? – строго спросила она.

– Сомневаюсь, что они у нее остались, – был мой ответ.

– А друзья?..

– Только я, насколько мне известно. Но кто-то же должен был известить ее о кончине доктора Тесслера. Выходит, я просто не все знаю.

Мисс Гарвис на мгновение задумалась.

– Я беспокоюсь о ее доме. Строго говоря, учитывая обстоятельства, полагаю, мне следует сообщить обо всем в полицию и попросить их следить за ситуацией. Но, сдается мне, она сама предпочла бы, чтобы я первым делом справилась у вас. Вы живете близко… можно будет попросить вас время от времени проверять дом?

Думаю, я согласилась главным образом потому, что подозревала – есть что-то в жизни моей подруги, что лучше скрывать от посторонних глаз. Две гостьи для этого дома будет уже слишком много.

– Вот ее ключи.

– Я буду следить за домом, мисс Гарвис. Как думаете, лечение будет долгим?

– Сложно сказать. Но я не думаю, что Салли умрет.

Одна из проблем заключалась в том, что я чувствовала себя обязанной выполнить это задание без посторонней помощи. Я не знала никого в городе, кто отнесся бы к трудному положению Салли с той чувствительностью и деликатностью – и даже любовью, – которые, как я подозревала, были необходимы. Стоит ли мне обыскивать этот дом? Несомненно, на это я не имела права – но, с другой стороны, я могла пойти на подобное прегрешение ради блага и интересов подруги. Впрочем, что и говорить – на этот шаг меня толкал в том числе и чистый интерес. Но вовлекать других было нельзя. Если кому-нибудь попадется на глаза эта одиозная гостиная, репутация Салли в обществе всяко пострадает.

В заключение мисс Гарвис предположила, что мне, возможно, следует немедленно нанести первый визит. Я вернулась домой пообедать. Затем отправилась в путь.

Первым делом я обнаружила, что Салли держала абсолютно все двери в своем доме запертыми – и что остатки нашего с ней чаепития давностью в несколько недель до сих пор можно найти в гостиной. К счастью, еду убрали – остались только тарелки, чашки и ложки, да еще чайник с присохшими ко дну чаинками. Я прошлась по набору ключей – больших до неприличия, как и все местные замки, – и примерилась к двери в комнату, примыкающую к гостиной и встроенную, насколько я понимала, в заднюю часть дома. Как только один из ключей провернулся в замке и дверь отошла от косяка, мои ноздри защекотал неприятный затхлый запах. Свет в комнате не горел. Возможно, здесь я нашла пресловутую библиотеку доктора Тесслера?

Я пошарила по стене в поисках выключателя, но ничего не найдя, сделала робкий шаг через порог. Никогда, похоже, не приходилось мне видеть комнату, настолько погруженную в темноту. Дух застоя накатил еще сильнее, спровоцировав легкий дискомфорт в горле. Я решила повременить, отложить на потом задуманное исследование, а потому закрыла дверь и пошла наверх. Комнаты первого этажа – их было две, под ними располагалась идентично спланированная пара помещений, – отличались высокими потолками, поэтому лестницы здесь забирали круто ввысь. Вообще, многое в этом доме производило такое впечатление, будто его намеренно спланировали и построили неудобным. В первой комнате, чей замок потребовал от меня еще немного возни с ключами, не оказалось ничего, кроме каких-то гор бумаги, наваленных одна на другую; снова – все ветхое, неухоженное. Пыль и грязь здесь так давно никто не убирал, что стены и бумажные штабели буквально засалились. Одна только мысль о том, чтобы разворошить всю эту неухоженную груду свитков и рукописей, заставила меня содрогнуться.

Вторая комната оказалась спальней – занимаемой, предположительно, Салли. Окна были плотно зашторены, и мне пришлось включить свет. «Скудная меблировка» – именно это клише пришло на ум при взгляде на здешнее убранство; скудная, еще более древняя и побитая временем. Высокие потолки, тяжелые гипсовые карнизы и массивная гипсовая же розетка в центре потрескавшегося потолка подчеркивали убого-анахроничную обстановку. Однако там стоял более современный двуспальный диван – очень низкий и выглядевший так, будто на нем спали, но не перестилали несколько недель кряду. Я взялась за рукоятку ящика шаткого туалетного столика, подергала на себя – тот страшно скрипел и, похоже, заклинил. Оказалось, внутри было сложено затрепанное и заношенное нижнее белье Салли. Я в растерянности оглянулась на темно-зеленые шторы – длинные, из очень тяжелой ткани.

Расследование складывалось удручающе, но я решила поупорствовать.

Второй этаж выглядел так, будто изначально это была одна комната, куда можно было попасть с небольшой лестничной клетки. Здесь все переоборудовали – без надлежащего умения и уж точно без квалификации; видимо, намеревались воздвигнуть тут перегородку, чтобы установить ванную и туалет, а также сколько-нибудь удобный проход между ними. Мог ли дом изначально быть спроектированным без этих необходимых удобств? В случае чудаковатого доктора Тесслера все казалось возможным. Мне сразу вспомнился лимерик:

Архитектор менял интерьер

В старом доме, где жил бультерьер.

Бультерьер подмигнул,

Архитектор икнул

И решил не менять интерьер.

Но было здесь что-то, что мне показалось не только убогим, но и смутно пугающим. Дверь, ведущая с небольшой лестничной клетки в единственную комнату, выглядела так, будто ее взломали силой, причем изнутри. Что характерно, открывалась-то она изначально именно наружу. Этот ущерб, судя по всему, нанесли не столь недавно – хотя, не спорю, не так-то просто на глаз датировать подобные вещи, – но разбитая дверь до сих пор понуро висела на одной только массивной нижней петле, и из-за нее в комнату вообще с трудом получалось пройти. Действуя очень осторожно, я продвинула ее немного вперед – и вся эта покореженная конструкция пронзительно завизжала. Тогда, боязливо прошмыгнув в косой проем, я настороженно заозиралась.

Первоначальный вид комнаты был полностью изменен, когда установили решетчатый каркас, отделявший ванную, покрытый вздутым темно-коричневым лаком. За ним я, сама того не ожидая, наткнулась на гору порченных временем игрушек. Детская комната, надо полагать. Сквозь щель между распашной дверью и ее рамой я изучила решетки на окнах – ужасно прочные с виду; затем снова посмотрела на игрушки – и только теперь поняла, что это чучела реальных животных. Они были заплесневелыми и изъеденными молью, но все равно было видно, что некоторым досталось не только от времени и условий, но и от чьей-то жестокой руки. В нескольких дюймах от туловища барсука лежала его разлагающаяся лапа; еще чуть поодаль – отрубленная чем-то вроде садового секатора голова птицы с причудливым узором оперения. Вид зловещий – как, впрочем, и любой другой вид в этом доме.

Что Салли делала целыми днями? Как я и подозревала, точно не убиралась здесь. Все, что мне оставалось изучить, – кухонные помещения и библиотеку покойного доктора.

В подвале нашлись странные остатки еды и свидетельства того, что недавно здесь что-то готовили, хотя и без успеха. Я была почти удивлена, обнаружив, что Салли питается не одной лишь солнечной энергией. Но в целом подвал не вызывал ничего, кроме знакомого чувство изумления перед масштабами и сложностью приготовления пищи в домах наших прадедов среднего класса.

Я огляделась в поисках свечи. Заглянула в ящики, шкафы, пошарила по тумбочкам. Нигде – и ничего. В любом случае, подумала я, недоверчиво косясь на тени, углубленные подступающими сумерками, одной свечи мне бы не хватило, чтобы осветить библиотеку от угла до угла. В следующий раз захвачу мощный отцовский фонарик.

Кажется, пришла пора уходить. Хорошо, что я не сняла пальто. В доме ничего такого, что указывало бы на разгадку тайны Салли, не нашлось. Может, она принимала наркотики? Нет, как-то уж слишком надуманно. Я выключила свет на кухне, поднялась на первый этаж, а затем, закрыв входную дверь, спустилась обратно в сад. Я посмотрела на сломанные входные ворота с новым подозрением. Спустя некоторое время я вспомнила, что не заперла ни одну из внутренних дверей в доме.

На следующее утро я посетила больницу.

– В некоем смысле, – сказала мисс Гарвис, – вашей подруге гораздо лучше, что весьма удивительно.

– Могу я ее увидеть?

– Боюсь, что нет. К сожалению, у нее была очень беспокойная ночь. – Мисс Гарвис сидела за столом с большой рыжей кошкой на коленях. Пока она говорила, та смотрела ей в лицо с выражением тихого интереса на мордочке.

– Ее мучают боли?

– Не совсем. – Мисс Гарвис почесала кошку за ухом, помолчала, а потом добавила: – Она всю ночь напролет плакала. И разговаривала сама с собой. Скорее в истерике, чем в бреду. В конце концов нам пришлось перевести ее в отдельную палату.

– И что она говорила?

– Было бы низко по отношению к нашим пациентам пересказывать то, что они говорят, будучи очевидно не в себе.

– Я вас понимаю. И все же…

– Могу только признать, что совершенно не понимаю, что с ней сейчас происходит. Что творится у нее в голове. Да, это шок… но какая эмоция провоцирует его, я пока сказать не могу. – Кошка спрыгнула с колен мисс Гарвис на пол, прошла мимо меня, потерлась о мои ноги. Хозяйка проследила за ней взглядом. – Вы же были у нее дома?

– Да, заскочила на несколько минут.

– Там все в порядке? – Она явно хотела задать гораздо более детальный вопрос, но ее что-то остановило.

– Да, насколько могу судить, – решила и я обойтись кратким ответом.

– Тогда, пожалуйста, принесите оттуда кое-какие вещи… ну, когда навестите Салли в следующий раз. Думаю, я могу поручить вам такое дело.

– Хорошо, попробую. – Вспомнив о доме, я задумалась, что́ оттуда так срочно могло понадобиться. – Загляну к вам завтра. – Кошка, мурча, проводила меня до двери. – Надеюсь, я смогу увидеть Салли.

Мисс Гарвис только кивнула.

И все-таки я не могла проигнорировать ту заднюю комнату, где не горел свет. Да, я ее боялась, но любопытство было сильнее страха – даже страха перед неизведанным, который сам по себе сильнее оторопи перед чьей-то скверной тайной. Ох, если бы я только смогла заручиться чьей-то помощью! Увы, но только сейчас я остро осознала – как только Салли выбыла из моей жизни, я осталась практически в одиночестве.

Снова войдя в гостиную, я сняла намокшие под дождем плащ и берет и, проявив некое благоразумие, оставила их не слишком далеко от входной двери; немного постояла у зеркала, расчесывая спутавшиеся волосы. Смеркалось; порывистый ветер направлял струи дождя прямо в большое эркерное окно, укрепляя власть темноты в доме и превращая мир снаружи в отгороженную волнистой мембраной недостижимую даль. Оконная рама, как я заметила, сильно протекает – на полу уже собрались лужи.

Подняв воротник свитера, я достала фонарик и направилась прямо к интересующей меня комнате. Почти сразу луч электрического света помог мне найти выключатель. Он располагался на обычной высоте, но примерно в трех футах от дверного проема – будто бы специально, чтобы тот, кто входил сюда, не мог дотянуться до него в первые же секунды.

Я много раздумывала о том, что ждет меня здесь, но открытие все равно удивило меня. «Родные» стены комнаты кто-то обложил каменной кладкой в три ряда – заползающей даже на потолок, образуя подобие арочного свода. Кладка была уложена неумело, выглядела так, будто свод вот-вот рухнет. Внутренняя часть двери была укреплена одним листом железа. Окна вообще не осталось; примитивная система электрического освещения имелась, но ни отопления, ни вентиляции, похоже, не было предусмотрено. Вероятно, предназначалась эта комната для пережидания воздушных налетов – она явно успела «пожить» в подобном виде какое-то время. Тем страннее было обнаружить в этом каменном мешке следы чьего-то бытования.

В этом жутком помещении стояло с десяток книжных полок из неотделанного дерева, заставленных заплесневелыми фолиантами, несколько потертых кресел, большой рабочий стол, заваленный бумагами, и койка, которая, как и кровать наверху, имела следы недавнего использования. Самыми странными вещами были маленькая пепельница рядом с кроватью, заваленная окурками, и пустая чашка из-под кофе. Я подняла подушку; белье Салли лежало под ней – не сложенное, а просто засунутое кое-как. Трудно было устоять перед неприятной мыслью, что сперва она спала в комнате наверху, а потом по каким-то причинам спустилась в эту комнату-пещеру, из которой, как она сама говорила, ее отец никогда не выходил.

Видит Бог, я руководствовалась больше воображением, чем доводами рассудка, когда предполагала, что доктор Тесслер в какой-то момент жизни обезумел, и это помещение ему заменило палату с мягкой обивкой стен. Казалось невероятным, что все детство Салли ее отец провел в своего рода заточении. Кроме того, комната ужасным образом напоминала склеп. Возможно, доктор возомнил себя кем-то из тех провидцев, которые посвящали себя размышлениям о Конце и окружали себя символами смертности, как Донн с его саваном? Трудно было представить Салли в этой же роли. Думаю, какое-то время я сопротивлялась осознанию мало-мальски правдоподобных сценариев, придавая серьезный вес всяким иным догадкам, лезущим мне в голову. Хорошо, если все-таки каземат, а не склеп и не место заточения, – значит, в этом доме есть от чего защищаться? Допустим. Вполне убедительно. Запертые двери, запустение верхнего этажа, странное поведение Салли – все это укладывается в картину. Я погасила тусклую лампочку, висящую на витом шнуре.

Запирая дверь библиотеки, я задавалась вопросами о неизвестных бедствиях, которые мог повлечь вчера мой несвоевременный уход отсюда. Я сделала несколько шагов обратно по коридору из библиотеки в гостиную, вся в своих мыслях, но при этом – настороже. Но мысли на поверку оказались неглубоки, а моя бдительность – недостаточна; ибо, когда я вернулась в гостиную при почти полностью исчезнувшем дневном свете, я увидела его и вся обмерла, не готовая к зрелищу.

Он явил себя на считанные секунды, как мимолетная вспышка. Он, похоже, с умыслом встал прямо у большого эркера, дающего какое-никакое освещение с улицы – точно хотел, чтобы я его видела. Он стоял вполоборота, так, чтобы лицо – кипенно-белое и усушенное, как у мумии, с проступающим сквозь кожу черепом, – все же различалось хотя бы отчасти; угадывалась и высокая линия тонких, как паутина, волос. Думаю, он был одет в черное – во что-то вроде фрака или сюртука. Единственное, что я разглядеть не смогла, – это, конечно, глаза. Излишне говорить, что он исчез почти сразу, как только я обратила на этот чуждый, слегка ссутуленный силуэт внимание; сразу – но все же почти, не в мгновение ока, оставив мне целую секунду, чтобы моргнуть. Первой моей мыслью было то, что мне явился сам доктор Тесслер – живой или мертвый, – но уже вскоре я сочла, что такого всяко не может быть.

В тот вечер я попыталась рассказать обо всем отцу. Я всегда считала его добрейшим из людей, но могучие волны взрослой жизни уж слишком разнесли нас по сторонам. Что ж, от него я хотя бы смогу получить неожиданный, нетривиальный ответ. Когда я закончила свой рассказ – хотя я не выложила ему прямо-таки все, – он, до этого крайне внимательно слушавший и задававший проницательные вопросы касательно тех или иных лакун моей истории, сказал:

– Если тебе интересно мое мнение, я им поделюсь.

– Конечно, давай!

– Как по мне, тут все просто. Вся эта кутерьма с Салли – совершенно не твоя забота. – Эти слова прозвучали резковато, и он улыбнулся – хотя взгляд его остался очень серьезным.

– Но я… я неравнодушна к Салли. Кроме того, мисс Гарвис попросила меня…

– Мисс Гарвис попросила тебя заглянуть и посмотреть, не пришла ли почта – и все ли в порядке в целом. Изучать дом сверху донизу при этом необязательно, правда же?

Тут он, конечно, был прав – но не железно прав.

– Салли не позволяет почтальону доставлять почту, – возразила я. – Она забирала свои письма из почтового отделения сама – до того, как ее сбили. Понятия не имею почему.

– И не пытайся понять, – сказал отец.

– Но кого я видела? Черт с ним, с правом ходить по чужому дому, – тот человек…

– Мел, – сказал мой отец, – кто из нас писатель? Разве к этому времени ты не заметила, что жизнь каждого человека полна вещей, которые другим понять попросту не дано? Если что-то тебе до конца и понятно – это ситуация из ряда вон. Знавал я одного типа – свел знакомство, когда только приехал в Лондон… – Тут он умолк ненадолго и развивать мысль не стал. – К счастью, жизнь и не требует от нас всеохватного понимания. И уж точно она не требует от нас слишком пристального интереса к делам других.

Совершенно сбитая с толку, я ничего не сказала. Отец похлопал меня по плечу.

– Знаешь, иногда, при плохом свете, людям всякое чудится… особенно тонко чувствующим девочкам вроде тебя, Мел. – Прошло уж столько лет с моего детства, а он все еще зачем-то называл меня «девочкой».

Когда я поднималась наверх, чтобы лечь спать, мне пришло в голову, что снова кое-что забыла; а именно – забрать «кое-какие вещи» Салли.

Естественно, мисс Гарвис первым делом спросила меня именно о них.

– Мне очень жаль. Я забыла. Наверное, из-за дождя, – рассыпалась я в извинениях, как ученица перед учительницей.

Мисс Гарвис слегка цокнула языком. Но ее мысли были заняты другим. Она прошла к двери, выходящей из ее кабинета на сестринский пост.

– Серена!

– Да, мисс Гарвис? – донесся голос младшей медсестры.

– Проследи, чтобы меня не беспокоили какое-то время, хорошо? Я скажу тебе, когда закончу свои дела.

– Да, мисс Гарвис. – Дверь робко затворилась изнутри.

– Я хочу сказать вам кое-что по секрету, – сказала она, повернувшись ко мне.

Я улыбнулась. Заранее оказанное доверие редко бывает оправданным.

– Вам известны наши распорядки. Мы взяли ряд анализов у Салли. Один результат у нас вызвал весьма конкретные подозрения. – Мисс Гарвис чиркнула спичкой о запальник у себя на столе и, кажется, на мгновение забыла, что это все – ради сигареты, зажатой у нее в пальцах свободной руки. – Вы знали, что ваша подруга беременна?

– Нет, – ответила я. – Но это, в принципе, могло бы кое-что объяснить.

– Конечно, я вам о таком говорить не должна. Частная жизнь наших пациентов – дело неприкосновенное. Но состояние Салли до того аномально… говорите, вы не знаете, есть ли у нее живые родственники?

– Их нет. Я к вашим услугам.

– Вы не могли бы поселить ее у себя? Не прямо сейчас, конечно, а как мы выпишем ее – хотя бы на первое время. Салли явно нужна компания.

– Она не согласится жить со мной. Я ей уже предлагала.

Мисс Гарвис удивленно выпустила дым:

– Зачем?

– Боюсь, это мое дело.

– Вы не знаете, кто отец?

Я промолчала.

– Не то чтобы Салли была молодой девушкой. Честно говоря, есть в ее состоянии такие особенности, которые мне решительно не нравятся.

Настала моя очередь задавать вопросы.

– Разве авария не сказалась на здоровье плода?

– Как ни странно, нет. Не иначе как чудом… или по безмерно счастливому стечению обстоятельств, – добавила мисс Гарвис, явно рассчитывая щегольнуть широтой взглядов на вещи. Похоже, дальше с ней не продвинуться.

Заверив мисс Гарвис, что, когда придет время, я приглашу Салли к себе еще раз, я снова поинтересовалась, могу ли повидать ее.

– Мне жаль, но о том, чтобы Салли с кем-то встречалась, не может быть и речи, – было мне ответом.

Ну, хорошо уже то, что мисс Гарвис больше не просила меня разыскать «кое-какие вещи», – хоть я и чувствовала себя виноватой из-за своей забывчивости. Но у меня не было теперь никакого желания возвращаться в тот дом. Я не могла объяснить мисс Гарвис мои истинные причины, но преданность Салли продолжала тяготить меня – срочно стоило что-то по этому поводу предпринять. Более того, нельзя допустить, чтобы кто-то отправился в тот дом вместо меня. Похоже, оставалось только порыться по собственным закромам – и выдать свой скарб за вещи Салли. Не думаю, что в ее нынешнем состоянии она не примет подмену.

Но на следующее утро я задалась уже другим вопросом – реально ли положить конец злу в доме Салли? Может, мне стоит принять там какие-то меры? Состояние моей подруги едва ли обнадеживало – меня пока волновала не столько ее беременность, сколько именно что здоровье души, – и сомневаться в том, что нужно предпринимать скорейшие действия того или иного рода, не приходилось. Но что я могу? Пригласить священника? Спалить этот дом? Вряд ли первое поможет против чего-то столь зримого, как тот человек у окна; вряд ли второе уничтожит ту комнату-каземат, укрепленную кладкой. Может, мне и впрямь надо отступиться, сдаться?.. Я обдумывала идею долго, серьезно. До сих пор казалось, что моим самым сильным мотивом в этом деле оставалась всеохватная жалость к Салли.

И я не отступилась.

Снова в больницу я решила не ходить, не зная, что там делать и о чем говорить с мисс Гарвис. Вместо этого я снова направилась в дом. Несмотря на мой ужас перед этим местом, я решила, что смогу найти новую подсказку, а там уже и разработаю план действий. Стоило повнимательнее изучить старые бумаги, заглянуть в библиотечные книги. Идея спалить дом все еще не шла у меня из головы – если о чем и стоило печься, то лишь о риске для соседей. Мой волюнтаристский настрой, слава богу, не до конца отметал здравый смысл.

Но за распашными воротами я вдруг совершенно пала духом – чего со мной никогда ранее не случалось ни в ходе этих событий, ни в какую-либо более раннюю пору. Мне стало очень плохо, и я даже испугалась, что потеряю сознание. Напряженное до предела, мое тело будто утратило реальность, его границы размылись.

Затем я поймала на себе взгляд мальчишки-посыльного из магазина мистера Орберта. Он смотрел на меня от крыльца зубоврачебной клиники, стоящей через дорогу. Я, сдается мне, представляла собой странное зрелище – во взгляде парнишки читалось недоумение пополам с любопытством, и он даже слегка разинул рот. Мне этот посыльный был знаком, и уж на его-то глазах по целой уйме причин мне стоило вести себя как следует – за худыми плечами мальчишки маячило все совокупное общественное мнение нашей округи. Сделав глубокий вдох, а за ним – еще один, я вытащила из сумочки увесистую связку ключей и как можно спокойнее поднялась по лестнице.

Оказавшись внутри дома, я пошла прямиком в подвал с надеждой выпить стакан воды. Теперь, когда курьер мистера Орберта больше не таращился на меня, я почувствовала себя даже хуже, чем на улице. Без оглядки рухнув на ближайший из двух колченогих кухонных стульев, взмокшая, в пропотевшей и казавшейся невыносимо тяжелой одежде, я не нашла в себе сил поискать стакан или даже добраться до крана.

Услышав тяжелую поступь на лестнице, ведущей в кухню, я все-таки потеряла сознание.

Я пришла в себя от звуков животного – от сопящего и хрюкающего вопля, идущего откуда-то сверху. Должно быть, я какое-то время прислушивалась и даже пыталась, хотя и тщетно, идентифицировать животное, прежде чем немного пришла в себя и заметила Салли – прислонившуюся к комоду и смотрящую на меня.

– Салли? Это ты?..

– А кто же еще, скажи на милость? Это ведь мой дом.

На ней больше не было засаленных брюк, она была одета весьма своеобразно – но здесь, полагаю, не стоит вдаваться в детали, дабы не порочить ничью честь; и еще в одном отношении перемена в ней стала слишком очевидна – глаза Салли обрели отталкивающую безжизненность. Ее лицо, невероятно миленькое и округлое прежде, побледнело и исхудало – за кожей теперь тоже угадывался череп. Голос стал напоминать сухое карканье – как если бы она перенесла какую-то неприятную операцию на гортани.

– Отдашь мне ключи?

Мне было трудно понять, что она говорит, и мое осоловелое состояние не облегчало ситуацию. Я встала крайне неуклюже, а Салли уставилась на меня своими изменившимися глазами. Я лежала на каменном полу. Острая боль пронзила затылок и шею.

– Рада, что ты чувствуешь себя лучше, Салли. Вот уж не ждала тебя встретить здесь.

Эти мои слова прозвучали невероятно глупо.

Она ничего на это не сказала, просто протянула руку – серую, костлявую, увитую ярко проглядывающими вспухшими венами. Я протянула ей увесистую связку ключей, на миг задумавшись, как она проникла в дом без нее. Животное над нами продолжало беспрерывно скулить; к его голосу присовокупился шум, похожий на ворчание борова. Я невольно и с некоторой опаской подняла взгляд к потолку.

Салли забрала ключи – плавным, мягким жестом, без резкости. Затем, будто подражая мне, она уставилась немигающими глазами вверх – и вдруг пронзительно, резко и визгливо, рассмеялась, застав меня врасплох.

– Ты любишь детей, Мел? – спросила она. – Хочешь посмотреть на моего ребеночка?

Меня этот вопрос пробрал до костей, и я точно не помню, как отреагировала. Салли теперь, казалось, была полна ужасной гордости.

– Поверь мне, Мел, – сказала она, – есть способы прийти в этот мир, которые ты даже не можешь себе представить.

Меня снова начало трясти, но Салли схватила меня своей серой рукой и потащила по лестнице в подвал.

– Хочешь, будешь крестной мамочкой? Познакомься со своим крестником, Мел.

Звуки доносились из библиотеки. Я вцепилась в перила. Несмотря на весь тот туман, что заволок мне ум, я все же поняла, что странные «хруп-хруп», вклинившиеся в звериную какофонию, издают книги доктора Тесслера, которые кто-то рвет. Но именно гортанные и хриплые завывания невидимого существа заставили мое сердце покрыться инеем.

Или сталью… ведь когда Салли потянулась, чтобы оттащить меня от перил и уволочь за собой в биб-лиотеку, я внезапно поняла, что у нее совсем нет сил. Что бы ни случилось с ней, этот опыт явно ее изрядно вымотал.

Я высвободилась из ее хватки, отпустила перила и поспешно зашагала к выходу. Тогда Салли принялась царапать мне лицо и шею; я энергично отпихивала ее и даже отвесила раз-другой суровую пощечину. Тогда Салли понесла своим неестественным ломким голосом громкую околесицу, будто выкликая существо в коридор. Она полосовала и терзала меня своими отросшими за время пребывания в больнице ногтями, попутно лопоча приторные, отдающие умопомешательством нежности в адрес звереныша в библиотеке.

Наконец я обнаружила, что мои руки сомкнулись на ее шее – ничем не прикрытой, несмотря на холодную погоду. Я больше не могла терпеть этот надломленный голос. Она принялась бить меня ногами; у ее туфель, казалось, были металлические носы – ну или сами ее ноги, пришла мне в голову абсурдная мысль, сделались стальными. Навалившись на нее всем телом и опрокинув на пол коридора, я сумела-таки сбежать из дома.

На улице меня встретила темень – но почему-то не такая густая, как внутри.

Оказалось, силы не оставили меня совсем – я даже смогла бежать.

Я уехала на две недели – хотя, в общем-то, это было последнее, чего мне хотелось. По истечении этого срока, когда приближалось Рождество, я вернулась в дом своих родителей. Как бы я ни боялась Салли, менять устоявшийся жизненный уклад из-за нее я не собиралась.

Зимой время от времени я оглядывалась на дом Салли, проходя мимо того тупика, где он стоял. Я ни разу не замечала, чтобы хоть одно окно горело, да и в целом логово доктора Тесслера имело все тот же запустелый вид. От мисс Гарвис я узнала, что Салли в какой-то момент просто исчезла из больницы.

– Исчезла? – переспросила я недоверчиво.

– Да, и задолго до назначенной выписки.

– И как это произошло?

– Медсестра на ночном обходе заметила, что ее кровать пуста.

Мисс Гарвис посмотрела на меня так, будто я что-то обо всем этом знала. Будь здесь неподалеку Серена, ее наверняка попросили бы проследить, чтобы нас не беспокоили.

Салли вернулась не так давно, чтобы ее пропажу заметили в городе. Вскоре о ней и вовсе перестали упоминать. Но затем, в день между Пасхой и Троицей, она сама объявилась у меня на пороге.

– Привет, Мел. – И снова разговор начала она – все та же, какой была всегда до своего странного прибытия прошлой осенью, беззаботная и рассеяно улыбающаяся. Теперь на ней красовалось простое белое платье.

– Салли! – только и воскликнула я.

Наши взгляды встретились. Она понимала, что ей придется сразу перейти к делу.

– Я продала свой дом.

– Говорила же я тебе, он слишком для тебя велик, – кое-как нашлась я с ответом. – Ну, ты заходи…

И она вошла.

– Вместо него купила коттедж на Кикладских островах.

– Чтобы работать там?

Она кивнула.

– Разумеется, это было недешевое жилье. Но отец оставил мне куда больше, чем я от него ожидала.

Я пробурчала в ответ нечто невразумительное.

Устроившись на большом диване, Салли поднесла руку к лицу и посмотрела на меня через пальцы.

– Мел, я бы хотела, чтобы ты переехала и осталась жить со мной. Правда, чего тебе здесь торчать? Ты – птица вольная, так будь же моей гостьей.

Психологи, вспомнила я, обнаружили, что относительная неполноценность женщин в том, что считается «сугубо интеллектуальной сферой», обусловлена тем, что еще в детстве их любознательность всячески подавляли.

– Спасибо, Салли. Но я вполне счастлива здесь, знаешь ли.

– Будь честна, Мел. Это ведь не так.

– Нет. Не счастлива.

– Ну что ж?..

Скорее всего, однажды я приму это предложение.

Мертвые идут!

Джеральду никогда не давили на слух церковные колокола, но тот памятный вечер в Холихэвене заставил его пересмотреть свое мнение. Хотя он пробыл в этом городе всего ничего, звон уже начал действовать ему на нервы.

Он слишком хорошо осознавал опасности, связанные с женитьбой на девушке на двадцать четыре года моложе его самого, чтобы усугублять их обычным медовым месяцем. Странная сила любви Фрины унесла их обоих от прежнего «я»: прежний бессистемный и непринужденный подход к жизни у Джеральда сменился почти архитекторской сметкой в вопросах построения семейного счастья. Фрина, прежде казавшаяся холодной, разборчивой девушкой, теперь была согласна на все, лишь бы он был рядом.

– Если поженимся в июне, медовый месяц придется отложить до самого октября, – сказал ей Джеральд и пояснил с серьезной улыбкой: – Если бы мы встречались дольше, я бы успел расквитаться с делами. Увы, пока что они приковывают меня к месту. – Он ничуть не приукрасил свое положение на работе – потому что оно было менее влиятельным, чем он внушал Фрине. Да и в их случае было бы невозможно встречаться дольше, ибо то, что называется «период ухаживаний», началось для них в день знакомства – то есть менее чем за шесть недель до дня их свадьбы.

– «Деревня, – процитировал Джеральд, когда они с Фриной садились в пригородный поезд на захолустной станции-развязке, – это, если верить молве, такое место, откуда можно дойти до самой лондонской Ливерпуль-стрит – но только к старости…» – Уж теперь-то он имел право шутить о возрасте – хотя, пожалуй, пользовался этой привилегией слишком уж часто в последние дни.

– Чьи это слова? – полюбопытствовала Фрина.

– Бертрана Рассела.

Ее глаза, огромные на крошечном личике, уставились на него.

– Правда, – с улыбкой подтвердил он.

– А я и не говорю, что неправда.

Она продолжала смотреть на него. В старинном купе горела романтичная газовая лампа, и в тусклом свете он не разглядел, улыбается она в ответ или нет. Он решил сомнение в свою пользу – и запечатлел на ее губах поцелуй.

Машинист дал свисток, и поезд с грохотом влетел в темноту. Ветка до того резко отклонилась от основной, что Фрина чуть не свалилась со своего сиденья.

– Почему мы идем так медленно, если местность такая плоская?

– Потому что инженер проложил линию вверх и вниз по холмам и долинам. Их здесь не стали ровнять или прорезать, не сделали насыпь – мы следуем природному ландшафту. – Сообщив об этом Фрине, он испытал какое-то странное удовольствие.

– Тебе-то откуда знать? Джеральд! Ты говорил, что раньше не был в Холихэвене.

– По такому принципу построено большинство железных дорог на востоке Англии.

– Значит, даже если поезд идет по равнине, мы все равно едем медленно?

– В этих краях время имеет существенно меньшее значение.

– Стоило сказать, что я ненавижу посещать те места, где всем наплевать на время – и где ты уже бывал. Мне нужно особое место, которое всегда будет ассоциироваться у тебя со мной.

Джеральд не стал бы клясться, что эти слова точно выражают его мысли – но сами по себе, они облегчили его сердце.

Вокзал Холихэвена вряд ли мог быть построен во времена великолепия города, ибо та пора осталась в средних веках; но он по-прежнему выглядел куда более впечатляюще, чем то, что строят сейчас. Протяженные платформы вполне могли предоставить маневр и лондонским экспрессам, давно уж сюда не въезжавшим; в зале ожидания уместно было провести время даже иностранным августейшим особам, пожелай они посетить город. Масляные лампы на насестах, смахивающих на попугаячьи, освещали персонал в уни форме числом в два человека. Эти мужчины, как и все уроженцы Холихэвена, выглядели как моряки, что привыкли к лихим штормам.

Станционный смотритель и носильщик, как их опознал Джеральд, наблюдали, как гости приближаются к платформе – он с тяжелым чемоданом в руке, она с сумочкой, ничуть не стесняющей ее легкую, грациозную поступь. Джеральд видел, как эти двое обменялись меж собой какими-то ремарками, но никто не выступил вперед с предложением помощи; чтобы предъявить билеты, ему пришлось опустить поклажу на землю. Прочие пассажиры уже давно покинули платформу.

– Где у вас тут гостиница «Белл»? – спросил Джеральд. Ее он нашел в справочнике – что не составило труда, ибо других постоялых мест в Холихэвене попросту не имелось. Но пока Джеральд говорил – и прежде, чем контролер успел ответить, – из темноты донесся до них утробный колокольный звон. Фрина невольно схватила мужа за рукав.

Не обращая внимания на пару, станционный смотритель, если это был и вправду он, сказал своему коллеге:

– Что-то они сегодня рано.

– Есть на то причины, – ответил носильщик. Тогда смотритель кивнул и с беспечным видом убрал билеты в нагрудный карман.

– И все-таки, – настоял Джеральд, – не подскажете, как добраться до «Белл»?

– А у вас забронирован номер? – спросил смотритель с прищуром.

– Конечно.

– На сегодняшний вечер?

– Естественно, – слегка раздраженно ответил Джеральд, недоумевая, к чему вся эта неуместная подозрительность.

Смотритель снова обратился к носильщику:

– Они хотят жить у Паско, смотри-ка.

– Ну да, – вклинился Джеральд, – все верно. Фамилия владельцев «Белл» – Паско.

– Никто не останавливается у Паско, – снизошел до подобия объяснения смотритель. – Но чтобы к ним попасть, вам нужно дойти до Рейк-стрит. – Он изобразил маршрут некой трудноуловимой чередой жестов – с тем же успехом мог бы ничего и не пояснять: – Отсюда – прямо. Потом – вниз по Стейшн-роуд. Потом – сюда, на Рейк-стрит. Вы не проглядите это здание, это я вам гарантирую.

– Спасибо.

Как только они вышли в город, большой колокол снова настойчиво зазвенел вдали.

– Какие тут улочки узкие, – заметила Фрина.

– Тут ничего особо не меняли со Средних веков. До того, как река заилилась, город был одним из важнейших морских портов Великобритании.

– И куда же все подевались?

Хотя пробило всего шесть часов, улочки определенно казались пустынными.

– И где этот чертов отель? – добавил Джеральд в сердцах.

– Бедняга. – Фрина покачала головой, глядя на его тяжелую ношу. – Давай помогу. – Она попробовала ухватиться за ручку одного из чемоданов, но, будучи значительно ниже мужа, явно мало чем могла помочь. Четверть мили ходу спустя она участливо спросила:

– Как думаешь, может, мы уже на нужной улице?

– Едва ли. Тут ведь даже спросить не у кого!

– Может, у них тут что-то вроде фиесты.

– Фиеста в Англии? Звучит как вздор. – Джеральд улыбнулся Фрине, но улыбка тут же сползла с его лица, когда буквально у них над головами раскатисто ударил колокол. Снова.

– Да на кой им этот звон сдался? – пробормотал он. – Хоронят, что ли, кого?

– Поздновато для похорон. – Фрина посмотрела сперва на свои изящные наручные часики, затем – на мужа, немного встревоженная. – В любом случае, на улице не холодно… приятная погодка для восточного побережья.

– Да, надеюсь только, колокола не будут звонить всю ночь.

Вдруг Фрина потянула Джеральда за чемодан:

– Смотри-ка! Мы ее прошли.

Его ноющая рука нехотя оторвалась от тела, и Джеральд, остановившись, оглянулся.

– Как же так получилось? – сконфуженно произнес он.

– Ну… как-то. – Фрина была права: гостиница «Белл» была прямо перед ними, уже в первом проулке. Он мог видеть большой декоративный колокол, свисающий с кронштейна, прикрепленного к зданию примерно в сотне ярдов позади них.

Они вернулись по тому же пути и вошли в вестибюль. К ним тут же подскочила женщина, одетая в темно-синее пальто и юбку, с хорошей фигурой, но слишком уж дико и вызывающе выкрашенными в рыжий волосами. С ее лица прямо-таки сыпалась косметика.

– Мистер и миссис Банстейд? Я Хильда Паско. Дону, мужу моему, нездоровится…

Джеральда одолевали сомнения. Все шло не так, как он запланировал. Нельзя было доверять рекомендациям путеводителя! Проблема отчасти заключалась и в том, что Фрина настояла – если и ехать куда-нибудь, то только туда, где его нога не ступала.

– Мне жаль это слышать, – сказал он.

– Знаете же, какими становятся мужчины, когда хворают? – Миссис Паско взглянула на Фрину, явно рассчитывая на понимание.

– Просто несносными, – откликнулась Фрина. – Тяжелыми на подъем.

– «Но, право, ты – сущий ангел в скорбный день»[4], – процитировала миссис Паско и склонила голову.

– Я? О да. – Фрина просияла. – Так в чем проблема вашего мужа?

– С Доном всегда одна и та же проблема, – пробормотала миссис Паско, затем словно осознала, что выдала это вслух. – Он мучается желудком. С детства у Дона проблема с язвой – слишком уж он чувствительный.

– А нам можно взглянуть на наши комнаты? – вклинился в разговор Джеральд.

– Прошу прощения, – сказала миссис Паско. – Не могли бы вы зарегистрироваться? – Она извлекла из-под стойки потрепанный журнал, обтянутый искусственной кожей. – Нам достаточно имени и адреса. – Она сказала это так, будто Джеральд собирался вписать туда ни много ни мало свою краткую биографию.

Это был первый раз, когда они с Фриной регистрировались в отеле; но его доверия к этому месту не увеличило долгое время, прошедшее с момента регистрации выше.

– В октябре у нас всегда тихо, – заметила миссис Паско, глядя на него. Ее глаза слегка налились кровью. – Полны разве что питейные заведения. И то – не всегда.

– А мы, собственно, и хотели погостить в тишине, – успокоила хозяйку Фрина.

– Тогда вы вовремя, – сказала миссис Паско.

– Мы что, одни во всей гостинице? – спросил Джеральд, тронутый, впрочем, явным желанием хозяйки угодить им.

– Да, если не считать коменданта Шоткрофта. Надеюсь, он вас не смутит. Проживает у меня на постоянной основе.

– Уверена, коменданта мы как-нибудь стерпим, – сказала Фрина.

– Люди говорят, что без мистера Шоткрофта дом был бы другим.

– Ясное дело…

– А почему здесь все время что-нибудь звенит? – уклончиво спросил Джеральд, когда очередной удар колокола прозвучал где-то под самым боком.

Миссис Паско отвела взгляд. Ему показалось, что она выглядит подозрительно под своим стойким макияжем.

– Пономари практикуются, – последовал ответ.

– Хотите сказать, это только разминка? – Джеральд присвистнул.

Хозяйка кивнула.

– Но пусть это вас не тревожит, – ободряюще сказала она. – Пойдемте, я покажу вам ваш номер. Вы уж простите, но носильщика у нас нет.

Не успели они дойти до спальни, как колокол загремел снова, во всю мощь.

– Это самая тихая комната? – нервно спросил Джеральд у хозяйки. – Может, лучше нам устроиться в дальнем крыле гостиницы?

– А вы уже в дальнем крыле. Церковь святого Гутлака[5] – вон там. – Она указала на открытую дверь спальни пальцем.

– Милый, – Фрина взяла Джеральда за руку, – они ведь не будут звонить вечно. Это просто временная подготовка.

Миссис Паско ничего не сказала. Выражение ее лица говорило о том, что она была из тех людей, чье дружелюбие имеет четкий и никогда не превышаемый лимит.

– Ну, если тебя ничего не смущает… – без уверенности протянул Джеральд.

– В Холихэвене живут по своим законам, – заметила миссис Паско с легким вызовом в голосе. «Что-то не нравится – езжайте себе», вот что втихомолку постулировал этот вызов. Джеральд мысленно махнул рукой: он понимал, что хозяйка вела бы себя по-другому, если бы им было куда перебраться.

И все же звон колоколов раздражал его, он становился дерганым.

– Очень симпатичный номер, – заметила Фрина. – Обожаю кровати с пологом.

– Спасибо, – поблагодарил Джеральд миссис Паско. – Во сколько подают ужин?

– В семь тридцать. Вы еще успеете завернуть в бар, если пожелаете.

Сообщив это, она ушла.

– Конечно успеем, – буркнул Джеральд, когда дверь за ней закрылась. – Сейчас всего шесть часов.

– Вообще-то, – произнесла Фрина, стоя у окна и глядя на улицу, – мне церковный звон даже нравится.

– Ну, это главное, – откликнулся Джеральд. – Но во время медового месяца… сдается мне, он будет нарушать атмосферу.

– Не для меня, – возразила Фрина и добавила: – На улице все так же – ни души.

– Наверное, все разбежались по, как бишь там… питейным заведениям.

– Я вот не в настроении пить. Давай просто погуляем по городу, осмотримся.

– Пойдем. Разбирать вещи не будешь?

– Пока не хочу. Сперва я должна увидеть море.

Такая маленькая демонстрация независимости в ней очаровала Джеральда.

Миссис Паско не было за стойкой, когда они проходили через вестибюль, и сверху донизу гостиница, казалось, была наполнена ничем не нарушаемой тишиной; а вот снаружи колокола, казалось, грохотали и перекатывались прямо над их головами.

– Прямо битва небесного воинства! – весело воскликнула Фрина, повышая голос в попытке перекричать звон. – Как думаешь, море – вон там, внизу? – Она показала рукой в ту сторону, откуда они вышли к гостинице.

– Наверное. Похоже, что улица никуда не ведет. Там должно быть море.

– Давай наперегонки!

Она бросилась бежать, не дав ему даже задуматься. Ничего не оставалось делать, как припустить следом. Джеральд лишь надеялся, что его в этот момент никто не видит.

Фрина резко затормозила посреди улицы и протянула к нему руки. Ее макушка едва доставала до его подбородка. Он понимал, что она молчаливо успокаивает его, дает понять: в его летах неспособность за ней угнаться – ничуть не повод для расстройства.

– Правда, красивое?

– Ты про море?

Стояла безлунная ночь, и мало что просматривалось там, в конце улицы.

– Не только.

– Все, кроме моря. Его-то как раз не видно.

– Зато я его чую. Пахнет морем.

– А я вот ничего такого не улавливаю.

Фрина ослабила хватку на нем и склонила голову, прислушиваясь.

– Колокола звонят так громко, как будто тут у них две церкви.

– Думаю, даже больше. В таких старинных городках – всегда по несколько приходов.

Внезапно его поразило значение своих слов в связи с тем, что она сказала. Он ушел в себя, напряженно прислушиваясь.

– О да, – восторженно протянула Фрина. – Где-то здесь еще один храм.

– Да как такое возможно? Не будут же два устраивать тренировку в одну ночь!

– Говорю тебе, так и есть. Левым ухом я слышу звон одних колоколов, а правым – других.

На улице им так никто и не повстречался. Рассеянный свет газовых фонарей падал на мощеный променад, небольшой, но явно часто посещаемый.

– Похоже, все население города практикуется, – заметил Джеральд, и ощутил дискомфорт от собственных слов.

– Рада за них. – Фрина взяла мужа за руку. – Пошли на пляж, поищем море там.

Они прошли по каменным ступеням, явно познавшим на себе и ласку, и гнев моря. Пляж казался таким же каменистым, как и променад, только мостившие камни здесь были грубее и торчали острыми гранями кверху.

– Пойдем прямо – скомандовала Фрина. – Пока не найдем море, не остановимся.

Если бы Джеральд был предоставлен самому себе, он был бы менее воодушевленно настроен. Камни казались очень большими и скользкими, и глаза, казалось, не привыкли к темноте.

– Кстати, Фрина, – окрикнул он, – ты была права насчет запаха!

– Да, Джеральд, море пахнет вот так.

– Охотно верю, дорогая. – Но он был уверен, что так пахнут гниющие водоросли – и именно из-за них камни под ногами так скользили. С такой интенсивной йодной вонью его обонянию еще не приходилось сталкиваться. Энергии на размышления у него почти не оставалось, и продвигаться рука об руку с ней ему оказалось не по плечу. Они лишь изредка перекидывались словом, и после весьма продолжительной паузы Фрина спросила – полным удивления голосом:

– И где же оно, Джеральд? Что это за морской порт… без моря?

Она продолжила идти вперед, но Джеральд остановился и оглянулся. Он подумал, что расстояние, которое они преодолели, слишком велико, но был поражен, увидев, до чего оно велико. Темнота, несомненно, сбивала с толку, но огни набережной показались ему до ужаса далекими, отодвинувшимися к самому горизонту. В его глазах все еще отражались далекие точки, когда он повернулся и посмотрел вслед Фрине. Он едва мог разглядеть ее. Возможно, без него ей шагалось легче.

– Фрина! Дорогая!

Внезапно она громко вскрикнула впереди.

– Фрина!

Ответа он не услышал.

– Фрина…

Ее более-менее спокойный голос вдруг донесся из мрака:

– Отставить панику. Прости, дорогой, я тут на что-то наступила.

Теперь он точно запаниковал.

– С тобой все в порядке?

– Вроде да.

Спотыкаясь, он поравнялся с ней.

– Здесь пахнет еще хуже. – Странный смрад забил ноздри снизу доверху.

– По-моему, это как раз то, во что я наступила, так пахнет. Я как только ногой увязла – так сразу этот запах пошел.

– И что, бога ради, может так смердеть?

– Прости, – с легкой иронией повторила она. – Пошли отсюда.

– Давай вернемся, хорошо?

– Давай, – согласилась Фрина. – Но должна тебя предупредить, все это ужасно разочаровывает. Я считала, что в приморские достопримечательности должно входить море.

– Весь этот город разочаровывает, – протянул Джеральд, глядя, как супруга скребет краем одной из туфель о камни в попытке счистить какую-то грязь. – Я тут вообще ничего хорошего не нахожу. Виноват, Фрина. Поехали куда-нибудь еще.

– Мне нравятся здешние колокола, – осторожно заметила она. Джеральд оставил ее замечание без ответа. – И я не хочу проводить медовый месяц там, где ты уже бывал.

Над пустынным мрачным пляжем пронесся звон. Теперь звук, казалось, обволакивал супругов со всех сторон.

– Похоже, все церкви тут практикуются одновременно. Отдуваются за одну ночь, – пошутил Джеральд.

– Так продлится, пока один приход другой не перезвонит, – предположила Фрина.

– Осторожнее, дорогая. Не подверни ногу.

Шум, когда они достигли маленькой грубой набережной, был таким, что наводил на мысль, что Фрина не шутила.

Вход в кофейню при гостинице «Белл» оказался настолько низок, что Джеральду пришлось пригнуться, проходя под бревенчатой притолокой.

– К чему такое название? – насупилась Фрина, прочтя вывеску. – В прейскуранте же сказано – кофе здесь подают исключительно в гостиной.

– Наверное по принципу lucus а non lucendo[6].

– Это все объясняет. Где сядем?

Джеральд нахмурился при виде настенного светильника – по сути, просто лампочки, ввинченной в допотопный патрон. Откуда в подобных местах эта страсть к тусклому свету, к маломощным лампочкам? Не может же все объясняться одной только экономией.

– Принцип lucus а non lucendo в том, чтобы белое называть черным.

– Не совсем, – донесся голос из полумрака. – Как раз наоборот. У «black» имеется очень древний корень, означающий «to bleach»[7].

Только теперь супруги увидели невысокого мужчину, сидевшего в полутемном углу. Игра света делала его вытянутое лицо похожим на обезьянье.

– Поправка принята, – сказал Джеральд. Они с Фриной заняли лучше всего освещенный столик.

– А чем вы вообще тут заняты? – стал допытываться мужчина из угла.

– Отдыхаем, – как можно беспечнее ответил Джеральд, чувствуя напряжение Фрины. – Мертвый сезон – лучшее время для отпуска, не находите? Вы, полагаю, и есть тот самый комендант Шоткрофт?

– Не полагайте, а располагайте. – Мужчина вдруг резко выбросил руку в сторону и включил ближайший к себе светильник. Его столик был заставлен тарелками с остатками трапезы. Джеральд вдруг понял, что он выключил свет, как только услышал их шаги у входа в кофейню. – Впрочем, можете и не располагать особо – мне пора.

– Мы опоздали к чему-то? – мягко спросила Фрина, сторонница мирных решений.

– Вовсе нет, – ответил комендант глубоким, сердитым голосом. – Мне здесь готовят стряпню за полчаса до прихода остальных. Ненавижу есть в обществе. – Он встал со стула. – Так что, смею надеяться, вы меня извините. – Не рассчитывая, похоже, на ответ, странный мужчина быстрым шагом вышел за дверь. Свет вывески заиграл на его коротких седоватых волосах, блеснул мимолетно в запавших, утомленных глазах.

Но мгновение спустя его лицо снова возникло в дверном проеме.

– Позвоните, – сказал он, и только после этого был таков.

– Здесь и так все кругом звонит, – проворчал Джеральд. – Но не понимаю, что еще мы можем сделать.

Невидимый набат загудел подобно сирене пожарной тревоги, будто извещая приход в «Кофейню» миссис Паско. Женщина с трудом передвигала ноги; похоже, она была пьяна до чертиков.

– Вы не посетили бар, – бросила она, завидев супругов, словно обвиняя.

– Наверное, не приметили нас в толчее, – дружелюбно ответил ей Джеральд.

– В толчее? – нетвердым голосом переспросила она, постояла немного молча, а потом кинула им на стол писанное от руки меню. Супруги сделали заказ, и миссис Паско принесла его сама. Джеральд опасался, как бы ее состояние радикально не ухудшилось, пока она несла тарелки, но, судя по всему, нетрезвость хозяйки, подобно ее дружелюбию, упиралась в хорошо очерченные границы.

– Учитывая обстоятельства, могло быть хуже, – заметил Джеральд. «Хоть что-то здесь не идет наперекосяк, – подумал он. – Блюда хотя бы подали горячими».

– Комплимент повару, – добавила Фрина с нервной полуулыбкой.

– Я все это приготовила сама, – подала голос миссис Паско. – Хотя, зря я вам в этом призналась, правда?

Джеральда очень удивило, что хозяйке удалась готовка в таком состоянии. Ему пришла тревожная мысль о том, что, возможно, у нее было много практики.

– Кофе подаем только в гостиной, – напомнила миссис Паско.

Они перешли туда. В углу гостиной красовалась ширма, расписанная роскошными елизаветинскими дамами в рюшах и чепчиках. Из-под нее выглядывали черные ботинки небольшого размера. Фрина ткнула Джеральда локтем в бок и показала на них. Джеральд кивнул. Пришлось вести пустые, натужные разговоры. Что ж, хотя бы это помещение отличалось надежной шумоизоляцией. Бой колоколов не заглушал разговор в пустой гостиной, хоть отголоски и неслись отовсюду, словно они пили кофе не в провинциальной гостинице, а в осажденной крепости, где в каждой бойнице стояло по пушке.

После второй чашки кофе Джеральд вдруг сообщил, что его терпение на исходе.

– Милый, от них ведь никакого вреда. Разве здесь не уютно? – Протянув ноги к огню, Фрина поудобнее устроилась на стуле с откидной спинкой и просторным сиденьем. Ткань цвета ряски, имитирующая бархат, служила этому деревянному реликту обивкой.

– Когда уже добрых два с половиной часа отовсюду несется этот звон, без передышки – нет, дорогая, это ни капельки не уютно.

– Если бы кто-то из них сделал перерыв, мы бы все равно не услышали. Потому что в это время звонили бы другие приходы.

Минут десять они просидели молча. Потом Джеральд решил, что придерживаться обычной программы отпускников – единственный выход в сложившихся обстоятельствах.

– Давай хотя бы выпьем. Что будешь?

– На твой выбор. Давай так – что ты возьмешь, то и я. – Фрина потянулась у огня, как кошка, разве что не замурлыкала. Джеральд, проигнорировав ее кокетничанье, заметил не без сварливости в голосе:

– Не понимаю, чем тебе нравится эта парильня. Как вернусь, перейдем куда-нибудь.

– Ты просто слишком тепло одет, дорогой, – напевно протянула супруга.

Вопреки ожиданиям Джеральда, в баре, как и во всей гостинице – да что там, во всем городке, – было безлюдно. За стойкой его никто не ждал. Джеральд раздраженно стукнул по медному колокольчику. Резкий, непрошеный звук заставил его вздрогнуть. Из-за двери, спрятавшейся меж стеллажей со спиртным, хмельным привидением выплыла миссис Паско. Она сняла пиджак; ее макияж начал смазываться.

– Коньяк, пожалуйста, Двойной. И кюммель[8].

Трясущимися руками миссис Паско попыталась извлечь пробку из бутылки бренди, но у нее никак не выходило.

– Давайте подсоблю, – протянул руку помощи Джеральд. Миссис Паско уставилась на него плавающим взглядом.

– Давайте. Но чур распределяю я.

Джеральд выдернул пробку и передал ей бутылку. Хозяйка налила в бокал щедрее, чем тот мог вместить. Последовала катастрофа: не сумев водрузить бутыль на положенную верхнюю полку, миссис Паско пристроила ее пониже, но самым краешком – и та, почти на две трети наполненная бренди, опрокинулась на пол, стоило хозяйке потянуться к кюммелю. Спертый гостиничный воздух мгновенно пропитался терпким коньячным духом.

Внезапно дверь, из которой вышла миссис Паско, открылась, и на ее пороге возник мужчина – не старый, но уже обрюзгший, с одутловатым красным лицом, в подтяжках и рубахе без ворота. Остатки волос цвета пшеницы облепили массивный красный череп. От него разило спиртным, как из бочонка с вином. Джеральд догадался, что это и есть Дон; и Дон был до того пьян, что и двух слов связать не мог – просто стоял в дверях, ухватившись за косяки, и гневно пускал губами пузыри в сторону жены.

– Сколько? – спросил Джеральд у миссис Паско. Он оставил попытки добыть Кюммель. Придется искать другой бар.

– Три фунта, шесть пенсов, – отчеканила миссис Паско на диво трезво, и Джеральду показалось, что она вот-вот ни с того ни с сего ударится в слезы. Когда он отсчитал ей сумму без сдачи, она проковыляла к кассовому аппарату и сгрузила туда выручку. Когда миссис Паско вновь повернулась к нему, под каблуком у нее хрустнуло разбитое стекло. Джеральд бросил на ее мужа косой взгляд. Все так же качается, слюна течет по подбородку. Джеральда передернуло.

– Жаль, что с бренди так вышло, – посочувствовал он миссис Паско, взял бокал и собрался уходить. Хозяйка уставилась на него. Глаза у нее были на мокром месте, но при этом выглядела она сейчас куда трезвее.

– Мистер Банстейд? – окрикнула она безжизненным голосом. – Можно мне посидеть с вами и женой в гостиной? Я… я не отниму у вас… много времени.

– Разумеется! – согласился Джеральд. Ему этого, конечно, не хотелось, и было непонятно, кто останется присматривать за баром. Но эту женщину ему вдруг стало ужасно жаль, и он не позволил себе отказать.

Ей требовалось пройти мимо мужа, чтобы покинуть место за стойкой. Ее минутное колебание не укрылось от Джеральда, но потом она твердо и с вызовом выступила вперед, глядя строго перед собой. Ее муж не мог ослабить хватку на косяке – он попросту оказался бы на полу, – но когда супруга прошествовала мимо него, он смачно плюнул в ее сторону. Снаряд в итоге попал ему же на брюки. Джеральд поднял полог перед миссис Паско и отступил в сторонку, пропуская ее. Следуя за ней, он услышал, как Дон пускается в неразборчивую ругань, оставшись в гордом одиночестве.

– Кюммель! – вдруг осенило миссис Паско.

– Не страшно, – сказал Джеральд. – Возможно, в других барах он есть?

– Этим вечером они все закрыты. Давайте я…

– Не надо, сообразим как-то иначе. – Он глянул на часы – стрелки уже клонились к девяти – и задался вопросом, есть ли у кого-то из здешних торговцев горячительным хотя бы нормальная лицензия.

Но в гостиной произошла еще одна неожиданная сцена. Миссис Паско остановилась, как только они вошли, и Джеральд, зажатый между двумя креслами из искусственной кожи, посмотрел через ее плечо.

Фрина уснула. Голова ее была слегка склонена набок, но губы сомкнуты, а тело лишь немного расслаблено, так что она выглядела очень хорошенькой и, как подумал Джеральд, немного потусторонней, как мертвая девушка на ранней картине Милле[9].

Ее красота, похоже, так же впечатлила коменданта Шоткрофта; ибо он молча стоял позади нее и взирал на нее сверху вниз. Его печальный лик преобразился. Джеральд увидел, что завесь псевдоелизаветинской ширмы отдернута и открывает вид на маленькое кресло с кретоновой обивкой, на котором лежал раскрытый фолиант лицевой стороной вниз.

– Вы не присоединитесь к нам? – смело сказал Джеральд. На лице коменданта было выражение, не предвещавшее никакой обиды. – Могу я заказать для вас напиток?

Комендант не повернул головы и на мгновение, казалось, что он не собирается вовсе отвечать. Но затем тихим голосом он изрек:

– Если только ненадолго.

– Хорошо, – сказал Джеральд. – Присаживайтесь. И вы, миссис Паско…

Хозяйка промокала лицо. Джеральд обратился к коменданту:

– Что будете?

– Пить здесь нечего, – ответил комендант все тем же тихим голосом. Джеральду тут пришло в голову, что, если Фрина проснется, этот человек уйдет.

– А вы? – повернулся Джеральд к миссис Паско, искренне надеясь услышать отказ.

– Ничего, спасибо. – Она смотрела на коменданта, явно не ожидая его здесь увидеть.

Джеральд присел рядом со спящей Фриной, потягивая бренди. Романтизировать это действо тостом было явно излишне. События в баре заставили его забыть о колоколах, но теперь, когда они молча сидели вокруг спящей женщины, вся их мощь напомнила о себе.

– Не думайте, – сказала миссис Паско, – что Дон всегда такой. – Все они говорили приглушенными голосами; казалось, у всех на то была своя причина. Комендант продолжал угрюмо созерцать красоту Фрины.

– Конечно, нет. – Но что-то Джеральд сомневался в искренности своих слов.

– Торговля спиртным ставит многих на путь искушения.

– Да, удержаться, наверное, трудно.

– Не следовало нам сюда переезжать. В Южном Норвуде мы были счастливее.

– В разгар сезона дела у вас идут неплохо, полагаю.

– «Разгар сезона» – это два месяца, – с горечью покачала головой миссис Паско. – От силы – два с половиной. Те, кто прибывают сюда в сезон, понятия не имеют, как идут дела в остальное время.

– Зачем же вы покинули Южный Норвуд?

– По болезни Дона. Врач сказал, морской воздух пойдет ему на пользу.

– Кстати, о море… не слишком ли оно далеко? Перед ужином мы ходили на пляж, но так его и не повидали.

Сидевший у камина комендант Шоткрофт оторвал взгляд от Фрины и уставился на Джеральда.

– Не знаю, – ответила миссис Паско. – У меня нет времени глазеть на волны.

Это был вполне невинный ответ, но Джеральд чувствовал, что он не раскрывает всей правды. Он заметил, что миссис Паско с тревогой взглянула на коменданта, который к тому времени смотрел не на Фрину и не на Джеральда, а на рушащиеся в огне цитадели из щепы.

– Знаете, вернусь-ка я к работе, – продолжила миссис Паско. – Я ведь ненадолго, да… так, на минутку расслабилась. – Она посмотрела Джеральду в лицо. – Спасибо вам, – только и сказала она – и встала.

– Пожалуйста, подождите еще немного, – попросил Джеральд, – подождите, пока моя жена проснется. – Пока он говорил, Фрина слегка пошевелилась.

– Извините, не могу, – сказала миссис Паско, выдавливая из себя улыбку. Джеральд заметил, что она все время наблюдает за комендантом исподлобья и понял, что, не будь его здесь, она бы осталась. – Я еще навещу вас, пожелаю спокойной ночи. Извините, если вдруг бак в ванной будет прогреваться плохо… у нас нет штатного сантехника.

Колокола звонили и звонили.

Когда дверь за миссис Паско закрылась, заговорил комендант.

– Он был порядочным человеком однажды. Не думайте.

– Вы имеете в виду Паско?

Комендант серьезно кивнул.

– Не в моем вкусе.

– Орден «За боевые заслуги» и бар. Крест «За летные боевые заслуги» и бар…

– А теперь только бар. Что же так?

– Слышали, что она сказала? Она лжет. Из Южного Норвуда они подались сюда не ради какого-то там морского воздуха.

– Я это понял.

– Дон угодил в переплет. Его подставили. Он был не из тех людей, кто разбирался в человеческой природе и всей ее… гнилости.

– Жаль, – посетовал Джеральд. – Я так понимаю, здесь его дела не выправились, так? Не лучшее место?

– Худшее, – ответил комендант, в его глазах всколыхнулось темное пламя, – для кого бы то ни было.

Фрина снова шевельнулась во сне – легонько вздрогнула, едва не проснувшись при этом. Оба мужчины молча застыли на месте и не издавали ни звука, пока вновь не услышали ее мерное дыхание. В тишине колокольный звон разносился еще громче. Казалось, ударами своими он проделывает в крыше гостиницы дыры.

– Шумно тут – вполголоса заметил Джеральд.

– И надо вам было приехать именно сегодня! – с жаром, но вполголоса произнес комендант.

– Этот перезвон, он ведь… не всегда?..

– Конечно нет. Всего раз в год.

– Почему нас не предупредили заранее?

– Обычно они не принимают бронь на этот день. Не имеют права. Когда заправлял Дон Паско, он за этим зорко следил.

– Вероятно, его супруга пожелала не упускать клиентов.

– Женщине нельзя доверять решение таких вопросов.

– Разве была альтернатива?

– В глубине души женщины всегда остаются порождениями тьмы. – Серьезный тон и горечь в голосе коменданта слегка обескуражили Джеральда.

– Моя жена не возражает против колоколов, – сказал он через мгновение. – Шутка ли, они ей даже нравятся. Не думаю, что это делает ее…

Комендант повернулся и уставился на него.

– Увезите ее отсюда, – перебил он ее тоном, не терпящим возражений, как если бы взрослый приказывал неразумному ребенку.

– Мы и так съедем через денек-другой, – как можно миролюбивее ответил Джеральд. – Увы, Холихэвен нас совсем не радует.

– Уезжайте сейчас. Пока еще не поздно. Живо!

Стальная уверенность в голосе Шоткрофта не могла не тревожить. Джеральд волей-неволей задумался над возможностью. Пустой вестибюль с его депрессивным декором и безликой мебелью вдруг показался ему поистине враждебной средой.

– Вряд ли они будут упражняться всю ночь напролет, – робко заметил он, но на этот раз его голос прозвучал приглушенно от страха.

– Упражняться? – От этого слова из уст коменданта повеяло ощутимым – особенно в этом пропаренном помещении – холодком. Они, по-вашему, упражняются?

– А что же еще?

– Они будят мертвых.

Дребезг ветра в дымоходе на мгновение привлек внимание к уже вовсю ревущему огню. Джеральд сильно побледнел.

– Это ведь фигура речи? – спросил он еле слышно.

– Где угодно, но не в Холихэвене. – Шоткрофт вновь обратил взгляд к огню.

Джеральд посмотрел на Фрину. Она дышала уже не так тяжело. Его голос упал до шепота.

– Что у вас тут происходит?

Комендант ответил – тихо, в тон ему:

– Никто не знает, сколько времени они будут звонить. Каждый год – по-разному. Не знаю, почему так. До полуночи ничего не случится. Может, и чуть позже. Но потом… потом мертвые восстанут. Сперва – один-другой, но некоторое время спустя – все, все они. Видели же, сегодня даже море отхлынуло от берегов. В городках вроде нашего каждый год тонет несколько забулдыг. В этом году мы, можно сказать, побили рекорд. Но утопленники – это малая часть нашей проблемы с мертвецами. Больше всего их лезет не из воды, а из-под земли. И, поверьте, это вовсе не прекрасное зрелище.

– И зачем они… вылезают? Куда идут?

– Думаете, я отслеживал? Вот уж нет. Я пока что в уме не повредился.

В глазах коменданта отражалось красное пламя. Повисла долгая пауза.

– Я не верю в воскрешение, – наконец нарушил молчание Джеральд. С каждым часом колокола звонили все неистовее и громче. – Во всяком случае, в воскрешение тела.

– А какое еще может быть воскрешение? Все остальное – так, пустые теории. Никто не может себе представить, что еще может воскреснуть.

Джеральду вспомнился полузабытый спор двадцатилетней давности. Давненько он не заговаривал с кем-либо на такие щекотливые темы.

– Ладно, – подвел черту он, – вы советуете мне хватать жену и бежать. Но куда?

– Да хоть куда. Без разницы. Подальше.

– У меня нет машины.

– Тогда топайте отсюда пешком.

– С ней? – Он указал на Фрину только глазами.

– Она молодая и сильная. – В словах коменданта звучала суровая нежность. – Она на двадцать лет моложе вас. Соответственно, на двадцать лет важнее.

– Да, – кивнул Джеральд, – тут вы правы. Но… как же вы? Что будете делать вы?

– Я торчу в этом аду уже не первый год. Я знаю, как быть и что делать.

– А Дон Паско?

– Он пьян. Если надраться до бесчувствия, сам черт не страшен. Да и потом, не за здорово живешь он все эти ордена получил.

– Но вы сами не употребляете алкоголь?

– Не пью с тех пор, как приехал в Холихэвен. Разучился.

Фрина неожиданно села.

– Доброго времени, – поздоровалась она с комендантом Шоткрофтом, не до конца проснувшись. – Ох, надо же! Колокола до сих пор звонят.

Комендант встал, отведя глаза.

– Я все сказал, – бросил он, обращаясь к Джеральду. – У вас еще есть время. – Кивнув Фрине, он покинул гостиную, строго чеканя шаг.

– На что у нас есть время? – потягиваясь, спросила Фрина. – Он что, пытался обратить тебя в какую-то веру? Держу пари, он – перекрещенец[10].

– Кто-то в этом роде, – ответил Джеральд, пытаясь собрать бегающие мысли воедино.

– Может, пойдем в номер? Ох, я так хочу спать, ты уж извини…

– Не извиняйся.

– А хочешь, пойдем еще погуляем? Прогулка меня взбодрит. Может быть, начался прилив.

Джеральд, хотя и наполовину презирал себя за это, не мог объяснить ей, что следует уйти немедленно; без транспорта и пункта назначения; идти всю ночь, куда глаза глядят, если необходимо. Он сказал себе, что, вероятно, не пустился бы в такую авантюру сам, даже и будучи один, без жены.

– Если хочешь спать – это, наверное, к лучшему.

– Джеральд!..

– Я про эти колокола. Бог знает, когда они смолкнут. – Тут же он ощутил новый укол страха от того, что сказал.

Из двери, ведущей в бар – напротив проема, через который удалился комендант, – появилась миссис Паско, неся поднос с двумя дымящимися стаканчиками. Она огляделась вокруг, будто желая удостовериться, что Шоткрофта взаправду больше нет поблизости.

– Это угощение вам на ночь, – сказала она. – Какао с пряностями.

– Спасибо, – поблагодарила Фрина. – Лучше и придумать было нельзя.

Джеральд поставил стаканы на плетеный стол и быстро допил коньяк.

Миссис Паско принялась передвигать стулья и поправлять подушки на диванах. У нее был изможденный вид.

– А этот ваш комендант, он ведь из перекрещенцев? – полюбопытствовала Фрина и отхлебнула прямо из горячей чашки, отчего Джеральд поморщился.

Миссис Паско на мгновение оторвалась от подушек.

– Не уверена, что вы имеете в виду, – ответила она.

– Он забыл книгу, – заметила Фрина, и миссис Паско бросила равнодушный взгляд в ту сторону, куда она указывала. – Интересно, что он читает. Ставлю на «Книгу мучеников» Джона Фокса. – После короткого сна Фрина странным образом оживилась, хотя обычно случалось ровно наоборот.

– Я-то знаю, что он читает, – сварливо бросила миссис Паско. – У него эта книга не меняется. «Пятнадцать величайших баталий в истории человечества». Он мусолит ее с тех самых пор, как приехал сюда. Как дойдет до конца – возвращается к первой странице.

– Может, я ему верну ее? – спросил Джеральд – не из вежливости или сочувствия, а скорее из страха, что Шоткрофт вернется в гостиную и устроит всем перекрестный допрос.

– Было бы прекрасно! – Миссис Паско просияла, словно избавившись от тех же опасений. – Он живет в первом номере. Рядом с самурайскими доспехами. – Сказав это, она вернулась к своему занятию. Наблюдая за тем, как она ворочает подушки, Джеральд вдруг понял, что его воспаленным нервам это зрелище ничуть не идет на пользу.

Он пошел наверх, по дороге изучая книгу. Явно подарочный экземпляр – в кожаном переплете, с позолоченным обрезом. Выйдя из гостиной, Джеральд взглянул на титульный лист – размашистым почерком там было выведено: «Моему дорогому сыну Реглану за его заслуги, признанные Королевой. От гордого отца, генерал-майора Б. Ш.». Под надписью красовался уродливый военный крест, оттиснутый грубо сделанным штемпелем.

Самурай притаился в темном углу – как и сам комендант во время их первой встречи. Лицо скрывал широкий козырек шлема, но усы топорщились из-под него весьма реалистично. Казалось, он стоит тут на страже, охраняя дверь позади себя. На двери не было номера, но, поскольку другой поблизости не оказалось, Джеральд решил, что пришел-таки по адресу. Чуть дальше в пустом, тускло освещенном коридоре виднелось окно с древней подъемной рамой. Рьяный перезвон колоколов заставлял стекло отчетливо дребезжать.

Джеральд резко постучался.

Если ему и ответили, он этого не услышал из-за колоколов – поэтому повторил свой жест. Не дождавшись ответа и после третьего стука, он осторожно открыл дверь. Ему нужно было узнать, могут ли они рассчитывать на благоприятный исход, если просто запрутся на пару с Фриной у себя в номере до рассвета. Джеральд заглянул в комнату – и обмер.

Искусственный свет не горел, но шторы, если они вообще были, были отдернуты от единственного окна, а нижняя створка поднята, насколько возможно, вверх. На полу, в сумрачной пустоте, в водовороте звуков стоял на коленях комендант – его подстриженные седые волосы слабо отражали безлунный свет, а голова лежала на подоконнике, совсем как у человека, которого собираются казнить на гильотине. Его лицо было закрыто руками, но отвернуто слегка вбок, так что Джеральд мог получить смутное, искаженное представление о его выражении. Кто-то мог бы назвать его восторженным, экстатическим – но Джеральду оно показалось полным дичайшей муки. Ничего страшнее за свой короткий отпуск в Холихэвене он еще не видел. Внутри номера набат ревел, будто разгневанный лев.

Некоторое время Джеральд простоял, совершенно не в силах пошевелиться. Он не мог определить, знал ли комендант о его присутствии. Шоткрофт не подал прямого знака, но тело его пару раз дернулось в том направлении, где стоял Джеральд, – как у беспокойного спящего, бессознательно реагирующего на чуждое присутствие. Поглядев на книгу у себя в руке, Джеральд решил все-таки оставить ее в номере – главным образом потому, что сама мысль о дальнейшем контакте с ней была ему подспудно неприятна. Он на цыпочках прошел вглубь комнаты и положил ее на едва различимый в темноте деревянный сундук, стоявший около простой металлической кровати. Другой мебели в комнате, казалось, не было. За дверью свисающие пальцы манекена-самурая в доспехах коснулись его запястья.

Джеральд вернулся быстро, но миссис Паско успела за время его отсутствия снова приложиться к бутылке. Она закончила уборку только наполовину, оставив гостиную в полубеспорядке, и теперь сидела у камина, поглощая виски из темного стакана. Фрина еще не допила свое какао.

– Как долго эти колокола еще будут звонить? – спросил Джеральд с порога. Он уже твердо решил, что заберет Фрину и уйдет отсюда – хоть бы даже и под предлогом невозможности спокойного сна при такой-то какофонии.

– Вряд ли миссис Паско знает больше нашего, – ответила Фрина.

– Прежде чем принимать бронь, вы должны были предупредить нас об этих ваших… ежегодных традициях.

Миссис Паско отпила еще виски – неразбавленного, как заподозрил Джеральд.

– Никто не знает заранее, когда это начнется, – хрипло сказала она, глядя в пол.

– Что ж, мы съезжаем, – гневно выпалил Джеральд.

– Джерри! – Фрина схватила его за руку.

– Предоставь это мне, дорогая, – сказал он и обратился к миссис Паско снова: – Само собой, плата за номер остается. Будьте добры, вызовете нам такси.

Уставившись на него осоловелыми глазами, хозяйка неприятно усмехнулась, когда прозвучало слово «такси». Потом выражение ее лица переменилось. Произведя над собой зримое усилие, она сказала:

– Знаете, ни к чему воспринимать трепотню коменданта всерьез.

Фрина бросила быстрый взгляд на мужа. Виски у миссис Паско кончился, и она с усилием грянула пустой стакан о каминную полку.

– Никто не воспринимает коменданта Шоткрофта всерьез, – продолжала она, – даже его ближайшие друзья.

– У него есть друзья? – удивилась Фрина. – По-моему, он – грустный одиночка.

– Он… талисман нашей с Доном команды, – пробормотала она; ее язык уже слегка заплетался, но даже выпитый алкоголь не утихомирил ее острый язык.

– Но, думаю, он – человек с твердыми убеждениями, – закончила мысль Фрина.

– И с этим добром, и много с чем другим. – Миссис Паско хмыкнула. – Но только это его не спасло.

– От чего?

– От поругания, приведения под трибунал, лишения всех наград, преломления шпаги о колено, – перечислила хозяйка с садистским воодушевлением.

– Бедный старик. Уверена, его осудили несправедливо.

– Вы его не знаете, милочка. – Миссис Паско явно ждала, что Джеральд предложит ей еще виски.

– Такое трудно пережить, – размышляла вслух Фрина, сидя с поджатыми под себя ногами. – Вот почему он такой странный. Он знает, что попал под судебную ошибку.

– Говорю же, никакой ошибки не было, – сердито бросила миссис Паско.

– Откуда нам знать?

– Вам-то? Ниоткуда. А я – знаю. И получше многих. – Гнев в ее голосе мешался с глубокой, затаенной печалью.

– Если вы хотите получить деньги, – вмешался Джеральд, – выпишите нам уже счет, в конце-то концов. Фрина, иди наверх и собирай вещи. – Все-таки зря он убедил ее разобрать чемодан между прогулкой и ужином.

Фрина медленно опустила ноги на пол и поднялась. Она явно не хотела собираться и отчаливать, но и перечить тоже не собиралась.

– Надеюсь, ты мне поможешь, – пробормотала она.

С миссис Паско произошла еще одна перемена. Теперь она выглядела испуганной.

– Не уезжайте. Прошу вас, не надо. Не сейчас. Уже слишком поздно.

Джеральд резко повернулся к ней.

– Слишком поздно для чего? – резко спросил он.

Миссис Паско побледнела.

– Для… для т-т-такси, – запинаясь, выдала она. – Они в такой час не… не ездят.

Джеральд закатил глаза и взял Фрину за руку:

– Кто куда, а мы – наверх, собираться.

Но миссис Паско предприняла еще одну попытку отговорить их:

– С вами ничего не случится, если вы останетесь. Правда. – Ее обычно резкий голос звучал так слабо, что совсем потонул в колокольном звоне. Джеральд заметил, что хозяйка где-то успела подхватить очередную бутыль виски и теперь наполняет стакан трясущимися руками. Все так же держа супругу за руку, он первым делом подошел к массивной входной двери гостиницы. Удивительно, но она оказалась не запертой ни на ключ, ни даже на засов – от легкого толчка открывшись на улицу. Колокола гремели во все небо, их дьявольские голоса неистовствовали повсюду, в каждом закоулке.

Фрина, как отметил Джеральд, впервые показалась напряженной, павшей духом.

– Ты прав, уж слишком долго они звонят, – сказала она, прижимаясь к мужу. – Вот бы уже перестали.

– Мы собираем вещи и уходим. Мне нужно было знать, сможем ли мы выбраться этим путем. Как бы эту дверь закрыть потише…

Петли, будто в пику ему, отчаянно взвизгнули, и Джеральд нерешительно замер. Вдруг что-то темное и бесформенное – с рукой, которая, казалось, придерживала черное одеяние над головой, – пронеслось через острые углы улиц, словно летучая мышь, вниз по узкому, плохо освещенному тротуару… почти что без звука. Первое движущееся существо на улицах Холихэвена – и как же Джеральд радовался тому, что увидел его только он, а жена как раз в этот момент отвернулась! Дрожащей рукой он резко захлопнул дверь.

Но он тревожился понапрасну – набат заглушал собой все. В гостиной безутешно рыдала миссис Паско, и Джеральд мысленно похвалил Фрину за то, что она не стала здесь задерживаться и расспрашивать, чем можно помочь. Поднявшись наверх, первым делом они уперлись в дверь номера коменданта: им пришлось пройти вплотную к самураю, чтобы свернуть в левый коридор.

Вскоре они оказались в своих покоях и закрыли дверь на ключ.

– Господи, – выдохнул Джеральд, опускаясь на двуспальную кровать. – Чертовщина какая-то творится. – Не в первый раз за вечер он – даже сильнее, чем прежде, – испугался непреднамеренной уместности своих слов.

– Чертовщина, верно, – спокойно согласилась Фрина. – И поэтому мы останемся здесь. Переждем.

Он не понимал, что́ жене известно, о чем она догадалась или что́ вообразила; поэтому любые попытки объясниться могли сыграть с ним дурную шутку. Но силы бороться с этим ее характерным упрямством тоже едва ли у него имелись. Фрина глядела из окна на главную улицу.

– Знаешь, их можно слышать, но не слушать, – предложила она устало.

Джеральда куда больше напугало бы сейчас отсутствие набата, а не его звучание. Но надеяться на то, что незримые пономари будут трезвонить до первых лучей солнца, – затея, вернее всего, бесполезная. Вот одна группа колоколов смолкла: иного объяснения тому, что звук явно притих, в голову не приходило.

– Вот видишь, унимаются, – сказала Фрина. Джеральд резко сел на край кровати.

Почти сразу еще какие-то пономари сдали свои полномочия, за ними – еще одни, и еще, еще… Пока не осталась лишь одна группа, с которой все, похоже, и началось. Потом колокольная полифония сменилась ударами лишь одного колокола. Он пробил пять, шесть, семь раз… и тоже смолк.

Тишина обрушилась на город.

В голове Джеральда все еще гремело звонкое эхо, заглушаемое лишь стуком сердца.

– Боже мой, – выдохнула Фрина, отвернувшись от окна и вытянув над головой руки. – Нет, серьезно, давай завтра уедем в другое место. Без разницы, был ты там или нет. – Она начала раздеваться.

Они быстро улеглись в постель и заключили друг друга в объятия. Джеральд силой отводил взгляд от окна. Фрина не предложила открыть его – хотя обычно они проветривали спальню ночь напролет.

– Раз мы спим на такой кровати, может, задернем полог? – спросила Фрина. – Чуть-чуть уюта не помешает. После этого-то проклятого трезвона…

– Мы задохнемся.

– У нас ведь была кровать с пологом. И что, кто-то задохнулся?

– Полог был нужен только для тех случаев, когда в спальню входили люди.

– Милый, что-то ты весь дрожишь. Давай все-таки закроем…

– Лучше ляг ровно, дорогая, и люби меня.

Но все его нервы ужасно напрягала эта тишина. Не было слышно никаких звуков ни за пределами отеля, ни внутри него; ни скрипа половиц, ни крадущейся кошки, ни далекого крика совы. Он боялся смотреть на часы теперь, когда перестали звонить колокола, и сама мысль о том, сколько сумрачных часов пройдет, прежде чем они смогут навсегда покинуть Холихэвен, угнетала. Видение коменданта, стоящего на коленях у темного окна, отчетливо предстало перед его глазами – как если бы обшитые деревянными панелями стены были сделаны из театральной сетки; и образ того угловатого существа, увиденного им на улице, до сих пор носился по его памяти взад-вперед.

Но вскоре в нем начал раскрываться бутон страсти, медленно, лепесток за лепестком, как алый цветок иллюзиониста, который без земли, солнца и воды растет прямо на глазах. Затхлая комната наполнилась нежной истомой, волшебными ароматами. Прозрачная кисея вновь превратилась в прочную стену, а пророчества старика – в обычное безумие. В такой час улица наверняка пуста – что тогда, что сейчас; ему что-то почудилось в темноте, всего-то…

Хотя, скорее всего, его обмануло не зрение, а страсть – она заставила забыть о часах, пролетевших после воцарения тишины. Ибо в какой-то момент Фрина прижалась к нему очень плотно, всем телом, и он услышал шаги на улице – и чей-то громкий зазывной глас. Каблуки громко стучали по мостовой; поступь человека была слышна даже сквозь окно с закрытыми ставнями, а в голос звучал резко и исступленно, как у уличного проповедника.

– Мертвые идут!

Ни сильный буколический акцент, ни зычное vibrato[11] не скрывали и не перевирали смысл этих слов. Поначалу Джеральд лежал тихо, весь обратившись в слух, сосредоточив внимание на приближающихся звуках. Но потом он вскочил-таки и подбежал к окну.

По улице бежал плотный длинноногий мужчина в матросской рубашке – его фигура то на секунду ослепительно вспыхивала в свете фонарей, то пропадала во тьме, обращаясь в нечеткий призрак. Он кричал – не то радостно, не то в ужасе, – петляя от одной стороны улицы к другой, размахивая над головой руками. В один из моментов «высветления» этой фигуры Джеральд обратил внимание на искаженные черты обветренного лица моряка.

– Мертвые идут!

За ним уже собралась целая толпа. Люди выходили из своих домов, спускались из комнат над магазинами – мужчины, женщины и дети. Почти все – полностью одетые, будто все это время они только молча сидели в темноте и ждали окончательного призыва; но были и такие, кто выскочил прямо в пижаме или ночной сорочке или нацепил на себя первую попавшуюся одежку. Кто-то двигался группами, рука об руку, как рейдеры, набегающие на Блэкпульские пески[12], – но больше попадалось одиночек, в исступленном восторге едва ли не приплясывавших. Снова и снова они вразнобой выкрикивали одни и те же слова:

– Мертвые идут! Мертвые идут!

Джеральд вдруг понял, что Фрина стоит рядом.

– Комендант предостерег меня, – упавшим голосом произнес он. – Стоило уехать.

– За нами все равно не прислали бы машину. – Фрина, качнув головой, взяла мужа за руку. Ее голос, хоть она и старалась это скрыть, подрагивал от страха, она таращилась перед собой ничего не видящими глазами. – Не думаю, что от них нам будет много вреда.

Джеральд быстро задернул толстые плюшевые шторы, оставив их в полной темноте.

– Мы переждем, – сказал он; голос от страха звучал немного театрально. – Черт с ними. – Он подошел к выключателю, но по щелку свет не зажегся. – Они что, отключили нам электричество? Ох… давай просто ляжем в постель.

– Джеральд! Помоги мне, прошу.

Он вспомнил, что Фрина боялась темноты; прошел ней наугад и провел к кровати.

– Прости, я не смогу продолжить в этой темени, – сказала она, стуча зубами.

– Ничего страшного, дорогая. – Джеральд поцеловал жену в губы со всей нежностью, на какую был только способен.

– Я заметила, что они бегут к морю, – робко произнесла она.

– Давай просто даже думать о них не будем.

Но шум все нарастал. Казалось, весь город высыпал на улицу, скандируя раз за разом одни и те же ужасные слова.

– Думаешь, мы сможем?

– Да, – кивнул Джеральд. – Нужно только дождаться завтрашнего дня.

– Они ведь не могут быть опасными по-настоящему, – сказала Фрина. – Иначе их бы остановили местные власти.

– Конечно, ты права.

Теперь толпа слилась воедино, как всегда и бывает, и принялась скандировать хором – как мятежники, выкрикивающие лозунги, или толпа нарушителей спокойствия на матче. Но в то же время шум постепенно стихал. Процессия, похоже, двигалась по определенному маршруту – шум от нее разносился из квартала в квартал, то приближаясь и насылая на Фрину с Джеральдом холодные волны паники, то почти затихая где-то вдалеке. Возможно, именно эта большая изменчивость громкости звука заставила Джеральда поверить в то, что всеобщий гомон нарушали явственные паузы; промежутки времени, когда гомон вытесняли беспорядочные аплодисменты. Ему также почудилось, что они теперь выкрикивают другие слова, но никак не мог их разобрать, хотя против своей воли напрягал слух.

– Кто бы знал, что можно испытывать такой ужас, – сказала Фрина, – когда тебе, по сути, ничто напрямую не угрожает.

– Спасибо, что сказала, – выдохнул Джеральд. – Я как раз о том же самом подумал.

– Извини, если сняла с языка. Или если это глупость…

– Да брось. Лучше говорить хоть что-то, чем молчать.

…Да, толпа теперь определенно пела – Джеральд никогда прежде не слышал этой песни, но, судя по мелодии, это был религиозный гимн или псалом, переложенный на мотив старой популярной песенки. Толпа снова приближалась; неумолимо, но на сей раз почему-то безо всякой спешки.

– А теперь-то какого черта они делают? – мрачно вопросил Джеральд. Его нервы уже давно были на пределе.

Очевидно, толпа завершила свой маршрут и возвращалась с моря на главную улицу. Певцы задыхались и сбивались с ритма, словно устали от веселья, как дети на празднике. Кто-то надсадно хрипел, кто-то завывал. Но никто никуда не торопился.

– По-моему, они танцуют, – проговорила Фрина. Она качнулась, будто собиралась выйти и посмотреть.

– Нет, нет! – испугался Джеральд, отчаянно прижимая ее к себе.

На первом этаже под ними что-то страшно загрохотало. Входную дверь явно сорвали с петель. Было слышно, как гостиницу ворвалась орава, гарцующая и голосящая.

И всяк, кто жив, и хладный труп,

Все вместе в пляс пустились вдруг,

Пора настала, пробил час —

Когда плясать, коль не сейчас?

Только теперь Джеральд смог разобрать слова.

Повсюду хлопали двери, мебель, судя по звукам, ломалась и разбивалась в щепки. Звенели стаканы, трескался фарфор, падали вазы из бирмингемской меди. Через мгновение Джеральд услышал, как на пол рухнули, звеня, опрокинутые самурайские доспехи. Фрина издала придушенный вскрик. В следующий миг мощное плечо, задубевшее от соленой воды и ветра, протаранило панельную обшивку, и дверь в их номер распахнулась.

Рука об руку, через тускло-серый проем двери, танцоры ввалились внутрь, поющие неистово, но надрывно, экстатичные, но измученные. В душной черноте они раскачивались и шатались, их становилось все больше и больше, пока комната, должно быть, не оказалась забита ими до отказа.

Фрина снова закричала:

– Смердит! Боже, как от них смердит!..

Это была та самая вонь, с которой они столкнулись на пляже; в переполнившейся комнате он казался уже не просто неприятным, а натурально нестерпимым.

Фрина забилась в истерике. Она перестала контролировать себя, царапалась, рвалась и кричала – снова и снова. Джеральд попытался удержать ее, но один из танцоров в темноте ударил его с такой силой, что она вырвалась из его рук. Мгновенно показалось, что ее тут же стерла с лица земли зомбированная толпа.

Танцоры толпились повсюду, их конечности вихрились, а легкие разрывались от ритма песни. Джеральду было трудно даже окликнуть Фрину по имени. Он попытался рвануться за ней, но тут же удар вспухшего локтя опрокинул его на пол, к невидимым топочущим ногам.

Но вскоре танцующие снова ушли, причем не только из их номера, но, казалось, и из всего здания. Раздавленный и измученный, Джеральд все же слышал, как на улице звучит песня, как разномастные спонтанные союзы образуются, чтобы скоротечно распасться. Для Джеральда весь мир ужался до мельтешения в темноте и бьющего по ноздрям запаха гнили; ему стало так плохо, что пришлось буквально цепляться за свое меркнущее сознание. Он не мог ни думать, ни двигаться – несмотря на отчаянную потребность и в том, и в другом.

Затем он с трудом перебросил тело в сидячее положение и опустился на разорванные простыни кровати. В течение неопределенного времени он ничего не замечал, но в конце концов услышал шаги, приближающиеся по темному проходу. Дверь оттолкнули с дороги, и вошел комендант, держа в руке зажженную свечу. Казалось, он не обращал внимания на потоки горячего воска, который уже успел застыть на большей части его узловатого сухого предплечья.

– Она в безопасности, – сказал он. – Не вашими трудами, конечно…

Комендант ледяным взором окинул распластанную фигуру Джеральда, пытавшегося встать. Он был весь в синяках и так возбужден, что сомневался, не схлопотал ли сотрясение мозга в кутерьме. Но облегчение от известия окрылило его.

– Значит, вашими?

– Ее затянули в пляс. К остальным. – Глаза коменданта блестели в свете свечи. Пение и танцы почти утихли.

Джеральд не мог ничего сделать, кроме как сесть на кровати. Его голос был низким и невнятным, как будто исходил не из его тела.

– Они… кто-то из них…

Комендант ответил, как никогда презирая свою слабость:

– Ее схватили двое. Один держал за одну руку, другой – за другую…

Джеральд не нашел в себе сил встретиться с ним взглядом.

– И что вы сделали? – спросил он все тем же чужеродным голосом.

– То, что должен был сделать. Надеюсь, я поспел вовремя. – Он выдержал небольшую паузу и добавил: – Она ждет вас внизу.

– Спасибо… спасибо вам. Звучит, конечно, глупо… но что еще остается?..

– Идти сможете?

– Думаю, да.

– Я провожу вас вниз. – Тон коменданта был как всегда бескомпромиссен.

В гостиной горели еще две свечи, и Фрина, одетая в чужое женское пальто с поясом, сидела между ними и пила. Миссис Паско, полностью одетая, пряча глаза, возилась среди обломков. Казалось, будто она завершает дело, которое прежде оставила незаконченным.

– Дорогой, ты цел? – Голос жены все еще был надломлен истерикой, но звучал так же нежно, как и всегда. Джеральд, забыв о синяках и мыслях о сотрясении мозга, повлек ее к себе в объятия. Они долго стояли молча, обхватив друг друга, а затем Джеральд нашел в себе силы взглянуть ей в лицо.

– Я с тобой, – сказала она и отвела глаза. – Не беспокойся.

Тихо и незаметно комендант Шоткрофт отступил в тень. Не видя его, Фрина допила свой напиток. Джеральд предположил, что этот коктейль подала ей миссис Паско.

В том углу, где возилась хозяйка гостиницы, было очень темно, но ее труды, похоже, мало что приносили; и ни она ничего не сказала своим постояльцам, ни они – ей. У дверей Фрина вдруг сняла с себя чужое пальто и бросила его на стул. Ее ночная рубашка порвалась так основательно, что она предстала практически обнаженной. И, хотя света, как и прежде, было мало, Джеральд все же увидел, как враждебно блеснули глаза хозяйки, обращенные к красивому телу Фрины.

– Можно взять одну свечу? – спросил он, чувствуя, как понемногу приходит в норму.

Миссис Паско его вежливость не оценила, продолжая злобно сверлить пару взглядом и застыв в окостенелой позе. Так что супруги сами посветили себе путь, пробираясь сквозь дебри сломанной мебели к развалинам снятого ими номера. Доспехи самурая так и валялись на полу, дверь в покои коменданта была плотно закрыта.

Вонь мертвецов к тому моменту почти уже выветрилась.

Они спустились вниз в семь утра. Несмотря на ранний час, миссис Паско успела на удивление многое восстановить, и гостиная стала выглядеть почти как раньше.

В вестибюле никто не дежурил, и Джеральд с Фриной отбыли, не попрощавшись.

По Рейк-стрит колесил молочник, но Джеральд заметил, что на его тележке написано название другого города. Однако маленький мальчик, которого они встретили чуть позже, идущий к неясной, но однозначно определенной цели, вполне мог быть местным жителем; и когда супруги достигли Стейшн-роуд – увидели небольшой участок земли, где уже молча работали люди с лопатами в руках. Они были толстыми, как мухи на ране, и такими же иссиня-черными. Над их головами, на высокой калитке, стальные литеры складывались в:

НОВОЕ МУНИЦИПАЛЬНОЕ КЛАДБИЩЕ

В сумерках прошлого вечера Джеральд и Фрина их не заметили.

Теперь же, в мягком свете осеннего утра вид траурных молчаливых тружеников был ужасен; но Фрина, похоже, так не считала. Наоборот, ее щеки залил румянец, а мягкие губы вдруг чувственно очертились, мимолетно напрягшись.

Она, казалось, забыла про присутствие Джеральда ненадолго, и он смог – впервые со вчерашнего вечера, – получше к ней присмотреться. В следующее мновение она уже казалась собой, прежней; но в за эту секунду Джеральд осознал, что их что-то разделило – они не станут это обсуждать впредь, но забыть никогда не смогут.

Выбор оружия

Фенвилл никогда раньше не бывал в «Антресоли», но решил, что, раз Энн считает это место вполне пристойным, туда они и направятся – незачем сорить деньгами где-то еще, в более фешенебельных местах; он и экскурсию-то смог позволить лишь потому, что получил в тот квартал от матери больше денег, чем обычно. А затем, как только он вошел в ресторан – и еще до того, как они сели за стол, – он влюбился в другую.

Впервые он увидел ее через расписной стеклянный экран. Ширма, застекленная лишь в верхней части, отделяла основную зону ресторана от вестибюля, где напитки подавали на лакированные трехногие столики. Пока Энн снимала шубу, Фенвилл сидел за одним из этих столиков, отбиваясь от двух заботливых юношей-официантов в льняных куртках; и на другом конце зала, далеко не полностью занятого гостями, он увидел эту женщину – сидевшую в одиночестве за столиком у стены. Расстояние, тусклый свет и бегущие по стеклу яркие маленькие цветочки, нарисованные по краям, не позволили тогда всерьез счесть ее образ волнующим, будоражащим, и Фенвилл просто легонько одернул себя. Когда Энн подсела к нему, он заказал коктейли – и выпил свой неспешно, смакуя, с апломбом, приличествующим окружению.

Вскоре, когда освободился более уединенный столик за ширмой, им предложили туда перейти. Тогда-то ситуация и вышла из-под контроля. Лысый метрдотель, довольно изучая взглядом исподлобья мягкие роскошные формы Энн, провел их через весь зал к столику у дальней стены – недалеко от места, занятого одинокой женщиной. Оказалось, даже просто пройти мимо нее и сохранить самообладание – не так-то просто, как Фенвилл думал.

Официанты пригласили его сделать заказ, но аппетит, который он, может, раньше и испытывал к экзотическим перечисленным блюдам, покинул Фенвилла. Энн была обаятельней, чем когда-либо, но ее искусные старания поделиться с ним уверенностью оказались тщетны. Да и вино, когда его поставили им на столик, не отшелушило его, а лишь укрепило скорлупу трезвости.

Женщину за другим столиком, которую он теперь видел лучше, правильнее было бы назвать девушкой – с виду она казалась даже моложе, чем Энн. На ней было черное платье с открытым верхом; из-за фасона ее плечи и руки выглядели более бледными и желанными, чем Фенвилл мог вообразить. Русые волосы, перевязанные черным бантом, мягкой полутенью спадали по бокам круглого, кукольного, печально-прекрасного лица с большими, расставленными шире, чем это предписывают условные стандарты красоты, глазами. Ее руки так и порхали над тарелкой, но казалось, что ест девушка так же мало, как и Фенвилл. Ей подали несколько блюд – но вскоре унесли, ибо те, остыв, так и остались нетронутыми. Фенвилл слышал ее тихий музыкальный голос, когда она обращалась к официантам, но не сказанные ею слова. Он слушал ее с болью в сердце, стараясь быть внимательным к Энн – в условиях, к которым он, во всяком случае, был совершенно непривычен. Другая девушка выглядела куда увереннее, хотя обстоятельства ее пребывания в ресторане казались ему несколько необычными. Фенвилл заметил, что она даже не пьет – расхожая официантская головная боль, частенько дающая о себе знать в случае с посетительницами женского пола. С другой стороны, девушка казалась несчастной – она была бледна и неулыбчива; и вдруг Фенвилл увидел, как она достала маленький позолоченный кошелек и извлекла оттуда носовой платочек, которым провела по щеке, как бы вытирая слезу.

Энн не выказывала никаких признаков понимания, насколько Фенвилл не привык к фешенебельным ресторанам, и продолжала говорить о том, что собирается делать, когда ее учеба успешно завершится. Они оба изучали архитектуру; и Фенвилл подозревал, что их профессора считали Энн, пользующуюся во многих отношениях благосклонностью, более многообещающей. Энн рассказывала о том, что ее пригласили в партнерскую программу; о том, что ее отец готов оплатить свадьбу, если она вдруг «найдет того самого». Фенвилл знал – Энн, месяц назад показавшаяся ему недостижимой, а неделю назад – самой любимой, ныне предлагает ему шанс, который вряд ли еще когда-то выпадет: целую жизнь, полную взаимопонимания, процветания и уверенности в завтрашнем дне… Но пока она доносила это до него, девушка за другим столиком потребовала счет.

Фенвилл сидел и смотрел на нее. Рука его так дрожала, что он не мог удержать вилку, которой пытался есть волован[13]. Энн притихла, а вот все остальные в зале ресторана, мало-помалу заполнявшемся, казалось, кричали во весь голос. Энн коснулась его руки – впервые за все время их знакомства.

Та другая девушка заплатила. Официант очень низко поклонился ее щедрым чаевым и отодвинул стол. Девушка накинула на плечи черный шелковый шарф и поднялась. Запах, исходящий от нее, таинственным образом настиг Фенвилла.

– У мадемуазель есть пальто?

Девушка покачала головой и начала уходить.

– Я скажу носильщику, чтобы он вызвал мадемуазель такси.

Девушка еще энергичнее покачала головой и сделала жест, ясно приказывающий юноше-официанту удалиться. Она подошла к экрану с раскрашенным стеклом. Фенвилл посмотрел на Энн. Теперь она не просто касалась его руки – она ее держала, крепкой хваткой.

И тогда он отстранился от нее.

– Энн, – пробормотал он, – ты прости меня… мне очень жаль. – Больше он ничего не успел сказать: девушка с черной лентой в волосах выскользнула за двери ресторана.

Он выбежал из-за стола и протолкался сквозь только что вошедшую шумную толпу друзей – не меньше дюжины человек, – оттоптавшись попутно на чьих-то ногах. На улице было тепло – заботливость официанта в отношении гостьи казалась явно излишней. Саму ее Фенвилл увидел впереди, примерно в сотне ярдов. Охваченный облегчением от того, что не потерял ее, он стал мыслить чуть яснее. Если навязаться прямо сейчас, с наскока, он ее наверняка потеряет. Она испугается, ответит резким отказом, исчезнет из его жизни; куда разумнее – проследить за ней и узнать, где девушка живет.

Поначалу на улицах было многолюдно, и Фенвилл видел, как люди оборачиваются, когда она проходит мимо. Вскоре они достигли площади, которая была почти пуста, и шаги незнакомки остались единственным громким звуком. Она ни разу не обернулась, будто бы только и сосредоточенная на том, чтобы удержать большую шаль на голове. Силуэт юбки выступал по обе стороны от ее колен, и Фенвилл знал – будь он ближе, он бы слышал, как шуршит ткань.

Она пересекла Оксфорд-стрит, и к тому времени он был уже менее чем в тридцати ярдах позади нее. На северной стороне она остановилась и вызвала такси. Фенвилл был не более привычен к такси, чем к таким ресторанам, как «Антресоль», но тут же запрыгнул в машину с узнаваемыми «шашками», припаркованную у бровки тротуара, и велел водителю следовать за машиной, в которую села девушка.

– Зачем? – спросил водитель и подозрительно сощурился на него.

– Не спрашивайте, – ответил Фенвилл, доставая не глядя банкноту из пачки, собранной специально на увеселение Энн, и протягивая ее таксисту. Тот охотно вцепился в подачку и сразу стронулся с места. Удача в этот вечер была на стороне Фенвилла – второе такси все еще виднелось впереди; машину милостиво задержали светофоры.

– Не самая удачная улица для погони, конечно, – бросил водитель через плечо.

Фенвилл сел на край скрипучего сиденья, его взгляд пожирал такси впереди. Чтобы они не потеряли его, он тоже должен следить. Где-то в конце Бонд-стрит мальчик упал с велосипеда; такси Фенвилла замедлило ход.

– Не ждите! – крикнул Фенвилл напряженным, срывающимся на визг голосом.

Таксист терпеливо ждал, постукивая пальцами по рулю.

– Ну же, ну! Мы плетемся, как улитки!

Водитель иронично оглянулся на Фенвилла, явно намекая, что кому-то тут недостает простой человеческой порядочности, но ничего не сказал – и поехал быстрее.

Фенвилл вскоре понял, что погоня стала возможной только благодаря тому, что у машины впереди, потрепанной солидным пробегом, барахлил мотор. И даже так второе такси умудрилось почти сбросить их с хвоста в дальнем конце Бэйсуотер-роуд, завернув в переулок у Ноттинг-Хилл. Но водитель Фенвилла нашел правильный поворот. Возможно, у него было больше опыта в данной работе, чем казалось. На другом конце улицы девушка вышла из машины.

– Стоп! – крикнул Фенвилл.

Таксист, закатив глаза, вдарил по тормозам.

– Простите.

– Да уж не стоит извиняться, – пробурчал водитель и еще раз оглянулся на несносного пассажира – в этот раз с очевидным укором. Он явно все еще думал о том парнишке, что сверзился с велосипеда, и горевал, что деньги Фенвилла заставили его поступиться своими достойными уважения принципами.

Фенвилл вышел из машины и отослал такси. Он боялся, что не поспеет. Следовало соблюдать хоть какую-то дистанцию, а шум отъезжающей машины мог привлечь внимание девушки. Извозчик поднял флажок «свободен», напоследок еще раз укоряюще покачал головой – и наконец-то отчалил.

Теперь главная трудность – отследить, в какой дом она зайдет. Такси девушки тоже тронулось с места, а сама она исчезла. Дома кругом стояли бесформенные, громоздкие, все в искусной лепнине; некоторые из них были поздними пристройками соединены попарно. Ночь стояла пасмурная, улица не могла похвастаться хорошим освещением, да и окна в массе своей были наглухо зашторены. Если раньше стук каблуков девушки было трудно услышать, то теперь даже цокот коготков украдкой метнувшийся с угла на угол кошки ему показался оглушительным. Фенвилл весь подобрался.

Он медленно пошел к тому месту, где остановилось такси девушки, и осмотрел все двери, выходящие на эту сторону улицы. Дома казались одинаковыми – старомодными, но едва ли этого стесняющимися. Фенвилл запаниковал и пошел быстрее. Лучше завершить этот жалкий фарс поскорее и даже не пытаться откладывать признание неудачи. Затем он заметил дом, менее всего похожий на остальные.

Это был единственный дом, расположенный дальше, чем соседние, еще более солидный и с более сложной архитектурой. Неглубокие проходы для экипажей вели с каждой стороны к портику с колоннами, над которым парил ряд декоративных обелисков, миниатюр Иглы Клеопатры[14], различающихся по размеру, будто фигурки в настольной игре. По обе стороны выступающего крыльца стояли два гладких и отполированных сфинкса, прирученных, чтобы охранять секреты за стенами. Вся отделка дома, похоже, несла на себе смутный египетско-ассирийский отпечаток – впору в сгущающихся сумерках усомниться, дом ли перед тобой, или какой-то захолустный музей, художественная галерея, закрытая на ночь.

Фенвилл двинулся дальше. Следующие дома казались уже более обычными с виду. Понять, в какое из этой россыпи зданий вошла девушка, едва ли представлялось Фенвиллу возможным – и вряд ли ему хватит терпения дождаться ее повторного появления. Он побрел назад к дому с портиком и в отчаянии уселся на спину одного из прирученных сфинксов. В принципе, терять нечего – можно торчать здесь хоть до утра; по крайней мере, пока на него не наткнется полицейский.

Через десять минут он почувствовал себя не только расстроенным, но и замерзшим. Он встал и начал мерять шагами тротуар. Досада холодила душу сильнее, чем нехитрое упражнение согревало тело; Фенвилл не рисковал покидать короткий отрезок улицы, так что избранная им шаговая рутина стала еще и утомительной. Хотя девушка, вне всяческих сомнений, уже легла спать, вдруг у нее еще остались какие-то полуночные дела? Вдруг она покажется снова, снова куда-то пойдет? Фенвилл рискнул нарастить темп, пока не свернул ярдах в пятидесяти от первого дома – где-то здесь остановилось ее такси.

Вдруг до его ушей донесся хлопок двери. Он обернулся и увидел мужчину, идущего в его сторону. Смущенный, Фенвилл почувствовал необходимость ускорить шаг. Мужчина тоже шел быстро, так что держать его в поле зрения все время не получалось. Но, пройдя примерно двадцать ярдов, он попал в пятно света одного из тусклых уличных фонарей, и Фенвилл вздрогнул – на незнакомце был маскарадный костюм: фрак коричневого цвета дополняли жабо и узкие черные брюки. У него были темные, густо вьющиеся волосы, ниспадающие на шею, весьма аристократичные, тонкие черты лица… и держался он как-то по-особенному воздушно. Проходя мимо, он словно бы бросил на Фенвилла мимолетный, полный презрения взгляд. Под мышкой этот странный мужчина держал толстую трость с инкрустированным набалдашником.

Фенвилл не мог не повернуться и посмотреть ему вслед; но чуть не сгорел от стыда, когда через секунду незнакомец сделал то же самое. На этот раз трудно было усомниться в том, что его колкий хмурый взор устремлен на него. По сути, именно враждебность в глазах мужчины привлекла внимание Фенвилла и помешала ему пойти дальше своей дорогой, как требовали того манеры. В следующую секунду ситуация еще больше обострилась – черты мужчины исказила прямо-таки звериная гримаса, и он едва ли не зарычал. Фенвилл повернулся, быстро прошагал мимо всех оставшихся домов и выбежал на соседнюю улицу. Он доехал на автобусе до своего дома и всю ночь размышлял, не сходит ли потихоньку с ума.

На следующее утро – раньше, чем обычно, – в дверь постучала хозяйка.

– С вами все в порядке, мистер Фенвилл?

Он не спал и услышал ее шаги еще на подходе. Надев халат, он открыл дверь – и, к большой для себя неожиданности, обнаружил, что за хозяйкиной спиной, в коридоре, стоит Энн. Увидев его, она улыбнулась.

– Мисс Террингтон рассказала мне длинную историю о том, что вы вчера вечером себя плохо чувствовали, – сказала хозяйка. – Но сейчас, сдается мне, с вами все в порядке.

– Конечно, в порядке. Энн, заходи. Я все тебе объясню.

– Никаких посетителей в спальне! – запротестовала хозяйка. – Вам отлично известны правила постоя, молодой человек.

– Тогда увидимся позже? – понимающе уточнила Энн.

Фенвилл кивнул.

Но он понятия не имел, как ей все объяснить, так что пришлось просто пропустить занятия в Школе архитектуры. Он понятия не имел, увидит ли еще раз ту, другую девушку, но чувствовал себя неспособным противостоять обаянию столь хорошо расположенной к нему Энн. Ощущение безнадежной потери пронзило его нервы и холодной хваткой сдавило сердце. В таком состоянии даже самые простые движения требовали осознанных усилий. Но время от времени образ девушки и туманные воспоминания о ее голосе, запахе и звуке шагов по площади сменялись куда более отчетливым образом мужчины, повстречавшегося ему на улице, – в странном костюме, с загадочной походкой и звериной злобой на лице.

По правилам общежития Фенвилл должен был покинуть его до десяти часов, а идти ему было некуда. Он сказал хозяйке, что ему все-таки нехорошо; и она, кажется, поверила – вид у него был невротический, бледный. Для него неохотно сделали исключение.

– Но я вызову вам врача, – добавила хозяйка строго.

– Право, я не так уж и болен.

– Тогда вам нельзя здесь оставаться.

– Мне дурно, но… врач не нужен.

– Я пошлю за доктором Бермудой. Он хороший специалист.

– Мне не нужен врач, говорю же!

Но к тому времени, как появился доктор Бермуда, Фенвилл уже не был в этом сильно уверен – до того невыносимо-затруднительным сделалось его положение. Бермуда оказался неопрятным, но располагающим к себе человечком средних лет в толстых очках. На вопрос, беспокоит ли его что-то, Фенвилл не только рассказал историю своей любви к Энн, но и понял, что невольно обнаружил добросовестного, заинтересованного слушателя – где-то совершенно за рамками простых формальных отношений врача и больного. Один раз хозяйка подошла к двери и нетерпеливо забарабанила в нее, на что доктор благодушно, но властно откликнулся:

– Миссис Старк, ну прошу вас… занимайтесь своими делами, пока я занят своим!

Фенвилл осознал, что не слышал ее приближения, и пришел к выводу, что эта хитрая карга подслушивала. Он понизил голос, хотя и слышал, как она удаляется по коридору:

– Я понятия не имею, как быть дальше.

– Мой совет будет достаточно прост, – сказал доктор Бермуда. – Продолжайте вести за той особой наблюдения. Не поймите превратно, но мой врачебный опыт говорит: если и есть быстрый способ избавиться от искушения, то – только поддаться ему. – Он изъяснялся мягко, как пожилой деревенский священник, всерьез озабоченный проблемами и искусами своей маленькой паствы.

– Но как?

Доктор извлек из внутреннего кармана пиджака потертый бумажник и вынул оттуда визитку.

– Какая, говорите, улица?.. Напишите на обороте. – Он протянул картонный квадратик Фенвиллу, держа его между средним и безымянным пальцами. Они пахли табаком.

– Я не знаю. Я не запомнил.

– А, вы в этих делах новичок! Да, юноша, еще многое вам предстоит на этом поприще освоить.

Фенвилл ничего не сказал – он был слишком подавлен даже для того, чтобы спорить с такой, в общем-то, справедливой оценкой собственной мужественности.

Доктор Бермуда неуклюже поднялся на ноги.

– Ложитесь, – приказал он.

– Не надо меня обследовать.

– Надо, – твердо бросил доктор, коротко и резко взмахнув левой рукой; перед самыми глазами Фенвилла сверкнуло большое кольцо с драгоценным камнем цвета жженого сахара. Ничего не оставалось, кроме как покорно улечься на спину, обратив взгляд к потолку.

– Глаза на меня, – сказал доктор Бермуда, размахивая левой рукой, как полицейский, направляющий трафик. – Следите за моими движениями.

Фенвилл понял, что его гипнотизируют, но было слишком поздно возражать.

Мгновение спустя, когда ясность ума вернулась, доктор что-то писал на карточке.

– Аркадия-Гарденс, значит… Какой конец?

– Дальний, – ответил Фенвилл.

Доктор посмотрел на него.

– Дом со сфинксами на крыльце стоит в дальнем конце.

Доктор посмотрел ему в глаза и записал его фразу в точности.

– С чего вы так уверены, что я назвал нужную улицу? – спросил Фенвилл.

– Вы заметили название, даже не осознав этого. Благодаря современной науке я могу восстановить любое подавленное воспоминание.

– Подавленное?.. Уж я-то точно ничего не подавлял.

Доктор серьезно воззрился на него.

– Вы уверены? – спросил он. – Уверены, что тот мужчина, странно на вас смотревший, был в… маскарадном костюме, правильно я понял? – Он поднял руку и принял задумчивый вид. – Я по глазам вижу, юноша, его-то вы запомнили прекрасно. – Перстень снова блеснул на пальце – но теперь Фенвилл не увидел камня, лишь золотую перемычку на пальце. – Не выходите из дома, пока я не нанесу вам повторный визит. – Это странное предписание, если не сказать приказ, прозвучало из уст доктора донельзя органично, так, что Фенвилл даже не вздумал противиться. – Я поговорю с миссис Старк. Ну и с той второй молодой особой – вашей незадачливой спутницей в ресторане. Ее адрес вы мне тоже сообщите. – Фенвилл послушно продиктовал адрес, и доктор внес новую запись. – После этого я начну наше, так сказать, маленькое расследование. Сегодня у науки имеются ресурсы для решения таких вопросов. Ваш случай, конечно, тяжелый… тяжелее многих таких болезней, которые, имея комплекс очевидных суровых симптомов, требуют серьезнейшего вмешательства. Если вы не встретитесь с этой женщиной снова – не сведете знакомство, не вторгнетесь в ее быт, не распробуете и не переварите без остатка, – о выздоровлении говорить не придется. Редкая у вас хвороба – смертельная, если основательно не взяться за лечение. – Доктор Бермуда улыбнулся в свои поникшие усы. – Что ж, юноша, до новых встреч, – сказал он, натягивая потертые коричневые перчатки. – И да помогут вам новейшие достижения науки.

В половине двенадцатого миссис Старк принесла обед: лазанью, рис с черносливом и большую белую кружку «Кэмп-кофе»[15]. В половине четвертого она снова появилась, на сей раз – с письмом. Написанное странно «гуляющим» почерком на рецептурном бланке, оно было послано доктором:

«Ее зовут Дорабелла. Магнит, спрятанный в вашем подсознании, верно указал вам на ее дом. В скорейшем времени я переговорю с мисс Террингтон; и да пребудет с вами дар красноречия».

Доктор приложил счет за свои услуги – на две с половиной гинеи.

К четырем часам Фенвилл понял, что больше не может оставаться в постели – в нем физическая энергия боролась с духовным недугом. Когда пробил церковный набат, он встал и прокрался в ванную, чтобы побриться. В тот час вода из крана шла еле теплая. Одевшись, он прокрался вниз – и услышал, как миссис Старк храпит в своей маленькой комнатушке. Многие годы кряду нижняя кромка входной двери в общежитие волочилась по линолеуму, протертому и кое-как уложенному, и скребущий звук, производимый ей, словно все здание поднимал на дыбы. Как только Фенвилл попытался проскользнуть за дверь, порыв ветра вырвал у него из пальцев ручку и громогласно пришиб видавшее виды полотно к дверной коробке. Какое-то время он постоял молча, выжидая, но послеобеденный сон миссис Старк, к счастью, не нарушился. Со второй попытки он оказался на улице.

Он дошел до Холборна и сел на омнибус номер семнадцать до Ноттинг-Хилла. Затем, восстанавливая с некоторыми трудностями маршрут в памяти, он, немного пропетляв, все же добрался до сфинксов на Аркадия-Гарденс. Улица с вереницами то сдвоенных дорогих домов, то особняков, изнутри поделенных на квартиры – при свете дня эти особенности подмечались легче, – была все такой же безлюдной и давящей духом старины. Ветер гнал по тротуару изорванную утреннюю газету; один из листков зацепился за штанину Фенвилла.

У знакомой уже входной двери он налег на дверной молоток. Не один раз он потянул за большую железную ручку – из дома не доносилось ни звука. Очередной порыв стылого ветра наслал на него дрожь. Видимо, никто его тут не ждал… нет, вот же они – без спешки, в каком-то слегка беспорядочном ритме приближающиеся шаги.

Дверь открылась. Очень высокий пожилой мужчина с бледным морщинистым лицом, одетый в черное, обратился к Фенвиллу:

– Вы торговец? Тогда вам лучше обратиться в соседние дома.

Взяв себя в руки, Фенвилл решил идти напролом:

– Мне нужно повидаться с вашей хозяйкой.

Мужчина посмотрел на него. Его внешний вид был настолько хрупким, что казалось, ветер вот-вот унесет его прочь. Ужасно утомленным голосом он произнес:

– На прошлой неделе один такой уже заходил… – Вид у старика был будто бы чуть оскорбленный. – Ладно, подождите минуту. Я поищу, что осталось, и вернусь. – Отступив куда-то в царящий в доме мрак, с трудом передвигая ноги, вскоре он и впрямь возвратился, сжимая в костлявых пальцах пятифунтовую купюру. – Ради чего все эти труды, молодой человек? Не понимаю, какая в наши дни необходимость в благотворительности.

– Я не собираю деньги на «благотворительность», – отрезал Фенвилл. – Разве я не ясно выразился? Мне нужно повидаться с хозяйкой дома. Она на месте?

– Это другой вопрос. – Старик нахохлился. – Спрашиваете, дома ли она сейчас?

– Именно. И мне нужно с ней увидеться. – До Фенвилла дошло, что он впервые за всю жизнь имеет дело с дворецким. Старик окинул его пытливым взглядом.

– Увидеться, значит. Могу я поинтересоваться, как вас зовут?

– Фенвилл.

– У вас к ней какие-то дела?

Фенвилл замешкался, но тут сам слуга пришел ему на помощь:

– А знаете, неважно. Мне нельзя так долго стоять на морозе. – И действительно, он зашелся в приступе кашля. – Притворю-ка я, – угрюмо добавил он.

Фенвилл невольно отступил на полшага, и старик и впрямь закрыл дверь у него перед носом. Дворецкий отсутствовал долго, и он подумал даже постучать еще раз. Сердце билось до того быстро, что к горлу подкатила легкая тошнота. Он задавался вопросом, не лучше ли будет уйти отсюда подобру-поздорову и попытать счастья как-нибудь в другой раз. По улице, ниже портика с колоннами, против ветра шла старуха в серой шали – сгорбленная и изнуренная, тяжело переставляющая ноги. Она казалась женским аналогом того дряхлого дворецкого.

– Войдите. – Дверь снова приоткрылась на несколько дюймов, и ее хранитель неохотно заговорил через щель. Фенвиллу пришлось толкнуть дверь обратно. Как только он вошел, дверь снова затворилась; а дворецкий все сетовал о погоде.

– Сюда, – сказал мужчина, как и прежде – нелюбезно, и тяжко захромал вперед.

Мрачный холл был выдержан в том же сложном полуегипетском стиле, что и фасад здания, но здесь преобладали темно-желтые «песчаные» тона. На кафельном полу лежал огромный ковер – очевидно, когда-то дорогой, а ныне выцветший и протершийся в уйме мест. Огонь во вместительном камине странной пирамидальной формы не горел. Мебели тут стояло мало, а та, что имелась, выглядела неиспользуемой и пыльной. В углу Фенвилл приметил открытый сундук.

За рядом желтых колонн слева поднималась черная деревянная лестница. Дворецкий медленно шел вперед и вверх, чеканя шаг за шагом, цепляясь за крепкий отполированный поручень. Фенвилл последовал за ним. Казалось, прошло две или три минуты, прежде чем они достигли первой площадки. Ворсистая дорожка, устилающая лестницу, была такой же потертой, как и ковер внизу, а на стенах не висело картин. В доме гулял странный сквозняк, но Фенвилл гадал о его источнике недолго – в огромном витражном окне, освещавшем всю лестничную клетку, как он заметил, не хватало нескольких ромбовидных сегментов.

Старик-дворецкий, поднимаясь, то и дело заходился в мучительном кашле. Лестница явно давалась ему с трудом. Фенвилл подумал, что ему следует извиниться за доставленные неудобства, но не хватало ни слов, ни духу.

Наверху, там, где лестница вела на второй этаж, мимо нескольких обшитых панелями дверей вел высокий, похожий на тоннель проход с лестничной клеткой на одной стороне. В конце коридора дворецкий остановился и слабо постучал в приоткрытую дверь. Фенвилл не услышал никакого ответа, но таковой, должно быть, прозвучал, ибо дворецкий толкнул дверь длинной рукой и головой пригласил Фенвилла войти.

– Спасибо, Гюнтер, – сказал голос, который звучал в ушах Фенвилла со вчерашнего вечера. – Можешь идти.

Дверь закрылась, и Фенвилл остался наедине с девушкой, которую преследовал.

Она сидела в углу высокого эркера за вязанием. Кресло, которое она занимала, было настолько огромным, что очень напоминало старомодный сценический трон, а она, видимо, исполняла тут роль молодой королевны. Собственно, все в комнате отличалось солидными габаритами – высокие потолки, вместительное ведро для мусора, каминный набор. Но, в отличие от холла и лестницы, комната отличалась ухоженностью, теплом и уютом.

– Итак, вы все же решили официально навестить меня в условленный час? – спросила девушка с легкой иронией.

Фенвилл только и смог, что кивнуть. Она посмотрела на него, и он отвел взгляд.

– Вы не мерзнете? Лучше сперва обустройтесь, согрейтесь, а потом уже поговорим. – Она продолжала орудовать спицами. На ней красовалось платье из парчи, гармонирующее с убранством комнаты и делавшее ее сокрушительно красивой. Фенвилл робко подошел к ревущему в очаге пламени – оно рождало до того громкий, осязаемый гул, что задавало фон всем звукам в комнате вообще.

– Какой сейчас месяц? – спросила девушка внезапно.

– Октябрь. В этом году он выдался холоднее обычного… – нашелся Фенвилл.

– Присаживайтесь, не стесняйтесь.

– Спасибо. – Фенвилл опустился в кресло с четырьмя позолоченными ножками, обитое узорчатым бархатом. Полуотвернувшись от девушки, он осторожно протянул руки к огню.

– Почему вы на меня совсем не смотрите?

Фенвилл почувствовал, как заливаются краской лицо и шея. Ощущение было столь же болезненным, сколь и новым.

– Странно это – нанести визит и даже не удостоить меня взгляда.

Фенвилл сполз на самый край кресла – и повернулся к ней. Теперь он заметил, что в эркере уровень пола приподнимался над остальной частью комнаты, так что его взгляд был направлен снизу вверх. Девушка сосредоточенно вывязывала узор.

– Не стесняйтесь говорить, пока я вяжу, я вас слушаю. Или вы до сих пор еще не согрелись? – Ее руки порхали с той же грацией, какую она проявляла и в ресторане, но теперь движения смотрелись более осмысленными, целеустремленными.

– Спасибо. Мне тепло.

– Хотите чаю? Раз вы нанесли мне официальный визит, я должна принять вас самым подобающим образом. Видите колокольчик? Позвоните, и рано или поздно Гюнтер придет.

– Едва ли это гуманно – вынуждать его снова подниматься к нам. Думаю, он даже еще не спустился вниз – с его-то прытью…

Девушка снова взглянула на Фенвилла и улыбнулась. На него резко накатило чувство, будто они остались с ней одни в целом мире.

– Вы мой гость, – произнесла она, – так что не стесняйте себя ничем. Колокольчик – сразу позади вас.

Гюнтеру нечем было помочь. Фенвилл обернулся, озираясь вокруг.

– Приглядитесь получше.

Фенвилл заметил широкую полосу толстого желтого шелка, свисающую с потолка к полу в углу за камином. Конструкция антикварная, иначе и не скажешь. Он с величайшей осторожностью, боясь приложить слишком много сил и оборвать шнур, потянул за нее.

– Сильнее. Не бойтесь.

Вздохнув, Фенвилл дернул со всей силы. Звука не последовало.

– Что-то я ничего не слышу, – оправдался он.

– Гюнтер все услышал, будьте покойны.

– Надеюсь, я не повредил эту штуку.

– Как, скажите на милость, вы бы ее повредили? Это же не современная электрическая игрушка, умирающая от одного касания. Я уверена, вы со мной согласитесь.

– Да, вообще-то, я действительно согласен. – У Фенвилла было много проблем с электрическими звонками – отчасти потому, что он ни капли не разбирался в электронике.

– Этот колокол ни разу не ремонтировали с тех пор, как построили дом.

– Как давно это было?

– Ровно сто лет назад. Я живу здесь, ибо не могу позволить себе иного.

– Понимаю. – Он не знал, что еще сказать. Глаза девушки были прикованы к вязанию, а Фенвилл пристально смотрел на нее.

– Вы знаете, что ни у кого в наше время больше нет денег? – Неуклюжее высказывание ее голос превратил в сущую музыку. Более того, она, казалось, ждала ответа.

– Мои предки разорились, а сам я еще ничего не скопил, – сказал Фенвилл, набравшись смелости. – А может, и не было у них никогда ничего.

– На Аркадия-Гарденс раньше работало много дворецких, а сейчас остался один лишь Гюнтер. Можно сказать, я его спасла.

Фенвилл вспомнил про старика и забеспокоился. Что-то он так и не появился. Но ему не хотелось терять нить разговора, размениваясь на сторонние тревоги.

– Когда я постучался, Гюнтер подумал, что я собираю деньги на благотворительность, и предложил мне пять фунтов. – Он хотел было заметить, что одно только это говорит о состоятельности хозяйки дома, но осекся и зарделся.

– Ну само собой, мне кое-что оставил отец, – бесстрастно сказала девушка, затем вдруг повысила голос: – Гюнтер, заходи! – Фенвилл был до того сосредоточен на ней, что все же пропустил осторожный стук в дверь. – Приготовь нам с гостем чаю, да поскорей. – Старый дворецкий что-то пробормотал. – Будь добр, поторопись.

Гюнтер удалился. Девушка не удостоила его даже взгляда.

– Мне кажется, ему бы не помешал врач, – заметил Фенвилл. – Этот кашель…

– Извините за то, что он такой копуша. Мне очень жаль.

Не эта черта Гюнтера беспокоила Фенвилла. Но хозяйка дома снова заговорила:

– А скажите-ка, часто ли вы ходите в ресторан с одной женщиной и бросаете ее, чтобы потом увиться за другой?

– Извините, я просто не устоял.

– Надеюсь, это у вас не любовь с первого взгляда?

– Боюсь, она самая.

– Если вы говорите «боюсь», значит, уверенности у вас нет. Когда это случилось со мной, я ни в чем не сомневалась.

Не веря своим ушам, Фенвилл тихо сказал:

– Нет сомнений и у меня.

Она отложила спицы и зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Скажите мне, – сказала она, – как вы проводите все эти долгие бесцельные часы?

– Я работаю… я студент-архитектор.

– Студент-архитектор, обедающий в «Антресоли»? – Она поднялась и подошла к нему. Фенвилл затаил дыхание. Казалось, ответ ей особо и не требовался, но Фенвилл сказал:

– Случай был особый.

Она села в одно из больших кресел и, засучив широкие рукава платья, подставила огню свои бледные руки.

– Та девушка – ваша жена?

– Нет, – сказал Фенвилл. – Всего лишь… подруга.

– Ах, вот как. У нее внешность типичной богатой наследницы, знаете ли. – «Не так уж и сложно догадаться», – решил Фенвилл про себя. – Как жаль, что я не богата.

Фенвилл смотрел на ее очаровательные губы, тонкую паутинку ресниц, нежную кожу, идеальные запястья и миниатюрные ручки.

– Зато вы прекрасны.

Она никак не отреагировала на комплимент и сказала:

– У каждой комнаты в этом доме – особая стать. Их отделкой занимались разные люди – лучшие специалисты своего времени. Здесь, например, выдержан стиль кватроченто.

– Я заметил, – сказал Фенвилл, оглядываясь вокруг. – Покажете мне остальные?

– Остальные сейчас пусты. Заперты, забыты. Я больше не собираю вечеринки.

– И много на ваш век пришлось вечеринок? – На вид девушке можно было дать лет девятнадцать от силы, или двадцать.

– Да здесь чуть ли не каждую ночь собирались люди. Дом всегда был полон. Ну, само собой, когда отец был жив. И мне приходилось отдуваться за хозяйку. Отец предпочитал, чтобы это была я, а не мать. А потом, однажды ночью, он застрелился, и я обнаружила, что на мне повис и этот дом, и целый ворох долгов.

– Какой ужас! И давно это произошло?

– Точно не скажу… много лет назад. Моя мать повредилась в уме после этого. Но она всегда была бесхитростной душой, бедная моя матушка. Отец ее на дух не переносил, вечно гнал прочь. А меня вот любил.

– Грустно это. Мне очень жаль. – И вновь Фенвиллу больше нечего оказалось сказать.

– Да, – серьезно ответила девушка, – разоряться – всегда трагично.

Фенвилл задумался. И опять, это не то, что он имел в виду. Глядя на огромные уголья в камине, он спросил вместо этого:

– Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы выйти в мир?

– Вот только вчера вечером я выходила в мир. Раньше я ходила в «Антресоль» с отцом. И до сих пор хожу туда, когда хочу подумать о нем или спросить его совета.

– Вот почему вы выглядели такой печальной?

Глаза девушки округлились, взгляд подернулся странной поволокой.

– Я любила своего отца. – Казалось, она вот-вот расплачется.

– Ох, извините. Я… я задал весьма бестактный вопрос.

– И мне нужно было, чтобы он сказал мне, как быть. – Девушка все еще смотрела на Фенвилла, растапливая его сердце и разум.

– Но… разве вы не упомянули, что он наложил на себя руки? – Слова были сказаны прежде, чем он успел обдумать их – вырвались-таки.

– Он до сих пор говорит мне, что делать, когда у меня проблемы. По крайней мере, он обычно так делает. Вчера вечером он почему-то молчал. – Ее голос был полон недоумения и сожаления. Она медленно отвернула голову. Суть ее речей была довольно-таки странной, но для Фенвилла все это с лихвой искупала трепещущая в сердце нежность по отношению к ней.

– Жаль, что он вас так подвел, – решил подыграть он.

Тут ей, похоже, пришла в голову новая мысль:

– Возможно, он послал вас дать мне совет? Вместо того, чтобы отдуваться самому. – Она чуть склонила голову, как бы задавая немой вопрос. – Это многое объяснило бы.

– Возможно, так оно и есть, – согласился Фенвилл.

– Вот почему вы бросили там жену и проследовали за мной до самого дома. Я думала, вас вела любовь… но нет, кое-что гораздо более важное. О, дорогой отец! – Она сложила руки на груди, и ее глаза странно заблестели. В этом упоминании о чем-то «гораздо более важном», нежели любовь, Фенвиллу причудилось нечто невинное, почти что детское.

– Это была любовь, – произнес Фенвилл, снова покраснев. – И Энн – не моя жена.

– Энн? – Молодая хозяйка воззрилась на него почти с подозрением.

– Энн Террингтон. Она сопровождала меня вчера вечером.

– Да, эта богатая девушка. – Она была так взволнована, что, казалось, ей было трудно следить за ходом своих мыслей. – Думаете, мой отец послал вас, чтобы помочь мне?

– Может, и так.

– Знаете, мне не помешала бы помощь.

Фенвилл улыбнулся ей в глаза.

– Я к вашим услугам.

– Ох, ну наконец-то! Новый друг! – Она захлопала в ладоши, изображая ребяческое счастье, выгляда при этом донельзя очаровательно. Затем, переменившись в лице будто по щелчку невидимых пальцев, она уточнила: – А вам точно можно доверять?

– Да, – твердо сказал Фенвилл. – Можете на меня положиться.

– Вы клянетесь?

Он протянул руку и коснулся ее пальцев. Она отдернулась и сказала:

– Ну, конечно, что вы об этом знаете.

– Так расскажите мне все, что нужно знать, Дорабелла.

Ему пришло в голову, что в свете нелепого предположения об ее отце неожиданное появление в его жизни доктора Бермуды смотрелось по крайней мере любопытно.

– Вы знаете мое имя? – Она выглядела искренне пораженной. – Но откуда?

– Поскольку я люблю вас, я поставил перед собой задачу побольше о вас узнать. Меня, кстати, зовут Малкольм.

Она хихикнула.

– Ничто не страшно мне. Малкольм – мальчишка![16]

Хотя Фенвилл ее не понял, ему понравилось, что она уже мило подшучивает над ним. Но смех ее звучал резковато – далеко не так музыкально, как обычный ее голос.

– Ну где там наш чай? Пойду проверю. – Она с птичьей грацией перепорхнула с одного конца комнаты на другой, и Фенвилл последовал за ней по холодному коридору и вниз по лестнице. – А знаете, Гюнтер плохо справляется со своими обязанностями. Смотрите-ка – оставил сундук с деньгами на милостыню открытым. – Она указала на маленький ларь, что стоял в холле.

– Может, мне закрыть его?

– Даже более того – запереть. Ключ должен быть на связке у Гюнтера, но я не особо удивлюсь, если он торчит из замка. Проверьте, сами увидите.

Она ушла, предположительно – в комнату для прислуги. Фенвилл прошел по рваному и грязному ковру в коридоре. Прежде чем запереть сундук – и впрямь с позабытым ключом, – он не мог не заглянуть внутрь. Тот был плотно, под завязку, набит пачками черно-белых банкнот Банка Англии. Хотя это был небольшой ларь, в нем, должно быть, умещалась не одна тысяча фунтов. Одна пачка, перевязанная красной нитью, лежала поверх остальных. Фенвилл на мгновение огляделся и глубоко погрузил руку в шелковистое денежное море, затем, насладившись сполна этим непривычным ощущением, закрыл и запер сундук, как было велено, после чего отправился искать Дорабеллу.

Один продуваемый всеми ветрами коридор сменял у него на пути другой, и комнаты, проходы в которые были задрапированы паутиной, тянулись нескончаемой шеренгой. Звук голоса Дорабеллы донесся до него издалека, и он пошел на него. Плиты, выстилающие пол, были до того криво подогнаны друг к другу, что Фенвилл подумал – тут запросто можно, не ровен час, споткнуться и разбить себе голову.

Когда он добрался до огромной кухни – неуютного квадратного помещения из голого камня, – он сперва заподозрил, что какое-то подобное несчастье случилось с Гюнтером. Старик сидел на деревянном стуле, у которого в спинке отсутствовала пара прутьев, лбом уткнувшись в угол огромного стола. Похоже, он так и не приготовил чай, и Дорабелла, судя по всему, отчитывала его за это.

– Вот ключ, – подал голос Фенвилл.

При этих словах Гюнтер поднял голову, сел прямо и требовательно протянул к нему ладонь. Заполучив ключик, он вытащил из кармана брюк связку на конце цепочки и стал возиться с нею, перебирая неуклюжими костлявыми пальцами.

– Нам придется самим готовить чай, – заметила Дорабелла. – Гюнтер сегодня, я вижу, ни на что не годен. Какой позор! Еще и при госте!

Гюнтер продолжал слабо возиться с кольцом. Дорабелла молча стояла, наблюдая за ним. В какой-то момент старик расщепил себе ноготь об острую кромку кольца.

– Давайте я помогу с чаем, – вызвался Фенвилл, поворачиваясь спиной к дворецкому. – Что мне сделать?

– Боюсь, все, – сказала Дорабелла и скорчила мину. – Я не привыкла хозяйничать в этом доме. – Затем она добавила: – Ого, чайник наконец-то разогрелся.

«Чайник» оказался чрезвычайно тяжелой, но вместительной бадьей, установленной на старинной угольной плите. Она давала столь мало тепла, что Фенвилл не удивился бы, если бы на то, чтобы вода закипела, ушел весь день. Чай ему пришлось заварить в огромном серебряном тигле, который стоял на монументальном комоде в окружении чашек, похожих на лодочки.

Он огляделся в поисках снеди. Несколько шкафов с деревянными дверцами все того же расхожего в этом доме песочно-желтого цвета обступали их с Гюнтером и Дорабеллой. Фенвилл открыл одну из них наугад – и тут же затворил: полки были завалены отнюдь не съестными припасами, а пачками банкнот, вроде тех, что лежали в сундуке в прихожей. Это был далеко не самый большой из шкафов, но Фенвилл попросту не рискнул заглянуть в другой, а лишь сообщил:

– Итак, чай готов. Чего еще желаете?

Дорабелла встала у дальнего конца большого пустого кухонного стола. Она смотрела на Гюнтера с выражением враждебного любопытства.

– Давайте вернемся наверх, – предложила она. – Там у меня припасено печенье.

Фенвилл поставил чайник, молочник, сахарницу из серебра и две чашки на дорогой расписной поднос и последовал за ней в комнату. Достав жестянку, набитую засахаренным печеньем, на которой не значился производитель, девушка сняла с нее крышку и протянула ему. Печеньица оказались где-то пять дюймов в диаметре и не менее полдюйма толщиной каждое, и от них распространялся сильный аромат аниса.

– Что ж, я расскажу вам все, – заявила Дорабелла, попивая чай из большой низкой чашки. – Таково желание моего отца.

– О да, – согласился Фенвилл, – полагаю, так будет лучше. – В конце концов, она почти сказала, что любит его.

– Я влюблена. Ужасно влюблена.

Фенвилл наградил ее нежной улыбкой.

– Гораздо сильнее, чем вы – в меня.

Он качнул головой.

– Это случилось сразу после смерти моего отца.

Она сказала это как раз тогда, когда он ставил чашку. Рука дрогнула, и чай плеснул за край.

– Я, шутка ли, даже не знаю его имени…

Фенвилл уставился себе под ноги. Сердце горестно заныло, отяжелело.

– Я неправильно вас понял, Дорабелла, – произнес он тихо. – Моя вина. Не думаю, что вам стоит продолжать.

– А я продолжу. Все равно нужно с кем-то поделиться – никто ведь не знает. – Глаза ее снова лихорадочно заблестели; руки миниатюрными голубями запорхали над коленями.

Фенвиллу стоило больших усилий кивнуть. Застыв над чайным подносом, в уютной и непринужденной обстановке, Дорабелла выглядела даже более очаровательной и милой, чем обычно, – он бы попросту не смог ей отказать.

– Итак, в этом доме есть большое зеркало. Раньше оно стояло в Версальской комнате. Я спрятала его, как только жизнь моя пошла наперекосяк. Перенесла к себе спальню.

Как ни странно, Фенвилл до этого момента даже не задавался вопросом, где молодая хозяйка спит.

– Раньше я часами разглядывала себя в нем. Но однажды ночью себя я там не увидела.

– В смысле… там отразился кто-то еще? – Он постарался, чтобы голос звучал тепло и сочувственно. Когда надежда исчезает, порой и простое утешение не менее ценно.

– Нет-нет, что вы такое говорите. Не в этом дело. Как-то вечером я готовилась ко сну… – Ее взгляд затуманился, обратившись внутрь, к стародавним воспоминаниям. – Ну да, я приготовилась ко сну – и черт меня дернул взглянуть в зеркало. Так вот, хотите – верьте, хотите – нет, а там никого не было.

Только теперь Фенвилл остро осознал, что Дорабелла, возможно, слегка не в себе.

– Вы думаете, я сумасшедшая? Я и сама так тогда подумала. – Она кивнула с чинным видом. – Я закрыла глаза… долго их так продержала… а когда решилась снова посмотреть – мое отражение вернулось.

– Скорее всего, вы просто переутомились.

Она улыбнулась – снисходительно и чуть более откровенно, явно подводя к самому важному:

– На следующую ночь там отразился он.

Фенвилл с трудом удержался от облегченного шумного выдоха. Так его соперник за ее любовь… даже не настоящий? Какое счастье.

– Расскажите поподробнее, – попросил он ободряюще.

– Я вошла в комнату – и, по сути, впервые увидела его боковым зрением, просто глянув через плечо. Это потом я уже повернулась к зеркалу лицом. Меня в нем не было, а вот он… он был. И я влюбилась в него с первого взгляда, совсем как вы – в меня. Не думаю, что я впустила бы вас, если бы он не открыл мне, что такое – мгновенно вспыхнувшая любовь – вообще возможно.

– И как же он выглядел?

– Примерно одного роста со мной. Ужасно красив – особенно в этом маскарадном наряде. Он иногда выряжается в пух и прах. Ужасно тщеславный. – Она опустила взгляд к чашке и чуть покраснела.

По последним надеждам Фенвилла начал звонить колокол.

– Вас не затруднит описать этот его… маскарадный наряд? – спросил он.

– О, это что-то из восемнадцатого века – жабо, напудренный парик. Может, эпоха Регентства… не сочтите меня излишне старомодной, но такой наряд делает мужчину очень привлекательным.

Чашка Фенвилла опустела, но он не решился наполнить ее.

– Вы с ним… говорили?

– Ну да. Конечно. О, у него такая изысканная манера речи.

– Но вы сказали, что не знаете его имени.

– Он откроет его мне, только если я соглашусь выйти за него замуж.

– Вряд ли вы сможете выйти замуж за человека, который живет в зеркале… и имени которого вы не знаете, – суховато заметил Фенвилл.

– Но что мешает? Если и обзаводиться мужем – то только таким! Отец бы мой выбор одобрил. – Дорабелла воззрилась на гостя с горечью, но – и с гордостью, и на миг Фенвиллу почудилось, что суровый, тяжелый взгляд соперника тоже лег на него. Но вот ее лицо вдруг смягчилось. – Но существует одна трудность. Об этом я хотела посоветоваться. Прошу вас, окажите мне милость.

– Конечно. – Казалось, она совершенно позабыла, что у него, Фенвилла, на вопрос ее замужества может быть некий особый взгляд. Впрочем, так ли это? Все слишком туманно, слишком… непредвиденно.

Дорабелла тем временем увлеченно продолжила:

– Мне кажется, его привлекает мой финансовый статус. В некоторых отношениях он слишком прямолинеен. Все время упоминает про то, что дом завален деньгами. Как будто я сама не знаю, что у меня тут хранится! Вот почему… именно поэтому я хотела для вас все прояснить, Малкольм. С самого начала.

– Понимаю, – ответил Фенвилл. – Спасибо. Но, – ухватился он за соломинку, – разве вы хотели бы связать себя узами брака с охотником за чужим богатством?

– Ох, нет. Нисколько не хотела бы. Если я выйду за него замуж – я, само собой, все с ним разделю. Но я не хочу, чтобы он видел во мне лишь источник достатка. На самом-то деле у меня за душой ни гроша. Я ничего не умею, а деньги отца рано или поздно кончатся.

– Почему бы прямо ему об этом не сказать?

– Он не услышит. – Дорабелла упрямо сцепила пальцы.

«Дуракам везет», – чуть не проронил Фенвилл, но вовремя прикусил язык. Нет, он не собирался преподносить сопернику победу на тарелочке с каемочкой. – Не думаю, что его настрой сулит безоблачный брак, – произнес он. – Вот у кого одни штаны, а крова нет над головою – пусть не берет себе жены[17]…

Дорабелла пристально посмотрела на него. По-видимому, она была впечатлена.

– И что это за ребячество – скрывать имя? – решил закрепить успех Фенвилл.

– Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет[18], – играючи утерла ему нос молодая хозяйка.

Внезапно взгляд Фенвилла на что-то упал. Позади Дорабеллы, прислоненная к столу, на котором громоздились принадлежности для вязания, стояла толстая трость со знакомым инкрустированным набалдашником. Едва заметив ее, Фенвилл похолодел. Что-то в самом виде этой вещи было очень злонамеренное – она лучилась силой, с которой не так-то просто было тягаться. Он с трудом отвел от этой вещи взгляд.

– Я так его люблю, – мечтательно протянула Дорабелла. – Но не думаю, что он достоин моей руки под ложным предлогом.

– Не достоин, – сказал Фенвилл изменившимся голосом, силясь взять себя в руки. – И лучше вам вообще не связываться с таким проходимцем. Уверен, оно того не стоит.

– Но он – единственный, с кем меня ждет счастье, – удивленно парировала она.

– Откуда вам знать?

– Раз я взаправду вас так очаровала – вы-то знаете, откуда!

Повисла неловкая пауза.

– Вы нуждаетесь в каком-либо еще совете? – спросил Фенвилл, мало-помалу приходя в норму.

– На что вы так смотрите? – Она оглянулась через плечо, проследив за направлением его взгляда. – А, вязание… за ним я провожу часы в ожидании его.

– Он выходит к вам из зеркала? – очень тихо спросил Фенвилл.

– Нет. Стекло всегда стоит между нами, хотя порой оно очень тонкое. Как пленка на молоке. Иногда кажется, что оно совсем исчезло, но тогда я понимаю, что сплю, и, конечно же, в конце концов я просыпаюсь. Нет, – сказала она более уверенно, – мне больше ваших советов не требуется. Чует мое сердце, вы далеко не так бескорыстны, как кажется.

– Я предельно бескорыстен.

– Я вообще уже не верю, что это мой отец послал вас.

– Я и не говорил, что это так, – выпалил Фенвилл, тут же посетовав на горячность.

– Вечереет. Вам, наверное, пора идти. – Хозяйка оглянулась кругом.

– Могу ли я навестить вас еще раз, Дорабелла?

– Конечно. Если хотите.

– А завтра?

– А вы хотите?

– Само собой.

– Приходите завтра, что ж. А пока… давайте покажу вам, что успела связать. Я очень долго тружусь над этой вещицей…

Отвращение к той части комнаты, где стояла трость, захлестнуло его с необычайной силой, но все же Фенвилл вынудил себя проследовать за девушкой. Он вступил на высокий пол в эркере, все время держа в поле зрения зловещую трость.

– По-моему, вышел прекрасный узор.

Сосредоточив большую часть своего внимания на совершенно другом предмете, он скосил глаза на вязание – и испугался даже больше, чем прежде. Глаз не распознал никакого узора – одну лишь безумную мешанину, ворох свободных концов и стежков невпопад.

– Ну красиво же? – спросила Дорабелла голосом школьницы, ищущей одобрения. Он был выше ее, и ей пришлось чуть задрать голову, чтобы видеть его глаза. – Да… вижу, вы так не думаете, – произнесла она наконец. А Фенвилл так и не промолвил ни слова.

Она вежливо проводила его. Гюнтера нигде не было видно.

Снаружи сгущались сумерки.

Уже почти открыв входную дверь, она вдруг помедлила и повернулась к нему.

– А знаете, вам определенно нужно прийти сюда еще не раз, – сказала она. – Все-таки это приятно – когда в тебя влюбляются с первого взгляда. – Она подалась вперед и быстро поцеловала Фенвилла прямо в губы; это было, пожалуй, самое неожиданное событие сего вечера – и, разумеется, самое катастрофическое.

Он не помнил, как оказался снаружи.

Сон и аппетит оставили его. Способность концентрироваться на том, что видят глаза и слышат уши – тоже.

– Добрый день, Гюнтер, – сказал он на следующий день, придя на полчаса раньше, чем в предыдущий визит.

Гюнтер не удостоил его ответа.

– Вы выглядите лучше. – Самое странное, что это была правда: Гюнтер двигался куда живее и даже дышал без хрипов. Более того, его руки перестали трястись. Одно только его отношение и казалось неизменным.

– Вы уже знаете, как пройти наверх, – сказал он, удостоив Фенвилла странного косого взгляда, и удалился в серокаменную кухню, похоже, служившую ему пристанищем. Сундук с деньгами, как заметил Фенвилл, из коридора куда-то убрали.

Он поднялся по мрачной лестнице и постучал в дверь комнаты в стиле кватроченто.

Дорабелла сидела в большом кресле у камина. Трости поблизости не наблюдалось.

– А вот и вы, Малкольм, – поприветствовала она его. На ней было то же платье; правда, теперь она была буквально окружена коконом из мягкого, черного, прозрачного материала, по которому она водила иглой.

Еще вчера Фенвилл был полон до краев безумной храбрости. Сегодня он чувствовал себя изнуренным и смущенным.

– Гюнтер не проводил вас?

– Он сказал, что я уже знаю дорогу. Справедливо.

– Причина, по которой дворецкий обслуживает господ, – вовсе не в том, что господа не могут обслужить себя сами. Нет, все-таки Гюнтеру пора на покой!

Фенвилл уселся напротив нее. Даже менее чем за двадцать четыре часа бессонницы он забыл великолепные подробности ее красоты. Их повторное открытие временно утолило напряженные нервы.

– Неужели, по-вашему, старик так плох?

– Да, он лентяй. – Дорабелла издала надтреснутый смешок, вновь напомнив о, похоже, единственном своем недостатке. – Раз я обручена, у моего будущего супруга должен быть преданный, трудолюбивый слуга.

Феннвиллу очень хотелось заплакать. Борьба с желанием разрыдаться парализовала его язык и гортань.

– Как видите, я решила пренебречь вашим советом, – добавила Дорабелла. Какое-то время она продолжала шить молча. Черная марля поднималась с ее колен за левое плечо и сбегала через спинку высокого стула, словно дымный призрак.

– Значит, вашего поздравления я не дождусь? – спросила она наконец.

– Думаю, я недостаточно хорошо вас знаю, – с горечью сказал Фенвилл.

– Но мы ведь старые друзья?

Он смолчал.

– Только старый друг мог дать такой плохой совет. – При такой-то легкомысленности ее тона и впрямь легко было поверить, будто они знакомы целую вечность.

– Я видел его однажды, – резко сказал Фенвилл. – Этого вашего избранника. Надеюсь, вы удивлены. Мне не понравилась его наружность. – Конечно, он вел себя как дурак. Само собой, Дорабелла не выглядела удивленной или даже задетой.

– А мне он нравится больше всех на свете.

– Он плохой человек, поверьте, – бросил Фенвилл, дивясь своей бездумной грубости.

– А вы – хороший? – Она озадаченно посмотрела на него, как будто эта идея пришла ей в голову впервые.

– Уж точно лучше, чем он.

Она отвела взгляд и засмеялась своим резковатым смехом.

– Вы, должно быть, слышали, что любовь не приходит по заслугам.

Фенвилл, разумеется, слышал. И не очень-то верил в истинность этих слов.

– А вот дружба, – добавила она, – да, дружбу вполне можно заслужить.

– О дружбе между нами не может быть и речи. – Потеряв первый корабль, Фенвилл решил не щадить весь свой флот.

– Ох, какой же вы, в сущности, еще мальчишка, Малкольм.

Как раз-таки она была явно младше его, но он покраснел, будто признавая за ней долю превосходства. Собственно, он уже не первый раз краснел в ее присутствии. Отвлекшись от своего шитья, Дорабелла подошла к нему и села у его ног.

– Малкольм, двери моего дома будут всегда открыты для вас, – произнесла она, беря его за руку.

– Зачем мне приходить, если вы выйдете за кого-то другого?

– Если вы меня действительно любите – а я знаю, это так, – вы не захотите отречься от меня из-за этого. Вы бы отреклись лишь в том случае, если бы любили больше себя, чем меня. – Это неожиданно острое замечание смутило Фенвиля и, хотя он и не был привычен к серьезным сердечным делам, могло посеять подлинное сомнение.

– Я люблю тебя, Дорабелла. – Слова застряли в горле, лишили возможности дышать, как ядовитый газ.

– Если больше не навестишь меня – я тебя возненавижу, – произнесла она в ответ, все еще держа его за руку, неулыбчивая и загадочная. Он мог различить ее белую грудь под свободным парчовым платьем. Ничто в целом мире сейчас не могло помешать ему привлечь ее к себе и покрыть поцелуями лицо и шею.

Она не ответила, но и не сопротивлялась. Приступ страсти Фенвилла в конце концов утих. Но когда он заключил ее в объятия, все ее тело тотчас же пробила дрожь. Жизненная сила, как казалось Фенвиллу, мощнейшим током проходит через нее – и этот контраст с ее прежней пассивностью сводил его с ума. Он погрузил губы в ее мягкие волосы, бормоча бессвязные нежности, потерянный для всего мира – и для всякого понимания того, что она думала или чувствовала в этот момент.

Но вот их молниеносный контакт прервался. Он увидел, как она встала, заложив руки за спину, у камина – волосы растрепаны, губы приоткрыты, глаза подобны огню.

Тут Фенвилл услышал скрип отворяемой двери.

Сначала он был слишком испуган, чтобы обернуться. Но в одно мгновение Дорабелла расслабилась и обрела свой обычный властный статус. Это был всего лишь Гюнтер, и то, что он сказал – угрюмо, как и всегда, – прозвучало как гром среди ясного неба:

– Мне нужна помощь с моими вещами.

Реакция Дорабеллы шокировала Фенвилла. Рука девушки взметнулась к широкой каминной полке и ухватила знакомую трость с набалдашником – все это время лежавшую там, вне поля зрения. Ее лицо исказила пугающая, прежде невиданная яростная гримаса. Не особо раздумывая над тем, что делает, Фенвилл выступил вперед и перехватил ее руку – чувствуя, как напряжены ее мышцы и переживая странный момент сплочения.

– Я спущусь и помогу, – бросил он через плечо Гюнтеру, почти уверенный, что гнев хозяйки сейчас перекинется и на него. Она отстранилась, не сказав ни слова, но испепеляя его одним лишь взглядом.

Не оглядываясь, Фенвилл последовал за Гюнтером в холл. Только сейчас он заметил, что старый дворецкий как-то необычно принарядился и помолодел. Что-то в этой перемене, случившейся с ним, было… необоснованное, как минимум.

Багаж Гюнтера состоял из потрепанного чемодана и трех больших коробок. Таксист безутешно воззрился на эту груду. Его нахождение здесь тоже удивляло – Фенвилл не ждал, что дворецкий отбудет таким путем. Хотя, если подумать, других и не было. Он ухватился за одну из коробок.

– Осторожно, – бросил таксист, сдвинув матерчатую кепку на затылок. Фенвилл с легким недоумением глянул на него, и мужчина пояснил: – Вдруг хрупкое.

– Что в ней? – поинтересовался Фенвилл у дворецкого.

– Документы, – ответил Гюнтер с некоторым вызовом.

– Тогда я справлюсь. – Фенвилл вздохнул и кивнул таксисту. На пару они уложили все три коробки, пока сварливый старик стоял и наблюдал. Поверх коробок втиснули чемодан, оказавшийся, вопреки внушительному виду, не таким уж и тяжелым – таксист играючи поднял его одной рукой. Затем Гюнтер, не проронив ни слова благодарности, но, по мнению Фенвилла, почти ужасно проворный и даже будто бы больше не хромающий, запрыгнул в салон автомобиля – и такси медленно тронулось с места. На прощание водитель бросил на Фенвилла выжидающий взгляд – будто в расчете на предоплату.

Полный отвлеченных надежд и страхов, Фенвилл поднялся наверх, готовый к всякому – но не к тому, что обнаружилось. Комната в стиле кватроченто была пуста. Такого-то он точно не ожидал. Он замер ненадолго, не в силах пошевелиться, растерянный и испуганный, – после чего, ступая спиной вперед, сдал к двери и выглянул в коридор.

– Дорабелла?.. – Он хотел окрикнуть ее, но голос оказался до смешного слаб. Тусклый осенний свет из комнаты падал в коридор, и Фенвилл заметил, что дом сохранился хуже, чем показалось в первый визит: на одной из резных деревянных стоек, поддерживающих перила, пророс ужасный оранжевый грибок, а на полу за лестницей без ковра растеклась какая-то застойная лужа. В комнате громко гудел и потрескивал огонь в большом камине, создавая уют, – но здесь, в холодной проходной, неприкаянно летали комья пыли, и на полу Фенвилл мог различить следы – собственные и более крупные, принадлежавшие, видимо, отбывшему дворецкому.

Он прокрался через площадку к лестнице, где снова остановился и прислушался. Ему показалось, что он уловил, как кто-то тихо расхаживает там, этажом выше. Стараясь особо не шуметь, он сбежал вниз. За входной дверью его ждал очередной сюрприз – у дома снова припарковалась машина. Он даже не слышал, как она подъехала.

– Добрый вечер, юноша! – Это был громоздкий древний «Даймлер», и из заднего окна высунулась плешивая голова доктора Бермуды, все такого же энергичного и насмешливого.

– Как вы меня нашли? – спросил ошарашенный Фенвилл.

Низкорослый юноша, одетый в черное, вышел со стороны водителя и распахнул для него заднюю дверь. Фенвилл решил не упираться – так сильно ему хотелось очутиться где-нибудь подальше от дома со сфинксами – и залез внутрь. Пейзажи Аркадия-Гарденс вскоре остались позади.

– Мой сын, – сказал доктор Бермуда, кивая на водителя. – И ассистент – заодно. Он знает и ценит мою… профессиональную миссию.

– Откуда вы узнали, что я здесь? – снова спросил Фенвилл.

– Даже несмотря на то, что профессионально вы занимаетесь искусством, а не наукой, – ответил доктор Бермуда, – вы, должно быть, слышали: ученые наконец-то доказали, что свобода воли является иллюзией.

– При чем здесь философия?

– И действительно, при чем? – спросил доктор своим мягким голосом счастливого человека. – Такие дела решаются не философией, а точной наукой. Я специализируюсь – когда мне это нужно, само собой, – на науке о разуме. Науке, подчеркиваю.

– Очень хорошо, – сказал Фенвилл, – но мне не нужен психолог. Извините.

– Я понимаю, – участливо сказал доктор Бермуда. – Пациенты, которым мы поистине нужны, редко хотят иметь с нами дело.

На Бэйсуотер-роуд зажегся свет. После паузы Фенвилл сказал:

– Нет, правда. Я не нуждаюсь в ваших услугах. Я уже выздоровел.

– Отрадно слышать, – ответил доктор.

– Я просто сам себя накрутил. Надумал невесть что.

– Даже с вашей, непрофессиональной точки зрения – не звучит ли подозрительно?

– Я оплачу вам все расходы.

В темноте машины доктор сделал жест, явно подразумевавший, что когда-то он получил образование за пределами Англии. Разговор сошел на нет. Отказываясь взглянуть самому себе в душу, Фенвилл сидел, наклонившись, глядя на тощую спину сына доктора. Уши парня были разного размера, а волосы – хоть и густые, но редкие.

– Он – зеница моего ока, – заметил доктор, который, казалось, действительно обладал способностью следить за мыслями своего пациента. – Ему предстоит стать гораздо более великим ученым, чем я.

Фенвилл ничего не сказал.

– Я трачу слишком много времени на общую практику. Изменяя чистой науке.

Они достигли Мраморной арки[19], и неожиданно машина свернула в переулок налево. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы нарушить оцепенелое спокойствие Фенвилла.

– Куда мы едем? – В его голосе сквозили паника и страх.

Доктор бросил на него мимолетный взгляд. Уличный фонарь сверкнул в его мудрых, усталых глазах.

– Везем вас домой, – сказал он. – Куда же еще?

– Странную дорогу мы выбрали.

– Мой сын, – с гордостью произнес доктор, – знает в этом городе все короткие пути.

Войдя в свою убогую комнату, Фенвилл понял – краткий период бесчувственности закончился. Он, конечно, рассчитывал, что состояние продлится подольше – хоть сколько-нибудь пропорционально потрясениям, которые его вызвали. Через минуту после того, как дверь закрылась, неутоленная страсть и смутный ужас снова охватили его, выжигая на душе каинову печать. Впору было поверить, что доктор Бермуда взаправду помогал Фенвиллу, выручая и утешая одним лишь своим присутствием.

Он сел на высокий табурет и опустил голову на маленький, подержанный письменный стол. Обогреватель не работал. За последние три дня Фенвилл, казалось, не съел ни крошки.

Какое-то время спустя к нему постучались. Он решил не отвечать.

Тогда дверь сама осторожно открылась.

– Вы чего в такой темноте сидите, мистер Фенвилл?

Миссис Старк потянулась к выключателю. Свет заставил его сжаться в комок.

– Почему вы не спустились к ужину?

– Я не голоден, миссис Старк. Спасибо.

– Как же вы выздоровеете, если не слушаетесь предписаний доктора?

– Я не надеюсь, что мне станет лучше. – Как это часто случалось, мысли у Фенвилла слетали с языка необдуманно.

Миссис Старк злобно уставилась на него:

– Тогда ищите себе другое жилье! У нас тут не больница, а я – не сиделка. – Тут она будто о чем-то вспомнила. – Вы что, не слышали, что произошло с мисс Террингтон?

– Что с ней? – Фенвилл почти не вспоминал об Энн с тех пор, как доктор упомянул ее в своей записке.

– Она покончила с собой. Выпила слишком много снотворного. Если хотите знать мое мнение, вы к этому тоже причастны. – Миссис Старк, этот суровый арбитр, скрестила руки на груди.

Фенвилл рухнул на кровать.

– Не осуждаю ваше расстройство. Вы ведь были с ней помолвлены? Судя по тому, что я видела своими глазами, – уверена, между вами что-то было.

Фенвилл вспоминал извечное, неутомимое жизнелюбие Энн… и скупую строчку в послании доктора: «В скорейшем времени я переговорю с мисс Террингтон».

– Когда это произошло? – тихо спросил он. – Как вы узнали?

– Вчера. Об этом в газетах писали. – Она посмотрела на него еще злее, чем когда-либо. – Чем вы таким занимались, мистер Фенвилл, раз даже газеты не читаете?

– Мне не всегда хватает на газеты. – Миссис Старк, очевидно, с трудом могла поверить в такое заявление. – Будет ли расследование?

– Конечно будет, – уверенно, будто выступая от лица всего общества, заявила миссис Старк.

– Я не верю, что она покончила с собой.

– Ну, сдается мне, мисс Террингтон – не из тех, по чью душу приходит несчастный случай.

– Несчастные случаи, – с грустью произнес Фенвилл, вспоминая свой странный визит в «Антресоль», – могут случиться с кем угодно.

Той ночью он заснул тяжелым сном, как только лег в постель. Ему приснилось, что с Дорабеллой они сочетаются браком в огромном здании с опаленными каким-то давешним огнем сводами, где всюду носятся замаранные в копоти светлячки. В разгар службы чья-то рука упала ему на плечо, и Фенвилл проснулся. Он все еще чувствовал это прикосновение – и увидел, что у его кровати горит ночник, который он не включал. Вряд ли миссис Старк зашла бы к нему вот так, без спроса. Возможно, это какие-то очередные проделки доктора Бермуды.

Хватка сна ослабевала, как будто реальная рука истаивала до состояния призрачной. Фенвилл сел с гудящей от сбивчивых дум головой. Под ночником лежал лист бумаги. Он потянулся за ним, поднес к глазам. Всего три простых слова: «Ты мне нужен».

Фенвилл встал с кровати и включил верхний свет. Бумага была нежно-голубого цвета, а вверху ее украшал штампик в виде сфинкса. Подписи не было.

Кое-как одевшись, он, шатаясь, вышел из общежития. Ему показалось странным, что в закутке миссис Старк до сих пор горит свет. Снаружи он посмотрел на часы: без двадцати два.

Шел небольшой моросящий дождь, так что Фенвилл бежал закоулками к Холборну. Там он увидел идущий в его сторону ночной автобус, который сумел догнать, едва по пути не задохнувшись. Он услышал, как кондукторша отпускает нелестный комментарий по поводу его внешнего вида мужчине, сидевшему рядом с ней у двери.

Когда они доехали до Ноттинг-Хилл, дождь перестал. В Аркадия-Гарденс к Фенвиллу подошел полицейский, патрулировавший улицу:

– У вас все в порядке, сэр?

– Конечно.

– Вы здесь живете?

– Да, – бросил Фенвилл. затем, предвидя следующий вопрос, передумал. – Нет. Я живу недалеко от Холборна.

– Тогда вы идете не в ту сторону.

– Разве я не могу пойти той дорогой, которая мне нравится?

Возможно, эти слова заставили полицейского решить, что Фенвилл безвреден.

– Я только сказал, что вы идете не в ту сторону, сэр, – сказал он и вернулся к своим патрульным заботам.

Фенвилл задавался вопросом, выйдет ли к нему сама Дорабелла. Этого не произошло: в тот самый момент, когда он потянул за большую железную ручку молотка, дверь широко распахнулась, и Фенвилл увидел мужчину в маскарадном костюме. Его красивая фигура выделялась на фоне зажженных свечей в массивных серебряных подсвечниках.

Фенвилл тут же отпрянул, но поздно. Рука мужчины метнулась вперед и втащила его внутрь – элегантно, словно приемом из джиу-джитсу. Затем мужчина закрыл дверь и встал к ней спиной.

– Вор! – Голос мужчины оказался глубоким и музыкальным.

Фенвилл не смог придумать, что сказать.

– Вор, – повторил мужчина в маскарадном костюме.

– И что же я украл? – Вопрос, в сущности, напрасный – ответ он знал и так. Видимо, не только сундук с деньгами на благотворительные цели пропал в день отъезда Гюнтера – вполне возможно, не досчитались чего-то еще. Фенвилл многое заметил, но в своей острой любовной горячке ничего не понял. – Это Гюнтер. Уверен, это Гюнтер.

– Не только вор, но и трус, – бросил мужчина безапелляционно.

Фенвилл попытался взять себя в руки.

– Я не имею к пропаже никакого отношения, – сказал он. Бесконечный строй суровых обвинителей выстроился перед его внутренним взором, голося на разные лады.

– Тогда, – сказал мужчина, – нас ждет дуэль. – И снова он будто констатировал факт – тоном, не терпящим возражений. – Вам будет предоставлено право выбрать себе оружие по вкусу, – насмешливо добавил он, и в руке у него будто из воздуха появилась та самая трость с инкрустированным набалдашником.

Так случилось, что отец Фенвилла в юности был фехтовальщиком-любителем и дал сыну несколько уроков.

– Не несите чепухи, – отрезал Фенвилл. – Этот маскарадный костюм плохо влияет на ваше здравомыслие.

В лице мужчины не дрогнул ни один мускул.

– За часами в холле, – сказал он, – есть рапиры. А в моей спальне – мушкеты.

– Рапиры, – выбрал Фенвилл. Его идея заключалась в том, чтобы загнать в угол этого безумца, а потом – сбежать. Как ни странно, он чувствовал себя довольно уверенно.

Мужчина запер входную дверь и забросил ключ на высокую каминную полку над головой Фенвилла – тот звякнул об основание одного из тяжелых подсвечников. Мужчина пружинистой походкой прошел к высоким напольным часам и на какое-то время замер, ни слова не говоря. Затем, в порыве необоснованной ярости, он опрокинул их на пол – и часы с ужасным дребезгом разбились, разбросав по сторонам стекла, щепки и ржавые пружины. Он повернулся – в руке у него тускло блеснула рапира в клочьях паутины.

– Поймать-то сможешь? – грубо спросил он и метнул рапиру в голову Фенвиллу. Как ни странно, Фенвилл смог – хоть и повредил палец о кромку стальной рукояти.

Разбитые часы лежали между ними. У мужчины, казалось, не было никакого оружия, кроме толстой трости; затем он сделал выпад, и Феннвилл понял, что внутри аксессуара был сокрыт клинок. В следующую секунду мужчина перешагнул барьер – и атаковал.

Он сражался с дикой яростью, легко передвигался и был дьявольски зорок. Фенвилл нашел время удивиться своей удали; но противник наскоро оттеснил его к лестнице в конец холла, а затем, закрепляя успех, загнал его на две ступеньки вверх.

Не только прихожая, но и лестница, да и, казалось, весь дом были освещены свечами в серебряных подсвечниках: Фенвилл, по-дилетантски защищаясь, шаг за шагом отступал, уклоняясь то к одному источнику света, то к другому. Враг сражался молча и методично – меж его тонких, напряженных губ то и дело поблескивал яростный оскал.

Их оружие стучало, как адские кастаньеты. Сиюминутный восторг Фенвилла прошел – они явно сражались не на жизнь, а на смерть, и долго продержаться ему явно не светило. Еще минута… от силы – две… и эта дикая архаичная дуэль завершится, а вместе с ней – и его жизнь. Инстинкт самосохранения взыграл в нем – преодолев две оставшиеся ступеньки и встав на почти уже знакомой лестничной площадке, Фенвилл схватил подсвечник, ближе всего стоявший, и швырнул его в лицо оппоненту. Мига замешательства со стороны того хватило, чтобы предательским выпадом Фенвилл пронзил его рапирой насквозь. Мужчина в маскарадном костюме изогнулся дугой – а затем молча рухнул в пролет; тело скатилось по лестнице с глухим стуком. Сам же Фенвилл осел на пол, чувствуя, как сознание уносится куда-то вдаль.

Когда он пришел в себя, над ним стоял доктор Бермуда.

– Попробуйте встать, – произнес он. – У нас мало времени. – По его затуманенным глазам можно было прочесть, что случилось нечто неприятное.

Фенвилл увидел неподалеку большой стул, явно вынесенный из комнаты Дорабеллы, и всполз на него. На этот раз он не удосужился спросить доктора, как он здесь оказался. На заднем плане маячила фигура низкорослого Бермуды-младшего.

Собравшись с силами, он подошел к поручню и выглянул вниз, в пролет. Где же тело его врага? Впервые он заметил, что пол усыпан потускневшими старыми конфетти.

– Сюда, – сказал доктор. – Идемте со мной.

Фенвилл послушался.

На длинном позолоченном диване перед камином лежала Дорабелла. Свет множества свечей сиял на ее белом лице и растрепанных волосах. Она была завернута в одеяло, но оно уже порядочно вымокло в крови, хлещущей из колотой раны. Странно, но Фенвилл ощущал себя в определенной мере готовым к такому зрелищу. Дорабелла ведь сама ему обо всем рассказала. Той частью себя, которую доктор Бермуда наверняка назвал бы «магнитом, спрятанным в подсознании», он давно уже обо всем догадался.

– Поторопитесь, – прошептал доктор ему на ухо. Затем, поманив своего ассистента-отпрыска, он оставил их наедине.

Фенвилл опустился на колени и слегка коснулся губ Дорабеллы. Ее прекрасные руки лежали под одеялом, но она смогла обвить ими его шею.

– Свет моей жизни, – пробормотала она, – единственная моя любовь.

Он страстно поцеловал ее. На этот раз она, казалось, ответила; и Фенвилла охватил истерический прилив радости. Он целовал ее снова и снова, покуда не осознал, что ее губы ощутимо холодеют. Дорабелла умерла. Проливая горькие слезы, он отчаянно прижал к себе бездыханное тело. До его ушей донесся стук – от входной двери внизу; вскоре чей-то голос обратился к нему из коридора:

– Папа говорит, это полицейские.

Фенвилл поднял голову – кровь Дорабеллы осталась у него на лице.

Дверь открылась, и доктор Бермуда решительно встал в проходе.

– Современная наука, – сказал он, – не смогла вас вылечить; но она не оставит вас на произвол устаревшей арлекинады закона. – Он мягко улыбнулся и снова поманил сына. – Ступай в спальню, – сказал он. – Поищи за зеркалом. Принеси то, что там найдешь. Скорее, сынок – время не ждет.

Зал ожидания

Против такого вмешательства судьбы, как это, размышлял Эдвард Пендлбери, самые мудрые и дальновидные люди действительно ничего не в силах предпринять; и небольшое расстройство планов – разве эти три слова не характеризуют всю жизнь как процесс? Всю дорогу от Грэнтхэма было неясно, не приведет ли опоздание поезда, отчалившего с Кингс-Кросс, к тому, что Пендлбери не поспеет на пересадку в Йорке. Контролер предположил, что его дождутся-таки, но попутчики Эдварда, все как один – деловые люди, знавшие этот маршрут как свои пять пальцев, были настроены скептически и намекнули ему, что таким образом проверяющий всего-навсего успокаивает всех слишком нервных пассажиров.

– Это поезд из Скарборо, – несколько раз сказал попутчик-бизнесмен. – Он не годится для тех, кто следует дальше на север.

Пендлбери прекрасно знал, что поезд – из Скарборо: только на него он и успевал, и прекрасное, хотя и немного неспешное сообщение, отмеченное в расписании, не вызывало опасений при предварительном изучении. Теперь же никто не мог объяснить ему, почему экспресс опаздывал.

Само собой, в Йорке его никто не дождался.

– Не ты один хочешь поскорее попасть домой, – пожурил один из попутчиков, когда Пендлбери стал жаловаться на ситуацию вслух. Ему пообещали добраться за два часа, но честно предупредили: желаемую скорость состав из Скарборо так и не наберет. «„Времени вагон“, плавно переходящее в „поезд ушел“ – вот как мы это называем», – сообщили ему деловые люди.

– Но мы хотя бы приедем по назначению? – упавшим голосом спросил Эдвард.

– Рано или поздно – да.

«Рано или поздно» наступило, и к тому времени у Пендлбери голова шла кругом от неопределенности. Он попытался, усевшись в кафетерии (который, как ему сказали, скоро закрывается, что лишь усугубило его уныние), ознакомиться с документами – требовалось изучить их все до начала завтрашних дел, – но вскоре понял, что застрял на одной странице с уймой технических подробностей. Кофе быстро остыл, соседние столики оккупировали какие-то моряки навеселе, и сосредоточиться хоть на чем-то стало задачей поистине невыполнимой.

В конце концов, задолго до прибытия нужного поезда, Эдвард, слегка раздраженный, вышел на платформу, откуда предстояло продолжить путь. Слабый, но до жути холодный ветер дул теперь через темную станцию с севера; его напора не хватало, чтобы сгрести весь разбросанный по перрону мусор к стенам, но пальцы Пендлбери быстро заледенели на нем. Неудивительно, что, когда огни поезда показались невдалеке, он почувствовал изрядное облегчение. Состав оказался старый, но вполне комфортабельный. Вагоны отапливались на славу, и попутчики показались Эдварду приятными, достойными людьми.

Начало долгого путешествия совпало с полночным боем часов на далекой башне. Поезд не торопился набирать скорость; звон еще долго наплывал из неведомой дали, гуляя по вагону долгим реверберирующим эхом, и Пендлбери с тревогой отметил его странную продолжительность. Он был почти уверен, что услышал тринадцатый и четырнадцатый удары, коих, само собой, быть не должно, – а потом запоздало отметил, что уже провалился частично в сон, и эта странность перестала его удивлять. Его обуяли тревожные, как часто с ним бывало, сновидения – мир что-то требовал, намеченные планы вдруг ни с того ни с сего рушились, счастье ускользало из-под носа. Наконец Эдварду приснилось, что он где-то на юге Франции – пусть в одиночестве, зато в самом сердце прекрасной нарождающейся весны. Тут на него дохнуло откуда-то мертвенным холодом – и он проснулся, ощущая жар и озноб разом.

– Конечная. – Дверь купе была открыта, и к нему обращался носильщик.

– Где это мы? – Пендлбери сонно огляделся по сторонам. Вагон пустовал.

– В Кастертоне, конечно. Поезд дальше не идет.

– Мне нужно сойти на Уайкби.

– Уайкби? Так это главная линия. Уайкби шестью остановками раньше был.

– Ох. Когда прибудет обратный поезд?

– Не раньше половины седьмого.

Появился дежурный по станции, громко топая.

– Поторопитесь, пожалуйста, – бросил он Эдварду. – Конец смены, все устали…

Пендлбери поднялся на ноги. У него свело судорогой левую руку, и он не мог держать чемодан. Носильщик вытащил его багаж и поставил на платформу. Пендлбери вышел, и дежурный закрыл купе, дав машинисту отмашку – «зеленый огонек». Состав пополз прочь.

– Что вы делаете с пассажирами, проспавшими свою станцию? – спросил Пендлбери. – Не первый же я в такую передрягу угодил.

– Обычно все пассажиры сходят на главной линии, – ответил ему носильщик.

– Я просто не успел пересесть… опоздал на лондонский рейс.

– Бывает, – сказал носильщик голосом, указывающим, что чужие невзгоды его особо не волнуют. Состав, которым прибыл Пендлбери, остановился на запасном пути, и все огни в нем вдруг погасли.

– Кастертон, я полагаю, довольно большой город?

– Средненький, – бросил носильщик, темнолицый и безрадостный.

– Здесь есть отель?

– С тех пор, как «Армс» был продан, – нет. В наше время поди найди кого-нибудь, кто захочет в нашей глуши убираться в номерах.

– Хорошо, и как же мне быть? – спросил Пендлбери капризно, прекрасно понимая, что носильщик не обязан отвечать на этот вопрос.

Мужчина посмотрел на него с неким проблеском сочувствия в глазах.

– Пойдемте, – коротко бросил он. Подхватив чемодан – рука все еще плохо слушалась, – Пендлбери последовал за ним. Пошел снег – не нежные тающие хлопья, а что-то вроде кусачего мелкого града.

Носильщик первым делом заглянул в небольшой кабинет, освещенный шипящей керосиновой лампой и до духоты прогретый потрескивающей угольной печью. В нем он разобрался с какими-то неясными формальностями, пока Пендлбери ждал снаружи. Потом он жестом пригласил его проследовать за ним, погасил свет в кабинете и запер дверь; снял с кронштейна единственную масляную лампу, освещавшую платформу, – и отпер воротца с табличкой «Общий зал ожидания». Светильник он вдруг поднес к самому лицу, и Эдварда застала врасплох внезапность и резкость этого движения.

– Имейте в виду, – произнес носильщик, – я не несу за вас никакой ответственности. Если вы решите остаться здесь на ночь – то только на собственный страх и риск.

– У меня нет выбора, – устало заметил Пендлбери.

– Пользоваться этим залом в каких-либо целях, кроме ожидания поездов, запрещено правилами железнодорожной компании.

– Разве железнодорожная компания не служит с известных пор на благо народа?

Вероятно, носильщик слышал этот вопрос слишком часто, чтобы счесть его сколько-нибудь достойным ответа.

– Я оставлю вам лампу, – сказал он вместо этого. – Какое-то время еще погорит.

– Спасибо, – поблагодарил Пендлбери. – Огонь, я так понимаю, разжечь негде?

– Камины разжигали здесь до войны. Теперь – сами понимаете. – Носильщик фыркнул.

– Понятно, – протянул Пендлбери. – И вы уверены, что больше нигде?..

– Ну, поищите, если хотите.

Через дверь Пендлбери мог видеть, как град засыпает перрон ледяной шрапнелью.

– Что ж, хорошо, посижу здесь, – сдался он. – В конце концов, это дело нескольких часов, всего-то… – Он уже прикидывал в уме, сколь многое ему придется нагонять в темпе вальса завтра.

Носильщик поставил лампу на полированный желтый стол.

– Еще раз напоминаю, – сказал он, – я здесь ни при чем.

– Если я не проснусь в полседьмого, надеюсь, меня кто-нибудь проведает?

– Конечно, – сказал носильщик.

– Тогда – спокойной ночи. Сердечное спасибо вам еще раз.

Благодетель Эдварда ничего не ответил и даже не кивнул ему, лишь резко дернув головой. Кажется, причина отрывистости его движений крылась в нервном тике или каком-то подобном недуге. Не самый приятный случай, конечно. Уходя, носильщик хлопнул со всей силы дверью, будто проверяя замки на прочность.

Первой идеей Пендлбери было оттащить стол в сторону, а затем передвинуть одно из длинных сидений так, чтобы оно стояло вплотную к другому такому же, образовав таким образом более широкое и удобное ложе на ночь. Он поставил лампу на пол и, подойдя к другому концу стола, начал тянуть – но не смог сдвинуть его и на дюйм. Оказалось, что стол намертво привинчен полу – в установлении этой нехитрой истины Пендлбери помог круг идущего от керосинки света. Блага народа – благами народа, а ныне канувшая в Лету «железнодорожная компания» все так же пеклась о сохранности своего имущества.

Тогда Эдвард решил максимально эффективно приспособить под свои нужды одну-единственную стоявшую в зале скамейку; но та оказалась слишком жесткой и узкой, да еще и в центре у нее имелась странная неудобная выпуклость. Более того, Пендлбери даже не смог уместиться на ней целиком – ноги свесились за край. Ему было так холодно и неуютно, что он не решался погасить керосиновую лампу, но в конце концов он решился на этот шаг. Помимо всего прочего, Пендлбери обнаружил, что свет слишком уж сгущает тени по углам зала, и причудливые образы, то и дело выхватываемые усталым зрением, не дают ему настроиться на сон. Возможно, лампа еще пригодится ему позже – не так-то и много в ней масла.

Поддерживая левой рукой пальто под головой, – к счастью, он взял с собой второе, деревенское, на случай, если погода окажется очень холодной, – он правой свободной рукой плавно опустил фитиль вниз, чтобы пламя погасло само по себе из-за отсутствия кислорода. Темнота сгустилась до такой степени, что даже края двух окон стали неразличимы. Эти два пятна неясного туманно-серого света, казалось, появлялись и исчезали, как пара оптических иллюзий – вроде тех расплывчатых узоров, что появляются перед зажмуренными глазами. Если и был хоть какой-то шанс, что глаза Пендлбери привыкнут к мраку, его почти сразу забрала сонливость – все-таки за этот долгий день Эдвард очень устал.

Не то чтобы в таких условиях его сон был глубоким и непрерывным. Много раз он, вздрагивая, возвращался в неуютную реальность зала ожидания или, наполовину придя в сознание, ворочался и тщетно пытался устроиться поудобнее на жестком ложе. Звук ветра в вентиляции иногда будил его; но чаще всего Эдвард проваливался в промежуточное, на диво уютное состояние расслабленности и бесконтрольности во всем, что касалось тела – что-то внутри него в такие моменты даже протестовало против окончания ночи, против необходимости вставать куда-то и идти, и даже дискомфорт казался чем-то преодолимым. Он почти радовался своей стойкости, ведь даже мороз будто перестал быть властен над ним. Он читал – в статье о полярной экспедиции, – что в утрате ощущения холода кроется своя опасность, что это грозящее смертью заблуждение. Что ж, если так – возможно, это еще и счастливое заблуждение, ибо Пендлбери был пресыщен реальностью.

Конечно, ветер усиливался. Время от времени сильный невидимый заряд – но уже не градин, как прежде, а просто снега – ударял в одно из окон, и тайные сквозняки начинали гулять по просторному залу. Поначалу Пендлбери не ощущал их ни кожей, ни на слух – но вскоре они уже вились у самого его лица и превращали ноги в лед. Такое неудобство он тоже мог без труда игнорировать. Продуваемый насквозь, город, несомненно, спал где-то там, за пределами безжизненной железнодорожной станции: темными стояли крестьянские дома, обледенели улочки, мощеные кусковой гранитной брусчаткой. Редкий нарушитель закона, припозднившийся любовник – все укрылись в темноте глубоких дверных проемов. В такие небольшие горные поселения еще два или три столетия назад волки спускались по ночам с холмов, во время сильных снегопадов. В этих размышлениях о месте, которое он никогда не видел, Пендлбери обрел странное контрастное утешение.

Внезапно ветер взбаламутил сажу в дымоходе; отвердевшие до состояния каменьев комки загремели, просыпаясь вниз, и в следующий миг у Пендлбери в горле запершило. С ужасной неохотой он приподнялся на жестком ложе – и тут же пострадали и его глаза. Он понял, что вообще ничего не видит из-за облака черных хлопьев и крупиц; тусклые окна совсем исчезли из виду. Шаря по карманам в поисках носового платка, Пендлбери ощутил, что даже на пальцах у него осела копоть – наверное, и костюм запачкался. Он закашлялся, и спазм будто разогнал кровь по его затекшим конечностям – а с кровью вернулся и дикий холод, пронизывая до костей; на пару с невозможностью вдохнуть полной грудью – поистине скверное сочетание. Куда ни подайся – всюду облака копоти, сгущаемые сквозняками, так и пронизывающими каменные стены зала со всех сторон. Очередной болезненный приступ кашля заставил Пендлбери броситься к двери. Животом он тут же врезался в прикрученный намертво тяжелый стол и отшатнулся назад к скамейке. Ему показалось, что уж этот-то удар наверняка окончательно лишит его воздуха – и тем самым убьет.

Но в этот момент странный свет затрепетал в зале, и, хоть Эдвард и не мог сказать наверняка, что вообще видит, глаза различили тускло-красную полоску, медленно, но верно раздававшуюся в стороны. Вскоре он понял, что лишь каминное пламя могло давать такого рода освещение. Значит, кто-то разжег его – если верить носильщику, впервые со времен войны? И это было именно то, чего он хотел, теперь, когда стряхнул свое счастливое бесчувствие и холод вгрызся в него со всей природной силой.

Огонь мало-помалу разгорался и сверкал добродушными жизнелюбивыми сполохами. Пендлбери наблюдал, как пламя растет, и разливающееся по залу ожидания тепло начало отзываться в пальцах рук и ног мягким покалыванием. Насколько он мог видеть, в воздухе до сих пор витали черные хлопья, выписывая странные траектории между полом и высоким потолочным сводом – будто какие-то живые летучие насекомые. Но они уже не мешали ему дышать – перестав кашлять, Эдвард опустил голову на смятую самодельную подушку. Он вытянул ноги в сторону тепла и почувствовал новый прилив упоительной летаргии.

Копоть, похоже, редела – оседая на полу, стенах и скамьях. Но огонь разгорался все сильнее, и Пендлбери в конце концов стало казаться, что все пылинки в зале, подсвеченные им, сложились в подобие живых, передвигающихся византийских колонн, протянувшихся сквозь структуру воздуха этакими сахарными завитками. Но они быстро теряли плотность, и повисшее в воздухе марево прояснялось. Когда последние пыльные вихри, оттанцевав свой танец, умерли, Пендлбери понял, что зал ожидания полон людей.

На боковой скамье, начинавшейся почти сразу за его головой, сидело шесть человек; где-то столько же – на сиденьях в противоположном конце зала. Может, и больше – трудно было счесть наверняка, ведь еще несколько человек отгораживали обзор, сидя за столом. Еще несколько темных фигур, насколько мог судить Эдвард, заняли скамью, стоявшую ближе всего к камину. Присутствующие были обоих полов и всех возрастов, одетые в самые разнообразные, какие только можно себе представить, одежды. Они негромко, но серьезно разговаривали друг с другом. Сидевшие ближе всего к камину порой небрежно протягивали руки к огню, как обычно делают люди, желая согреться.

И, если подумать, за исключением разве что одежд некоторых из них – одна женщина, например, была в великолепном вечернем платье, – в этих людях только одно казалось по-настоящему необычным… и даже это одно Пендлбери не мог точно назвать. Все они, как ему казалось, выглядели утонченными, очаровательными, во всех отношениях хорошими – и те, что имели наружность состоятельных людей, и очевидные бедняки. Но проглядывала в них во всех какая-то одна необычная связующая черта – если бы только он мог уразуметь ее, Эдвард тогда сразу бы понял, на кого смотрит и почему. Что бы это ни была за черта, он был уверен, что разделяет ее с людьми в зале ожидания… и кем-то еще, определенно… за всеми этими думами пришла одна-единственная простая мысль: «Само собой, все они мне просто снятся».

Осознавать сон – не самый приятный опыт; осознанное сновидение всегда тяжелее стряхнуть. Но странное видение пришлось Пендлбери по нраву. Чувство полуспокойствия, ощущаемое им в зале лишь время от времени, теперь стало полным, завершенным. Эдвард вздохнул и устроился поудобнее – чтобы лучше видеть и лучше слышать всех этих людей.

На боковой скамье рядом с ним, положив голову на плечо соседу, сидела миловидная девушка в черной шали. Пендлбери знал, что она миловидная, хоть и по большей части ее лицо было отвернуто от него – она смотрела на сидевшего рядом с ней молодого человека, к коему прислонилась и чью руку сжимала в своей. И спутник ее был тоже на диво красив; и в одеждах, и в наружности этой пары было что-то от героев классицистической живописи девятнадцатого века. Было очевидно, что эти двое живут лишь чувствами друг к другу – та любовь, что крепко связала их, служила своеобразным двунаправленным увеличительным стеклом.

На ближайшем углу скамейки, по другую сторону от камина, восседал внушительный старик с копной шелковистых седых волос, высоким лбом, крючковатым носом и лицом как у философствующего монарха. Он сидел молча, но время от времени слегка улыбался каким-то своим мыслям. Он тоже, казалось, был одет по старой моде.

А вот люди за столом – уже очевидные современники. Почти все – молодые, они вели себя как закадычные друзья, привыкшие делиться друг с другом самым сокровенным. Как раз с ними Пендлбери пообщался бы с наибольшим удовольствием – настолько показалась ему располагающей атмосфера в их компании. Нужда влиться в круг этих уверенных в себе и счастливых юнцов достигла вскоре такой страстной силы, какой Пендлбери никогда не ожидал испытать во сне – может, лишь изредка, в первые минуты возврата к яви, он что-то похожее ощущал, после того, как в ходе долгого пребывания в царстве Морфея заводил чрезвычайно приятное знакомство или переживал страстный роман. Пробуждение в такие моменты воспринималось разочарованием – и безумно хотелось вернуться к тем друзьям и любимым, что остались в небыли, ведь обязательства перед ними все еще казались какое-то время до того сильными и реальными. Вот и сейчас со славными обитателями грезы его вот-вот разделит непреодолимый барьер яви – но ведь он даже не успел узнать их!..

Но, может статься, в этот раз все будет иначе? Нет ошибки, это общество – в кои-то веки ему под стать. Наводняющее душу чувство принадлежности к нему было, похоже, самым искренним и самым важным из всех, что он когда-либо испытывал. Где же тот мост, по которому можно пройти от него – к ним? К этим лучшим людям всех эпох, классов, возрастов и темпераментов; к самым дорогим и добрым людям, каких он только знал, если бы только мог их знать…

И вот теперь красивая женщина в вечернем платье (платье эдвардианской эпохи, подумал Пендлбери, c декольте и множеством складок) пела, а все остальные – притихли, слушая ее. Она пела собравшимся в зале салонную балладу о доме, любви и Рае – в иной обстановке это показалось бы абсурдным, но здесь воспринималось как нечто милое, искреннее и трогательное, отчасти благодаря ее ровному меццо-сопрано и мягкому, задушевному тону.

Пендлбери мог видеть в свете камина только ее бледное лицо и грудь, и темный ореол волос, плотно облегающий голову над бровями; блеск и свечение духа, заключенного в драгоценный камень на ее шее – и уверенно вскинутый подбородок. Звук ее голоса проходился по его сердцу острейшим лезвием, пробуждая невыносимую, беспричинную горечь утраты неизвестного. Казалось, с этой женщиной он уже встречался раньше – всего один раз, и разлука погасила весь свет его жизни, – и Эдвард прямо сейчас горевал оттого, что, проснувшись, забудет и могучие чувства, овладевшие им, и сам факт того, что он вспомнил ее и узнал. Он осознавал, что скоро ничего этого не останется; остается только лелеять пожалованные ему скупые мгновения… Греза уносилась от него, как поток воды сквозь открытый шлюз. Ему хотелось поговорить с людьми в зале ожидания или даже попросить у них помощи – пусть отвадят хватку жизни, разжавшуюся ненадолго. Нет, уже ничего не попишешь – сон отступал, все больше обнажая истинные тень и свет, материю и энергию. Голос вернулся к Пендлбери – но он знал, что больше говорить в зале не с кем.

Или?..

В дверях зала ожидания стоял мужчина с фонарем.

– Все в порядке, сэр? – Вежливый тон подсказывал, что это был не тот носильщик, что дежурил минувшей ночью.

Пендлбери кивнул. Затем он повернулся лицом к стене, подальше от холодного света фонаря.

– Все в порядке, сэр? – снова спросил мужчина. Похоже, он был искренне обеспокоен.

– Спасибо, со мной все нормально, – подал голос Пендлбери, снова живой, снова – в мутном, негостеприимном русле действительности. Он все еще чувствовал себя отчасти бестелесным, скованным, занемевшим и холодным.

– Я пришел вас проведать, потому что слышал, как вы кричали во сне. Ох и страшно же слышать такие вопли в ранний час! – дружелюбно попрекнул его мужчина.

– Прошу извинить, если напугал. Который час?

– Скоро шесть. Не оправдывайтесь. Хорошо, что все хорошо.

– Я… я немного замерз.

– Я заварил вам чай в конторе. Утром я нашел на столе записку парня с предыдущей смены. Не стоило ему оставлять вас тут!

Пендлбери встал и озябшими руками принялся оправлять пальто.

– А что ему еще оставалось. Я проехал свою станцию. Деваться-то было некуда…

– Не стоило ему оставлять вас тут, сэр, – повторил носильщик.

– Если вы про правила станции – что ж, он предупредил меня о них.

Носильщик посмотрел на помятого Эдварда, привалившегося к неудобной скамье, едва ли не с жалостью.

– Ну, я пойду приготовлю чай. – Когда он ушел, в дверной проем хлынул первый призрачный свет угрюмого северного утра.

Вскоре Пендлбери дошел-таки до кабинета, ориентируясь на гул разожженной печи.

– Так-то лучше, сэр, – сказал носильщик, пока гость прихлебывал невероятно крепкую жидкость.

Пендлбери попытался сквозь объявшую его дрожь выдавить улыбку.

– Если хотите знать мое мнение, ночь под мостом – лучше, чем пребывание в местном зале ожидания, – заявил носильщик. Он откинулся на широкую спинку стула, скрестив руки на груди и протянув ноги к огню. Это был мужчина средних лет, с серыми глазами, донельзя сердобольного вида.

– Ну, я же как-то справился, пережил…

– Вы, видать, счастливчик, сэр, ведь бывали и такие, кто не пережил.

Пендлбери поставил чашку на блюдце. Рука тряслась слишком сильно.

– Вот как? – спросил он. – Но… что с ними произошло?

– Еще чая, сэр?

– У меня еще осталось полчашки.

Носильщик серьезно уставился на него.

– Вы не знали, что станция Кастертон построена на месте старой тюрьмы?

Пендлбери попытался покачать головой.

– А прямо под залом ожидания – тюремное кладбище.

– Кладбище?

– Правильно, сэр. Где-то там, под нашими ногами, предположительно, покоится Лили Торелли – Сладкоголосый Соловей. Думаю, в клетке эта птичка редко пела. И уж точно не пела тогда, когда ее приговор привели в исполнение.

Пендлбери молчал в течение долгой минуты. Вдалеке он услышал шум поезда. Затем он решился спросить:

– Носильщику предыдущей смены это известно?

– Конечно, сэр. Разве вы сами не заметили?

– А что я должен был заметить?

Сердобольный второй носильщик ничего не сказал, а просто сымитировал странный неконтролируемый тик своего сменщика. Пендлбери уставился на него. Ужас рос в нем по мере того, как солнце занимало положенное ему место на холодном утреннем небосводе.

– Он пьяница, этот малый. Пристрастился к бутылке после того, как однажды сам всю ночь проторчал в этом зале…

– Зачем вы мне это говорите? – пробормотал Пендлбери. Внезапный порыв заставил его отвернуться от взгляда серых глаз своего спасителя.

– Ну, – произнес мужчина, разведя руками, – возможно, вы захотите с кем-то обсудить то, что увидели. Поговорить с врачом… – Голос носильщика был полон заботы – и практически напрочь лишен надежды. – Нервы это все, говорят. Просто нервы шалят.

Изменчивый вид

Когда судно отчалило от пристани и начало подниматься и опускаться в желтых водах Мерси, Карфакс вспомнил «Прощание с Англией»[20].

Широкая, быстрая река и высотные здания на обоих берегах, Ливер-билдинг, офисы компании «Кунард» и огромные сооружения, загадочные по назначению, которые выросли, когда туннели Мерси[21] тянули от берега к берегу, создавали масштаб, но сжимали пейзажи необъятного океана в нечто двумерное, неспособное подчеркнуть малые габариты судна.

Стремительный, опасный на вид поток внезапно исчезал – и ему на смену приходила пустота открытых вод, смущая и насылая на ум зрителя морок. Нью-Брайтон-Тауэр[22] – вещь, похоже, сильно превосходящая размерами любой свой южный аналог, – стояла на берегу реки, словно стойка футбольных ворот, другая сторона которых была скрыта от Карфакса надстройкой корабля. Он, казалось, помнил, что в этом здании Грэнвилл Банток[23] боролся с мещанством и мертвым грузом былых страданий, которые капают, как дождь над Мерси, на умы всех художников. Карфакс был не из тех, кто смог бы жить на берегу, как Уитмен, – одни только погодные условия Ливерпуля отвращали от этой мысли, – или даже как Гоген, плохо кончивший на своем райском острове. Но он подозревал, что его собственная унылая карьера в министерстве иностранных дел уже настолько отрезвила и обесцветила его ум, что музыка и живопись, ставшие теперь лишь «хобби», вряд ли смогли бы отразить для него ту великую радость освобождения – которая одна, по его разумению, и делала достойными внимания искусство и саму жизнь. Карфакс воспринимал все хорошее только через призму «освобождения» от чего-то. Красота, долг… пусть кто угодно сейчас созерцает этот вид – они, отягощенные прошлым, великолепие воспринимают как какую-нибудь безвкусицу. Впрочем, любое здание, построенное не в согласии с традицией, быстро теряет красоту, полезность и почет – как и человеческое тело.

«Однако сама влажность воздуха иногда придает пейзажу удивительную глубину цвета», – прочитал Карфакс в своем путеводителе. Стекло, через которое он видел мир во время плавания в то утро, одаряло его этой радужно-водянистой мимолетной благодатью – все в ограненном иллюминаторе казалось подчеркнуто ярким, последним островком жизни в море неопределенности. Вот почему Карфаксу пришла на ум та картина. Она была круглая – как иллюминатор; такой формат был характерен для живописи итальянского Ренессанса. Требовалось особое мастерство, чтобы вписать в нее многофигурную композицию.

Сквозь это неожиданное сочетание дождя, тумана и ветра, характерное для климата побережий Мерси, Карфакс наблюдал, как пятнадцатифутовые ливерпульские птицы[24] на вершине огромного здания исчезают в движущихся облаках – то есть в родной стихии. Но эти выставленные на всеобщее обозрение экземпляры неспособны были преодолеть фронт послештормовых туч – равно как и людские надежды. Он вспомнил, что пятнадцать лет назад спешно отправился третьим классом в Ливерпуль в поисках красивой актрисы водевиля, тогда выступавшей в этом городе в Шекспировском театре. Страсть, как он, казалось, помнил, была в ту пору чем-то таким, что нельзя было оставить в дешевом синтетическом чемодане в гардеробе на вокзале. Судно стало крениться до такой степени, что многие из его соседей напомнили о себе взволнованным гулом, и Карфакс задавался вопросом, имеют ли свойство несчастье или дурнота взаимно усиливать друг друга: сильнее ли людей тошнит, когда они несчастны?

К тому времени, как они приблизились к Бар-Лайт – конечной точке длинной двойной серии буев, ведущей суда из Ливерпуля к бездонному подводному каньону, охватившему и северную, и южную части Ирландского моря, – Карфакс заметил, что никто не вышел на палубу полюбоваться видом, кроме него. Да и для него хорошей обзорной позиции, увы, не нашлось – усевшись на одинокий раскладной стул на корме, он, запахнув пальто, наблюдал, как команда отправляет за борт судовой лаг[25] на веревке, фиксируя пройденное расстояние. Холод и сырость царили на палубе, но ему они казались терпимыми. Карфакс задавался про себя вопросом, каково это – оказаться в шторм за бортом, чтобы вся жизнь пронеслась пред взором как некое достойное спасения видение, и потом, доплыв до берега, сушить мокрую одежду на слабом, разожженном при помощи трута огне; или, допустим, болтаться по морю в открытой шлюпке с незнакомцами, пережившими кораблекрушение, мочалить ужасную солонину и моряцкие сухари… Да ведь расскажешь кому о таком – даже близкие друзья в силу неминуемых социально-практических обстоятельств выслушают без интереса, может, плечами пожмут.

Однако, чем дальше оставался английский берег с его скверно выкрашенными домами и угрюмыми типами, толкающимися в метро, тем больше признаков оживления с некоторой оторопью наблюдал вокруг себя Карфакс. Попутчики выносили на палубу шезлонги, кто-то уронил ему на голову столбик сигаретного пепла с верхней палубы. Откуда-то с другого конца судна донесся запах жареных рыбы и картошки по-ливерпульски, у кого-то ожил транзисторный радиоприемник, игравший популярные мелодии типа тех, какие Карфакс во дни былые сам сочинял и продавал за небольшие деньги – в эфире такой «музыкальный продукт», как правило, надолго не задерживался, потому что его было много, и один мотив до одури напоминал другой. Куда интереснее было слушать обрывки разговоров:

– …понятия не имеет, насколько некрасива, и, конечно, никто ей об этом не скажет в лицо, – говорит очевидно уродливая дама лет сорока пяти своей собеседнице примерно того же склада.

– …коммунизм дает рабочим возможность работать! – с чувством произнес мужчина в плаще, чьи тонкие бесцветные волосы слишком рано начали редеть.

– …поэтому я сказала, что отдам ей его, если она пообещает покрасить его в зеленый цвет, – втолковывала дородная матрона своему скучающему и несчастному с виду мужу.

– …если обеспечить заказы, я позабочусь о производстве. Уж на меня в этом вопросе можно положиться. Я знаю, как обращаться с этим чертовым правительством…

– …в конце концов я стал ее раздевать – ну, она, конечно, тут же ломаться начала, – говорящий отвернулся от собеседника и злорадно рассмеялся, прежде чем возобновить свое прежнее доверительное бормотание.

– …нет у мира надежды, кроме масштабного возрождения истинного христианства, – сказал с серьезным видом некий важный мужчина. Очевидно, он обращался к целому ряду слушателей. – Истинного христианства, – повторил он с нажимом.

– Гляди-ка, Роланд! Морская свинья[26]! – крикнула женщина лет тридцати своему сыну – тоном человека, всяко стремящегося направлять ребенка в период его формирования, а не доминировать над ним.

Вскоре прозвенел звонок к первому обеду, и толкучка пассажиров вокруг Карфакса стала рассасываться: одни спускались вниз, другие разворачивали промасленные бумажные пакеты и силились защитить их содержимое от порывов соленого ветра. Чайки, готовые следовать за судном хоть на край света, направляйся оно туда, снизились к палубе и начали вести себя куда более уверенно. Карфакс вспомнил, что, согласно Сапфо[27], души умерших превращаются в белых птиц, парящих под ярким солнцем над высокими скалами; вспомнил и то, как одним солнечным днем прогуливался по Фрешуотер-Даун и желал, чтобы его собственная душа, окрылившись, отделилась от тела и унеслась куда-то, где всегда тепло, где ничем не нужно заниматься и даже умирать не потребуется; вспомнил надпись Вагнера на экземпляре «Пасторальной симфонии», подаренном барону фон Кёделлю: «Сегодня ты будешь со мной в раю».

Его блуждающие мысли вернулись к кричащим и ссорящимся чайкам: остервенелым, свободным, белым, легким и обреченным. «Какое жалкое заблуждение – усмотреть душу в этих вечно голодных тварях, – подумал он, сидя лицом прямо к корме, прислонившись к переборке спиной. – Сентиментальность, да и только». Он поерзал на месте, уставился на мыски своих туфель, облезших и утративших цвет в объятиях ливерпульских туманов.

– Что же в этом плохого? – вдруг спросил чей-то голос.

Женщина, долгое время читавшая в углу, прошла прямо к нему, держа книгу в руке обложкой вверх. Оказалось, это том из собрания сочинений Вольтера.

– Я голодна, – призналась она до того будничным тоном, что Карфакс впоследствии не раз задавал себе вопрос, говорила ли она что-то до этого – и не отвечала ли на реплику, которую он, сам того не желая, озвучил. – Скажите, сможете ли удержать мой образ у себя в памяти до тех пор, покуда я не навещу вас снова – на этом же самом месте? – Она сняла плотное шерстяное пальто и перебросила через руку – под ним на ней оказались пиджак, брюки и простая белая блуза. Голова у нее была непокрыта, а пальцы, державшие книгу, показались Карфаксу слишком уж длинными и бледными.

– Я не забуду вас, – сказал он, не совсем уверенный, нужно ли в такой ситуации встать со своего насиженного места. Более того – не слишком ли повелительный у этой его новой знакомой тон?

– Спасибо за вашу память, – бросила она ему и удалилась.

Мужчины делятся на тех, кто готов пожертвовать ради привлекательности женщин душевным покоем и счастьем, и тех, кто прекрасно знает, что лучше даже не пытаться иметь дел с непримиримым, полным противоречий противоположным полом – какая бы неземная красота ни стояла на кону. Карфакс, тщетно искавший бегства от мира и почти решившийся уйти в отставку со своего поста в Министерстве иностранных дел, страдавший от полной и тревожно продолжительной потери аппетита и по настоянию врача отправившийся на этот отдых, все-таки принадлежал первой категории. С усталостью и горечью размышлял он о своей глупости и слабости, когда, проигнорировав слова незнакомки о «том же самом месте», спустился по трапу в обеденный зал корабля.

Она сидела в гордом одиночестве за длинным столом в полупустом салоне. Стюарды с напомаженными волосами сновали взад-вперед, разнося порции стынущей баранины. Незнакомка сняла пиджак, оставшись в одной облегающей блузке, и ее шелковые светлые волосы укрыли плечи, создавая одновременно отстраненный и элегантный образ.

Она, казалось, только и ждала появления Карфакса, и без промедлений позволила ему присоединиться к ней за столиком – будто не обращая внимания на то, что кругом полно других свободных мест; вопрос о том, почему он навязывается к ней в компанию, даже не встал. Разговор за трапезой у них вышел довольно-таки бессвязный – с длительными, но более непринужденными, чем у стесняющихся друг друга чужаков, паузами. Они выпили бутылку кларета[28], а когда подали кофе, женщина достала из большого золотого футляра несколько турецких сигар.

– Вы хорошо знаете остров? – спросил Карфакс.

– Лучше, чем кто-либо, – ответила она бесстрастно.

– Не могли бы вы порекомендовать хороший отель? Мне сказали, что в это время года туристов нет, так что можно въезжать туда, куда душа пожелает. Я думал, что осмотрюсь, прежде чем решить, где остановиться, но… может быть, вы могли бы мне дать совет?

– Советы всегда таят в себе опасность.

Чувствуя себя на подъеме, Карфакс стал доверительнее – как это делает мужчина во время своего первого завтрака с женщиной, которая ему нравится.

– Знаете ли, я серьезно болен. – Подъем вдруг прошел, но затем подхлестнул его снова. – Мне назначили длительный отпуск. Врач посоветовал отдохнуть на острове.

– Вот что бывает, если слишком долго жить среди чужих. – Он удивленно поднял на нее глаза, но она, похоже, говорила всерьез. – Вам как больному человеку лучше погостить во Флотском доме. – После паузы, слишком короткой для того, чтобы Карфакс успел дать ответ, она продолжила: – Погода на острове в это время года безответственна, и ничего тут не попишешь. В вашем состоянии – обивать пороги гостиниц? Станет только хуже, как и многим другим.

Карфакс поморщился.

– Так что я приглашаю вас во Флотский дом. Там много места. Если пожелаете, мы с вами ни разу даже не столкнемся под его крышей.

Мысли Карфакса побежали вскачь, а боль в одеревеневшей спине давила на мозг. Он слишком часто твердил себе «подумай еще», «взгляни поглубже», «рассчитай получше», то есть, проще говоря, много колебался и во всем сомневался – поэтому иногда провоцировал в себе бездумную поспешность, иногда не к месту. Когда требуется твердое решение, свято считал он, раздумья помогают немногим.

И поэтому он принял приглашение во Флотский дом – скромно и благодарно.

Он оплатил счет. Женщина снова надела пальто, и они пошли к трапу.

Когда до острова оставалось всего ничего, она стояла рядом с ним на носу корабля, называя ему горы, замки, узкие ручьи с крутыми склонами, особняки великих и богатых, сверкающие, как стеклянные дворцы, под теперь уже ярким солнцем. По ее словам, вокруг острова вода была чистой и глубокой; ветры, овевавшие эту землю, отличались отмеченной многими оздоровительной мощью. Карфаксу спутница казалась богиней догомеровских[29] времен или Гретой Гарбо в «Анне Кристи»[30] – ее кожа блестела, волосы развевались, глаза сияли, а голос звучал мягко, но отчетливо… незабываемо. Неудивительно, что в подобной компании он стал мало-помалу забывать про свой неизбывный сплин.

На набережной, среди почтовых фургонов, встречающих и немногих слоняющихся отдыхающих, их подхватила дорогая машина, которой управляла невзрачная юная особа в шоферской форме – разгонявшаяся почти до скорости ветра, но с такой уверенностью, что присуща только бывалым профессионалам. Пока они мчались по центральным улицам, под стенами стоящих кругом особняков, Карфакс чувствовал, что эта быстрая, уверенная гонка наполняет его существо восторгом до краев. Спустя минуту-другую его разум, впервые за многие месяцы или даже годы, оказался восхитительно чист – как будто растворились некие сокровенные врата и чарующий счастливый бриз пронесся через них, даруя, подобно утру нового дня, приятную прохладу.

– Помните, какое определение счастья дал Сэмюэл Джонсон? «Если бы у меня не было ни обязанностей, ни стремления к будущему, я бы всю жизнь резво ехал в почтовой карете с хорошенькой женщиной».

– Джонсон боялся. Как и все смертные.

– А вы никогда не боитесь?

– О, да. – Она вздохнула. – Я не бессмертна.

– Вы совершенно уверены в этом?

Она посмотрела на него.

– У бессмертных нет имен, – развил мысль Карфакс, – или же их имена таковы, что ни одному смертному, будь то мужчина или женщина, не под силу их произнести. Как же вас зовут?

– У меня есть целых три имени, но вам лучше и впрямь их не произносить, потому что вы их возненавидите. Это отвратительные, банальные имена – такие носят школьницы, или домохозяйки, или одинокие пенсионерки, или безгрешные женские персонажи из книг. Это хорошие, полезные имена, их даже не стыдно вынести на передовицу газеты, но я вам ни одно не назову. Но, так и быть, запишу. – Она открыла том Вольтера и на самой последней странице принялась что-то писать карандашом, который достала из нагрудного кармана.

Машина поднималась по горной дороге быстро, будто участвуя в гонке; на ухабе она подскочила, карандаш заскользил по бумаге – и, вылетев из ее пальцев, упал на пол. Когда они миновали поворот, через правое приоткрытое окно в салон хлынул сильный ветер; он взъерошил волосы Карфакса, когда он наклонился за беглым писчим средством.

– Для меня, – сказал он, глядя не на спутницу, но на безлесное, бесприютное плато, окруженное морем, – вы совсем другой человек. Я буду звать вас Ариэль.

Она едва ли расслышала его за песней ветра, дующего в открытое окно ее машины.

– Остров необитаем? – спросил Карфакс спустя десять минут, не замечая ни облачков смога, ни торчащих кверху дымоходов. – Или все местные живут в центре?

– В центре живут только приезжие, – ответила женщина, улыбаясь. Вдруг она указала на что-то за окном: – Смотрите! Гуси! – Карфакс ничего не увидел, и ни ветер, ни уверенный рокот двигателя не дали бы ему услышать даже характерный гомон перелетных птиц. Но Ариэль была сама не своя от радости: – Как чудесно! Гуси ждали меня, чтобы передать свой привет! – воскликнула она. – Ждали нас, – добавила она чуть оправдывающимся тоном и схватила Карфакса за руку. – Гуси – настоящие хозяева этого острова, – произнесла Ариэль с притворной серьезностью. – Но ученые нередко прибывают сюда, чтобы их окольцевать, занести в каталог и от чего-нибудь защитить, поэтому этих птиц уже не так часто застанешь тут.

– Белые поселенцы расставили ловушки для коренных жителей Тасмании – и вскоре истребили их, – заметил Карфакс.

– Но и сами попали в ловушку, – мягко парировала Ариэль. – Вот почему приезжим приходится ютиться в центре острова, а все остальные его земли кажутся им необитаемыми. Вы же заметили? Жилья совсем не видать.

Пока она говорила, холмы расступились, и Карфакс впервые увидел Флотский дом.

С архитектурной точки зрения положение этого отщепенца показалось ему чересчур рискованным. Как и здание парламента в Эдинбурге, спроектированное Иниго Джонсом[31], дом, вероятно, был старше, чем выглядел, – возможно, намного старше, поскольку Карфакс вспомнил, что ничего не знает о постройках на острове. С другой стороны, это могла быть в высшей степени совершенная современная стилизация, обманчиво состаренная соленым морским ветром. Но если и стилизация, то – под какую эпоху? Возможно, под самое начало восемнадцатого века. В любом случае, эти пересуды были порождены вящим удивлением Карфакса от изобретательности, проявленной в сокрытии этого прекрасного обиталища от остального мира. Он видел Комптон-Виньятес[32] – и поразился уединению, смутно похожему на то, что наблюдалось здесь и сейчас; но уединение Флотского дома виделось Карфаксу чем-то более совершенным и завершенным, чудом воображения и изобретательности, чем-то, затрагивающим душу на совершенно ином уровне.

– Как же славно там жить! – воскликнул он с неожиданным для себя энтузиазмом.

Ариэль безмятежно улыбнулась ему и стала заправлять выбившиеся полы рубашки в брюки, готовясь к выходу из машины.

– Никогда прежде не видел столь прекрасной округи, – искренне добавил Карфакс.

Автомобиль мчался по красивой, ровной, желтой дороге, гравий чувственно шуршал под колесами. Ухоженные протяженные лужайки проносились по обе стороны от него, и Карфаксу легко было представить на них чинно прогуливающихся павлинов. Над парадным входом Флотского дома когда-то что-то было выбито – дата, монограмма, герб или энигма; но упадок эпохи – или разрушающаяся современная каменная кладка, одно или другое, – извратили это послание миру до неузнаваемости.

Дверь Карфаксу и Ариэль открыла горничная в элегантном сером шелковом платье.

Хозяйка помедлила на крыльце и сбросила пальто, улегшееся грудой к ее ногам. Она все еще улыбалась своей легкой, безмятежной улыбкой, выглядя удивительно спокойной и счастливой.

– Добро пожаловать во Флотский дом! – сказала она, и что-то в ее особой интонации одновременно и маскировало условность этих слов, и подтрунивало над нею.

– Добро пожаловать домой, госпожа, – произнесла горничная в сером.

Первым впечатлением Карфакса было то, что дом полон людей. Затем он заметил, что эффект создается галереей зеркал, плодящей многочисленные отражения их фигур. Не так уж и много отражающих поверхностей – но умелое их размещение создавало эффект величия и таинственности, чему, очевидно, способствовала конструкция дома. Комнаты самых разнообразных форм и размеров «перетекали» одна в другую, и нигде – ни единой двери! И, поскольку здесь было не сыскать двух помещений, оформленных одинаково, все эти зеркала создавали лабиринт отражений, как-то сосуществовавших, но не зависимых при этом от сбивающей с толку реальности комнат, будто подчиненной совсем другим законам сочетания света и тени. Карфакс обнаружил, что ему редко когда удается точно определить происхождение какого-либо отражения – и его постоянно беспокоило существование двух непохожих домов под одной-единственной крышей, в едином пространстве. Если из этого калейдоскопа «выхватить» одну комнату и изучить отдельно от остальных – она покажется отличающейся идеальными пропорциями и изысканной отделкой; но стоит лишь взглянуть на большую часть целого – и уже совсем нет уверенности в том, уродливо оно или красиво, избыточно или соразмерно. Разум смущен таким загадочным масштабом, голова идет кругом.

Лестница, соединяющая этажи дома, петляла из стороны в сторону, закладывая труднообъяснимые виражи, – и сходилась снова на просторных лестничных клетках, вполне способных вместить многолюдную герцогскую свиту. Карфакс проследовал за горничной в сером в отведенную для него комнату. Поднимаясь, он заметил – того же конструктивного принципа, что использовался при проектировке первого этажа, придерживались и наверху: те же соединенные между собой комнаты без дверей, отличающиеся по размеру, окраске и форме, те же зеркала. Эффект создавался, что и говорить, головокружительный. Карфакс подумал о шахматах, которыми его наставник по богословию пытался заинтересовать его в Оксфорде. Еще он отметил ковер на лестнице – длинная желтая змея вытянулась по центру широкого темно-зеленого пола; узор умудрялся не повторяться ни на одном из витков, и Карфакс, склонный «тонуть» глазами при подобных гипнотических зрелищах, обнаружил, что легко находит вариации… но ни одного точного повтора не усматривает.

На верхнем этаже дома комнаты уже не были взаимосвязаны и без дверей, но расположение помещений и коридоров оставалось сложным и таинственным.

Комната, которую ему предоставили, оказалась неожиданно обычной. Старомодная медная кровать с богатой отделкой первой попадалась на глаза и задавала всей остальной меблировке – громоздкой, некогда, несомненно, дорогой, но едва ли отвечавшей тонкому вкусу – некий тон, кардинально отличавшийся от тона дома. Горничная в сером поставила его сумку, заметила: «Чай будет ждать внизу, сэр, как только вы будете готовы», – и ушла. Карфакс подошел к окну и выглянул наружу.

На подъезде к дому у Карфакса возникло впечатление, будто тот стоит в просторной лощине, взятой в почти идеальное кольцо довольно высокими и крутыми холмами. Прекрасный широкий и пустой вид, раскинувшийся сейчас перед ним, был опьяняющим и величественным; но Карфакс совершенно не мог объяснить, откуда взялось у него прежнее сильное впечатление, будто уединенность дома – нечто уникальное, единственное в своем роде.

Он опустился на колени и поискал в сумке бинокль. Узор ковра снова так и «прыгнул» ему навстречу, раздражая глаз все той же, уже отмеченной на шкуре «змеи», ползущей по лестнице асимметрией на всей своей протяженности, неповторимостью. Нежный глубокий ворс не мог скрыть это несовершенство – или же достоинство? Карфакс попробовал найти объяснение феномену, и вскоре до него дошло, что оба ковра, возможно, являлись частями единого целого… очень большого целого. Убедившись в этой гипотезе, связывавшей ковры со всей суммой его жизненного опыта, он быстро осмотрел вид в свой бинокль с мощным увеличением. Не было ни дома, ни дороги, ни столба, ни даже огороженного поля: только древнее море и соленый воздух. Тут ему снова вспомнились послание Вагнера к барону фон Кёделлю. Эта ясная, пропитанная солнечным светом пустота была тем, в чем больше всего нуждался его разум. Глубоко довольный, он убрал бинокль и спустился к чаю.

Горничная в сером ждала в холле и отвела его в небольшую квадратную гостиную, где Ариэль лежала, растянувшись на диване, с чайным подносом под рукой. Похоже, это помещение занимало угол дома – по центру двух смежных стен были прорезаны окна. Как отметил Карфакс, за ними пейзаж полностью состоял из окрестных холмов.

– Какой красивый дом! – горячо воскликнул Карфакс, беря в руки тост. – Но, полагаю, живя в нем, трудно идти в ногу со временем?

– Нам не нужно платить британские налоги на острове, – ответила она. – И все гораздо дешевле здесь – и качество лучше, да и товаров больше…

– Даже прислуга – дешевле? Вы уж простите мое любопытство, просто я впечатлен красотой вашего жилища. В Англии сейчас нет красивых домов, одни лишь руины, приюты для душевнобольных и казенные учреждения.

– Эти слуги со мной всю жизнь, – расплывчато ответила она. – Не думаю, что их что-то не устраивает.

– Я совершенно уверен, что у них нет причин для недовольства вами. Это место – рай! Абсолютный рай. Разве что – такой уединенный район… Но, полагаю, у вас много гостей, и они приводят с собой собственных слуг?

– Да, люди здесь бывают. Но на англичан они едва ли похожи. – Она налила ему еще одну чашку чая. – Я бы не сказала, что посетителей много… но у людей, гостящих у меня, есть свой резон побывать здесь, и им никогда при этом не бывает скучно.

– Такой огромный дом – и мало посетителей? Я-то думал, он заселен сверху донизу. И все содержится в таком порядке, будто каждая комната только и ожидает возвращения жильца в ближайший, скажем, час… Да и вы сами…

– А что – я? – В ее тоне не было и намека на насмешку.

– Вы не кажетесь мне отшельницей, живущей в одиночестве на глухом краю острова.

– Разве об одиночестве речь заходила? Кроме того – вы же здесь.

– Простите, я и впрямь сглупил. Просто совершенно не привык к тому, чтобы такие обстоятельства – вы, ваш дом, мое присутствие в нем, – сходились для меня.

– Я думаю, это потому, что вы не можете осознать разницу. Я вот осознаю. Вы живете в окружении притязаний других людей – притязаний на ваш труд во времена так называемого мира, и на вашу жизнь во времена войны; на вашу невинность, когда вы «холостяк», и на ваше тело – когда вы «супруг». Вам всегда кто-то говорит, где жить, что делать, какие мысли опасны. И что удивительного в том, что один наш современник-француз, вполне естественно уставший от подобного уклада, говорит, что «ад – это другие»? Но здесь нет «других» – поэтому нет здесь ни войны, ни брака, ни указов от правительства, и только такой труд, какой вы выберете себе сами и который требует от вас сама Природа. Вот она, разница. На острове меня окружают только мои друзья, которые не похожи на других людей.

– И я, получается, тоже не похож? – спросил Карфакс с наивностью школьника; ему это даже понравилось – он так давно не был наивен.

– Вы бежите от других! – воскликнула Ариэль с улыбкой.

Вскоре после этого она кратко рассказала об удобствах дома: тщательно подобранной библиотеке, хорошо укомплектованной музыкальной комнате с двумя фортепиано, студии для рисования на крыше, бассейне в саду.

– И, конечно же, – добавила она, – всегда есть сам Остров. На его изучение можно очень много времени потратить… всю жизнь, по сути, – потому что Остров постоянно меняется. Когда Природу пытаются рекламировать в туристических проспектах, только и пытаются скрыть свое истинное отношение к ней – «ох, эта однообразная зеленая трава и скучное голубое небо»… Но здесь дела обстоят иначе. Остров никогда не пребывает в покое – и на нем сыскать дважды одного и того же.

– Значит, по замыслу своему он слишком велик для охвата смертными? – рассеянно спросил Карфакс, думая о чем-то другом. – Или, может быть, слишком велик для одной-единственной жизни?

– В одном я уверена – повторений здесь нет, – задумчиво ответила она. – Вариации – да, их вы найдете. Но, конечно, – добавила она, – наша мужская часть всегда ищет Эталон, а женскую привлекают вариации. – Она вновь одарила его улыбкой. – Но к более насущным вещам – в течение дня наши встречи, боюсь, будут редки. Надеюсь, вы найдете, чем занять себя. Глуховато тут у нас, но не скучно, смею надеяться.

И Карфакс, находивший во всех проявлениях Ариэль ту самую грацию, какую тщетно искал всю жизнь, конечно же, согласился с ней. Он смотрел, как она поднялась с дивана и подошла к двери. Эта женщина буквально околдовала его, перетянув все внимание на себя, и поэтому лишь краем глаза он приметил фигуру огромного дородного мужчины – сначала мелькнувшую в одном окне, затем в другом. Похоже, этот человек огибал угол дома; но его мимолетное явление не заставило Ариэль ни удивиться, ни как-то прокомментировать сам факт, и Карфакс, очарованный ей, тоже не удостоил мужчину за окном внимания.

Вечер он провел, рисуя в саду. Светило весеннее солнце, окружающие дом кольцом холмы защищали площадку от ветра. Едва Карфакс спустился в сад, его внимание привлек определенный характер этих холмов – их мощь, с какой он до сих пор не сталкивался. Такой вид буквально просился на холст. Без промедлений Карфакс приступил к работе, сам дивясь тому, до чего сильные и уверенные штрихи оставляет карандаш в его пальцах. Работа получалась мрачной. За несколько часов работы Карфакс закончил свой рисунок и восхитился его давящим эффектом; на это время он даже позабыл об Ариэль. Завтра он начнет финальную версию, свой шедевр. Он тут же взялся за предварительный скетч и работал до тех пор, пока сгущающийся холод и сырость не напомнили ему, что год еще только начинается и остров находится всего в тысяче миль от Англии.

К его изумлению, Ариэль пришла к ужину в костюме, хотя и упрощенном, мужчины елизаветинской эпохи. Одетая в черное и в белой рубашке, оставленной открытой у шеи и обнажавшей ее бледную кожу, она вполне могла бы быть актрисой, собирающейся сыграть Гамлета, – Бернар или Нильсен[33], – если бы не гладкие золотистые волосы, ниспадающие на плечи, с первого взгляда подчеркивающие не только ее пол, но и в некотором смысле ее подлинность. Длинные черные чулки плотно облегали ее прекрасные ноги, как вторая кожа; с тем же успехом на нижней половине ее тела могло и вовсе не быть одежды.

Карфакс задал один-единственный вопрос:

– Почему же все женщины не одеваются так, как вы? Один ваш вид пробуждает во мне любовь и трепет.

– Понятное дело, ведь мы – друзья, – снова сказала она будто невпопад, предлагая ему изысканный маленький бокал. Небольшая столовая имела овальную форму, а ее потолок, сам по себе, вероятно, плоский, был расписан в манере Бьяджо Ревекки[34] так, чтобы казаться круто вогнутым. Пока Карфакс и Ариэль восседали по разным концам стола из атласного дерева – компактного и овального, как и само помещение, – горничная в сером, теперь переодевшаяся в вечернее черное платье, молча подавала им идеально приготовленные, если судить по их виду, блюда.

После ужина они поднялись в музыкальную комнату и несколько часов напролет играли на фортепиано – либо на одном из двух, в четыре руки, либо на разных инструментах, но дуэтом. Время от времени служанка приносила им кофе и рахат-лукум, ставя подносы на маленький столик в центре комнаты. Света от камина, казалось, вполне хватало, чтобы осветить всю комнату – ни лампы, ни свечи тут не требовались. Тем более, оба музыканта прекрасно знали свои партии.

– Что это за бюст над каминной полкой? – поинтересовался Карфакс.

– Думаете, я знаю? Задайте вопрос полегче. – Ариэль рассмеялась. – Он тут просто стоит… это часть дома.

В их игре случались длинные паузы, когда они страстно и тихо говорили о чудесах и красотах музыки: о невзгодах, разочарованиях и сложных испытаниях, порой выпадающих на долю музыкантов. Снаружи весь мир поутих, если не считать периодических завываний ветра, гуляющего в дымоходе и грохочущего какой-то далекой оконной рамой. В комнате не было часов, и поэтому само понятие времени теряло свою привычную силу.

Карфакс наконец прекратил играть и подошел к Ариэль, сидящей за другим пианино. Она как раз начала играть мелодию, которую назвала «воздухом Острова», ее собственного сочинения. Звук вился и прорывался сквозь плотно занавешенную тишину, лишенный гармонии и смысла.

Руки Карфакса легли на ее обтянутые черной тканью плечи.

– О, Ариэль, – сказал он. – Ариэль, я… я люблю вас всем сердцем и душой.

Она продолжала выводить нестройную, дурашливую мелодию. Музыка сопроводила ее ответ, произнесенный медленно и с паузами, пока она продолжала играть. Она ответила ему песней на свой эксцентричный мотив:

Сладкое яблоко зреет на ветке высокой —

Страшно высокой: забыли сорвать его люди.

Нет, не забыли, а просто достать не сумели…

Спустя несколько тактов Ариэль остановилась. С легкой усталостью в движениях она поднялась и прошествовала к маленькому столику; склонившись над пустым кофейником, развела руками – будто сокрушаясь не только над тем, что кофе больше нет, но и над крахом и кризисом смыслов современной поэзии.

– Час, должно быть, поздний, – произнесла она, улыбаясь своей неизменно загадочной улыбкой. – Думаю, пора нам с вами улечься… пора нам улечься.

Утром Карфакс проснулся у себя в комнате; она была залита солнечным светом, и его раздувал легкий ветер, струящийся сквозь распахнутое окно.

Накануне вечером, вернувшись из сада, он обнаружил, что ставни крепко сомкнуты, защищая комнату от надвигающейся ночи, – и теперь его еще раз поразил контраст между видом из окна и пейзажем снаружи дома. Теперь, снова увидев перед собой раскинувшуюся пустошь, он удивился отсутствию в поле зрения вчерашних прекрасных холмов, которым надлежало стать сердцем его картины. Что и говорить, проблема загадочная – но почему сейчас не получается воспринять ее всерьез? Может, все дело в том, что феномен столь очевидно огромных масштабов казался по сравнению с прочими событиями предыдущих двадцати часов настолько малым и неважным, что разум колебался в самых основах, то ли сбитый с толку, то ли неспособный в этом водовороте чудес проявить должный интерес к явлению. Тем не менее Карфакс продолжал стоять у окна, глядя наружу, – полуобнаженный и слегка подрагивающий от сквозняка, прорывавшегося через щели в створках, которые он сомкнул.

За завтраком он легкомысленно приступил к осаде любимой Ариэль некоторыми вполне резонными вопросами. Один из них, впрочем, частично отпал сам собой – ибо она не только явилась одетой для верховой езды, в бриджах и сапогах, но вскоре заметила, что гость не увидит ее до самого вечера. На ее поведение, выражавшее скорее признательность, чем влюбленность, казалось, никоим образом не повлияли дела минувшей ночи; но первоначальное разочарование Карфакса вскоре сменилось чувством, неуклонно и быстро нараставшим, что все, что хозяйка Флотского дома ни делала, было совершенным и отвечало его собственным интересам в наибольшей. Ее манеры казались загадочными, но в этом и Карфакс, и, без сомнения, сама Ариэль обретали некое странное удовлетворение… Благодаря ей у него есть время рисовать… Он будет рисовать, ожидая ее возвращения и зная, что она вернется… Какой замечательный расклад. Значит, ее дневные заботы – езда верхом? Что ж, интересно!..

– …интересно, – произнес он, давая мыслям слово – и спохватываясь. – Интересно, а почему та очень красивая комната, в которой вы меня поселили, так отличается по стилю и обстановке от всех остальных, которые я видел в доме, – от вашей, например? – Вопрос прозвучал вполне естественно – ведь он и в самом деле хотел его задать.

– Дом несколько раз перестраивался, – ответила она вежливо, не выказывая особого интереса к столь пустяковой теме. – И даже само место постройки несколько раз менялось. Уйма людей пыталась перестроить его по своему вкусу… Думаю, в этом все дело.

– Я решил, что, возможно, моя комната оформлена в том стиле, какой вы считаете подходящим для своих гостей-мужчин, – продолжал он; постоянное присутствие этой мысли в голове и стремление ее выразить мешали Карфаксу полностью осознать мгновенный ответ.

– Отнюдь! Я ведь не признаю эти декоративные различия между полами, мой дорогой друг, – ответила Ариэль уже знакомым терпеливым тоном. Но странность этого ответа все же сумела преодолеть сопротивление, неизбежно сильное в любом человеческом разуме, и частично дойти до сознания Карфакса.

– Вы несете безумно упоительный вздор, дорогая Ариэль, – сказал он. – Странный, но приятный уму. Самый прекрасный вид вздора.

– Древние считали, что во всем прекрасном должно иметься нечто странное, – ответила она с безмятежной улыбкой.

– А эти ваши ковры! Как так выходит, что на каждой ступеньке лестницы узор у этих покрытий никогда не повторяется? Они все – части одного огромного ковра или вытканы по особому дизайну – быть может, вашему собственному?

– L’esprit d’escalier[35], – ответила Ариэль. – Вы все поймете, но будет поздно.

– Будет слишком поздно, когда я получу настоящие ответы на свои вопросы?

– Вы, верно, заметили, всегда слишком поздно – поздно приходят ответы, поздно оправдались надежды, и жертвы принесены, и убийство совершено. Потому что час – всегда более поздний, чем вы думаете.

Горничная в сером принесла большую фарфоровую миску, полную фруктов. Какое-то время Карфакс и Ариэль ели, храня молчание, будто давние влюбленные.

Позже хозяйка позвонила в колокольчик и попросила убрать посуду.

– Не дайте родосским белилам[36] плохо сказаться на вашем самочувствии, мой дорогой друг, – сказала она, когда они стояли одни в холле. – Я с большим нетерпением буду ждать нашей новой встречи этим вечером – хочу, чтобы на нее вы пришли живым и здоровым.

Эмоции захлестнули Карфакса. Он страстно обнял ее. Ариэль открыла входную дверь. Снаружи ожидала вороная лошадь в прекрасном снаряжении. Уздечку держала энергичная молодая женщина, которая накануне вела машину. Ариэль запрыгнула в седло, улыбнулась Карфаксу напоследок и резво поскакала прочь. Копыта лошади оживленно взбивали гравий подъездной дорожки. Карфакс следил за наездницей взглядом до тех пор, пока она совсем не скрылась из виду. Затем, заметив, что расторопная молодая женщина, похоже, занялась своими делами, он приступил к своим.

Но дальнейшая работа над картиной совершенно не клеилась. Карфакса периодически беспокоила проблема обзора. Несколько раз он оставлял мольберт и, возвращаясь в дом, поднимался по змеиной лестнице в свою комнату – поразмышлять и приноровиться. Хотя он мало что смыслил в ориентировании на местности, казалось достаточно ясным, что его комната выходила на юг, а также то, что южный фасад дома находился за его спиной, когда он рисовал. Но, подняв взгляд с маленькой террасы, где стоял его мольберт, он совершенно не мог ни определить, из какого окна только что смотрел, ни понять, как какое-либо окно могло явить такую чудесную воздушную панораму. И когда он выглянул из своей спальни, из-за конфигурации дома и фасада он не смог увидеть своего мольберта; а находясь внизу, он заметил, что три части сада, соответствующие трем фасадам дома, в которых не было входной двери, казались до странности похожими или даже идентичными. В конце концов он прибегнул к следующей хитрости – вывесил полотенце из окна своей спальни, загодя вымочив его в воде из кувшина и оправдав тем самым абсурдную процедуру в глазах горничной. Сохраняя иллюзию собственной крайней нормальности, он также застелил кровать пледом. Но стоило ему спуститься в сад, как обнаружилось, что полотенце мокрой грудой лежит на земле – и совершенно почему-то неясно, из какого именно окна оно только что выпало; претендентов напрашивалось сразу несколько. Чувствуя легкое раздражение, Карфакс взбежал по лестнице – уже в пятый раз после ухода Ариэль, – и столкнулся на ней с юркой горничной в сером, расторопной и вездесущей – и, вопреки неприметному наряду, очень заметной.

Вернувшись в комнату, он впервые почувствовал неподдельный страх – ибо стоило ему решиться на случайный взгляд в окно, как сразу стало ясно, что вид изменился снова. Карфакс чувствовал тошнотворную дрожь, видя побеленный маленький домик – хижину рыбака, надо полагать, – на краю далекого утеса, где совсем недавно, менее десяти минут тому назад, он мог поклясться, не было ничего. Все его тело тряслось, когда он кое-как примостился в кресле и слепо вцепился в разворот газеты, в который обернул домашние тапочки. Пытаясь успокоиться, он прочел первую попавшуюся на глаза колонку – хотя рука его дрожала так сильно, что буквы плясали перед глазами, превращая текст в абракадабру: «Сия сцена в Палмпонте: традиция с нами за сонаследование рогизтов» представало там, где читалось «Сенсация в Пламптоне: администрация за восстановление дороги». Глянув на дату, Карфакс убедился, что газета вышла чуть больше недели назад, а не в каком-нибудь далеком будущем, – и ощутил, что мир встает на место. Уверенность в здравости ума, хоть и отдающая слегка типично английской желчью, вновь вернулась к нему.

Должно быть, невнимательность сыграла с ним дурную шутку. Конечно, рыбацкий домик всегда там стоял – просто он только сейчас его заметил.

Он спустился еще раз; еще раз пробежал мимо горничной в сером, ныне начищающей доспехи, красующиеся на площадке первого этажа. Что-то в пропорциях и формах этого экспоната показалось Карфаксу смутно знакомым. Ну конечно, образ Ариэль, сделавшийся еще милее сердцу, вновь настиг его. Уже несколько раз после встречи с ней он улавливал восхитительные оттенки и отголоски ее образа и присутствия там, где ничего подобного не могло быть… кроме как для безнадежно влюбленных.

Он вернулся в сад и решительно принялся рисовать. Мысли о дальнейших опытах с перспективой вылетели из его головы. Его утомленные нервы сами отреклись от малейших проявлений сознательной тревоги по поводу меняющегося пейзажа, этого единственного тревожащего штриха в той картине блаженного счастья, чьим персонажем он нежданно для самого себя оказался. При должном размышлении – штрих, возможно, не единственный… ибо почти сразу же стала проявляться еще одна неприглядная сторона ситуации: замысел картины Карфакса, еще вчера – столь грандиозный и чудесный, теперь совсем поблек. До и после превосходного уединенного обеда, который горничная в сером приготовила для него, он изо всех сил старался наверстать упущенное, чтобы создать пусть не шедевр, но хотя бы сносную картину. Но из-под его кисти выходили лишь разрозненные мазки, всем своим видом кричащие о неумелости. Что-то подсказывало – непостижимым образом Карфакс навредил своему чутью художника, слишком крепко задумавшись о том, почему вид за окном постоянно меняется. Может быть, его воображение должно принять всё или ничего?..

Когда вернулась Ариэль, выряженная в уже знакомый елизаветинский мужской фрак, Карфакс даже не услышал ее шагов за своими отчаянными попытками вернуть утраченное вдохновение. Ночь, как и вчера, подкралась незаметно, и он обратил внимание, что Ариэль чуть-чуть дрожит от внезапной прохлады весеннего вечера. Зрелище тронуло его. Секунду спустя и она, и он одновременно осознали, что нежно обнимают друг друга; ее грудь прижимается к его груди, а губы находятся на расстоянии дюйма. Карфакс не чувствовал желания – только нежность.

– Я люблю вас, Ариэль, – произнес он, – но я никогда не стану великим художником. – Он указал на плод своих никчемных художественных потуг.

Она кротко и воздушно поцеловала его и ответила:

– Весь секрет в том, чтобы поскорее закончить картину. Чем быстрее, тем лучше. Не раздумывать подолгу, не отвлекаться… не останавливаться, пока не подойдет время самого последнего штриха.

– Вы совершенно правы! – изумился Карфакс. – Буквально вчера…

– Вчера было вчера, – мягко заметила она. – Сегодня все по-другому. Смысл есть лишь в тех вещах, которые мы видим. И все мы – лишь суммы всех тех чувств, что пробуждают в нас увиденные вещи.

– Но ведь чувства тоже способны меняться?

– Конечно. Все время что-то меняется. Очень быстро, в мгновение ока. И я – говорю это с гордостью – не исключение. Лишь мертвые боятся перемен. А я пока живая, дорогой мой друг. Живая и довольно-таки теплая.

– И сколько времени пройдет, прежде чем твои чувства ко мне изменятся?

– Ах, – воскликнула она невпопад, с какой-то загадочной интонацией. – Как насчет хорошего ужина?

Он взял ее за руку, как и подобает мужчине в обществе симпатичной ему женщины, и галантно проводил во Флотский дом. В другой руке он нес картину – смазанное полотно дня, покоробившееся не то от утренней росы, не то от вечернего тумана.

Время от времени Карфакс выглядывал из окна своей спальни, и то и дело ему казалось, что появлялось новое маленькое здание вдалеке. В один тихий ночной час, без повода проснувшись и почувствовав под боком тепло Ариэль, он поймал себя на абсурдной мысли: «Я рад, что мне не пришлось спать в той комнате». Взгляд скользнул по стенам покоев Ариэль, по богато украшенным шкафам, полным ее одежды, по задрапированной шелком мебели. Все было приглушено тьмой, и лишь крапины звездного света перемигивались за большим открытым окном – но в этой темноте, с непостижимой женщиной рядом, подарившей ему свои любовь и тепло, Карфакс чувствовал себя предельно спокойно, легко и радостно. Днем – после того дня, когда он впервые увидел самый первый дом, рыбацкую лачугу, – его страхи иссушило солнце и развеял ласковый островной ветер. И, хотя Ариэль еще не раз возвращалась к теме перемен в их разговорах, Карфакс не рискнул еще раз задать те столь естественные вопросы, которые она с легкостью заставила показаться до ужаса нелепыми и ненужными.

Но однажды утром, когда Карфакс впервые за день взглянул на заоконный пейзаж, он заметил кое-что новое совсем близко к дому – гораздо ближе, чем разноцветная россыпь зданий на краю утеса. Сперва ему показалось, что примерно на полпути между морем и домом вырос большой мегалит, толстая приземистая колонна. Однако на второй взгляд то, что выглядело камнем или идолом из камня, почудилось Карфаксу недвижимым мужчиной-великаном – смотрящим перед собой так, будто он и впрямь был лишь камнем, истуканом. Более того, это был не просто мужчина, а именно тот загадочный дородный тип, которого Карфакс увидел в окне в первый день пребывания во Флотском доме, будучи с Ариэль в угловой гостиной. Карфаксу казалось, что эта огромная фигура – окаменелая, но живая, и безошибочно узнаваемая, хоть и слишком далекая, чтобы ясно различить, во что одет этот человек или какое выражение у него на лице, – вобрала в себя весь ужас этого мира. Снова по телу прошла дрожь – глубокая, достающая до самой души.

Однако механизм защиты в его сознании теперь работал куда лучше, чем в прошлый раз, и общение с Ариэль вновь отвлекло его. Оправившись от увиденного на диво быстро, он спустился к завтраку – который Ариэль, к его значительному неудовольствию, никогда не просила подать в постель, – без камня на душе. Но он не смог обойтись без вопроса.

– Ах, это! – Она совершенно не удивилась. – Это один из богов острова. Ну, так про него, по крайней мере, говорят.

– Ариэль! – настойчиво сказал он, чувствуя, как снова – всего на миг – его нервы дали слабину. – Прошу, скажи мне – что все это значит? Уж прости за такую откровенность, но я немного напуган. Что происходит? Почему вид из моего окна каждый день меняется?

– О, милый Карфакс. – Она поднялась и села рядом с ним, пододвигая стул. Ее руки обнимали его, вся ее натура излучала доброту. – Просто помни, что ты выздоравливаешь от тяжкого недуга. Зачем тебе все эти беспокойства? Что меняется – тому не прикажешь быть прежним. Бесполезно даже пытаться. Не растрачивай нервы попусту – помнишь же, каких волнений тебе стоила та неудавшаяся картина! – Почти материнский тон ее утешающего голоса заставлял его волнение казаться ребяческим и абсурдным, вздором инфантильного невротика.

– Мне кажется, только в стабильной… может, даже банальной обстановке можно по-настоящему не волноваться ни о чем, Ариэль.

– Только дети и несчастные люди, подобные детям, отличают нечто «стабильное» от «нестабильного». «Банальный вид скрывал величья след».[37] Поправляясь от недуга, ты начинаешь видеть в обычном исключительное; наконец-то замечаешь, что исключительное – это вполне обычное, банальное явление. Ты так долго жил в окружении притязаний других людей…

– Но неужто я был настолько болен? Если мир и впрямь так отличается от моих о нем представлений, я, должно быть, сошел с ума… и безумен уже много лет кряду.

– Вполне возможно, мой дорогой, – ответила она. – Когда живешь в обществе напрочь безумных людей, трудно понять, насколько ты сам в здравом уме.

– Но я совершенно точно буду безумен, если не задумаюсь о некоторых вещах, на этом острове происходящих, – обо всем том, что просто не взять в толк и не объяснить!

– Разве ты здесь несчастлив?..

– Я никогда раньше не мог помыслить, что такое счастье, как здесь, возможно… или что я когда-нибудь удостоюсь такого счастья. И дело не в том, что я раньше думал, будто знаю о жизни очень много. Раньше я всего лишь пытался следовать советам Гете – старался беспокоиться только о том, что, как мне казалось, находится в пределах возможностей ума. Ведь только в силу собственного разумения гений… или полнейший простак… отмеряет себе границы истинного. Разве ты не считаешь так, Ариэль? – Он посмотрел на нее с легкой тревогой.

– Cosi e se vi pare[38], – ответила она. – Такова единственная истина. И она очень скучна. Годится разве что для непринужденной беседы влюбленных за завтраком. – Она вернулась к своей прерванной трапезе. – А метафизика, в свою очередь, – это всего лишь пища для ума или замена любви.

– Возможно, то, что мой разум может уловить здесь, сильно отличается от того, что он мог бы уловить в Англии, – заметил Карфакс нерешительно.

– В Англии ты бы почувствовал вину за то, что любишь меня, и на завтрак всегда ел бы одно и то же. Здесь все, как видишь, иначе, – легкомысленно ответила она. – Смысл был бы тебе покидать Англию, ожидай тебя здесь, на острове, ровно то же?

– Ты ведь знаешь, что вид из окна моей спальни меняется каждый день, а иногда и в течение дня? – отчаянно спросил он.

– Он меняется… но и ты меняешься вместе с ним, дорогой Карфакс. Это твоя болезнь разжигает в тебе желание вечно поддерживать мир в состоянии неизменности. Но сейчас ты идешь на поправку… и довольно быстро.

– Я никогда не смогу быть полностью счастлив, дорогая Ариэль, пока не пойму, что за сила заставляет вид из моего окна все время меняться! И почему он отличается от вида из всех других окон в доме, где я успел побывать, и почему… о, так много этих «почему»! Почему, Ариэль? – Карфакс, бледный и растревоженный, пристально уставился на хозяйку Флотского дома. – Если ты меня по-настоящему любишь и знаешь ответы, прошу тебя, скажи мне.

На ее лице, казалось, впервые отразился подлинный страх за него. Отложив вилку, она какое-то время встревоженно его разглядывала.

– Я не знаю ответов, милый, – сказала она. – И даже не вполне понимаю твои вопросы. Мне только и приходит в голову, что, если бы ты достиг совершенного счастья, что-нибудь все равно изменилось бы для тебя. Что-нибудь изменилось бы… и ты бы перестал почитать свое счастье как совершенное. Для нас есть лишь два пути – мысль или действие; разве есть что-то еще? Если мы думаем вместе о чем-то приятном или что-то приятное делаем заодно, мы – на какое-то время – обретаем счастье. Боюсь, если мы попросим слишком многого, то потеряем все. Я боюсь этих твоих вопросов – нам ведь так хорошо вместе!

Карфакс осознал, что снова уступает смирению.

– Ариэль, – сказал он после долгой паузы. – Прошу, не катайся сегодня верхом. Давай проведем этот день вместе.

– Я не буду, – ответила она. Любовь и немалый страх направляли их чувства и желания в одно русло.

Поднявшись, она вышла из овальной комнаты, и вскоре появилась снова, в полосатом шелковом платье и туфлях на высоком каблуке. Они провели день без особых хлопот.

Ближе к вечеру она предложила ему занять другую комнату, и он согласился. Он сразу же перенес свое немногочисленное имущество. Новая комната оказалась изящно отделанной, теплой и роскошной. Из окна открывался вид на крутые, труднопроходимые холмы: вид, который едва ли изменился с тех пор, как он предпринял попытку его нарисовать. Его любовь и сон в ту ночь меньше, чем когда-либо, тревожили воспоминания о прежней спальне. Последнее, что он увидел за тем окном, оставшимся позади, – свет солнца, умиротворенно заливающий собой весь мир.

С тех пор повелось так, что она оставалась с ним на все сутки – как минимум раз в три дня. Карфакс, растеряв веру в живопись, занимался в музыкальной зале, силясь сочинить мелодии на стихи, написанные Ариэль. Иногда под вечер она составляла ему компанию и пела песни. Позднее Карфакс взялся за написание более крупного произведения для хора на стихи Томаса Ловелла Беддоуза, вычитанные им в красивой, писанной от руки книге из библиотеки Флотского дома. И вновь задумка не была доведена им до конца – но как только он приступил к ней, то почувствовал, что совершенно иначе оценивает все свои более ранние музыкальные опыты. Раньше он считал их своими лучшими мелодическими творениями – особенно когда они исполнялись голосом Ариэль в сопровождении виолончели, – но после одного-единственного дня работы над «мини-оперой Беддоуза» они показались ему сущей безвкусицей. Ему, в конце концов, стало по-настоящему стыдно за них, и от уничтожения партитур удерживал только страх – а вдруг Ариэль задумает еще раз спеть под эту музыку, и что тогда Карфакс ей скажет? Чем объяснит глупое самоотречение? Но ни одна из ее вокальных партий так и не прозвучала под сенью Флотского дома дважды.

Дни без происшествий складывались в недели без забот. Партитуры Карфакс убрал в чемодан; пусть Беддоуз так и не лег на музыку, это был не зряшный и точно не неприятный труд. В остальном – ни повода для печали; как-то раз Карфакс даже подумал, что умерший композитор в нем – жертва, освобождающая от того обреченного совершенного счастья, о котором предупредила его Ариэль. Возможно, никудышная музыка – тот изъян, который, по всеобщему мнению, китайские мастера сами вносили в свои идеальные во всех прочих отношениях работы, чтобы их искусство не принизило труд богов и не навлекло их гнев.

Этой догадкой Карфакс однажды поделился с Ариэль.

– В недостатках, мой дорогой, – ответила она, – воистину, есть своя радость. И в этот вечер я выряжусь шутом специально для того, чтобы ты не чувствовал себя смехотворно.

И в тот вечер ужин с ним разделил прекрасный Арлекин; они долго спорили, кому же больше подобает воплощать в театре роли Пэка, Оберона[39], шута при дворе короля Лира или даже Фесте из «Двенадцатой ночи» – юношам или все-таки девушкам.

Однажды, когда Ариэль каталась верхом, Карфакс наткнулся на книгу, которую, как он заметил, она читала. Ему живо вспомнился том Вольтера, бывший при ней во время их первого знакомства на корабле. Книга оказалась антологией иудейско-арабских басен, собранной неким Дальмайером; целиком на немецком – но этот язык он как-то изучал для нужд, вмененных ему в министерстве иностранных дел. Впрочем, практики ему все же явно недоставало, и текст воспринимался урывками; готический шрифт, коим был набран том, делу не помогал. Тем не менее Карфакс решил позабавиться переводом выбранных наугад басен – тех, что оказались короче других.

Первая, насколько он уловил, рассказывала о юноше, который из предложенных ему мудрецом даров Мудрости, Богатства и Добродетели (именно так, с больших букв) взял себе Богатство. На это мудрец заметил: выбор доказал, что юноша уже обладал Мудростью, ибо теперь он сможет позволить себе Добродетель.

Если мораль и ускользнула от Карфакса, то единственно потому, что перевод совсем уж абстрактных понятий ему так и не дался.

Но он решил не сдаваться и взялся за вторую басню. В ней велся рассказ о мальчике, которому ифрит – хотя, возможно, германцем-составителем имелся в виду гораздо более безобидный джинн, – подарил свиток, читаемый слева направо. Свиток этот, объяснил дух, описывает всю жизнь мальчика – и в пору скуки или горести тому достаточно всего-навсего отмотать «повествование» к более интересному месту, преодолев таким образом время. Как понял Карфакс, оставленный в покое свиток на течении времени никак не сказывался, да и продлевать с его помощью моменты блаженства или отыгрывать их заново не вышло бы – он мог лишь сокращать переходы от одной счастливой поры к другой. Далее в басне очень подробно описывалась судьба мальчика. Сначала он пожелал достичь совершеннолетия, потом – сократить срок поста, потом – завести новую любовницу, и далее – занять высокий пост, пережить болезнь или отдать долг… Так все и дошло до того, что всю свою жизнь тот юноша-старик истратил за три месяца и семнадцать дней.

Третья басня, к которой приступил Карфакс, по-видимому, описывала увлекательные и опасные приключения группы воинов, прибывших из другого мира. В этом рассказе ему попались совершенно незнакомые слова – и что-то подсказывало, что ни в одном обычном словаре таких не сыскать. Общие трудности восприятия подзабытого немецкого языка не позволили ему проникнуться этой историей сполна, хотя он и был отчего-то уверен, что эта басня – наиболее увлекательная. Смысл становился все более неуловимым с каждой новой страницей, и дальнейшее продвижение по строчкам казалось абсолютно бесперспективным без справочника под рукой. Дойдя до конца и так и не вникнув в краткую мораль истории, Карфакс вернул книгу на место – попытавшись придать ей такой вид, будто ее никто и не брал.

Вернувшись к работе над оперой Беддоуза, он осознал, что его разум всегда немного отвлекается на частоту, с которой этот поэт, казалось, повторял его собственные мысли и переживания, и особенно – мысли и переживания, в центре которых находилась обожаемая Ариэль. Карфаксу вспомнились доспехи на лестнице – и сотня других настойчивых намеков и образов… Глубокий и неизбывный параллелизм между внешним и внутренним опытом начал казаться ему почти что болезненным. Был ли он одержим? Если да, то одержим одной лишь Ариэль – или чем-то еще? Возможно, он психически болен, и, как ребенок, не в силах нащупать грань между субъектом и объектом в процессе акта познания? Возможно, разум сам постоянно намекает ему на собственное плачевное состояние? Возможно, только этим все и объясняется?..

Опустив взгляд к рукам, Карфакс понял, что снова и снова берет один и тот же аккорд. Отстранившись от инструмента, он задумался. Казалось, тут не о чем всерьез волноваться; он не верил, что в самом деле сошел с ума – не то чтобы его экстравагантные переживания с тех пор, как он прибыл во Флотский дом, можно было объяснить подобным образом. В течение нескольких лет его психика испытывала сильные нарушения – и, по его мнению, одного этого было вполне достаточно, чтобы объяснить нынешние причудливые фантазмы… если, конечно, Карфакс не переоценивал гнет домашней обстановки – ровно тот же гнет, что испытывали буквально все его соседи и знакомые.

Ариэль, однако, всегда казалась странно неспособной осознать даже существование или проявление глубоко беспокоивших Карфакса феноменов. Сначала он думал, что она по какой-то своей причине не желает этого делать, но теперь был готов поверить, будто ей все это и впрямь не кажется чем-то из ряда вон выходящим.

Однажды он провел ее в комнату с прекрасным видом, и их представления о том, что видно за ее окном, как оказалось, кардинально различались – что привело обоих в глубокое замешательство. Теперь Карфакс начал задаваться вопросом, а казалась ли им одинаковой даже комната, где они находились? Все чаще и чаще, когда время от времени он пытался привести их переживания в гармонию или изводил ее расспросами, хозяйка Флотского дома выглядела неподдельно озадаченной и просто стремящейся утешить измученный ум горячо любимого друга. «Да, кто-то здесь, если учесть фантастичность ситуации, определенно безумен, – думал Карфакс, – вот только кто из нас двоих?»

Он попытался расспросить слуг об Ариэль; но ему было ужасно трудно объяснить им природу своего недоумения, так что попытка ничего не принесла. Однако, привыкший к трудностям в общении с разного рода обслуживающим персоналом, он не счел неудачу особенно критичной. Ариэль все больше и больше создавала впечатление, будто в каком-то смысле живет в мире, чуждом его опыту; и сама она, что примечательно, очень медленно осознавала этот факт. Карфакс подумал о дальтониках, которые никогда не узнают о своей идиосинкразии; о том, что должен чувствовать человек, который, только будучи взрослым, осознал, что с рождения слеп на один глаз. Возможность полной гармонии между ним и Ариэль на мгновение показалась почти зловещей.

Но затем Карфакс подумал о красоте, доброте, разнообразных достоинствах хозяйки Флотского дома; о том искреннем счастье, которое испытывает в ее обществе. Если их души и различаются в неких глубоких и существенных отношениях – что в этом страшного? Ему, возможно, единственному из всех людей на этом острове, был предоставлен чудесный шанс на совершенную полноту. Если это взаправду так – очевидно, что дар следует принять с определенной долей веры и не подвергать чрезмерному дознанию.

– Вера! – воскликнул он вслух, снова возвращаясь к Беддоузу.

– Что в ней плохого? – отозвалось знакомое эхо. – При условии, конечно, что любовь подкрепляет ее. – Вновь возвратившаяся Ариэль шагала к нему, в своем костюме для езды верхом. Похоже, на раздумья у Карфакса ушло больше времени, чем он сам предполагал.

Хотя, когда он впервые прибыл сюда, Ариэль с энтузиазмом советовала ему изучить остров вдоль и поперек, теперь он был почти уверен в том, что покидать Флотский дом не вполне разумно – это может навредить его сильному, но довольно непрочному счастью. Он так ни разу и не прогулялся по округе, и хозяйка больше не давала ему прежних напутствий. Поэтому, когда в тот вечер после ужина Ариэль предложила прогуляться к морю, Карфакс забеспокоился.

– Не навредит ли это нам? – спросил он.

– Но как? Остров любит нас.

– Сдается мне, мы с тобой видим два разных острова.

– Возможно, потому, что мы никогда не знакомились с ним в обществе друг друга.

Они прошли по лужайке, окаймлявшей желтую змею-дорогу; через ворота – по едва видневшейся неухоженной тропе к скалам, рука об руку, в благоговейном молчании. Ветер налетал то теплый, то прохладный – наверное, так бывает лишь на маленьких островах. У их ног незамутненное море плескалось, гремело своими оковами и говорило на неведомом языке. Ариэль и Карфакс встали на самом краю обрыва, и он решился нарушить молчание цитатой из «Побережья Дувра»:

Так будем же верны, душа, мы зову

Любви, что держит вместе нас, – ведь мир,

Простершийся кругом, как яркий пир, —

Такой разнообразный, дивный, новый,

Ни светом, ни теплом не одарит

И не утешит, не спасет от боли,

И в сумрачной безрадостной неволе

Все, что дано нам, – видеть кутерьму

Дикарских орд, сникающих во тьму[40].

Она обняла его и поцеловала. Этот поцелуй навсегда остался с ним, отравив его душу, – ведь именно тогда, как Карфаксу показалось, они с Ариэль наконец-то поняли и узнали друг друга. Позже он подумал, что этот момент действительно стал для него совершенно и неоспоримо счастливым, – хотя в тот момент эта мысль не пришла в голову. Помимо моря, все кругом оставалось темным, тихим и свободным от хватки времени. Все мысли и чувства замедлили бег – и обрели бессмертие; сам этот момент стал бессмертен.

Через некоторое время они вернулись в дом, держась за руки и не говоря ни слова. И как их любовь началась незадолго до цитаты, так и закончилась вскоре после нее: ибо ночью Карфакс, случайно или нет, проснулся от глубокого счастливого сна, в котором они оба, улегшись необычно рано, пребывали после прогулки… и понял, что во Флотском доме он совсем один.

Он искал ее всюду; звал по имени – и вслушивался в эхо. В темном особняке каждый угол казался теперь заброшенным и безжизненным. Распахнув дверь ее спальни, Карфакс крикнул:

– Ариэль! Где ты?

Громкость и четкость эха, рожденного этими простыми словами, поразили его и, увы, отвлекли внимание от другой явно заслуживающей внимания тайны. Где-то в отдалении раздался осторожный и робкий стук – будто в дверь; затем скрипнули невидимые петли, с тихим щелчком встал на место язычок замка, и чьи-то прыткие поспешные шаги, почти не тревожащие покой гравия подъездной дорожки, зазвучали снаружи. Их-то Карфакс как раз услышал – хотя, может быть, лишь подумал, что услышал: все его ощущения непонятным образом искажались, процеженные сквозь фильтры отстраненности и ирреальности, будто он грезил наяву, дремал с полуприкрытыми глазами. Он пустился бродить по запутанным, сложноустроенным коридорам в поисках окна, выходящего на придомовую аллею… Добрался до своей бывшей спальни – неожиданно обычной комнаты с красно-синими обоями и медной кроватью во французском стиле, в которой он никогда не спал… и понял, что находится в каком-то другом доме.

Как только он открыл дверь, в проем хлынул свет. Легкий ветерок задул свечу. В последний раз взглянув на открывшийся из окна вид, Карфакс увидел раскинувшийся перед ним со всех сторон большой город – подсвеченные рекламные щиты, свет, все еще горящий во многих жилищах даже в этот не то поздний, не то ранний час. Слуха Карфакса коснулась позабывшаяся мешанина городских звуков; сквозняк принес безошибочно узнаваемый дух человеческой цивилизации, от которого Флотский дом казался неоспоримо свободным. Как только сознание приняло факт, Карфакс понял, что он снова в рабстве – безвозвратно. Ужас пополам с тянущим, физически ощутимым страданием обуял его, лег на его плечи саваном. Никогда впоследствии он ни на мгновение не освободится от отчаянного, гложущего, проклятого воспоминания о прекрасной хозяйке, чьим гостем и возлюбленным был. Ариэль будет являться ему в снах – грезах о том, что он все еще с ней или снова с ней; Карфакс будет просыпаться и влачить тяготы жизни среди других в отсутствие слез, надежд, вкуса к бытию – с одним лишь горьким отчаянием от своей невосполнимой потери.

Он остался один, и весь этот глупый, скверный, лишенный красоты мир был ему чужд.

Закрыв окно, Карфакс зажег свечу снова. Оказалось, все его пожитки разбросаны по этой незнакомой комнате. Он собрал их, вышел и направился в шумный город, где роились туристы навеселе. Минуя лужайку, он заметил табличку с одним-единственным словом из кричаще-алых литер – «ПРОДАЕТСЯ». К ней была приколота кнопкой выгоревшая мятая квитанция – по-видимому, счет за услуги риелтора.

Несомненно, новый хозяин этой земли снесет несуразный дом – чтобы освободить ее под чью-нибудь новомодную виллу или частную гостиницу, школу или приют. Флотский дом, как правильно заметила Ариэль, несколько раз строился и перестраивался; даже само место постройки несколько раз менялось. Уйма людей пыталась перестроить его по своему вкусу… Вероятно, какой-нибудь протестующий отпрыск, второй сын, получивший неожиданное наследство, беспощадно ухватился за шанс извлечь выгоду из своего застарелого отвращения к старому, затерянному местечку, затерянному настолько, что дом казался вовсе не существующим для времени; этому отпрыску, без сомнений, он казался скучным и устаревшим. Бесспорно, один визит в публичную библиотеку прояснит ситуацию. Но визитом в библиотеку Карфакс пренебрег.

Карфакс сел на последний автобус, идущий в центр. Он оказался одним из трех или четырех стоящих пассажиров, и, увидев поклажу в его руке, какой-то мальчик поднялся и предложил свое место. В поисках платы за проезд Карфакс, вспомнивший, что и бумажник свой зашвырнул бездумно в чемодан, стал шарить внутри – и с удивлением наткнулся среди знакомых пожитков на потертый том из собрания сочинений Вольтера. Поспешно заплатив за проезд, он достал книгу, открыл ее на самой последней странице… и уставился с болью в душе на выписанные карандашом – несомненно, некогда зажатым в легкой руке Ариэль, – строчки; четыре, а не три. И это были не имена – всего лишь какой-то глупый маленький стишок:

О, почему спросил ты «Почему»?

Лишь в «Как?» есть смысл – усвой!

Постичь тебе дано и самому

Суть Ветви Золотой.

Может, последняя строчка намекала на почтенный труд Джеймса Джорджа Фрэзера, может – на что-то еще. Карфакс не знал – и понимал, что вряд ли уже узнает.

Только когда Карфакс вошел в свой номер в большом отеле, где провел остаток ночи, он осознал, почему мальчишка уступил ему место в автобусе. В зеркале, встроенном в дверь шкафа, отражался глубоко седой старик. Карфакс поднял руку к лицу – и старик повторил этот жест, ибо это был он, он сам. Он не проспал двадцать лет в горах и не обнаружил, сойдя к людям, что все его родственники и знакомые умерли. Он просто постарел за каких-то три месяца, проведенных во Флотском доме – незаметно для самого себя и очень-очень сильно.

На следующий день на первом же корабле старик с несчастным лицом возвратился в Англию. Стоя в разгар лета на палубе, среди огромной однородной массы отбывающих, он, на краткий миг выйдя из горестного оцепенения, обратил взор к причалам, где махали на прощание провожающие – и будто бы приметил знакомую фигуру, необычайно грузную и грозную, выделившуюся на одно мгновение из всеобщего столпотворения.

Впрочем, в последнее время он слишком часто замечал сходства там, где их нет и в помине, и делал ложные выводы о том, о чем, при должном размышлении, человеку его лет бесполезно судить.

Повязки для твоих волос[41]

Никто, казалось, не знал Кларинду Хартли по-настоящему. У нее имелась небольшая, но весьма изысканно обставленная квартирка недалеко от Черч-стрит в Кенсингтоне; она занимала ответственный пост в крупной, но не требущей особых обязательств коммерческой организации. Никто из тех, кто знал ее сейчас, не мог представить ее на другой работе, или, раз уж на то пошло, живущей где-то в другом месте. Она не стремилась к развлечениям, но нередко была замечена в компании мужчин; на время отпуска – просто куда-то исчезала, а по возвращении отвечала на вопросы о далеких краях скупо и неохотно. Казалось, никому не ведомо, в чем она черпает радость и вдохновение; и с течением времени расплодилась уйма пересудов о том, сколько же ей на самом деле лет и что за странную двойную жизнь она ведет. Первая тема пользовалась особенной актуальностью из-за внешности и манер Кларинды – она была очень высока (что для леди – скорее недостаток, по мнению многих кавалеров) и хорошо сложена; своим светлым, тонким, но очень густым волосам она явно уделяла много внимания. Ее лицо, по сторонней оценке, напоминало скорее маску – этакую точно рассчитанную совокупность плоскостей и выпуклых кривых; волосы изящно оттеняли эти черты. У Кларинды был запоминающийся голос – высокий, но очень музыкальный. На самом деле эта женщина всего тридцать два года ходила по земле; и все были безмерно удивлены, когда она объявила о своей помолвке с Дадли Карстерсом.

Вернее, об этом объявил сам Карстерс. Такой уж он был человек – выбалтывал весть всякому встречному и поперечному, если понимал, что тот еще не в курсе; и у восторга в его голосе вполне могла иметься искренняя подоплека – он ведь ухаживал за Клариндой уж несколько лет. Он работал в одной конторе с ней, и для своих тридцати – на солидной и уважаемой должности. Во всех отношениях Дадли казался мужчиной презентабельным – но не менее достойные экземпляры могли найтись буквально в соседнем кабинете, и даже этот спектр Кларинда могла расширить, просто выйдя на улицу.

На выходные после помолвки Дадли увез свою избранницу в Нортгемптоншир – то есть к своим родителям. Господин Карстерс-старший прослыл не последним человеком в обувной промышленности Нортгемптона; и когда он вышел на пенсию, получив достойную пенсию, поселился в небольшом, но удобном доме в одной из отдаленных частей графства, на диво многолюдной и просторной. Мистер Карстерс стал пионером в этом отношении, ибо другие боссы, занимавшие аналогичные должности, после выхода на пенсию обычно подавались на побережье Сассекса или в Нью-Форест; но его инициативе, как это нередко бывает в таких случаях, подражали до тех пор, пока маленькая деревня не превратилась в клуб пенсионеров-экс-промышленников и пристанище для их домочадцев.

Кларинда бы оценила, если бы ей было дано больше времени на то, чтобы привыкнуть к новой жизни, но Дадли сразу, с таким рвением, повлек ее знакомиться с семьей – этот-то малый, если видел цель, не замечал препятствий. Она, конечно, сказала «да» на вопрос, который считается в отношениях главным, – слегка улыбнулась и сказала «да» и на второстепенный.

Мистер Карстерс-старший встретил их на станции Роуд.

– Привет, пап! – Двое мужчин смотрели на туфли друг друга, не желая обниматься и не решаясь пожать руки. Мистер Карстерс улыбался в доброжелательном ожидании. Он, верно, считал, что жизнь обошлась с ним хорошо, – и почти принимал или как минимум готов был принять выбор сына.

– Папа… это Кларинда.

– Очень рад за тебя, мой мальчик. Пойдемте!

Возле станции стоял серый «Стандарт», на котором мистер Карстерс отвез их на много миль на запад. Солнце уже садилось. Вскоре после прибытия они вместе с миссис Карстерс и сестрой Дадли Элизабет уселись есть булочки в долгих зимних сумерках. Элизабет работала секретаршей в Лимингтоне и каждый день ездила туда и обратно на велосипеде. Вся семья была очарована Клариндой. Она превзошла их самые высокие и, возможно, не очень уверенные надежды.

Кларинда отвечала на их счастливое одобрение в ее адрес и улыбалась, видя, как рад Дадли попасть домой. Специально для нее испекли торт с большим количеством сливок, и она задалась вопросом, не подали ли по случаю к столу парадный сервиз – чаши с золотыми каемками вряд ли были в ходу на ежедневной основе. Ей не задавали слишком много всяких надоедливых вопросов, и при этом – не говорили только о себе; все здесь прилагали весьма сердечные, пусть и несколько неумелые усилия к тому, чтобы она с самого начала ощущала себя как полноправный член семьи. В разговоре с Элизабет Кларинда обнаружила общий интерес к театру – который Дадли разделял лишь в малой степени.

– Но в Лимингтоне так много скряг, что никто никогда не содержал там театр.

– Никогда – со времен войны, – сказал мистер Карстерс с мягкой уверенностью.

– Ни разу со времен Первой мировой, – добавила Элизабет.

– Лимингтон – ближайший город? – уточнила Кларинда.

– Да, самый ближний, если двигаться по прямой – или по маршруту Элизабет, – сказал Дадли. – Но не самый ближний, если ехать сюда из Лондона. Сплошь узкие улочки!

– К счастью, у нас теперь есть свои друзья в деревне, – заметила миссис Карстерс. – И я уже кое-кого пригласила на чай – чтобы вы с ними познакомились.

И действительно, почти сразу прозвенел звонок, и к ним подошли первые гости. Мистер Карстерс обошел комнату, зажег свет и задернул шторы. Время от времени он шутливо давал указания Дадли, который и без того суетился сверх меры. Какая-то прислуга, которую миссис Карстерс называла «нашей местной женщиной», убрала остатки чая; и к тому времени, как Элизабет принесла поднос с напитками, к первым двум посетителям присоединились еще трое.

– Давайте я вам помогу, – вызвалась Кларинда.

– Нет-нет, душенька, – почти хором ответило семейство Карстерсов. – Все хорошо.

Всего гостей насчиталось одиннадцать, из которых всего двое – младше сорока. Эта орава понравилась Кларинде куда меньше Карстерсов. И вот, когда некоторые гостьи, очевидно, засобирались, прибыла еще и двенадцатая – и с ней все сразу будто изменилось.

Это была дама среднего роста и возраста, с морщинистым желтоватым лицом, глубоко посаженными темными глазами, настороженная, будто животное, чующее охотника у себя на хвосте. Ее неопрятные черные волосы до плеч распадались на отдельные космы. Весь макияж состоял из исключительно яркой помады, обильно нанесенной на крупные прямые губы. Женщина вошла в пышной шубе, но тотчас же сбросила ее прямо на пол, оставшись в черной вельветовой юбке и шелковой блузке в тон, с глубоким вырезом и с длинными узкими рукавами. На ногах у нее красовались золотистые туфли без каблуков.

– Я была так занята. – Она схватила миссис Карстерс за обе руки. Голос у нее был очень глубокий и мелодичный, но с некоторой хрипотцой или неопределенностью тембра. – Ну где же, где же она?

Миссис Карстерс, как всегда, дружелюбно улыбалась; но все разговоры в комнате в этот момент прекратились.

– Ну, что же вы? – продолжила дама, когда пауза как-то неуютно затянулась. – Можете представить меня ей, – сказала она миссис Карстерс, как будто слегка упрекая хозяйку за нерасторопность. – Или я опоздала? – Ее внезапная мимолетная улыбка была, возможно, искусственной, но определенно завораживающей. Мужчины в комнате не сразу возобновили разговор.

– Конечно, вы еще не опоздали, – сказала миссис Карстерс. Затем она указала даме на Кларинду. – Дорогая мисс Хартли, позвольте представить вам… миссис Пагани.

– Сразу скажу, я не имею отношения к тому ресторану[42]. – Дама фыркнула.

– Что ж, прекрасно. – Кларинда улыбнулась.

Рукопожатие миссис Пагани оказалось по-мужски крепким и немного неуютным из-за выпирающих костей. Пальцы были унизаны большими кольцами с тяжеловесными камнями, а на шее у гостьи Кларинда приметила громоздкий медальон на толстой золотой цепочке. Миссис Карстерс принесла миссис Пагани бокал.

– За будущее, – сказала гостья, глядя Кларинде в глаза, и, как только миссис Карстерс отвернулась, осушила его.

– Спасибо, – поблагодарила Кларинда.

– Садитесь, дорогая, – сказала миссис Пагани так, будто дом принадлежал ей.

– Спасибо, – повторила Кларинда, поддавшись такой самоуверенности.

Миссис Пагани протянула руку – непомерно длинную с виду, или такой ее делали эти трубчатые черные рукава? – и придвинула себе стул. Кости ее ног болезненно очертились, выступили из-под кожи, когда она села. Вопреки этому, женщина производила впечатление необычайной физической силы, лишь частично скрытой обычной одеждой. Казалось, из нее могло внезапно восстать нечто – высоченное, с трудом умещающееся в этой обманчиво тщедушной оболочке, – и сокрушить весь этот дом.

– Вы не представляете, – сказала миссис Пагани, – как много для меня значит узнать в деревне кого-то нового, особенно даму примерно моих лет. Или… представляете-таки?

– Но я не собираюсь здесь жить, – сказала Кларинда, решив сразу обозначить главное.

– Ох, само собой! Но выходные-то у вас будут, дорогая? Можно во многом обвинить Дадли… но уж точно не в пренебрежении родительским домом.

Кларинда задумчиво кивнула. Она осознавала, что все взгляды устремлены на них, и поняла, что миссис Пагани до сих пор не уделила должного внимания никому из остальных гостей – хотя, по-видимому, знала их всех наперечет.

– Ну кому захочется знаться со всеми этими людьми? – вдруг спросила миссис Пагани хриплым шепотом – будто прочтя ее мысли. И Кларинда, увы, разделяла эту точку зрения.

– Почему же вы сами живете здесь? – спросила она.

– Города мне противопоказаны. В сельской местности народ одинаковый, по большей части. Куда ни подайся – знакомые нравы. Но деревню предпочитаешь городу далеко не из-за живущих тут людей, верно?

«А из-за чего или кого?» – хотела было спросить Кларинда, но не набралась духу. Тем временем сестра Дадли принесла еще напитков.

– Привет, Элизабет, – сказала ей миссис Пагани. По какой-то причине Элизабет сильно покраснела.

– Здравствуйте, миссис Пагани, – пробормотала она, поставила перед ней два бокала и засеменила прочь. Миссис Пагани несколько секунд провожала ее взглядом. Затем она снова повернулась к Кларинде и сказала:

– Мы, дорогая моя, будем часто видеться.

И снова Кларинда смогла только кивнуть.

– Мне нет нужды говорить тебе, что ты не такая, как я ожидала. Знаешь, где я живу?

Кларинда, все еще молчаливая, покачала головой.

– Ты уже изучила деревню?

– Пока нет.

– Церковь видела?

– Когда мы с Дадли приехали, уже стемнело.

– Я живу на церковном кладбище. – Миссис Пагани вдруг громко засмеялась. – Люди обычно как слышат это, так у них глаза лезут на лоб! – Она вдруг положила свою костлявую левую руку на колено Кларинды. – Раньше на кладбище была часовня с комнатой над ней. Это малонаселенный район, и трупы привозили из фермерских домов и коттеджей, часто долгим и медленным путем, и оставляли гроб в часовне в ожидании похорон на следующий день. А провожающие ночевали наверху, наблюдая и, конечно же, выпивая. Когда все это стало ненужным, часовня пришла в упадок. Приходской совет был только рад продать эту развалюху мне. Викарию все равно сто один год скоро стукнет. Я восстановила ее – и живу себе, поживаю. Для меня пришлось специально рассвятить участок земли. – Миссис Пагани убрала руку и взяла бокал. – Приходи ко мне в гости, дорогая. – Она произнесла в честь невесты Дадли очередной тост, выпила и продолжила как ни в чем не бывало: – Я называю свое жилище Склепом. Не совсем правильно, конечно: склеп – место, где лежат покойники после похорон. Но я подумала, что этот термин мне вполне подходит. – Внезапно ее будто что-то отвлекло; не двигая глазами, она слегка наклонила голову в сторону. – О, ты только взгляни на мистера Эпплби. Раньше он был директором в серьезной фирме. В компании по производству ортопедических стелек.

Насколько Кларинда могла видеть, мистер Эпплби, с которым она разговаривала до явления миссис Пагани, ничем необычным не занимался. Казалось, он просто травит байки группке других гостей, откровенно при этом скучающих – и Кларинда вовсе не спешила разделить с ними эту скуку. Она в принципе не стремилась к шапочным знакомствам – за всю жизнь ей удалось завести их от силы десяток, и все эти люди угодили в расплывчатую категорию «друзья друзей».

Миссис Пагани снова приложилась к бокалу.

– Что ж, мне пора. Я заглянула всего на минуту – на вечер у меня запланировано много дел. – Она поднялась и протянула руку. – До завтра, получается?

– Увы, не уверена. Подозреваю, у мистера и миссис Карстерс есть на меня планы.

Миссис Пагани посмотрела ей в глаза, затем кивнула.

– Да. Лучше не ссориться с ними. Это очень важно. Что ж, приезжайте, если сможете.

– Спасибо. С удовольствием.

Миссис Пагани надела свое дорогое соболиное пальто, простилась с миссис Карстерс.

– Вам не о чем беспокоиться, – услышала Кларинда ее слова. – Дадли сделал верный выбор.

– Милый… – смущенно пробормотала она в сторону мужа.

Дадли встал позади стула Кларинды и наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку:

– Не обращай на нее внимания. Миссис Пангани – экстравагантная дама, но с очень добрым сердцем. Не волнуйся, в деревне она такая одна. А еще она чрезвычайно богата.

– Что вас навело на эту мысль, Дадли? – спросил сладкий голос мистера Эпплби; теперь все за столом говорили о миссис Пагани.

– Будь по-другому, мистер Эпплби, – не вела бы себя так, как ведет, – ответил Дадли.

И с ним, кажется, все согласились.

Когда гости разошлись, молодежь послушала радио и поужинала. После, по ее собственному настоянию, Кларинду пустили на кухню помочь помыть посуду. Когда она удалилась в свою комнату, в ушах у нее все еще гудело от слов признательности.

На следующее утро ей пришлось признать, что она чувствует себя подавленной. Лежа в постели и наблюдая, как мимо окна проплывают клочья позднеосеннего тумана, она никак не могла избавиться от мысли, что нутро дома родителей Дадли – пусть теплое и уютное, но напрочь лишенное некоего важного аспекта настоящести; в подобном месте недолго и с ума сойти. Она видела себя, свою настоящую сущность, навечно подвешенной во мраке, воющей одиноко в темноте – несчастной и притом неслышимой; в то время как ее другое, внешнее «я» с улыбкой терпело извечную бесцельную рутину любви и подчинения семье и сообществу друзей, которые, какими бы прекрасными людьми они ни были, представали в ее глазах чрезвычайно чуждыми – непохожими на нее саму в чем-то, чего она до конца не понимала. В этой связи «лондонское» амплуа Дадли стало казаться простой приманкой, при помощи которой ее заманили в его непомерно огромную семью, эту набитую варящимися раками кастрюлю. Миссис Пагани определенно отличалась от остальных, но Кларинда едва ли так представляла себе союзницу в этих краях.

Но когда она встала и включила большой электрический обогреватель, стало казаться, что именно долгое прозябание в постели и натолкнуло ее на все эти болезненные мысли. И до чего же красив туман за окном! В одном пеньюаре Кларинда встала у рамы, разглядывая серое марево; волны тепла, нагоняемые конвектором, мягко ласкали ее спину. Окно было старое, со створками, недавно покрашенными свежим слоем белой краски – поверх многих других. Ей нравились такие детали, по которым можно узнать, что дом всегда содержался в чистоте и порядке. Совсем как пожилой денди, о котором все еще заботятся окружающие.

Но после завтрака Кларинда почувствовала, что снова погружается в меланхолию. Главным образом потому, что Карстерсы и их сын, похоже, вовсе не подумали загодя, чем она будет тут заниматься. Эти люди, как она ухватила, получали удовольствие, делая что угодно, даже самые бесполезные вещи, если они делались коллективно. Все четверо не раз пытались втянуть и ее – прозвучало предложение сходить в церковь, но вялое и донельзя формальное, – но вскоре, кажется, решили, что она как-нибудь переживет и без их участия. Кларинду возмущал этот невидимый барьер, все больше изолирующий ее от их внимания; в конце концов, стоило наступить полудню, она, поддавшись импульсу, поднялась к себе в комнату, сменила платье на брюки и свитер, накинула на плечи плащ. Решив, что отвлекать Дадли от работы в саду на пару с отцом необязательно, она, оставив под дверью записку «Ушла погулять, скоро вернусь», незаметно ускользнула из дома Карстерсов.

Клочья тумана продолжали носиться на ветру, но, вопреки нагоняемой ими сырости, не показались Кларинде неуютными или враждебными. На улице она ощутила себя хоть немного живой. Пройдя несколько сотен метров, она забралась на одну из насыпей, где траву недавно скосили, и осмотрелась кругом. Она искала церковь, и когда через просвет в тумане показалась зубчатая вершина посеревшей каменной башни, окаймленная квартетом горгулий, она поняла, в каком направлении идти.

Но из-за причудливого союза облаков в вышине и тумана в низинах пейзаж прямо на ее глазах то и дело менялся; надежды увидеть солнце не было, но здешний туман, в отличие от лондонского, хотя бы не вставал комом в горле – наоборот, увлажнял воздух и вместе с тем укрывал Кларинду от любопытных деревенских глаз. Кроме ее нервных шагов по старой каменистой тропе, не было слышно никаких иных звуков – разве что капель с деревьев и живой изгороди мягко стекала наземь, рождая похожий на шепот звук; крупные капли набухали на кончиках листьев – и, повисев немного, срывались вниз. Поняв, что волосы отяжелели от всей этой влаги, Кларинда собрала их в мокрый пучок на макушке, а затем, вытянув из кармана плаща длинный черный шарф, соорудила подобие тюрбана. К ней то с одной, то с другой стороны тянулись из тумана деревья – проявляясь с ясностью, еще секунду назад казавшейся невозможной, и так же резко растворяясь, насовсем пропадая даже из бокового зрения; но и ветер сам был тяжелым от влажной мягкости. «Пусть будут полны дождем», – цитировала Кларинда сама себе чистым нежным голосом, – пусть будут полны дождем».[43]

В деревне она никого не встретила, а если в полях и были животные, то туман мешал увидеть или услышать их. Кларинда прекрасно сознавала, что обстановка не самая безопасная для одинокой путницы, но о плохом ей думать вовсе не хотелось – радость единения с сельской местностью и перспектива одинокой прогулки куда глаза глядят разом перечеркивали все опасности, дарили приятное ощущение новизны.

Криво посаженный на кол, из мглы вдруг выплыл какой-то знак. «ПРОХОДА НЕТ, – прочла на нем Кларинда. – ПРОПУСК ТОЛЬКО ПО ОСОБОМУ РАЗРЕШЕНИЮ». Глядя на кривые буквы, она только фыркнула – едва ли в здешних мирных краях такие «пугалки» можно воспринимать всерьез. Она слышала, где-то есть такие землевладельцы, что горазды перекрывать хоть бы и на единственный день в году доступ к своей земле, как бы заявляя о своем неприятии права участия частного[44] – вот только на том небольшом расстоянии, какое оставлял обозримым туман, дорога продолжалась без каких-либо изменений, будто по ней все ходили без опаски. Поэтому, пожав плечами, Кларинда смело двинулась дальше.

И все-таки запрет сказался на ней – в какой-то момент она поняла, что ступает гораздо неспешнее и осмотрительнее, чем прежде. Дорога, как она заметила, плавно, но неуклонно забирала в гору – сужаясь, вдобавок, по мере того, как обрамляющие ее живые изгороди становились выше. Кларинда встала и посмотрела на часы; несмотря на приглушающий все звуки туман, она могла слышать их тиканье с предельной ясностью – до того всеохватная тишина царила на окружавших дорогу потаенных пастбищах. Покинув дом Карстерсов где-то незадолго до трех часов, она и не заметила, как настала почти половина четвертого. До наступления сумерек – час, если не меньше; но обратный путь был направлен под уклон, и на нем ее не ждало ни развилок, ни сбивающих с толку поворотов. Помимо того, Кларинде в принципе нравились прогулки по темноте. Ни ее разум, ни желудок не были расположены к уютному чаепитию с пышками в кругу семьи Карстерс или к пристрастному допросу, которому ее, вне всяких сомнений, подвергнет Дадли, узнав об отлучке; его пытливости сама Екатерина Александрийская предпочла бы пытку колесами[45]. И она продолжила свою прогулку.

Подъем становился все круче, и деревья мало-помалу редели, больше не выныривая из тумана в самый неожиданный момент. Высокая живая изгородь совершенно исчезла, но тропа оставалась различимой – хотя ее старые камни все больше и больше погружались в суглинок и размокшую землю, чавкавшую под ногами. Деревья превратились в приглушенные и одинаковые фигуры, проносившиеся быстро и монотонно, и появлялось ощущение, что они почти движутся – как в раннем кинематографе.

Между деревьями вдруг появился маленький зверек, пронзив завесу мглы. Он пересек дорогу в трех-четырех метрах от Кларинды и почти сразу исчез. Не перешел, не перебежал – скорее перескочил, двигаясь неловко, боком; не без шума – но туман лишил звуки силы, послав лишь подобие приглушенного вздоха сквозь заросли. Кларинда так и не поняла, что это за животное. Наверное, просто бродячая собака с занозой в лапе. Она не стала сбавлять шаг и раздумывать над увиденным.

Как это случалось несколько раз раньше, туман расступился неожиданно, обнажая более-менее просторный участок земли. Оказалось, Кларинда обманулась, думая, что лес кругом поредел, – ее взгляду предстало сразу много деревьев, самая настоящая буковая роща. Затем, на участках голой земли, которые даже в густом лесу непреложно окружают буки, она увидела остальных животных. Это были свиньи.

Все они, казалось, были полностью поглощены розыском неведомых деликатесов в почве. Они не хрюкали и не ворчали – только и слышно было, что шелест сухих листьев под их рылами. Свиньи выстроились по обе стороны тропы, и Кларинда немного помедлила, прежде чем двинуться мимо них.

Животные едва ли уделили ей внимание – возможно, она не показалась им страшной, так как человек появился в этих краях впервые. Туман, который на данный момент походил на полог, продвигался вместе с ней к лесистым высотам. Из полумрака метрах в тридцати впереди, справа от Кларинды, внезапно послышался крик; короткий, но такой пронзительный, что в ухе у нее кольнуло. Все свиньи подняли головы, на секунду застыли на месте, затем быстро сбились в стадо и двинулись в ту сторону, откуда донесся новый звук. Пара поросят, совсем маленьких – скорее всего, кого-то из них Кларинда и застала на тропе, – обежала ее по дуге, торопясь присоединиться к сородичам. Постояв какое-то время за завесой тумана, стадо внезапно понеслось обратно той же дорогой; перебежав тропу, животные скрылись в чаще слева. Свиньи пробежали не более чем в пяти-шести футах от Кларинды, и она успела заметить, что в самой середине их толчеи находилось существо, сильно превосходившее по размеру остальных, – заросший щетиной длиннорылый кабан с белыми крупными клыками, загнутыми к самым глазам. Кларинда заподозрила, что именно этот зверь и издал странный крик; и, поскольку никогда раньше не сталкивалась с диким кабаном, немного оторопела.

Вскоре, когда стадо скрылось, лес снова затих, будто ничего в нем и не происходило. Туман снова сгущался, сдуваемый на тропу ветром гораздо более сильным и холодным, чем тот, что гулял по деревне, когда Кларинда отправилась в путь. Подъем становился все круче и круче, и физическая нагрузка не давала путнице почувствовать холод. Сумерки скрыли от нее две фигуры посреди тропы – только очутившись у них под самым носом, Кларинда поняла, что не одна.

Это были дети. По их виду можно было решить, что они уже давно стоят здесь – просто стоят, не делая ни шага вперед или назад, и ждут, что кто-то их найдет. Они были одинаково одеты – в светло-зеленые плащи с белой узорчатой подкладкой и капюшонами. Один из детей натянул его на самые глаза, другой стоял с непокрытой головой – ветер трепал вьющиеся волосы, шелковистые и белобрысые, совсем как у Кларинды в детстве. На бледном личике сияли яркие, широко расставленные голубые глаза; лицо первого пребывало в тени капюшона, и Кларинда только и могла видеть, что подбородок и длинную линию губ. Такие же губы были и у второго ребенка – и путница, как ни приглядывалась, не могла определить их пол.

– Прошу прощения, – очень вежливо обратилось к ней дитя с непокрытой головой.

Кларинда остановилась, теперь уверенная, что это была маленькая девочка с хорошо поставленной речью.

– Вам не попадались на глаза свиньи? – спросила девчушка с очаровательной улыбкой; спросила так, будто незнакомка должна была разделять ее интерес к этим животным и сразу понять, о каких именно свиньях речь.

– Да, – ответила Кларинда. – Вы их пасете?

– Как давно? – спросила девочка, по-детски игнорируя второстепенные вопросы.

– Минут пять тому назад. – Кларинда посмотрела на часы. Без четверти четыре. Время возвращаться. – Боюсь, я их спугнула.

– Глупые старые хрюшки, – бросило дитя небрежно. У Кларинды абсурдным образом отлегло от сердца – она будто ожидала, что ее станут отчитывать. – И куда они побежали? Вон туда или сюда? – Девочка указала сперва на вершину холма, потом – на подножие. Ей, должно быть, было не больше восьми лет.

– Куда-то туда, – ответила Кларинда, без уверенности показывая направление во мгле. – Надеюсь, они не заблудятся, в таком-то тумане.

– Туман здесь всегда, – заметило дитя.

– А что там, наверху? – спросила Кларинда, пропустив ремарку мимо ушей.

Ребенок в капюшоне, все это время молчавший, странно отреагировал на ее вопрос. Приподняв ступню, он с силой топнул оземь – и как будто все его тело сотрясло судорогой. Движение напомнило Кларинде удар лошади о землю копытом, и его сила была настолько непропорциональна маленькому росту ребенка, что она не на шутку перепугалась.

– Иногда сверху открывается прекрасный вид, – услужливо ответила девочка.

– Сейчас, я так думаю, нечего на это и рассчитывать, да?

Девочка снисходительно кивнула. Ее прячущий лицо под капюшоном компаньон ни с того ни с сего резко дернул ее за рукав.

– А еще там есть лабиринт, – добавила малышка с серьезным видом.

– Лабиринт? В смысле… из живой изгороди, да? – Воображение Кларинды живо нарисовало нечто вроде провинциальной версии паркового ансамбля при Хэмптон-Корт[46].

– Обычный лабиринт. Но очень-то и заметный…

– А далеко до него?

– Нет, он совсем рядом!

– Как же туда пройти? – Кларинда почему-то не сомневалась, что девочка предельно честна с ней, и перспектива посмотреть на загадочный «лабиринт» тут же заинтриговала ее.

– Через кусты. Там есть небольшая тропинка.

Кларинда заметила, что второй ребенок поднял голову и смотрит на нее. У него были острые, желтушные черты лица, большие глаза. В капюшоне он походил на хищную птицу.

– А в том лабиринте можно заблудиться?

Девочка, казалось, не поняла вопроса и обескураженно уставилась на Кларинду.

– Что ж, это уже от меня зависит, – сказала Кларинда, придя ей на помощь.

Девочка кивнула, все еще сбитая с толку.

– Спасибо, что вы рассказали нам о свиньях.

– Спасибо, что рассказали про лабиринт!

Девочка снова мило улыбнулась. «Никогда не видела такого красивого ребенка», – умилилась про себя Кларинда. Дети засеменили вниз с холма и вскоре пропали из виду. Кларинда снова посмотрела на часы. Три пятьдесят. Она решила, что минут пятнадцать уделит поискам этого самого лабиринта. К началу пятого в любом случае будет дома.

Вскоре она добралась до калитки. Та стояла на опушке, в конце тропы. За лесом росла низкая, похожая на пух трава, влажная и мшистая; ноги Кларинды утопали в ней, словно в очень мягкой резине. Часто ей попадались раскидистые заросли колючего кустарника, и ни единого намека на тропинку она тут не обнаружила. Ветер тем временем делался ощутимо холоднее, а туман сгущался. Кларинда не отошла и пятидесяти ярдов от калитки, когда решила вернуться. Вопроса о том, стоит ли искать лабиринт или нет, не возникало. На вершине холма было бы легко заблудиться, вовсе и не заходя ни в какие лабиринты.

В тусклом свете она разглядела мужчину, прислонившегося к калитке, лицом к ней. У него были рыжие вьющиеся волосы, слегка зачесанные по бокам, и выдающийся нос. Он был одет в просторную куртку с бежевой меховой отделкой, почему-то напомнившую Кларинде обмундирование летчика. Когда Кларинда приблизилась, он не произнес ни слова и не пошевелился. Она увидела, что в правой руке он сжимает длинную ярлыгу – палку, потемневшую от времени, достающую до самой земли.

Кларинда положила руку на деревянную перекладину ворот. Она предположила, что это действие заставит мужчину пошевелиться. Но он продолжал опираться на калитку и смотреть на нее как ни в чем не бывало.

– Мне нужно пройти, – сообщила она без излишней вежливости.

Мужчина не шелохнулся. Казалось, он даже не слышит ее. Глядя ему в глаза, такие же неподвижные, как два рисунка на лице истукана, Кларинда чувствовала, что грубыми словами ничего не добьется; видимо, следовало доходчиво объяснить, почему она здесь и по какой причине именно сейчас ей нужно убраться. Память услужливо подсунула ей знак, предупреждающий о запрете прохода на чьи-то частные владения. Что ж, главное – не дать волю нервам.

– Я… – начала было она, и мужчина насмешливо склонил голову.

– О, это вы! – вдруг донесся голос из-за спины. – Руфо! Что это ты удумал? – Это была миссис Пагани – Кларинда сразу узнала ее интонации. Экстравагантная леди даже здесь, в неведомой глуши, щеголяла высокими сапогами и роскошным меховым пальто, в котором гостья Карстерсов впервые увидела ее. Волосы миссис Пагани, как и у путницы, покрывал темный шарф.

– Руфо! – обратилась леди к мужчине у ворот так, словно отчитывала глупую упрямую собаку. Мужчина сказал что-то на незнакомом языке – настолько чуждым по звучанию, что Кларинда сперва заподозрила у него какой-то сильный дефект речи. Однако миссис Пагани ответила в тон ему – в ее устах странное наречие звучало менее варварски; у нее не было характерного гортанного акцента. Кларинда задумалась, не романи[47]ли это.

Мужчина явно выражал протест против упреков госпожи Пагани. Она ответила ему в крайне любопытной манере – без слов, но жестами, да так, что даже Кларинда поняла: ее можно было впускать и, по-видимому, выпускать, всех прочих – нельзя. На это загадочный сторож нахмурился, но затем – ухмыльнулся и зашаркал прочь. Хотя он был молод и с виду крепок, походка у него была спотыкающаяся, и он то и дело припадал на ярлыгу, будто дед на клюку. Остановившись на той границе, за которой туман скрыл бы его фигуру напрочь, он завел руку за плечи и натянул на голову капюшон с оторочкой.

– Извините Руфо за бестактность, – произнесла миссис Пагани. – И меня тоже.

– Все в порядке. Я ведь не знала, что он не говорит по-английски.

– Да, конечно, дорогая моя, вы не знали. – У Кларинды сложилось впечатление, что сказано это было не извиняющимся тоном, а панибратски-ироничным. Не в первый раз она подумала, что миссис Пагани подразумевает некое взаимопонимание между ними, которого на самом деле не существовало.

– Вы ведь еще вернетесь сюда, душенька?

Дело принимало совсем уж смехотворный оборот, но, раз уж миссис Пагани выручила ее в щекотливой ситуации, пропускать вопрос мимо ушей не стоило.

– Когда мне вернуться?

– Этой ночью. – Интонация ясно говорила, что она не шутит.

– Прямо сюда?

Миссис Пагани в ответ просто склонила голову немного набок, улыбаясь. Кларинда задумалась, какие оправдания прозвучат более-менее сносно, – и вдруг ее собеседница безо всяких преамбул добавила: – Ваши волосы бесподобно уложены, душенька.

– Я просто спасала их от влаги.

Миссис Пагани кивнула, улыбаясь, и ее взгляд начал странно блуждать.

– Что ж, до встречи.

Кларинда не ожидала, что настолько легко отделается.

– До свидания, – поспешила сказать она. – Спасибо, что пришли мне на помощь.

– Дорогая моя, нам не хотелось бы тебя потерять!

Когда миссис Пагани ушла, Кларинда задумалась над сказанным. Новая загадка – ибо это множественное «нам», очевидно, не включало Руфо.

Миновав калитку, она побежала по темной тропинке. В какой-то момент до ее слуха долетел показавшийся знакомым звук – похоже, свиньи хрюкали в невидимых зарослях. Но Кларинда, решив особо не прислушиваться, только ускорила ход – и вернулась в дом вскоре после пяти часов. Хотя она не сообщила ему никаких подробностей, Дадли, похоже, нашел ее выходку вполне естественной. Кларинда задавалась вопросом, означает ли это, что он привыкает к ней, к ее поведению, или просто со временем превратится в мужа-тюфяка без особых требований, которому в принципе не будет интересно, куда и зачем она пойдет. Но, несомненно, оказалось приятным сюрпризом, что Дадли убедил своих родственников не донимать ее расспросами. Неясно, было ли царящее за столом удивительное спокойствие результатом дискуссии, произошедшей в ее отсутствие, в которой Дадли в конечном итоге утвердил свой авторитет, но Кларинде оно понравилось.

После чая Элизабет потащила ее наверх – красоваться нарядами, которых у нее было непомерно много. «Модный показ» ожидаемо затянулся, и в какой-то момент в дверь к ней постучали.

– Лиз! – раздался из коридора голос Дадли.

– Один момент! – Элизабет поспешно натянула свитер. – Ага, входи.

– Меня послали за вами обеими, – объявил Дадли, открывая дверь и ласково улыбаясь.

– Да идем уже, – проворчала Элизабет, закатывая глаза.

В темноте лестничной площадки Дадли взял Кларинду за руку и обнял ее, говоря:

– Ждем только тебя, Лиз! – Он повернулся к избраннице и тихо сказал: – Я стараюсь не играть здесь роль этакого настырного гида. Мне показалось, тебе будет проще освоиться самой. Эта прогулка… прекрасно тебя понимаю.

Кларинда нежно стиснула его пальцы в своих.

– Надеюсь, у тебя все хорошо? И они тебе нравятся?

– Конечно. Они мне очень нравятся.

Каждое воскресенье вечером, как поняла Кларинда, мистер Карстерс читал вслух с шести тридцати до восьми часов вечера. В тот вечер сеанс был отложен из-за ее прогулки и долгой возни с Элизабет, но у мистера Карстерса еще было время прочитать четыре главы «Доводов рассудка», романа, который Кларинда не читала. Она обнаружила, что ее будущий тесть отличный чтец.

Дадли, умевший быть убедительным, когда это было необходимо, организовал для них позднее прибытие на работу на следующий день, иначе им пришлось бы ехать в Лондон тем же вечером. Вскоре после ужина Элизабет поднялась в свою комнату и сказала, что ей нужно написать пару писем. Она пожелала Кларинде спокойной ночи, нежно поцеловав ее в щеку. Через полчаса мистер и миссис Карстерс тоже удалились. Дадли отправился помочь отцу загрузить топку на ночь. Уже в половине девятого дом погрузился в полную тишину. Кларинде подумалось, что Карстерсы решили таким образом организовать для нее с Дадли немного уединения.

– Хотел бы я жить в деревне! – объявил он, возвратившись.

– Думаю, мы могли бы.

– В настоящей сельской местности, пойми. Останавливает разве что работа.

– А где начинается «настоящая» сельская местность?

– В наши дни – не раньше Беркхэмстеда или даже Тринга.

– Значит, чем севернее от Лондона – тем лучше? – спросила Кларинда с улыбкой.

– Как по мне – да, дорогая. – Она еще не вполне привыкла к этому обращению. – Я ведь сам, так сказать, с той околицы.

– Но ведь до недавнего времени ты жил в городе? Нортгемптон – это город, не так ли? – Теперь Кларинда была уже не столь уверена.

– Да, но это был лишь перевалочный пункт на долгой дороге. Я все время переезжал.

Кларинда знала, что каждый нормальный английский мужчина считает, будто хочет жить в деревне, и больше ничего не сказала. Дадли некоторое время распространялся о том, насколько «глубинная Англия» лучше столичной. Затем он взял паузу, и она поняла, что ей нужно, похоже, выразить согласие с ним.

Пауза затянулась.

– Дадли, – произнесла наконец Кларинда, – а хорошо ли твои родители знают миссис Пагани?

– Не очень, – ответил он, чуть раздосадованный сменой темы. – Шапочное знакомство, скажем так. А почему ты спрашиваешь?

– Ну, ее ведь пригласили к нашему приезду.

– На самом деле никто ее не приглашал. – Дадли фыркнул. – Ей сорока принесла весть на хвосте, вот она и явилась. Не в первый раз такое происходит. Но в маленькой деревне все про всех знают, это нормально. Да и потом, она ведь совершенно безобидная.

– С чего ты так уверен?

– Ну… так-то да, с чего вдруг. – Он улыбнулся серьезности ее голоса. – Ну и что?

– Чем она занимается? На что живет?

– Не знаю, дорогая. Возможно, внучка в красной шапочке носит ей пирожки. Уверен, она похвасталась тебе, что живет в какой-то допотопной развалюхе у кладбища.

– Да, она мне об этом сказала. Хочу сходить, посмотреть.

– Что, прямо сейчас?

– Пойдешь со мной?

– Поздновато для знакомства с деревенскими достопримечательностями.

– Я не собираюсь ее навещать. Просто хочу взглянуть на дом.

– Вдруг ей это покажется слегка… нескромным?

– Может, и покажется. Ты ее знаешь лучше меня.

– Послушай, – предложил Дадли, – давай завтра мы сделаем крюк до нее. Перед тем, как поедем на станцию Роуд.

– Не опоздаем ли мы на поезд?

– Что? – возмутился Дадли. – Я в жизни ни разу на поезд не опаздывал.

Вторая ночь Кларинды у Карстерсов была хуже первой; ее ни с того ни с сего стала мучить бессонница. Вскоре после одиннадцати Дадли решил, что им пора лечь спать, чтобы не беспокоить родителей. Церковные часы, выходящие на романтический дом миссис Пагани, только что пробили час ночи, и Кларинда почувствовала себя чрезвычайно бодрой и какой-то напряженной. Не зажигая света, она наконец встала с кровати и подошла к окну в надежде, что холод снаружи успокоит ее нервы. Когда за полтора часа до этого она отдернула двойные шторы и открыла до конца ставень, у нее сложилось впечатление, что туман наконец рассеялся, но ночь сгустила краски, и трудно было судить о таком наверняка. Взошла луна, огромная и низкая, будто касающаяся земли у самого горизонта; благодаря ей Кларинда смогла увидеть, что небо взаправду ясное и звездное, а мгла отступила к далеким холмам. Но смотреть было не на что, кроме тихих полей и голых деревьев.

Внезапно откуда-то с неба спикировала летучая мышь – и врезалась прямо в стекло. Забери она на пару футов вбок – беспрепятственно залетела бы в дом. Кларинда вздрогнула, следя взглядом за силуэтом, быстро растворяющимся в ночи. Осенняя ночь и свет серебряных звезд казались ей куда более желанным убежищем, чем скучная кровать, похожая на тысячи других кроватей в тысячах таких же благоустроенных домов. Да и потом, она все еще испытывала сильнейшее любопытство, а сияние луны будило в ней смелость, разжигало в сердце авантюрный огонь.

Стоя лицом к луне, она осторожно оделась.

Когда, возвращаясь с прогулки по лесу, она сняла прогулочную обувь, та показалась ей промокшей насквозь. Удивительно, но к этому часу она совершенно высохла, будто лучи, ниспосланные луной, украли всю влагу. Кларинда открыла дверь комнаты, и снова в окно в конце коридора врезалась летучая мышь. Все, что она услышала, – храп; все остальные жильцы спали, но, по-видимому, довольно беспокойно. Она спустилась по лестнице и надела плащ, ожидая, что столкнется с некоторыми трудностями, отворяя дверь, но все прошло гладко. В маленькой деревне, где все друг друга знали, дом на ночь не запирали вовсе – в этом попросту не было смысла.

Луна освещала улицу и садовую калитку, но мощеная дорожка, ведущая к воротам, была окутана тьмой; поскольку луна висела так низко, тень от дома диспропорционально протянулась по земле. Когда Кларинда быстро шагала по тропинке, мимо нее прошмыгнул заяц; теплый мех коснулся лодыжек – и она чуть не упала. Запор на воротах оказался куда сложнее, чем на двери дома, и прошло полминуты, прежде чем Кларинде удалось с ним сладить.

Одолев дорогу, миновав знак «ПРОХОДА НЕТ» и углубившись в лес, она чувствовала абсурдную уверенность в том, что найдет на вершине холма нечто, стоящее всех усилий, – и ей хотелось знать, чем же это окажется. Теперь деревья ясно виднелись в ночи, словно застывшие в почетном карауле часовые по обе стороны тропы. Совы загадочно ухали где-то в чаще, делясь друг с другом неким тайным посланием. Раз или два, оказываясь на более прямом участке дороги, она словно бы видела неуклюжую фигуру, исчезающую впереди нее за поворотом, но решила, что это простая игра теней. Летучие мыши носились над головой, вылетая из мрака и снова пропадая в нем, издавая свои странные крики, которым Кларинда только радовалась – в городе такое не услышишь. В эту холодную пору каким-то чудом пробудились даже светлячки. Неотступный аромат сырости и разложения окутывал все вокруг.

Ворота на вершине холма были закрыты, но как только Кларинда приблизилась, она увидела стоящую возле него маленькую девочку в зеленом плаще.

– Доброй ночи, – поприветствовала ее та.

– Доброй ночи, – вежливым эхом откликнулась Кларинда.

– Вы явились поздно, госпожа.

– Прошу прощения. Я…

– Пунктуальность – это добродетель, – сказала девочка серьезным, но милым тоном.

– Я постараюсь это запомнить, – смиренно заверила ее Кларинда.

Девочка открыла калитку и прислонилась к раме, склонив голову в почтительном поклоне и явно предлагая Кларинде пройти первой. Луна поднялась чуть повыше, заросли дикой травы озарил безумный росистый блеск – но даже при всей этой яркости ни намека на тропу путница углядеть не смогла.

– Если я пойду туда, то промочу ноги, – заметила она.

– Вам следовало одеться получше. – Девочка подняла капюшон плаща; лишь теперь Кларинда заметила, что на ногах у нее – резиновые сапоги. «Интересно, куда подевался тот второй ребенок», – подумала она.

Девочка осторожно закрыла калитку и посмотрела на ноги Кларинды. Потом, видимо, поняв, что не может исправить такое положение вещей, очень вежливо спросила:

– Давайте я покажу вам, где можно переодеться?

– Переобуться? – переспросила Кларинда.

– Нет, лишней обуви у нас нет, – очень серьезно сказала маленькая девочка. – Только остальное.

– Я не хочу больше ничего менять.

Малышка посмотрела на нее, сбитая с толку, – и затем, видимо, думая, что ее неправильно поняли, добавила:

– Это вон там. Я вас отведу. Но смотрите, куда ступаете.

Впереди простерлось сущее болото, но во всяком болоте можно отыскать кочки, и Кларинда изо всех сил старалась не промокнуть, аккуратно ступая при лунном свете.

– Руфо уже там, – спокойно отметило дитя. – Видите, вы последняя.

– Повторюсь, мне очень жаль.

– Ничего страшного, – утешила ее девочка с десткой снисходительностью. Она продолжала идти вперед; Кларинда следовала за ней, ступая так осторожно, как только могла. Кроме них двоих здесь, казалось, никого не было – топкая равнина с зарослями чахлой травы составляла болезненный контраст с красивыми лесными деревьями и с тем же успехом могла оказаться заболоченным погостом.

По дороге им попался участок, где шиповник и особенно густой кустарник образовали подобие живой изгороди. Вдоль этой «ограды» девочка и прошла – к ветхому сараю, едва ли заметному за всеми этими зарослями. Возможно, когда-то давно постройка служила для местного фермера небольшим складом, но сейчас, давно уж заброшенная, она покосилась и провалилась в землю. От нее исходил запах столь же пронзительный, сколь неприятный – как будто все дурные миазмы природы и скотного двора слились воедино.

– Нам туда, – сказала маленькая девочка, указывая пальцем. До постройки оставалось еще с десяток шагов, но зловоние было таким сильным, что Кларинду чуть не стошнило.

– Я туда не пойду, – сразу сказала она.

– Но вы должны! Руфо там. Все остальные уже давно переоделись.

Сарай казался слишком маленьким, чтобы вместить много людей; и теперь стало видно, что подход к нему был густо засыпан навозом, который добавлял душку́ ко всеобщей вони. Не исключено, что и внутри этой постройки пол был очень грязным, если вообще, в принципе, был – может, вместо него ее ждало все то же густое чавкающее болото под ногами. Маленькая девочка посмотрела на нее совершенно растерянным взглядом.

– Извини, – сказала Кларинда, – но я не буду переодеваться.

Очевидно, она вела себя не так, как следовало бы. Но, быстро оценив ситуацию, малышка сказала:

– Ждите здесь. Я пойду спрошу.

– Хорошо, – ответила Кларинда. – Только, если для тебя это не имеет значения, я еще немного в сторонку отойду… – Девочка, похоже, не замечала дурного запаха, но Кларинда не хотела первой упомянуть о нем.

– Давайте сюда, – сказала малышка, указывая на конкретную кочку, куда Кларинда тут же забралась. – Только, прошу, не двигайтесь.

– Попробую. Только поторопись. – На новом месте вонь все еще ощущалась.

– Стойте смирно, госпожа, – повторила девочка серьезно.

– Смирно, – доверчивым эхом отозвалась путница.

Девочка трижды обежала Кларинду по большому кругу. Луна давала так много света, что молодая женщина различала фонтанчики болотной воды, брызжущие из-под маленьких резиновых сапог.

– Давай скорее! – поторопила ее Кларинда, и, завершив третий круг, девочка бросилась куда-то в заросли – в ту сторону, откуда они недавно пришли.

Оставшись одна под неподвижным светом луны, Кларинда задалась вопросом, а не настал ли подходящий момент, чтобы вернуться в дом Карстерсов, к безопасности, ясности и уверенности. Затем она увидела фигуру, выходящую из покосившегося сарая. Если бы это существо не стояло прямо, можно было бы подумать, что силуэт принадлежит крупному косматому зверю – медведю или, допустим, горилле. Даже если бы девочка ничего ей не сказала, Кларинда узнала бы Руфо по его странной походке. Более того, он все еще опирался на cвою ярлыгу, которая застревала в грязи – ее конец приходилось вытаскивать на каждом шагу. Руфо, если это и впрямь был он, собирался вернуться за опушку рощи, как и девочка. Не сделав ни одного агрессивного выпада в сторону Кларинды, цыган все же одним своим видом поверг ее в ужас. Она попыталась сойти с кочки – и по-настоящему испугалась, поняв ужасающую правду: что-то мешает ей сдвинуться с места. Все тело сковал паралич.

Волосатая сутулая фигура медленно приближалась, и вместе с ней накатывал волнами ужасный запах – сладковато-гнилостный, удушающий. Кожа зверя – что это был за зверь? – собралась в толстые складки на шее, на морщинистой голове выделялись мертвые, ничего не выражающие глаза и огромный нос.

Потом зверь прошел мимо нее, и вновь показалась маленькая девочка в плаще.

– Я так торопилась, так торопилась к вам! – выпалила она на бегу. Ее отсутствие, по разумению Кларинды, длилось всего мгновение. – Можете не переодеваться. Момент уже все равно упущен. – Очевидно, она повторяла слова, сказанные ей взрослыми. – Нам пора выдвигаться – вам, конечно, придется спрятаться… но это не беда, – добавила она полным успокоения голоском. – Раньше тут тоже бывали люди, которых приходилось прятать. – По тому, как девочка сказала это, можно было подумать, что речь шла не об одном поколении визитеров. – Давайте пойдем. Скорее.

Кларинда обнаружила, что снова может двигаться. Руфо исчез из поля зрения.

– Где мне прятаться?

– Я покажу. Я часто это делала. – Кажется, неугомонное дитя снова набивало себе цену. – А где же повязка для ваших волос?

– Что?

– Повязка для волос. Она нужна. Скорее же! – Маленькая девочка вела себя с ней очень напористо, но не без сочувствия. Она походила на мать, обращающуюся к необычайно медлительному ребенку, которого тем не менее очень любит. – Ох, госпожа, неужели у вас больше нет той повязки?

– Я просто спасала прическу от влаги. – Но Кларинда упрятала черный шарф обратно в карман плаща, предварительно высушив его перед плитой на кухне Карстерсов. И теперь, сама не ведая зачем, она вынула его.

– Ну же! – Медлительность молодой женщины приводила девочку в бешенство.

Но Кларинда не позволила вывести себя из равновесия и совершила лунный ритуал с осторожностью и изяществом. Ткань шарфа плотно окутала ее мягкие густые волосы, прижала их к голове.

Маленькая компаньонка заставила ее повернуть назад и обойти чащобу полукругом. Вскоре они вышли на узенькую тропку, змеившуюся меж кустов, – такую же болотистую и топкую, как и все кругом. Заметив в грязи следы, Кларинда тут же поняла – их оставили тут свиньи.

– Я лучше пойду первой, – сказала девочка, добавив в своей привычной великодушной манере: – Эта дорога чрезвычайно терниста, госпожа.

Она не кривила душой. Проводница низенького роста могла легко прошмыгнуть там, где высокой Кларинде только и оставалось, что двигаться напролом. Вскоре колючки превратили ее плащ в решето, оставили глубокие царапины на лице и руках. На ежевичных кустах и шиповнике клочьями висела липкая, плотная паутина, и в ее смертельных тенётах трепыхались нерасторопные ночные насекомые всех форм и размеров. Кларинда терпеть не могла пауков и вся дрожала от омерзения.

– Мы почти на месте, – сказала ей девочка. – Прошу вас, не шумите. Тише…

Невозможно было не шуметь в таких условиях; Кларинда была готова разрыдаться.

– Тише, – повторила проводница, и путница не осмелилась ничего сказать в ответ. Они продолжали идти еще минуту-другую по узкой, грязной, извилистой тропе, ощетинившейся наполовину выкопанными из земли кореньями, затем девочка прошептала:

– Сюда!

Она проделала брешь в листве высокого круглого куста. Кларинда протолкнула себя внутрь, очутившись в каком-то подобии маленькой первобытной избушки – всюду листва, но у самых корней земля расчищена, утрамбована и усыпана сухим песком и галькой.

– Становитесь сюда, – прошептала девочка, указывая на пенек двух футов высотой и где-то четырех – в диаметре. – Это обеденный столик феи.

– А где будешь ты?

– Не волнуйтесь за меня. Я здесь всегда.

Кларинда забралась на пень и нерешительно раздвинула листву на уровне глаз.

Представшее ее взору зрелище навсегда отпечаталось у нее в памяти.

Очевидно, там, за кустом, находился тот самый лабиринт, хотя она никогда раньше не видела ничего подобного – и уж точно ни о чем таком не слышала. Он занимал поляну в роще шириной около двадцати-тридцати ярдов и представлял собой сплетение небольших насыпей, каждая – высотой от полуметра до метра. Общее устроение лабиринта походило на круг со множеством внутренних хорд, но местами эти хорды выходили за самую главную внешнюю границу – будто некие выбросы сродни вулканическим породили их. Прогалины меж насыпей заросли травой, но на верхушках этих странных земляных образований ни одной былинки не росло. В центре лабиринта находился высеченный из куска скалы блок, который напомнил Кларинде Коронационный Камень[48].

Но Кларинда с первого взгляда не ухватила все эти подробности, ибо лабиринт весь буквально кишел голыми женщинами и мужчинами. Тела – ладные и крепкие, но оттого до странности безличные, – корчились в лунном свете, превращавшем пот на них в серебряную глазурь. И все эти люди были совершенно и невозможно молчаливы в тишине ночи. Заметила Кларинда и то, что по всему лабиринту раскиданы черные шкуры, а у всех женщин волосы были убраны под простые черные повязки.

РОБЕРТ ЭЙКМАН

За оградой лабиринта маячило несколько фигур. Эти надзиратели остались при своих мехах, искажавших контуры их тел. И если Руфо еще как-то можно было опознать по неразлучной ярлыге, то миссис Пагани Кларинда признала далеко не сразу. Лишь когда та чуть выступила вперед, лунный свет лег на ее лицо. В выпученных глазах женщины ни намека на мысль не осталось – лишь некое хищное выражение слабо одушевляло эту пару стеклянных шариков, выражение волка, загнавшего молодую лань. Перемазанные красной помадой губы, неестественным образом оттянутые, обнажали разом и зубы, и воспаленные кровоточащие десны. Ноздри миссис Пагани нечеловечески расширились, превратившись в два темных провала на лице.

Внезапно в укрытии послышался шорох. Пусть приглушенный и мягкий, это был первый звук, который Кларинда услышала с тех пор, как в первый раз посмотрела на лабиринт.

– Уходи, глупыш! – забормотала девочка.

Кларинда обернулась через плечо.

Внутри укрытия лунный свет, просачивавшийся сквозь завесу листвы, преображался в тусклую вуаль, но даже за ней она узнала большие глаза и заостренные черты молчаливого ребенка, прежде составлявшего девочке компанию. На нем все еще красовался зеленоватый плащ с капюшоном – но теперь Кларинде пришла в голову мысль, что он, возможно, вовсе и не ребенок, а стройный карлик. Она посмотрела на черную землю, прежде чем спуститься с пня; и тотчас же карлик бросился на нее. Острая боль пронзила лодыжку; мелькнула из-под полы плаща жилистая рука – пальцы оканчивались желтыми загнутыми когтями. Но затем в темноте маленькая девочка сделала что-то, чего Кларинда вообще не могла видеть, и эта уродливая конечность дернулась и обмякла. Поверженный карлик шипел, как умирающая змея, на земле; девочка хныкала и размазывала по лицу слезы.

Кларинда коснулась лодыжки и протянула руку к лучу света. Ладонь была вся в крови. Боль была сильной, и была опасность заражения крови, но, судя по всему, рана не была слишком уж серьезной.

Маленькая девочка быстро схватила Кларинду за запястье и принялась сквозь слезы умолять ее шепотом:

– Не дайте им увидеть кровь, госпожа! Прошу, спрячьте!.. – Она добавила с какой-то страстной яростью: – Ох, вечно этот все портит. Ненавижу его, ненавижу, ненавижу!.. Вы сможете идти? Вам лучше бежать!

– Бежать вряд ли смогу, – призналась Кларинда, морщась.

Казалось, девочка была опустошена горем.

– Ничего страшного, – успокоила ее Кларинда. – И спасибо.

Девочка на мгновение перестала всхлипывать.

– Вы вернетесь?

– Думаю, вряд ли.

Всхлипывание возобновилось, тихое и отчаянное.

– Ну, – сказала Кларинда, – посмотрим.

– Вовремя? Знаете, это самое важное.

– Да, конечно, – заверила ее Кларинда.

Девочка улыбнулась ей; убежище заливал бледный лунный свет. Она помнила, что нужно быть храброй и вежливой.

– Хотите, я провожу вас?

– Нет, я справлюсь сама, – ответила молодая женщина чересчур поспешно.

– Хотя бы до конца тропинки.

– И все же не стоит, – повторила Кларинда. – Но спасибо еще раз. Прощай.

– До свидания, – произнесла в ответ девочка. – Не забудьте. Вовремя.

Кларинда с трудом продвигалась по грязи извилистой тропы. Она быстро преодолела заросли влажной травы, которые запятнала своей кровью, миновала калитку, где впервые столкнулась с Руфо, сбежала с холма, на котором ей попались свиньи, прошла мимо знака, запрещающего проход. Вскоре дом Карстерсов показался впереди. Пока она возилась с засовом на воротах, церковные часы, наблюдавшие за домом миссис Пагани, пробили три раза. Туман вновь спустился на окрестности, но, прежде чем войти внутрь, ориентируясь по остаткам света, Кларинда развязала черный шарф и тряхнула шелковистой копной волос, вновь обретших свободу.

На следующее утро, за чрезмерно щедрым завтраком, который приготовила для них миссис Карстерс, убежденная, что люди в Лондоне голодают, Дадли не забыл напомнить, что перед отбытием на вокзал предстоит сделать крюк до эксцентричной кладбищенской резиденции миссис Пагани.

– Умоляю, забудь, – осадила его Кларинда с набитым ртом. Этим утром она надела высокие гольфы, чтобы скрыть тщательно наложенные под покровом ночи бинты. – Я уже просто не хочу.

Все семейство уставилось на нее, но голос подал лишь Дадли:

– Как скажешь, дорогая.

Последовала пауза, после которой мистер Карстерс заметил, что, по его разумению, почтенная леди все равно наверняка еще спит.

Он, впрочем, ошибся. Когда Дадли и Кларинда отъезжали, они увидели спину миссис Пагани, идущей к церкви, – менее чем в паре сотен ярдов от их собственных ворот. На ногах у старухи были видавшие виды высокие сапоги, заляпанные сельской грязью; меховая шуба все так же защищала хозяйку от стылого дыхания утра. Ее походка отличалась завидной пружинистостью, а густые черные волосы развевались на ветру, как темный флаг.

Когда они поравнялись с ней, Дадли замедлил шаг.

– Доброе утро! – окрикнул он. – А мы тут назад собираемся. Снова здравствуйте, серые городские будни…

Миссис Пагани понимающе улыбнулась.

– Не опаздывайте! – крикнула она им и послала воздушный поцелуй.

Тайные дела

Ravissante[49]

У меня был один знакомый, который начинал, еще до того, как я познакомился с ним, как художник, но потом занялся составлением и редактированием дорогих глянцевых книг-альбомов об искусстве. Их вроде как печатают умопомрачительными тиражами, но никого из своих здравомыслящих знакомых вы ни разу не застанете за покупкой такого фолианта. Их, бывает, кто-то преподносит в подарок – но и тогда вы просто кладете книгу под ножку стола и забываете, что она существует; хорошо, если хоть разок пролистаете.

Того знакомого я впервые встретил на вечеринке, в очень современном интерьере, в свете оправленных в металл ламп, дающих весьма неравномерный свет. Стоял он в одном из самых темных углов – с видом весьма застенчивым, будто очутился не в своей тарелке. На нем был светло-голубой костюм, темно-синяя рубашка и довольно приличный с виду черно-синий галстук. Он выглядел изящным и покладистым. Я подошел к нему. У него был высокий лоб и остриженные по радикальной горизонтали гладкие волосы цвета воронова крыла. Оказалось, компанию ему составляет довольно причудливо одетая женщина, которую я сперва и не заметил. Это не помешало мне обратиться к нему. Мужчина благодушно посетовал на то, что из гостей почти никого не знает, и представил мне ту женщину – ее можно было не приметить, даже стой она прямо перед вами, – как свою жену. Разговор наш завязался легко, но мужчина вроде как немного нервничал – наверное, незнакомое окружение сказывалось. Он первым делом рассказал мне о своем отказе от живописи в пользу работы редактора

– Я быстро понял, что мои картины будут продаваться вечность, – выразился он если не в точности так, то в каком-то таком духе. – Чересчур далеки от реальности. – А вот в этой фигуре речи я уверен, она сразу отпечаталась у меня в памяти. Не вдаваясь особо в подробности, мой новый знакомый поведал о том, на каких условиях ему достались эти аляповато иллюстрированные караван-сараи. Я и сам, конечно, немного писал – и суммы, названные им, показались мне вполне достойными. Я не стал поддевать его насчет того, что в его случае гонорар приносят книги, которые никто не читает – в конце концов, современные переводы «Илиады» и «Одиссеи», говорят, продаются сотнями тысяч, и даже Библия каждый год провозглашается безоговорочным бестселлером. Так вот, не опускаясь до поддевок, я заметил, что он наверняка живет интересной жизнью, много путешествует и имеет возможность видеть много истиной красоты мира. Он с теплотой во взгляде согласился и, подхватив еще один бокал мартини у проходящего мимо официанта, взялся довольно обстоятельно описывать свой крайний деловой вояж – куда-то в Центральную Америку, к наскальным рисункам, буквально созданным для цветных фото.

– Надеюсь, не наскучил вам, – добавил он, выговорившись.

– Нисколько, – успокоил его я. Все это время супруга моего нового знакомого хранила молчание – я отметил это просто как факт. Не думаю, что ей было скучно – может, совсем наоборот. Молчание – акт довольно-таки многозначный, и в ее случае я так и не узнал, что же оно выражало. Она была еще более худой, чем муж, с волосами цвета пшеницы – так, по крайней мере, показалось мне в свете тех странных ламп. Лицо у нее было бледное и продолговатое, как у мужа – чей нос, как я вдруг подметил, напоминал, если сравнивать с ее выдающимся профилем, кнопку. В конце концов новый знакомый спросил, не посещу ли я их квартиру в Баттерси и не останусь ли на ужин. Я принял приглашение.

Вы, наверное, обратили внимание, что я так и не назвал их имен. Думаю, оно так даже лучше – как вскроется позднее, мой знакомец и сам был весьма сдержан в этом отношении. Более того, сблизиться с этой парой по-настоящему мне так и не удалось.

Но стоить отметить вот что – в резиденции в Баттерси (что любопытно, без хорошего вида на Парк[50]) взаправду выставлялись некоторые картины того человека. С определенной натяжкой их можно было сравнить с неоднозначными последними работами покойного Чарльза Симса – они производили сбивающее с толку впечатление, несли в себе что-то безумное, даже наводили на мысль, насколько гиперэстет, создавший их, преуспел в умении проскальзывать в метафизическое, в некие радикальные порядки бытия. Странные названия полотен Симса – «Я как рисунок линий на твоей ладони» или «Но разве не похож я на свет в бездне?» – прекрасно подошли бы и к работам моего знакомого. На самом деле, он не утруждался давать им названия – но не столько из-за современных веяний, как я на первых порах подозревал, а потому что не рассматривал свои картины как завершенные и потенциально продаваемые предметы искусства.

– Я как-то осознал, что не могу нарисовать что-то, что люди захотели бы купить, – сказал он, и под невзрачным носом-кнопкой расцвела бледная улыбка. Его жена, сидевшая на жестком стуле и снова чудно́ одетая, ничего не сказала. Впрочем, я вполне мог представить, что эти странные картины вполне могли в какой-то момент взойти на гребень модной волны – совсем не по тем причинам, по которым их стоило бы превознести. Мне показалось – и я не преминул озвучить впечатление знакомому и его жене, – что полотна эти были одними из наиболее сильных и захватывающих из всех виданных мною в жизни. Я говорил совершенно искренне – непрофессионализм исполнения, конечно, можно было отметить, но едва ли нужно. Конечно, жить, подобно этим двоим, в окружении таких вот сильных образов я бы поостерегся, но это уже вопрос личных предпочтений. Да и говоря о прямо-таки «окружении», я, может статься, преувеличиваю – думаю, в гостиной висело от силы три крупноформатных мистических картины, да еще четыре в супружеской спальне, куда меня провели, чтобы взглянуть на них. И еще по одной – в маленькой комнате для гостей и в ванной. В рамках они сидели довольно небрежно – сам художник не воспринимал их всерьез; он разместил их среди рядов гранок книг по современному искусству, этих творений массового производства.

Я ужинал у них раз шесть, может быть – семь. Конечно же, и от меня последовало взаимное приглашение в Королевский автомобильный клуб – куда более презентабельное в сравнении с моим холостяцким жильем в Ричмонде место. По большей части трапезы в Баттерси проходили по шаблону: мой знакомый много болтал, а его странно выряженная жена едва роняла пару слов. Блюда, приготовленные ею, были отменными – разве что слегка чопорными; в качестве званого гостя меня, похоже, воспринимали чересчур серьезно. Опираясь на это и на всякие прочие мимоходом подмеченные мелочи, я заключил, что гости у супругов бывают нечасто. Вероятно, им не хватало какой-то домашней магии. И человеку, сотворившему такие полотна, казалось бы, наверняка есть что сказать – вот только слушать его означало разочаровываться раз за разом. Он привечал меня неизменным энтузиазмом, а отпускал с неохотой, но дыру в незримой стене, окружавшей его, пробить не мог – и супруга едва ли стремилась ему в этом помочь. Так, во всяком случае, казалось со стороны; человеческие отношения – вещь столь сложная и запутанная, что никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Шло время, и наше знакомство все сильнее исчерпывало себя. Я особо этому не мешал, хоть и испытывал некое подобие сожаления. Связь, поддерживаемая мной, умирала медленно; я чувствовал практически с самого начала, что поспешный разрыв с этими людьми был бы болезненным, спровоцировал бы какой-нибудь болезненный инцидент или настоящий конфликт. Так что, прекрасно отдавая себе отчет в своих действиях (так мне тогда казалось), я постепенно усекал объем наших встреч. Увы, ни этот мужчина, ни его жена по-настоящему не цепляли меня, не давали отклика в душе – подобные умершие еще в зачатке знакомства лучше изымать из ткани жизни, пока она не заразилась вялостью и гнильцой и не утратила тонус. Если кто-то помногу ходит на вечеринки или заводит много новых знакомств каким-либо другим способом, ему приходится довольно часто принимать подобные защитные меры, порой – сильно укоряя себя за них. Но стоит помнить, что люди и животных вынуждены убивать – человек, как ни крути, по большей части не в состоянии прожить на одних орехах и яблоках.

Однако окончательно мое знакомство с тем художником не умерло. Оно вновь дало о себе знать, когда через четыре года после того, как я в последний раз видел чету из Баттерси (и года этак через два после последней отправленной им рождественской открытки), на мой адрес пришло письмо из правовой конторы. К тому времени я успел переехать в Хайгейт из Ричмонда. В письме том говорилось, что мой знакомый умер («в результате продолжительной болезни», как уточнялось); перед кончиной он зачем-то назначил меня соисполнителем завещания. Вторым душеприказчиком, как и стоило ожидать, стала жена. Уместно ли говорить, что все это стало для меня более чем неожиданным? Доля наследства, которую завещатель «надеялся видеть принятой», составляла сотню фунтов стерлингов – и сумма эта была неплохая, особенно по тем временам, когда фунт взаправду что-то стоил. В письме меня просили как можно скорее связаться с юристами – или напрямую с женой их клиента.

Немного поскрипев зубами, я все-таки сочинил письмо с соболезнованиями. Со всей тактичностью, что у меня за душой водилась, я предложил в постскриптуме назначить вечер для первой встречи исполнителей завещания. Ответ пришел очень быстро. В минимально возможном количестве слов меня поблагодарили за понимание и вечером следующего дня предложили встретиться. Так я снова оказался в Баттерси.

Супруга покойного, как я подметил, отказалась от экстравагантных одежд, столь ею любимых ранее, – выйдя ко мне в ничем не примечательном, банальном даже платье, будто приобретенном в каком-нибудь универсаме. Возможно, так она выражала скорбь и траур – ибо ни в каком ином отношении я не смог заметить в ней перемен. Она не показалась мне ни сломленной, ни даже выбитой из колеи горем, и ее немногословность осталась при ней. Может, ей просто нечего было сказать. Все мои попытки выяснить причину смерти знакомого не возымели успеха – видимо, сыграла роковую роль какая-то обычная хроническая болезнь («Не отягощайте ум скорбью» – вот как посоветовали мне угомонить свой интерес). Мне даже не требовалось участвовать в процедуре: жена взяла на себя все хлопоты и мне можно было просто зайти за деньгами в конце. На это я заметил, что по букве закона, будучи распорядителем, обязан увидеть хотя бы копию завещания. Эта странная женщина тут же молча протянула мне оригинал, бесхитростный по содержанию: тело надлежит кремировать, все имущество за исключением моей сотни фунтов – оставить жене наследодателя. Также все картины усопшего должны были быть предложены Национальной галерее британского искусства; в случае отказа – изобильному списку других публичных галерей. Если все десять или двадцать контрагентов из списка откажутся – картины поручено было сжечь. Я тут же понял, зачем меня сюда притащили, – и если с момента получения известия от юристов меня преследовала тревога, теперь она однозначно переросла в ужас.

– Не переживайте, – сказала мне вдова наследодателя, еле заметно улыбнувшись. – Я сама занималась предложениями, пока он был жив. Ни одна галерея в списке не захочет эти картины даже себе в подсобку.

– Но, – запротестовал я, – как душеприказчик я не могу просто оставить все как есть.

– Просмотрите их письма. – Она передала мне стопку исписанных листов. Устроившись на отставленном от стола стуле, она стала за мной рассеянно наблюдать, не берясь ни за какое другое занятие.

Что ж, подумал я, если это возможно – почему бы не уладить вопрос на месте, здесь и сейчас? Я сверил письма со списком в завещании. Каждая названная галерея была учтена, и везде моему бедному покойному знакомому давали понять, что в картинах такого рода, как пишет он, не заинтересованы. Переписка охватывала гораздо больше, чем предыдущие двенадцать месяцев. Многие государственные служащие медленно принимают решения – и еще медленнее берут на себя обязательства.

– Он знал об этом? – спросил я.

Это был еще один вопрос, на который я не смог получить четкого ответа, потому что вдова просто улыбнулась, да и то – лишь слегка. Упорствовать с ней было трудно.

– Не волнуйтесь, – произнесла она. – Я разожгу костер.

– Вы совсем не хотите сохранить полотна? – воскликнул я. – Может, вы и прожили с мужем достаточно долго, чтобы считать его работы делом обыденным, но они в самом деле выдающиеся.

– Но разве мы как душеприказчики не должны подчиниться завещанию?

– Раз Макс Брод сохранил архивы Кафки, значит, и мы сможем спасти картины. Закон не слишком щепетилен в подобных вопросах.

– Может, хотите забрать их себе? Но учтите, – добавила она, – в Кингстоне хранится еще около сотни.

– Я был бы рад их все взять, но у меня, к сожалению, не будет места…

– Ну, может, когда-нибудь потом.

– Я хотел бы взять одну, если можно.

– Повторюсь, берите хоть все. Может, и рукописи вас заинтересуют? Целая пачка – в этом саквояже. – Она указала на потрепанный чемоданчик зеленого цвета, приставленный к стенке. Довольно-таки отталкивающее безразличие этой женщины к наследию мужа во многом определило мое согласие. Было совершенно очевидно, что случится с рукописями, если я их не возьму; целую жизнь мог пожрать огонь – как его тело.

– Когда похороны? – спросил я.

– Завтра, но церемония пройдет конфиденциально.

Мне было интересно, где сейчас лежит тело. В супружеской спальне? В маленькой комнате для гостей? В каком-нибудь морге?

– А в Бога мы оба не верили. – Если память не подводила, впервые за все время вдова проявила подобную инициативу и высказалась обобщенно – пусть и в негативном ключе. Я осмотрел картины – включая ту, которую уже мысленно выбрал для себя. Она ничего о них не говорила. Может статься, эти, самые первые полотна были написаны еще до того, как художник встретил ее.

Собственно, от нее я не дождался ни чашки кофе, ни помощи с транспортировкой чемодана и картины вниз по многочисленным лестничным пролетам кондоминиума. По дороге домой мне пришло в голову, что при таком объемном наследии ущербным его никак нельзя было назвать.

Картина с тех пор путешествует со мной повсюду. Ее нынешнее место – в комнате по соседству с бывшей детской. Я часто захожу туда и просто разглядываю ее минут пять-шесть – особенно если свет дня еще не померк.

В саквояже, как и было обещано, лежали разрозненные черновики книг по искусству – очевидно, отпечатанные на машинке. Практически каждый лист пестрел исправлениями, внесенными разноцветными чернилами, но я не уделил тому внимания – собственно говоря, тогда я был не уверен даже, что все это когда-нибудь прочту. Тем не менее выбросить труд моего покойного знакомого я не посмел. Бумаги – до сих пор на антресоли, в зеленом чемодане, обклеенном туристическими наклейками из Италии эпохи Муссолини. В столь малой мере мой бедный приятель-художник все еще жив. Он, по-видимому, чувствовал со мной некое потаенное родство – чувствовал острее, чем я в свое время, – иначе не сделал бы меня душеприказчиком.

Среди бумаг хранилось кое-что еще. Более емкое – и более личное – повествование было набрано на больших листах бархатной иностранной бумаги и перевязано эластичной лентой, ныне порвавшейся. Именно для того, чтобы представить рассказ друга, необычайно странный и интимный, и чтобы объяснить, как он попал ко мне и как добрался до печати, я и написал все вышесказанное. Странность как некая отличительная черта жизни видится мне все более важной, потому как я нахожусь под растущим в силе впечатлением, будто жизнь – вещь спланированная, предсказуемая и жестко управляемая. Говоря «Странность», я в какой-то мере подразумеваю ее кровную сестру – Тайну.

Согласно условиям завещания, гонорар за публикацию полагается вдове моего друга, владеющей всеми авторскими правами на подобного рода вещи. Я уведомляю, что ей остается только подать соответствующее заявление. Впрочем, памятуя о том последнем вечере, за день до похорон, сомневаюсь, что она это сделает. Время покажет. Теперь я даю слово своему несчастному знакомому.

* * *

Вчера я вернулся из трехнедельного пребывания в Бельгии. Находясь там, я пережил событие, которое произвело на меня большое впечатление. Я думаю, что это, возможно, даже изменило весь мой взгляд на вещи; разбередило душу, как порой говорят. Во всяком случае, я чувствую, что вряд ли когда-нибудь забуду это. С другой стороны, я понял – то, что остается в человеческой памяти, всегда далеко от того, что происходило на самом деле.

Поэтому я пользуюсь этой первой возможностью задокументировать как можно больше деталей, которые смогу вспомнить – и которые кажутся важными. С поры происшествия прошло всего шесть дней, но я осознаю, что над некоторыми белыми пятнами уже успело потрудиться мое воображение, что уже сказались те бессознательные искажения, которыми мозг придает воспоминаниям большую связность и усиливает эффект от них. Возможно, стоит жалеть о том, что я не смог записать все, пока еще был в Брюсселе, но тогда я бы даже и не смог это сделать. Мне не хватало времени – или, что более вероятно, самоотдачи, в чем меня всегда попрекали. Вдобавок ко всему, казалось, что надо мной довлеют некие чары. Я чувствовал, что вот-вот может произойти нечто ужасное и тревожное, когда сидел один в своей спальне и пробовал доверять мысль бумаге. Когда между мной и Бельгией пролег Ла-Манш, я смог вздохнуть спокойнее – хотя я все еще чувствую все эти странные текстуры у себя на руках и лице, все еще вижу тех странных тварей, слышу до сих пор хриплый голос мадам А. При мысли о пережитом я испытываю не только страх… но и необоримое, совсем как тогда, влечение. Да, наверное, именно так и работают чары – когда ты восхищен чем-то сверх доступной словам меры.

Поскольку другие смогут прочесть это лишь в очень отдаленном будущем, ничто не мешает мне изложить некоторые основные факты о себе. Я художник, и мне двадцать шесть лет – именно в таком возрасте умер Боннингтон[51]. Мой годичный доход – порядка трехсот фунтов стерлингов, так что я могу рисовать то, что мне самому интересно (по крайней мере, у меня это получается, если я остаюсь предоставлен сам себе). До сих пор одиночество меня нимало не тяготило, хотя этот факт, кажется, огорчает всех, кого я знаю. У меня нет опыта с противоположным полом – в основном потому, что мне нечего предложить женщине, да и конкурентный аспект отношений мне глубоко противен. Я бы пришел в ярость, вздумай какая-нибудь женщина меня жалеть – и обозлился бы на себя самого, если бы связался с кем-то, требующим жалости к себе; с женщиной, оказавшейся недостаточно привлекательной, чтобы участвовать в полной мере в половой борьбе, и потому готовой утешить подобных мне. Но я, поверьте, не хочу связываться с непривлекательной женщиной. Возможно, и здесь во мне одерживает верх художник. Не знаю. Такое чувство, что мне должно желать лишь такую женщину, что в мою сторону и смотреть не станет. Не могу сказать, что проблема одиночества беспокоит меня, но, судя по тому, что я читал и слышал, я удивлен, что она не беспокоит меня сильнее.

Но мне совсем не трудно писать об этом. Напротив – даже нравится. Хочется завести долгий рассказ о своих собственных потаенных чувствах, хотя случай неподходящий. Думаю, все самое нужное я уже сказал. Я должен найти баланс между очищением разума и описанием фактов для посторонних. Если удастся закончить повествование, прочитано оно будет лишь мной самим – и какими-нибудь абсолютными незнакомцами. Ни к чему печься о том, что эти записи найдет кто-то близкий – существовал ли такой человек хоть когда-то? Порой этот заданный самому себе вопрос пугает, но иногда – напротив, успокаивает. Да, если кто-то из не знающих меня лично задастся вопросом, что я думаю о родителях – они оба погибли в авиакатастрофе семь лет назад. Именно моя мать настояла на перелете в Париж. Отец спорил с ней, ему не нравилось небо. Споры были у них обычным делом. Тем не менее мать я очень любил, хотя со мной она вела себя так же властно, как и с отцом. Без сомнения, на становление моего характера и это повлияло. Боюсь, что женщина украдет мою независимость – возможно, даже убьет меня. И, судя по тому, что я видел, я не думаю, что эти страхи так уж беспочвенны.

На самом деле людей я в принципе не люблю. Мне не хочется даже подходить к ним, но когда они подходят ко мне, я зачастую кажусь им приятнейшим парнем – гораздо более приятным, чем те, что первыми протягивают тебе руку. Однажды начав говорить, я вполне могу вести умелый и даже захватывающий разговор – хотя, сдается мне, чувство юмора у меня отсутствует напрочь. Словом, обычно по себе я оставляю отменное впечатление. Надо думать, этим можно утешиться – но мне не кажется, что хоть раз я действительно повлиял на кого-либо. Иной раз мне кажется, что моим языком ворочает кто-то другой. Это будто бы не я говорю, и уж точно не меня другие люди принимают за приятную компанию. Я всерьез подозреваю, что от своего лица никогда не говорил, а уж если заговорю – никогда никого к себе не расположу. Вот и еще одна причина, по которой я даже не думаю разделить жизнь с кем-то другим.

Так же и с моими работами. Картины, которые я рисую, – сплошь символические, визионерские, и от первой до последней кажутся воплощенными кем-то другим, не мной. Писать на заказ при этом я нахожу делом невероятно трудным. У меня никогда не выйдет хороший портрет, рисовать пейзаж на открытом воздухе я в принципе не смогу, различного рода абстракции, обретшие популярность после изобретения камеры, безразличны мне. Ко всему тому, рисование для меня сравнимо с приступом лихорадки. Чтобы дать ему выход, нужно запереться в одиночку в комнате, и если я запираюсь – порой рисую днями и ночами напролет, по двадцать часов кряду. Отец, сочувствовавший моему таланту, устроил меня в Лондонскую художественную школу. Довольно-таки бесполезная была затея. Ничего там не добившись, я испытал чуть ли не сильнейшее в жизни отчаяние. В то время я первый и единственный раз ощутил себя поистине одиноким – конечно, худшее было еще впереди. Исходя из вышесказанного, можно, думаю, считать меня полнейшим самоучкой – ну или учил меня тот, кто контактирует с миром посредством меня. Я прекрасно осведомлен, что моим работам не достает серьезной техники (если и есть техника, которую можно отличить от вдохновения и изобретательности). Я бы давно уже бросил их рисовать, не находи в них некоторые люди что-то замечательное. Эта замечательность в итоге охватывала и меня как творца – и я, что греха таить, чувствовал себя хоть немного важным. Если бы я сдался – то мне осталось бы только сдаться вообще во всем. И уж точно я не смог бы рисовать, как это делают многие, просто в качестве хобби или только по воскресеньям. Но скоро художнику в лице меня придет конец, я уверен. Когда я прочитал о медиумизме братьев Шнайдеров[52] – о том, как дар покинул сначала одного из них, а затем и другого еще в ранние годы, я сразу почувствовал, что нечто подобное произойдет и со мной – и я, как Вилли Шнайдер, найду себе другое попроще. Стану парикмахером или каким-нибудь торгашом. Не подумайте, что в своих работах я вижу какое-либо сверхъестественное начало – просто в сравнении со мной они нечто большее, как подтвердят те немногие, кто меня знает. Общеизвестно, что одно тело нередко занимает более чем одна душа.

Стоит признать также, что некие внешние силы определенным образом «влияют» на меня. Звучит претенциозно, не спорю, – но именно это и объясняет, что я делал в Бельгии и зачем я приехал навестить мадам А. Я нахожу, что определенные работы определенных художников оказывают на меня сильное, иной раз почти мучительное влияние – но только, повторюсь, определенные творения и творцы, коих, на самом деле, очень немного. В целом искусство оставляет меня довольно-таки равнодушным, особенно когда его выставляют на всеобщее обозрение – чтобы люди, подавляющий процент которых глух к нему, мимолетно потешались. Я верю в то, что картины всегда должны принадлежать отдельным людям. Более того, мне кажется, что картина умирает, когда ею делятся с толпой. Ненавижу также и книги об искусстве – с их ужасными «репродукциями», убогими в цвете, скучными в своем отсутствии. С другой стороны, жизнь и мысли художников, которые взаправду влияют на меня, поглощают меня полностью, в той мере, в какой я могу узнать или догадаться о них, а также их работах. Где художник жил и что видел – это, сдается мне, очень важная часть творчества. Я не верю в то, что значение имеет лишь сам холст и то, как легла на него краска, – такой подход убог, ленив и бездушен. Возможно, эти «мои» художники – единственные близкие, каких я когда-либо имел. Мне трудно подумать, что когда-то я смогу так сблизиться с живой душой, как сблизился с Маньяско. Но опять-таки, стоит подчеркнуть, что «влияния» сказываются на мне не напрямую. Я не заимствую технику или образы – ничего схожего с Маньяско на моих полотнах не найти. Я подвержен влияниям на совершенно другом, более глубоком уровне. И люди, считающие, что «важна только картина», меня в принципе не поймут.

В поисках вдохновения я немного попутешествовал в свое время – я всегда жил очень скромно, никогда не позволял себе крупные траты, вот и получалось иной раз скопить на тот или иной вояж. Именно ради картин я и посетил Бельгию – нет нужды говорить, что искал я там не Мемлинга и Рубенса, хоть и они, осмелюсь сказать, некогда были прекрасны; меня интересовали работы символистов и им подобных – таких художников, как Вильям Дегув де Нункве, Фернан Кнопф, Ксавье Меллери (вдумайтесь только, однажды Меллери сказал, что ему удалось запечатлеть «тишину» и «душу всего» – кто еще осмеливался на такое?), ну и, конечно, Джеймса Энсора, очаровательного барона-эксцентрика. Перед тем, как уехать, я скрупулезно собирал адреса коллекционеров – многие из лучших картин той школы, к счастью, все еще находились в частных руках. Почти все отнеслись ко мне тепло, хотя я очень плохо говорю по-французски, и первые две недели был потерян, точно дитя, недавно явившееся на свет, – и в той же мере счастлив. Не все владельцы, на мой взгляд, в полной мере осознавали, какими сокровищами обладают, но я и не возлагал на них больших надежд. По крайней мере, многие из них были готовы просто дать мне насладиться зрелищем – что я редко встречал среди частных коллекционеров в той же Италии. В Италии каждый второй думал, что сможет продать мне что-нибудь, каждый третий – поднимал ничем не оправданный шум, и все они отказывали мне в уединении.

Один из представительных бельгийцев, с кем я состоял в переписке, сообщил мне, что в Брюсселе до сих пор проживает вдова некоего художника символистской школы. В свете того, что произошло, я не стану называть его имя – пусть будет просто А., покойный А. Тот, кто хорошо подкован, и так поймет, кого я имею в виду, – а к тому времени, как бумаги эти попадут в чужие руки, вряд ли это будет иметь какое-либо значение. Если же незнакомцам доведется прочесть это раньше, чем я полагаю, то причиной тому сможет послужить лишь моя смерть – так что бремя благоразумия перейдет с меня на кого-то другого.

Итак, тот бельгиец без лишних комментариев снабдил меня адресом в Брюсселе, на который я написал из Англии на своем не слишком изящном французском, не ожидая всерьез получить ответ. Однако въедливый интерес к жизни и персонам «моих» художников, быть может, наделил мое письмо большей настойчивостью и убедительностью, чем я сам от себя ожидал. Для меня это казалось значительной возможностью. Несмотря на большой интерес, я никогда не встречал ни одного из моих любимых творцов лично; о родственниках и уж подавно о вдовах тоже речи не шло. По большей части это можно было объяснить тем, что жили они слишком давно. Если ответа от вдовы я не получу, мне вполне хватит и того, что я постою снаружи ее дома – в мыслях о том, кто разделял его с ней. Но сомневался я, как оказалось, зря – ибо через три дня мне пришел ответ от мадам А.

Ее почерк был довольно причудлив – вышедшие из-под ее руки буквы напоминали пружины, вылетевшие из часового механизма. Несколько трудночитаемых строк помещались в самом центре листа дорогой темно-голубой бумаги. Даже будь письмо писано на английском, мне бы стоило большого труда понять его – но в конце концов я дешифровал большую его часть. Мадам А. сказала, что она очень стара, много лет не выходила из дома и не принимала посетителей, но ее очаровало мое искреннее желание увидеть ее, так что она согласна принять меня, но только в шесть часов вечера. Я сообщил ей ориентировочные даты моего пребывания в Бельгии, несколько удивленный ее беспрецедентной решимостью – я часто чувствовал за собой неловкую ответственность, когда держатели картин назначали мне визит. Также в письме мадам А. поинтересовалась, сколько мне лет.

Когда пришло время, я провел вторую половину дня в музее Вирца[53], так как находился он практически в той же части города, что и дом мадам А. «Работы Вирца примечательны скорее скандальным характером его сюжетов, нежели художественными достоинствами», чопорно отмечалось в английском путеводителе, взятом мною в публичной библиотеке. Вероятно, в чем-то это правда – но не для меня. Я был очарован его зарисовками похорон и судилищ на гильотине – тем мертвенно-бледным, истекающим кровью видением реального мира. Мира, где, конечно, есть место крови и декадансу, но также – скуке и однообразию, но эти последние составляющие Вирц отбрасывал. Его метод изображения реальности казался мне наиболее уместным для изображения реальности. Меня безмерно восхитили также тишина и безлюдность, царившие в музее, – не получившие официального признания работы Вирца лежали мимо путей типичных любителей искусства.

Тем не менее во мне росло беспокойство по поводу моих обязательств перед мадам А. Я оставался довольно уверенным в себе во время большинства моих визитов к частным коллекционерам, даже в Италии, но меня принимали за потенциального покупателя, и мне не составляло особо труда скрывать, что явился я к ним сугубо за возвышением духа. Но случай с мадам А. – принципиально иной, и, возможно, мне придется раскрыть ей куда больше о себе; подобрать в неродном французском языке слова, описывающие опыт, весьма далекий от обыденного. Вероятнее всего, окажется, что она немощна и несговорчива. Стоял сентябрь, и я сидел на скамье перед «Битвой за тело Патрокла» в сводчатой студии – совсем один, если забыть про администратора, что-то бормотавшего себе под нос за стойкой. Вечер мягко подкрадывался все ближе, и вот многоголосый хор часов объявил, что мое свидание уже скоро состоится.

Сила окутывавшего музей Вирца одиночества задержала меня дольше, чем следовало. Я обнаружил, что недооценил расстояние до дома на бульваре Ватерлоо, где жила мадам А. Улицы, по которым я шел, радовали глаз умиротворенной, ненавязчивой красотой – тихие, пропорционально выстроенные, купающиеся в тепле, явно за свою историю повидавшие многое. Во всем Брюсселе не было другого столь приглянувшегося мне района. Мне нравились большие отверстые окна, занимавшие так много места на каждом фасаде и так не похожие на английские щели, – подумалось даже, что в таком окружении я с радостью провел бы остаток жизни. Никто никогда по-настоящему не сомневается в том, что сильное чувство, нахлынувшее в один момент, будь оно хорошее или плохое, таким и останется на веки вечные. Даже если чувство хорошее – никто не задумывается, сохранятся ли условия и обстоятельства, которые делают его таким. Так или иначе, прогулка по столь красивым улочкам успокоила меня. Но так всегда – когда до неизбежного остается один шаг, я вдруг отбрасываю все тревоги.

Дом мадам А. был двухэтажным, белым и элегантным, с завитушками в стиле рококо, резко очерченными светом из веерного окошка над красивой входной дверью – достаточно широкой для дамы в кринолине и высокой настолько, что даже самый статный адмирал без труда прошел бы в нее. Такая дверь имела куда больше права зваться «дверью», чем те узкие вертикальные щели, сквозь которые в Англии маленькие людишки протискивались наружу, спеша на работу. Дома слева и справа повторяли стиль – с небольшими, но отмечающими индивидуальный подход вариациями. Я тихо порадовался тому, что родился в эпоху, когда такие дома все еще стоят крепко, и в них даже кто-то живет. Пока что все шло хорошо.

В верхнем окне горел золотистый свет. Я позвонил в звонок, рассчитывая, что мне отворит какой-нибудь слуга или родственник – подсознательно я представлял мадам А. чуть ли не прикованной к постели. Но когда дверь открылась, я почти сразу понял, что передо мной – сама мадам А. Она оказалась неожиданно маленькой женщиной – с телосложением едва ли не гнома, плотно сбитым, сконцентрированным. Из-за сумерек и тусклых фонарей на улице я, собственно, только силуэт и уловил – в холле дома свет не горел вовсе.

– Entrez[54], – произнесла мадам А. характерным хрипловатым голосом. – Entrez, мсье. Fermez la porte, s’il vous plaît[55]. – Что-то в ее голосе было командирское, повелительное. Да, старческая хрипотца ослабляла его силу – но с ней она явно успела свыкнуться, а избрать для себя какую-то другую манеру общаться с человеческими существами не представляла возможным.

Из холла вверх вела лестница без ковра – гораздо более широкая, чем в английских домах такого размера, с тяжелыми деревянными балюстрадами, едва различимыми в свете с верхней площадки.

– Suivez[56], мсье. – Сказав это, мадам А. принялась карабкаться наверх. Другого слова просто не подобрать – ее движения были довольно-таки проворны, но жутко неуклюжи, и из-за них она еще больше смахивала на гнома – хотя, полагаю, старость нередко уродует походку всех, кроме самых высоких, похожим образом. На глаз рост мадам А. не добирал даже до пяти футов.

Светильник на лестничной площадке оказался подвешенным на толстой золотой цепи – плафоны в стиле модерн были отлиты из золотого стекла, старого и шероховатого, испещренного неровными малиновыми пятнами. Я последовал за мадам А. в комнату, что протянулась по всей «глубокой» части дома – с окнами на улицу в двух противолежащих концах. Стоя передо мной в большом дверном проеме, мадам А. казалась еще приземистее, чем ранее.

Комнату освещали такие же подвесные люстры, как и на лестничной клетке. Они были больше, но старое золото рождаемого ими света оставалось ощутимо тусклым, и малиновые мазки плафонов отбрасывали неровные красные пятна на отделку стен. Предметы мебели тоже были в стиле ар-нуво. Даже самые обычные предметы обихода имели тенденцию оканчиваться и начинаться в неожиданных местах – они либо в экстазе взмывали вверх, либо оседали в меланхолии, либо просто свешивались вниз в стремлении убежать за свои пределы. Чувствовалось, что каждый элемент здесь пребывает в напряжении. Цвета комнаты слились в поразительно индивидуальной гармонии. Почти сразу же, как я вошел, мне пришло в голову, что общий колорит интерьера имеет нечто общее с моими картинами – весьма любопытно, что и говорить. Картины, великое их множество, были развешаны по стенам, почти все – в золотом обрамлении; помимо работ покойного А., за которыми я и явился сюда, попадались эзотерические картины, явно рожденные фантазией Фелисьена Ропса – хотя в странности своей они многократно превосходили его странность, знакомую мне. В просторном камине плясал огонь, отчего по комнате прокатывались то и дело волны избыточного жара. Тем не менее, едва мы вошли, я закрыл дверь – и увидел, что за ней стоит мраморная фигура женщины в момент родов, исполненная в натуральную величину. Я сразу признал работу скульптора-символиста, хорошо известного фигурами такого типа – но опять же, лучше не называть его имени, ибо в этой конкретной статуе было что-то неописуемо странное и чуждое даже для меня, знающего о родах лишь по произведениям искусства… и не в последнюю очередь – по работам этого определенного человека.

– Mais oui, – сказала мадам А., пока я стоял, не в силах отвести от фигуры глаз. – C’est la naissance d’un succube[57].

Думаю, впредь мне незачем пытаться воссоздать французскую речь мадам А. – во-первых, я едва ли преуспею в этом, хоть и самые первые ее слова остались в памяти ясно, а во-вторых, мадам А. вскоре призналась, что прекрасно говорит по-английски. Впрочем, мне почему-то казалось, что и французский для нее – вовсе не родной язык. Было в ней что-то такое, что наводило даже столь неискушенного человека, как я, на мысль, что ни Бельгия, ни Франция, не Британия не могли быть местом ее рождения. Я пытаюсь описать события и собственные чувства в точности такими, какими они взаправду были. – или предельно к тому близко, – и я не собираюсь притворяться, что с самого начала не почувствовал в мадам А. чего-то странного. Вся эта история, как, думаю, уже понятно, полна странностей.

Она встала перед камином, протянув к теплу свои длинные непокрытые руки; да, несмотря на приближающуюся осень, несмотря на ревущий огонь, они были обнажены. Не только руки, но и ее волосатые ноги не защищала ткань – тускло-красное платье с неуместно низким для женщины ее лет вырезом, выставлявшим напоказ сморщенную грудь. Казалось, один этот отрез красной ткани – все, что было на ней надето; он да золотые домашние туфли на ее коротеньких пухлых ногах.

И все же она, несомненно, была стара; очень стара, как и сказала в своем письме. Ее лицо покрывали глубокие борозды морщин, шея потеряла всякую форму, тяжесть лет клонила ее к земле. Голос у нее был, как я уже отмечал, пусть властный, но – старческий, хрипящий. Черноту ее волос – прореженных, но спадающих прямой жесткой волной, – мог объяснить лишь косметический окрас. Голова мадам А. походила на старый сморщенный плод коричневого цвета.

Она усадила меня предельно близко к огню, отчего с меня вскоре сошло семь потов, и угостила разбавленным коньяком. Сама она предпочла стоять – хотя, несмотря на это, ее черные глаза, в которых едва угадывались белки, оставались почти на одном уровне с моими. Спинка стула, занятого мной, была украшена лепными крыльями, простершимися прямо над головой, отчего делалось еще жарче. Время от времени, не прерывая речь, мадам А. подавалась вперед, клала руку на одно из тех крыльев и начинала говорить мне прямо в лицо, почти достаточно близко для поцелуя. Сама она пила немного, но мне постоянно подливала, о чем я совершенно не просил, восхваляя качество бренди и мою «молодецкую удаль» (как она ошибается, подумал я). Я вспомнил тот вопрос в конце ее письма – вопрос о моем возрасте; сейчас она повторила его, вдобавок уточнив, не Скорпион ли я по знаку зодиака. Так и есть, ответил я – впечатленный, но не очень-то удивленный: в современном обществе немало поклонников всяческих гороскопов, высмеивать которых у материалистов стало хорошим тоном. Да, так и есть – и что это, по-вашему, значит? «Скрытность и чувственность», прохрипела мадам А. «Только первое», улыбнулся я. Но уже в следующий момент по телу пробежала дрожь, так как она добавила: «Тогда мне стоит приложить все силы к пробуждению второго».

И все же, подумал я, как мало во мне сочувствия, как я жесток; и в то же время, как слаб.

Вскоре она заговорила об искусстве и художниках, знакомых ей по давним временам. Наверное, по ее разумению, эта тема могла оживить меня. Она то и дело теряла нить своей длинной древней хроники и дрожащей рукой наполняла мой бокал, расплескивая коньяк. Было заметно, что она будто не испытывала симпатии ни к одному из людей, о которых говорила, – ни к одному из тех, кто для меня значил столь многое. По крайней мере, я надеюсь, что это все еще так; объект восхищения страдает от резкой критики любого рода, вне зависимости от меры ее справедливости. И преданный поклонник не может ничего сделать, чтобы облегчить эти страдания, залечить рану – пусть даже разум подсказывает ему, что претензии критика безосновательны. К язвительным ремаркам мадам А. не прилагались никакие аргументы – следовательно, воспринимались они вдвойне горше. То были сплошь насмешки, домыслы и категорическая неприязнь.

– Э., – говорила она, – был нелепым человеком, всегда очень щеголеватым и с голосом, похожим на козлиный. А Ю.! – восклицала она следом. – Я водила очень близкую дружбу с Ю. – и вскоре насытилась им так, что с трудом могла выносить. А картины Я.? Они, по его задумке, должны были нести философский посыл – а на самом деле даже как заурядная порнография не выстреливали. – Все время она намекала, что мой собственный восторг в отношении всех этих людей ничем, кроме гротескно выпяченной незрелости, не оправдан. И когда я возражал (порой – с успехом, потому что с логикой и фактами у нее имелись явные проблемы), она припечатывала меня личными воспоминаниями о сомнительных или откровенно комических обстоятельствах, в которых были написаны те или иные работы, и анекдотами из жизни, которые, как она утверждала, «показали художника в его истинных красках».

– Ж., – утверждала она, – был безумно влюблен в меня в течение многих лет, но я бы даже и при остром гриппе высморкаться бы в него побрезговала, и любая другая женщина на моем месте – тоже. – Мадам А. была остра на язык, но поскольку я знал, что Ж., творец изысканнейших восточных фантазий, умер в бедности и отчаянии, болтаясь в сооруженной неловко петле, ее ремарки пробирали меня, приводили в полнейшее замешательство. Во многих случаях – хотя, как говорило мне чутье, далеко не во всех, – ее резкие комментарии были правдой, хоть и поданной однобоко. И многие среди тех, кто вообще заинтересован в вопросе – независимо от того, верно это или нет по моим стандартам, – согласились бы с ее мнением, чтобы тем самым придать ему вид истины, принятой большинством голосов. До меня дошло, что принятое мною поначалу за «суровость» качество личности мадам А. было простым желанием повозить по грязным ухабам жизни любого, кто хотел возвыситься над ее грубыми текстурами – а к кому такое определение подходит лучше всего, как не к тем, кого я боготворил, к художникам? И вновь сработало жизненное правило, давным-давно выведенное мной, – если хочешь узнать кого-то, подумай дважды; возможно, лучше тебе его не знать.

– К.! – прокаркала мадам А. – К. три года проработал доносчиком у полиции, и это был счастливейший период его жизни. Он сам мне так сказал! Был он тогда, конечно же, пьян или обкурен – но так оно и было для него. И если хорошо приглядеться, это проступает во всех его картинах. Это мазня самобичевателя. Знаете, почему от К. ушла жена? Потому что он, будучи импотентом, не мог удовлетворить женщину – а импотентом он был всегда; и он прекрасно знал это задолго до того, как женился на ней. Женитьба-то им была затеяна единственно из-за ее наследства – более чем скромного, замечу! – а он к той поре уже сидел на кокаине и бог знает на чем еще. Когда я читаю про то, что картины К. были приобретены Королевским музеем изящных искусств, я смеюсь. Я смеюсь и плююсь. – И она взаправду рассмеялась, брызгая слюной. У нее была привычка во время речи хвататься за вырез своего красного платья и оттягивать его еще ниже – почти бессознательная, как я теперь осознал, компульсивная.

– Л., – продолжала мадам А., – начинал как пейзажист. Огромные просторы – вот что он действительно любил рисовать. Ему нравилось целыми неделями сидеть одному где-нибудь в Норвегии или Шотландии, малюя в точности то, что наблюдалось кругом. Одна беда – кто же купит такие картины! Мастерства – хоть отбавляй, а по сути – скука смертная. Увидишь целую их шеренгу у стены его мастерской – и зевок не удержишь. Сразу понятно было – проще душу продать, чем такие картины; и хотелось только одного – уйти из этой душной студии подальше да позабыть о той скуке, что там царит. Всякая эта цветистая фривольность, которая сделала Л. имя, – «Саломея», «Вавилонские блудницы» – ему стояла поперек горла, верите ли! Он обратился к таким сюжетам из-за двух вещей – денег стало не хватать, ну и примерно в то же время ему встретился Метерлинк. С ним Л. повидался лишь однажды, но это невероятно на него повлияло. Метерлинк с виду был успешен и востребован – и Л. никак не мог понять, что мешает ему стать таким же. Ни одного нужного качества у бедолаги не было – вот и весь секрет! Поэтому он и устроился fonctionnaire[58] – вы и сами знаете наверняка, – но для толкового карьерного роста было поздновато…

– Нет, мадам, я не знал, – откликнулся я.

– Да ведь он еще жив! Весь разбит треморами – подхватил какую-то болезнь, но точно не от вавилонской блудницы, уж к ней-то он бы подойти не рискнул. Л. еще жив, но ужасно жалок. Никуда больше не ходит – а когда при твердых ногах был, я его частенько навещала. Любил одалживать у меня журналы об искусстве – у меня их сотни, все довоенные. Ох уж эти les sales Boches[59]!

Думаю, невзирая на все ушаты грязи, вылитые этой женщиной на моих кумиров, глаза мои невольно загорелись при упоминании довоенной прессы, обозревающей искусство. В публикациях тех времен часто содержится информация, которую больше нигде не найти – сведения именно того толка, который я находил наиболее ценным и увлекательным.

– Ах, – почти торжествующе прохрипела мадам А. – Вот так-то лучше. Уже начинаете привыкать ко мне, так? – Она схватила меня за руки.

К этому времени она уже говорила по-английски, что было облегчением. В какой-то момент она произнесла несколько предложений на языке, который я даже не смог опознать. Несомненно, она на мгновение забыла обо мне – или приняла за кого-то другого.

– Кажется, вам жарко, – прохрипела мадам А., отпуская меня. – Почему бы вам не снять куртку?

– Может быть, – спросил я, – дозволите мне походить здесь и посмотреть картины?

– А, конечно. Сколько угодно. – Она сказала это так, будто я возжелал что-то нелепое до крайности – и тем самым ее слегка задел.

Радуясь, что удалось вырваться, я стал переходить от картины к картине. Она все это время молчала – оставшись стоять спиной к огню, широко расставив свои короткие ноги. В ее глазах я не читал насмешки – уж слишком тусклым и неосмысленным казался ее взгляд. Освещение комнаты совершенно не подходило для знакомства с картинами – детали не удавалось разобрать. В конце комнаты, подальше от огней с улицы и камина, царил почти полный мрак. С моей стороны было абсурдно просить ее о лучших условиях, хотя я был чрезвычайно разочарован.

– Жаль, что здесь нет моей приемной дочери, – сказала вдруг мадам А. – Она могла бы развлечь вас лучше, чем я. Вы бы точно предпочли ее мне. – Старуха пыталась изобразить голосом некую застенчивость, но выходило нечто совершенно ужасное, неестественное в своей жеманности. Я даже не смог сразу сообразить, что на это ответить.

– А где ваша приемная дочь? – смиренно и равнодушно спросил я.

– Далеко. За границей. С какой-нибудь тварью, конечно. Кто знает, где? – Мадам А. хихикнула. – Кто знает, с кем?

– Как жаль, что я ее не застал, – сказал я без уверенности в голосе. Возмущение росло в моей душеа – и почему она не пригласила меня раньше, при свете дня, когда я хотя бы мог рассмотреть полотна!

– Сюда, сюда, мсье! – крикнула мадам А., правой рукой махая на «окрыленный» стул, а затем – звонко хлопнула себя ладонью по колену, будто звала маленького непослушного пса; у меня самого собаки не водилось, но такой жест я частенько наблюдал. Решив пока не перечить ей, я неохотно вернулся к жаркому пламени.

И вдруг я удивленно уставился на настоящую собачонку, невесть откуда взявшуюся в комнате. Мне, по крайней мере, показалось, что она там была, – теперь я уже не уверен в том, насколько реально было увиденное. Собачка походила на мелкого черного пуделя – подстриженного, лоснящегося, вертлявого. Она появилась из темного угла справа от двери, бодро протрусила к огню, затем несколько раз описала круг перед мадам А. – и вновь ушла в тени слева от меня, там, где я только что стоял. Когда я посмотрел на нее, мне почудились большущие глаза и очень длинные лапы, больше подобающие пауку, нежели пуделю, – но, без сомнения, такую дурную шутку сыграл свет, разливающийся от камина.

Одно я ухватил совершенно точно и сразу – мадам А. не заметила эту собаку. Она глядела прямо перед собой, и ее черные глаза, как всегда, ничего особо не выражали. Даже если бы она смотрела прямо на пуделя – мысли ее, похоже, все еще были обращены к той загадочной приемной дочери, жившей незнамо где незнамо с кем, и вынырнуть из них было не так-то просто. Не похоже было, что питомец привык ко вниманию со стороны хозяйки – он прокрался, не произведя никакого шума. Может, мадам А. так привыкла к нему, что его присутствие стало обыденностью, и упоминания не стоящей. Но где же собака пряталась все это время, пока мы находились в комнате с закрытой дверью?

– Хороший пудель, – сказал я мадам А., так как надо было как-то нарушить тишину, и потому что англичане, предполагается, любят собак (хотя я – скорее исключение).

– Прошу прощения, мсье? – Я все еще вижу и слышу ее – в точности такой, какой она выглядела и как звучала.

– Очень ухоженный пудель, – сказал я, твердо придерживаясь английского.

Она повернулась и уставилась на меня, но не подошла ближе, как обычно делала в такие моменты.

– Значит, вы видели пуделя, – скорее утвердила, чем спросила она.

– Да, – откликнулся я, тогда еще не чувствуя подвоха. – Хотите сказать, он не ваш, с улицы забрел? – Только тогда, при мысли о темноте, царившей за стенами этого дома, и о тех, кто может бродить там, меня пробрал легкий озноб – вопреки потрескивающему огню в камине. Мне хотелось встать и поискать собаку, которая, в конце концов, все еще должна была быть где-то в комнате; но вместе с тем я боялся ее здесь не найти. Я вообще боялся шелохнуться.

– Здесь часто появляются животные, – хрипло произнесла мадам А. – Собаки, кошки, жабы, обезьяны. А порой и менее распространенные виды. Я-то думала, это не повторится больше.

Я недоуменно уставился на нее.

– Иногда их рисовал мой муж. – Впервые за все время она коснулась в разговоре фигуры покойного супруга – или я умудрился пропустить предыдущее упоминание мимо ушей? За ее речью все-таки непросто было следить. – Ладно, – снова натянув платье спереди и почти оголив грудь, продолжила мадам А. – Я все-таки поговорю с вами о Хризотемиде, моей приемной дочери. Знаете ли вы, что ее однажды признали первой красавицей Европы? Да, я ей – не чета. Нет-нет, мсье.

– Жаль, что я не могу свести знакомство с ней, – сказал я, изображая энтузиазм, а про себя думая, как бы поскорее убраться отсюда – особенно после только что происшедшего. В тот же миг – и уже во второй раз за вечер – я пожалел о том, что сказал.

Но мадам А. просто мечтательно прохрипела, глядя прямо перед собой:

– Она приходит сюда. И остается – довольно часто. Надолго остается, но никогда не предугадаешь, задержится ли она. В конце концов, я ведь не ее мать.

Я кивнул, хотя было неясно, с чем я соглашался.

– Хризотемида! – воскликнула старуха, восторженно всплеснув руками. – Моя сладкая Хризотемида! – Она сделала паузу; ее лицо просветлело – лицо, но не глаза. Затем она снова повернулась ко мне. – Если бы вы хоть раз увидели ее голой, мсье, вы бы всё поняли.

Я позволил себе смущенный смешок.

– Повторяю, мсье – вы бы всё поняли.

До меня дошло, что в каком-то смысле она имела в виду куда больше, чем казалось поначалу. Вот только я не особо горел желанием понять всё. Однажды я даже сказал о том гадалке – крупнолицей, но красивой женщине в ярмарочной палатке, куда я забрел от скуки, будучи еще школьником.

– Вы хотели бы взглянуть на ее одежды? – спросила мадам А. совсем тихо. – Она кое-что хранит здесь – чтобы было во что принарядиться в очередной приезд…

– Да, – сказал я. – Хотел бы. – Я не мог внятно объяснить себе, почему ответил точно так. Может, к такому ответу меня подтолкнула властная природа этой старой женщины. Может, у меня вообще выбора не было. Хотя – не в тот раз. В тот раз я совершенно точно выбрал дальнейшее развитие событий.

Мадам А. легко взяла меня за руку и вытянула из кресла. Я открыл для нее сперва одну массивную дверь, за ней – другую, на которую она мне указала. На дальней стороне лестничной площадки двери оказалось целых две, и она выбрала ту, что справа.

– Сама я сплю в соседней комнате, – поделилась мадам А. на пороге, будто к чему-то приглашая ненароком. – В те ночи, когда в принципе выходит заснуть.

Стены комнаты, в которой мы очутились, были обшиты темными панелями от пола почти что до потолка. В углу слева за дверью стояла массивная кровать с покрывалом из темно-красной парчи. Казалось, она занимала больше места, чем односпальная, но не так много, как ложе для двоих. У дальней стены стоял туалетный столик из розового дерева, чем-то смахивающий на алтарь – сходство усиливалось тем, что перед ним даже табуретки не стояло. По правую сторону от столика-алтаря виднелось окно, наглухо занавешенное темно-красными шторами из тяжелой бархатной ткани – моя мать всегда называла такие «пылесборниками». В углы по обе стороны от окна было задвинуто по большому темному сундуку. Несколько с виду непримечательных светильников в духе ар-нуво красовались на стенах – и плафонное стекло оказалось столь темным или загрязненным, что в комнате было едва ли светлее, чем в тусклом коридоре за моей спиной. Единственная картина висела над изголовьем кровати.

– Красивая комната, – вежливо отметил я, украдкой косясь за плечо и ожидая, когда черная собака выбежит-таки за открытую дверь на другой стороне лестничной площадки.

– Потому что в ней погибло много мужчин, – абсолютно серьезно сказала мадам А. – Эти две прекрасные вещи ступают рука об руку – любовь и смерть. Закройте дверь.

Я послушался. Собаки по-прежнему не было видно, и я решил забыть о ней на какое-то время.

– Почти все ее одежды – здесь, – сказала мадам А., подведя меня к одной из стен – та оказалась одновременно дверью огромного шкафа, о чем я не сразу догадался. – Ну что же вы, подойдите и посмотрите.

Повинуясь ей, я почувствовал себя глупо. Трехстворчатый шкаф буквально ломился от платьев, свисающих с центральной перекладины – как в магазине. Окажись они антикварным тряпьем или саванами для беременных, я едва ли удивился бы, но глазам моим предстала обычная современная женская одежда; насколько я мог судить – очень дорогая. Выбор – на любой сезон: зимние наряды, летние наряды, огромный набор тех длинных вечерних платьев, которые все реже и реже видишь в ходу. За всей одеждой тщательно ухаживали, как если бы она и впрямь предполагалась к продаже. Мне пришло в голову, что платья вполне могут оказаться неношеными. Да и комната мало походила на жилую – не будь здесь этого гардероба, я бы принял ее скорее за часовню, чем за спальню. За часовню в морге, вдруг осенило меня – и разве не о том сказала мадам А., не о многих людях, что умерли здесь? Я-то думал, это форма речи.

– Прикоснитесь к ним, – сказала мадам А., словно прочтя мои мысли. – Достаньте их и посмотрите на отметины тела Хризотемиды.

Я колебался. Если вы не портной, вам инстинктивно не захочется рыться в тряпье чужого человека, тем более – абсолютно незнакомого.

– Достаньте, – повторила мадам А. в своей повелительной манере.

Я осторожно снял с вешалки наугад выбранное платье. Вполне обычное, шерстяное. Теперь стали очевидны следы носки – даже при здешнем полумертвом освещении. Похоже, моя робость вывела старуху из себя – она сама потянула из шкафа вечерний туалет из белого атласа.

– Изумительно, изысканно, несравненно! – пронзительно выкрикнула она. Я думаю, будь в ней достаточно роста – она прижала бы платье к своему телу, как это иной раз делают продавщицы в магазинах одежды. Но с ее комплекцией оставалось только держать его на вытянутых перед собой длинных руках – так что большая часть подола шлейфом улеглась на темно-бордовый ковер. – Встаньте на колени и осмотрите его. – Тут я заколебался. – На колени! – со сталью в голосе приказала мадам А.

Припав на колени, я подобрал ткань платья. Теперь, будучи ближе к полу, я заметил большое темное пятно – даже бордовый ковер не мог его скрыть.

– Поднимите ткань к лицу, – приказала мадам А. Я так и сделал. Какое странное – но и приятное – ощущение! На меня будто дохнуло невесомым шелком. Та, чью кожу окутывал этот наряд, вдруг стала для меня гораздо более реальной, чем старая уродливая мадам А.

Старуха уронила платье – и в тот же миг вытянула следующее, не менее длинное, пошитое из той ткани, которую, если не ошибаюсь, называют жоржет. Бледный атлас все так же покоился на полу между нами.

– Встаньте на белое коленями. Наступите сначала, – велела мадам А., видя, что я собираюсь обогнуть его. – Хризотемиде бы это понравилось.

Я не решился поступить таким образом, отползая аккуратно в сторону, и тогда мадам А. ловко накинула наряд из жоржета мне на голову – мне потребовалась минута-другая возни, чтобы выпутаться. Я не мог не заметить – и даже больше, чем просто заметить, – что ткань сохранила тот самый чарующий аромат в особых местах. Запах кружил голову – мне казалось, что я вот-вот увижу хозяйку гардероба во плоти.

Старуха сдернула с вешалки третий наряд – из голубой тафты, откровенный и очень тонкий.

– Такое вы бы и сами смогли носить, – хихикнула мадам А. – Вам нравится носить голубое, и вы достаточно худы. – Я, конечно, никогда не говорил ей, что мне нравится голубой цвет, – видимо, это как-то считывалось и без слов.

Мадам А. придвинула ногой стул, набросила на него платье, чей низкий лиф небрежно повис на спинке.

– Почему бы вам не поцеловать его? – спросила она, слегка насмехаясь.

Опустившись на колени у подножия стула, я понял, что мои губы – практически на одном уровне с краем сиденья. Отказаться было еще глупее, чем подчиниться. Я опустил лицо и прижался губами к ткани. Мадам А., возможно, смеялась надо мной, но меня теперь не волновало ее присутствие. Несоизмеримо больше мои мысли были заняты той, другой, чьего тела эта ткань касалась.

Когда я поднял глаза, мадам А. стояла на другом стуле – их в комнате было всего два, оба изначально стояли по углам, тяжелые, темные и допотопные. В руках она сжимала рискованно короткое платье из черного бархата. В этот раз она ничего не сказала, и я уже сам, без дозволения, бросился к ней и прижал чудесную ткань к лицу.

– Луна, – пробормотала мадам А., указывая на бледное атласное платье на полу. – И ночь – тоже. – Она качнула черным бархатным драпом из стороны в сторону. Он точно так же восхитительно пах. Я вцепился в ткань, желая удержать на месте – и та мигом безвольно опала мне на руки.

Мадам А. одним прыжком соскочила со стула, точно проворный лепрекон.

– Вам нравятся наряды моей приемной дочери?

– Они… прекрасны.

– У Хризотемиды великолепный вкус, – весьма будничным тоном заявила старуха. Я все еще вдыхал аромат бархата. – Вам стоит увидеть ее нижнее белье, – добавила она, как бы подтверждая свое заявление.

Подойдя к сундуку слева от занавешенного окна, старуха подняла незапертую крышку.

– Подойдите, – прохрипела она, по-волчьи втянув воздух.

Большой сундук ломился от мягкого нижнего белья разных цветов. Хранилось оно, в отличие от платьев, в полнейшем беспорядке – все перепутанное, свалявшееся.

Наверное, я просто стоял и смотрел. И тот же самый запах, гипнотизируя, поднимался из недр сундука.

– Снимите свой голубой пиджак, – сказала мадам А. почти торжественно. – Закатайте свои голубые рукава – и окунитесь в эти белые объятия.

Без вопросов я сделал то, что она сказала.

– Заройтесь в них лицом.

Вряд ли я нуждался в инструктаже. Запах был опьяняющим сам по себе.

– Любите все это. Рвите, терзайте, обладайте, – увещевала мадам А.

Осмелюсь сказать, все это проделал, насколько смог. Определенно прошло много времени.

В конце концов меня, изнеможенного, забило крупной дрожью. Все-таки я только что покинул перегретую комнату. Мышцы мои одеревенели от стояния на коленях, и не менее одеревеневшим ощущался мой разум. Я с трудом поднялся на ноги, чтобы спасти свою куртку. Возвращая на место рукава рубашки, я осознал, что волосы на предплечьях встали дыбом – будто даже сделавшись колючее, острее.

– Ну же! – взвизгнула мадам А., явно ожидая от меня какого-то шага. И я закрыл сундук.

– А в этом ящике – безделушки, – прошипела старуха, оттягивая вырез платья.

Я покачал головой. Я слишком устал и уже не улавливал тот чудесный запах. Когда человека лихорадит, обоняние притупляется.

И в этот момент я впервые по-настоящему обратил внимание на ту картину, что висела над широкой кроватью. Несмотря на плохое освещение, она казалась знакомой. Я подошел к ней и, поставив одно колено на кровать, подался полотну навстречу. Все сомнения тут же развеялись. Это было нарисовано мной.

Но два нюанса показались мне особенно странными. Хоть я и был совершенно уверен, что картина – моих рук дело (талант мой, может, и небогат, но стиль – узнаваем), я не мог вспомнить, чтобы когда-либо писал ее, и в ней были образы, которые я никак не мог добавить в композицию. Художники на излете лет порой забывают свои собственные работы, но я был (и остаюсь) уверен, что в моем случае этого никогда не могло произойти. Мои картины не из тех, которые художник может забыть. Хуже всего было то, что фигура в центре, которую я мог бы изобразить лишь в виде ангела, каким-то образом стала больше похожа на шута. Трудно сказать почему, но, глядя на нее, я не мог это не ощущать.

Лихорадка перешла в тошноту – как частенько бывает. Не хватало еще, чтобы меня стошнило прямо на пол – я и так показал себя безмерно жалким.

– Совершенно верно, – процедила мадам А., глядя на картину бездумными бусинами глаз. Она говорила так, словно меня не было в комнате. – Никакой вы не художник – вам бы полы в харчевне драть или газеты разносить, да? Она висит здесь, потому что у моей дорогой Хризотемиды нет времени на картины… времени нет совсем…

Было бы абсурдно и недостойно спорить. Я также не мог быть уверен, что эта женщина ясно представляла себе, кто я такой.

– Благодарю вас, мадам, – сказал я, – за то, что приняли меня. Не смею отягощать вас более.

– Сувенир! – взвизгнула она. – Хотя бы оставьте мне сувенир! – Я увидел, что в руке она сжимает большие и тяжелые портняжные ножницы, поблескивающие серебром. Но увы – мне совсем не хотелось и пряди волос оставлять на хранение мадам А.

Я открыл дверь спальни и поспешно зашагал по коридору – раздумывая над словами, которые могли бы оправдать скорый уход. Но потом я увидел, что на той единственной золотой люстре, свисавшей с золотого потолка на золотой цепи, маленькое пушистое животное… Такое маленькое, что могло бы быть темным мохнатым насекомым со слишком хорошо различимыми светлыми глазами. Более того, дверь в большую жаркую комнату слева от меня, конечно, все еще была открыта – туда можно было заглянуть.

И тогда, потрясенный, я пустился наутек, оскальзываясь через ступеньку. Мне очень повезло, что по этим голым и скользким каменным плитам я не скатился вниз головой.

– Mais, мсье! – донеслось из-за спины.

Я боролся в темноте со множеством ручек, цепей и защелок входной двери. Казалось очень даже вероятным, что я попросту не смогу ее открыть.

– Mais, мсье! – кричала мадам А. неуклюже спускаясь следом. Но дверь открылась. Теперь, будучи уверенным, что не попал в ловушку, я мог позволить себе немного хороших манер.

– Спокойной ночи, мадам, – выдохнул я на английском. – И еще раз – спасибо вам.

Она сделала неопределенный выпад в мою сторону своими огромными серебристыми ножницами. Лезвия хищно вспыхнули в проникшем в дом свете уличного фонаря. Мадам А. походила теперь на бабулю-карлицу, провожавшую внука жестом притворно недобрым. «Изыди!», могла бы она сказать мне – или, как вариант: «А ну вернись, сейчас же!» Но я не стал дожидаться ее слов – и вскоре обнаружил, что иду по людной Chausée d’Ixelles, все еще дрожа, порой оглядываясь то через одно, то через другое плечо.

В ходе следующего дня я достаточно ясно осознал, что не могло быть никакой собаки, никакого маленького животного, сидящего на люстре, никакой картины над кроватью – и, вероятно, никакой приемной дочери. Обо всем этом и речи быть не могло. Загвоздка была и остается в том, что столь очевидная истина только усугубляет ситуацию. Действительно, вот тут-то и начинаются самые настоящие проблемы. Что со мной будет? Что произойдет дальше, и что я еще могу предпринять? Кто я?

Скрытые покои

Если машина вдруг вставала наглухо, отец только по прошествии получаса решался подать сигнал бедствия. При поломках во время подъема или спуска по склону нам, конечно же, приходилось сперва толкать наш транспорт до седьмого пота, а уж если мы на что-нибудь наезжали – не обходилось без перебранки. Но если мотор вдруг просто глох на неровной дороге – именно это произошло в тот день, – отец превращался в механика-любителя, и хуже этой оказии в ходе автопробега сложно было придумать.

Как показывала практика, ни дождь, ни снег, ни туман не мешали отцу. Но в тот день погода была – жарче и не упомнить. Лишь позже я осознала, что дело было тем печально знаменитым летом 1921-го – тогда в загородные водохранилища попала соленая вода, и на грязных берегах местные жители находили угрей, пропекшихся до такого состояния, что их мясо можно было без опаски есть. Но чтобы знать об этом в ту пору, мне пришлось бы читать газеты. Благодаря маминой целеустремленности я освоила чтение уже к третьему году жизни, но по большей части предоставляла упражняться в этом моему младшему брату Константину. Вот и в тот раз он одолевал толстую книгу, раза в два больше его собственной головы. Стоило ходу машины выровняться, он, конечно же, сразу углубился в чтение – и не переставал шуршать страницами, пока мы не встали. Мама сидела спереди, и страницы шуршали и у нее под пальцами – она правила домашние работы в тетрадках своих учеников. Преподавая родной для нее язык, немецкий, сразу в четырех учебных заведениях (одно – для состоятельных семей, еще три – у черта на куличках), она умудрялась содержать квартет детишек и автомобиль впридачу.

Передняя левая дверь приоткрылась в опасной близости от бурлящего шоссе, и отец, высунувшись наружу, окрикнул:

– Прошу прощения!

Мимо нас промчала мощная спортивная машина желтого цвета. Сидящий за рулем молодой человек покачал головой с легкой презрительной миной – это я отчетливо увидела. Отец явно прогадал, ища помощи у такого типа.

– Прошу прощения!

Следующую машину я не разглядела так хорошо, как спортивную, но и она не сбавила ход. Встав лицом к дороге, по которой мы приехали, отец месил воздух левой, как новичок-патрульный на оживленной трассе. Может, его поведение казалось водителям странным, и они торопились проехать мимо. Наконец, какая-то легковая машина, катившая в обратную относительно нас сторону, притормозила у папы за спиной – он ее даже не заметил, и тогда водитель подал ему сигнал клаксоном. Клаксон оказался мерзкий и пронзительный, я даже зажала уши руками, стиснув зубы. Пушистые волосы, от роду походившие по структуре на лён, тут же забились мне в уши.

Папа, ужасно рискуя, бросился поперек дорожного потока – мы застряли, если мне не изменяет память, на портсмутском направлении. Водитель покинул салон и направился к нам. Я заметила, что его спутница – девушка явно моложе мужчины, в экзотической шляпе цвета спелой вишни, – вытянула одну руку перед собой и уставилась на свои ногти. В другой руке тут же, будто по мановению волшебной палочки, появилась пилка.

– У вас поломка? – спросил мужчина.

Мне это казалось очевидным – вся дорога за нами в лужах масла. Кроме того, разве мой отец не объяснил?

– Еще какая – и я даже не понимаю, что именно полетело, – сказал папа.

Мужчина стянул с руки водительскую перчатку, большую и грязную.

– Подержите? – спросил он. Отец перчатку взял.

Ловко припав к земле, мужчина в заправской манере автомеханика поднырнул под нашу машину, что-то там, внизу, осмотрел. Небрежно запустил руку под капот – стальные внутренности жалобно лязгнули.

– Сэр, вашей повозке крышка. Если вам интересно мое мнение, не думаю, что она вообще еще когда-нибудь поедет.

– В таком случае не интересно, – любезно сказал отец. – Жарко, не так ли? – Он утер высокий морщинистый лоб, пригладил пальцами седые пряди волос.

– Может, вас отбуксировать?

– Разве что в ближайший гараж. – В устах папы это слово всегда звучало очень по-французски.

– Куда?

– Я имею в виду станцию техобслуживания. Если вас, конечно, не затруднит…

– Ну а что мне еще остается? – Водитель достал из-под заднего сиденья своего авто толстый потертый трос, черный и засаленный, смахивающий на веревку палача.

– Рада знакомству, – только и сказала его подруга, убирая в футляр пилочки и лак.

Нас дотянули до города, оставленного позади еще час-другой назад, и отцепили у ворот автомастерской, притулившейся на уединенном отвороте магистрали.

– По-моему, тут закрыто на выходные, – скептично заметила мама. Этот ее голос всегда легко оживает в памяти – немного слишком глубокий для женщины, но все еще красивый, безмерно гармоничный.

– Думаю, хозяин просто отошел, вернется еще, – утешил наш благодетель, сматывая трос со сноровкой бывалого рыбака. – Ну или постучитесь погромче… – Он трижды вдарил ногой по сваренным из тонких стальных листов воротам и без лишних слов укатил.

Вспомнив, что на мой день рождения был свято обещан визит к морю, я заплакала. Константин, раздраженно поерзав на месте, еще глубже ушел в себя и свой фолиант. Мама, перегнувшись через переднее сиденье, раскрыла мне свои объятья. Я подалась ей навстречу и зарыдала, уткнувшись в ее ярко-красное платье.

– Kleine Lene, wir stecken schon in der Tinte[60].

Папе, который знал шесть языков, но пользовался только одним, не нравилось, когда мать переходила на родной немецкий в кругу семьи. Он затарабанил по воротам с мощью, которая и не снилась привезшему нас сюда типу, – листовая сталь завибрировала. Все его причуды мама знала наперечет, но не придавала им значения, когда дело касалось нашего благополучия.

– Эдгар, – сказала она, – давай вручим детям подарки. Особенно моей малышке Лине.

Мои слезы – детские, водянистые и вполовину не столь горькие, как у взрослых, – оставили на рукаве ее платья темное пятно. Она с улыбкой покосилась на причиненный мной ущерб. Отец был и сам рад отложить решение проблемы с поломкой на потом; но мама, убоявшись мародеров, забрала все свои тетрадки на проверку, а Константин, конечно же, не расстался с книгой. Мы зашагали вдоль главной дороги – шумной, распаленной солнцем, лишь в минувшую пору мягких нравов представлявшую собой нечто адекватное. Клубы пыли жгли лицо, щербинки гравия вонзались в пятки – острые, как разбившееся на мелкие осколки стекло. Мы с мамой, державшей меня за руку, шли в авангарде. Отец попытался пристроиться рядом с нами, но наша обочина была для этого слишком узка. Константин, отстраненный и погруженный, как всегда, в какие-то свои думы, замыкал ход.

– Правильно в газетах пишут, – бросил отец в сердцах, – что британские дороги не под автомобили прокладывались. Тут разве что какая-то очень странная машина проедет!

Мама кивнула с легкой улыбкой. Даже в мешковатом платье, какие были в моде в двадцатые годы, она не могла не восхищать своей фигурой эллинской богини и волнистыми локонами медового оттенка.

А вот и Хай-Стрит. В первом же магазине вся витрина – в игрушках, а в остальных – чего только не было: бакалея, ткани, материалы для растопки. Все – пыльное, в патине времени. Резная деревянная вывеска «ТОРГОВЫЙ ДОМ» была прилажена на фасад здания – и довольно криво прилажена, стоило заметить, даже не по центру. О таких магазинчиках сейчас с ноткой легкого пренебрежения отзываются как о «коммерции старого образца», но, думаю, даже в лучшие годы особой популярностью это место не пользовалось. Бросив опасливый взгляд на витрину с игрушками, папа заявил:

– Выбирайте, что понравится. Главное – без суеты, без опрометчивых решений. – Отвернувшись, он замурлыкал мотивчик из «Леди-Розы»[61].

И тут Константин его огорошил:

– Я хочу телеграфный кабель, пап.

Кабель и впрямь там был – миниатюрный, игрушечный: он бежал через всю витрину, занятую жестяной моделью железной дороги, порядком запыленной. По шесть витков – с каждой стороны на семи-восьми маленьких столбиках. Чем уж эти проводки так очаровали Константина – я не знала; в конце концов, они ему даже не достались. Но все же именно они и пыльная жестяная железная дорога под ними – все, что осталось в моей памяти о витрине.

– Думаю, их не продадут, – сказал папа. – Но ты посмотри еще, вдруг что найдешь! Главное – не торопиться.

– Больше ничего не хочу, – заявил Константин и повернулся спиной к невдохновлявшей его витрине.

– Ну, посмотрим, – сказал папа. – Попробую потолковать с продавцом. – Он тут же перевел взгляд на меня и спросил: – А ты уже присмотрела что-нибудь, Лина? Что-то ни одной достойной куклы не видать…

– Я больше не играю с куклами. – По правде говоря, у меня «достойных» кукол и не водилось никогда, и я завидовала девочкам, у которых они были. Но завидовала лишь время от времени, – по той простой причине, что мы нигде подолгу не задерживались и обзаводились лишь шапочными, непродолжительными знакомствами. Куклы в витрине, засиженные мухами, меня скорее отталкивали.

– Давай поищем для Лины подарок в магазине посолиднее, – предложила мама на своем академически выверенном, исполненном достоинства английском.

– А этот чем плох? – удивился отец. – Мы еще даже внутрь не заходили. – Понятное дело, он рассчитывал, что в глухом закоулке вроде этого и цены будут невысокими – финансовый вопрос, увы, никогда не терял для нас актуальности. Впрочем, в витрине я не приметила ни одного ценника.

– Мне не нравится этот магазин, – сказала мама. – Жизни в нем нет. – Подобные сугубо германские велеречивости наверняка царапали насквозь британские уши папы, и он решил стоять на своем либо в пику матери, либо и вправду опасаясь за семейный бюджет.

– Подарок для Константина так же важен, как для Лины, – твердо заявил он. – Давайте зайдем.

После слепящего зноя шоссе полумрак в магазине казался чем-то непривычным и странным. Принюхавшись, я поняла, что весь магазин провонял. Создавалось впечатление, что никак и ничем нельзя было его вытравить – этот густой, многосоставный дух типичного универсама с английской окраины. Дух, с одной стороны, крепкий, с другой – увядший, ненастойчивый. До сих пор его помню.

– Вообще, нас никто не заставляет что-то тут брать, – заметил папа, – но кто, скажите мне, запретит нам оглядеться?

Хоть Гарри Селфридж[62] и ввел это правило в обиход, широкого распространения оно еще не получило. И здешний хозяин, как я сразу поняла, едва ли его разделял. Он оказался куда моложе, чем я себе представляла – мне-то заочно привиделся низенький седобородый старичок, этакий гном, – но его не красили ни лысина, ни бледность, ни следы чего-то вроде печной сажи на одежде. Серый костюм был весь помят, а на ногах вместо нормальной обуви красовались домашние тапочки.

– Осмотритесь, дети, – сказал отец. – Не торопитесь. Не каждый день мы покупаем подарки.

Я заметила, что мама до сих пор стоит в дверном проеме, не переступая порог.

– Хочу провода, – уперся Константин.

– Убедись сперва, что здесь нет чего-нибудь поинтересней.

Мой брат, держа за спиной свою книгу, скучающе отвернулся и зашаркал по полу ногой. Мне не оставалось ничего другого, кроме как поддержать отца. Не отходя от него далеко, я начала застенчиво осматриваться. Хозяин универмага молчал и не сводил с меня глаз – в сумеречной атмосфере помещения казавшихся шариками из бесцветного стекла.

– Послушайте, тот игрушечный телеграф в витрине, – решился наконец обратиться к этому человеку папа, припертый братом к стенке, – сколько он стоит?

– Он не продается, – бросил хозяин.

– Зачем же вы его поместили в витрину?

– Чтобы радовал глаз.

«Он это серьезно?» – задалась я про себя вопросом.

– Даже если он не продается, может быть, вы могли бы продать его мне? – спросил мой отец, глава семьи кочевников, изображая на лице улыбку Ротшильда. – Видите ли, мой сын без ума от игрушечных телеграфов…

– Мне очень жаль, – отрезал продавец.

– Это ваш магазин? В смысле, вы хозяин тут?

– Так точно.

– Допустим, я вас услышал, – сказал отец, меняя тон с надменного на жалобный.

– Это часть украшения витрины. Это – не на продажу.

Краем уха я слушала их разговор, робко озираясь по сторонам. В глубине магазина серая кружевная занавеска плотно закрывала окно, судя по лившемуся из него тусклому свету, глядевшее в чей-то жилой двор. Тогда-то, в этом приглушенном сиянии, мне на глаза и попался огромный кукольный дом. Я влюбилась в него сразу же. Куклы, может, и не по мне – но ничего лучше и взрослее этого игрушечного жилища во всем магазине все равно было не сыскать.

Поверх длинных, идеально прямых стен дома нависала зубчатая крыша. Мастер, сделавший это чудо, не поскупился на окошки – и все они были интересной арочной формы. Дом в неоготическом стиле – пожалуй, самый настоящий фамильный замок! – был окрашен «под камень»: серый, но не такой беспросветный, как окружающая его серость. Входную двустворчатую дверь украшал маленький классический портик. Первым взглядом сложно было охватить весь дом целиком, ибо красивую игрушку – увы, такую же пыльную, как и всё кругом, – задвинули в самый угол широкой полки. Не спеша я изучила глазами две его стены; две другие льнули к темным стенам самого магазина. Из окна второго этажа, с той стороны, что была не видна издалека, свисала поникшая и растрепанная кукла. Мне никогда еще не доводилось видеть настоящий дом, похожий на этот, не говоря уже о кукольных – почти всегда напоминавших особняк в Джерардс-Кросс[63], построенный более удачливым, чем мой отец, дядюшкой. Да, тот помпезный дядюшкин дом определенно сильнее смахивал на игрушку, чем исполненная сурового величия обитель передо мной.

– Лина, очнись, – позвал меня голос матери. Оказалось, она стояла прямо за моей спиной.

– А можно прибавить света? – спросил отец у хозяина.

Щелкнул выключатель.

Дом был великолепен. Все всякого сомнения, он стоил сумасшедших денег.

– Похоже на макет тюрьмы Пентонвилл[64], – заметил отец.

– Невероятно красивый, – сказала я. – Пап, как же мне он нравится.

– Депрессивнее игрушки в жизни не видел.

– Можно воображать, что живешь там. И устраиваешь балы и маскарады. – Нечто подобное (да еще и с таким пылом) ляпнуть мог только ребенок из бедной семьи, и это выдало нас с головой.

– Сколько он стоит? – спросила мама у хозяина, стоявшего в сторонке с угрюмым видом, сцепив пальцы в замок.

– Ну, это подержанная вещь, – ответил он. – Через уйму рук прошла. Одна леди его сюда принесла – сказала, надобно поскорее сбыть. Вы подумайте, оно вам нужно…

– А что, если «нужно»? – вспылил папа. – Или у вас не магазин, а музей – совсем ничего не купишь?

– Забирайте его за фунт. – Хозяин пожал плечами. – Я вам еще спасибо за это скажу, что место освободили.

– Там из окна кто-то выглядывает, – заметил Константин, осматривавший дом с прищуром архитектора или даже торговца недвижимостью.

– В нем полно кукол, – сказал хозяин. – Накидали внутрь. Ну что, сможете его увезти?

– Прямо сейчас – нет, – сказал отец. – Но я кого-нибудь за ним пришлю.

Этим «кем-нибудь», как я сразу поняла, будет фермер Мун – хозяин вместительного, крытого брезентом грузовичка, с которым отец, бывало, сходился в дружеских битвах на местном паттинг-грине[65].

– Ты точно его хочешь? – поинтересовалась мама.

– А что, он займет слишком много места?

Она покачала головой. В самом деле, наш дом, пусть и отживший свой век, был для нас даже слишком велик.

– Тогда… пожалуйста, мам!

Бедняга братец так и остался ни с чем.

К счастью, все двери в нашем доме были достаточно широки, так что Мун и паренек-разносчик, назначенный по такому случаю ему в помощники, сумели осторожно водрузить мой подарок на положенное место, не помяв его и даже не поцарапав стену рядом, на которой мама совсем недавно подновила краску. Я заметила, что кукла на втором этаже проявила благоразумие, отойдя от окна.

Родители разрешили поставить мне мой дворец в самой большой из трех имеющихся в доме комнат для гостей – там, где в центре стоял стол, привезенный из Линкольншира. За ним, насколько я знала, некогда обедала прислуга в доме, где мой папа провел детство. Две менее просторные гостевые использовались как кладовые, и горы картонных коробок, в них сваленные, имели скверную привычку тихими летними ночами проседать – какая-нибудь из них непременно сваливалась с самого верха, и все ее содержимое рассыпалось по сторонам, производя жуткий шум и заставляя сердце выпрыгивать от страха из груди. Мун и его подмастерье поставили кукольный дом на тот самый линкольнширский стол – его он занял почти полностью, нижними гранями опасно выдаваясь за границы столешницы. Но та длиной, конечно же, превосходила его ширину – так что с фасада и задов дом окружили роскошные «лужайки», натертые мастикой и оттого блестящие, точно плавиковый шпат.

Определившись с правильным местоположением для дома – при котором солнце освещало бы палисадник через двойное окно, а «лужайка» перед крыльцом, обращенным точно к ведущей в комнату двери, оказалась бы шире, чем «задний двор», – я отступила в дальний угол гостевой, чтобы не мешать Муну и пареньку на подхвате.

– Встал – как родной, хоть сам вставай пред ним и пой, – пробурчал довольно Мун, учтя все мои пожелания и вдобавок при этом хитроумно развернув кукольный дом так, что углы больше не выдавались за края стола.

– Как родной, – эхом повторил его подмастерье.

Когда шаги Муна и паренька, особенно гулкие из-за подбитых полукружьями стали подошв их башмаков, стихли на нашей скрипучей, устланной ковролином лестнице, я на цыпочках прошмыгнула на лестничную площадку второго этажа, огляделась по сторонам и напрягла слух. Перед самым приездом этих двоих небо заволокли тучи, и пылинки в коридоре осели тише воды ниже травы. Было три часа дня, и мама все еще вела уроки, а отец работал на стрельбище. Я слышала, как мужчины покинули дом через черный ход. Главная гостевая никогда раньше не была занята, так что ключ от нее торчал снаружи, в замке. Достав его, я затворила дверь и закрылась в комнате изнутри.

Снова, как и в магазине, я обошла мой дом. Теперь все четыре его стены открылись моему взгляду. Протянув руку, я осторожно постучала костяшкой пальца в парадные двери – и обе створки подались внутрь от первого же стука; они, как оказалось, закреплены не были. Тогда я заглянула внутрь дома – одним глазом, затем другим. Свет из сонма арочных окошек крапинами лежал на полу и стенах миниатюрной прихожей… И ни одной куклы.

В отличие от большинства привычных кукольных домов с разборными стенами, у моего внутреннее убранство получалось изучить, лишь беспардонно заглядывая в каждое окошко по очереди. Я решила начать с первого этажа, двигаясь по часовой стрелке – точкой отсчета стал маленький парадный портик. Входные двери остались открытыми, и мне было лень идти за ниткой или каким-нибудь приспособлением, способным помочь затворить их с моей стороны.

Справа от прихожей располагалась комната, ведущая в две другие, примыкавшие к правой стене дома – одна при этом вела в другую. Их декор и фурнитура наводили на мысль о фитцгербертианском[66] стиле: красивые обои с полосчатым узором, расписанные цветами ковры, стулья с тоненькими ножками, похожие на хрупкие фигурки из жженого сахара в золотой обсыпке. На стенах висели фотографии в рамке. «Наверняка семейные портреты», подумала я – и тотчас же в это твердо уверовала. Комнату рядом с прихожей я назвала «Торжественной», а следующую за ней – «Утренней». Третья комнатка отличалась малыми размерами – я назвала ее «Кантонской», хотя ни фарфора, ни вееров на стенах там не было. Я знала, что у всякой приличной комнаты в большом доме должно быть свое имя, ведь мама часто листала со мной иллюстрированные модные журналы старинных времен – которые папа покупал толстыми подшивками у старьевщиков.

Итак, следом шла Длинная гостиная, такая же протяженная, как сад перед домом. В основном все куколки собрались здесь. На нее приходилось четыре окошка – каждое можно было открыть, чтобы протереть стеклышки от вековой пыли, но из-за заржавевших петелек не все подавались легко. Стеклышки, к слову, украшал искусно сложенный из треугольных кусочков цветного стекла витраж – что-то вроде снежинки, и почти таких же миниатюрных размеров. Гостиная одним видом своим наводила на мысли о замке Отранто: готические своды с распалубками, поддерживающимися нервюрами, пилястры в ниточках паутины – словно бы прямиком из пьюзеитской[67] церкви, – украшенные мозаикой средневекового стиля. В ней стоял рояль – черный, вычурный и наверняка очень звучный, будь он настоящим; еще я подметила четыре изящных канделябра, камин баронского[68] стиля с мифическим гербом над каминной полкой и восемь кукол, рассаженных по стульчикам и пуфикам. Все они сидели спиной ко мне, но было понятно, что это девочки. Затаив дыхание, я переводила взгляд с одной длинноволосой головки на другую, подмечая цвета – вот две брюнетки, две с невзрачными «мышиными» локонами, одна совсем седая и одна, судя по всему, с волосами, обесцвеченными до оттенка серебра, а может, просто запыленная; одна «натуральная» блондинка и, наконец, крашеная рыжая. Куколки носили викторианские шерстяные платья – душноватые, я бы сказала, и более позднего периода, чем тот, когда дома такого стиля, как их кукольная обитель, строились. Казалось бы, одежда разных цветов – но такая подспудно тусклая. Довольные жизнью люди, как мне казалось уже тогда, не стали бы носить подобные оттенки – ржавчина, холодное индиго и остролист.

Пришел черед осматривать столовую. На своей стороне дома она занимала половину места и казалась темной и мрачной. Возможно, она стала бы гостеприимнее при свете люстры и настольных свечей, накрытых крошечными пурпурными абажурами. На столе не было ни скатерти, ни блюд, ни фужеров. Над камином висел большой портрет разъяренного старика – его седые волосы топорщились ореолом вокруг перекошенного лица, свекольно-красного от ярости. Рот раззявлен, толстые губы оттянуты, обнажая крепкие звериные зубы, больше похожие на клыки. Старик салютовал узловатой тростью, выписанной так, что почти создавался объемный эффект – будто палка выдавалась с маленького полотна в реальность, в сторону зрителя. Его нейтральный наряд не выдавал принадлежность к эпохе, и художник не озаботился созданием фона – злобная стариковская фигура грозила пустой столовой из маленького окошка в белое стерильное ничто.

Меня это почему-то испугало.

Мне оставалось пройти две комнаты на первом этаже, прежде чем я снова доберусь до входной двери. В первой из них некая леди склонилась над письменным столом, спиной к свету – то есть, и ко мне. Она тоже напугала меня – вид ее седых косм, распущенных по сторонам и сбегающих к плечам грубого серого платья, наталкивал почему-то на мысль о змеях, расползшихся из-под сдвинутого камня. Будучи всего лишь куклой, она, разумеется, не двигалась – но даже со спины выглядела слишком безумно и живо. Ее присутствие помешало мне тщательней рассмотреть обстановку Кабинета писательницы.

Вплотную к Северному фасаду, как я решила его назвать – слушаясь, должно быть, своего внутреннего компаса, – располагалась неуютная из-за серокаменного пола без намека на покрытие комната, где по стенам висели оформленные головы и рога животных. Ничего другого там не было – одни только эти трофеи. Наверняка их все добыл тот дикий старик с портрета в столовой, и моя неприязнь к нему только возросла. Зато не пришлось ломать голову над названием – эта комната пусть будет Охотничьей.

Тут я поняла, что в доме нет кухни. Едва ли она была наверху. Ни разу не слышала, чтобы кухню задвигали под самые верхние стропила дома – и все же решила проверить.

Ничего. Все комнаты второго этажа оказались спальнями. Их насчитывалось шесть, и они походили друг на друга, как близнецы. Везде обои цвета темной охры, в каждой – по узкой медной кушетке, уже немножко заржавленной. Бессмысленным казалось различать иначе как по номерам – во всяком случае, пока; может статься, в будущем я получше узнаю их. В спальнях 2, 3 и 6 стояло по две кровати в каждой. Я вспомнила, что в доме жило по меньшей мере девять человек. В одной комнате темные стены, темный пол, постельное белье и даже оконное стекло были забрызганы, измазаны темными чернилами: казалось очевидным, кто в ней спит.

Усевшись на ящик из-под апельсинов, я окинула свой дом взглядом. Он явно нуждался в покраске. Его требовалось тщательно протереть от пыли, кое-где восстановить лак, почистить, подновить. Но совершенно точно он безнадежен не был. Мне казалось, что дом простоял в темном углу магазина невесть сколько времени, но теперь я понимала: вряд ли это правда. Я подумала о даме, которой, как сказал старый хозяин, требовалось «поскорее сбыть» его. Пусть так, но она явно заботилась о нем, худо-бедно поддерживала в чистоте. Как ей это удавалось? Как вообще вычищать все эти мелкие, изолированные комнатки? Я решила посоветоваться на этот счет с мамой, вознамерившись стать самой лучшей домовладелицей, хотя, как и у большинства тех, кто принимает такое решение, мои ресурсы были близки к нулю. Нет, речь, конечно, не идет о том, чтобы заново отделать Длинную гостиную настоящим сусальным золотом – где взять на такое денег? – но я хотя бы могу окружить заботой десяток куколок, прозябающих ныне в небрежении и тоске…

И тут я вспомнила – а что стало с десятой куклой, торчавшей из окна? Я решила, что она, должно быть, выпала по дороге и осталась в грузовике Муна – и ощутила себя сущей убийцей. Но ни одно из верхних окон не было сейчас открыто. Ставня легко могла сама по себе закрыться от тряски, и более вероятно, что бедная кукла лежит за ней, на полу в своей комнате. Я совершила еще один «полный обход», на этот раз – на цыпочках, но те участки пола, что находились прямо под темными окнами, сейчас невозможно было разглядеть. На улице стало не просто пасмурно, а по-настоящему мрачно – тучи загородили собой небо от края до края. Я отперла дверь нашей главной комнаты для гостей и, вся в думах, спустилась вниз – дождаться возвращения мамы к чаю.

Пентонвилл-Хаус – так папа в шутку прозвал мой кукольный дом, так и не сумев поступиться своим первым впечатлением о нем и продолжая сравнивать его с тюрьмой (после того, как он угодил под машину, я впервые поняла, что тому есть причина, равно как и его неспособности найти достойную себя работу). По моей просьбе мама аккуратнейшим образом осмотрела домик, но так и не придумала, как попасть внутрь или продвинуться дальше прихожей, куда все еще приглашали распахнутые дверцы. Похоже, нам не стоило и надеяться на то, чтобы поднять стену, снять крышу или открыть хотя бы одно окно – в том числе, как это ни странно, окна второго этажа.

– Не думаю, что его сделали для детских игр,Liebchen[69], – сказала мама, награждая меня своей нежной улыбкой. – Думаю, в Музее Виктории и Альберта[70] тебе рассказали бы о нем побольше.

– Конечно он не для игр! – ответила я. – Потому-то он мне и понравился сразу. Я буду принимать гостей. Как Прекрасная Отеро[71].

На следующее утро, когда мама ушла на работу, папа поднялся наверх и принялся толкать и ворочать мой дом своими неумелыми руками.

– Сейчас принесу долото, – сказал он. – Подцепим им с углов, снимем стены, а потом, как почистим – посадим назад, на шурупы и петли. Я как раз собирался в «Вулворт». У них все на такой случай есть…

Тут же подскочив к отцу, я забарабанила по его груди кулачками, крича, что не дам ему и пальцем тронуть мой прекрасный дом, что он его так только погубит, что силой ничего не сделаешь. Я слишком хорошо знала отца – когда ему взбредало в голову взяться за долото, единственная надежда на спасение чьей-либо собственности заключалась в устроении сцены – и в угрозах, что слезы будут литься рекой еще долго, если от идей по реновации и починке не отказаться.

Пока я вопила и топала ногами, с первого этажа, отвлекшись от своих книг, поднялся мой брат Константин.

– Сестра, помилуй, – сказал он. – Как мне запомнить все даты Тридцатилетней войны, если ты так и не научилась контролировать свои вспышки гнева?

Константину, хотя он и был на два года младше меня, все-таки следовало уже знать, что я – далеко не в том возрасте, когда кричат без веской на то причины.

– Подожди, пока он не попытается переплести по новой все твои книги, ты, глупый проныра, – прикрикнула я на него.

Отец поднял руки в примирительном жесте.

– Пентонвилл-Хаус останется незыблем, – заверил он. – Я и без него найду повод сходить в «Вулворт». – Сказав это, он развернулся и неторопливо вышел из комнаты.

Константин чрезвычайно серьезно кивнул.

– Я понимаю, – сказал он. – Понимаю, что ты имеешь в виду. Я возвращаюсь к работе. А ты… На вот, попробуй. – И он вручил мне мелкую щербатую пилку для ногтей. Я провела большую часть утра, крайне бережно орудуя этой несовершенной штукой, тщась как-то объяснить для себя историю с пропажей куклы в окне.

Мои попытки проникнуть внутрь все как одна потерпели неудачу, а принять помощь родителей я отказывалась. Похоже, к тому времени мне уже не особо-то и хотелось посмотреть на домик изнутри, хотя грязь, запустение и состояние кукол, так отчаянно нуждавшихся в том, чтобы их как следует почистили, подлатали и расселили по дому, не переставали меня тревожить. Разумеется, я долго пыталась закрыть входную дверь, и не меньше времени потратила на попытки открыть окно или найти потайную пружину (идею о наличии таковой подсказал Константин). В конце концов я укрепила две створки парадной двери половинками спички – чувствуя, что подобный выход из положения неподобающе кустарен. До появления более благородного способа я решила никого не запускать в главную гостевую. Все гэтсбианские рауты отложились на неопределенный срок – в пыли и паутине не очень-то разгуляешься.

А потом мне стали сниться сны о моем домике и его обитателях.

Самый первый был одним из самых странных. Я увидела его спустя три или четыре дня после того, как вступила во владение домом. Все это время стояла облачная и хмурая погода, так что отец влез в вязаный жилет. Затем внезапно загромыхало. Этот раскатистый, далекий, прерывистый гром не утихал весь вечер до самой темноты, когда уже невозможно стало откладывать наш с Константином отход ко сну.

– К грому уши привыкнут, – заверил нас папа. – Просто не вслушивайтесь в него.

Константин взглянул на него с сомнением, но я, утомленная долгим днем, при всех громах и молниях, хотела только одного – лечь поскорее. И правда, я заснула почти сразу, хотя гулкие раскаты прокатывались по моей большой, довольно-таки пустой спальне – по четырем стенам, полу и сводам под потолком, – отдаваясь туманным, расплывчатым эхом во тьме. Молнии то и дело вспыхивали за окном – ярких, неземных оттенков: розоватого и зеленого. Все это было лишь затянувшейся подготовкой к истинному шторму – утомительной и несовершенной растратой накопленной за лето энергии. Гул и грохот вторгались в мои сны, наскоро приходившие и столь же быстро утекающие прочь. Сны не могли, подобно молнии, сконцентрироваться и поразить цель – такие же бесплодные, как день, прошедший без происшествий.

После изнурительных часов фантасмагории, предвосхищавших столько следующих ночей в моей жизни, я оказалась в черном лесу с огромными густыми деревьями. Я шла по тропинке, но плутала от одного ствола к другому, ушибаясь и царапаясь об их шероховатую твердь. Казалось, ни лесу, ни ночи не будет конца; и вдруг, в гуще одного и другого, я вышла к своему кукольному дому. Только более он не был кукольным – став цельной, монолитной почти что громадой, у которой во всех окнах верхнего этажа горел слабый, не ярче тусклого ночника, свет. Почему я говорю «во всех окнах»? Как часто бывает во снах, я могла видеть сразу все четыре стороны дома одновременно.

Два деревянных клина, зазубренных и разбухших от влаги, крепко держали входные двери. Огромные деревья склоняли и раскачивали свои слоновьи ветви над крышей; ветер посвистывал и поскрипывал в черной зубчатке стен. Затем сверкнула белейшая молния, возвещая о начале истинной бури, и в ту секунду, когда это произошло, я увидела, как две поставленных мною подпорки взлетели в воздух – и двойная входная дверь распахнулась.

В который раз сцена сменилась, и теперь я вернулась в свою комнату, хотя все еще спала или пребывала в полусне, все еще переходила от видения к видению. Теперь гром обрушивался мощными, рассчитанными ударами; молнии сверкали беспрерывно и опаляли лик земли. Из усталости буря перешла в экстаз – казалось, что весь мир распадется еще до того, как гром израсходует свою безличную и безразличную силу. Но, как я уже сказала, сон не до конца покинул меня – ибо в перерывах между всплесками света и грохотанием мне время от времени являлись сцены, бессмысленные или кошмарные, не отвечавшие логике и укладу мира бодрствования; и совершенно невозможные звуки в то же время дразнили мой слух.

Не знаю, спала я или бодрствовала, когда буря сменилась затишьем. Мне вовсе при том не показалось, что наступила долгожданная разрядка, – но, возможно, лишь потому, что в тот момент мое внимание привлекли быстрые мягкие шаги в коридоре, вследствие нашей бедности не устланного ковром. Я без труда могла узнать по поступи любого домочадца – но эти шаги слышала впервые.

Верная своему убеждению, что опасность лучше сразу встречать лицом к лицу, я в одной ночной сорочке бросилась к двери и выглянула в коридор. Сквозь каждую щель, вольно и плавно, сочился рассвет, смутно выделяя со спины удаляющуюся фигуру – ростом с маму, но с курчавыми рыжими волосами и в длинном платье цвета ржавчины. Ее мягкий шаг почти не рождал отчетливого звука среди всего этого голого дерева. Мне не было нужды раздумывать, кто она и куда направляется, – и я ударилась в бесплодные слезы, столь презираемые мною в быту.

Утром, еще не решив, что из ночного происшествия следует, я заручилась поддержкой в виде компании Константина и отправилась взглянуть на дом. Я была почти уверена, что застану его каким-то переменившимся, но с виду все осталось прежним. Спичка все так же удерживала вместе половинки дверей, а куклы, такие же бездеятельные и миниатюрные, как и всегда, сидели спиной ко мне на стульях и диванах в Длинной гостиной; их волосы серебрила пыль, и моль, вполне возможно, свила в них гнезда. Константин с любопытством посмотрел на меня, но я не потрудилась объяснить ему свой порыв.

За первым сном последовали другие. Между ними случались длительные перерывы. Многим детям раз за разом снятся повторяющиеся кошмары, угнетающие правдоподобием и пробирающие до костей сюжетами; опыт говорил мне, что я должна перерасти их, если не хочу распрощаться с очарованием кукольного дома – и сладким чувством безопасности, делавшим тот дом, где жила я сама, по-настоящему моим. Глупо было отрицать, что теперь кукольный особняк пугал меня, – но я знала, что стоит взяться за ум и постараться взглянуть на это расписное изделие из дерева и девять потрепанных кукол по-взрослому. Но все же звук их шагов в темноте, то тяжелых, то крадущихся – а значит, принадлежавших не одной, а многим, если не всем сразу, – вселял в меня дрожь. Хуже того, мой ночной сон разладился – я ждала, что та страшная кукла-писательница (в чьем безумии я ни капли не сомневалась) выкинет какой-нибудь сумасшедший фортель, а какой именно – вообразить не могла. За все время я ни разу больше не осмелилась выглянуть из спальни в коридор; теперь, когда что-то происходило – как уже было сказано, с перерывами, мне, в мои юные годы, казавшиеся долгими, – я оставалась в постели, напрягшись и не чувствуя под собой простыней. Шаги, к тому же, сами по себе не были постоянным явлением, и это непостоянство не позволяло сообщить о них другим; вряд ли я вообще услышала бы что-либо достойное внимания, если бы однажды не увидела. Но отныне я заперла дверь нашей главной комнаты для гостей и совсем перестала посещать свой прекрасный, неприступный кукольный особняк.

Я заметила, что мама никак это не прокомментировала. Лишь папа посетовал как-то раз на то, что я, неблагодарная, совсем не играю с моим чудесным подарком. Я сказала, что меня отвлек заданный нам на каникулы «Моби Дик». Это был правдоподобный и даже до некоторой степени правдивый ответ, хотя книга и казалась мне в высшей степени лишенной смысла и ужасно жестокой.

– А мне ведь с самого начала не понравился Пентонвилл, – сказал папа. – Мрачноватый для игрушечного домика.

– Все мы учимся только на собственном опыте, – заметила мама.

– Вовсе нет, – ответил папа, нахохлившись.

Все это, естественно, происходило на каникулах. В то время я собиралась поступить в одну из школ моей матери, где мне следовало оставаться до тех пор, пока я не смогу начать посещать танцевальные курсы – на что я безоговорочно согласилась. Константин перешел в другое, высокоинтеллектуальное заведение совместного обучения, и приступил к занятиям пораньше – ему-то явно светила стипендия в университете, возможно даже, иностранном. Несмотря на наши юные годы, мы безо всякого присмотра катались по самым разным, подчас рисковым, дорогам на маленьких грязных велосипедах, и домой прибывали в разное время – я частенько запаздывала к чаю.

Вернувшись как-то раз, я обнаружила, что наш обеденный стол завален на редкость неинтересными чертежами. Я вообще ничего не могла в них разобрать (казалось, они даже не относились к тому виду геометрии, к которому я, к сожалению, привыкла); сами собой они сворачивались в трубочку и шлепали меня по пальцам при всякой попытке распрямить их. Оставалась еще пара недель до того, как папу брали на очередную сезонную работу – в ночную смену и в какой-то дали от дома, куда надо было ездить на машине, – так что бумаги принадлежали, очевидно, Константину. Самого его, правда, было что-то не видать.

Взойдя наверх, я увидела, что дверь в главную комнату для гостей открыта. За нею я и застала Константина. Разумеется, ключ все это время оставался в замке, его требовалось лишь повернуть.

– Привет, Лина, – произнес Константин в своей непринужденной манере. – Мы изучаем аксонометрию, и я решил спроектировать твой кукольный дом. – Говоря со мной, он расчерчивал прямыми линиями лист плотной белой бумаги. – Домашнее задание у нас такое. У меня, спасибо тебе, есть фора – остальным-то придется придумывать дома с нуля.

Не следует думать, что Константин мне не нравился, хотя он нередко меня раздражал – своими спокойствием и аккуратностью. Прошло несколько недель с тех пор, как я в последний раз видела свой дом, и он предстал предо мной в неожиданно интересном свете. Случилась странная – и не последний раз в моей жизни – вещь: на какое-то время я стала другим человеком; самоуверенным, практичным, простым. Возможно, тому поспособствовал ясный свет осеннего вечера.

– Давай помогу, – вызвалась я. – Скажи мне, что делать.

– Жаль, что я не могу забраться внутрь и снять мерки. Хотя мы и не обязаны делать их. На самом деле, Мозгоплет так и сказал – никаких цифр, достаточно общего плана. Мы должны ухватить аксонометрическую суть, и все. Но, черт возьми, с футами и дюймами было бы куда проще.

Судя по вороху белой бумаги, исчерченной за, подозреваю, весьма короткое время, Константин отлично справлялся. Но он был не из тех, кто останавливается на полпути к совершенству.

– Скажи, что нужно делать, – предложила я, – и я сделаю.

– Спасибо, – ответил он, засовывая карандаш в точилку, – но это работа для одного человека. Я потом покажу, как это делается, и ты начертишь другое здание, если захочешь.

Я пробыла в комнате еще какое-то время, пока Константин не намекнул мягко, что я его отвлекаю. Тогда я вышла, переобулась и поставила чайник к приходу мамы и нашему полднику.

Когда Константин спустился к нам – мама дозвалась его лишь с третьей попытки, но это было в порядке вещей, – он сказал:

– Знаешь, сеструля, тут какая-то фигня.

– Где ты нахватался этаких слов? – пожаловалась мама. – И не называй, пожалуйста, сестру «сеструлей».

– Прости, мам. – Другой реакции на замечания Константин попросту не имел. – Ну-ка, посмотри. – Он сунул мне в руки чертеж. – Здесь кое-чего не хватает. Видишь? – Своим погрызенным зеленым карандашом он ткнул в конкретное место. Я, разумеется, не увидела – я ничего в этом не смыслила.

– Давайте-ка после чая вы этим займетесь, – пожурила нас с братом мама с поистине королевской твердостью в голосе.

– Ну мам… – начал Константин.

– Никаких «мам», – отрезала она.

Вздохнув, брат стал макать галету в чашку. Спокойно (или, если говорить обо мне, с видимостью спокойствия) мы приступили к еде. Та моя самоуверенно-практично-простая личность, пусть и пережившая отказ Константина от помощи, начала потихоньку увядать.

– Чем ты занимаешься? – спросила мама брата в конце концов. – С виду – прямо-таки Розеттский камень.

– Я снимаю аксонометрический слепок с подарка Лины.

– И это так важно, что ты не можешь спокойно пополдничать?

Теперь, когда его осадили, мой брат явно не торопился делиться своим открытием. Он надкусил тост, намазанный плавленым сыром, и тихо произнес:

– Я провел примерные расчеты – оказалось, не все сходится. Все комнаты наверху подогнаны друг к другу. А на первом этаже есть место для еще одной. В этом-то и кроется вся фигня… прости, мам.

– Что за небылицы? – Мне показалось, что мать смотрит на него как-то слишком уж строго, не по ситуации.

– Это не небылицы, мам. Конечно, у меня нет точных замеров – да и как его мерять, он же неразборный. Но не зря же я учился аксонометрии. На первом этаже есть ниша – пространство, по периметру которого выстроены остальные комнаты. Скрытие покои.

– Сможешь показать?

– Без проблем, мам. Константин отложил недоеденный тост. Он поднялся, – его лицо выглядело бледнее обычного – и через стол протянул ей чертеж.

– Нет, не на бумаге. В этом я не разбираюсь… и не думаю, что ты разбираешься. – Мама говорила в таком тоне только с отцом, да и то изредка. – Покажи прямо на доме.

Я тоже встала, заинтересованная.

– Оставайся здесь, Лина. Долей воды в чайник и вскипяти.

– Но это мой дом! Я имею право знать.

На мамином лице появилось более знакомое выражение.

– Да, Лина, – сказала она. – У тебя есть это право. Но, пожалуйста, не сейчас. Прошу тебя.

Я улыбнулась ей и взяла чайник.

– Идем, Константин.

Я задержалась на кухне, чтобы мама не решила, будто я подслушиваю или хотя бы проявляю чрезмерное нетерпение – я ведь знала, что этим могу ее расстроить. Я никогда не стремилась выведать то, что она хотела утаить от меня, а услышав «всему свое время», не спрашивала, что это значит. Впрочем, мама с братом удалились ненадолго: чайник даже не успел заворчать, когда красивый мамин голос позвал меня обратно.

– Константин совершенно прав, – сказала она, когда я появилась за столом, – и я зря сомневалась в нем. Домик выстроен забавным образом. Но это же, право, такой пустяк.

Константин сидел, не прикасаясь к еде.

– Я рада, что ты хорошо учишься и узнаешь такие полезные вещи, – сказала мама. Она явно хотела сменить тему – и мы ее сменили.

Но как только мы остались одни, я, конечно же, насела на брата с расспросами, подозревая, что они с матерью что-то скрывают.

– Что случилось? – надавила я на него. – Что произошло, когда вы были с ней в той комнате?

– А ты как думаешь – что? – ответил Константин, желая, как мне показалось, чтобы мать вернулась. – Мама поняла, что я был прав. Ничего больше. В любом случае, какое это имеет значение?

Этот последний вопрос подтвердил все мои сомнения.

– Константин, – серьезно спросила я. – Я должна что-нибудь предпринять?

– Разве что этот дом сломать, – бросил он в ответ почти раздраженно.

Но, реши я даже последовать его совету, меня избавило от хлопот одно совершенно непредвиденное происшествие: в один прекрасный день, вернувшись домой, я обнаружила, что мой загадочный подарок на день рождения бесследно исчез.

Константин сидел в своем привычном углу, в этот раз изучая греческие парадигмы. Решив не отвлекать его разговорами, я направилась прямиком в главную гостевую. Стол из сосны, широкий и уже не такой блестящий, как когда-то, опустел. Место, где располагался прежде мой дом, отчетливо выделялось – но никаких следов его перемещения я не увидела: ни царапин на дереве, ни следов грузчиков, ни отвалившейся отделки. Будто злой джинн примчался, оседлав ветер, и унес его прочь.

Константин был неподдельно удивлен этой новостью. Но я ему не поверила.

– Ты знал, – сказала я.

– Конечно не знал. – Он все же догадался, в чем я его подозреваю. – Я не знал, – повторил он, и если я могла приврать по случаю, он всегда говорил только правду.

Собравшись с духом, я выпалила:

– Они что, сами это сделали?

Нахлынул неизбежный страх, но вместе с ним – и некоторое облегчение.

– Кто?

– Они.

Я напрашивалась на насмешку, но Константин проявил доброту. Он сказал:

– Я знаю, кто, по-моему, это сделал, но ты не должна подавать виду. Надо думать, это маминых рук дело.

Я не стала без пользы допытываться о том, насколько больше ему известно, чем мне.

– Но как? – только и спросила я.

Константин пожал плечами. Такова была одна из многих его привычек.

– Мама ушла с нами из дома сегодня утром и до сих пор не вернулась.

– Должно быть, она подговорила на это отца.

– Но здесь нет никаких следов.

– Отец мог обратиться за помощью.

Наступила пауза. И вдруг мой брат спросил:

– Ты сожалеешь?

– Немного, – откликнулась я. Брат, не по годам мудрый, оставил все как есть.

Вернувшись домой, мама сообщила, что отца так и не взяли на ту ночную работу в неведомой глуши, из-за чего нам, дабы обеспечить семье «финансовую подушку», ничего другого не оставалось, кроме как распродать кое-какие вещи.

– Надеюсь, ты простишь нас, – сказала она. – Мне вот пришлось расстаться с часами. Папа скоро вернется к чаю… – За ней я тоже не замечала привычки лгать; но только теперь я начинала понимать, насколько относительной и удобной может быть правда.

Стоит ли говорить, что размышляла я тогда не в этих терминах. Столь ясное понимание, вместе со всем, что оно позволяет приобрести – или потерять, – приходит куда позднее, если вообще приходит к человеку. Думаю, и так ясно, что все вышеизложенное здесь пропущено через мой «взрослый» опыт и лишь потому имеет хоть какую-то доказательную силу. Впрочем, едва ли я что-то доказываю. Было бы что. Все, что я могу сделать, – рассказать о событиях прошлого так, как мне кажется правильным сейчас.

Помню, я обиделась, когда мама сообщила мне новости. Она добавила, что ни за что не продала бы кукольный дом, если бы не заметила, что он мне уже не очень-то интересен, и пообещала, что, как только позволят финансы, взамен старого подарка мне купят что-то получше. Когда отец, фальшиво насвистывая и делая вид, что неудача с работой – пустяки, дело житейское, возвратился к ужину, я спросила, сколько он за него выручил.

– Чуть больше, чем отдал, – ответил он. – Так дела и делаются.

– И у кого он сейчас?

– Какая разница?

– Скажи ей, – вмешался Константин. – Лина имеет право знать.

– Молодой человек, – отрезал отец сухо, – ешьте и не встревайте в чужие дела.

Таким вот образом мой дом очень скоро оказался забыт, а снившиеся мне время от времени кошмары вернулись к прежним темам.

Итак, в 1921 году я два или три месяца владела игрушечным поместьем и время от времени видела во сне, как существа, которых я считала его обитателями, каким-то образом вторгаются в мой дом. Следующие тридцать лет можно проскочить относительно быстро – то было время, когда я мерялась силами с внешним миром.

Я умудрилась взаправду стать танцовщицей, и хотя вершины искусства, равно как и профессии, остались для меня недостижимыми, мне все же удалось держать себя несколько лет на плаву – не такое уж и скромное достижение. Я смогла отойти от дел после того, как вышла замуж. Мой супруг впервые пробудил во мне физическую страсть, но уменьшил и притупил многое другое. Он числился пропавшим без вести во время последней ошибочной войны. Ко мне он точно не вернулся. По крайней мере, я все еще скучаю по нему, но часто презираю себя за это.

Мой отец погиб в дорожно-транспортном происшествии, когда мне было пятнадцать – в тот самый день, когда француженка с бледным лицом, учившая меня танцевать, вручила мне выпускной диплом. После его смерти моя нежно любимая мама стала часто мечтать о возвращении в родную Германию. Вскорости я более-менее встала на ноги – ну или сделала вид, что встала, – и создала все условия для воплощения маминой мечты в жизнь. Дважды в неделю она неизменно писала мне, и я часто затруднялась найти подходящие слова для ответа. Иногда я навещала ее – до тех пор, пока условия в ее родной стране не стали мне слишком чужды. Она устроилась на хорошую должность преподавателя английского языка и литературы в маленьком университете и, казалось, все больше попадала под новые веяния и умонастроения, бушующие в немецком обществе. Должна признать, их пылкость и сумбур нарушали равновесие и в моем ходе мыслей – хотя я была иностранкой и, вдобавок, отнюдь не сангвиничкой. Ошибочно считать, будто все танцовщицы – женщины веселые.

Несмотря на то, что можно было принять за растущие симпатии к новому режиму, моя мать бесследно исчезла в какой-то момент немецкой истории. Она была первой из двух столь по-разному близких мне людей, пропавших без всякой причины. На какое-то время мое здоровье пошатнулось, и, конечно, я все еще любила ее больше всех на свете; останься она со мной – ни за что я не вышла бы замуж. Не вдаваясь в психологию, которую я на дух не выношу, скажу только, что мысли и воспоминания о моей матери – я в этом уверена – лежат в основе того ухода в себя, на который так горько и так справедливо жаловался мой муж. Но я была поглощена не собой, а своими воспоминаниями о совершенстве. Ни в ком больше я не знала такой красоты, великодушия, глубины и способности любить, кроме как в маме.

Константин забросил всю свою разностороннюю начитанность и стал священником, видным членом Братства Христова. Он очень одухотворенный человек – даже на фоне всех своих собратьев и высшего духовенства, – но я, увы, больше не могу разговаривать с ним и даже просто выносить его присутствие. Бедный мой братец!

А вот я из извечного агностика стала убежденной атеисткой. Я не вижу, чтобы мой брат Константин делал что-то, кроме как прислушивался к собственному, а отнюдь не к Божьему, внутреннему голосу – который изменил свой тон с тех пор, как мы были детьми. Что ж, мой говорит на совсем другом языке. В конечном счете, я сомневаюсь, есть ли что-то, чего можно желать, кроме смерти; есть ли устойчивость в чем-либо, кроме страданий. Жизнь прошла, и я больше не представляю себя угощающей сиятельных особ перепелами.

Вот вам и биографический антракт. Я перехожу к обстоятельствам моего второго и недавнего опыта домоправительства.

Прежде всего, я поступила в высшей степени глупо. Вместо того чтобы держаться дороги, отмеченной на карте, я выбрала окольный путь. Конечно, он тоже был нанесен на карту, но в столь редко посещаемой местности не стоит так или иначе доверять извилистым тропкам – зная, тем более, что нынешнее поколение картографов не ходит пешком дальше гаража или автобусной остановки. Это был один из самых малонаселенных районов страны, и помимо прочего, к тому времени, как я миновала первую обветшалую калитку, воздух пах терпкими осенними сумерками, неспешными и вкрадчивыми.

Началось все с того, что тропа вилась и мелькала через вереницу мелких болотистых лугов, где не было ни скота, ни урожая. Когда дело дошло до третьего или четвертого из этих лугов, дорога почти исчезла из-за усиливающейся сырости, и продолжить путь можно было, только высматривая перелаз или калитку в неухоженной живой изгороди впереди. Это было не особенно трудно, пока поля оставались небольшими; но через некоторое время я очутилась посреди унылой пустоши, каковую вообще вряд ли можно было назвать полем – скорее уж, большое болото. Именно в этот момент мне следовало развернуться и пойти назад, к извилистой дороге.

Но передо мной все же стелился некий путь, и я и так уже потратила слишком много времени на пустые петляния – потому и предпочла рискнуть, хотя совсем скоро пришлось прыгать с кочки на кочку, прилагая усилия к тому, чтобы не увязнуть выше ботинок в этой обступившей со всех сторон трясине. Поразительно, сколь далеко можно отклониться от прямого или четко определенного курса, когда так заботишься об элементарном комфорте. Живая изгородь на окраине болота все еще маячила далеко впереди, а кочки встречались все реже и становились у´же, так что я слишком часто проваливалась сквозь них в вязкую грязь. Как я заметила, топь слегка спускалась вниз в том направлении, по которому я следовала, так что, прежде чем я доберусь до изгороди, мне, возможно, придется пересечь целую реку. Но не река, как оказалось, ждала меня впереди, а еще больше грязи, стоячей воды и земляной мякины – и неясно было, как долго эта болотистая зона еще продлится. Я одолевала ее с трудом, перескакивая с ложной тверди на очевидный зыбун, вскоре отчаявшись и даже не пытаясь ступать осторожно. Обе мои ноги теперь промокли значительно выше щиколоток, и видимость стала хуже из-за сгустившихся сумерек.

Когда я достигла того, что приняла за живую изгородь, оказалось, что это граница обширных зарослей. Осень заразила большую часть здешней зелени ветрянкой и вянущей дряхлостью, так что голые коричневые кусты шиповника выгнулись дугой и взъерошились, а пурпурные шипы наклонились под всеми возможными углами, охочие до крови. Чтобы пройти дальше, потребовался бы топор. Либо я должна пересечь унылое болото в заметно убывающем свете, либо мне предстоит обогнуть его по краю и поискать проход в чаще. В нерешительности я оглянулась назад – и поняла, что потеряла из виду ворота, через которые попала на болото с другой стороны. Делать было нечего, кроме как изо всех сил пробиваться вперед по все еще предательски топкой почве вдоль барьера из засохших кустов шиповника, заплесневелой ежевики и буйно разросшейся крапивы.

Но прошло совсем немного времени, прежде чем я достигла значительного просвета, от которого сквозь спутанную растительность, казалось, вела хорошая тропа, пусть и ни в коем случае не прямая. Она довольно долго петляла, не встречая препятствий и даже обретя твердость у меня под ногами, прежде чем я поняла, что заросли совершенно неоспоримо превратились в лес. На смену колючкам, сердито впивавшимся мне в бока, пришли ветви, низко нависшие у меня над головой. Я не помнила, чтобы лес был отмечен на карте – будь он действительно там, я бы не встала на этот путь. Я заблуждалась, если понимать под этим ситуацию, когда неясно, что впереди, и не знаешь, как вернуться назад, лишь единожды – когда отец, возомнив себя бывалым грибником, завел нас в самое сердце чащи. В тот раз я раз и навсегда изменила свое отношение к лесу. Добрых полтора часа мной владел самый неподдельный страх смерти – я никому о нем так и не рассказала, да и угас он почти сразу, как только мы вышли-таки из леса.

Я вытащила карту из глубокого кармана платья – и, лишь попытавшись рассмотреть ее, поняла, что до ночи рукой подать. Видимо, до настоящей минуты я невольно напрягала зрение, высматривая препятствия на дороге, и не осознавала, до чего сильно стемнело. Я сощурилась – и не увидела на карте никакого леса, никакой зеленой зоны. Колеблющаяся линия точек продвигалась по очерченной белизне к началу желтой дороги, где заканчивался окольный путь, – и только. Но я не стала торопиться с неразумными выводами, решив, что просто слишком сильно забрала в сторону. Карта была испещрена зелеными отметками в местах, где я не хотела бы находиться; и единственный вопрос заключался в том, в какой из этих многочисленных чащоб я сейчас пребываю. Я не могла придумать никакого способа выяснить это. Да, я практически заблудилась – и на сей раз не могла винить в том отца.

Путь, которому я доверилась, все еще тянулся впереди, пока еще не расплывчатый, и я продолжила идти по нему. По мере того как деревья вблизи становились выше и гуще, меня охватывал страх – не смерти, как в прошлый раз, а знания. Мне казалось, я уже понимала, что ждет меня впереди, или, вернее сказать, знала об одной малой, далеко не главной части того смутного и непостижимого целого, которое ждало меня впереди. Как бывает при таких обстоятельствах, я чувствовала, что мое тело почти не принадлежит мне. Если бы я зашла слишком далеко, то, пожалуй, могла бы стать кем-то другим.

Но произошло совсем не то, чего я ожидала. Впереди промелькнула вспышка света – сначала слева от меня, а затем, через краткий период черноты за деревьями, и справа. Я совсем не этого ожидала, но и новых надежд не обрела. Возможно, это блуждающий огонек – хотя раньше мне не приходилось их видеть, я знала, что они как-то связаны с болотами. Затем мне в голову пришла еще более прозаичная и поистине ободряющая мысль: это могли быть фары свернувшего за угол автомобиля. Такая разгадка казалась весьма вероятной, но моя тревога ничуть не убавилась.

Я побрела вперед, и свет, ставший чуть ярче, вновь промелькнул сквозь деревья, со всех сторон обступившие меня. Конечно, даже в такой безлюдной местности было не так уж невероятно увидеть вторую машину на том же самом повороте. Прошло еще какое-то время, и в мягком, но безотрадном сумраке зажглась третья вспышка, а за ней – четвертая. Звука двигателя не было слышно, и мне показалось, что это сверкание было слишком быстрым и мимолетным для любой машины.

И тут произошло то, чего я так долго ожидала, – внезапно я наткнулась на огромный квадратный дом. Я знала, что это произойдет, но все равно зрелище поразило меня в самое сердце.

Не каждый день видишь, как сон становится явью; хотя и напуганная, я смотрела во все глаза и заметила, что в окнах верхнего этажа не горят огни. Разумеется, сны, как и стихи, подразумевают определенную вольность; я, раз уж на то пошло, не видела дом сразу со всех четырех сторон, как в тот раз, когда он мне снился. Но именно это, возможно, и было хуже всего – ведь сейчас я, как ни крути, не спала.

Внезапно зеленовато-розовое сияние разлилось по окрестностям заросшего сорной травой, отверженного болота. Придав всему ирреальную окраску, оно затихло за деревьями справа от меня. Мелькающие огни объяснялись приближением шторма. Но эти огни были не похожи на обычные молнии, с которыми я сталкивалась, – эти были медленнее, бесшумнее, куда регулярнее.

Казалось, мне не оставалось ничего другого, кроме как спасаться оттуда бегством, но даже тогда не представлялось разумным бежать обратно в лес. В последних воспоминаниях о свете дня я начала пробираться по заброшенной лужайке через пожухлую траву высотой по колено. Все еще было видно, что лес, такой же непроглядный, как всегда, тянулся длинной линией слева от меня; я наугад пробиралась вдоль него, стараясь держаться как можно дальше от дома. Проходя мимо, я заметила большой портик, обращенный в ту же сторону, откуда я пришла. Держась на расстоянии, я прокралась вдоль серого восточного фасада с его двумя ярусами арочных окон – все они были закрыты, но одно-два оказались разбиты. Затем я добралась до южной лужайки, казавшейся шире северной – это было заметно даже в грозовом мраке, – но не менее разоренной. Рядом с ней, впереди и далеко вправо от меня, плотным кольцом выстроилась чаща. Если б тропинки не было видно, мое положение всяко стоило бы расценить как взаправду опасное – и, казалось, не было особых причин тропинке той быть: подход к дому обеспечивал путь, которым я пришла с болота.

По мере того как я продвигалась вперед, вся сцена преображалась: в одно мгновение небо наполнилось раскатами грома, а по земле захлестал проливной дождь. Я попыталась укрыться в лесу, но тут же запуталась среди лоз и побегов, вся истерзанная невидимыми копьями. Поняв, что буквально через минуту промокну насквозь, я рьяно продралась через мокрые сорняки к раскидистому портику.

Я переждала несколько минут перед большими дверями, глядя на молнии и слушая. Дождь отскакивал от земли, как если бы та отторгала воду. Старая трава дрожала от холода. Казалось маловероятным, что кто-то может жить в настолько темном доме; но внезапно я услышала, как одна из дверей позади меня со скрипом отворилась. Я обернулась. Темная голова высунулась из-за ставней – как кукла-Панч из балаганной будки.

– Ого, – протянул чей-то удивленный надтреснутый голос.

Я затравленно обернулась.

– Прошу, пустите меня переждать этот ливень!

– Внутри тебе не место.

Я отпрянула прочь, так далеко, что с края портика мне на затылок упала тяжелая капля. Гротескно-мелодраматичный, по округе пронесся громкий раскат грома.

– Я не планирую задерживаться! – вскричала я. – Как только буря утихнет, я уйду на все четыре стороны с превеликой охотой! – Я по-прежнему видела только круглую голову, торчавшую между створок.

– В давние времена мы часто принимали гостей. – Это заявление было сделано таким тоном, каким знатная леди из Челтенхэма заметила бы, что в детстве давала цыганам-попрошайкам милостыню. – Но сейчас я просто вышла посмотреть на грозу.

Вдруг из недр дома донесся другой, более низкий голос – слов я не разобрала. Через длинную щель меж створок свет скользнул по каменным плитам крыльца и потек по черным ступеням.

– Она ждет, когда кончится дождь! – откликнулась леди, с которой я говорила.

– Впусти ее, – сказал глубокий голос, и в этот раз я все уловила. – В самом деле, Изумруд, ни следа от твоих хороших манер не осталось.

– Я пригласила, – капризным тоном сообщила Изумруд, спрятав голову назад в дом. – Она отказывается!

– Это вздор, – осадил ее кто-то внутри. – Ложь твоя за версту видна. – Похоже, все их общение давно уже протекало таким образом.

Двери отворились, и моим глазам предстали силуэты двух женщин в тусклом свете лампы, стоявшей на столе за их спинами. Одна ростом превосходила другую, но обе были обряжены в длинные, бесформенные платья-балахоны, и их головы поверх воротничков казались одинаково круглыми. Я очень хотела сбежать – но не могла, так как бежать, казалось, было некуда.

– Пожалуйста, входите немедленно, – изрекла леди повыше, – и позвольте нам снять с вас мокрую одежду.

– Заходите, прошу! – пропищала Изумруд полным лживого подобострастия тоном.

– Спасибо. Право, не так уж я и промокла…

– Все равно – идите сюда. Мы воспримем это как неучтивость, если вы откажетесь.

Очередной раскат грома подчеркнул непрактичность дальнейшего сопротивления. И да, будь это всего лишь сон, я давно бы уже проснулась.

Но это мог быть только сон, потому что у парадной двери я заметила две большие деревянные распорки, а справа от гостиной, скрытая в тени лампы, виднелась Охотничья комната. От трофейных голов зверей на стенах остались лишь убогие каркасы – опилки из-под дырявых шкур просыпались на пол и свалявшимися комками лежали на треснувших и неровно подогнанных плитках.

– Вы уж нас простите, – сказала высокая хозяйка дома, – без заботы домовладельца мы, как это ни печально, дошли до крайнего разорения. Не знаю даже, что бы мы делали, если б не наши собственные средства.

При этих словах Изумруд издала нервный кудахчущий звук. Подбежав поближе, она принялась ощупывать меня – ее шустрые пальцы напоминали пребывающие в суматошном движении паучьи лапки.

Ее высокая спутница закрыла дверь.

– А ну брось, – прикрикнула она на Изумруд своим глубоким и довольно скрипучим голосом. – Держи свои шаловливые ручонки при себе. – В свечении поднятой ею массивной масляной лампы ее волосы казались выцветшими добела. – Не обращайте внимания на мою сестру, – добавила она. – Нами так долго пренебрегали, что иные из нас почти одичали. Ну же, Изумруд, идем. – Толкая сестру вперед себя, седая хозяйка повела меня вглубь дома.

В Торжественной и Утренней комнатах свет лампы явил мне пряничную мебель с облупившейся позолотой, покоробившиеся семейные портреты в тяжелых рамах и обои в полоску, поникшие, как связка намокших, наполовину испустивших дух воздушных шаров. У двери Кантонской комнаты хозяйка повернулась ко мне:

– Позвольте познакомить вас с моими сестрами.

– Жду не дождусь, – ответила я, очень по-детски лукавя.

Леди слегка кивнула и двинулась вперед.

– Ступайте осторожно, – предупредила она. – В этом месте прогнили половицы.

Половицы в маленькой Кантонской комнате взаправду изрядно сдали, явно приютив в последние годы немало крыс. Шестеро женщин в сиянии грошовых свеч, поставленных в четыре изящных канделябра – такими они, оставшиеся, предстали моему взгляду. И теперь я могла, хоть и совершенно не хотела, взглянуть им в лица.

– Нас всех назвали в честь самоцветов, из которых мы родились, – произнесла леди. – Сестру Изумруд вы уже знаете. Я – Опал. А здесь, перед вами – Алмаз, Гранат, Жадеит и Хризолит. Милая старая леди – Сердолик, а красивое юное создание – Бирюза.

Они все разом поднялись на ноги. Во время церемонии представления эти женщины издавали странные негромкие звуки.

– Мы с Изумруд самые старшие, а Бирюза – младшенькая, само собой.

Изумруд стояла в углу передо мной, покачивая своей крашеной рыжей головой. В Длинной гостиной царил полный упадок. Паутина поблескивала в луче лампы, как стальная филигрань, и сестры, казалось, восседали в коконах из нее, на подушках из паутинки.

– Есть еще одна сестра, Топаз. Но она занята писательством.

– Ведет все наши дневники, – добавила Изумруд.

– Пишет летопись, – сказала Опал.

Повисла неловкая пауза.

– Давайте присядем, – сказала моя хозяйка. – Давайте поприветствуем нашу гостью.

Тихонько поскрипывая сочленениями, шесть дам опустились на свои прежние места. Изумруд и Опал остались стоять.

– Садись, Изумруд. Наша гостья займет мое кресло, ибо оно – самое лучшее.

– Не стоит, – воспротивилась я. – Я у вас долго не пробуду, простите. Уйду, как только этот дождь перестанет лить, – слабым голосом объяснила я.

– Я настаиваю, – твердо сказала леди-хозяйка.

Я уставилась на стул, куда она указывала. Обивка лопнула и прогнила, деревянные планки побелели и крошились, готовясь вскорости превратиться в ничто. Все остальные не сводили с меня своих круглых, отстраненных глаз.

– Нет, в самом деле, – сказала я, – спасибо, это очень мило с вашей стороны, но… мне нужно идти. – И все же окрестный лес и темное болото за ним, смутно видневшиеся вдали, едва ли пугали меньше, чем дом и его обитатели.

– Нам было бы что предложить, больше и лучше во всех отношениях, если бы не наш домовладелец. – Опал говорила с горечью, и мне показалось, что на всех лицах изменилось выражение. Изумруд вышла из своего угла и снова принялась ощупывать на мне одежду. Но на этот раз сестра не одернула ее, и когда я отошла, она шагнула за мной, как ни в чем не бывало продолжая делать свое странное дело.

– Она не справилась с самой простой обязанностью – беречь этот дом.

При слове «она» я не смогла удержаться от того, чтобы вздрогнуть. В тот же момент Изумруд крепко вцепилась в оборки моего платья.

– Но есть одно место, которое она не может испортить. Место, где мы развлекаемся на свой лад.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – ни слова больше. Я ухожу.

Кукольная хватка сестры Изумруд ожесточилась.

– Это покои, где мы едим.

Все обращенные ко мне глаза загорелись новым, преобразующим, чуждым огнем.

– Лучше даже сказать, пируем.

Все шестеро снова начали подниматься из своих паутинных насестов.

– В те покои ей нет дороги.

Сестры захлопали в ладоши – словно зашелестели сухие листья.

– Там мы можем вести себя согласно истинной нашей природе.

Теперь они собрались вокруг меня ввосьмером. Я заметила, что Бирюза, на которую мне указали как на самую младшую, провела своим сухим заостренным язычком по верхней губе.

– Конечно, ничего такого, что не подобало бы леди…

– Конечно, – эхом откликнулась я.

– Но и леди может быть твердой, – добавила Изумруд, натягивая на мне платье. – Так наш папа говорил. Твердость – превыше всего.

– Наш отец был человеком, безмерно разгневанным на всякое пренебрежение, – тихо молвила леди-хозяйка. – Лишь его постоянное присутствие в доме во многом поддерживает нас.

– Мне показать ей? – спросила Изумруд.

– Раз ты этого хочешь, – с презрением бросила ее сестра.

Откуда-то из заплесневелых одежд Изумруд извлекла что-то вроде старой открытки – и протянула ее мне.

– Возьми, – сказала она. – Я разрешаю.

Это была фотография, слегка подпорченная временем.

– Посвети ей, – взвизгнула Изумруд. Равнодушным жестом ее сестра воздела лампу.

Это была фотография меня самой в детстве – худой и коротко стриженной.

И в моем сердце торчала крошечная ржавая булавка.

– У всех нас есть что-то подобное, – торжествующе заявила Изумруд. – Не кажется ли тебе, что ее сердце к этому времени уже насквозь проржавело бы?

– У нее никогда не было сердца, – произнесла с издевкой Опал, отводя лампу.

– Может быть, у нее просто не было шанса исправиться! – вскрикнула я.

Было слышно, как у сестер перехватило их слабое дыхание.

– Важно то, что вы делаете, – сказала моя хозяйка, рассматривая обесцвеченный пол, – а не то, что чувствуете по этому поводу потом. Наш отец всегда настаивал на этом. Это очевидная истина.

– Верни, – каркнула Изумруд, пристально глядя мне в глаза.

На мгновение я заколебалась.

– Отдай ей эту бумажку, – повелела Опал с былым презрением. – В ней больше нет никакой силы. Все, кроме сестры Изумруд, видят – дело сделано.

Я вернула фотографию, и Изумруд отпустила меня, убирая свое добро подальше.

– А теперь не присоединитесь ли вы к нам? – спросила меня хозяйка. – Не составите ли нам компанию в наших скрытых покоях? – Она старалась держаться так непринужденно, как только получалось.

– Кажется, дождь прекращается, – ответила я. – Мне пора в путь.

– Наш отец никогда бы не отпустил вас так легко, но я думаю, не в наших нынешних силах вас задерживать.

Я склонила голову.

– Не утруждайте себя прощанием, – сказала Опал. – Моим сестрам оно более ни к чему. – Она качнула лампой в сторону. – Следуйте за мной. И берегите себя. Пол тут совсем прогнил.

– Прощай, – взвизгнула Изумруд.

– Не обращайте внимания, если нет желания, – произнесла Опал.

Я молча проследовала за ней по обветшалым комнатам и прогнившим половицам. Она открыла обе наружные двери и встала, ожидая, пока я выйду. На улице сияла луна, но серебряные лучи не могли четко очертить темную фигуру в проеме.

На пороге или где-то по другую его сторону я обрела ненадолго дар речи.

– Я ничего не сделала, – вырвалось у меня. – Ничего.

Не удостоив меня ответом, Опал растворилась в темноте и бесшумно закрыла дверь.

И тогда я вернулась по своему мучительному, потерянному и забытому пути через лес, через унылое болото обратно к маленькой желтой дороге.

Венеция не стоит свеч

Путешествия служат добрую службу воображению, развивают его. Все прочее же – малость и иллюзия. Наша личная одиссея умозрительна от начала и до конца – поэтому в ней кроется столько мощи.

Луи-Фердинанд Селин

I

В обществе Ферна никогда не воспринимали ни как человека успешного, ни как неудачника. В том отчасти было повинно его окружение, при коем достичь означенных статусов было не так-то просто – а он был не слишком хорош в устроении житейских дел. Он много знал в теории, но малого достиг на практике, не превозносил себя – и частенько склонялся к мысли о том, что, не улыбнись ему удача пару раз, социум отверг бы его. И едва ли досконально осознавал, что при современном укладе стать изгоем стало почти невозможно.

Да и не сказать, что роль изгоя далась бы Ферну лучше роли кутилы. Как и многие замкнутые в себе люди, он во многом зависел от мелких сиюминутных радостей, взятых у жизни там и сям. Он много читал, много размышлял, мог целый день провести в постели, ничуть притом не хворая – всего лишь купаясь в собственном одиночестве. У него была неплохая пригородная квартира с видом на парк – куда более, по-видимому, притягательный в те часы, когда Ферна там не было. В его присутствии парк был обычно полон шумливых бродяг, и воздух в нем звенел от гомона переносных транзисторов.

В семье Ферн был единственным ребенком. Ныне родители были далеко от него – и не могли похвастаться тем же здравием, что и в его бытность подростком. Друзей Ферн заводил легко, а вот интерес к ним сохранял с огромным трудом. Некое трудноуловимое отличие отделяло его от обывателей, встречавшихся в конторе, на вокзале, в парке или в гостях. Он сам бы не смог указать на то, в чем оно заключалось, – за что порой превозносил себя, а порой презирал. От этой отличительной черты стоило избавиться, но Ферн при том был уверен, что это – лучшая из всех его черт.

Сильнее и разнообразнее всего она сказалась на так называемом «карьерном росте» Ферна. Поверхностно можно было заключить, что невыразимая черта перекрывала доступ к системе поощрений и повышению в ранге; вот только дошло до того, что глубоко в душе Ферн начал сомневаться в целесообразности такой системы в принципе. Хуже всего давило осознание, что за свою работу он цепляется совсем как хамелеон – за покровительственную окраску. Заяви Ферн об этом вслух – он не только лишился бы последнего дохода, но и убил бы надежды тех многих, кто еще сохранил, вопреки неудовлетворенности поприщем, хоть какую-то веру в свой труд. И та сторона его души, что отчаянно желала перемен, в итоге не давала утешенья, а только отнимала силы, истощала. Ферн желал стать художником – но таланта в себе не находил, и вскоре осознал, сколь тяжело сейчас приходится тем, для кого сама жизнь была искусством. Практически никаких возможностей для практики и репетиции.

Не повезло Ферну и в поисках родственной хоть в чем-то души. Зная, что искать «ту самую», идеальную, бессмысленно – что само понятие идеала абсурдно, – он поначалу решил удовлетвориться кем-то с набором простых приземленных добродетелей, в изобилии описанных и воспетых. Дважды будучи помолвлен, Ферн, узнавая больше о невесте, несмотря на ее обаяние и красоту, все больше ощущал себя чужаком, самозванцем. Груз притворства рос, и в итоге приходилось разрывать помолвку – по его инициативе. Ферн мучился, но ощущал, что это не совсем те мучения – даже в этом его чуждость находила проявление.

Те женщины, верно, что-то поняли о нем. Новость о разрыве на том этапе, когда все уже шло к желанной свадьбе, оставляла их в растерянности, быстро переходившей почти что в гнев, но уже вскоре все бури усмирялись, и обе несбывшиеся избранницы бесследно и тихо исчезли из жизни Ферна. На горизонте замаячил сорокалетний рубеж – но по такому поводу он, после долгого раздумья, нисколько не горевал. Впрочем, особенность долгих раздумий в том, что каждодневным делом они быть не могут – и потому Ферн часто ощущал себя позабытым, никому не нужным. Жизнь могла быть, ясное дело, гораздо хуже, но даже все понимая и принимая, Ферн не раз задумывался о том, не лучше ли свести с собой счеты – и не милее ли будет ему то утешительное всеобъемлющее Ничто, даруемое смертью.

Одной проблемой, по поводу которой Ферн испытывал настоящую боль, была проблема путешествий, или, как выражались другие, – отпусков. В конечном счете она упиралась в ограниченность финансов. «И почему я не зарабатываю больше?» – порой задавался Ферн вопросом, и тут же сам для себя находил ответ. Помимо очевидных сомнений в том, стоят ли возможная добавочная неделя отпуска и прибавка в зарплате, позволяющая жить на чуть более (совсем незначительно) широкую ногу, дальнейшего закрепощения, Ферн боялся и тех новых забот, что проклюнулись бы с переменой уклада. Он рано понял – если ты не из того малого числа урожденной богемы, то путешествия для тебя ценны лишь тогда, когда за ними есть частный ресурс. По этой причине практически повсеместно путешествия вырождались в организованный туризм, из искусства превращались в ремесло. Мир, становившийся удивительно тесным что в физическом, что в духовном плане, терял индивидуальность – и едва ли стоил того, чтобы ради взгляда на него покидать дом.

И все же подобное сухое теоретизирование не могло удержать Ферна, всей душой и без оглядки на малые возможности желавшего странствий, в узде. Если что-то и осаживало – то лишь нехватка спутницы. Той самой, неповторимой – идеала без четкого определения, данного в чувствах, который либо есть рядом и ощущается, либо его нет совсем.

Он побывал в отпусках с обеими своими невестами, по разу – с каждой. Проходило все примерно одинаково. Может, из-за того, что мужчина, порой против своей воли, ищет одну и ту же личность в разных женщинах. А может, прав был лорд Честерфилд, говоря: двух схожих женщин сыщешь запросто, а двух мужчин – уже с трудом. Что в первом, что во втором случае на протяжении двух-трех отпускных недель Ферн, умышленно или безо всякого умысла, тянулся к чему-то совершенно противоположному чаяниям и желаниям спутницы, да и воспринимал все в абсолютно ином свете. Обе стороны вынуждены были идти на взаимные уступки – и так отпуск превращался в обычный серый быт, что отнюдь не отвечало ожиданиям Ферна. Над отношениями, как говорят американцы, нужно работать, да вот только в данных случаях работа превращалась в сущую каторгу – не хватало лишь надзирателей; но работа оказывалась непродуктивной.

– Ты слишком проникновенно относишься ко всему, – сказала одна из девушек; сказала искренне – но мягко, без вызова, вроде как открывая ему глаза на что-то, над чем стоило поработать. Ферн, так или иначе, пришел к выводу, что воспринимает путешествия преимущественно как мистический опыт. Ему близка была мысль Ренана[72] о том, что для каждой живой души есть свое персональное «лекарство». Кому-то подавай Святой Грааль, кому-то – алкоголь и дурман, кому-то – распутство и блуд. Кто-то, вполне может статься, удовлетворяется и обыденной повседневностью.

Ферна вполне устраивали путешествия – но только не в одиночестве. Но в его жизни все складывалось так, что поиск партнера представал делом сложным, если не в принципе невозможным. Он, пользуясь словами той девицы, слишком проникновенно воспринимал то безотрадное противоречие между глубочайшим желанием и неизбежным отсутствием отклика; конфликт, побуждающий достойнейших, способных на большее мужчин и женщин жить так, как живут все. Когда с той девушкой Ферн сидел на скамейке в Брюгге, под сенью растущих на набережной Дейвер деревьев, и глядел на лебедей, покачивающихся на воде, он осознал все особенно остро.

Что ж, хотя бы между ними не было громких сцен. Такое благо бестактно принимать за нечто само собой разумеющееся. Ведь когда Ферн путешествовал в компании других – с другом или с друзьями друзей, – проходило все не в пример хуже: никого не заботили ни манеры, ни консенсусы. От подобного досуга, старательно избегаемого, Ферн получал еще меньше удовольствия – но разочарования не могли поколебать его необычное, неизъяснимое отношение к путешествиям. Он знал, что мало кто ими наслаждается, несмотря на все растущее число тех, кто в них отправляется. Негативный опыт путешествий роднил Ферна, к вящему неудовольствию, с большинством – если не вдаваться в нюансы; решение проблем никак не шло на ум. Нехватка денег, нехватка времени, нехватка близости, что уж говорить об инициативе; дела шли плохо, даже когда ему было всего двадцать пять.

Однажды Ферну начал сниться сон. Раз за разом (слишком редко, по мнению Ферна) возвращаясь безо всякой системы, он то представал в некотором подобии целостности, то являлся обрывками. Вести дневник этих явлений с простановкой точных дат казалось делом неправильным, едва ли не опасным – но события сна оставляли после себя легкую тоску, и по пробуждении Ферн завел привычку подолгу о них размышлять и впадать в особого рода мечтательность, которую так не одобряют эксперты в такого рода делах.

По сути, то был довольно простой сон, пусть и насыщенный красками. Ферну снилось, будто он – в Венеции, в месте, где он никогда наяву не бывал. Гондола несла их по водному зеркалу Лагуны – точное название он, похоже, где-то вычитал. Да, «их» – ибо во сне Ферн был не один, а возлежал на дне лодки с женщиной в вечернем (или же просто красивом?) платье. Где их свела судьба – здесь, в экзотической Венеции, или в знакомом до скрипа в зубах Лондоне – Ферн не знал, но ему казалось, что где-то за пределами сна она очень даже реальна. Может, как-то раз он приметил ее лицо мельком, в толпе… когда-то давно. Его он никак не мог вспомнить, проснувшись, – образ жил лишь первый миг-другой после ухода с земель Морфея. В общем-то, так оно всегда и бывает – и Ферн злился, что его случай подвластен всеобщим закономерностям, ибо женщина из грезы была столь желанна, столь близка и сопричастна всем его диковинным взглядам на жизнь. И даже сон не мог продлить столь тонкую связующую нить – Ферн понимал, что чар тех хватит лишь на ночь, или на семь недолгих дней отдохновения. Платье той женщины – вот что оставалось в его памяти всегда, хоть оно и преображалось от грезы к грезе – то белое, то черное, то вовсе багровое, как кровь, или переливчато-радужное, будто чешуя рыбы. И всегда над гондолой горели звезды – в неизменном, в отличие от платья, небе странных темно-лиловых цветов, какого в жизни Ферну не приходилось видеть. Луна никогда не показывалась, но где-то там, позади гондолы, берега переливались вульгарными, заманчивыми венецианскими огнями, древними – и, вполне возможно, свойственными лишь этой, выдуманной Ферном сновидческой версии города на воде. Впереди же, напротив, вырисовывалась протяженная темная скала, лишь кое-где освещенная редким огоньком. Невысокие волны мягко шептались вокруг гондолы, и Ферн каким-то образом различал, что их более крупные сестры накатывают неторопливо на обратную сторону той скалы. Он никогда не мог понять, куда именно гондола несет его с той женщиной, но какая-то цель все же была им уготована – иначе и быть не могло: путь без цели – что труд без плодов, которые, хоть и могут разочаровывать, обязаны так или иначе явиться на свет. Ферн желал, чтобы хоть раз эта греза началась пораньше – и пролила свет на то, как познакомился он со своей спутницей. Но всегда, когда его сновидение делалось осознанным, они вдвоем уже были в дальних водах, а цепочка ярких огней – далеко позади. По какой-то причине Ферну пришло в голову, что с женщиной он встретился по уговору – у высокого здания фешенебельного отеля. Но кто же вел их гондолу? Ферн не мог углядеть – он где-то читал или слышал, что, когда в обиход вошли моторные лодки, гондольера стало не так-то просто найти, а еще труднее – оплатить его услуги. Но их рулевой, что бы тому ни было причиной, выказывал очевидные лояльность и ответственность.

Начало и конец грезы затерялись в лиловой ночи. Этот прекрасный заплыв, как думал Ферн, будь реален, мог начаться лишь за несколько часов до того, что явилось ему во сне; а что до развязки – в ней он уверен не был. А еще, даже сразу после пробуждения, ни разу не вспоминалось ему, чтобы он с женщиной обменялся хотя бы словом. Странное, как бы оторванное от тела ощущение приходило и оставалось с ним до тех пор, пока дневные дела не возвращали Ферна к безоговорочной осознанности. Он понимал, что тот сон в какой-то мере растворил его «я» – и разделил на ту ночь, ту гондолу, даже на ту женщину, с коей он был близок; такое чувство освобождения от телесных уз Ферн улавливал порой и в своих дневных грезах, когда обстановка позволяла хорошенько сконцентрироваться. Кроме того, сон – сотканный больше из неги, чем из страсти, – нес ему столь обескураживающий заряд облегчения, что он и вообразить не мог ту меру освобождения от забот, которая могла бы в той же мере освободить его наяву.

Днями в обыденных видах пред глазами Ферна все сильнее проступали неосознанные доселе венецианские мотивы; ночами он переносился в саму Венецию. Так прошел не один год, а в месте своих грез он так и не побывал. Влияние сна на явь ограничивалось для него тем, что, когда окружавшие его люди говорили о чем-то желанном – как было бы хорошо руководить отделом продаж, как веселее стало бы жить, имея долю в капитале компании, как славно было бы поселиться в небольшом загородном доме с красавицей-женой и целым выводком детишек, – Ферн возвращался мыслями к лиловому небу, к биению слабых волн и той странной, залегшей где-то глубоко внутри его существа боли, заставлявшей гораздо острее, нежели обычно, чувствовать свое одиночество. Возможно, чудо его сна разрушится, если все время подвергать его анализу, здравому разумению? Лучше всего было оставить его на задворках сознания, на краю разума; в той области психики, что берется за работу между бодрствованием и сном. И, к сожалению, между сном и бодрствованием.

Возможно, именно эта боязнь за сон отвадила Ферна от поиска сведений о Венеции. А знал он об этом месте лишь несколько разрозненных фактов – подхваченных еще до того, как греза его впервые посетила. Например, Ферн читал отцензурированные выдержки из дневника Казановы в переводе Артура Мэкена и пьесу-притчу о венецианской эпохе Возрождения Рафаэля Сабатини; последнюю – давно, еще в книге, принадлежавшей матери. Он очень хорошо понимал, что с точки зрения географии реальная Венеция и та, что во сне, будут, скорее всего, сильно различаться – что уж говорить о спутнице, о деньгах, чтобы платить за гондолу и за нее. Реальная Венеция не могла оказаться Венецией из сна, так же как жизнь, явленная во сне, не могла оказаться реальной жизнью.

И так Ферн годы прожил будто на канате, проброшенном между удовлетворением и досадой, между легкой усладой и непрогляднейшим отчаянием. И чем больше огорчали его путешествия наяву и взаимоотношения с людьми – вещи, для Ферна все более неразрывные, – тем более весомым и желанным делался сон. Пусть это был канат, протянутый через сумерки – сумерки вовсе не были для него временем нежеланным.

Поэтому когда в конце концов появилась проблема, Ферн заметил это не сразу. Одним весенним днем, более того, сидя в знакомом офисе, Ферн начал осознавать, что кое-что изменилось. Сон не приходил к нему уже давно; по ощущениям, не один месяц миновал с последнего его явления; быть может – почти год! И кроме того, более тусклые по своей природе грезы наяву, но все же пробуждаемые в располагающих к тому обстоятельствах буквально усилием воли, сделались совсем бескровными и слегка надрывными. Вместо того, чтобы начать поддаваться его стараниям, когда он чувствовал в этом потребность, они требовали принуждения, завоевания, их стало нужно добиваться. Уподобившись обезболивающим и принося исключительно забвение, вместе с тем они его только обманывали. Сам не осознавая до конца, Ферн стал безнадежно открыт разрушительным силам жизни.

Пусть и стояла весна, самое трудное время года, он все же осознал, что худо-бедно тянет лямку быта, – значит, перемены в нем пошли скорее на пользу. Одновременно окончательно повзрослев – участь, рано или поздно настигающая всех и каждого, – Ферн вступил вместе с тем под своды увядания. Он сделался куда более практичным, менее требовательным к жизни.

Искренний шок постиг его, когда летом того же года его значительно продвинули по служебной лестнице. Не менее изумлен он был, узнав, что дополнительные обязанности его новой должности ни в коей мере не перевешивают его прибавку к жалованию, чего он всегда опасался. На самом деле, все просто пришло к тому, что ответственность равномерно распределилась по всем работникам конторы – надо думать, поощрения (слово, которому почти наверняка уготована судьба напрочь выпасть из обихода) вскоре станут одинаковы для любого рабочего звена.

Окружающие смутно ощутили эти перемены, но одобрительно посчитали, что Ферн «взялся за ум». Да и он сам, обманутый сном, иногда чувствовал что-то подобное. Пару лет, прошедших под эгидой изменений, последний песок вымывался из-под его канатного моста.

И вот, когда сон окончательно развеялся – это заняло некоторое время, хотя к Ферну осознание пришло разом, как гром среди ясного неба, – его место в недрах и на внешних пределах сознания заняло чувство близящейся гибели. Боже мой, думал Ферн на первых порах, ходя будто с животом, полным холодных лезвий, я скоро умру. Но к лету это чувство посещало его лишь изредка – и острота его изрядно притупилась; а время вовсе превратило его в нечто постоянно довлеющее над рассудком, изведанное от края до края, совершенно точно не благотворное, но и не однозначно вредящее. Наконец-то вступив в успешную пору жизни в глазах остальных, для самого себя Ферн делался непереносимо ущербным.

Похоже, именно этот нечестивый союз – новообретенная практичность и рассеянная по сознанию мысль о скорой кончине, – и подтолкнул Ферна к принятию окончательного решения увидеть город на воде наяву. Как если бы он внезапно заявил во всеуслышание:

– Каждому стоит посетить Венецию, пока он жив!

В раздумьях о предстоящей авантюре Ферн, по рекомендации одного стародавнего знакомца, прочел «Леопарда» Джузеппе Лампедуза – дешевое британское издание в мягкой обложке.

– Эта книга – про Сицилию, вообще-то, – отметил приятель Ферна, – но относится с тем же успехом ко всей Италии, и повествует про то единственное, что для нее значимо, – а с остальным пусть разбираются археологи.

В итоге Ферн пришел к выводу, что более всего в истории Италии значим был факт сильнейших перемен.

II

Несмотря на свои фантазии и чаяния, Ферн никогда ранее не выбирался куда-либо дальше Франции, Нидерландов и Скандинавии. Эти области он считал для себя освоенными – к их климату у него уже имелся иммунитет. Он пробыл в Венеции семнадцать полных дней, прежде чем вновь обратился мыслями к своему сну – и то были дни, полные страхов, неожиданностей и противоречий.

Ферн нигде не находил родственной души. Было что-то ужасающе безумное в упадке, безоглядно постигшем это место: вящее разногласие между таинственностью и величием здешних памятников – и крошечностью всех, кто жил близ них или заявлялся на них взглянуть. Глядя на эти могучие творения, Ферн приходил в отчаяние. Сидя на каменной колонне восемнадцатого века у оконечности Пунта-ди-Салюте, он подводил невеселые итоги. Ему много раз доводилось слышать, что главная беда Венеции – толпы приезжих; мол, за ними и настоящих венецианцев не увидать. На самом деле, бытовал слух, что исконные местные жители уже практически все вымерли.

Но именно приезжающие показались ему всего лишь фантомами – этакими быстрокрылыми птичками, чирикающими, независимо от личного достатка, о курсах валют – да и то, Ферн мог понять лишь тех, кто чирикал по-английски; этих птичек клевали, буквально растаскивали на потроха местные коршуны; эти птички продолжали соревноваться с оставшимися дома соседями, которые точно так же не смогли бы ничего здесь понять, как они сами. У всех туристов было одновременно слишком мало и слишком много времени. Когда он шел по узкой калле или через палаццо, казалось ему, что очень немногие из визитеров взаправду посещают что-либо за пределами собора и резиденции прежних правителей. Может, из-за столпотворений и однозвучно гремящих тут и там гидов, этим людям не дано ни увидеть, ни услышать этот город по-настоящему.

Туристы запрудили Пьяццо Сан-Марко, провозглашенную столь многими умниками самым прекрасным творением архитектуры в мире – сейчас, правда, площадь обыкновенно кишела голубями, коих в иных областях Италии изводили наравне с крысами. Всех здесь волновали – опять-таки, что богатых, что бедных, – цены; может статься, и в таких заботах был некий толк. Женщины, пройдя несколько сотен ярдов, снимали туфли и вытягивали натруженные ноги, как-то по-дилетантски, неуверенно, примеряя маску наслаждения этим моментом; если ты не почувствуешь себя живой в Венеции, то где же? – читалось на их лицах. Некоторые способны на это и у себя дома, мысленно отвечал им Ферн, а большинство – уже нигде. Мужчины, напротив, по большей части даже и не притворялись – кто-то открыто скучал, кто-то закипал желчью и раздражением, у кого-то был на редкость отупевший вид. Зачем они здесь, все эти люди? В одном Ферн их понимал – время такое, что в красивом месте нельзя и стаканчик кофе или анисового ликера пропустить, чтобы не ужаснуться ценнику (вероятно, оправданному трудностями поставок, запросами аренды, еще какими-то непознанными факторами). А в чем не понимал своих же соотечественников, англичан, – так это в плохо скрываемом презрении к местной древности, ко всему венецианскому, отличному от них самих по размаху, в том, как они суют свои дюже узкие носы в то, что в их понимании являлось «настоящим житьем и работой» венецианцев.

Но Ферна, конечно, поразили не столько настроенные на мимолетный опыт туристы с их фантомной завезенной валютой, сколько сами венецианцы. Он-то по наивности и неопытности ожидал застать город полупустым – а окунулся в кишащее сентиментальными самодовольными филистерами море. И были эти обыватели куда более просты и вульгарны, чем возложенные на них надежды, – и не скрыться было от них нигде, кроме как под сенью старых прохладных дворцов, не знавших реставрации и медленно проседающих под весом лет, за проход куда взимали плату. Те из венецианцев, кто не присматривался хищно к туристам, видимо, были работягами с огромных заводов, понастроенных в Местре, на дальнем берегу; рабочей силой для военных машин захватчика, держащего город в осаде современности, и им не оставалось ничего, кроме как ожидать самопроизвольного краха – подобно тому, как турки терпеливо выжидали самоубийства Византии.

Людской гомон в Венеции не давал тишины, которую, казалось, можно найти там, где нет ни одного автомобиля. Он продолжался все двадцать четыре часа, заполночь становясь лишь более зловещим, недобрым, непредсказуемым. Каждую ночь банды юнцов с воплями проносились по закоулочкам; каждое утро жестяные рольставни громыхали то тут, то там, возвещая начало торговых будней. Подолгу бранились чьи-то голоса – кто о политике, кто о распутстве; а Ферн, сидя в мансарде пансионата, в такие моменты смотрел осоловело на часы и отсчитывал время: одна мера миновала, вторая, третья. Шум затихал, и он засыпал опять, и вновь появлялись крикливые юнцы, вновь дребезжали ставни. Казалось бы, ничего такого, во всех городах нечто подобное можно встретить – но Венеция коварно вычленяла и подсвечивала наихудшее из мира древнего и современного. Венецианский сокол с ходом лет деградировал в грифа; гриф облез до побирающейся падалью вороны.

Ферн ходил слушать «Риголетто» в Ла Фениче, посетил концерт именитого солиста в сопровождении не менее именитого дирижера. В обоих случаях зал наполовину пустовал – присутствовали либо престарелые американцы, отбывающие обязательную культурную программу из насоветованного консьержем в отеле и периодически задремывающие, или же щегольская итальянская молодежь, урвавшая в каком-нибудь профсоюзе бесплатные билеты и дьявольски тем гордившаяся. И вы за это еще и заплатили, идиоты, читалось в их презрительно-насмешливых взглядах. Сами по себе концерты понравились Ферну, но от того было только хуже. Эти музыкально-вокальные номера были созданы для давно ушедшего зрителя, вымершего человеческого подвида – и для того мира, что был высмеян до смерти и вычерпан до дна.

Ферн пробирался сквозь кричащие, расталкивающие друг друга толпы с крепчающей душевной болью. Если на концерте красота исполнения всячески подчеркивала полное отсутствие слушающих, то в городе уникальность и великолепие архитектуры делали совсем уж печальным факт полного отсутствия этих же качеств в тех, кто их созерцал. Обветшалые дворцы с их нутром, разверстым для посещений, не могли возродить в уме тех картин, что остались в прошлом. Они имели очарование разве что для жизнелюбивых повес, определенно предпочитающих свои розы и каналы мертвым.

Ферну удалось подыскать лишь одну локацию, своей призрачностью намекающую на особенную жизнь – маленькую, утлую галерею дамских будуаров на верхнем этаже одного малопосещаемого дворца. Вся та галерея была – сплошь иссохшее дерево с давно поблекшим многоцветьем красок и вычурное муранское стекло, заключившие в себя негу мягких кушеток с балдахинами и вычурность резных туалетных столиков. Эти скрупулезно обставленные, уютно-кокетливые комнатки одни-единственные во всей Венеции хранили на себе особую печать живой истории, ее потаенные вибрации. Очевидно, что за ними велся крайне условный уход – с одной стороны, это помогло сберечь оригинальный дух старины, а с другой – обострило неразрешимые противоречия старого и нового.

Почти в любом палаццо Ферн мог провести все утро, или даже целый день – и почти ни одной живой души не встретить; редкие визитеры – и те пробегали все здание минут за двадцать. Ничего было нельзя им предъявить; с уничтожением своих хозяев палаццо тоже были сокрушены. Оскорблением было притвориться, что эти трупы и по сию пору дышат; отвратительно было бы извлекать выгоду из их разложения.

Между красотой Венеции и людьми, населяющими ее, не было никакого связующего звена, даже в виде глупого восхищения – его, пожалуй, было меньше всего. Когда-то плебс разорил римские виллы, теперь пришел черед Венеции разориться; Ферн чувствовал – сам факт того, что разграбление перекрестили в сохранение, намекает на близость окончательного ее исчезновения с лица земли. Дивный город на воде подхватил грибок новой мировой ничтожности. Слишком многим бросали вызов его красоты, ибо они задавали планку, соответствовать которой очень непросто. Вскоре венецианскую реальность оплетут цепкие щупальца пуританства, презирающего диктат плотских утех, коему город на воде поклонялся целую эру. Те, кто пришли по следам Гарибальди, понимающие лишь язык непрерывных экспансий, заберут этот край; Местре, отгороженный тысячей масок, капитулирует. Нынешнее положение более всего в завязанной на личины истории Венеции напоминало напускной маскарад. Дивертисмент виделся Ферну вполне справедливым для города на воде концом, но огненный рассвет уж близился, уж пробивался сквозь ландшафт – и все никак не наступал.

Венецианская мечта?

…Сидя на колонне, Ферн, вздрогнув, осознал, что он пробыл здесь уже семнадцать дней – и ни разу не задумался о своей мечте, о том сне, что привел его сюда. За весь этот срок он ни с кем не заговорил, если отбросить общение с продавцами и обслугой. Знакомства никогда ему не давались легко, но противоречивое впечатление от города на воде, великолепного и при том отталкивающего, усложнило все стократ. Ферн бродил по Венеции с видом одуревшего мечтателя, потихоньку утрачивающего все материальные качества и перевоплощающегося в призрак, фантом. Большие корабли, как отмечал он краем глаза, частенько подплывали к восстановленной Муссолини пристани по Канале делла Джудекка – столь живые и яркие на фоне всего остального. Близ них, приниженный разочарованиями и глубоко личными проблемами, Ферн чувствовал себя безмерно одиноко.

За его спиной какой-то типичный британец, лысый, с телосложением бочки, сошел на берег с трагетто на пару с юношей-итальянцем. Пышные моржовые усы и клочкообразная поросль на голове соотечественника Ферна сохранили рыжину. Бурый твидовый пиджак кое-как сходился у мужчины на брюхе, серые брюки видали виды, рубаха под полосатым галстуком явно не могла похвастаться свежестью. Подобного типа легко было вообразить ведущим выходного авторалли где-нибудь на выселках Хэмпшира или Суррея. Взбираясь на самый край каменного выступа, усач волок итальянского юношу в расстегнутой белой сорочке и рельефно облегающих мускулистые ноги светлых брюках за собой, вцепившись тому в руку. Итальянец изображал жеманное девичье сопротивление. Англичанин, замерев в считанных метрах от колонны, занятой Ферном, простер свободную руку к чему-то вдали – явно даже не думая, что кому-то плевать на восхищавшие его зрелища, особенно кому-то, столь милому его порочному сердцу. А юноше было именно что плевать. Он более не делал капризный вид – лишь стоял на месте с остекленело-скучающим взглядом, глухой ко всему тому знанию, которым стремился поделиться с ним англичанин.

– Черт бы тебя драл, Джорно, – проскрипел усач. – Мог бы и проявить какой-никакой интерес.

Юноша смолчал в ответ, и англичанина всего перекосило – желчная маска злобы тут же припала к лицу. Он что-то резко бросил на итальянском – по одному лишь звучанию похабное. Отбросив ладонь юнца, словно та обожгла его, усач, гордо влача свое уязвленное достоинство, побрел в сторону Дзаттере.

Итальянец все еще стоял, пристально глядя на камни мостовой. Затем он сунул руку в задний карман брюк и достал аккуратную записную книжку: возможно, подарок от усача. Изучив пару страниц с едва ли не комичным тщанием, он вернул вещицу на место и пошел прочь. Преследует кого-то, вообразил Ферн; лишь вообразил – не став оборачиваться и проверять догадку. Судя по многочисленным впечатлениям с момента прибытия сюда, из-за непрошенного взгляда он вполне мог стать тем самым преследуемым. Собственное положение вдруг представилось Ферну тупиковым – с какой стороны ни посмотри. Он ведь ни в чем не соответствовал тому, чего ожидали от англичанина-одиночки в Италии.

И одиночество навалилось сильнее, сдавило безжалостнее. Как жаль.

До этого в Венеции Ферн не был счастлив или несчастен – лишь изумлен, застигнут врасплох чем-либо время от времени. Философ-путешественник в нем скоротечно умирал – бередя напоследок память о фантасмагорическом сне. Привыкание к Венеции наступило слишком быстро. Сентябрьский бриз с канала Сан-Марко оглаживал нежно лицо Ферна – сладковатый и стылый, напоминающий последний выдох отмучившегося больного. Лодки, сверкая бортами, с визгом проносились мимо, не давая проходу весельным гондолам. Ферн ладонью провел по плечу, спустился на руку, помассировал ногу – возвращая себя в свое же существо, чувствуя боль, о которой почти забыл за все эти годы хождений по канату.

В конце концов, чем могла одарить его Венеция, кроме новых печалей? Он решил, что завтра же вернется домой – если хозяин пансиона дозволит ему ранний отъезд. Распрямив спину, Ферн сделал несколько странных марионеточных шагов вперед-назад, с усилием сгибая колени, и в последний раз взглянул на один особенно впечатляющий венецианский пейзаж. Слезы встали в глазах – и он дал бы им волю, не будь этой проклятой неловкости чужака в чужом краю. Все, что ему оставалось, – удалиться, молча и одиноко.

III

Тем же вечером Ферн прокладывал себе путь по Моло, не желая оставлять у сердца неулаженных дел.

Владелец пансиона намекнул, что за комнатой в современной Венеции, равно как и за многим другим, всегда стоит очередь. Ферн заплатил ему за неделю вперед. Уговаривать его задержаться подольше или возвращать разницу, что характерно, этот проходимец не стал – и Ферн заключил, что в противостояниях приезжих с венецианцами однозначные победы редки.

У Ферна нашлось оправдание для своего променада – раз уж близится его последняя ночь в Венеции, значит, надо побывать в гондоле. Их век недолог, равно как и век людской, и явно близится к концу. Но гондолы, чьей сильной стороной не выступает более функциональность, не особо хороши, если рядом с тобой нет любимой.

На Моло толпились американцы, неловко или же чересчур самоуверенно подшучивая друг над другом; задаваясь вопросом, как заполнить анкету перед вылетом в Афины или обратно в Париж на следующее утро; разыскивая замысловатые коктейли или местные вина со льдом. Гиперактивные итальянские дети и их дородные любящие родители без особых усилий доминировали в этой перспективе. Далеко на юге, по направлению к Кьодже, романтично мигали огни. Небо обретало лиловую насыщенность и полнилось празднично-серебристыми звездами.

Ферн свернул налево, в переулок, где было тише, запетлял по темным переулочкам – как жук по строчкам книги. Как только он остался один, или почти один, среди огромных темных зданий, его мысли вернулись к тем маленьким элегантным спальням и будуарам на вершине палаццо, которые он посетил. Воспоминание о них заставило его содрогнуться от предвкушения чего-то столь безнадежно непоправимого, что все еще было так безнадежно необходимо. Думая о них, все еще ощущая напряженность их атмосферы, Ферн обонял дух венецианского декаданса. В тот долгий век, когда лев дремал, дожидаясь Наполеона[73], город на воде переживал неизлечимый распад, и все его модники скрывали лица за гротескными плотно прилегающими личинами, уподобляющими их странному зверью, арлекинам, тем, кто жаждет жертв, – и тем, кто жертвы и есть.

Перед ним стояла как раз такая фигура – темная и неподвижная, прислонившаяся к перилам вдоль канала, окаймлявшего маленькую площадь, на которую забрел Ферн. Она и не попадала в пятно света единственного фонаря на площади, и не избегала его. Пройдя по дорожке из теней, Ферн обратился к фигуре взглядом, молча внемля ритмам своего сердца.

На другой стороне канала вырисовывалось бесформенное каменное строение, из всех окон которого, казалось, лился ровный, бледный свет, промежуточный между розовым и голубым; и Ферн, чей слух всегда был чрезвычайно остер, будто бы улавливал слабое эхо музыки и веселья, просачивающееся сквозь толстые стены и закрытые ставни. Затем он понял, что бледный свет был отражением позднего вечернего неба на стекле и что звук был не более чем обычным шумом Венеции. Он взял себя в руки.

Почти беззвучно по каналу скользнула гондола. Ферн, каким бы примечательным ни был его слух, улавливал лишь негромкий звук, с каким весло бьет по воде. Затем показался ферро[74], и гондола остановилась у фигуры, прислонившейся к перилам. Гондольер, казалось, был одет в черное. Но внимание Ферна было сосредоточено на столь же темном пассажире; человеке, за которым прибыла лодка.

Странное дело – поначалу будто бы ничего не происходило. Гондола упокоилась во слабо подсвеченных сумерках – ее рулевой оставался почти незрим, а пассажир, вестимо, все еще кого-то или чего-то ждал, не торопясь взойти на борт, да и в принципе не двигаясь. Двое мужчин средних лет, оба в светлых одеждах, пересекли пьяцетту с противоположного угла и направились в том направлении, откуда прибыл Ферн. Они разговаривали громко и в унисон, и не подали виду, что заметили лодку и фигуру у перил. Конечно, не было никаких причин, по которым они должны были их заметить. Тем не менее Ферн почувствовал, что, похоже, две или три минуты вся композиция – весь мир в ее рамках – хранила полнейший покой, смутно вырисовываясь на фоне огромного каменного здания на противоположной стороне канала.

По крайней мере, столько минуло времени, прежде чем Ферну пришло в голову, что, возможно, ждут именно его. Он намеревался разрушить свою грезу – сам про себя он, конечно же, именовал процесс иначе – и тем самым, как часто бывает, возможно, завел механизм для ее осуществления; потому что жизнь всегда идет наперекосяк, как постоянно заявлял великий венецианец барон Корво[75]. Ферн отступил во мрак – боясь, что побледневшее лицо выдаст его.

Странная сцена «жила» еще несколько мгновений. Потом Ферн осознал, что фигура у перил незаметно перекочевала в гондолу и что сама лодка плывет по направлению к нему. Она скользила по краю пьяцетты, издавая лишь подобие звука – плеск весла мог быть с тем же успехом рожден порханием крыла птицы, охотящейся в ночи, или неистовым сердцем самого Ферна. Через площадь шмыгнул пяток шаловливых детишек под надзором пары в серых одеждах – маленький человеческий рой, самозабвенно погрязший в перебранках и раздаваемых по кругу подзатыльниках.

Ферн увидел, что пассажир все еще стоит в гондоле, ближе к носу. Весь этот сценарий был слишком причудлив, так что единственным решением Ферна было отступить. Он ждал, когда отбытие гондолы даст ему шанс сбежать. Лодке едва ли требовалось больше минуты, чтобы уплыть, но прежде, чем она скрылась из виду Ферна, стоящий пассажир сделал легкое движение – и из-под темного плаща с капюшоном женщина воззрилась прямо в бледное лицо Ферна с теплой приветственной улыбкой. В следующий же миг лодка канула в ночь.

Узенький тротуар, бегущий вдоль канала, продолжался и там, где сама площадь уже закончилась. Ферн завернул за угол и поспешил за ускользающей гондолой, уже набравшей скорость. Пока он преследовал ее, звонко стуча подошвами по брусчатке, в голове у него бился единственный вопрос – не довела ли его лукавая Венеция до безумия, не сплела ли воедино грезу и явь. Он был почти уверен, что если ему вообще следует бежать, то – только в направлении строго противоположном. Но раз уж он пустился в это ночное преследование – стоит довести его до хоть какого-нибудь конца. Ему почти удалось догнать лодку как раз в тот момент, когда она проходила под следующим мостом. Разумно было предположить, что гондольер если не видит его, то уж точно – слышит, но лодка не замедляла хода. Ферн достиг конца тротуара, застыл на краешке арки и уставился вниз. Ему было все равно – он не знал, как обратиться к этим бегущим прочь вестникам. Венеция тихо опустила каменный занавес на удаляющуюся тень.

А затем, всего двадцать или тридцать минут спустя, произошло нечто, что объяснило не все, но некоторые странности.

Глубоко в своих мыслях, с растревоженной душой Ферн побрел обратно к широкой набережной, обращенной к каналу Сан-Марко и являвшейся, по сути, главной набережной города. Расстояние от пьяцетты, где происходили странные события, было невелико, но в Венеции, к добру или к худу, редко когда удавалось пройти прямо и без препятствий более нескольких шагов. Ферн, чьи мысли были заняты совершенно другим, по меньшей мере дважды умудрился заплутать. В конце концов он вышел на Рива дель Скьявони, где все так и лучилось иллюминацией, заражающей само небо искусственной красотой. При виде этого великолепия Ферн подумал, что Венеция, в конце концов, явилась к нему в праздничном обличье – несколько даже экзальтированном, как ей и полагалось. Но его думы отвоевали куда основательнее собственное одиночество и позабытая греза. Пусть запоздало, но он все же принял Венецию – и в этой игре ему позарез нужна была сообщница. Нужна больше жизни. Пусть она возьмет его за руку. Пусть он возжелает ее, а она – его. Вопреки своим порывам, Ферн стоял недвижимо, не ведая, повернуть ему налево, где было бы спокойнее, или вправо, где приключения более вероятны. Теперь, когда шанс был упущен, он очень сильно жалел, что не поговорил с той женщиной на пьяцетте. Чем он рисковал? По телу Ферна пробежала легкая дрожь. Все-таки он – тот еще рохля. Теперь, как подсказывал здравый смысл, едва ли имело значение, в какую сторону он повернет. Ему просто не хватало мужества, энергии, любопытства углубиться в темные подворотни, пуститься в удалый вояж по набережной – что ему там грозит, кроме пары захудалых карманников? Вот отец на его месте не робел бы – это точно. Ферн обратился лицом к гостинице «Даниэли», (компания американок, перегнувшихся через перила садика на крыше, высоко вверху, напоминала красивые, зазря сгорающие свечи) к Пьяцце, к жизни, если понимать ее как товарно-денежное существование по заветам Томаса Кука[76].

Через минуту или две Ферну почудилось, что он снова видит женщину с гондолы.

Она точно так же стояла в одиночестве на краю канала, хотя на этот раз то был Сан-Марко – почти что открытое море. На ней все еще был черный плащ с капюшоном, как на картине кого-то из Лонги[77], но она уже не была так плотно, как раньше, закутана в него. Ферну показалось, что под ним на ней – старинное оборчатое платье. Вопреки присутствию толпы, ни на секунду не прекращавшей наваливаться на него и вопить в самые уши, Ферну стало по-настоящему страшно. Мысль, которую он не решался про себя облечь в слова, сводилась к тому, что он галлюцинирует, что его нервы окончательно пошатнулись. Женщина стояла столь неподвижно, отрешенно от всех этих ужасных людей, в одеждах, подобающих лишь призраку. Он не потерял ее. Как и тогда, на пьяцетте, Ферн стоял и смотрел, сам похожий на привидение. Все для него исчезло, кроме этой загадочной фигуры.

Затем она уверенно подошла к нему, преодолев те двадцать пять ядов, что разделяли их, и обратилась первой:

– Вы из Англии?

Она и впрямь была облачена в платье восемнадцатого века, и под ее капор была убрана высокая старомодная прическа.

– Да, – откликнулся Ферн.

– Венеция приглашает вас в лодочный круиз.

Вот как все объяснялось – вполне прозаично. Она просто рекламировала туристам очередное развлечение. Отсюда и этот вычурный образ. Ничего такого, что противоречило бы увиденному в городе ранее. Ферн рассмеялся ей в лицо, но незнакомка даже бровью не повела – видимо, привычная к такому обращению. Подавшись вперед, она заговорщически сообщила:

– Для вас – бесплатно, конечно же. – Экзотический акцент выдавал в ней итальянку. – Вы ведь один?

– Да, – ответил Ферн. – Один-одинешенек. Поищите кого-то другого – я не подхожу.

– Еще как подходите, – произнесла женщина. – Венеция всегда на стороне странников-одиночек.

Слова ее прозвучали нелепо, но хотя бы тон указывал на их искренность, и Ферн смог найти в себе силы на достойный ответ:

– Расскажите мне больше.

– Мы поплывем на гондоле, – объяснила женщина, аккуратно подбирая слова на манер профессионального гида. Звучало это так, будто она втемяшивает прописную истину чаду с задержками в развитии. – По Гранд-Каналу. И пересечем Лагуну.

Едва ли Ферн воображал себе претворение сна в явь именно таким. Но именно тот сон помог ему сейчас определиться с ответом – едва ли осознанным до конца.

– «Мы», говорите? И сколько же всего нас будет?

– Только вы и я. – Она произнесла это с таким достоинством, которое иные итальянки умудряются вложить в те фразы, которые любая другая молодая женщина озвучит только с неловким смешком, при пунцовых щеках и с последующими излишними разъяснениями. – Ну и наш рулевой, само собой, – добавила она, обезоруживающе улыбаясь.

– Буду премного рад, – ответил ей Ферн. – Спасибо вам. – Ему удалось принять ее зов с некоторой долей соразмерной простоты.

– Вот вам куда, – сказала она, обращаясь, возможно, не к вполне верным словам, но указывая однозначно на гондолу. Ферн, хоть и опасаясь опрокинуть легкое суденышко, взошел на него так, будто делал это уже много раз. Они устроились бок о бок на подушках. Ее плащ и широкая юбка расстелились кругом, частично укрыв ему ноги. Женщина не разговаривала с гондольером и, насколько заметил Ферн, даже не смотрела на него. Он молча отчалил, и лодка закачалась на канале. Собор Сан-Джорджо-Маджоре нежданно надвинулся на них всей своей громадой – показавшись вдруг непропорционально близким. Ферн попробовал поймать образ рулевого краем глаза – но было трудно разобрать что-то, кроме упершихся в дно лодки подошв ботинок.

Вот только… не было на том человеке никаких ботинок. Это были его ступни. Лаково-черные голые ступни.

Но волноваться о чем-то – поздно, в любом случае. Да и о чем волноваться? Разве не этого он хотел?

– Мне кажется, я видел вас сегодня вечером, – сказал Ферн непринужденно. – У канала поуже, чем этот.

– Люди часто видят меня, но лишь немногих я могу позвать, – ответила она в своей причудливой манере и тут же, следом, повела рассказ об исторических местах, мимо которых они плыли. Ферн многое знал и так – даже те редкие нюансы, что обыкновенно не доносят до туристов-англосаксов, – но ему понравилось вслушиваться в ее глубокий голос, а странный выбор слов добавлял изложению очарования. Ферн чувствовал, что эффект от более простого рассказа был бы совсем иной, и если бы магия ее речей распространялась на большую аудиторию – теряла бы силу. Гранд-Канал принял их, меж тем, в свои воды – слева показалась колонна, сидя на которой Ферн еще совсем недавно подводил итоги своему пребыванию в Венеции – и принимал решение убраться следующим же утром.

Он все слушал и слушал ее с великим почтением, и к тому времени уже чувствовал близкий жар ее тела. Тяжелая ткань ее юбки на его ногах ощущалась как нечто прекрасное. К чему, казалось бы, уделять время мертвой истории, когда времени отпущено так мало, и столько всего может быть сказано.

Ему, похоже, удалось неким образом передать ей эту мысль, потому как поток фактов с ее стороны (не всё из этого – факты, подумал он) стал ослабевать. В те несколько секунд темноты, когда они проплывали под Академическим мостом, она спросила его – без язвы, с участием и дружелюбием, что совсем не подобает гиду, теряющемуся и теряющему весь смысл своего существования перед более-менее эрудированным туристом:

– Возможно, вы знаете Венецию так же хорошо, как знаю ее я?

Ферн ответил ей, испытывая к этой женщине абсурдную нежность:

– Уверен, что нет – я здесь чуть больше двух недель. Достаточно долго, чтобы понять, что нужно два месяца или, возможно, два года…

– Если я выйду за рамки очевидного, мы угодим в то, что вы, англичане, зовете глубокими водами.

– О, представляю себе, – отозвался Ферн, на деле не вполне представляя. – Так что давайте придерживаться общеизвестного.

Строго говоря, Ферн мог и видеть, и слышать, что Гранд-Канал, который, по мнению многих – самая красивая водная магистраль в мире, – был ужасно грязным, растревоженным ревущими моторами, осажден глупцами-туристами, зажат меж помраченных дворцов, в которых никогда больше не зажгутся огни. Но на сей раз о том не хотелось и думать. Ферн даже порадовался тому, что моторные суда замедляют продвижение гондолы – обо всем прочем пусть заботится черный, как ночь, рулевой; непросто ему придется – но кому в современной Венеции нынче легко?

– Когда-то все это было так прекрасно.

Ферн с трудом верил своим ушам. До сих пор он считал делом чести среди здешних жителей не признавать, что когда-либо Венеция была лучше, чем сейчас. Он действительно верил, что по большей части они совершенно искренне этого не осознавали. Осмелев, он взял спутницу за руку – такая нежная кожа, ни одной мозоли. И она дозволила ему этот жест.

Она снова заговорила.

– Вон там, чуть впереди, живет богатая американка, собравшая у себя дома все самые уродливые вещи этого мира. Поверить сложно, насколько уродливые – и как много. Она их держит в недостроенном палаццо – она никогда его не закончит. И я все не хотела портить нам столь славный вечер упоминанием о ней…

– Я уже знаю. – Ферн улыбнулся. – Я там был.

– Способна ли подобная женщина на любовь?

Они медленно проплывали мимо палаццо Реццонико.

– «Ни времени мне не сыскать, ни места, ни даже ту, что вверит мне любовь»[78], писал один английский поэт. – Говоря это, Ферн сам себе подивился. Компания молодых парней на быстроходной моторке пронеслась мимо них, чуть не опрокинув гондолу.

– В Лагуне будет лучше, – заметила спутница Ферна, подтягивая ноги к подбородку. – Меньше помех и больше реальной опасности. – Ферн не был уверен, что именно она имела в виду, но, похоже, ей нравилась перспектива, ибо ее глаза на миг заговорщически блеснули из-под капора.

– Почему «опасности»?

– Ночью в Лагуне всегда что-то да опасно. – Она произнесла это спокойно, может даже – с легкой ноткой презрения. Как бы она не влекла его к себе, Ферн не задавал никаких личных вопросов – наверное, чувствуя, что всякий ответ прозвучит неуместно, да и не хотелось разрушать ту легкость, с которой они обрели друг друга. Есть ли более восхитительная вещь, чем эта легкость? И неразумно было бы упоминать сейчас всех тех остальных одиночек, с кем она совершала эти ночные вояжи. Ферн понимал, какое это клише. Ему никогда прежде не приходило в голову, что дружеское общение с кем-то на условно деловой основе может так сильно тронуть его. И – менее всего это походило на то, что являлось ему во сне.

Но теперь она словно отпрянула от него в темноту. Ферн все еще держал ее за руку, но ощущал, как шум вокруг них и пустота дворцов распространяют парализующую инфекцию разочарования. Он тоже начал тосковать по Лагуне.

Ферн решил, что искренность – лучшая стратегия.

– Простите, если сбил вас с рассказа. Мне нравилось вас слушать.

– Все, что я способна рассказать, вам и так известно. – Ее голос утопал в черноте той ткани, которой она отгородилась от него, в которую куталась.

– Мне раньше снился один сон, – сказал Ферн, несколько форсируя события. – Годами мне снилось, что я… делаю именно это.

– Венеция – греза для многих, – ответила она. – Сама по себе она – сон.

– И никакой реальности?

– Другое имя для «реальности» – «кошмар».

Две-три сотни метров отделяли их от моста Риальто, высокого и широкого, богатого на жестяные вывески древних ювелиров и торговцев ядами. Пейзаж по обе стороны канала стал более оживленным; люди сидели за столиками прибрежных кафе, сновала вверх-вниз по течению баржа, на которой хор пел «Свет моей жизни» и «Вернись в Сорренто». Кому-то здесь почти наверняка было уютно и хорошо.

– Отцы города едва ли одобрят, что вы зовете Венецию «кошмаром», – произнес Ферн, сдавливая ладонь спутницы.

– Отцы уже все – прах. В Венеции все мертвы. Разве вам нужно это объяснять?

И Ферн не выдержал. У него просто не осталось иных слов.

– Полюбите меня. – Среди ярких огней кафе, под звук барабанного боя, Ферн приподнялся на локте и посмотрел в ее прячущиеся глаза, за вуаль. На его слова она никак не отреагировала. – Прошу вас, сделайте мой сон явью. Полюбите меня.

Она по-прежнему молчала. Гондола поравнялась с человеком с огромным барабаном. Он послал им некое беззаботно-непристойное напутствие, одобрение, и его инструмент запульсировал в неистовом бое.

– Сделайте так, чтобы моя жизнь стоила хоть чего-то. Спасите ее.

Из недр своих черных одежд она посмотрела ему в глаза.

– Вы сказали, что больше не видели снов. Знаете, почему?

– Мне кажется, я начал отчаиваться в том, что сон когда-нибудь сбудется.

– О нет. Сон ушел, когда вы решили посетить Венецию. Никогда не приезжайте в Венецию.

Она пошевелилась, убрала руку и нежно поцеловала его прохладными губами.

– Освободите меня – прошептал Ферн. – Дозвольте мне обрести покой.

Опустилась темнота – они проплывали под мостом Риальто; Ферн положил руку на тугой корсаж, прячущий ее груди. Когда темнота отступила – ничто уже не разделяло их. Грузчики, что сортировали почту в терминале на Фондамента-деи-Тедески, заметили их – и встретили пронзительными криками и свистом. Редко видали они в гондолах кого-то, кроме дряхлых и измученных жизнью – старцев, коим лишь Смерть годилась в рулевые.

Ферн разгоряченно шептал слова ласки и обожания. Все дальше и дальше, минуя мрак дворцов, плыла гондола, вспахивая воду, покачиваясь и кренясь, пока бенгальскими огнями и шутихами проносились мимо большие и малые суда. Сама странность, избыточность этого искусственного, последовательного движения отделяла Ферна и незнакомку от мира, пока они занимались любовью в бархатной неге подушек. Их черный гондольер, должно быть, обладал поистине божественными запасами сил – так упорно и неутомимо они двигались вперед.

– Ты подобна луне и звездам, – бормотал Ферн, – изящной яблоне, золотому сиянию утра, потаенной страсти ночи. Ты великолепна, ты – сама жизнь. Ты – радость моего сердца.

Вынырнул из тьмы палаццо Вендрамин-Калерджи, последний Вагнеров приют.

– Изольда, – нежно вымолвил Ферн; он все-таки обрел свою попутчицу.

– Тристан, – ответила она, проникнувшись его духом.

– Не тогда ли Венеция умерла? – спросил он. – Когда Рихард окончил драму.

– Если бы она хоть когда-нибудь жила! – промолвила она в ответ.

С Гранд-Канала гондольер, вторгаясь не только в реальные воды, но и в течение их мыслей, свернул на Рио-ди-Сан-Феличе. Теперь их ждали просторы Лагуны.

В Сакка-делла-Мизерикордия, почти что квадратной бухте на венецианском северном берегу, властвовала тишь. Здесь не имелось пешеходных дорожек, и в зданиях лишь кое-где горел тусклый свет, наводящий на мысль о творимых в там нечистых делах.

– Здесь начинаются опасности, о которых ты говорила? – спросил Ферн.

Она не стала отвечать – лишь прильнула к нему плотнее. Под матовой сиреневой амфорой неба ее кожа казалась мертвенно-бледной, с промежутками черной тинктуры – как у Пьеро. Гондольер взмахами столь же сильными и уверенными, как если бы в руках у него была коса, а не весло, вел их вперед – к конечной точке.

Здесь, к северу от Венеции, Лагуна была раскалена добела. Ферн, никогда прежде не видевший ее такой, подумал, что «раскаленная» звучит уместнее, нежели «светящаяся», ибо свет, который отражался от воды за пределами гондолы, в иных местах обретал нечто вроде оттенков сварки – вдаваясь то в индиго, то в слепяще-белый, то в желтоватый, то в нежно-розовый; сверху разливалось лиловое свечение неба. Вздымались невысокие блескучие волны, всплывала из глубин странная не то тина, не то пена, наводящая на мысль о разорванных бельевых кружевах. Воздух резко стал холодным.

А затем показался остров. Ферну явились очертания белокаменной церкви прямиком из эпохи Возрождения – и протянувшейся от нее на весь берег высокой стены, подобающий тюрьме или лечебнице для душевнобольных. На маленькой площади перед церковными вратами выстроилась шеренга фигур неясного возраста, пола и облачения – каждая несла зажженный венецианский фонарь, изысканный светильник на резном шесте, один из вопиющих и непреложных символов местного надводного великолепия. Фигуры, казалось, почти неистово махали фонарями, приветствуя Ферна и его спутницу, но от них ни звука не доносилось, хотя теперь-то они были менее чем в ста ярдах – и белизна церковных стен едва ли не выедала глаза.

– Разве это не Сан-Микеле? – прошептал Ферн. – Кладбищенский остров, где никто не смеет оставаться на ночь?

– Мертвые остаются. Ныне едва ли кто-то скажет, сколько их там. Любой, кто дает поднять себя из постели, облачить в саван и вывести на уличные похороны, сгодится. – Она прильнула своими мягкими прохладными губами к его, чтобы прогнать эту мысль.

Когда Ферн снова поднял глаза, гондола уже почти миновала остров. Ряды фигур с великолепными фонарями, склоненными под странными углами, остались далеко позади их кормы. Ферну пришло в голову, что эти загадочные паломники не ждали, что гондола встанет поприветствовать их, а наоборот, своим таинством отгоняли ее прочь – как если бы плыла в ней Бьянка Капелло[79] собственной персоной. Светлячки вспорхнули в воздух – резные шесты дружно вознеслись вверх. Но по-прежнему не было слышно ни звука, кроме шорохов ночи и моря.

Пока маленькие и рассеянные навигационные огни мерцали, будто бы переругиваясь, Ферн видел, что местами вода была не просто слабо светящейся, но прозрачной в такой мере, что весь древний сор, все затопленные развалины были открыты его взору. Кое-где все же остались непроглядные участки, неистово бурлящие водовороты с растворенными в них неведомыми чернилами. Время от времени Ферн замечал кости людей и животных, запутавшиеся в клоках мертвых водорослей, раздутые тушки утопленных целым выводком нежеланных приплодов домашнего зверья и еще какую-то массу – не органическую, но и не минеральную, не растительную даже, но все же трепещущую в приступе безымянной жизни. Крупные узловатые рыбы и бледные серые и розовые змееподобные создания изощренной формы плавали там, где вода была прозрачнее, а порой будто устраивали вокруг гондолы игру в пятнашки, время от времени выныривая в верхний мир с сосущим звуком. Морская гниль, постоянно прираставшая, раскинула в воде обширную ловчую сеть. Северное побережье Венеции, извечно темная сторона города, теперь представляло собой ожерелье одиночных ламп на шее ночи: разные высоты и здания были уравнены расстоянием и сосватаны всем тем фонарным столбам, которыми ощерилась Фондамента Нуове. По левую сторону от лодки древние стекольные заводы Мурано, денно и нощно работавшие, чтобы одаривать туристов хрупкими безделушками, вонзали огненные сабли в клубящийся сумрак.

Нельзя было представить, что даже этот черный гондольер сможет двигаться дальше с прежней энергией; но, похоже, тот не знал и самого слова «слабость».

– Наш рулевой силен, – отметил Ферн.

– Здесь течение на его стороне, – сказала его спутница. – Здесь борьбе наступает конец.

Ферн уже подметил перемену курса. Впереди простерся протяженный темный берег, совсем как во сне. Но неопределенности более не осталось – то был Литорале, узкий риф, веками оберегаемый и укрепляемый, не допускающий мощные токи Адриатического моря, способные подтопить и размыть венецианский островок. В этой полосе тверди были прорезаны три портала, через которые заходили суда. Впереди, как знал Ферн, – самый северный из трех, пребывающий в стороне от пышных пиров сладостного упадка Порто-ди-Лидо. И теперь стала как никогда ясна конечная их цель – ибо где еще закончиться венецианскому туру, как не у Лидо?

– Мы покидаем Laguna Morta и входим в Laguna Viva[80], – изрекла его проводница.

Ферн не был уверен, что дело обстоит в точности так. Но особого значения это и не имело, потому что затем она произнесла: «Самое время для любви», – и потому что затем, ненадолго, это время взаправду настало.

После стольких неумолимых, смертных лет греза Ферна оказалась более чем правдива. Он, Ферн, не ошибся в своей вере в нее – весь остальной мир заблуждался.

Небо из лилового стало совершенно черным, свет звезд померк, сияющая лагуна стала подобна ночному океану. На все это черный гондольер, должно быть, смотрел сверху вниз – теперь, когда течение помогало ему, он мог позволить себе отдохновение и любование, – но Ферну до него и его чувств, по правде, не было никакого дела. Жизнь стала вереницей мгновений, в которой и прошлое, и будущее отслоились от настоящего. Сколько времени отсчитали стрелки часов – Ферн так и не узнал, так как, взглянув на циферблат несколько позже, обнаружил, что они встали.

IV

Шевельнувшись впервые за долгое время, он ощутил, что довольно сильный бриз раскачивает маленькое суденышко.

Ферн выпрямился и огляделся. Появились довольно большие волны, а скудный свет на северном крепостном краю Лидо виднелся уже не впереди, а позади слева. Иллюминация прогулочных променадов полностью скрылась из виду – как Ферн с ужасом осознал, Лидо с его увеселениями остался в прошлом во всех смыслах. Где-то именно в этом районе, на празднике Феста Делла Сенса[81], дож на носу «Буцентавра», красивейшего корабля мира, ежегодно обручался с морской стихией. Ферн изумился – его собственный причудливый брак, оказывается, достиг пика в столь значимом месте. Он сверился с часами вновь.

После Ферн резко обернулся, впервые захотев рассмотреть рулевого получше. Шок заставил его припасть на колени – ибо у руля гондолы никто не стоял. Лодка, подчиненная произволу волн, уносилась все дальше в открытое море. Ферну пришло в голову, что, хотя в Средиземном море, как говорят, бывают только небольшие приливы или вовсе никаких, все же само выражение Laguna Morta относилось к областям, уходящим под воду лишь при высоких приливах; а ныне Лагуна пустела, извергая воды в узкий шлюз впереди.

Когда Ферн впервые пришел в себя после долгих плотских утех, он оставил спутницу упокоенной в черных одеждах – податливую, миниатюрную, беззвучную. Обернувшись в ту сторону, где ей надлежало лежать, он задумался о том, что сказать ей в первую очередь. Казалось неправильным – после всего того, что было между ними, пробуждать ее вестью о надвигающейся опасности. Его ужаснуло предположение, что гондольер – сильный, но не всесильный, а, в сущности, самый обычный, смертный человек – поскользнулся и рухнул в воду, пока они дремали в объятьях друг у друга. Ферн осторожно протянул руку, отбросил с ее лица черную ткань – и его крик встревоженной птицей запорхал над волнами. Капор красовался на выбеленном временем черепе – а черным плащом были укрыты человеческие кости без клочка плоти.

V

У Порто-ди-Лидо, главного входа в гавань Венеции, два долгих каменных волнореза вдавались далеко в море. У Ферна не вставал вопрос о том, что разразилась буря, или в принципе – о каких-либо значительных изменениях погоды. Все перемены вызваны были единственно тем, что более-менее неподвижный до поры, стоячий и мертвый бассейн вдруг обернулся живым, непредсказуемым водоворотом. Даже этот ветер, встревоживший Ферна, был самым обычным бризом, знакомым всякому, кто хоть раз оказывался в открытых водах. Таким образом, между волнорезами Порто-ди-Лидо суда входили и выходили в изрядном количестве – едва ли замечая стремительный отлив, который для одной гондолы был равен погибели.

На самом деле мимо Ферна прошло не меньше четырех встречных кораблей; два судна обогнали его. Они проходили едва ли не вплотную к его неуправляемой скорлупке, но его дикие крики остались неуслышанными, и никто не увидел, как он отчаянно размахивает руками, – столь черна была ночь, еще черней была его гондола в угоду тому глупому указу 1562 года[82]. Проплывающие между длинными волнорезами суда являлись очевиднейшей угрозой для крохотного суденышка, поэтому вероятность того, что гондола не будет раздавлена, а просто затонет, Ферн всерьез не рассматривал – пока море не подступило к нему вплотную.

Он съежился на самом носу лодки, подальше от ужасной истлевшей суженой; присел на корточки прямо перед высоким железным набалдашником, именуемым «ферро». Массивный гребень утянет гондолу на дно в два счета – а рано или поздно этот роковой момент настанет.

На самом конце левого волнореза Сан-Эразмо – более короткого из двух, – Ферн смог разобрать огромное граффити, намалеванное сторонниками старой итальянской диктатуры. Надпись никто так и не удосужился закрасить – располагалась она в слишком уж неудобном месте, а может, были и какие-то другие причины. Смысл ее сводился к следующему: лучше жить один день как лев, чем сто лет – как осел.

И весь мир для Ферна сжался до волнореза Лидо – и бурной ночной Адриатики где-то за ним. Гондолу несло вперед, точно опавший лист по мельничному стоку.

Так Ферн остался верен своему решению покинуть Венецию до завтрашней ночи.

Растревоженная пыль

За время моей работы сотрудником по особым поручениям Фонда исторических сооружений я неизбежно сталкивался со многими странными и неожиданными вещами в разных областях; но, насколько могу вспомнить, я до сих пор не сталкивался с чем-то, что, как можно было бы подумать, включало в себя элемент паранормального.

Поскольку интерес к паранормальным явлениям, по-видимому, неуклонно растет – и это, пожалуй, видный симптом потребности в бегстве от быта все более серого, постылого и безыдейного, – я в течение некоторого времени думал, что, возможно, стоит изложить хотя бы один из троицы случаев, самый, на мой взгляд, поразительный. Обычно я если что-то и пишу, то только отчеты по работе – и все же я постараюсь подать эту историю в самом последовательном и предельно откровенном виде. Речь не идет о борьбе за наполовину утраченные воспоминания, поскольку задача состоит по большей части в адаптации выдержек из моего дневника к соответствующему периоду времени. Десять лет работы за плечами – думаю, час настал.

Так получилось, что именно в течение этих десяти лет наш Фонд учредил Комитет психических и оккультных исследований. Как известно, Совет много лет колебался, прежде чем сделать этот шаг, имея в виду крайнее нежелание Фонда ввязываться в какие-либо споры, а также постоянную опасность быть обвиненным в чудачествах или смуте; но в конце концов давление стало настолько сильным, что реакции уже нельзя было избежать. Я думаю, это было неизбежно. Связь между интересом к старым зданиям – среди которых много пришедших в упадок церквей – и к тому, что в народе зовется «привидениями», очевидна. Кроме того, Фонд, как и большинство существующих добровольных обществ, поддерживают в основном пожилые люди.

Исследовательский комитет П. и О., несомненно, проделал хорошую работу, но я не решался представить им свой собственный отчет, несмотря на то, что я, возможно, в состоянии представить целых три. Фонд – очень консервативная (не в политическом смысле, конечно) организация, и моя дилемма – это дилемма госслужащего. Если государственный служащий проявляет инициативу и дела идут хорошо, он не может по характеру своей работы ожидать многого в плане вознаграждения; тогда как, если его инициатива пойдет не по плану, его могут ожидать всевозможные неприятности, от выговора и отказа в повышении до «черной» пометки напротив его имени в списках. Поэтому считается, что способ продвижения по государственной службе или в любой другой области, где условия регулируются государством, заключается в том, чтобы никогда не проявлять инициативу и никогда не поддерживать кого-либо. Это неизбежно, пока мы основываем все наше управление на бюрократической модели. Фонд, конечно, не такой строгий судья, как государство, хотя бы потому, что никто не должен в нем отвечать перед парламентом за его действия. Но вместе с тем Фонд – крупное предприятие, взявшее обязательства не оскорблять никого, если того можно избежать, даже своих прямых критиков.

Отчет, пусть и тщательно отредактированный, представленный мной людям из П. и О. по любому из трех моих дел, мог, по моему мнению, привести к раздорам, к непопулярности автора в различных кругах и, возможно, даже к иску о клевете, в котором будет участвовать Фонд. Есть несколько тем, к которым люди более чувствительны, чем к так называемому «сверхъестественному», чья мера на весах общественности достаточно мала. Если вдруг возникнут какие-либо проблемы, предоставление такого отчета вряд ли будет истолковано Советом как входящее в мои обязанности. Остается только размышлять о массе важной информации, которая никогда не увидит свет по тем же причинам. Я счел за лучшее ограничить распространение моего повествования немногими избранными людьми, загодя обязав их держать уста на замке, и еще одну копию сохранил для потомков, поместив ее в свой небольшой архив.

Особая должность, на которой я трудился, была учреждена, когда рост Фонда, а также объем и разнообразие подведомственных ему объектов, породили множество новых задач – часто срочных, но выходящих за рамки сферы деятельности любого члена штаба. Все они, к слову, набирались исключительно для выполнения ряда обязанностей по сохранению (в самом строгом смысле слова) объектов; их часто продвигали по службе, никто подолгу не засиживался на одном месте. Мои же обязанности варьировались от установки большого количества скульптур в некогда герцогском парке до организации гавани для парусных лодок на острове у побережья Уэльса; от разочаровывающих шести месяцев, посвященных монтажу кинодекораций, до еще более длительного периода, потраченного на пропаганду фестиваля плодородия под открытым небом с пением и танцами. Большая часть моих работ выполнена на открытом воздухе – следовательно, в попытках уклониться от британского климата, местных филистимлян и членов Фонда, многие из которых – завзятые самодуры и наивно полагают, что могут купить расположение любого сотрудника за малую мзду. Многие, но не все. Есть среди них и весьма приятные, гостеприимные люди. Случалось, я цинично предполагал, что в Фонде я – единственный, кто занимается реальными делами, но так во мне всего лишь говорила жалость к себе. Так или иначе, в Фонде я смог добиться гораздо большего, чем на любой другой работе; благодаря ему я твердо стоял на ногах.

События, которые я собираюсь описать, произошли в Кламбер-Корте в Бедфордшире, резиденции семьи Брейкспиров, одна ветвь которой, как говорят, породила единственного англичанина, за все время ставшего Папой Римским (и который также запомнился Папой, обладающим наибольшей физической силой в сравнении с остальными Папами). Ту ветвь, что осела в Кламбер-Корте, представляли две незамужние сестры. Их отец, последний лорд Сент-Адриан, умер много лет назад, и, как говорили, с тех пор мать стала немного странной. По крайней мере, такие ходили слухи в офисе Фонда. В конце концов девушки препоручили заботы о Кламбер-Корте Фонду, но сами остались жить там на правах арендаторов вместе с родительницей. В той же служебной сплетне говорилось, что одно время сестры жили очень разгульно, без чьего-либо контроля, и пустили все баснословное богатство по ветру. Подобные объяснения могли быть правдивы в прежние времена, но в наши дни за ними обычно стоит нечто большее. Гораздо более вероятно, что Брейкспиры, как и большинство клиентов Фонда, разорились в пору одной из великих социальных бурь двадцатого века.

Мое пребывание в этом доме не имело никакого отношения ни к самому зданию, ни к окружающей его собственности, как я объясню позже, но так получилось, что я уже бывал в Кламбер-Корте прежде. Это не входило в мои обязанности, которые не включают в себя какие-либо регулярные обходы. Я поехал туда как рядовой член Фонда – инкогнито. Ранее я часто находил нужным представиться с порога, щегольнув вдобавок тем, как мои коллеги преуспевают в их бесконечной борьбе с разрушением культурного наследия и странными, непокорного нрава людьми, жившими в интересных Фонду домах. В ту пору престарелый президент Фонда часто описывал коллектив как очень большую семью, и это было далеко не просто клише: везде чувствовалось присутствие Фонда, наблюдающего за тем, кто как себя ведет, и от него трудно было отделаться. Конечно, через год или два я почувствовал себя гораздо вольнее, гораздо более уверенным в своей позиции. Когда дело дошло до моих поездок в такие места, как Кламбер-Корт, следует также помнить, что одно время я работал в сфере архитектуры, хотя и не получил должной квалификации; и поэтому я интересовался зданиями ради самих зданий. Естественно, это относится и ко многим сотрудникам Фонда.

Кламбер-Корт оказался квадратной четырехэтажной кирпичной постройкой, с каждой стороны которой располагался квадратный двухэтажный кирпичный павильон меньшего размера. Павильоны имели остроконечные шиферные крыши и пилястры с трех сторон. С главным корпусом они соединялись длинными одноэтажными застекленными пассажами. Эта ветвь большой семьи Брейкспир разбогатела во времена Ганноверов, а затем ушла так далеко от основного фамильного «ствола», что в конечном итоге не удалось найти даже наследника титула. Примечательной особенностью этого дома служили две очень длинные дороги. Первая шла от фасада дома прямо по двухмильной аллее, окруженной красивыми старыми деревьями, к благородным, декоративным воротам на стыке с главным шоссе. Другая, менее прямая, но не меньшей длины, бежала от красивой беседки на востоке до соседней, такой же, на западе. Проезды пересеклись примерно в четверти мили от фасада дома. На месте пересечения находился фонтан в стиле барокко с героической мужской фигурой, собиравшейся вонзить копье в жирного кабана. Как по мне, слишком отягощенная излишествами структура – но в отменном состоянии, этого не отнимешь. В современной Европе большинство фонтанов в поместьях сломаны, забиты грязью, и к ним относятся с безразличием даже их владельцы. Этот же – сиял и, что было величайшим чудом, взаправду извергал воду; видимо, и с напором все было в порядке. Я уже успел заметить, что подъезд, по которому я проехал на своем «мини» с поперечным приводом, был чист, убран. Стекла в переходах от главного дома к павильонам не могли похвастаться ни трещинкой – и ярко блестели на весеннем солнце. Фонд не всегда мог позволить себе совершенства такого рода. Почти наверняка у Брейкспиров уцелела в закромах доля былого богатства.

Интерьер дома эту мысль подтвердил. Он не только содержал множество предметов настоящей роскоши, но и был расписан, ухожен и отполирован – не видать ни провисших обоев, ни дыр в потолке. С другой стороны, в доме было пыльно – да так, что на блестящих поверхностях можно было бы написать имена, как это сделал Рембрандт в фильме Корды[83]. Шалости ради я даже написал «Фонд исторических сооружений» на крышке обеденного стола, и слова довольно четко выделились в свете солнца, нарушая мое инкогнито. Странно было то, что одна из сотрудниц дома, высокая серая дама в серых нейлоновых колготках, просто наблюдала за тем, как я это делаю, с другого конца комнаты, и вообще ничего не сказала, хотя, по-видимому, ее поставили присматривать за мной. Она даже не улыбнулась моей выходке! Я был настолько удивлен пылью в доме и проявленным к ней равнодушием, что прямо на следующий день отправил служебную записку региональному представителю Фонда. Мне в голову ночью пришла мысль, что виной всему – открытый где-то поблизости песчаный карьер, и Фонду стоит приглядывать за тем, чтобы все окна дома были закрыты и опечатаны.

Дело было девять лет назад. Два года спустя мне пришлось оставаться в доме (как подтверждает мой дневник) восемнадцать дней. Причиной была необходимость руководить одной из самых безумных схем, в которые когда-либо впутывался Фонд, – действительно, самой безумной из всех, как я сказал тогда, когда меня кто-то спросил, и как впоследствии подтвердили события, к моему очень искреннему сожалению. Схема проходила в отчетах как «восстановление реки Бовил». В течение многих лет в различные инстанции поступали жалобы (фактами, разумеется, не подкрепленные), что-де Фонд слишком консервативен и смотрит в прошлое; слишком мало подготовлен к вызовам современности. Наихудшим из последствий этой агитации стало то, что Фонд оказался обременен проектом по очистке от сорняков и грязи маленькой местечковой реки, о которой никто никогда не слышал (даже люди, жившие в округе, как я вскоре обнаружил), и латанию прохудившихся шлюзов. Не один я выразил самоочевидное мнение, что, если бы существовал сколько-нибудь реальный спрос на реку, стоило бы рассчитывать на соответствующие государственные органы в вопросе заботы о ней. Задачка попросту не имела ничего общего с ресурсами Фонда. Но группа болванов с инициативой, которым, видимо, хлопот критически недоставало, подбила одного из местных землевладельцев выделить на эту авантюру дотацию. Понятное дело, землевладельческих денег не хватало, чтобы покрыть все предстоящие расходы. На это нам резонно заметили, что большую часть работы могут выполнить волонтеры, а долю расходов возьмет на себя общественность. Излишне говорить, что ни одно из заверений не подтвердилось, и все это обрекло Фонд на бесконечные страдания, которые еще не закончились и вряд ли когда-нибудь закончатся. Фонд просто не приспособлен для борьбы, споров и гласности. Мой собственный опыт также указывал на то, что «волонтеры» – люди, движимые зачастую не добрыми побуждениями, как предполагается, а ищущие выгоды и саморекламы кликуши. На практике гораздо большего всегда можно добиться без широкой огласки и вовлечения третьих сил – и проект с рекой Бовил эту нехитрую истину только подтвердил. Но если я выскажу больше на эту тему, меня заподозрят в нелояльности Совету Фонда, что было бы совершенно неправильно. Здесь – скорее тот случай, когда лояльность часто лучше всего проявляется путем предотвращения ошибок.

После слишком уж поспешно, на мой взгляд, прошедшего обсуждения проекта дело с рекой Бовил было согласовано окончательно, а руководство реальными работами поручили самому горячему и настойчивому из инициативных болванов, человеку по фамилии Хэнд. Меня попросили присматривать за ним на первых этапах работы, так как я был на двадцать или более лет старше и обладал опытом работы на самых разных проектах. Гэмиш Хайторн, национальный секретарь Фонда, направил письмо мисс Агнессе Брейкспир, которая, по всеобщему мнению, слыла более хваткой из двух сестер, с вопросом, могу ли я пожить в Кламбер-Корте, пока буду присматривать за запуском операции. Недвижимость, препорученная Фонду, нередко по мере необходимости служила приютом специалистам на заданиях – и не менее редко этим людям хозяева предлагали лишь угол в чердаке и самую скудную пищу. К тому времени подобное случалось со мной уже несколько раз, и в Кламбер-Корте я был к этому вполне готов (но в сейчас я, конечно, поднаторел в скверной игре на разных слабостях арендаторов Фонда и почти всегда устраиваюсь очень сносно). Я помню, что ответа от мисс Брейкспир мы дожидались довольно долго, и на все это время план по очистке реки Бовил был задержан. Но в конце концов мы получили от нее известие, и в тот же день я выехал. Я прибыл как раз вовремя к ужину, хотя, как я только что сказал, могло случиться так, что меня там отнюдь не ждали с распростертыми объятиями.

В то время еще существовала старинная традиция держать ворота на главную дорогу открытыми только в случае свадеб, похорон, приема важных гостей, а маленькие ворота выше по той же дороге запер региональный представитель Фонда, потому что найти привратника для них не вышло – из-за шума с трассы жить там было невозможно. Поэтому я на своем «мини» проехал к восточному входу, так же, как и два года назад. А может быть, двух лет еще не прошло, стояла более ранняя весна, чем тогда, и ни на одном из больших старых деревьев еще не пробились листья – официально весна еще не наступила. На этот раз привратник был в шляпе, которой он коснулся в приветствии, отворяя ворота.

Я воспрял духом, увидев длинную извилистую дорожку все такой же ухоженной и красивой, как раньше. Все живые изгороди в пределах видимости были весьма аккуратно подстрижены, краска на воротах – подновлена. Вокруг статуи героя-охотника в фонтане били резвые струйки воды. От общей отделки до состояния широкого партера[84] из прямоугольных камней перед двойной лестницей – весь дом выглядел безупречно, но уж очень нефункционально, как огромная модель. Когда я заглушил двигатель и вылез из авто, полная тишина лишь усилила иллюзию. Я постоял какое-то время, глядя на медленный спуск к огромным воротам и наблюдая, как большие черные грачи кружатся, словно листы сгоревших газет, меж голых деревьев – будто бы единственные живые существа здесь.

– Здравствуйте! – позвал меня чей-то голос сверху. – Заходите, заходите!

Наверху двух лестничных пролетов, положив руки на балюстраду, стояла женщина; по-видимому, одна из двух моих хозяек – хотя ни одну из них я прежде сознательно не видел. Я естественным образом колебался подниматься ли по правой или левой лестнице, а она, ничего не говоря, просто смотрела на меня.

– Я Оливия Брейкспир, – сказала она, когда я подошел, и протянула руку. Следовало ожидать, что рука будет холодной, поскольку это был один из тех погожих мартовских дней, которые часто кажутся самыми прохладными в году. Но оказалось все не так. – Будьте как дома. – По моему опыту, арендаторы Фонда всегда либо говорили что-то подобное, либо, наоборот, всячески намекали, что милости с их стороны ждать не стоит.

Мисс Брейкспир была необычной фигурой – значительно выше средней женщины (и на шесть-восемь дюймов выше меня), удивительно стройная и хорошо сложенная, хотя жилистая и суровая. Последнее впечатление усиливалось тем, что одета она была в линялые коричневые брюки галифе, поношенные сапоги для верховой езды и темно-синюю рубашку – расстегнутую у шеи, с закатанными рукавами. Ее лицо, горло и предплечья были загорелыми и коричневыми, будто зимы вовсе не знавали. Лицо заслуживало особенного внимания – скуластое, с большими меланхоличными глазами и прямыми губами; щеки будто бы слишком впалые, а лоб – высоковат. Рыжевато-каштановые волосы, блестящие и ухоженные, как грива скаковой лошади, ниспадали прямыми линиями до плеч, но на самых концах были слегка завиты – по моде, господствовавшей во время Второй мировой войны. Было очень трудно угадать, сколько этой женщине лет. Вероятно, сохранилась она лучше многих.

– Я наблюдала за грачами, – сообщила она. – Иногда, в сумерках, среди облетевших до последнего листочка деревьев, я стою и смотрю часами. – Глядя на высокую женщину в синей рубашке, я, должно быть, вздрогнул. – Заходите, а не то простудитесь, – сказала мисс Брейкспир.

В большом продолговатом зале с колоннами стояла только самая формальная мебель, хотя мне было приятно увидеть стопку официальных путеводителей Фонда на маленьком столике у стены. Широкая дверь оставалась открытой нараспашку, пока мисс Брейкспир стояла снаружи, – поэтому в огромной зале было холодно и гулко, и незажженный камин делу не помогал. Кроме того, тут было темно, поскольку близился вечер, а мисс Брейкспир еще не включила свет. Она пошла впереди меня по темной главной лестнице, размашистой походкой минуя сразу по две ступеньки. Я следовал за ней гораздо менее изящно.

Мы свернули налево по высокому широкому коридору, пересекавшему первый этаж дома, с большими белыми дверями, ведущими в тихие комнаты по обе стороны. Раньше я не был наверху, потому что все комнаты, открытые для публики, находились внизу. Шаги мисс Брейкспир в сапогах для верховой езды были резкими и быстрыми, тогда как я просто шаркал ногами. В восточном конце коридора мисс Брейкспир открыла дверь моей комнаты. Что ж, по крайней мере, меня не определили в покои, предназначенные для прислуги.

Это была большая квадратная темно-алая комната, отделанная понизу тяжелыми панелями, с двумя выходящими на длинную улицу окнами и современной двуспальной кроватью. Вид у нее был такой, будто ее обставил хороший подрядчик где-нибудь в 1910 году.

– Включите свет, если хотите, – сказала мисс Брейкспир. – Если только вы не предпочитаете полумрак, как я. Здесь имеется ванная. Это все для вас, потому что сейчас на этой стороне дома больше никто не живет. Мы с сестрой спим на другом конце. Элизабет Кроу, наша экономка, живет наверху – там же, где и две девушки из деревни. Во всем доме будет тихо до самой Пасхи, когда мы начнем принимать гостей. Приходите пропустить стаканчик, когда будете готовы. В музыкальную комнату – слева от зала.

Она ушла по темному коридору, оставив дверь моей спальни открытой. Голос у нее оказался богатый и плавный, на самом деле, довольно-таки красивый. Непринужденная интонация никогда не исчезала из него, независимо от того, что она говорила и кому. Она, как я заметил, не упомянула свою мать, которая тоже должна была жить где-то в доме.

Я закрыл дверь и встал посреди комнаты, ожидая, что сумерки станут больше похожи на тьму, чтобы даже по меркам мисс Брейкспир я мог со спокойной совестью включить свет. Потом я понял, насколько это абсурдно, и нажал выключатель. Результат разочаровал. Единственный свет в комнате исходил от трех довольно тусклых лампочек, прикрепленных к медной раме, которую подрядчик в 1910 году подвесил к гипсовой розетке в центре кессонного потолка[85]. При таком свете не только не вышло бы поработать за столом – не шло речи и о том, чтобы почитать в постели. Я чувствовал, что со стороны парка комната должна выглядеть лишь немного светлее, чем в год постройки дома.

Распаковав некоторые самые необходимые пожитки, я с надеждой положил книгу на прикроватную тумбочку («Живопись» Кристофера Хасси – вот что я тогда читал, согласно записи в моем дневнике тех лет). Исследовав комнату на предмет любого источника тепла, я ни одного не выявил; перешел в ванную – там, как оказалось, электрический свет горел куда сильнее. Я взглянул на свои руки – после долгого пути они, как и ожидалось, загрязнились. Не пожимал ли я такой чумазой, неухоженной ладонью изящную руку мисс Брейкспир?..

Тут, приглядевшись, я понял, что грязнее всего были подушечки пальцев – и всему виной пыль, собранная мной в спальне. Да, лишь тогда вспомнил я про пыль, которую заметил во время своего предыдущего визита в дом. Вспомнилось мне и то, что по этому поводу я направлял письмо старому Блантайру – обедневшему деревенскому помещику, исполнявшему обязанности регионального представителя Фонда в этом районе. Вспоминая случай сейчас, я почти уверен, что Блантайр даже не соблаговолил ответить – так что он почти наверняка не предпринял тогда никаких действий.

Сколько я ни ждал с открытым краном, горячее вода не становилась.

Прекрасную музыкальную комнату я помнил хорошо. Стоя в темном зале за толстой закрытой дверью, я слышал только звуки фортепиано внутри. Живая музыка в комнатах британских особняков нынче настолько редка, что поначалу я заподозрил громкое радио – но, войдя, обнаружил, что играет сама мисс Брейкспир. Она не прервалась, когда я вошел, а лишь кивком указала мне сесть. Жест казался вполне дружелюбным, но она не удостоила меня улыбки; я заподозрил, что хозяйка в принципе редко улыбается. Здесь горел большой камин; запас бревен, грубых и сучковатых, был сложен в огромную круглую корзину из чеканной латуни, которая сама блестела, как желтое горнило. Я ничего не смыслю в музыке, но мне показалось, что мисс Брейкспир много играла на пианино, пока говорила; красиво, но слегка небрежно, и не столько равнодушно, сколько давая выход меланхолии и смирению. Перед ней не было ни нот, ни света, при коем она могла бы их прочитать: вполне возможно, что она импровизировала, но если так – выходил у нее, на мой непросвещенный взгляд, и беглый, и крайне оригинальный звукоряд. Что ж, наверное, меня просто легко впечатлить – пока она продолжала играть, я почувствовал себя согревшимся не только физически, но и душевно. Мне было по-настоящему приятно слушать ее игру и наблюдать за ее тусклым силуэтом при свете огня. Она все еще была одета в наряд для верховой езды – мыски тяжелых сапог давили на педали.

Я не уверен, сколько времени так прошло; но уж точно совсем стемнело за незанавешенными окнами, когда дверь отворилась и в проеме встал некто третий – тоже, как оказалось, женщина. Я совсем не мог видеть ее ясно, но различал форму ее платья и контур волос. Она постояла так еще некоторое время, оставляя дверь за собой открытой. Мисс Брейкспир продолжала играть, словно находясь в трансе – сама для себя. Тогда эта новая дама затворила за собой и включила свет – куда более яркий, чем в комнатах наверху. Мисс Брейкспир тут же прервала игру.

– Спишь с открытыми глазами? – спросила она, как мне подумалось, не слишком дружелюбно.

Мисс Брейкспир не дала прямого ответа.

– Агнесса, – сказала она, – это мистер Оксенхоуп, наш домовладелец и гость. Мистер Оксенхоуп – позвольте представить мою сестру Агнессу.

Вторая мисс Брейкспир (в дальнейшем я буду называть их просто Оливия и Агнесса, хотя мне это кажется не совсем естественным), казалось, мало заинтересовалась мною.

– Как поживаете? – бесцеремонно, от двери, спросила она.

– А вы? – ответил я.

Теперь, когда наконец-то появилось нормальное освещение, я огляделся по сторонам, обращая внимание на пыль.

– Какая же ты балбеска, – бросила Агнесса сестре и подошла к камину. Можно было бы сказать, что она говорила с нежной насмешкой, как это обычно бывает между членами одной семьи (альтернативой обычно является молчание); но я скорее мог бы назвать это привычной, принятой насмешкой.

Оливия закрыла пианино и встала. При довольно сильном искусственном освещении и ближайшем рассмотрении ее шея под открытым воротником темной рубашки выглядела более иссохшей и менее стройной, чем мне первоначально показалось.

– Как прошла встреча? – тихо спросила она.

– Именно так, как и ожидалось, – ответила Агнесса, стоя у пламени, слегка расставив ноги и заложив руки за спину. Она была совершенно другого телосложения, чем ее сестра: коренастая, полная женщина примерно моего роста, с пухлым лицом и мощной шеей, темными глазами и густыми темными волосами, более модно уложенными, чем у ее сестры. На ней было простое платье из плотной пурпурной шерсти и черные туфли на высоком каблуке. Предвзятый наблюдатель наверняка сказал бы, что она слишком ярко накрашена, но для женщин ее телосложения и жизненного периода внешняя красота – в принципе щекотливый вопрос; хотя, мог ли я тогда назвать ее возраст с точностью хотя бы до двадцати лет? Как можно понять, она скорее казалась обычной англичанкой, чем ее сестра, в ней чувствовалось какое-то разочарование и подавленное, давно утраченное чувство, типичное для подданной Альбиона, как бы банально оно не выражалось. Я как специалист по осмотру различных объектов Фонда исторических сооружений много повидал английских женщин и научился подмечать подобные качества.

Оливия открыла шкаф из черного дерева и слоновой кости и принесла нам напитки. Больше никаких упоминаний о «встрече» не было. Повисла напряженная тишина; я знал, что мне нужно как-то разрядить обстановку, но не мог придумать, что сказать. К счастью, Агнесса вскоре избавила меня от терзаний.

– Что вы ищете? – спросила она.

Какая наблюдательность.

– По-моему, я уронил платок. – Едва ли эти слова прозвучали убедительно – скорее уж, жалко.

– Визит мистера Оксенхоупа не относится к нашему дому, – примирительно сказала Оливия. Она, конечно, тоже желала разрядки, но то, как она произнесла эти слова, обличало – суть не укрылась и от нее. Ведь искал я, по выражению Агнессы, пыль – и даже не отдавал себе в том отчет. Излишне говорить, что это было очень невежливо с моей стороны.

– И его телодвижения не имеют ничего общего с носовым платком, – сухо добавила Агнесса. – С любым из носовых платков: ни с тем, что в рукаве, ни с тем красивым в нагрудном кармане. У вас с собой три носовых платка, мистер Оксенхоуп?

– Нет, – спокойно ответил я. – Мы сидели здесь в темноте, и я подумал, что платок выпал из рукава.

– Что ж, я вам верю. А сидеть в темноте – единственное занятие, которое моей сестре по-настоящему по нраву.

– Неправда, – изрекла Оливия. – Как можно догадаться, еще я люблю верховую езду. А вы, мистер Оксенхоуп?

– Боюсь, что нет. – На самом деле я подумывал о том, чтобы попробовать заняться ездой, когда начал понимать, на что будет похожа моя работа в Фонде, но Гэмиш Хайторн настоятельно отговорил меня от этого, сказав, что бросать вызов арендаторам, садясь на их любимого конька, – негоже. С тех пор я задавался вопросом, как сильно повлиял на мнение Хайторна тот факт, что он сам не умел ездить верхом и не выглядел способным на это. Но, без сомнения, это во мне говорило злорадство.

– Тем лучше для вас, – сказала Агнесса. – Поездка верхом с моей сестрой – авантюра только для самых отчаянных.

– Все равно мне жаль, – сказал я, глядя на Оливию и пытаясь встретиться взглядом, потому что, какой бы самодостаточной она ни казалась, мне становилось жаль ее – так же, как и себя.

– Вам шерри? – спросила Оливия, то ли избегая моего взгляда, то ли не подозревая о моих намерениях. – Или джина? Или паскадо? Паскадо – это аперитив, который Агнесса особенно ценит. Это напиток елизаветинской эпохи, приготовленный на основе айвового сока. Или предпочтете виски?

Я подумал, что мне лучше приложить некоторые усилия, чтобы успокоить Агнессу, и вызвался попробовать паскадо.

– Оно по вкусу лишь очень немногим, – заметила вторая сестра.

Вечер оставался напряженным.

Очевидно, сестры плохо уживались друг с другом, и все их общение сводилось то к насмешкам, а то и к унижениям. Изрядная доля нападок, казалось, исходила от Агнессы – но, по-моему, ее активная позиция отчасти объяснялась тем, что Оливия производила такое впечатление, будто много лет назад сказала все, что хотела, и теперь предпочитает хранить гордое молчание. Однако позже тем же вечером мне показалось, будто Оливия несколько раз сама била в цель – но Агнесса каждый раз вела себя так, будто была слишком глупа, чтобы понять нападку. Может, так оно и было, но я в этом сомневался. Сестры, очевидно, годами упражнялись в этой сомнительной дисциплине взаимных претензий; всякое слово и всякий еле заметный жест в их обществе отягощал подтекст за гранью понимания любого постороннего. Я, конечно, время от времени пытался завести «общий разговор», но Агнесса была настроена враждебно, а Оливия, хотя и была совершенно вежлива, казалась донельзя безразличной и утомленной всем этим миром.

По моему изложению можно рассудить, будто я ужасно провел время. Что ж, особого удовольствия я, конечно, не получил. Но к тому времени я на удивление привык к таким «семейным обычаям» в домах, которые посещал. Я обнаружил, что они в принципе – дело распространенное: возможно, по мере того, как наши патрицианские стандарты сливаются с плебейскими, появляется все меньше возможностей для развлечений (зато – все больше ресурсов). Новые условия по-разному воспринимаются разными людьми, но редко идут на пользу гостям, увы.

О том, чтобы переодеться к ужину, казалось, не могло быть и речи. Когда мы вошли в столовую, большой полированный стол при тусклых свечах оказался таким же пыльным, как и тогда, когда я два года назад увидел его в солнечном свете; там стояла и ждала нас высокая серая женщина, и она же, очевидно, следила за тем, как я пальцем выводил на столешнице вензель Фонда. Полагая, что Агнесса внимательно и испытующе за мной следит, я постарался вовсе этого не замечать.

Ужин был хороший, вино превосходное, но разговоров почти не велось. Присутствие служанки – даже серый нейлон, обтекавший ее ноги, казался тем же самым, – казалось, как-то сдерживало сестер даже от пререканий. Я чувствовал, что в этот дом почти ничего не проникало из веяний извне – даже обычные новости, не говоря уже о том, что называется идеями. С таким менталитетом сестрам Брейкспир было бы непросто завести много друзей. Летом сюда ничто не попадало, кроме провианта и предметов быта, а из гостей случались разве что непрошенные временные визитеры вроде меня, по определению отстраненные и чуждые; те, кому дозволен взгляд только через завесу – и кому никогда не понять всего, что здесь имеет значение, даже если вдруг (изредка) они обнаружат способность отличить «Мейсен» от «Нимфенбурга»[86].

И, как я сам убедился, посетители Кламбер-Корта хотя, по словам Хайторна, немного увеличились в числе, были бессильны всколыхнуть пыль. На обеденном столе ее слой был таким толстым, что мои манжеты мигом посерели от первого же соприкосновения с ним. Я наблюдал, как круги, оставленные в пыли тарелками или стаканами, через несколько минут становились незаметными, а к тому времени, когда ужин подошел к концу, почти исчезли – хотя и не совсем, если держать в уме точное место и очень пристально всматриваться. Но все остальное заслуживало восхищения. В очень немногих домах Фонда мне предлагали такое вино (не говоря уже о том, чтобы я пробовал его где-либо еще). Я знал это, хотя вовсе не был знатоком; едва ли я разбирался в вине лучше, чем в музыке.

После ужина мы вернулись в музыкальную комнату, и разгорелась ироничная дискуссия об этике реставраторства и сбережения исторических памятников. Мой вклад был ничтожен. Сестры разошлись во мнениях по поводу лесовосстановления, а позже – и по поводу цветов, высаживаемых окрестными дачниками. Едва ли кого-то интересовало мое мнение; Агнесса наверняка стала бы насмешничать, а Оливия отнеслась бы с жалостью. В конце концов Агнесса сказала, что ей пора заняться счетами, и села у камина делать записи в черной книге, пока стопка счетов и квитанций росла на полу у ее ног.

– Надеюсь, вы не возражаете, что мы ведем себя с вами так, будто вы – член семьи, – бросила она мне перед тем, как приняться за работу.

Оливия предложила мне поискать себе какую-нибудь книгу в их библиотеке. Было хорошо известно, что сестры располагали богатейшим книжным собранием, большая часть которого была создана трудами лорда Сент-Адриана в начале восемнадцатого века и с тех пор почти не подвергалась изменениям. Но я сказал, что читаю книгу, которую взял с собой, и что могу сейчас принести ее из спальни. Эти слова действием я так и не подкрепил, ибо мне всегда трудно читать в компании других, не говоря уже о компании незнакомцев. Так что я занял себя журналами «Кантри Лайф» и «Филдс» – пыльные номера валялись по всей комнате и выглядели так, будто их ни разу не открывали. Похоже, журналы предполагалось сложить штабелями у камина и пустить на растопку в особо холодный сезон.

Оливия села перед камином, вытянув к огню свои длинные ноги. Глаза ее оставались открытыми, но почти ничего не выражающими; слишком смиренными, подумал я, для грусти. Я был уверен, что она вернулась бы к роялю, не будь Агнессы рядом. Оливия была немолода, но было в ней что-то весьма и весьма притягательное. Хотя, возможно, это неподобающая ремарка даже для настоящего конфиденциального дневника, все же замечу, что подумал тогда, отнюдь не в первый раз в подобной обстановке, каким же странным образом люди противоположного пола проводят вечер, когда будущее не сулит ничего, в чем мы могли бы быть уверены, – кроме немощи, болезни и смерти. Странное дело – многие года наших жизней проходят в попытке ограничить себя, а потом мы осознаем, что преждевременно, впустую исчезаем.

Время от времени Агнесса своим резким голосом спрашивала, не буду ли я возражать против того, чтобы что-нибудь подать ей или что-то посчитать для нее; на диво непростыми оказались некоторые из этих ее мелких поручений. Оливия ни разу даже не вздохнула. Но вот появилась серая служанка – сестры звали ее Элизабет, – неся большую вазу с фруктами.

– В какое время вы хотели бы позавтракать? – осведомилась Агнесса.

– Какое время вам подойдет лучше всего? – ответил я вежливо.

– Элизабет принесет вам прямо в комнату. А мы как-нибудь сами справимся.

Я предложил время, и служанка молча удалилась.

– Я так понимаю, вы будете полностью заняты в течение дня? – спросила Агнесса.

– Более чем полностью, – ответил я, вспомнив, для чего и зачем я здесь.

– Значит, вас ждать только к сумеркам?

Я смиренно выразил свои согласие и удовлетворение.

Наш вечер закончился за апельсинами и яблоками. Агнесса ничего не ела, но, кроме яблока, я принял от Оливии стакан виски – сама она выпила заметно более крепкий. Уже в наш первый вечер вместе общие темы исчерпали себя.

– Еще виски? – спросила Оливия после долгого молчания.

Я согласился, хотя это было на меня непохоже. Она наполнила мой стакан – теперь уже напитком той же крепости, что и свой. Странная пыль витала вокруг меня в теплом свете. Слышался стук засовов и цепей, проверка замков и запоров – всем этим занималась Агнесса.

– Не ждите меня, – сказала она, но мы подождали и все вместе поднялись по лестнице.

Сестры повернули направо, а я – налево, но не успел я еще закрыть дверь своей плохо освещенной комнаты, как услышал приближающиеся по коридору знакомые шаги, и в моих дверях встала Оливия.

– Я просто пришла сказать, что мне жаль, что мы такие скучные. – Она говорила своим обычным уклончивым голосом, но тихо; возможно, для того, чтобы у Агнессы не было ни малейшего шанса подслушать.

– Мне жаль, что я не катаюсь верхом, – сказал я. До сих пор мне кажется, что это был крайне подходящий и умный ответ.

– Да, – Оливия кивнула, – жаль. Особенно когда мы так мало можем сделать, чтобы развлечь вас. Компания двух сестер средних лет, которые не ладят друг с другом, не очень веселая.

– Я ничуть не вижу в вас женщину среднего возраста, – ответил я. Так или иначе, но Оливия казалась мне ужасно привлекательной – особенно в тот момент, когда она стояла, стройная и поэтичная, в дверном проеме, и мы оба собирались идти спать.

Но она не ответила. Она даже не улыбнулась. Между нами повисло лишь минутное молчание. Затем она повторила:

– Простите нас. Спокойной ночи, – и быстро ушла.

Я поймал себя на том, что долго думаю о ней и эти мысли никак не давали мне уснуть.

Завтрак подали ровно к тем часам, которые я назвал. Серая служанка разбудила меня стуком в дверь. Я заснул поздно, но провалился в очень глубокий сон. Зябко поежившись – дом вновь стал казаться холодным, – я, совершенно не подумав над жестом, смахнул пыль с полированной тумбочки рукавом пижамы. Лишь потом я понял, что Элизабет, ставившая мой поднос на стол, могла бы воспринять такой поступок как оскорбление.

– Пыль, кажется, снова поднимается, как только ее сметают, – сказал я, дрожа в своей неотапливаемой спальне, до крайности оправдательным тоном. – Я так понимаю, это что-то рядом с домом…

– Она налетает с дороги, – сказала Элизабет. – Дороги всегда пыльные.

– Если это так, я думаю, что-то можно сделать. Я поговорю с мистером Блантайром. Он мог бы организовать асфальтирование подъездных дорожек – во всяком случае, рядом с домом. Не поймите превратно, но пыль и впрямь… довольно ужасная. – В конце концов, здесь я представлял организацию, несшую косвенную ответственность в этом вопросе.

– Многовато тут пыли, вы правы, – уклончиво сказала Элизабет. – Но, прошу, не беспокойтесь. С этим ничего не поделаешь. – Она говорила с удивительной авторитетностью; как будто она, а не сестры Брейкспир, была арендатором Фонда – или даже все еще действительным землевладельцем.

Спорить, естественно, было бы ошибкой, поэтому, продолжая дрожать от утренней стужи, я заверил, что кофе на подносе меня вполне устроит и что нет необходимости менять его, как Элизабет предлагала, на чай.

Мне было трудно принять ее объяснение о вездесущей пыли. Верно, в Англии все подъездные дорожки (или, по меньшей мере, изрядная их часть) походят на проселочные большаки в первые дни автомобилестроения, и недаром близ них было принято кутаться в вуали и носить защитные очки, а затылок плотно закрывать; но в доме было слишком много пыли – при закрытых почти всегда окнах. Даже я не стал проветривать спальню перед тем, как улечься, – пусть это и противоречило правилам здоровья, от коих я редко отступаю. Поверх пижамы я надел домотканый свитер, который захватил с собой на случай речного ветра; трясущейся рукой налил превосходный горячий кофе; съел яичницу и тост – и решил навестить Блантайра, хотя для этого пришлось проехать более сорока миль в одну сторону.

Я надел всю свою самую плотную одежду, спустился, поискал в холодных парадных покоях сестер, не нашел их и решил просто уйти, как мы и условились накануне вечером. Уезжая на своем «мини», я наблюдал за тем, какой сильный пыльный шлейф оставляют мои колеса. Дорожная грязь – нередкое явление в наши дни в Британии, но мне все еще было трудно поверить, что вся самообновляющаяся, извечная пыль Кламбер-Корта берет начало от двух близлежащих трасс, какими бы протяженными те ни были.

Я заметил, что вода в чаше «охотничьего» фонтана покрылась льдом, хотя струи по-прежнему холодно били вверх и в стороны. Безупречный фонтан выступал символом всего имения: стылый, но ухоженный. И можно было только предположить, что ответственность и бремя за все это лежали на мисс Агнессе Брейкспир. Не имеющий непосредственного представления о такой задаче человек не может знать, насколько она тяжела в современных условиях. Я, с моим растущим профессиональным опытом в подобных вопросах, думал, что смогу понять, насколько раздражающим для Агнессы может быть отношение Оливии Брейкспир. Оливия, как бы ни была мала ее сила, по-прежнему вела себя так, будто Кламбер-Корт существовал сам по себе; трудности лежали на плечах Агнессы, и, без сомнения, лучшая часть британской нации была в долгу перед ней и другими, подобными ей. Тем не менее я понимал, перед какой из сестер я сам в большом долгу. Я наивно полагал, что было бы мало смысла поддерживать Кламбер-Корт в пристойном состоянии, если бы у хозяина не было хотя бы малейшего представления о стиле, связанном с проживанием там. Это было своего рода чувство, которое часто описывалось в собственной литературе Фонда. Дому не в меньшей степени требовалась присутствие Оливии. И все же казалось несправедливым, что самоотверженную Агнессу вдобавок ко всему обременяет такое непомерное количество пыли. Холодный ветер развевал серую взвесь вокруг меня, и она проникала сквозь прорехи в кузове. Окна все-таки умудрялись как-то сдерживать ее.

Я подъехал к домику, который молодой Хэнд снял поблизости с одной из пришедших в необратимый упадок плотин. Много лет кряду в домике не было ни газа, ни электричества, ни воды (если не считать реку), да и толковый подъезд организован не был, так что Хэнду не пришлось платить за аренду много. Это и хорошо – Фонду требовалось выделить слишком много денег на другие его начинания. Пришлось оставить машину на обочине и по грязной тропе пересечь два замерзших поля. Хэнд и группа из семи-восьми других энтузиастов жарили бекон на примусе под свист ветра в разбитых окнах. Рядок походных лежанок, не заправленных после сна, отдувался, похоже, за всю мебель в доме. Компания Хэнда выглядела так, будто всю одежду приобрела в магазине армейских товаров – во всех отношениях это был странный фон для проекта под эгидой Фонда исторических сооружений. Хотя, без сомнения, он имел определенную новаторскую ценность.

К сожалению, я прибыл значительно позже назначенного часа. Это меня не удивило, так как я всегда говорил, что время, на котором настаивал Хэнд, было слишком ранним; тем более, еще не отступила зима – официально и во всех других отношениях. Молодые люди мое опоздание восприняли саркастически, и я почти сразу понял, что мое беспокойство из-за пыли в Кламбер-Корте для них останется пустым звуком. Поэтому о проблеме при них я даже не упомянул.

Я не стану пускаться в подробности насчет проекта восстановления реки Бовил: отчасти потому, что большинство деталей уже хорошо известны (по крайней мере, тем, кто, вероятно, заинтересуется ими) и стали предметом исчерпывающего отчета, отредактированного самим Хэндом (хотя лично я думаю, что независимый редактор справился бы лучше); и еще потому, что я описываю именно свое пребывание в Кламбер-Корте, на которое проект практически не повлиял. Две части моей жизни в то время находились почти в герметичных отсеках, если использовать очевидную, но меткую метафору.

После довольно-таки ужасного первого дня на реке, когда было очень холодно (позже еще и пошел дождь), грязно, и я в основном (как теперь кажется) только и делал, что плутал в бесконечных зарослях ежевики и шиповника, имея недостаточно определенную власть над группой грубияна Хэнда, я вернулся на первоклассный ужин в Корт с вящим облегчением. Второй вечер с сестрами Брейкспир, точная копия первого, являл собой странный контраст – после компании Хэнда и его шумных сподвижников нечто подобное и представить себе было трудно, будто я угодил в совершенно иной мир. Поднимался пронизывающий ветер, как это часто бывает в конце марта; но хотя от него весь дом слегка поскрипывал, пыль не клубилась и не вздымалась по углам. В какой-то момент я решил поговорить с Оливией об этой проблеме, если удастся побыть с ней наедине достаточно долго; по крайней мере, их служанка Элизабет не восприняла меня в штыки. Но в тот вечер, казалось, ни одного подходящего момента не представилось. Возможно, я был слишком измучен Хэндом, чтобы без опаски пускаться в новую авантюру. Стоило разведать обстановку и нравы получше, если это в принципе было возможно в случае с сестрами Брейкспир.

Только когда я вернулся в свою комнату на ночь, до меня отчетливо дошло: Агнесса, возможно, намеренно не позволяла мне остаться наедине с Оливией больше чем на минуту или две. Она упорно сидела в нашей компании – раздражительная, особо ничем не занятая и оттого еще более мрачная, будто в ее непреложную обязанность входило не сводить глаз с двух персон, коим никак нельзя доверять. Неужели ее так задело мое отношение к пыли… или она вообразила, что я положил глаз на ее сестру? Может, она следила за тем, чтобы я, не дай бог, не потревожил отстраненную Оливию сверх положенного, не пролил слишком много света на истинное положение сестринских дел? Или все это – лишь мои пустые, ни на чем не основанные домыслы?

Что показалось мне самым странным в этом, в общем-то, безумно странном образе жизни – вернувшись домой после дня, проведенного на реке, я не застал нигде света. Вечер казался чем-то неотделимым от поместья, и в здешних потемках мне все время казалось, будто я – последний человек во всем мире… или, как минимум, в большом парке. Оливия никогда не включала свет без крайней на то нужды, а Агнесса допоздна пропадала по каким-то неотложным делам, о которых я не осмелился бы спросить. Тишь и Темень – вот кто меня встречал. Пришлось подняться по изогнутым каменным ступеням и нарушить тишину, нажав на маленькую кнопку звонка. Иллюзия того, что дом был огромной пустой моделью, всегда возвращалась ко мне в это время. То, что в огромном, темном, бесшумном помещении мог находиться хоть один живой человек, казалось либо абсурдным, либо зловещим.

Но мне никогда не приходилось звонить больше одного раза. Серая Элизабет всегда появлялась через один и тот же короткий промежуток времени и впускала меня, никогда не зажигая свет. Я и сам никогда не тянулся к выключателю – полагаю, мы оба сдерживались из уважения к Оливии, вечную пассивность которой я находил такой же непостижимой, как вечное нервное возбуждение Агнессы. Прошло три или четыре таких дня, и я ни разу не видел Оливию верхом, хотя она все время носила одни и те же поношенные бриджи и сапоги для верховой езды. Это правда, что я всегда уходил довольно рано и возвращался поздно и что Оливия, возможно, ухаживала за этой одеждой, потому что в ней она выглядела лучше всего, как и многие женщины. Тем не менее меня так ни разу и не пригласили посетить конюшню. В каком-нибудь другом доме это произошло бы еще за первым завтраком, по окончании которого я бы уже непременно глазел на фамильных гнедых – если, конечно, речь об имении, где конюшня еще осталась, а не была сдана под ферму шампиньонов или школу искусств.

В свой четвертый вечер я поднялся по темной лестнице – как отмечено в дневнике – и увидел, как Элизабет идет через почти пустой зал на кухню в задней части дома. Я прошел налево от лестничной площадки по темному коридору к своей комнате.

Тут произошло нечто абсолютно неожиданное. Открыв дверь, я увидел спину какого-то человека, застывшего у одного из двух окон – того, напротив которого не стоял большой прикроватный столик. Взгляд незнакомца был устремлен в темень парка – не такую уж и беспросветную в сравнении с той, что царила в доме, если подумать. Едва ли я мог уловить нечто большее, чем просто темный силуэт, лишенный черт.

Я точно знаю, что произошло дальше, потому что записал это на следующее утро. Во-первых, я простоял там довольно долго в явном шоке и нерешительности. Мужчина – а это определенно был мужчина, – должно быть, услышал, как я подошел и открыл дверь, но с места не сдвинулся. Я зажег три тусклых лампочки под потолком, не вполне уверенный, как поступить дальше. Тогда мужчина повернулся, и я смог довольно хорошо рассмотреть его. Он был выше меня, молодой и красивый, с выдающимся носом и копной темных волос, эффектно вьющихся по лбу. По такому описанию можно счесть, что передо мной находился этакий стереотипный повеса-художник довоенных времен, но на деле я бы скорее поверил, что этот молодой человек – спортсмен или даже солдат, но никак не живописец. Я ссылаюсь на такие архетипы – только вводящие в заблуждение в большинстве случаев, чего греха таить, – лишь для того, чтобы дать некоторое представление о впечатлении, которое некто в комнате произвел на меня в ту секунду, когда наши взгляды встретились. Несомненно, он был очень хорошо одет – традиционно, без вычурности. Похоже, в доме очутился еще один гость, в полумраке забредший не в ту комнату; однако то, что он предпринял дальше, такую версию сделало маловероятной, пусть и не невозможной. Подойдя быстрым шагом ко мне, пока я стоял у двери, незнакомец посмотрел мне прямо в глаза – а затем, не говоря ни слова, проскользнул мимо меня в коридор. Пройдя по коридору в абсолютной тишине – ведь я так и не нашелся со словами, что, согласно записи в дневнике, ставил себе в вину на следующее утро, – мужчина скрылся в темноте, забравшей не только образ, но и звук его шагов. Хотя, я не скажу сейчас наверняка, производил ли он, ступая, хоть какие-то звуки – слишком уж сильно я уповал на то, что он обронит хоть слово и не обратил на это ни капли внимания.

Наверное, разумнее всего было тогда просто пойти за ним, но вместо этого я закрыл дверь и подошел к окну, где мужчина только что стоял. На запыленных половицах следы его ног почему-то не отпечатались; заметив это, я почувствовал, как холодок испуга бежит по моей спине. Объяснение, что пыль успела покрыть следы, пускай и не такое уж невозможное, – с оглядкой на то, что я замечал в других частях дома, – к этому времени едва ли было менее тревожащим, чем мысль о том, что в самом этом человеке есть что-то странное. Я перерыл все свои ящики и, поняв, что ничего не пропало, испытал едва ли не досаду.

Вернувшись к окну, я изучил взглядом темнеющий парк – и тут произошло кое-что по-настоящему пугающее. Мрак сгустился в достаточной мере, наделив мои освещенные покои отражением в стекле – но не настолько, чтобы я мог видеть одно лишь отражение; и очертания фонтана со статуей оставались достаточно четкими. Глядя в том направлении, я увидел – ну или подумал, что увидел, – фигуру все того же гостя, застывшую на подъездной дороге, на левом ее околотке. Конечно, не в подробностях, лишь силуэт – и одно только расстояние, разделявшее нас, снимало все вопросы о подробностях, – но я не сомневался, что вижу именно того, о ком думаю. Забавно, но прежде я ни разу не выглядывал из этого окна и никого не видел на той дороге – дом жил уединенной жизнью и не мог похвастаться крупным штатом прислуги.

Так или иначе, зрелище, открывшееся из окна, вселило в меня безотчетный суеверный испуг, и я не могу быть полностью уверен в том, что произошло дальше. Я точно не видел, чтобы человек, стоящий внизу, двинулся с места, но мгновения спустя, вместо того, чтобы зашагать прочь, он каким-то образом вновь оказался в четырех стенах моей комнаты, и его отражение встало плечом к плечу с моим. Более того, я буквально почувствовал, как то пространство рядом со мной, что еще недавно оставалось совсем пустым, за долю секунды заполнилось… чем-то.

Отшатнувшись от оконного стекла со вскриком – я не пуглив сам по себе, но только вообразите себя в подобной ситуации, – я заозирался. Конечно же, в комнате я был все так же один, разве что какой-то затхлый душок, прежде мною не замечаемый, коснулся моих ноздрей. Ничего страшнее подозрения в том, что гость где-то спрятался, быстро скрывшись прочь из моего поля зрения, на ум не шло, но спрятаться ему, по большому счету, тут было негде. Быстро в этом убедившись, я снова бросил осторожный взгляд на отражение комнаты. Ничего и никого постороннего – совсем; и если и виден где-то силуэт – то мой собственный, никак иначе. Я обессиленно опустился в кресло – и в мою дверь кто-то постучал, отчего я подскочил, будто на иголках.

– Войдите! – крикнул я раздраженно.

Оказалось, явилась серая Элизабет. Я запоздало узнал ее манеру – точно так же она стучалась ко мне, принося завтрак. Когда она вошла, я машинально встал, сам не знаю, по какой причине.

– Мисс Брейкспир говорит, что она услышала вскрик, и попросила меня выяснить, все ли в порядке, – произнесла служанка.

Я решил не темнить:

– Когда я пришел сюда несколько минут назад, у окна стоял мужчина и смотрел на улицу.

– Да, сэр, – только и ответила она.

– В каком смысле – «да»? Кто это, бога ради?

– Не вы первый его видите.

Раздражение пуще прежнего занялось во мне, вытесняя страх.

– Уж не хотите ли вы сказать, что поселили меня в комнату с привидением?

– Что вы, сэр, конечно же нет. Люди видели его по всему дому. Но к вам он более не явится, будьте покойны. Никто никогда не видел этого человека больше, чем один раз.

– И вы его тоже видели?

– Нет, сэр.

– Кто он такой?

– Не мне судить. – По виду Элизабет можно было подумать, будто я спросил ее о чем-то непристойном.

– Значит, мне обратиться по этому вопросу к одной из сестер Брейкспир?

– Прошу, не делайте этого, сэр. Вы их только расстроите. Пусть это останется между нами. Я скажу мисс Брейкспир, что вы порезались.

Какой абсурд! Не меньший, чем предположение, будто пыль в дом наносит с дороги.

– Но я, как видите, не порезался.

– Я вижу, что вы ошибаетесь, сэр. Ваша рука…

Я опустил взгляд – и недоуменно уставился на левую ладонь, чуть подрагивающую. Между мизинцем и запястьем пролегла довольно-таки глубокая царапина, и из нее обильно сочилась кровь. Я не знал, как исхитрился заполучить ее, – и, видит бог, никогда не узнаю. Возможно, это произошло, когда я обшаривал ящики в поисках возможной пропажи.

– Давайте я принесу аптечку, – сказала Элизабет и, явно не приемля возражений, ушла. Вскоре она вернулась со всем необходимым – правила Фонда требуют, чтобы на каждом подведомственном объекте находились наборы первой помощи. Гости английских домов с богатой историей каких только дикостей с собой не вытворяют. К ее чести, Элизабет ловко соорудила довольно-таки умелую перевязь.

– Вы, часом, не медсестра? – поинтересовался я, но без нажима в голосе.

– Не я, а мисс Брейкспир. Это она меня научила. У нее есть диплом. – Было очевидно, что серая Элизабет восхищается Агнессой; я это и раньше подметил. – А теперь, сэр, если я пообещаю вам, что вы больше никогда ничего странного не увидите, вы сможете в ответ пообещать мне, что не станете обсуждать этот случай с хозяйками дома?

Мне это показалось излишней просьбой.

– Разве же это правильно – не предупреждать хозяев о живущих с ними призраках? – спросил я с легкой иронией. – Что уж говорить о гостях!

– Гости здесь редки, сэр. При всем уважении – помните… вас сюда не приглашали.

«А ведь она права», – подумал я.

– Потому я и прошу вас, сэр… лучше об этом не распространяться лишний раз. – Этот чрезвычайно простой намек напомнил мне, что в других владениях Фонда я сталкивался время от времени с секретами, о которых предпочел бы вовсе не знать, во избежание всяких недоразумений и неловких ситуаций. – Вам лучше, чем мне, должно быть известно, сэр, что в домах, где происходят вещи, о которых мы говорим, владельцы зачастую не хотят, чтобы о таком говорили. – И здесь она тоже была права; с определенных пор комитету Фонда по части психических и оккультных наук это обстоятельство изрядно препятствовало. Но я все еще не хотел ничего обещать, что было вполне естественно.

– С чего вы так уверены, что при мне больше ничего подобного не произойдет?

– Как я уже сказала, он является новым людям лишь раз. В нашем доме это правило никогда не нарушалось, – ответила служанка с неколебимой уверенностью в голосе.

– А если в моем случае оно нарушится?

– Даже если так, сэр, не захотите же вы чинить вред двум славным женщинам?

Правда заключалась в том, что теперь я до мозга костей осознал, что с сестрами мне не о чем говорить. Я даже не мог себе представить, как к ним теперь подступиться.

– Хорошо, – сказал я Элизабет. – Обещаю. Если больше ничего не произойдет…

Внезапно в дверях появилась Агнесса Брейкспир в одном из своих темных платьев.

– Что происходит? Элизабет, ты почему не вернулась и не доложила мне обо всем? Мистер Оксенхоуп, вы что, ранены?

– Я случайно порезался, – заверил ее я, – а Элизабет помогла мне обработать рану.

Что ж, этот вечер прошел, как и все три предыдущих.

Когда пришло время ложиться спать, я, конечно, не могу сказать, что у меня отлегло от души. Но на слова серой служанки, как мне казалось, можно было положиться. Я провел утомительный день на открытом воздухе с Хэндом и его невыносимой ватагой – и потому вскоре заснул.

Когда Элизабет принесла мне завтрак, я почувствовал, что мы с ней отныне состоим в сговоре, – и воспользовался этим, чтобы поподробнее расспросить, откуда все-таки берется несносная пыль.

– В старых домах ее всегда полно, – ответила она, спокойно избегая моего взгляда. – Уж вам ли не знать об этом, сэр. – Сказав это, она удалилась, не справившись, как обычно, о том, по вкусу ли мне еда.

В тот день, в субботу, Хэнд отметил, что в выходные, вопреки ожиданиям, волонтеров на реку прибудет вдвое больше обычного, и, если я захочу передохнуть денек-другой, люди справятся и без меня. Но я был отчего-то уверен, что в мое отсутствие произойдет что-то скверное, – поэтому не воспользовался его предложением. Неизбежные трения с местными фермерами уже начались – а как иначе, – и Хэнд только и ждал возможности спустить на них всех собак. Случись такое, имя Фонда, вполне вероятно, громко и бесславно прозвучало бы в национальной прессе. Пролистывая сводки, я убедился, что очистка реки большинству заинтересованных окружных лиц – старожилам, председателям окружных советов и всяким мелкотравчатым дельцам – видится «махинацией», прикрытием для какого-то коварства, и почти никто не высказывался в нашу поддержку. Редактор также опубликовал два длинных письма от самого Хэнда – пропитанных до того явной агрессией и носорожьей тупостью, что от них было больше вреда, чем пользы. Хэнд никогда не мог понять, какие возражения испытывают нормальные, разумные люди по отношению к акциям без очевидной выгоды. В наше время поперек идеализма извечно кладутся ограничители в виде общественного одобрения: «хочешь быть прожектёром – будь, но только не у нас под боком и не там, где мы без твоих завиральных идей трудимся». Можно противиться таким взглядам на жизнь, можно ими восхищаться – нельзя отрицать их факт. А Хэнд отрицал, и в этом была его главная проблема.

По выходным на реку добровольцами стекались даже девушки – вероятно, подруги парней-волонтеров, – и тогда хаос и неразбериха достигали непомерных масштабов. Некоторые из местных тэйсинтаев[87] проявляли качества, несомненно, во многом превосходные, хотя и плохо приспособленные к сегодняшнему миру, когда все мало-мальски серьезное решается путем соглашения, явно или за кулисами. Что до меня – от меня никто не требовал громко одобрять план, при условии, что Фонд не оговаривал такой способ нашего взаимодействия. Но все-таки иногда, стоило признать, руководство Фонда само норовило наступить на мину или что-то похуже, образно выражаясь. И мне ничего не оставалось, как наступать туда же – в компании людей, с которыми у меня имелось крайне мало общего… просто из-за того, что я был старше и повидал куда больше, чем они.

И каждый вечер я возвращался в огромный, сумрачный, тихий дом; поднимался в комнату, где произошла эта странная встреча; вешал одежду сушиться; соскребал с ботинок остатки грязи на лист местной газеты; полчаса лежал на своей кровати; спускался к Оливии, разыгрывающей свои бесконечные фантазии на пианино в музыкальной комнате. Иногда она обращалась ко мне, но при этом никогда не переставала играть и не предлагала мне выпить. А потом в вымощенном камнем зале слышались шаги Агнессы, и уж она-то не оставляла меня без слова – не проявляя притом более теплых, чем в первую встречу, манер. Было ясно, что привычное молчание Оливии само по себе раздражало ее, и можно было понять, сколь многое успело наболеть за годы совместной жизни. Не приходилось сомневаться и в том, что, помимо сестринской немногословности, Агнессу раздражало и нечто другое.

Агнесса всегда носила одно из шерстяных платьев, о которых я упоминал, – всего я на ней повидал не то три, не то четыре модели. Видимо, в отличие от Оливии, она старалась хоть как-то принарядиться к ужину – а до сей поры я не заставал ее дома ни в какое другое время суток. Агнесса обычно обращалась ко мне с каким-либо дежурным вопросом о ходе реализации речного проекта, на который я давал не менее дежурный ответ – и больше на эту тему ничего не говорилось, к моему некоторому облегчению. Если я пытался узнать о ее местных заботах чуть больше, Оливия нарушала свой обет молчания и встревала в наш разговор с какой-нибудь шуткой – предельно незлобивой. Увы, никто из нас не преуспевал ни разу в том, чтобы чем-нибудь заинтересовать собеседника. Агнесса доставала огромные пяльцы для вышивания и корпела над ними часами. Из-под ее иглы, как мне казалось, не выходило ни разу мало-мальски красивого узора – но вышивку ей требовалось закончить к Рождеству, для презентации на собрании женского клуба в соседнем городке.

Помню, как-то раз вечером мы разговорились о самом Фонде. Агнесса, как и всегда, вела свою полемику резко и безжалостно.

– С тех пор, как поместье перешло Фонду, – утверждала она, – мы здесь чувствуем себя на птичьих правах. – Что-то подобное я нередко слышал от других арендаторов, и уже был готов к такого рода разговорам.

– На Фонде лежит неблагодарная задача – удовлетворить запросы государственного уровня, – мягко парировал я. – Мы делаем все возможное, чтобы ветер перемен в своих порывах не набирал катастрофическую мощь.

– Вместо того, чтобы пресечь сами перемены? – Агнесса недовольно фыркнула. В этот момент она звучала почти как Хэнд – от него я весь день слышал такую утомительную чепуху.

– Вершить историю Фонд, увы, не волен, – заявил я с такой нарочитой твердостью, какой только мог добиться. – Без наших методов ваш дом, это чудесное поместье, может статься, уже бы снесли – или переоборудовали в какое-нибудь учреждение.

– Наш дом! – воскликнула Агнесса с горечью. Она была не одинока в этом неприятии – и, полагаю, ни ее, ни остальных нельзя было ни в чем винить. – С тех пор как Фонд взял на себя управление, мы живем здесь лишь как постоялицы, временные содержанки. Он нам уже не принадлежит, как и сама наша жизнь. Мы – арендаторы, с которых пока что не взяли арендную плату. Русской знати после революции иногда разрешалось содержать в собственных бывших поместьях комнату-другую. У нас в Англии, конечно, все пытаются обставить более цивилизованно – а суть та же, как ни крути. Я так считаю, по крайней мере. А что думает по этому поводу Оливия – мы, видимо, никогда не узнаем.

Оливия откинулась в кресле перед огнем, вытянув ноги и подложив руки под голову.

– Я согласна, – отстраненно произнесла она. – Надо просто подождать… Когда-нибудь это все просто исчезнет.

– Фонд, – заметил я, – вообще-то, заинтересован в том, чтобы хозяева жили в доме и дальше. Да, представители широких масс не ходят в музеи. Мало кто из них разбирается в архитектуре или живописи, интересуется такими вещами… Но их неизменно привлекает возможность зайти в чей-нибудь богато обставленный дом – поглазеть на его убранство, в меру сил и разумения прикоснуться к истории. Лишь на этой основе Фонд продолжает свою деятельность. Нам остается только принимать это. Хотя я прекрасно понимаю, что это далеко не всегда легко.

– Что это за жизнь, скажите на милость, – в доме, который больше не твой? – спросила Агнесса гневно. – Выбор, решения, ответственность… Все это уже не в нашем ведении. Я здесь – в лучшем случае экономка, в худшем – вообще неизвестно кто. И знаете, эти ваши «широкие массы» не перестали ненавидеть нас и завидуют не меньше. Зачастую – только больше, ведь теперь мы у них на виду. Разница в том, что никому теперь ничего не скажешь поперек. Надеюсь, на основе увиденного вы согласитесь, что я много сил отдаю ведению хозяйства. Но обратите внимание, как редко я бываю дома. Я отстраняюсь от всех этих новых порядков, насколько могу, даже если внешний мир за этими стенами вызывает не меньшее отторжение.

– Надо подождать, – повторила Оливия. – Долго такое не продлится. Хоть в Польше, хоть в России… Когда-нибудь все это исчезнет.

– Моя работа – следить за тем, чтобы это продолжалось, – сказал я, улыбаясь. – По крайней мере, такова задача моих коллег.

– Стоило тверже отстаивать свои права, – отрезала Агнесса. – Мы должны были стоять на своем до конца. Бороться за себя. – Она говорила так, будто просто поделилась своим мнением, даже не пытаясь убедить и нисколько не ожидая, что с ней согласятся. В этом она отличалась от Хэнда, который тут же взялся бы пространно рассуждать о том, как лучше обустроить мир, – в предельном отрыве от реальности.

Сущее неудобство нашего века – крах правил, касающихся вежливых обращений. Ни одна из хозяек ни разу не обратилась ко мне по имени – несомненно, из-за моего положения по отношению к ним, каковое они, как и многие другие арендаторы, осознавали до ужаса остро. И в этом же положении мне едва ли удалось начать называть их «Агнесса» и «Оливия». С другой стороны, старомодные формальности могли показаться натянутыми; вызвали бы те самые затруднения, которые они призваны были устранить. Нам так и не удалось полностью решить эту проблему – что, согласитесь, символично. В доме сестер Брейкспир старые правила сохранялись – в противном случае, он рухнул бы. Но правилам, как и Оливии Брейкспир, не хватало сил на самоподдержку – их огонь не угас, но уже тлел.

Я часто думал об Оливии – о ее строгой линии губ, о ее стройности, об изящных руках и атмосфере романтической таинственности, окружавшей ее. Хотя между нами с самого начала, как я смел надеяться, установилось своего рода понимание, она позаботилась о том, чтобы это не развилось в нечто большее. Возможно, «нечто большее» ей уже не требовалось от жизни.

Я обнаружил, что Агнесса стала гораздо чаще со мной заговаривать, хотя большую часть времени она с таким же успехом могла обращаться к стене.

– Проекты вашего Фонда – сущий гротеск, – замечала она упорно.

Или же:

– Что думаете о фахверковых постройках[88]? Фонд наверняка с такими сталкивался.

Или вовсе:

– Есть ли в вашем Фонде по-настоящему хорошие люди?

А однажды она спросила:

– Каково ваше личное откровенное мнение о моей сестре Оливии?

Оливия при этом сидела там же, где обычно, молчаливая и безучастная, если к ней не обратиться напрямую.

По крайней мере, все это предотвращало явную скуку, а еда и напитки были столь же хорошими. Но никуда, само собой, не девалась пыль. К тому времени, выкраивая там и сям по полчаса, я объездил половину округи в поисках ее источника… И ничего не нашел. Никаких песчаных карьеров, насколько я уловил, поблизости не имелось.

А потом произошел инцидент с тем пылевым облаком на рассвете.

Каждый вечер, измученные бременем общения, мы рано отправлялись спать. Обычно я был вполне готов к такому; столь постылым казалось мое речное бремя – да, благоприятным для здоровья, но очень уж невеселым. Обычно я засыпал сразу же – и с каждой ночью все меньше думал о незваном госте, которого увидал; но я обнаружил, что в большинстве случаев просыпаюсь рано. Правда заключалась в том, что, как и во многих загородных домах, для сна официально отводилось слишком много времени. Я просыпался в холодном сером свете, и французские часы на стене услужливо сообщали, что еще нет шести. Серая Элизабет приносила завтрак никак не раньше половины восьмого. Иногда я вылезал из постели и несколько раз проходился взад-вперед по комнате, намеренно охлаждая себя; по чужому опыту я знал, что переход от холодного воздуха к теплым простыням и одеялам часто быстрее возвращает человека ко сну, чем что-либо другое.

В этот час статуя охотника на фонтане выглядела одновременно более живой и более мифической, чем при свете дня, обличавшем ее неуместность в стремительной нервозной современности. Слоняясь в поисках сна, я поглядывал на него, даже когда мне приходилось счищать иней со стекол, чтобы увидеть хоть что-то. Одним таким ранним утром я увидел кое-что еще. Парк был слабо освещен, слегка припорошен инеем и, насколько я мог видеть и слышать, совершенно безлюден и тих: в самом деле, прекрасный ландшафт для охоты каменного человека. Когда я выглянул наружу, взволнованный, признаюсь, этой холодной, спокойной красотой пейзажа, я увидел облако пыли, движущееся по подъездной дорожке из-за деревьев на пустыре. Может, и не совсем правильное слово – «облако», но «пылевой шар» звучит и того непонятнее. Оно было, возможно, десяти или двенадцати футов высотой – довольно плотное; за сферическим «клубком» тянулся пыльный шлейф или хвост, делая его похожим на детский рисунок кометы. В слабом утреннем свете пыль казалась почти черной, но я был уверен, что на самом деле она серая – совершенно обычная, как и следовало ожидать. Пыль явно летела к фонтану; и, учитывая очевидное отсутствие какого-либо ветра, я сразу подумал, что ее движет нечто, находящееся в самом центре странного явления. С ходу я заподозрил, что в кои-то веки по дорогое проезжает машина – смущало, правда, то, что из облака не выступала наружу никакая ее часть. Я был так увлечен увиденным, что даже открыл одно из тяжелых створчатых окон с толстыми решетками и прислушался к шуму двигателя. Но даже грачи, слетающиеся к дому на заре, не оглашали округу своими криками, не шуршали крыльями бабочки-толстоголовки, и ни одного легкомоторного самолета не наблюдалось в небе.

Высунувшись еще дальше, я увидел, как облако пыли прокатилось еще немного по территории имения, пока не достигло пересечения подъездных дорожек у фонтана; а затем – опало, развеялось, будто никогда его и не было. Его не могло сдуть ветром при здешнем мертвенном штиле. И это – совершенно независимо от вопроса о том, поднял ли его какой-нибудь автомобиль – или, во всяком случае, движущийся объект, – по-прежнему незримый. Я даже не мог заявить уверенно, что видел, как облако рассеялось, – больше походило на то, что я настолько сосредоточился на маневрах и характере этого явления, что в полудреме не приметил, куда оно исчезло, просто не ожидая подобного исхода. Так или иначе, теперь не было ни этого пыльного призрака, ни причин ему явиться – ничего, кроме студеного тихого утра, в самом сердце которого примостился наполовину обледенелый каменный охотник.

Я закрыл окно, слегка поежился и вернулся в постель, хотя и не для того, чтобы спать дальше. Описанный мной феномен, при должных раздумьях, требовал визита к Блантайру. В то же утро я заехал в бригадный лагерь Хэнда и уведомил собравшихся волонтеров, что неожиданно возникшие другие дела Фонда вынудят меня отсутствовать на реке в этот день; за моим сообщением последовали неприкрытые облегченные переглядывания. Уладив все формальности, я поехал в Бэгглшем, где Блантайр, региональный представитель Фонда, жил в доме, перестроенном из мелкого завода по производству строительных смесей. Поговаривали, что в его стенах до сих пор ощутим запах навоза, которым нечистые на руку дельцы разбавляли штукатурку. Впрочем, сам я с таким паранормальным явлением, гостя у Блантайра, ни разу не сталкивался.

Базилю Блантайру, который, к сожалению, уже умер – только смерть и смогла снять его с должности в Фонде, – было уже ближе к восьмидесяти, чем к семидесяти, и ему явно не хотелось покидать теплый очаг в мартовскую погоду; но он встретил меня очень сердечно, хотя я не смог предупредить его заранее, что приеду. Хоть телефонный аппарат и имелся в Кламбер-Корте, я никогда не заставал его в действии – кроме того, я решил, что звонок местному светилу Фонда, если его вдруг подслушают, лишь взбаламутит воду, на чью прозрачность я так уповал. Блантайр любезно усадил меня за стол и приготовил кофе. Он жил совершенно один – его жена, как сболтнул однажды Гэмиш Хайторн, не оправилась от нервного срыва, вызванного фамильным банкротством и выселением из дома, бывшего у Блантайров единственным прибежищем где-то со Средних веков, и доживала свои дни в лечебнице для душевнобольных. Для Базиля – как и для меня, и для многих других, – Фонд оказался желанным укрытием от жизненных бурь.

– Мне нужна вся информация о Кламбер-Корте и сестрах Брейкспир, – сказал я, дуя на всплывшую кофейную гущу.

– Эта семья пережила много горя. Причем еще тогда, когда имение не отошло Фонду.

– Заметно. Я так понимаю, лучше ситуация с тех пор не стала?

– С чего бы вдруг, Оксенхоуп? Людям не нравится терять свои дома – и продолжать жить в них. По крайней мере, нас с Миллисент в этом вопросе пощадили.

«Да уж, зелен виноград», – подумалось мне. Проблемы дома Блантайров разрослись до таких размеров, что его, как я слышал, оставалось только снести.

– Возможно, дело не только в этом, – заметил я, не забыв попутно похвалить кофе. – Мне кажется, в Кламбер-Корте происходят какие-то очень странные события.

– О таком и я слыхал, – сказал Блантайр, глядя на пылающие поленья в камине.

– Начнем с того, что сестер Брейкспир, похоже, никто не навещает. Не считая, само собой, публики вроде меня.

– Бедные старушки, – отстраненно бросил Базиль.

– Да уж им-то до старушек далеко. Одна из них, по мне, довольно привлекательна

– Хо-хо! – откликнулся Блантайр неопределенно. Было очевидно, что он уже давно потерял всякую связь с ситуацией в Кламбер-Корте.

– И еще, – добавил я, – их дом запылен сверху донизу.

– О да, – сказал Блантайр, – это мне известно. Ну, такой уж это дом…

– «Такой уж» – это какой? – спросил я, отставляя чашку; вторая половина ее содержимого оказалась густой и мутной.

Блантайр помолчал немного, после чего – ответил вопросом на вопрос:

– Может, вы там что-нибудь увидели? Или услышали?

– Увидел, – сказал я, невольно понизив голос. – Не услышал.

– Вы видели его?

– Похоже, что да.

– И эту штуку? Ее вы тоже видели?

– Да, – подтвердил я. – Собственно говоря, сегодня утром…

– Ничего себе. – Блантайр повернул седую голову ко мне.

– Если это было то, о чем вы говорите.

– В этом я не сомневаюсь.

– Сначала я увидел просто пыль. Когда ездил туда два года назад. Вы же знаете, пару лет назад я навещал дом инкогнито.

– Зря, – серьезно сказал Блантайр. Впрочем, он был почти в два раза старше меня, и такие странности я ему попросту прощал.

– Я тогда написал вам письмо, сообщил о проблеме…

– Почему я не удивлен? Не вы один.

– Вы хотите сказать, что с этим ничего нельзя поделать?

– Сами-то вы как думаете? – спросил Базиль. – Теперь, когда у вас больше опыта.

– Служанка говорит, всему виной – дорога неподалеку.

– В каком-то смысле так и есть, – сказал Блантайр – и вдруг зашелся в страшном кашле, будто зловредная пыль добралась и до него, забившись в гортань.

– Я могу чем-то помочь? – осторожно уточнил я.

– Нет, спасибо, – прохрипел Блантайр. – Просто дайте мне минуту-другую. Вы не допили кофе.

Из вежливости я отпил еще немного и обратил взгляд на камин, как и мой хозяин – который вскоре худо-бедно совладал с дыханием.

– Расскажите их историю, – попросил я, не сводя с огня взгляда. – Фонд умеет хранить секреты.

– Намекаете, что мне осталось всего ничего и надо передать историю дальше, пока я жив?

– Конечно нет. И в мыслях не держал ничего подобного. Да и потом, сестры Брейкспир знают, Элизабет знает… это уже трое. Что знают трое, то знают все.

– Все, да не все, – сказал Блантайр. – Да и то, скорее деревенские россказни. Если Фонду нужны официальные сведения об этой истории, то я должен все как на духу выложить моему преемнику. Но, раз уж я знать не знаю, кто пожалует на мое место, могу рассказать и вам. Вам уже приходилось ночевать в Кламбер-Корте?

– Конечно. Я там до сих пор живу – спасибо молодому мистеру Хэнду.

– А толковый же парень, – неожиданно высказался Блантайр. – Плохо, что мало нынче в Британии таких, как он, среди молодежи.

– Может, вы и правы, да только скажите спасибо, что не вам с ним работать.

– С по-настоящему толковыми парнями редко бывает легко. Легкость в работе – это такой талант, который часто не требует каких-либо других полезных умений в поддержку.

Я ничего не сказал, снова вспомнив про возраст Блантайра. На сей раз пропасть между поколениями зияла прямо у наших ног.

– Что ж, если вам пришлось жить в этом доме, – сказал Блантайр, – у вас, пожалуй, есть право знать правду. Да и не то чтобы правда эта способна причинить кому-то вред. Ну, не физический вред точно. Физически пострадал один только Тони Тилберри. Но его просто сбила машина.

– Не знаю, кто это, – признался я.

– Достоверный факт заключается в том, что Тони Тилберри однажды рано утром угодил под колеса автомобиля, которым управляла Агнесса Брейкспир. Да, он погиб.

– Гм, – откликнулся я, чувствуя легкую дурноту.

– Все это случилось на глазах у ее сестры, Оливии. Она стояла тогда у окна. Хотя это уже не такой очевидный факт. Есть существенные сомнения в том, насколько можно положиться на ее рассказ.

– Не странно ли, что такая авария случилась на дороге, по которой мало кто ездит?

– Странно. Не вы один так подумали. И, знаете, если бы не показания Оливии, у Агнессы возникли бы очень серьезные проблемы. Ей светило как минимум обвинение в непредумышленном убийстве. Возможно, даже в убийстве с отягчающими обстоятельствами.

– Но кем был этот Тони Тилберри?

– Симпатичным молодым парнем, и только. Прямым потомком одного из адмиралов королевы Елизаветы. Я встречал его лично пару раз. И вы, я так понимаю, встречали, но уже в несколько ином качестве… В общем, Тони и Оливия Брейкспир влюбились друг в друга. По самые, говорили, уши. Но Агнессе это не понравилось.

– Хотите сказать, она сама была в него влюблена?

– Быть может, – сказал Блантайр. – Если Агнесса заговорит – тогда поймем, в чем было дело. Но она не заговорит. Одно ясно – с тех пор между ними будто черная кошка пробежала. Было много людей, которые были вполне готовы – или говорили, что готовы, – поклясться, что видели, как Агнесса угрожала Оливии и даже грозилась убить ее.

– Такие угрозы вряд ли прозвучат при свидетелях.

– Ну, я лишь пересказываю чужие слова. Другой вопрос – можно ли на них положиться… Под присягу никого водить не стали – на дознании Оливия поклялась, что все случилось у нее на глазах, пока она стояла у окна… и что машина сестры, очевидно, стала неуправляемой. Она якобы видела, как Агнесса пыталась выровнять ход и делала все, чтобы предотвратить трагедию. Тем не менее оставалось много вопросов без ответов – как сам Тони умудрился на таком открытом месте не увильнуть в сторону. И еще говорили, Оливия в какой-то момент почти созналась, что на самом деле ничего не видела из-за всей этой пыли, которую подняла машина. Ее сестра тоже спихнула все на пыль. В конце концов коронер им поверил, и присяжные постановили – смерть в результате несчастного случая. Осмелюсь сказать, что пыль сыграла решающую роль, как ни посмотри, – ее ведь легко пустить людям в глаза… Она как дым. Это не единственный известный мне пыльный вердикт, вынесенный присяжными. Дознания часто проходят в изрядной спешке, как ни странно. Хотя лично я на заседании по делу Тони Тилберри не присутствовал.

– И что, по мнению присяжных, он делал на дороге – один, ранним зимним утром?

– Не зимним, – поправил Блантайр. – Дело было в середине лета. Отсюда и пыль.

– Вот оно что, – протянул я. – Не подумал. Просто в Кламбер-Корте в любое время года пыльно. Вопрос остается – с чего вдруг Тилберри торчать на дороге?

– Агнесса и Оливия подали все так: Тони плохо спал и нередко рано утром выходил прогуляться по парку. Осмелюсь сказать, тут они не наврали. Но люди-то совсем о другом говорили. Говорили, что в то утро Тони собирался сбежать со своей ненаглядной Оливией. По меркам двух взрослых людей – согласитесь, надуманное, скороспелое решение… Но вроде как их к тому подтолкнуло неадекватное поведение Агнессы. Хотя, даже так – поди теперь разберись, почему все к тому пришло. Вопросов много, ответов – ноль. И я не уверен, что имеются реальные доказательства в пользу версии о побеге. На том участке подъездной дорожки, что прямо за домом, нашли машину Тони – гоночная вроде как модель была, но в остальном вполне обычная. Честно говоря, не уверен, что эта история, какой бы странной ни казалась, не послужила бы поводом для стольких пересудов, если бы не пара обстоятельств.

– Каких же?

– Во-первых, после дознания у Оливии случился самый настоящий нервный срыв – ну, так мне сказали. Даже это – не факт, что действительно было. На целый год бедняжка выпала из общественной жизни – вот это уже факт. А как только показалась спустя год, всем тут же стало ясно – она изменилась, и сильно. Вы, верно, не знаете, но она намеревалась стать профессиональной пианисткой, до того, как ей повстречался Тони. Вот ведь забавно, какое сильное впечатление он на нее произвел. Приятный был парень, спору нет, симпатичный, верно, но совершенно, как по мне, обычный во всем остальном. Мне трудно вообразить, чем же такой яркой, артистичной женщине, как Оливия, он вдруг приглянулся. Мне говорили, что вместе, на публике, они смотрелись довольно-таки нелепо… В любом случае, тот год ухода незнамо куда отбил у нее всякую охоту к музыке – зато она повадилась ездить верхом. И всегда – в одиночку. Я слышал, она до сих пор этим увлекается… Но это уже вам виднее.

– Она все еще играет на пианино, – сказал я. – Всякий раз, когда Агнесса ей позволит.

– Вот как, – сказал Блантайр, глядя мне в глаза. – Ну, это все. Я имею в виду, что касается отношений между ними. Вы сами поняли из своих наблюдений.

– Что касается их отношений, я бы поверил во что угодно. Но какая вторая причина?

– Вам обязательно спрашивать? Вы – не единственный, кто что-то видел и слышал… или говорил, что видел и слышал. Не то чтобы я хотел выразить какие-либо сомнения лично вам, сами понимаете.

– Элизабет сказала, всем гостям Тилберри является лишь однажды.

– Вот как? Это какое-то новое правило игры. Нет, оно и понятно – если такие вещи и происходят, с годами они проявляют себя все чуднее и чуднее. А я ведь давно уже не слежу особо за Кламбер-Кортом, хоть мне вроде как и положено. Не нравится мне это место, что уж там. Но в последнее время я и на улицу-то, считай, носа не кажу. Разве что если погода хорошая.

– Элизабет намекала, что люди видели его в самых разных комнатах дома.

– Ну, думается мне, раз парень до сих пор в доме, то почему бы ему не показываться там, где ему заблагорассудится? Возможно, у него есть определенная потребность быть увиденным. Что именно ему нужно – я понятия не имею, но ни одна из теорий, которые должны объяснять эти вещи, не заходит слишком далеко, сами знаете. Все говорят – телепатия, телекинез. А что за этими словами стоит? Где правда, а где выдумки? Возможно, и разницы особой нет между первой и вторыми. Я, напомню, не претендую на то, что мне известно все о случае в Кламбер-Корте.

– И более, как я понял, ничего не известно о том, что случилось между Тони и сестрами в то раннее утро?

– Ничего, ровным счетом. Но раз уж браться за это дело всерьез, то там много историй. Отец их, например, умер много лет назад, это все знают. Но не все знают, что он наложил на себя руки. Все это поняли, но как-то это замяли, и про то, почему он так поступил, даже слухов особых не водилось. Люди постарше, знавшие его, просто говорят, что он всегда выглядел подавленным и каким-то отстраненным или что-то в этом роде. В общем, Брейкспиры – не самое счастливое семейство. Мать стала странной после смерти мужа, хотя до сих пор жива.

– В Фонде меня заверили, что она тоже проживает в этом доме.

– Вот уж не думаю, – сказал Блантайр, слегка улыбаясь. – Об этом меня уведомили бы официально, не правда ли? Очередная небыль, порожденная недостатком фактов. Или вы слышали, как старая карга кричала в ночи, запертая в верхних покоях?

– Чего не слышал – того не слышал, – сказал я.

– Ну, надеюсь, и не услышите. Звучит кошмарно, уверяю.

Он говорил так, будто сам был хорошо знаком с этим явлением.

– На вашем месте, – продолжил он, – я не боялся бы этого дома и не позволял бы ему вогнать себя в тоску. Я говорю об этом потому, что, возможно, такое впечатление складывается из моего рассказа. Не думаю, что это необходимо. Да, повторюсь, лично мне Кламбер-Корт не нравится, но до сих пор привидение никому вреда не причинило, если только никто не использовал его как предлог. Не призраки хлопают тебя по голове – это ты делаешь сам, когда думаешь о них, и потом винишь их в этом, потому что не можешь понять сам себя. Знакомая картина, и подтвержденная свидетельствами. Только в книгах они несут опасность. Ну а что до пыли… все старые дома покрываются ею, если их отобрать у владельца, – пусть Фонд думает иначе, но это факт. Давайте я вам сделаю еще кофе.

Несмотря на заверения Блантайра, после этого я по-настоящему боялся не только Кламбер-Корта, но и двух сестер. К счастью, мне оставалось гостить у них всего четыре ночи – такие же постылые, как и дни.

Возвращаясь после встречи с Блантайром, я наконец-то повидал Оливию верхом – на довольно пожилой кобыле, которая когда-то наверняка была красивой чалой. Судя по всему, раньше я не заставал хозяйку за ее любимым занятием из-за того, что пробирался по сельской местности либо слишком рано, либо чересчур поздно. Копыта лошади лениво цокали мне навстречу по запущенному отвороту главной дороги; поводья висели свободно – наездница за них вовсе не держалась. Сложно было поверить, вопреки этой особенности, что Оливия слишком уж лихачит в седле и идет на лишний риск, в чем ее упрекала Агнесса. Я вполне мог поверить, что Оливия была способна на риск – и даже, может статься, жаждала его, – но эта черта если и была ярко выражена в ней, то только в прошлом; сейчас все иначе.

Погода отличалась мрачностью – как, впрочем, всегда здесь. Под холодным небом поднимался резкий ветер, но на Оливии красовалась рубашка цвета песка со свободным воротом – такая старая, что, подойдя поближе, я увидел в ткани мелкие прорехи. Оливия, когда только попалась мне на глаза, смотрела в огромное, бумажно-белое небо, дозволяя лошади брести куда глаза глядят. Не было причин, по которым она могла бы обратить внимание на мою машину, ныне – лишь одну из многих на британских проселочных трассах и большаках; но я притормозил перед ней почти до полной остановки, и она, встретившись со мной взглядом через ветровое стекло, даже слегка улыбнулась и подняла левую руку в знак приветствия. А потом мы с ней, разумеется, разминулись – несколько секунд я следил, как она удаляется, в зеркало заднего вида, дивясь ее потрепанной одежде – и безупречно прямой спине, по которой гладкой волной сбегали великолепные волосы.

Застав меня в доме сильно раньше обычного, серая Элизабет сильно удивилась.

– Я был в гостях у мистера Блантайра, местного представителя Фонда, – оправдался я.

Объяснение служанка почему-то восприняла в штыки – на смену удивлению пришли подозрительность и холодность.

– Мы что, не исполняем его условия? – осведомилась она.

– Что вы, дело не в этом. Я просто нанес ему визит, отдохнул немного от забот.

И все-таки, идя по хорошо знакомому коридору в свою комнату, я не мог не ощущать дрожь. Даже дверь у меня получилось открыть не сразу. Однако помещение встретило меня куда более щедрым светом, чем обычно в часы моих возвращений.

Тут меня посетила непростительная мысль. Впервые я – почти что один в доме, и еще не слишком стемнело… Я решил изучить его, начав прямо с соседней комнаты. Что плохого, если я просто попытаюсь открыть дверь? Лучше знать, чем не знать.

Не сняв уличного плаща, я на цыпочках прокрался назад в коридор, где гуляли слабые сквозняки. Я оставил дверь нараспашку, проследив, чтобы она не могла захлопнуться со всей силой и призвать сюда вездесущую Элизабет. По понятным причинам я хотел избежать шума.

Дверь соседней комнаты оказалась заперта. Этого следовало ожидать. Но тогда я, сам себе удивляясь, предпринял кое-что еще более сомнительное – вынул ключ из замка своей двери и примерил его к замку соседней. Конечно, останься все в имении неприкосновенным с самой постройки, об успехе можно было бы и не мечтать – но подрядчик 1910 года, явно внесший в убранство значительные изменения, вполне мог установить новые замки – не просто стандартные, но идентичные. Я оказался прав; замок недовольно щелкнул – но ключ провернуть в себе дал. И тогда я не просто заглянул внутрь, а распахнул дверь настежь – стараясь, правда, при том особо не шуметь.

В комнате совсем не было мебели, но воздух был буквально пропитан движущейся пылью. Я будто угодил в какую-то нежданную метель – пыль завихрилась и заклубилась вокруг меня, забиваясь в ноздри, наполняя гортань затхлым привкусом. Более того, пыль словно бы двигалась в медленном, тоскливом смерче – будто игрушечный снег в стеклянном шарике-сувенире, который схватили и потрясли. Где-то за домом, как я уже сказал, свистел ветер, посылая сюда, в коридор, целый сонм сквозняков… но в комнате царила душная и неимоверно затхлая атмосфера, и никакой мартовский ветер не находил сюда дороги.

Не то чтобы это имело значение, впрочем. Сквозь клубящуюся пыль я увидел у окна пустой комнаты спиной ко мне стоящую фигуру, обращенную лицом в сторону парка.

Оказалось, это Агнесса в своей повседневной одежде. На подоконнике, подле ее руки, лежал еще один ключ – она заперлась здесь. Я ошибся, полагая, что в этот час она будет занята своими каждодневными делами в клубах, комитетах и общественных учреждениях.

Прошло много времени, пока я просто стоял и смотрел сквозь ужасающую пыль на неподвижную спину Агнессы. Казалось, ничто не мешает мне просто тихонько затворить дверь и удалиться. Но как раз в тот момент, когда я решился на эти тихие маневры, Агнесса повернула голову и воззрилась на меня.

– Я знаю, что это больше не наш с сестрой дом, – сказала она. – Но вы все равно всего лишь гость здесь, мистер Оксенхоуп. Хотя бы в некотором смысле.

– Прошу прощения, – поспешил извиниться я. – Не ожидал застать вас тут. Сегодня я встречался с мистером Блантайром. К сожалению, он не очень хорошо себя чувствует, и я подумал, что мне следует проверить кое-что от его имени, прежде чем дом откроется для посещений…

– Конечно. Мы такого ожидаем, мы к этому привыкли. Я не в обиде. Что еще вы хотели бы увидеть? Ключ от вашей комнаты отворяет не всякую дверь.

– Спасибо, конечно, за предложение, но это лишнее. Я только хотел убедиться, что это помещение пустует. Мы хотели приспособить его под хранилище…

– В доме есть и другие пустые комнаты, – откликнулась Агнесса. – Но если хотите эту – что ж, берите.

– Еще раз прошу прощения за то, что не поговорил с вами первым. Просто мне выпало немного свободного времени – сегодня я не был на реке…

– Это больше не наш дом, – отрезала Агнесса, – так что, строго говоря, вы не обязаны нас ни о чем спрашивать. Имеет ли мистер Блантайр какие-нибудь критические замечания касательно нашего ведения домашнего хозяйства?

– Никаких, – заверил я ее. – Мы с ним сошлись во мнении, что Кламбер-Корт – один из наиболее добросовестно сохраняемых объектов Фонда.

И что интересно, пыль к тому времени перестала клубиться – хотя я уверен, что она все еще лежала толстым слоем на полу комнаты, и в других комнатах, в коридорах, на лестницах и на наших сердцах.

Дома русских

Однажды, когда блаженный Серафим был еще ребенком, мать взяла его на вершину строящейся колокольни. Малыш оступился и упал с высоты полусотни метров прямо на булыжники внизу. Его растерянная мать бросилась вниз, ожидая найти лишь искалеченное тело, но, к ее удивлению и радости, Серафим ждал ее целый и невредимый. Впоследствии чудо-ребенок еще не раз подвергался смертельной опасности – и всякий раз необъяснимое спасение находило его…

Князь Феликс Юсупов

– Вас угостить выпивкой, сэр? – вежливо спросил Дайсон у старика. – Ну и видок у вас – будто призрака увидели!

Старик, привалившийся неловко к барной стойке, взаправду был бледнее простыни – но на выражение Дайсона ответил лишь слабой улыбкой.

– Может, и увидал – внутренним взором, – произнес он. – Спасибо. Немного виски – не возражаете?

– Я бы сказал, что чудо, что вы сейчас здесь, не говоря о том, что в целости и сохранности, – сказал мужчина за стойкой, которому было прекрасно видно, что творилось сейчас за выходящим на задворки окном. – Много кому из нашей клиентуры повезло не в пример меньше. Сейчас на весь западный край дороги опаснее не сыщешь. Предлагали даже прикрыть заведение на время – пока в нас какой-нибудь снегоуборщик не въехал.

– Как посмотришь на те места, что мы видели, – заметил Рорт, – так и подумаешь – тут бы всю деревню прикрыть. – Не очень-то вежливо с его стороны, но Рорту невдомек – он был из тех людей, что свои взгляды на что угодно распространяют на подавляющее большинство. Просто большинству не хватает честности признать их абсолютную правоту.

Прежде чем принять угощение, старик сделал нечто неожиданное – перекрестился, судя по всему, да только как-то чуднó, шиворот-навыворот – никогда такую манеру не встречал. А потом – опрокинул стакан залпом.

Я не католик, в религиозных обрядах почти не разбираюсь – может, я и увидел в этом его жесте то, чего задумано не было. Однако Гамбл, самый наблюдательный из нас во всем, что касается слов и поступков, тут же пристал к старику с вопросом:

– Вы полагаете, это изгонит призрака?

– Призраков, – ответил тот тихим, миролюбивым голосом. – Во множественном числе. Призрак-то у меня не один, много их – и поди их всех изгони… да и не работают они как надо, все эти ритуалы да обереги, у кого попало.

– А вы расскажите поподробнее, – встрял Дайсон.

– Изгонять духов дозволено лишь с санкции архиепископа – и только из тех, кто сам верует в свою одержимость. Это всяко не про меня. И раз я цел сейчас – то не дьявол за меня похлопотал.

– Но что-то потустороннее? – уточнил Гамбл. Перекрестные допросы – это его конек.

– Да, – все так же тихо и просто ответил старик. – Во всяком случае, мне так кажется. Оно было связано вот с этой штукой. – Из левого кармана жилетки он что-то выудил – может, монетку, а может медальон. В тусклом свете бара предмет, лежащий на его ладони, казался потускневшим от времени пенни.

Первым нашелся бармен:

– Поближе можно посмотреть?

– Не вопрос. – Старик протянул руку. – Но она ничего не стоит.

– Значит, просто талисман? – поинтересовался бармен.

– Скорее – дар на память. Зримый символ незримой благодати.

– У моей матери есть что-то похожее, оберег. Бабушка подарила на свадьбу – а самой вроде как от цыган достался. Вот эта надпись – она же на цыганском, да?

– Нет, – произнес старик. – На русском.

– Мы угостим вас еще, – сказал Гамбл, – если расскажете нам про Россию.

– Да, расскажите всю историю, – поддержал его Дайсон.

Вообще-то вся наша компания приехала сюда изучать рыбный промысел. Будущие агрономы, гидробиологи, экономисты, социологи, без трех минут журналисты затрапезных газет – и этот один-единственный старичок, из тех, что часто каким-то образом вклиниваются в подобные сборища и кого все остальные почитают за обузу. Стол нам накрывали местные деревенские, и каждый вечер после плотного полдника мы набивались в бюджетный бар – имелся по соседству более презентабельный, да тамошние цены ни капли не радовали. Шел наш третий вечер здесь; до него никто не помнил, чтобы старик проронил хоть слово. Из уважения перед его преклонными летами мы вели себя сдержанно, но заявлялся он поздно и рано уходил; и в любом случае, мы были так увлечены болтовней о рыбалке и будущих свершениях, что его присутствие нас не угнетало. Я сам подозревал, что старичку искренне нравилось нас просто слушать. Наши организаторы с ним не пересекались – вечерами собирались у помпезных конкурентов.

Одной из причин едва не стрясшейся со стариком беды послужили сумерки. Пока он вел свой рассказ, стемнело пуще прежнего, ночные сквозняки вползли под дверь по стылым каменным плитам. Изредка заходил одинокий селянин, тихо заказывал выпить, выбирал местечко к нам поближе – тоже, видимо, послушать. Если у бара и имелись постоянные клиенты – мы их распугали своими ежевечерними визитами.

– Не про Россию, – начал старик, – там я никогда не был, хоть и знал русских, в некотором смысле. Свел с ними знакомство в Финляндии. – Бармен вернул ему оберег, и теперь он его внимательно разглядывал.

– Их там тоже не особо жалуют? – Гамбл усмехнулся.

Рорт раскрыл было рот, собираясь возразить, но старик, пропустив слова Гамбла мимо ушей, уже начал свою историю:

– До выхода на пенсию я торговал недвижимостью. Была такая компания в те времена – «Парвис и Ко», в ней-то я и служил простым рядовым клерком. Все мне тогда говорили – мол, далеко пойду, а еще сам мистер Парвис, он отца моего знал хорошо, всячески поддакивал. У него своих сыновей не было, так ради меня он никаких сил не жалел – и тогда, и после еще долго… многим я ему обязан, мистеру Парвису. Так вот, он в тридцать третьем году умер, и я унаследовал большую часть компании. Вроде как опыта к той поре поднабрался, знаний – все казалось по плечу. А ведь каких-то десять лет назад я во всем этом ни черта не смыслил.

В двадцать третьем году у нашей конторы выдался клиент, интересовавшийся одним финским лесным наделом. Торговлю он вел с размахом, держал в Ист-Энде конторы – но хотел, чтоб сынок его поднабрался деловой хватки, для чего и решил снять в Финляндии дом и полгода пожить там с наследником и женой – а та сама была родом с той северной стороны, стоит сказать. Звали его Данцигер – наверное, сам какой-нибудь экзот, прусак. Ну да все одно – старших Данцигеров мне повидать не довелось, обычно не они приезжали к мистеру Парвису, а он сам отправлялся к ним; зато я несколько раз встречался с их сыном. Уже позднее подумал – а парень-то воплощенная северная суровость. С виду. По характеру же – ни выдержки, ни усердия. В годы Зимней войны он если и отличился бы, то только в глубоком тылу. Но война та случилась намного позже, и юный Данцигер, по правде говоря, до нее не дожил.

Ближайший к тому лесному наделу город назывался Юнилинна. Мистер Парвис туда отправился присмотреть подходящий дом – и заключить сделку, если таковой найдется. Он мне предложил проехаться с ним, но тут же предупредил – клерку с моим стажем фирма не станет расходы возмещать. А я до того обрадовался, что у отца средства на поездку вытряс – по-моему, из-за того Парвис меня и выбрал, понимал – что по карману моему родителю, не обязательно под силу отцам других мелких служащих. Кому как не ему знать – этакая дальновидная бережливость зачастую и решает успешный исход дела. В Финляндии ему нужен был сговорчивый помощник – такой, чтоб все заметки и замеры за него вел. Позднее-то все переменилось – я в глазах мистера Парвиса сильно вырос, и он меня потом уже безо всяких условий с собой брал.

Прежде я ни разу не бывал за границей. Для вас, наверное, чудная весть – в наше-то время студенты только и делают, что куда-то за гранты катаются. Но тогда-то, подумайте, еще порох с Первой мировой до конца не остыл – шастать туда-сюда было куда сложнее, чем до убийства эрцгерцога, когда и бумаги с тебя бы никто не спросил. От такого поворота люди вроде моего отца махнули на путешествия рукой – да и не хотелось им, думаю, своими глазами смотреть, как мир переменился.

Мы с Парвисом сели на двухтрубный пароход компании «Swedish-Lloyd», что отплывал из Тилбери в Гётеборг. Он себе выкупил каюту первого класса, а мне выпало соседствовать с юным шведом, «миссионером» – так он сам себя отрекомендовал. Две ночи напролет он молился вслух, то и дело приставал ко мне – хватал прямо за плечи и, чеканя каждое слово, расписывал ужасы ада и пользу раскаяния. Всякий раз по возвращении в каюту я находил английские религиозные брошюрки – то под подушкой, то напиханными в туфли.

В Гётеборге мистер Парвис посетил вместе со мной Лисберг, чудный увеселительный парк. Тогда-то я и смог взглянуть на образ жизни шведов по-новому. Как ни странно, мистер Парвис любил такие места – часами просиживал на лавочке, глядя на миленьких шведок и расписывая вслух их достоинства, будто мы о лошадях на скачках говорили. И в Стокгольме он этой манере не изменил – мы засели в парке Грёналунд. Не таким помпезным, как Лисберг, но Парвису и такой вариант сгодился. Забавно было смотреть, как он силится сохранить личину образцового английского джентльмена в чужих краях. Я-то сам скорее в одиночестве хотел побыть, но начальник, казалось, до того радовался моему обществу, что отказать ему в совместном времяпрепровождении я не смел.

После Гётеборга и еще одной ночи в Стокгольме мы отплыли на финском пароходе через Балтику, из Норртелье, в Турку. Наш путь лежал через Аланды – плеяды островов, по большей части незаселенных; в 1918 году финны отбили их у большевиков, многие мили пройдя по тонкому льду. От пристани в Турку мы на поезде добрались до Хельсинки, где провели нашу пятую ночь. Прибыли мы поздно, а уехать должны были рано утром, так что Хельсинки я почти и не видел; и все-таки поразительно, как много, при желании, можно успеть даже за пару часов. Нипочем не забыть мне силуэт Собора на фоне звездного неба или вид, открывающийся с Кауппатори на крепостной остров по ту сторону пролива. Была в этих местах какая-то магия – ни с чем подобным я нигде более не сталкивался. Стоял не то июль, не то август – как раз то время, когда в Финляндии даже солнце не садится, – и от этого впечатления были еще ярче. Хотя сам-то я, честно сказать, не горел желанием испытать на себе действие белых ночей – когда зависаешь между сном и явью, проглядывая глаза в обманчивый день. Как по мне, стоит дважды подумать, что хуже – незаходящее солнце или непреходящая тьма. Так вот, я разок уговорил мистера Парвиса постоять в полночный час на площади, поглядеть на море – не в его характере досуг, но он отнесся к моей причуде милостиво, понимая, что я впервые за границей. Помню, он угостил меня финской настойкой из куманики.

На следующее утро мы отправились в Юнилинну, и уже к обеду были на месте. Мы провели там четыре ночи. Городок крошечный – осматривая дома, мы обошли его от первой до последней версты, – но красивый, и я к нему даже успел прикипеть душой. Многие финские села стоят на этакой узкой полоске суши меж двух озер, занимая еще и несколько соседних озерных островков, пришивая их к себе мостами – и Юнилинна не стала исключением. Сбивала она этой своей озерностью с толку – иной раз и не поймешь, на большой ты земле или окружен со всех сторон водой; а в Финляндии между этими понятиями и нет особой разницы. Озер там, конечно, не тысяча, а десяток тысяч, и много меж собой сообщенных, как те два, что соседствуют с Юнилинной. Кроме того, там много рек и каналов. Морской берег – и тот будто на островки распадается. Это меня и поразило в Финляндии – куда ни глянь, везде вода, сама жизнь будто бы растворена в воде. Меж тех озер – сплошь холмы и насыпи, поросшие хвоей, каждый под сотню-другую футов в высоту, редко где выше. Глянь отсюда – угрюмые места, уродливые даже, но там как будто другие законы, и все на своем месте. Я так понял, весь лес близ Юнилинны принадлежал той самой фирме, интересовавшей мистера Данцигера – каждую осень его плотами сплавляли к морю на экспорт.

Отпускников в тот городок стягивало, что мух на мед. Набережная Юнилинны, по обычаю приморских курортов, была утыкана флагами. Вдоль берега выстроились миниатюрные пароходы, бегающие по озеру – а чтобы добраться до самых дальних его краев, требовались целые сутки. Работали на одних дровах – что за запах от них разносился по всему городу! На одном окоеме набережной высились руины огромного замка – и это, если подумать, была единственная настоящая достопримечательность, какую я успел посетить. Снаружи – сплошь великолепие, пусть и побитое временем, а внутри, как оказалось, какой-то театр на открытом воздухе – от них лично мне было проку не было, я ведь по-фински понимал от силы пару слов. Что-то я понимал, но длинные пьесы в стихах – дело другое. Мистера Парвиса он тоже не прельщал – ему больше нравилось сидеть на террасе кафе, глазеть на девиц. А в красоте они шведкам ни капли не уступали – разве одевались попроще. Ближе, чем так, на расстояние взгляда, я к ним не приблизился.

Еще нам попались цыгане, настоящие, как в опере – лица смуглые, глаза сверкают, одежда пестрая. Встретить их можно было по всему городу, особенно на рынке, что каждое утро протягивался вдоль всего портового района, а к полудню – пропадал подчистую. Цыгане, бывало, подходили к нам, пробовали заговорить – но быстро, сразу же, отступали, поняв, что их язык не понимают. Ни один из тех, что им был доступен – ведь по большей части, как я понял, это были русские цыгане, сбежавшие в семнадцатом году от большевиков. Если это была правда, то они стали первыми русскими, которых я узнал. Если, конечно, цыган можно считать русскими; вероятно, нет. В любом случае, с русскими вечная беда – как копнешь глубже, так и поймешь, что это кто-то другой. То украинец, то грузин, то азиат, а с тридцать девятого года туда и литовцы подключились, и латвийцы, и эстонцы. Из Хельсинки через море можно увидеть эстонский берег, но после 1939 года туда так просто не поедешь.

– Конечно, поедешь, – тихо заметил Рорт, но старик снова его проигнорировал.

– Все дни, что мы провели в Юнилинне, солнце палило вовсю, и деньки стояли жаркие. Но к вечеру обычно все затягивал туман, наступала прохлада. Туристы к туману относились подозрительно – говаривали, он с озер наползает, дело было, конечно, не в озерах. Мгла и без них бы стояла. Все, что он означал, – что завтра снова будет солнце. Элементарная метеорология.

В Юнилинне у мистера Парвиса была назначена деловая встреча с одним человеком – по сути дела, тоже торговцем недвижимостью, но у финнов это, конечно, как-то по-особому называлось. Мы отправились к нему сразу же, как устроились в гостинице и пообедали. Это был совсем молодой парень, прекрасно говоривший по-английски. Я очень удивился – экий полиглот! – и подумал, зачем оно ему. Я не верил, что он за год встречает больше двух-трех англичан, а американцы тогда Финляндию еще не открыли. Так или иначе, он хорошо знал Данцигеров, предложил нам список домов для осмотра, еще и подробный отчет на английском приложил – с кучей пометок совершенно без наших британских условностей, не пренебрежительных, но прямолинейных и информативных.

Тот день, как и большую часть последующих, мы провели за осмотром домов, но это никому не интересно. Мистер Кирконторни извинился, что не сможет нас лично сопровождать. Предложил отправить с нами помощника, мелкого клерка, как я, но мистер Парвис отказался – тот ни слова по-английски не понимал, а Парвису никогда не нравилось делить свою работу с чужаками. Маршрут мы наметили по схеме города, которую одолжил нам Кирконторни. Мистер Парвис любил блеснуть своей подкованностью в картографии – а эту карту буквально не выпускал из рук, хотя мог бы и мне доверить, как будто ему хлопот было мало тогда!

В чем пригодилась бы помощь того клерка, так это в общении с хозяевами домов. К счастью, Кирконторни сумел почти всех оповестить о нашем с мистером Парвисом приходе. Он нас назвал «британскими агентами», без объяснений, ну и, думаю, нас много кто за невесть кого принял – не обошлось без курьезов: где хозяйка стол накроет, самую чистую скатерть постелет, прибираться начнет, а где и спецом намусорят и посмотрят неодобрительно. А время у нас было ограничено, но как-то некрасиво обижать, если встречают, – вот мы и садились, смотрели, ели и пили в меру сил, всё больше выбиваясь из графика. Дело усугублялось еще и тем, что из наших хозяек мало кто говорил на английском, хотя обычно хватало пары фраз – «Присаживайтесь», «Угощайтесь», «Как скажете». Впрочем, мы как-то исхитрились обойти почти все дома по списку – хоть и не все осмотрели так тщательно, как хотели. Но зато когда наш первый рабочий день подошел к концу, мистер Парвис заметил: «Что ж, хоть на ужине немного сэкономили». И правда! – Старик тихо захихикал, и Дайсон, пользуясь случаем, подлил в его стакан.

– Нашли что-нибудь подходящее тогда? – спросил Джей, до той поры молчавший.

– Нашли. – Старик кивнул. – Данцигеры заняли тот дом, и им все понравилось, да так понравилось, что под конец глава семьи написал мистеру Парвису, как ему понравился кандидат. Даже премиальные заплатил сверх обычных издержек и комиссий – Trinkgeld[89], как он это назвал. Но знаете, я совершенно не помню то место. Мы столько домов перевидали, столько людей – любой вариант могли выбрать! Любой, кроме того, который видел один я, а мистер Парвис – в упор не замечал.

Старик замолчал. Может статься, подбирал слова, отметая те, что приходили на ум сами собой. Теперь его рассказ подошел к точке, где могла потребоваться убедительность – вместе с некоторой долей притворства.

– Что в это время делал мистер Парвис? – спросил Гамбл, пытаясь приободрить его и изгнать повисшую паузу, все так же не гнушаясь ролью въедливого дознавателя.

– Он спал, – ответил старик, и в его голосе послышались новые нотки. – Или отдыхал в своем номере – это точно.

Это случилось на другой день после нашего приезда. Как я уже говорил, мы тогда долго плутали по солнечному городу, и за все это время чего только не съели и не выпили. Мистер Парвис сказал, что желает прилечь. Я б и сам поступил также, да только впервые за весь наш вояж подвернулся шанс прогуляться одному. Мы с боссом договорились о времени моего возвращения, и я отправился в ту часть города, которую еще не успел повидать, – к южному берегу северного озера. Слушаете? Тот район, говорил Кирконторни, ветшал, стоял неухоженный, поэтому мы в него не заглядывали. Конечно, вид на южную сторону многое значит в Финляндии, особенно для состоятельного человека с хорошими связями – для такого, как мистер Данцигер.

К вечеру собрался уже упомянутый мною туман – густой, но стелющийся неровно: кое-где стоял пеленой, где-то с просветами, как поляны посреди чащи. Ветер его так и закручивал и сносил к озеру. Эти клубы выглядели очень странно, особенно подсвеченные солнцем; и то ли жарко было, то ли холодно, то ли все разом. Я сошел, не торопясь, к северному окоему озера – не успел там побывать, но приметил, что в конце улиц в той стороне маячит вода. Городок, как я уже сказал, по большей части обступил гряду холмов– то есть, чтобы попасть от одного озера к другому, нужно сперва карабкаться в гору, а потом с горы. Поэтому там было как бы два разных района. Гряда, к тому же, плавно сходила на нет в западном направлении – и совсем пропадала у общего на два озера плёса. Говоря «плёс», я имею в виду пролив – по нему с северного озера приходили пароходы и становились на якорь в южной городской окраине. Все это я хорошо запомнил – городок размером с Юнилинну даже начинающий землемер с одного прохода прочтет, что детскую книжку. А я там ходил целых четверо суток.

Вид у северной набережной был воистину затрапезный – дорожка вся в ухабах, что-то вроде приозерного шоссе, и дома возле, которые то ли еще ждали съемщиков, то ли просто стояли пустыми. Я заметил пару складских зданий – и теми, похоже, никто давно не пользовался. Район производил странное впечатление. Я думал, это в основном потому, что на улицах совсем не было играющих детей, как обычно в таких городах. На самом деле там вообще практически никого не было. Это место напомнило мне, как мало я знаю иностранные уклады. Но уж про ту ужасную гражданскую войну, что прошла по Финляндии считанные годы назад, я, конечно, слышал.

Но гораздо более интересный вид открывался на озеро. За треть мили от берега там был островок, весь поросший лесом. На него был закинут деревянный мосток – от того места, где я стоял, сотня-другая ярдов. У самого острова охват, думаю, где-то в полмили был, ну или слегка побольше. Говоря «поросший лесом», я, конечно, имею в виды густые заросли, дремучие, сплошные. Лес не хвойный, деревья большие, раскидистые – явная высадка, бог знает, для чего. Я сперва решил, что это заповедник, а потом пригляделся – то труба дымовая торчит, то конек крыши, то солнце в окне сверкнет. Еще кое-где виднелись остатки лодочных причалов – такие развалины, что их почти не заметно. И ни одной, собственно, лодки – хоть по всей Финляндии их полно у любого обжитого бережка.

Я решил разведывать местность, подошел к мостку – и только тогда понял, какой он обветшалый. Настил поперечный – добротный, футов шесть ширины, и по обе стороны поручни. Вот только на них руку было страшно положить – того и гляди рухнут прямо в воду; да и в настиле досок не доставало. Одному человеку – не компании, конечно, но откуда там компании взяться, – может, и можно было пройти, но эти дыры меня пугали, да и клочья тумана на мосту, и злющее течение под мостом. Место, кстати, не судоходное, хоть и впадало в плёс – мосток едва-едва поднимался над водой. Как его те островные лодки проходили в былые времена – непонятно. Я подумал, что настил этот, видимо, подтапливает нередко, вот он и страдает; сомнительная, скажем так, с инженерной точки зрения, конструкция – но высокая навесная переправа требовала немалых средств, и едва ли тот островок заслуживал подобных привилегий. А все-таки я никак не мог понять, как обитатели острова обходятся развалюхой вместо моста.

Если не заповедник – чье-нибудь частное домовладение. Пройду по мосту – и уткнусь в запертые ворота с каким-нибудь предостережением, которое и прочесть не смогу. Чего-то такого я ждал – и ничего такого не нашел. От противоположного конца моста ветвились три тропки – одна вдоль южного берега, просматриваемого, другая вдоль северного, а третья забиралась на склон островной, хоть и крутой, но типично невысокий. Кругом – ни звука, ни души, плотный туман все глушил и пробирал до костей. То ли в тот вечер он был гуще обычного, то ли островные заросли как-то его влекли – не суть важно; важно, что я как обернулся – за спиной ничего совсем не увидел, так стало мглисто, белым-бело. Я подумывал вернуться, но не находил разумной причины. Я от мистера Парвиса ушел только полчаса назад. Ну да, мост жуткий – но раз я по нему вперед прошел, значит, смогу и назад. Пока не было причин полагать, что идти обратно сейчас будет приятнее, чем после прогулки по острову. Темнеть должно было нескоро.

Я выбрал ту тропу, что шла по холму – решил, что туман облегает сильнее с берегов, а с высоты все можно будет разглядеть. Ну, «высота» – сильно сказано, от силы сотня футов, если не меньше; высоким деревьям никакой разницы. За тем лесом ничего не было видно.

Дорогу в гору всю размыло – видимо, шел дождь, – и, дойдя до верха, я почти сразу вышел к чьему-то дому; он выглядел громоздким, видимо, из-за тумана. Построен из сруба, но казался куда изысканней и причудливей всех тех домов, что повидал я в Финляндии, – причудливей во всем, от планировки до фасада. Живописно выкрашенные стены, испещренные резными узорами наличники. Но времени было немного, и ближе я его осматривать не стал. Он отчаянно нуждался в ремонте – того и гляди что-нибудь отвалится, крыльцо рассохлось, а палисадник, кажется, не убирали с войны, – еще той, первой.

Будь обстоятельства другими – я бы решил, что дом пустует, и ошибся бы. Сад защищал добротный частокол, хоть и с просветами от старости. Я заглянул в щель – и лишь у самых ворот, которые были ниже, чем изгородь, увидел женщину – немолодую, седую как лунь, в коричневом просторном платье. Она сидела с прялкой прямо в траве и работала – кажется, это была прялка, а может быть, и вовсе что-то другое. Странно, подумал я, – место и время для такой работы неподходящие. Я на нее глянул только мельком, потому что она сразу поймала мой взгляд, как будто ждала, что я появлюсь. Я видел довольно ясно, что глаза у нее ярко-голубые, и это, пожалуй, единственное, что я видел достаточно четко. Похоже, я ее напугал своей суетой у забора, что понятно. С моими познаниями языка и объясниться не смог, так что я просто прибавил шагу – и чуть ли не побежал прочь от нее. Я долго не решался обернуться – боялся, что она подошла к изгороди и смотрит, – а когда решился-таки, не увидел ничего, кроме высоких штакетин и черной фигуры дома, утратившей в тумане четкие границы.

Вскоре вышел я к новому жилью. Как и первое, оно стояло на южной обочине тропы, но что там, что тут хвоя росла так густо, что ничего было не видать. Второй дом на первый не походил, а в Финляндии такое редко встретишь – все застроено как под копирку, как и много где в европейском зарубежье, самому несложно убедиться. Так вот, тот следующий дом был в классическом стиле – особнячок, смахивавщий на какой-то греческий храм – наверное, из-за крытой галереи с колоннами. Одноэтажный, но занимавший довольно большую площадь – коттеджи с таким размахом не строят. Сохранился он ничуть не лучше резного красавца за изгородью – сад давно запущен, одна из колонн рухнула, стены из белого камня все в трещинах, будто и впрямь из Древней Греции. В тумане и безмолвии дом всем своим видом нагонял тоску – но, видимо, не на жильцов, а они там были, судя по тусклым заоконным бликам. Думаю, это мгла принудила людей зажечь в доме свет, но шторы – а по послевоенным годам они считались чуть ли не роскошью, – почему-то не задернули. Хотя кто станет подглядывать в окна в такой-то глуши? Ничто не мешало исследовать дом поближе – изгороди при нем не было, лишь низкая кованая оградка, проржавевшая насквозь и утратившая свою красоту, – но я пошел дальше. Я бы уже повернул назад, но дело было не столько в незнании финского; меня пугала вся странность происходящего, и проходить мимо этой женщины еще раз мне не хотелось.

Дома на том острове словно расшвыряли наобум вдоль лесных тропинок. Через некоторое время я вышел к высокому кирпичному дому, отделанному на итальянский манер. До сих пор такие архитектурные изыски можно найти в Сиденхэме и Сток-Ньюингтоне[90] – их еще называли «джентльменскими виллами». Городской стиль. Разлапистые ветви даже разбили окна на верхнем этаже – и я подумал, что уж тут точно никто не живет; не было видно никаких признаков жизни, и жилище обветшало больше остальных. Выступающая из тумана развалина наводила на мысль о мокрицах, снующих по прогнившим полам и кормящихся бледной плесенью. Но в этом жутком доме было что-то притягательное, и я заколебался, не посмотреть ли поближе. К парадной двери взбирались ступени крыльца – на сиденхэмский лад – и проглядывались остатки мощеной дорожки, ведущей до покосившихся чуть ли не до земли ворот. Отойдя на шаг-другой и присмотревшись, я тут же понял, что и здесь кто-то жил – у двери, на последней ступеньке крыльца, кто-то замер. Силуэт был черным, как сажа или печной дым, и был крупнее обычного человеческого, хотя принадлежал, без сомнения, человеку; я мог различить его широкое бледное лицо.

Но это было все, что я увидел. Но на этот раз я припустил со всех ног, и мне не стыдно в этом признаться. Любой из вас на моем месте поступил бы точно так же.

Старик замолчал. Должно быть, он не ошибался на наш счет, потому что никто из нас, как ни удивительно это было, не сказал ни слова. Даже бармен, уткнув подбородок в сложенные ладони, замер поверх стойки восковой фигурой. Старик продолжил рассказ.

– Не знаю, сколько еще домов попалось по пути, – я ни разу не остановился. Но никаких признаков жизни я в них не заметил. Я добежал до дальнего края гряды – и по грязи склона, через ухабы, скатился прямо к озерному берегу, на дальнюю часть острова. Еще тогда я запоздало удивился, а с чего вдруг в таком царстве разрухи те тропинки через лес не заросли с концами. Удивился – и испугался пуще прежнего. Когда допускаешь в себя страх, все вокруг начинает казаться страшным.

– Думаю, – перебил его Дайсон, – местные по выходным ухаживали за островом.

– Нет, – отрезал старик, – финны этого не делали. А кто делал – я и сейчас не знаю.

– Тогда продолжайте, прошу, – подбодрил его Дайсон.

– Этот конец острова почти не отличался от того, к которому вел мост. На нем всего-то сходились три уже знакомые мне тропы – шедшая по холму и те две, что огибали холм вдоль двух берегов. К тому времени я уже был относительно уверен, что с острова кроме как по мосту не уйдешь. Северного берега я, конечно, не видел, но помнил, что он обращен к озеру – а там целые мили воды, Ничего не попишешь – идти надо было назад.

Я решил пойти вдоль южного берега. Тропой через холм на второй раз пренебрег – исследовать здешние красоты расхотелось. Кое-какое представление о южной островной окраине я получить успел – деревья и останки пристаней, с большой земли все видно даже через туман. Неизвестно, что творится на северном берегу; и перспектива столкнуться с кем-то живущим там, кого, судя по всему, и жильцы развалин на холме сторонятся, заронила в душу страх. Нелепый, наверное, предрассудочный – но вы, я думаю, уже поняли, как сильно остров вдруг стал действовать на мои нервы.

Почти бегом одолевая береговую тропу, я заметил, что и здесь места обжиты. Дома, тоже довольно большие, угнездились в чаще – в солнечные дни их положение еще могло сойти за выгодное, но не сейчас, в промозглую туманную пору. Эти казались ухоженными в сравнении с оставшимися стоять на холме, и по всему было видно, что задумывались они для летнего отдыха; правда, вот оно – лето, а ни души. Конечно, недавний опыт подсказывал, что за их стенами все равно мог кто-то обретаться, но проверять догадку – нет уж, увольте. Даже и не будь кругом этого тумана – что за удовольствие ходить по мертвому городку? Одних только мыслей неприятных наберешься – особенно когда ты молод и к подобным раздумьям не привык. И то, что дома безжизненно стояли посреди такой природной красоты, действовало наиболее удручающе.

Странное дело, но именно тогда, когда я чувствовал себя все хуже и хуже, я в первый раз подумал – не подойдет ли один из местных домов мистеру Данцигеру? Такой клиент мог под застройку и весь островок приобрести – а себе оставить симпатичный домишко со всем уютом, в умиротворенном местечке, да еще и недалеко от города и лесных наделов. Мост, конечно, придется починить, но это же не трудно – по крайней мере, я так думал. Я знал, что мистеру Данцигеру уже приходилось вкладываться в подобные проекты за рубежом – поэтому идея моя и показалась до того заманчивой, что я прямо-таки повеселел от своей смекалки. Еще подумал, что и сам смогу на этом нажиться, это ведь я, а не босс Парвис или Кирконторни, разведал местность. Прикидывая предстоящую спекуляцию, я еще почему-то думал о том, что таким образом проучу странный остров за то, что он нагнал на меня такого страху. Вот такие вот дурные мотивы мною двигали – жаль, конечно, что я был таким…

– В тот момент ваше поведение вполне понятно, – заметил Дайсон.

– В тот момент – может, и да, – признал старик. – Так или иначе, ничем и никем мне тот остров не угрожал. Я сам был хорош – наглый юнец, потревоживший чей-то покой. Оно, конечно, законом не карается – но что хорошего лезть туда, куда уж точно не приглашали. Границу-то я перешел, а понять оказался не готов – так с какой стати мне жаловаться?

– Что случилось дальше? – вернул старика в нужное русло Джей.

– Дальше… ну, шел я по тропе, почти позабыв о всех своих тревогах, сочинял в уме всякую желторотую чушь – о застройке острова современными коттеджами, о выгоде для себя. Так и шел, пока не натолкнулся на дом, где собралась целая толпа – судя по шуму, они собралась что-то праздновать. В доме горел свет, приглушенный, цвета меда – хотя в любом окне он кажется таким, если смотреть снаружи в светлое время. Я пригляделся и различил людей – их там внутри было много, все двигались туда-сюда, явно весело проводили время. До дома было ярдов двадцать-тридцать – по длине сада перед домом, задичавшего напрочь, как и остальные придомовые участки острова.

Со стороны этот их праздник казался довольно необычным. Так, наверное, всегда, когда видишь в окне компанию веселых незнакомых людей, которые и не подозревают о твоем присутствии. А эти, к тому же, были иностранцы – в пестрых странных нарядах, с виду – абсолютно погруженные в действо. Стоял я слишком далеко, почти ничего не слышал, да и окна все были плотно закрыты – еще одна типичная европейская черта. Зимой здесь холодно, снег валит, так что у них стояли – обычное для финнов дело – двойные оконные рамы. Меня тогда особенно занимало освещение – я все гадал, подведены ли к острову электричество или газ? Я вытянул шею, но ничего не увидел – стоял слишком далеко, и сами огни, казалось, были вне поля моего зрения.

При виде веселого праздника, как можете себе вообразить, я вздохнул чуть свободнее – но как же удивился, увидев его же в другом, соседнем доме, а потом и в третьем, следующем за ним! Я заглянул во все окна, но увидел не больше, чем в первый раз, – даже меньше, те-то два жилища стояли глубже в чаще и дальше от дороги, по которой я шел. Собралось много людей всех возрастов – взрослые, дети… Походило на Рождество, а сумерки и туман, резво наползавшие со всех сторон, только усиливали сходство. Ну, справляют люди праздник и справляют, наверняка что-то народное, так что и представить не мог, какой именно.

Следующие три или четыре дома были заперты и пустовали – так мне показалось со стороны, – и я спустился, чтобы осмотреть те самые пристани. Нового не узнал – как и мост, сработаны были умело, со знанием дела, но за старостью лет пришли в полнейший упадок. А ведь на острове и дети сейчас были – вдруг кому вздумается взойти на мостки над бурным течением? Снесет к самому плёсу, и поминай как звали. Будь дело в Англии, наша муниципальная управа давно распорядилась бы расчистить берег и обнести его забором. Подтвердилось и то, что я заметил, стоя на другом берегу, – ни одной лодки не наблюдалось, даже ушедшей под воду. Впрочем, лихой поток мог отнести непривязанную лодчонку прочь – а на озере наверняка случались паводки после зимних снегопадов.

От берега я пошел к деревянному дому тускло-голубого цвета. Там собралось еще одно застолье – к тому времени я уже начал к ним привыкать и не думал, что смогу увидеть что-то новое, подсматривая издали в окна. И все же что-то заставило меня ненадолго там остановиться. Пригляделся – и заметил лицо в окне: круглое белое личико ребенка, который смотрел, как вечереет снаружи. В пройденных домах всех слишком занимал праздник, а тут малыш почему-то отвлекся от того, что творилось внутри. А творилось там что-то… особое. Поймав, похоже, мой взгляд, ребенок помахал мне из-за стекла бледной ручкой. На нем – или на ней – был надет то ли мундирчик, то ли жакет, темный и наглухо застегнутый. Я махнул рукой в ответ.

За спиной малыша, в самой комнате, было что-то странное. Можете мне не верить, но там стояла точно такая же фигура, как та, что на моих глазах вышла из дома на холме; высокая, широкая и сплошь черная. Только на сей раз меня осенила догадка – это был православный священник в рясе и митре. Я их видал на фотографиях, но вот в жизни никогда не встречал – и до того момента, если бы меня спросили, уверенно ответил бы, что они давно вымерли. Но едва я понял, что вижу, сразу отлегло от сердца – когда я увидел ту, первую, порядочно перепугался.

Судя по всему, празднующим полагался некий подарок – и монах был занят как раз тем, что эти подарки раздавал. Запоздалые гости уже выстроились в очередь. Всякий раз, когда монах одаривал кого-либо, мужчину или женщину, человек в ответ делал поклон и отходил в сторону. Сценка повторилась раза три, когда ребенок за стеклом вновь подал мне знак – его черед, видимо, уже прошел. Малышню, наверное, пропустили вперед – в очереди я не приметил ни одного ребенка. С другой стороны, не видать ее было и у окна. Я не видел, кто машет мне рукой – может, мальчик, может, девочка, но жест был скорее мальчишеский. Снова ответив ему, я подумал – пора бы идти дальше, не задерживаться; священник и ритуал с дарами меня, признаться, заинтриговали, но подсматривать так долго не стоило; меня могли принять и за грабителя. Но поняв, что я ухожу, ребенок стал изо всех сил зазывать меня в дом. Он до того отчаянно жестикулировал, что я не мог повернуться к нему спиной, Кроме того, я же иностранец – не хотелось совершить ошибку и показаться грубым. Так что я улыбнулся как можно более широко, повел плечами, будто в спешке, посмотрел на часы и постарался всем собой выразить сожаление. Тогда ребенок спрыгнул с подоконника, или на чем он там сидел, и выбежал в сад. Это и впрямь был мальчишка – лет, пожалуй, десяти, одетый не в шорты, а в бриджи, в ту пору девочкам такое носить не полагалось, и высокие, до колен, сапожки. Он каким-то образом управился с воротами – а на вид створки у тех были тяжелые, ржавые, приросшие к земле, – и, без страха ко мне подбежав, протянул на ладошке медаль. Вот что раздавал тот монах в доме – освященные медальки. Мальчик произнес что-то, но я, конечно, лишь руками в ответ развел.

– Я англичанин, – сказал я, особо на понимание не рассчитывая, и вернул мальчугану подношение.

Стараясь удержать, малыш ухватил меня за руку и взялся разыгрывать этакие немые сценки. Не представляете, до чего ловко у него выходило – из его пантомимы я без труда уловил, что талисман, который он хочет мне вручить, благословлен богом и приносит удачу. Он потешно изобразил всевозможные бедствия – от каждого медаль могла уберечь меня, хоть из трясины на соломинке вытянуть. И все, что от меня требовалось, – иметь ее в нужный момент при себе и в нужный момент перекреститься, зажав в кулаке. Увидев, что я теперь никуда от него не денусь, малыш отпустил мою руку и еще несколько раз повторил свое представление. И все без единого слова. Он был так настойчив, как будто решал вопрос жизни и смерти. Ну, собственно, так оно и оказалось…

– Именно так! – с уважением произнес бармен. Рорт смерил его нетерпеливым взглядом – но язык придержал.

– Я, вообще-то, в такие штуки особо не верю, – продолжал старик. – Но меня удивила его ум и искренность. Но с чего бы вдруг ему так переживать за меня?..

В конце концов я взял медаль, решив, что себе он запросто еще одну раздобудет, и как мог постарался поблагодарить его. А он просто встал по струнке – этакий карикатурный бойскаут в грязных сапожках, сделавший доброе дело, – и расплылся в улыбке. Что-то в ней было… особенное, чего в Англии уж точно не найдешь.

Я поразмыслил, стоит ли ждать чего-то еще. По всему выходило, что не стоит. Тогда уже я в свой черед пустился разыгрывать пантомиму, чтобы попрощаться – решил, что простые слова мне не помогут. Зря волновался – старое доброе английское «goodbye» мальчик понял.

Прежде чем уйти, я обернулся и посмотрел на дом. Священник в митре и рясе особняком застыл на крыльце, смотрел на нас с другого конца заросшей садовой дорожки. Я только тогда заметил его пышную седую бороду, скрывавшую лицо до самых глаз – что и говорить, православные священнослужители в самой плоти своей стремятся воссоздать образ Творца. Священник стоял, не двигаясь, а я понятия не имел, как быть, – в итоге лишь неопределенно улыбнулся и поплёлся прочь. Мальчик, едва я отвернулся, побежал назад к дому. Пройдя несколько ярдов, я глянул во мглу за спиной и не увидел ни праздника, ни света в окнах – деревья словно нарочно обступили дом плотнее, чем прежде. Не попалось мне больше и других домов, где бы еще праздновали, а те, что на обратном пути еще встречались, стояли запертые и мрачные, как усыпальницы.

Несмотря на сумерки и туман, ставший совсем уж непроглядным, обратный переход через мост не составил для меня никакого труда – я просто шел вперед, не думая о старых и рассохшихся досках под ногами. Только ступив на твердь другого берега, я припомнил – теперь я нахожусь под защитой подарка-талисмана. Странная, конечно, мысль – ведь по старому мосту и безо всякой потусторонней удачи можно пройти, если быть осторожным.

Когда я вернулся в гостиницу – понял, что даже опередил время, на какое договорился с мистером Парвисом, хотя, казалось бы, столько всего успело произойти – как такое могло быть? В нужный момент я разбудил его стуком в дверь – он все это время спал, оказывается, только башмаки и скинул, – и мы отправились ужинать, будто мало было того, что за день уже уговорили. Я ни словом не обмолвился о своих приключениях – каким бы славным человеком ни был босс, он вряд ли поверил бы в такую историю. Я просто сказал ему, что был на долгой прогулке – это помогло объяснить, откуда у меня вновь появился аппетит.

Естественно, мистер Парвис спросил, видел ли я какие-нибудь подходящие дома. А я, хоть и был молод и дубоват, уже иначе смотрел на задумку продать Данцигеру заповедный островок за хороший процент от сделки. Едва ли можно найти рациональное объяснение этой перемене – но чувства говорили мне ясно, что делать этого не стоит. Тем не менее, кое-что я мистеру Парвису рассказал – в общих чертах, без эмоций.

– Мистеру Данцигеру не понравилось бы такое место, – сказал мистер Парвис, после чего пустился в долгие объяснения, выслушанные, чего греха таить, краем уха. Но суть сводилась к тому, что мистер Данцигер не искал в этот раз инвестиций, а если бы искал – непременно бы отдельно это оговорил. А я даже тогда чувствовал – если б мистер Данцигер был таким успешным бизнесменом, каким его все считали, то охотно бы согласился пойти на непредвиденные траты сейчас, чтобы выгодно развить что-то потом. Но мистер Парвис привез меня в Финляндию не для того, чтобы я с ним спорил, и, раз уж на то пошло, меня даже успокоила как-то мысль о том, что островок будет оставлен в покое. Я, к тому же, вовсе не хочу сказать, что мистер Парвис ошибся тогда в мистере Данцигере. Может статься, это голые домыслы с моей стороны. И эти домыслы я постарался побыстрее утопить в лакке, фирменном финском ликере. Его готовят из арктических ягод – отменный, замечу, напиток, вкуснее и пробовать не приходилось…

– …А в Англии его можно достать? – поинтересовался Гамбл.

– Увы – как и многие хорошие вещи, они не идут на импорт, – ответил старик. – Забавно – именно мистер Парвис, хоть и всячески наседал на то, что остров – не по нашей части, завел о нем разговор с Кирконторни на встрече следующим утром. Сам-то я про него не стал бы упоминать в деловом разговоре – пусть и засел он в моих мыслях прочнее прочного.

Кирконторни без лишних вопросов понял, о каком месте речь.

– Это дома русских, – сказал он.

– Вот как? – удивился мистер Парвис.

– До войны, – ответил Кирконторни, – Финляндия была очень популярна у них летом. Они строили виллы на озерах и морском побережье, и Юнилинна входила в число самых востребованных мест. Сюда приезжали целые семьи, и веселье не прекращалось все лето. Я и сам застал те времена. Хотя я был тогда еще ребенком – больше никогда не видел таких обедов, танцев, званых вечеров с музыкой. Юнилинна ощутимо зачахла, как русских здесь не стало, – может, денег здесь стало меньше, а может радости. В то время мы к ним по-разному относились, но большинству из нас очень их не хватает. Они жили роскошно, роскошно тратили деньги днем и пели целые ночи напролет. Конечно, то, что я говорю, не слишком популярно в нынешнем политическом свете. И в этом люди тоже правы – в политике русские никогда не были сильны.

– Полагаю, их здесь совсем не осталось? – спросил мистер Парвис. Я-то рассказал ему только об острове и пустых домах. Вообразите, до чего я хотел услышать, что Кирконторни на это ответит.

– Думаю, кто-то еще есть, – сказал финн, – но у нас теперь нет с ними никаких общих дел. Опять же, политика. Как вам известно, когда-то Финляндия была русской колонией, и нам это не нравилось, хотя лично против русских большинство из нас ничего не имеет. А с тех пор случилась еще гражданская война – тут стоял голод, а они пытались насадить большевизм. И получилось бы, если б не немцы. Ну а в наши дни русских вспоминают по оказии, разве что – и пошли слухи, будто с теми домами на острове что-то неладно. Что проклятие над ними висит, и никто в здравом уме туда не ходит.

– И кому сейчас принадлежит островная недвижимость? – спросил мистер Парвис.

– Не могу сказать. Боюсь, чтобы сейчас с таким вопросом разобраться, подключать придется международное право. У нас не Англия – проклятые дома не столь хороши в цене, знаете ли. Да и договориться о сделке не с кем – тех русских уже днем с огнем не сыщешь. Похоже, им самим тот остров принес мало добра.

– Похоже на то, – произнес мистер Парвис.

– Ну, на сей счет у нас пословица одна в ходу: Miehen on mela kädessä, Jumala venettä viepi, что значит – человек предполагает, а Бог располагает, – подвел черту Кирконторни.

Больше к теме тех домов не возвращались, и позже мы с мистером Парвисом снова бродили по Юнилинне под жарким солнцем. Много ели, много пили, много потели, ломали голову над финским языком и путанной картой местности. Мне так кажется, именно в тот день мы нашли место, которое в итоге, после рекомендации босса, так понравилось мистеру Данцигеру. Верно, так оно и было – к вечеру мистер Парвис совсем измотался, так что мне приходилось ему в номер еду носить. Последний день прошел полегче, но в тот вечер, третий по счету, я из гостиницы и шагу ступить не смог. Когда боссу, страннику старой закалки, привыкшему за свои кровные деньги получать сервис по максимуму, ничего не требовалось от обслуги – к коей он неизменно посылал меня, – он подряжал меня писать под диктовку заметки о просмотренном жилье, а сам парил ноги в тазу. Вроде таз был небольшой, а все равно я каждые пять минут бегал за горячей водой и потом ее подливал… Еще и ради какой-то экзотической соли, которую горничные насоветовали, полгородка обежал. На те заметки мистер Парвис то с одного угла смотрел, то с другого, что-то добавлял, что-то велел вычеркнуть, и все думал, что же из этого мы в итоге озвучим нашему клиенту. Он всегда говорил – то, как подашь, не менее важно, чем то, что подашь, а иной раз и важнее. Он был прав. Словом, тем вечером я был весь в поручениях – но никто и не обещал мне бесхлопотную командировку.

Ну а потом, как я сказал, были сутки на отдых, и если б нам предложили замок Виндзоров за пару пенни в аренду – сомневаюсь, что мистер Данцигер услышал бы о нем хоть слово. В правилах мистера Парвиса было твердо знать, чего хочешь, и к тому времени он наверняка уже со всем определился. В какой-то момент, в самую дневную жару, он даже предложил мне отвести его к острову и показать дома – просто так, досуга ради, расслабиться у озера. Но путь туда был долгим, и как я упомянул про старый опасный мост – он решил, что лучше будет прокатиться на пароходе. Мы прибыли в крошечную деревушку на берегу озера, всю окруженную хвойным лесом и красным камнем, и там повидали финскую свадьбу – новобрачных в традиционных одеждах из утлой часовни повели к церкви, темной, как какой-нибудь грот. Входить следом мы, конечно, не стали – снаружи посмотрели за всем, через западную дверь. Ее оставили открытой, так как было очень солнечно, хоть и солнце почти не проникало в церковь. За перилами алтаря я заметил пастора; он ничуть не походил на черных священников с моего острова. Я удивился, но мистеру Парвису, конечно, не сказал.

Когда мы вернулись, босс с улыбкой предложил мне еще разок прогуляться, пока сам он отдыхает. «Молодым бываешь только раз», – напутствовал он; а то я и сам не знал! Как и два вечера назад, мы договорились, что я приду к нему позже.

Разумеется, я тут же отправился на остров – Кирконторни мог сколько угодно болтать о проклятиях, но такими байками пусть кормятся коренные жители Юнилинны. Да, бывшее пристанище русских все еще пугало, но я решил, что повторным визитом кое-что для себя проясню, посмотрю на все в свете нового знания, внесу пару штрихов в покамест скудную картину. Раз шанс выпал – я не мог им пренебречь. Надеялся я разве что на то, что новых черных священников мне не встретится – я, конечно, понимал, что они были вполне обычным делом в России, и мысль о них не так пугала, как раньше, но и не прельщала ни капли. Еще я понял, что причудливая надпись на подаренном мне обереге, вернее всего, сделана на русском – это была всего лишь догадка, ведь до той поры я и не знал, что русские пользуются другим алфавитом. Помню, я достал медаль из кармана и разглядывал ее, спускаясь по пустой улице к северному берегу. Почему-то людям не нравилось жить даже там, откуда остров был просто виден. Эта мысль не внушала надежд– и, если помните, на самом острове я думал совсем иначе.

Не могу сказать, что во второй раз переход через мост чем-то удивил – я просто шел себе осторожно и смотрел под ноги. Время было не такое позднее, как в прошлый визит, и туман только-только начал клубиться. Остров с его огромными деревьями и причудливыми домами, торчащими то тут, то там, казался на диво красивым. Облупившаяся краска с моста была не видна, и потускневшие цвета даже чем-то украшали дома – так часто видится на расстоянии.

Я решил пойти по южной тропе, где видел праздник и тех немногих русских, которые, если верить Кирконторни, еще оставались в Финляндии. Меня не прельщали большие дома на холме, тем более что увидеть я хотел не стены, а тех, кто за ними живет. Похоже, из всех здесь один я интересовался этими людьми.

Стоило мне ступить на тропу, как меня обуяла какая-то тяжкая, неизбывная тоска, а в те годы я к столь сильным негативным эмоциям не привык вовсе. Что же меня так тяготило? Дома ведь не заброшены, казалось бы; это заброшенный дом видом своим ввергает в сплин. Я старался доказать себе, что на меня так повлияла эта грустная история о русских, хотя нам с мистером Парвисом и пришлось додумывать подробности – я в то время знал о них не больше, чем любой английский парень. Но что бы себе ни говорил, с каждым шагом делалось только хуже – будто передо мной все шире и шире разверзалась какая-то огромная яма, о которой я минуту назад ничего не знал. Как будто целый мир теперь проваливался в нее все глубже и глубже, оставляя меня совсем одного – в таком вселенском одиночестве, что любой крик о помощи никого никогда не достигнет. Вы думаете, я преувеличиваю – но именно так я себя тогда почувствовал, да и сейчас вспоминать неуютно, а ведь сколько лет прошло. Хуже всего было ощущение полной отрезанности и беспомощности; и тот факт, что на первый взгляд это было чепухой, потому что я всегда мог перебежать обратно через мост, только усугублял это дело. Я чувствовал – есть какое-то объяснение моим предчувствиям, что-то, о чем я еще не знал. Тем не менее я был полон решимости не убегать только потому, что схлопотал панический приступ.

В разгар всего этого я вспомнил о своей медали. Я вытащил оберег и сжал в руке. Что-то он не торопился меня спасать – гнет никуда не улетучился. Но я держал его крепко – и шел вперед. И на этот раз, как я уже сказал, все время светило солнце.

Я добрался до деревянного дома, выкрашенного в голубой цвет, где разговаривал с малышом и повидал причастие от священника. Кругом никого не было, и тишина стояла просто поразительная, но дом не был заперт – как те, что попадались по дороге от моста. Напротив, дверь, у которой я видел священнослужителя с огромной пышной бородой, была открыта.

Не поручусь, как именно я понял, что внутри – никого. Дом выглядел совершенно пустым, но на этом острове вид не всегда имел вес. Может, все дело в распахнутой двери. Ее я воспринял как приглашение, скажем так.

С воротами пришлось повозиться. Они оказались куда тяжелее и заржавленнее, чем я предполагал – и как только тот мальчуган так легко с ними управился? И все же мне удалось чуть приотворить их и протиснуться на садовую дорожку, ведущую к крыльцу через высокую траву и сорняки. Хотите верьте, хотите нет – я сразу вошел. Тут уж вам решать, смелость это была или обычное нахальство. Я доверился чутью на что-то дурное, скажем так. Но разве ж я мог знать наверняка…

В этот момент пара местных, зашедшая в бар и расположившаяся поодаль, время от времени обменивавшаяся короткими, невнятными фразами, поднялась и удалилась.

– Внутри была кровь, – пробормотал старик. – Повсюду. На облупившихся стенах – огромные пятна, очень темные в сердцевине – туда било струей. И даже на потолке была кровь, будто дети с краской забавлялись. И половицы были темными не от пыли и плесени, а от крови. Я мог видеть очертания тел, как они там лежали; много тел, потому что это была большая комната, тридцать или тридцать пять футов в длину, я полагаю, и, возможно, двадцать пять футов в ширину, и эти очертания – прямо по полу. После этого я никогда не сомневался в отметинах, которые, как говорят, есть на Туринской плащанице – человеческое тело уж точно может такие оставить после себя, нет в этом ничего неверного. Кровь вообще, как оказалось, хорошо все запечатлевает. Судя по тем следам – тела кое-где лежали вповалку, прямо друг на друге. Даже на окнах была кровь – и на том окне, где маленький мальчик махал мне рукой, тоже. Солнечный свет лился сквозь него, как сквозь витражное стекло, и делал комнату еще краснее. Она походила на сияющий рубин или на окровавленный Грааль – и все же была грязной, запыленной… И кровь пахла. Даже сейчас я этот запах помню – и чую. Тогда, в доме, он меня чуть с ног не сшиб.

И все же я устоял, не дал дурноте свалить себя в обморок. Может, из-за того, что у меня в голове не было всей картины. Но клянусь вам, я выскочил из дома и рванул к мосту так быстро, как только позволяли мои тогда еще молодые ноги.

Не добежав до моста, я впервые за весь тот день встретил на острове человека. Он был довольно неряшлив на вид и одет чуть ли не в лохмотья. Не стой он прямо посреди грязной дороги, я бы промчал мимо. Он окликнул меня – на языке, который я принял за русский, – и отчего-то я остановился. Голова у него была сплошь седая, а щеки и подбородок обнесло неухоженной клочковатой щетиной – походил он из-за нее на какого-то дикаря. Конечно, я и сам тогда, надо думать, не лучшим образом смотрелся.

– Я из Англии, – сморозил я скорее в силу привычки. Еле смог, так запыхался.

– Что у тебя в руке? – спросил он – именно так и сказал, вполне разборчиво. Я разжал кулак и показал ему медаль – и не стал бы возмущаться, даже вздумай он ее выхватить.

– Тебе известно, что значит эта вещь? – спросил он, чеканя каждое слово.

Я покачал головой.

– Она дается на Прздник Успение Богородицы, – произнес он. – Владеть такой медалью – большая честь. Их раздают только в Праздник. Они несут благословение…

Надо же – то, что мне пришлось повидать, ни с чем благим и близко не вязалось.

– …и чтобы пробудить его, нужно в беду креститься. Вот так. – И он повторил жест, уже знакомый мне от мальчика. Греки делают это иначе, чем латиняне – думаю, кто-то из вас это знает. Я про тот жест и забыл, пока этот человек мне не напомнил. – Я отшельник, – сказал он, – и долго ходил паломником. Теперь я – единственная христианская душа на всем этом острове, где когда-то подобных мне было много.

С ответом я не нашелся – так что просто склонил голову в уважении к нему. Хотя во мне, надо думать, он видел лишь варвара.

– Запомни, что видел, и живи дальше, – промолвил он. – Запомни – и пусть долгими будут лета твои. – Затем, не улыбнувшись мне, он отправился своей дорогой, а я – своей.

…Старик замолчал. Мы не ожидали, что его рассказ закончится на этом месте.

– И в чем смысл того религиозного праздника, Успение кого-то там? – спросил Гамбл.

– Это ежегодное празднование в православной церкви, – ответил старик. – Но если хотите узнать подробности – ищите сами.

– А ваш оберег – он все еще действует? – спросил бармен.

– Сдается мне, он меня спас-таки в некоторых случаях – а меня взрастили в вере, где подобным вещам места нет. Но глупо было бы надеяться, что он станет спасать меня всегда…

– Может, не так уж и глупо, – негромко заметил Дайсон.

– Уж этим-то вечером он еще как сработал, – заметил бармен, все еще впечатленный увиденным и услышанным.

Когда кто-то рассказывает историю такого рода, во многом основанную на личном опыте, вежливость подсказывает не вдаваться глубоко в суть и не лезть в душу, а просто поблагодарить. Но все мы, казалось, растерялись в поисках уместных слов. Возможно, это замешательство оправдывало в какой-то степени неуместный вопрос, заданный Рортом в тот момент:

– Предполагаете, те люди были убиты в финскую гражданскую войну?

– Нет, – сказал старик, – она началась только в 1918 году, и все русские задолго до того возвратились на родину. Они умерли в России, а не в Финляндии.

Рорт улыбнулся – слишком вежливо, чтобы выказать неверие. По его лицу было видно, что он считает всю историю слишком нелепой – на такую и порох зря тратить не стоит.

– Полагаю, большинство из них в свое время поступили бы так же со своими слугами и крепостными, – заметил он, по-своему входя в дух повествования.

– Не знаю, – откликнулся старик. – Все, что я по этому поводу думаю, – от своего имени я б не стал связываться с людьми, ответственными за то, что я видел. Пока они, по крайней мере, не откажутся от того, что сделали тогда.

– С такими мыслями и до третьей мировой недалеко, – сказал Рорт.

Но старик ничего не ответил, и после того, как Дайсон поблагодарил его от лица всех нас, проявив изрядное красноречие, к его истории мы больше не возвращались.

Твоя краса цветком увянет[91]

– Само собой, мне все равно – я ведь люблю тебя, – сказал Кертис. – И думаю я только о тебе.

Несте всегда давали понять: что бы мужчины ни говорили, женская внешность их по-настоящему волнует. И, пожалуй, она понимала их. На самом деле, понимала столь хорошо, что долгое время считала себя воистину смирившейся с собственным бедовым положением. Поэтому она никогда бы не приняла предложение Кертиса о замужестве, если бы вдруг не любила его – сильно, хоть и пока что недолго. Обычно крайние меры вызывали у нее пылкое отвращение.

Эта черта характера Несты и ее опыт общения с мужчинами помешали ей понять, что Кертис был гораздо более отчаянным персонажем. Будучи в свои двадцать с небольшим лет влюбленным в женщину необычайной красоты, он считал, что усвоил урок: красота, хотя и доступна порой, неуживчива. Кертис полагал самоочевидным существование всяких иных ценностей – и потому пришел в ужас, обнаружив, что теперь почти бессознательно долгое время занят тайной кампанией по убеждению Несты что-то сделать со своей внешностью. И кампания эта, как он понял, планировалась еще до того, как он сделал ей предложение. Нынешнее предложение стало кульминацией.

– Не верю я в такие вещи, – заявила Неста.

– Но, дорогая, лишь практика – критерий истины.

Неста смолчала в ответ. Она это слышала от него уже не раз.

– В конце концов, разве тебе есть что терять? – надавил Кертис.

– Полагаю, что могу потерять тебя.

– Дорогая, прошу, не говори глупостей. Я все время говорю – я думаю только о тебе.

– Интересно, чем же я так притягивала твои мысли до сих пор?

– За тобой некому было присмотреть.

Если бы Неста могла принять это за чистую монету, она, несомненно, по крайней мере попыталась бы сделать то, что хотел Кертис. Как бы то ни было (хотя она не сомневалась, что Кертис по-своему любил ее), она ничего не сделала. Была назначена дата свадьбы, и Неста боялась, что если она предпримет шаг, которого от нее требовали, и тот не увенчается зримым успехом, – Кертис бросит ее.

После свадьбы Несте вдруг стало ясно, что из общепринятого правила о мужчинах Кертис не был исключением. Он достаточно ловко осуществил свой план, чтобы сбить ее с толку – в то время, когда она так сильно хотела быть сбитой с толку, – но брак очистил ее разум, разогнал все тучи и выжал из них дождь. Возможно, худшим симптомом было то, что со дня свадьбы Кертис никогда не упоминал об этом. Очевидно, он решил принять ее такой, какая она есть. И поскольку, будучи долгое время замкнутой в себе, она очень хотела перемен и приключений, Неста не могла приветствовать такое решение.

Одной из проблем прежнего отношения Кертиса всегда была его неопределенность. Как часто бывает с мужчинами в трудных и неловких ситуациях, он побуждал ее к действию с настойчивостью, которая, как она теперь видела, указывала на то, что в последнее время эта тема всегда была в центре его мыслей о ней; но он никогда ничего конкретного на сей счет не предлагал. Кертис сыпал общими фразами о том, как важны красота и эстетика во всех аспектах жизни, не раз намекал на пластическую хирургию, но при малейшем протесте Неста снова впадала в отчужденное раздражение, которое принимала за намек на то, что детали (само собой!) должны быть оставлены на ее усмотрение. Пожалуй, это наименьшее, чем она могла ответить, – но почему? Наверное, потому что была женщиной. И потому что любила Кертиса.

Брак, впрочем, сделал для Несты и кое-что хорошее – пробудил в ней романтическую чувственность, ранее подавляемую ежедневной серостью и пылью. Она испытывала некую размытую неудовлетворенность образом жизни, который еще год назад сочла бы желанным – если бы не вычеркнула из мыслей как нечто несбыточное. Страсть Кертиса проявлялась несколько сдержанно, но часто и никогда не пугала ее. Одно лишь то уважение, что он проявлял к ней, было достойно восхищения. Изголодавшейся по любви Несте он предоставил возможность заботиться, помогать ему. И все эти разговоры про ее облик ушли на второй план – и он больше не говорил, что женщина либо прихорашивается, либо и женщиной называться не смеет.

Через восемь или девять месяцев после свадьбы Неста впервые досконально и по-деловому рассмотрела вопрос. Как обычно бывает после долгого периода нерешительности – очевидный ответ, первый серьезный шаг, нашелся сразу же, как только она всерьез стала искать его. Она отправилась в библиотеку клуба своей матери, где бегло прочла рекламные колонки модной «женской» прессы (какой дома у нее самой не водилось – она не хотела, чтобы интерес к ней Кертис понял превратно и заранее огорчился). В одном журнальчике, каком-то новом, под названием «Пламя», она разыскала нужный ей намек. Деликатный, скромный, цивильный, он, в общем-то, не намекал на что-то большее, нежели консультация без обязательств, – но изрядно обнадеживал; было даже как-то странно, что напечатали его в презренном уголке предпоследней страницы. Был там приведен адрес, по которому предлагалось записаться на прием. Номер телефона не был указан, но в таком вопросе Неста и не стала бы полагаться на подобный способ связи.

Ответ на письмо Несты был элегантно отписан на плотной бумаге с алой печатью – изображающей в общих чертах девичий профиль на тонкой шее (прелестное, надо думать, создание, признала Неста, потирая пальцем рельефную поверхность). Адрес указывал на ту часть города, что находилась за пределами ее скудных знаний о нем. Встреча назначалась на этот же день – никаких подтверждений не требуется, говорилось в послании. Видимо, сомнений в том, что Неста вообще появится, у тех, кто его отправил, не было. Она положила письмо в сумочку – и заказала такси.

Ее ждал долгий, довольно-таки разочаровывающий путь. Поначалу за окнами тут и там мелькали дома с высокими террасами – каждый явно под одну-единственную семью, и все с печатью незанятости, будто никто в них так и не поселился. Потом улица обеднела – и показались жилища более простые, под стать неприхотливым старикам и людям, напрочь разочаровавшимся в жизни. Дети, играющие прямо на тротуаре, указывали как на все еще теплящуюся здесь жизнь, так и на продолжающийся социальный упадок той улицы.

Дом, который искала Неста, находился в середине улицы. Дверной молоток и клапан почтового ящика были отполированы, а кружевные занавески на окнах – недешевы и чисты, но общий эффект от всего этого оставался таким безрадостным, что Неста, едва выйдя из такси, тут же решила повернуть назад.

Она на мгновение заколебалась, пытаясь придумать объяснение.

– Вам не нравится это местечко, да? – окликнул ее водитель.

Неста повернулась к нему.

– Не нравится, – произнесла она, глядя на него предельно серьезно.

Казалось, это все, что было нужно.

– Давайте ко мне. Уж я вас быстро домой докачу.

Неста кивнула.

Но момент уже был упущен. Входная дверь дома отворилась, и по короткой дорожке к ней навстречу прошла женщина – а Неста все же не обладала той безжалостностью, что могла бы позволить ей действовать в соответствии со своим порывом и убежать.

– Это вы мне писали? – спросила она.

Неста снова кивнула. Женщина пристально смотрела на нее.

– Ну же, – позвал таксист. Он, казалось, не одобрял то, что происходило сейчас у него на глазах. Но Неста, вздохнув, заглянула в свою сумочку.

– Я миссис де Мило. Вы договорились о встрече со мной. – То была констатация факта.

– Да, – сказала Неста. – Думаю, я как раз вовремя. – Она отсчитала плату за проезд, но таксист все еще смотрел на нее так, будто бессловесно призывал не дурить и бежать отсюда со всех ног. А миссис де Мило молчала – просто смотрела на Несту, будто обдумывая со всех сторон, хватит ли той духу продолжить. Миссис де Мило была женщиной неопределенных лет с белым гладким лицом, греческим носом и сильно раздавшейся в объеме, но сохранившей эстетичную форму грудью. На ней была элегантная сестринская форма – белая, едва ли не блестящая от крахмала. Черные волосы, густые и блестящие, были разделены посередине пробором и собраны в тугой пучок.

– Заходите, – сказала миссис де Мило, очевидно, приняв решение. – Не на улице же нам с вами говорить.

Такси тронулось с места.

* * *

Тем вечером она произвела на Кертиса интересное впечатление. Когда их служанка Пегги провела его в дом, и он впервые увидел преобразившуюся Несту, лицо его обрело такое выражение, что ей захотелось отвести глаза – хотя как раз сейчас нужно было внимательно следить за реакцией мужа. Затем Кертис обрел дар речи.

– Дорогая!..

Она не улыбнулась ему.

– Дорогая, а я уж почти подумал, что…

Она не стала помогать ему с выбором нужных слов.

– И все же… ты теперь выглядишь… по-другому?

Тогда она все поняла. Кертис даже и не признал ее поначалу – такова была его первая реакция. И хотя она еще стояла в тени, такая реакция казалась сильнее, чем то, на что она сама поначалу рассчитывала.

Неста не подошла к нему – скорее, отступила на шаг.

– Я сделала новую прическу.

– Ну да, так и есть. – Кертис смотрел на нее пытливо, в упор. – Но зачем?

– Перемен захотелось.

Его лицо немного просветлело.

– Все, что ты пожелаешь, солнце мое.

Пегги спросила, не принести ли ей суп. Забавно, но служанка будто не замечала новшества.

– Подожди буквально минутку, я переоденусь, – сказал Кертис в привычной манере. Из своей комнаты он вернулся в старомодном «торжественном» костюме, и они с Нестой сели обедать – Пегги оставила их наедине. Неста повернулась и, оказавшись на свету, еще раз посмотрела на себя в дорогое, но не очень-то и красивое зеркало, висевшее на стене, – подарок на свадьбу от свекра.

* * *

Она начала вести дневник. Девять дотошно отсчитанных дней спустя Кертис вдруг ни с того ни с сего, прямо посреди ужина, решил закатить скандал.

Они некоторое время ели молча, и вдруг муж, не доев свое рыбное филе под соусом, шумно отбросил нож и вилку – и прямо-таки завопил:

– Что, черт возьми, с тобой происходит, Неста?

Одна перемена в ней, казалось, заключалась в том, что ее нервы стали крепче, так что она больше не дрожала перед лицом неожиданностей, как прежде. Теперь Неста посмотрела Кертису прямо в глаза.

– Мне кажется, все в порядке. А что? – Изменившись во взгляде, она добавила: – Ты прости, если стряпня не слишком хороша. Знаешь же – у Пегги сегодня выходной.

– Ты всегда готовишь лучше, чем Пегги. – Пусть даже это и было лестью, трудно было поверить, что кое-как приготовленная рыба стала причиной столь нетипичного со стороны Кертиса выпада.

– Значит, я тебя не понимаю.

– Что ты сделала со своими руками?

Яркий лак Неста и впрямь нанесла на ногти впервые в жизни.

– Тебе нравится? – спросила она, протягивая руки через стол. Они и впрямь больше не походили на конечности хозяюшки-кухарки.

– Ужас.

Неста медленно убрала руки, положила их на колени.

– Вопиющая вульгарность. Никогда больше так не делай. – Когда причина его гнева вскрылась, запал быстро выгорел.

– В конце концов, – заметила Неста, – это мои руки.

Кертиса изумило ее спокойствие.

– Ну прошу тебя. Больше так не делай, будь хорошей девочкой.

– Мне кажется, смотрится миленько.

– Ох, дорогая, это не так. Смотрится кошмарно.

Неста вспомнила, как вычитала в какой-то циничной книге: хоть внешность женщины и волнует мужчину больше всего, чем больше она прихорашивается ради него, тем сильнее в итоге ему плевать.

* * *

Кертис предполагал, что Неста послушает его и поступится своей прихотью, но когда выяснилось, этого не произойдет, у него развилась своего рода идея фикс. Что в постели, что за столом накрашенные ногти жены как-то отвлекали его, сбивали с толку и отпугивали. Он, конечно, никогда и не подозревал, что его так сильно расстроят маленькие мазки алого лака на роговых производных эпидермиса.

Его протест по отношению к выбору Несты выразился весьма бездейственно и тихо – после первого всплеска чувств он редко возвращался к больной теме в разговорах с ней. Он чувствовал, что в ее словах есть правда – это действительно ее ногти, и она вольна с ними поступать по-всякому, – но осознание собственной невозможности повлиять на жену, равно как и боязнь утратить в ее глазах статус из-за фиксации на чем-то столь пустяковом, давили на Кертиса и вгоняли в стыд. Враждебное отношение к той, кого он, казалось бы, поклялся любить и в горе, и в радости, вызрело в его душе – и выползло наружу ядовитой змеей, породив новые тревоги.

Озабоченность вопросом ногтей нашла и некое извращенное отражение в поведении Несты – маникюр будто бы сделался одним из главных дел ее жизни. Каждый вечер она раскладывала перед собой батарею маленьких инструментов – бесконечно острых, с виду неприятно напоминающих хирургические. Даже столь любимое Нестой одно время шитье отступило на второй план. Характерный скрипучий звук, с которым она подпиливала ногти, действовал Кертису на нервы почище дрели дантиста. Однажды, собравшись с духом, он даже предложил ей заниматься маникюром не вечером, а днем, когда его нет дома, но позже его озарила неприятная догадка – она ведь и днем это тоже делает. Тревожный симптом – даже безотносительно его антипатии к крашеным ногтям. Сам по себе он пробуждал в нем отвращение – как будто Неста приобрела некую патологическую одержимость.

Принято считать, что порой слово неизреченное – весомее слова озвученного. Так и непризнанная враждебность может протекать горше открытой войны. К зацикленности на красе ногтей вскоре прибавились расточительные траты на гардероб. Прежде Неста, казалось, довольствовалась именно тем стилем, какой предпочитали другие замужние женщины ее возраста и достатка. Теперь же покупки приобрели опрометчивый характер – и ее внешнее преображение в довольно-таки странную сторону переполошило Кертиса гораздо сильнее прежней незначительной перемены. Насколько он мог судить, ее эксцентричные с виду, но при этом жутко дорогие наряды даже не отвечали последним веяниям моды.

Однажды вечером Кертис собрался сопроводить жену на вечер игры в бридж – дата проведения была согласована за несколько недель, приглашения им были высланы загодя.

– Дорогая, мне очень жаль, но ты не можешь появиться у Фокстонов в таком виде, – сказал он.

– Мне не идет наряд? – спросила она.

– Дело не в наряде. Ты же знаешь, какие нравы у этих людей. У Фокстонов, ради всего святого! – повторил он с нажимом, балансируя на грани отчаяния.

– Может быть, стоит их удивить?

– Быстро надень что-нибудь другое, дорогая. Мы и так уже опаздываем на полчаса.

– Это ты опаздываешь. Я уже давным-давно оделась. – Она взяла крошечный предмет, похожий на скальпель, и принялась ковырять им свои ногти. Этому делу она уделяла на редкость глубокое внимание – опершись локтем о стол, тщательно выверяя движения. Эти еле заметные колебания заставляли почему-то думать о водорослях, мягко колышущихся в гармонии с течением.

– В любом случае, ты тратишь слишком много на одежду в последнее время, – бросил, не выдержав, Кертис, чувствуя, как при виде маникюрных процедур нервы натягиваются, точно пучок струн. – Я попросту не поспеваю.

– Не поспеваешь? Куда?

– Не поспеваю оплачивать твои счета, – с горечью произнес Кертис, хотя он не был ни бедным, ни скупым.

– Тебе что, прислали какие-то дополнительные счета? – Неста ни на мгновение не оторвалась от своей процедуры.

– Рад, что ты наконец-то спросила. Не хочу, чтобы на меня обрушилось все и сразу.

Она не отреагировала никак на его слова, лишь уточнила:

– Так к Фокстонам пойдем?

– Я позвоню им, пока ты переодеваешься.

– Не собираюсь я переодеваться ради Фокстонов. – В ее устах фамилия превратилась в насмешливое фырканье.

Кертис был искренне шокирован. Это ведь были чуть ли не лучшие друзья их семьи.

– Дорогая, – пробормотал он, – так у нас друзей не останется.

* * *

Гнать плохие мысли из головы становилось все труднее – ибо, даже заявляясь в свет, Неста более не пользовалась своей прежней тихой популярностью. Кертис и сам попал под отталкивающее действие зловещих перемен в ней.

Хотя женитьба не продлилась еще и года, он начал бояться возвращаться вечером домой. Неста не только потеряла всякий вкус к небольшим званым обедам и посиделкам в кругу друзей, которые так нравились ему, – создавалось впечатление, что и общество мужа начинает ей докучать. Она вовсе не пренебрегала домашним хозяйством, нет – напротив, Кертису казалось, что он подмечает новую, сознательную скрупулезность во всем, за что Неста берется. Эффект от этого, впрочем, был такой, что из их домашнего очага испарился всякий уют – как если б вместо доброжелательных незримых фейри[92] огонь в нем подрядили поддерживать недавно аттестованных специалистов по отечественному домоведению. Все как-то обезличивалось – и в доме, и во всех аспектах их совместной жизни. По сути, Кертис женился не по страсти и даже не ради житья в ухоженном гнездышке, а из сентиментальных побуждений – поэтому изменившееся поведение Несты огорчало его. Сама она не казалась ни счастливой, ни несчастной. Удовольствия для нее свелись к трем вещам – журить Пегги за всякое пренебрежение формализованным домашним совершенством, носить сверх меры броские наряды и подолгу возиться с изысканным маникюрным набором и косметичкой, обтянутой зеленой тафтой, из которой удушающе несло пудрами и нагоняющими тупую головную боль благовониями.

Очередной неприятной метаморфозой стала невесть откуда взявшаяся страсть Несты к шляпам с вуалями. Тогда-то Кертис и задумался всерьез, какие шаги предпринять. Может, рассказать о переменах в ее поведении врачу? Нет, все претензии прозвучат глупо. Неста хоть и стала ему вдруг немила – держалась с ним совершенно тактично, а уж хозяйство вела более рационально и эффективно, чем когда-либо. Она независимая личность, и вид свой вольна видоизменять по собственному желанию. Как оказалось, Неста приобрела целый легион новых шляп, многие из которых были вечерними, на французский манер, и такое же большое количество вуалей, различающихся по цвету, непрозрачности и рисунку; и вскоре Кертис забыл, когда видел ее без них. К тому времени они повадились спать в разных комнатах – собственно, у них с самого начала их было две раздельных в довесок к спальне, но дверь в свои покои Неста еще ни разу не запирала. На вопросы Кертиса она отвечала:

– Я хотела бы пока спать одна. Но только пока.

И это были тактичные, казалось бы, слова, но стоило мужу стать более настойчивым – в них еле слышно прорезался вызов.

Шляпы, как казалось Кертису, подпадали под какой-нибудь очередной писк сезона – увы, он не вращался в тех кругах, где моду обсуждали в незамутненном иными темами виде. Вуали определенно были подобраны со вкусом – кокетливые, элегантные. Некоторые были в крупную сетку, и тогда Кертису казалось, что он может видеть лицо Несты почти так же хорошо, как если бы этой декоративной завесы не было; но в целом с течением времени его представление о чертах жены становилось все более расплывчатым и даже искаженным. Единственным исключением стал ее рот, который она обнажала, чтобы поесть, ловко закручивая вуаль над верхней губой – и теперь, в условиях непроизвольного целибата, даже этот маленький участок ее плоти казался остро желанным, чуть ли не чем-то новым. Образ ее приоткрытых губ застрял в воображении, становясь все более и более чувственным по мере того, как он фантазировал о ней. Иной раз Кертис желал овладеть ею принудительно, а иногда ему казалось, что хватит и простого поцелуя – но разве она заслуживает хоть бы и такого невинного проявления тепла, если продолжает обращаться с ним так, будто собственный муж ей чужд? Более того, Кертис уже сомневался в том, что Неста будет рада его ласкам, – но продолжал всячески воздерживаться от конфликта, что вполне мог навсегда разобщить их.

Однажды ночью что-то переменилось не только в самой Несте, но и в обстановке их квартиры. Поутру Кертису показалось, что она поменяла всю их мебель, поставила много нового, выбросила не меньше старого. Чуть ли не каждый предмет поменял привычное местоположение. В гостиную Неста перенесла зеркало в полный рост – высокое и широкое, величественно-тяжелое, окаймленное буйством позолоченных фавнов и менад; возможно, оно было сделано в каком-нибудь венецианском палаццо, а много позже – отреставрировано. Она изменила освещение в комнате – так, что ночью в зеркальной глади селилось зловещее сияние. Едва ли что-то еще, кроме зеркала, осталось в некогда уютном помещении. Но в их квартире, отнюдь не маленькой, теснее от перестановок не стало – и Кертис, несмотря на внутреннюю бурю протеста и недоумения, краем души ощущал, что Неста превращала его обыденный быт во что-то более захватывающее и драматичное. К сожалению, на ней он женился не ради волнений и драм.

Теперь они ужинали при свете свечей, заправленных в серебряные канделябры в виде извивающихся змей. В один из вечеров Неста нарядилась в платье, будто сотканное из тумана – совершенно белое, но совершенно точно не свадебное. Ее голову покрыла новая шелковая вуаль, на фоне которой ее губы казались окровавленными, точно свеженанесенная рана. И Кертису вдруг почудилось, что сам ее рот непостижимым образом изменил форму – невозможно, чтобы простые женские губы были такими желанными. Ни есть, ни жаловаться при виде их совершенно не хотелось, но Кертис заставил себя – ему во что бы то ни стало нужно было затронуть тему, волновавшую его почти так же сильно, как метаморфозы, преображавшие жену.

– Если ты и дальше будешь так сорить деньгами, я не смогу покрывать твои запросы. – Даже ложка, которой он ел суп, казалась в присутствии Несты новой, ею хотелось вновь и вновь возить по зубам.

– Ты не несешь ответственности за мои долги.

У Несты был небольшой собственный доход, но Кертис знал, что он и близко не мог сравниться с ее нынешними почти ежедневными безумными растратами. Намек жены на обратное он счел оскорбительным.

– Надеюсь, ты убедишь в этом юристов. В законе прописано, что муж все-таки несет еще какую ответственность за долги жены, – устало и с горечью сказал Кертис – впрочем, без надежды на требуемое впечатление с ее стороны.

– Уж сейчас-то ты платишь меньше, чем когда-либо.

Кертис отложил свою красивую и чуждую суповую ложку. Он знал, что с тех пор, как все это началось, прошло уже много месяцев, и действительно, никто не потребовал с него денег.

– Кто же тогда платит? – спросил он.

– Я. А ты получаешь выгоду просто так.

– Не может быть. У тебя и денег-то нет! – Потребность покрыть поцелуями ее прелестные губы делала его глупцом. – Есть еще кто-то. Весь этот бал-маскарад ты разыгрываешь для кого-то другого!

Неста рассмеялась.

– Для другого мужчины, – произнес, стиснув кулаки, Кертис.

– Нет. Это все – для меня самой, – сказала она с интонацией, которую он не понял, так как был чересчур разгневан.

– Мне давно следовало прекратить это раз и навсегда…

– Каким образом?

– Посадить тебя под замок – если это необходимо! – В тот момент он готов был сделать и что-нибудь похуже.

– И зачем тебе сажать меня под замок? Ты ведь сам это начал.

Кертис изменился в лице при свете свечей. Он вспомнил старую житейскую мудрость: если что-то пугает тебя, значит это почти наверняка – правда.

– И это была даже не твоя прихоть. Ты и впрямь думал только обо мне.

– Неста! – воскликнул он. – Скажи мне, что с тобой происходит?

Не отвечая, она достала мелкое блестящее лезвие и стала подпиливать ногти. Всегда сопровождавшее это занятие отчуждение от внешнего мира защитной ширмой снизошло на нее. Чувствуя страх, стыд и жалость, Кертис подошел к ней. Он придвинул стул поближе и обнял свою жену за плечи.

– Неста, – сказал он. – Давай вернемся к тому, что было раньше.

Он попытался поцеловать ее. Прежде чем его губы коснулись ее губ, он почувствовал острую боль. Кертис поднес свободную руку к щеке – та была испачкана кровью.

– Назад! – взвизгнула Неста. – Не заляпай мне платье!

Теперь он обеими руками прижимал платок к щеке. Казалось, кровь хлещет ручьем – на Кертиса будто бы даже нахлынула мимолетная слабость. Неста поднялась и встала в угол комнаты, пристально глядя на него. Он видел, как блестят ее глаза сквозь белую шелковую вуаль.

Несмотря на боль от травмы и дискомфорт от вида крови, Кертис уловил кое-что еще. Он предположил, что Неста, хотя это казалось немыслимым, ударила его маленькой острой пилкой. Но когда она встала, свет упал на ее руки – и он увидел, что каждый из ее накрашенных ногтей был заточен до смертельной остроты.

– Так вот зачем маникюр… – пролепетал он.

– Спасибо, что хоть сейчас заметил, – откликнулась Неста негромко. Кертис уселся за дальний конец стола, положил на столешницу локти, поднес к лицу замаранный платок. – Да, они стали жутко быстро расти. Я все время пытаюсь их сточить.

Кертис взглянул на нее.

– Подпилить, чтобы они стали, как у всех. Такими, как ты хочешь.

– Это самое ужасное, что я когда-либо слышал.

Неста распалилась не на шутку.

– И с каждым разом все труднее и труднее – чем больше я их спиливаю, тем острее они становятся. Не знаю, как я еще все попытки не оставила!

Кертис пытался взять себя в руки.

– Послушай, дорогая, – сказал он ей через стол. – Тебе явно нездоровится. Дай мне всего минутку привести себя в порядок, и я пойду навещу Николсона. Уверен, он сможет тебе помочь. – Николсон был их семейным врачом.

– Если ты думаешь, что я умом тронулась – нет, все не так. – Эти слова она произнесла, и бровью не поведя, предельно спокойно – и Кертис, уже приподнявшийся, остановился и сел обратно. – Эта проблема исходит из тела, а не из души. Не думаю, что Николсон сможет, не преуспев с одним, излечить другое. – Неста положила руки на стол, сцепив пальцы. – Ну, у тебя есть еще какие-нибудь предположения касательно меня?

– Должен же кто-то нам помочь! – Он в отчаянии подумал о психиатрах, психологах в центрах поддержки института брака, о всех других похожих оплотах веры посреди Ничего. Кертис никогда даже не задумывался, что ему придется ступить на подобную территорию.

– Возможно, то, что мне нужно, – это салон уродства. Ты случайно не знаешь ни одного такого?

– Я никогда не видел тебя такой красивой. – Он перестал играть отведенную ему роль – и высказал свою, лично выстраданную мысль.

– Но ты все равно не хочешь меня, так? Или с оговорками? Или не сейчас?

– Конечно я хочу тебя. Ты моя жена. Если бы только все могло быть так, как раньше. Только это мне и нужно…

Она взяла изысканный графин, одно из их новых приобретений, и наполнила изящный бокал для вина.

– Знаешь, я понятия не имела, – сказала она, – как глубоко это проникает. Большинство людей и знать ничего не знают. Ничегошеньки. До самого дна жизни. – Неста осушила бокал. Капля красного вина повисла у нее на губах. Она хищно облизнулась.

– Что это значит? Я тебя не понимаю.

Рассматривая ее и пытаясь разгадать, чем она удумала его задеть в этот раз, он на мгновение разуверился в том, что Неста выглядела как-то иначе в тот день, когда Кертис на ней женился. Белая вуаль была уже тогда. Однозначно изменились лишь руки.

– Ты меня не понимаешь, так что и хотеть меня ты не можешь, – сказала Неста.

– Но я действительно хочу тебя! – воскликнул Кертис. – Я пытался поцеловать тебя, а ты мне не позволила.

Она стояла, уперев кончики пальцев в белую скатерть, устремив яркий взгляд на него, и Кертису вспомнилась когтистая богиня с прекрасным незабываемым лицом – ее он однажды видел в компании той женщины, с которой он был до Несты.

– Ты сказал, что хочешь поцеловать меня. Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз видел мое лицо? Как думаешь, ты все еще узнал бы меня?

Она начала снимать вуаль. Затем взяла один из тяжелых подсвечников и медленно поднесла его к своему лицу. Кертис все еще не мог определить, что в ней изменилось – если не считать того, что сейчас на лице Несты красовался тщательно нанесенный макияж.

– Что скажешь? – настойчиво воззвала она.

Кертис не двигался. Он сидел, все еще прижимая руку к щеке, и глядел на ее знакомое лицо – как Одиссей на Цирцею.

– У меня нет ни одной портретной фотографии. Кроме вот этой вот. – Поставив свечи, она открыла сумку и протянула через стол дагерротип на половине пластины. Кертис даже не взглянул на него. – Удивительно, что делает макияж, когда есть хороший материал для копирования. Как думаешь – похоже на меня вышло?

Кертис швырнул дагерротип на пол, раскрошил пластину каблуком.

– Ну да, теперь уже без разницы, – сказала Неста, – хотя, сдается мне, то было одно-единственное оставшееся свидетельство. Мне стало так трудно заставлять себя любить этот образ – все равно стоило перестать даже и пытаться. Есть пределы возможностей даже и у макияжа – сам знаешь. Кроме того, с какой стати мне это делать? Смотри в последний раз, Кертис, ибо все, что вскоре останется, – твоя память.

Она задувала свечи одну за другой. Кертис закрыл свое поцарапанное лицо руками.

Когда погасла последняя свеча, она снова заговорила.

– Поцелуй меня на прощание.

Кертис слышал, как она движется к нему сквозь темноту, густую от запаха воска. Он весь сжался, но теперь Неста была рядом с ним. Ее теплые губы мягко и нежно коснулись его шеи сзади. Ее волосы были свежими и чудесно пахли.

Он услышал, как она прошла к двери. В соседней комнате, в гостиной, ее шаги на несколько секунд замерли, и он понял, что она смотрит на себя в высокое и величественное зеркало, которое, казалось, происходило из какого-нибудь итальянского дворца. Затем шаги возобновились – но были они, как ему показалось, медленнее: уходя, Неста облачалась в меха.

Вскоре все стихло, и Кертис понял, что больше никогда ее не увидит и не услышит.

Периегеты[93]

Джон Трент вошел в собор Святого Бавона[94] почти в половине одиннадцатого.

Он проводил в Бельгии внезапную неделю отпуска, потому что Бельгия была рядом, и сезон был в разгаре, и вообще он никогда там не был. Трент, холостяк (в свое время очень хотевший жениться), путешествовал один, но редко чувствовал себя одиноко – уединение свое он полагал добровольным; скорее уж, степень свободы, нежели огорчение. Ему не так давно исполнилось тридцать три, и в целом, даже по самоощущению, был он самый простой мужчина. Разве что в вопросах путешествий, к которым, как сам думал, он относился более серьезно и систематически, чем большинство людей, некая изысканность проникала в его жизнь.

Время, когда он ступил под своды собора, играло важную роль – ибо в прочих городах Джон страдал от неудобств раздражающей континентальной привычки закрывать места для посещения с двенадцати до двух, даже большие церкви. На самом деле, Джон сомневался, стоит ли вообще посещать собор, учитывая, как мало у него оставалось времени. На полную половину часа рассчитывать не приходилось – как правило, посетителей начинали выгонять задолго до закрытия. В то тихое утро – славное, если бы не пасмурность, – в воздухе витала, ни от кого не укрываясь, атмосфера окончательной смерти года.

Что больше всего поразило Трента, когда он вошел в огромное здание – так это то, насколько тихим и пустым казалось внутреннее убранство. В других бельгийских соборах ему попадалось по двадцать-тридцать человек, распростертых на полу и громко молящихся, или, по крайней мере, стоящих на коленях; по центральной части храмов вечно сновали туда-сюда преисполненные торжественности священники, за которыми гурьбой ходили служки. И американцы, конечно же, куда без них! Везде и всюду – какая-то мрачная суета, крайне неприветливый церемониал и вытянутые к тебе шеи зевак. А здесь вот – ничего подобного. И никого, кроме усопших в криптах. Джон снова задался вопросом, не нагрянет ли по его душу церковная управа, не станет ли увещевать, что уже слишком поздно заходить.

Он прислонился к колонне в западной части нефа и стал читать историю собора в синем путеводителе. Он занял эту позицию, как и всегда, для того, чтобы, перейдя к следующему разделу, архитектурному обзору, можно было всего лишь оглядеться – и уже уловить перспективу с наилучшей стороны. Тем не менее, как правило, он почти сразу же обнаруживал, что ему нужно пройтись, если он хочет следовать пояснениям в путеводителе – ибо в синей книжице рассказывается о соборах, архитектуру которых невозможно объять взглядом, пусть даже и поверхностным, стоя на одном месте. Вот как это произошло сейчас: Трент обнаружил, что теряет нить, и решил, что должен следовать маршрутом, указанным в путеводителе. Напоследок он бросил вокруг себя мимолетный взгляд. Собор производил впечатление абсолютно пустого. Это была странная, но приятная перемена.

Трент двинулся по южному проходу нефа, держа путеводитель перед собой, будто требник. «Резная дубовая кафедра, – читал он, – с мраморными фигурами – впечатляющий и заметный плод трудов Лорана Дельво». Издалека ее и впрямь было смутно видно, но, подняв взгляд от страниц и присмотревшись повнимательнее, Трент сразу заметил что-то необычное. Ему показалось, будто там, за кафедрой, стоит какой-то человек, склонив голову – явив миру макушку мелкого лысого черепа, густо окаймленную ореолом седых волос. Руки этого молчаливого молельщика безвольно свисали вдоль широких боков. Нет, вряд ли это был священник – вместо приличествующей сану черно-белой рясы мужчина носил какие-то невообразимые шутовские лохмотья, пестрящий и многоцветный узорный покров, собранный и будто бы с миру по нитке. Недоуменно сощурившись, Трент прошел вперед, миновал следующую колонну в галерее между нефом и приделом – и снова заглянул в следующий проем.

С первого взгляда стало ясно – никого там нет. На кафедре громоздилась стопка книг и брошюр в разноцветных обложках; поверх нее кто-то навьючил несколько разномастных одежд. Эту странную конструкцию Джон и принял по недогляду за человека.

Кто-то тихо рассмеялся за его спиной. Джон обернулся на звук – позади него застыл щеголеватый молодой человек с зализанными каштановыми волосами, в сером пиджаке.

– Не бойтесь, – произнес он. – Я и сам его увидел. Ничего страшного. – Он говорил на хорошем английском, с едва заметным иностранным акцентом.

– Это было жутко, – охотно поделился с ним впечатлением Трент. – Что-то потустороннее.

– О да. «Потустороннее» – точнее и не скажешь. Вы обратили внимание на его волосы?

– Еще бы! – Молодой человек выделил ту самую деталь, что больше всего встревожила Трента. – А почему вы именно про них спросили?

– Свя-я-яты-ы-ый, свя-я-яты-ый, свя-я-ятый, – пропел юноша каким-то очень чуждым голосом, будто на незнакомом языке, – и с загадочной улыбкой зашагал прочь от Трента, в западном направлении. Трент был почти уверен, что расслышал эти три одинаковых слова правильно. Волосы иллюзорной фигуры на кафедре напомнили ему о том, как изображают нимбы на некоторых старых иконах – широкими полосами света, соединяющими внешнее туманное кольцо с головой праведника. Торчащие во все стороны седые лохмы той фигуры, казалось, тоже плавали в каком-то потустороннем свете.

Постаравшись успокоиться, Трент побрел к южному трансепту[95], украшенному на самом верху гербами. Он искал картину «Отрок Христос среди мудрецов», шедевр Франца Паурбуса Старшего[96], также пребывавший, если верить синему путеводителю, где-то здесь. Когда картина попалась ему на глаза, Джон тщетно – но добросовестно – попытался определить, что за известные персонажи послужили прообразами для паурбусовской интерпретации библейских героев; где здесь герцог Альба, канцлер Вигилиус Аитта и сам император Карл Пятый.

«Мученичество Святой Варвары» Гаспара де Крайера[97] в соседней часовне было, как выяснилось, завешено тканью – еще один раздражающий континентальный обычай, с которым Трент уже сталкивался ранее. Поскольку поблизости, казалось, никого не было, он поднял драп за уголок – покоричневевший от времени и пыльный, как и во многих других соборах Бельгии, – и заглянул под него. Ему едва ли удалось многое разобрать – тем более, достаточно света в часовню не проникало.

– Погодите, я вам помогу, – произнес чей-то явно иностранный голос за спиной Джона. – Я ее полностью сниму, и тогда вам будет на что посмотреть, вы уж поверьте. – Это снова оказался молодой человек, но на сей раз – рыжеволосый и бодро выглядящий юноша в сине-зеленой ветровке. Протянув одну руку, он сдернул драп; протянув другую – включил под потолком часовни тусклый электрический светильник.

– Благодарю, – только и вымолвил Трент.

– Теперь смотрите. Смотрите внимательно.

Трент посмотрел. Зрелище было ужасающим.

– Бог ты мой.

Больше ему смотреть не хотелось.

– В любом случае, большое вам спасибо, – добавил он, извиняясь за свое отвращение.

– Вот ведь паноптикум, правда? Все эти святые былых времен, – прокомментировал молодой европеец, расправляя потрепанную тряпку на прежнем месте.

– Полагаю, на небесах им воздалось, – предположил Трент.

– Да уж точно, – бросил юноша с горячностью, которую Трент не смог должным образом истолковать. Он потянул за цепочку и выключил светильник. – Ну что ж, еще увидимся.

– Надеюсь, – откликнулся Джон Трент с улыбкой. Молодой человек больше ничего не сказал и, сунув руки в карманы, удалился к южному входу, насвистывая бодрый мотивчик. Сам Трент никогда не посмел бы так громко свистеть в чужой церкви.

Общепринято самым значительным произведением искусства из хранимых в соборе Святого Бавона являлся Гентский алтарь Поклонения Агнцу начатый Губертом ван Эйком, величайшим из всех, и завершенный его братом Яном, вторым по искусству. В настоящее время он размещался в небольшой боковой часовне у южного прохода к алтарю – за занавесями, куда вход иностранцам почти всегда предоставлялся за плату.

Когда Трент добрался до часовни, он увидел табличку с надписью о плате у прохода, но, не услышав ни звука – как и везде в соборе, – предположил, что внутри никого. Чуть уязвленный просьбой о подаянии, как это обычно бывает с протестантами, он взял на себя инициативу и осторожно отодвинул темно-красную занавеску.

Часовня, пускай и пребывала в полной тишине, вовсе не пустовала. Напротив, тесное помещение оказалось до того забитым, что Трент не смог бы войти внутрь, даже если бы осмелился. Толпа четко делилась на два типа: впереди выстроились в несколько коротких рядов мужчины в черных одеждах – коленопреклоненные, склонившие головы и, как Трент предположил, молчаливо благоговеющие, – а позади, сгрудившись и того теснее, собралась толпа причудливых бельгийских старух. Эти женщины здесь были такими же бесполыми, некрасивыми, одутловатыми и убийственно серьезными с виду, как и везде в Бельгии – что в священных, что в светских местах; они не стояли на коленях, но выглядели так, будто что-то здесь погрузило их в транс. Неподвижность и молчание – вот что настораживало больше всего. Тренту случалось уже видеть подобные собрания, но они никогда не отличались молчаливостью – скорее уж наоборот: сбивчивые молитвы и плаксивые выкрики «славься, славься, Пресвятой Боже» можно было слышать далеко на подступах. А в этом сборище никто будто и не заметил пришествия нового посетителя – что тоже, в общем-то, было чем-то необычным для столь любопытного народа, как бельгийцы.

И в этой гротескной обстановке знаменитый образ Поклонения казался еще более не от мира сего – загадочный сонм ангелов, странно яркие цвета, аллегорические фигуры. Что-то в самой композиции казалось непомерно экзотическим, как восточный гобелен, и несравнимо более древним, чем Адам и Ева, видневшиеся с краю. Некоторые лица на разукрашенном алтаре, по наблюдению Трента, обладали слишком уж подозрительно схожими чертами с лицами окружающих реликвию реальных восторженных поклонников.

Тихо задернув занавеску, он, чрезвычайно возбужденный, продолжил свой путь.

Двумя часовнями дальше он наткнулся на «Прославление Девы Марии» Лимейкера[98]. Мальчишка-хорист в красной рясе начищал до блеска лампаду неподалеку. Черные волосы юного послушника казались безжизненными и ломкими, взгляд – больным и напряженным.

– Onze lieve Vrouw[99], – объяснил изображение мальчик из хора.

– Да, – откликнулся Трент, – вижу, большое спасибо. – Ему пришло в голову, что для хориста чистка церковной утвари – едва ли подобающее занятие. Возможно, впрочем, этот парнишка был вовсе не певчим, а просто церковным служкой. Снова на задворках сознания замаячила мысль, что в любой момент его могут попросить покинуть здание; рассеянным жестом Джон поднес к глазам часы – и с удивлением обнаружил, что те встали, все так же показывая 11:28.

Трент потряс часами у себя над ухом, но они, само собой, от этого не завелись. Парень-чистильщик перешел от чистки лампады к распятию, нежно провел тряпицей по пробитым гвоздями ступням Христа. У него на тощем запястье тоже оказались часы на узком черном ремешке. Трент жестом попросил служку подсказать время, но мальчишка покачал головой с какой-то комичной, не по возрасту, суровостью. Непонятно было, что он этим хотел сказать – то ли его часы тоже оказались сломаны, то ли он решил, что иностранец хочет их у него отнять. Затем, в считанные секунды, до Трента дошло, что мальчишка не суров, а до того исполнен религиозного чувства – будто его уже посвятили в сан, – что, вероятно, из принципа отказался сообщить ему время. Хранит молчание ради блага испрашивающего, разве не многие священнослужители так делают? Трент быстро вышел из часовни, удостоив шедевр Лимейкера лишь самого поверхностного взгляда.

Сколько времени у него осталось?

Дальше по курсу находился богатый алтарь Рубенса, изображающий самого́ святого Бавона, раздающего все свое имущество бедным.

А еще дальше – ужасающая «Мученическая смерть святого Ливина» Герарда Зегерса.

Миновав еще одну боковую часовню, Трент добрался до места пересечения северного трансепта и матронея[100]. Последний был огорожен массивной и непроницаемой оградой из черного чугуна – наподобие клетки для императорских львов. Путеводитель особо отмечал четыре захоронения бывших епископов, которые должны были находиться за той оградой, но Трент, заглянув через кованную решетку, едва различал даже очертания. Он переходил от одного конца лестницы, ведущей к матронею, к другому, ища ступень, от которой падало бы чуть побольше света; безрезультатно. В конце концов он нашел засов на воротах. Те казались запертыми, но на деле – открылись, как только Трент налег на них бо́льшим весом. На цыпочках он вошел в матроней, думая: все-таки стоило затворить за собой. Едва ли он был уверен в том, что гробницы на территории храма удастся рассмотреть подробно – и все же они предстали перед ним во всей красе, эти четыре огромных ларя, поставленных в ряд… Те самые клетки со львами. Он встал у одной, склонившись у последнего Рубикона – крыши из мрамора, – отделяющего от общества мертвецов, и попытался расшифровать одну из надписей на латыни; задача не из простых, но Трент взял за правило не давать себя легко победить. Он вытянул шею и сощурил до легкого головокружения глаза, разбирая древние слова одно за другим, силясь их перевести. Вопрос о закрытии собора для посетителей уже не трезвонил в голове. Но вот на его глазах, перед которыми от напряжения уже скакали размытые цветовые пятна, каменная плита немного сдвинулась… Или так показалось. За один из верхних углов крышки ухватилась чья-то рука – необычайно маленькая с виду.

При виде этого Трент проявил недюжинное хладнокровие, вовсе не двинувшись с места. В конце концов, всему на свете есть объяснение – значит, и этому найдется. Если он сорвется и побежит, голося на весь храм, его просто сочтут за дуралея – и, что в разы досаднее, загадка останется неразгаданной.

И объяснение взаправду нашлось. Налегая на плиту, из ларя с мощами вылез ребенок – совсем маленький, с копной светлых волос.

– Привет, – сказал ребенок Тренту с улыбкой, без намека на местный акцент.

– Привет, – эхом откликнулся Джон. – Ты очень хорошо говоришь по-английски.

– А ты чего хотел? Я англичашка.

На ребенке была темно-коричневая кофточка с открытым воротом и такого же цвета шорты, но Трент не мог решить, мальчик перед ним или девочка. Вальяжные манеры в нем выдавали скорее мальчишку, но было в нем и что-то, гораздо более типичное для девочки.

– Почему ты был… там?

– Да вот залез. Часто так делаю.

– И тебе что, совсем не страшно?

– Никому не страшно рядом с епископом Триестом. Он подарил нам подсвечники – во-о-он те. – Ребенок указал на четыре медных трубки. Логики в его суждениях, очевидно, не прибавилось. – Может, сам хочешь туда слазить? – спросил он, учтиво склонив головку.

– Нет уж, спасибо, – отказался от предложения Трент, зябко поводя плечами.

– Ну, тогда я закрываю. – Дивное дитя водрузило большую каменную плиту на место. Для такого маленького существа это было сродни подвигу – и весьма примечательному, ведь, как отметил Трент, одна нога у него, казалось, была короче другой.

– Ты здесь живешь?

– Ага. – К этому короткому ответу малыш никаких пояснений не добавил; прохромал вперед и взобрал-ся на перила матронея рядом с Джоном, глядя снизу вверх. «Сколько же ему лет?» – озадачился Трент.

– Хочешь увидеть еще кого-нибудь из епископов?

– Гм… нет.

– Я уверен, тебе следует взглянуть, – совершенно серьезно произнесло дитя.

– Право, не стоит.

– Точно? Второго шанса может не быть.

– Думаю, воздержусь, – сказал Трент, улыбаясь. Он счел, что лучше всего говорить с ребенком на собственном уровне, не начиная обычную для взрослых игру несущественных расспросов и формальностей.

– Тогда пойдем в усыпальницу, – предложило дитя.

Усыпальница в путеводителе была отмечена последним пунктом. Вдававшаяся в здание собора с северо-западного угла матронея, она, как и Гентский алтарь, была платной достопримечательностью. К этому времени Трент уже почти смирился с мыслью, что туда не попадет.

– Нас не прогонят? – спросил он, инстинктивно глядя на остановившиеся часы, все еще показывающие 11:28.

Ребенок лишь качнул головой. Спрыгнув с перил и приземлившись на хромые ноги, он открыл ворота матронея для Трента, так и не успевшего дочитать надписи у захоронений до конца, и дал ему выйти. Затворив решетку, он взял гостя за руку, и вместе они пошли ко входу в усыпальницу. Трент то и дело оглядывался через плечо; в просветлевшем сиянии дня, льющегося снаружи, он увидел, как у икон, угодивших в пятно рыжего света, странно заалели губы и побелели лица.

– Мы сейчас идем по переправе, – с умным видом сказал ребенок, и Трент вспомнил, что так иногда называют пересечение нефа и трансепта.

– Еще это зовется «нартекс», – ответил он, показывая, кто из них двоих взрослый. Ребенок, что вполне естественно, в ответ скорчил озадаченную рожицу.

В главном зале собора по-прежнему никого не было видно.

Они стали спускаться по лестнице склепа. Ребенок из-за своего недуга держался за железные перила. Они миновали стол с пустовавшим подносом для сбора подаяний. Джон счел разумным не нарушать эту многозначную пустоту.

В усыпальнице, к его небольшому удивлению, горел свет. Похоже, смотритель забыл его выключить, торопясь на обед. В путеводителе склеп назывался «большим», но Джон не ожидал попасть в настолько просторное помещение. Лестница вдавалась в него под углом, а от нее вдаль убегали ряды колонн, словно в усаженной деревьями аллее. Колонны были построены из разноцветного камня – бордового, пурпурного, зеленого, серого, золотистого, – и на них сохранились во многих местах остатки росписей, кое-где также видневшиеся и на каменном сводчатом потолке, на массивных стенах.

В приглушенном, неровном освещении усыпальница казалась местом таинственным и красивым. Охватить одним взглядом весь ее простор не выходило. За прошедшие века каменный пол сделался неровным и волнистым, хотя и не в такой степени, чтобы можно было легко запнуться. Тут и там на пьедесталах стояли витрины с реликвиями, от которых приятно пахло ладаном.

Стоило Тренту спуститься в склеп, как по ушам ударила тишина. На мгновение ему даже показалось, что в подобном беззвучии есть что-то странное. Звуки, которые явились сюда вместе с ним, будто принадлежали другому измерению, следовательно, никакой силы здесь не имели. Он остановился в некотором благоговении, позволяя тишине окутать себя.

Ребенок тоже остановился – вернее, привалился к колонне. Его губы тронула новая улыбка – а может, он все время так улыбался, озорно и безмерно счастливо. И снова Джон заподозрил, что перед ним скорее девочка. Его неуверенность возросла до абсурдной степени, но он понимал, что не станет смущать ребенка прямым бестактным вопросом.

– Смотри, – сказало дитя, пальчиком указывая на одну из витрин. – Одеяния епископа Триеста.

В стеклянном коробе висела богато расшитая, тяжелая с виду ряса.

– А здесь – щипцы святого Левина. – Ребенок вдруг побледнел и перекрестился, по какой причине – Джон не уловил.

– Атлас животных. – В витрине покоился ранний труд по естественной истории, явно написанный монахом. На раскрытом развороте книги, обращенном к зрителю, виднелись довольно-таки странные, не сказать, что широко известные нынешнему миру экземпляры.

Юный провожатый, явно воодушевившись интересом гостя, стал шустро скакать из стороны в сторону, указывая то на один экспонат, то на другой.

– Святыня святого Макария, – пояснил он, не перекрестившись, вероятно, потому, что реликвия отсутствовала. – Одеяние епископа Гугенуа[101]. – Снова ряса – очень похожая на ту, что принадлежала Триесту.

– А вон там – что? – спросил Джон, решив проявить немного инициативы. Прямо на противоположной стороне склепа – и сейчас Трент впервые заметил это сквозь лес колонн приглушенных цветов, – находилось нечто, испускавшее какой-то мерцающий отблеск.

– Это конец, – сказало дитя. – Скоро ты туда попадешь.

«Да уж, скоро, – подумал Джон, – если нас не выдворят отсюда раньше».

– Путь скорби, – изрекло дитя, показывая на очередную картину – ужасную сцену в предельно реалистичной манере, как будто сам художник был там и чувствовал это. За этим полотном шло еще одно – не менее реалистичное. – Голгофа, – бросил ребенок.

Они завернули за угол – слева пролегла каменная стена, справа остался маячить лес колонн. В поле зрения появились две части диптиха – Трент до сего момента видел только их обесцвеченную оборотную сторону.

– Блаженные и проклятые, – сказало дитя. Излишне было пояснять, кто есть кто. Все более болезненными, по наблюдению Трента, становились картины и фрески, но он решил, что давящее ощущение – результат их совокупного воздействия. В любом случае, было рано отказываться от экскурсии – и еще многое предстояло увидеть. Пришел черед целой группы картин, повешенных рядом.

– Жертва трех священномучеников, – пояснило дитя. Три разных смерти – один предан огню, другой освежеван, третий колесован. Краски, в отличие от некоторых других полотен в коллекции собора, сохранились на диво хорошо. На колесе, как убедился Джон, получше вглядевшись, казнили молодую обнаженную женщину – красивую даже в жутких муках; от места расправы над вторым мучеником странная черная фигура без черт уносила снятую с тела кожу. Трент отвернулся вправо и уткнул ся взглядом в огромное скульптурное распятие среди колонн. На небольшом расстоянии тело на кресте выглядело до боли реалистично.

Ребенок-провожатый поскакал дальше, так легкомысленно относясь к своей хромоте, что Трент невольно растрогался. Они свернули за другой угол. В конце коридора впереди находился блестящий, мигающий объект, который Джон заметил с другой стороны склепа. Ребенок почти пробежал мимо, не обращая внимания на дивное зрелище, и остановился за экспонатом, ожидая, что гость его догонит. Он опустил голову, но Трент ловил на себе его взгляд, украдкой бросаемый из-под светлых шелковистых ресниц.

На этот раз ребенок ничего не сказал, и Джону оставалось только смотреть.

Объект представлял собой тщательно продуманный, украшенный драгоценностями реликварий эпохи Возрождения. Вероятно, именно драгоценности и излучали мигающий свет, потому что освещения в этом закутке не было. В центре реликвария лежала прозрачная вертикальная трубка или тубус. Эта вещь была всего около дюйма в высоту и, вероятно, изготовлена ее хрусталя. Внутри нее виднелась черная нить, почти как ртуть в градуснике. Самое донышко пробирки было чем-то еле заметно окрашено.

Ребенок все еще стоял в странной позе, то поглядывая искоса на гостя, то отводя взгляд. Возможно, он улыбался чуть шире, но его голова была опущена так низко, что не выходило разобрать наверняка. Вся его поза и поведение вели к мысли, что в реликварии покоится нечто такое, что Трент должен увидеть и оценить сам. Дитя будто ждало, загадав про себя, сколько времени пройдет, прежде чем гость решит действовать без стеснения.

«Время, – подумал Джон, – снова играет роль – как и в самом начале». Но реликварий был настолько завораживающим, что ему удалось почти забыть о спешке. Глянув в сторону, на последний проход, ведущий к подножию лестницы, по которой они сошли сюда, Трент заметил, что в склепе появился кто-то еще. Мужчина застыл в центре прохода, не так уж и далеко. А может, и не мужчина вовсе – скорее служка в красной рясе, тот самый мальчик, что обтирал медные ноги Христу. Трент не сомневался, что он пришел поторопить его.

Он заспешил прочь, полный необоснованного чувства вины, даже не поблагодарив должным образом своего юного гида. Но как только он подошел к служке в рясе, тот вдруг раскинул руки по сторонам – тем самым будто преграждая Джону проход. Довольно абсурдный жест – ничего не стоило шагнуть вправо и пробраться по галерее готических колонн.

И Трент повернул голову в том направлении – почти инстинктивно. Там, в проеме справа от него, стоял уже знакомый рыжеволосый молодой человек в зеленой ветровке. На его лице читалось странное выражение – в отличие от служки, остававшегося по-прежнему сурово-благоговейным. Поймав его взгляд, рыжий тоже развел руки в стороны, изображая крест.

Оставался последний путь к спасению. Трент отступил на пару шажков и различил во тьме слева – похоже, сгущавшейся – щеголя с зализанными волосами в сером пиджаке. Его руки поднялись вверх, стоило Тренту заметить его присутствие, и когда они встретились взглядами – это случилось, пусть Джон и плохо мог разобрать лицо в тенях, – он сделал то, чего не делали другие. Он засмеялся.

Замыкая крест, сзади к Тренту подбежал, забыв про всякую хромоту, знакомый ребенок. Раскинув руки и глядя на него ясными глазами, весь сияющий от своей неизъяснимой радости, он напоминал сорвавшуюся в полет птицу.

Большие часы собора пробили двенадцать. В склепе звук колокола обрел ужасную, сокрушительную мощь: двенадцать сильных ударов напоминали пальбу из пушки, и между ними пролегали ужасно долгие, на удивление много времени занимающие паузы.

В дальнем углу склепа, рядом с реликварием, отворилась небольшая калитка. Над ней парил небольшой, но красивый и хорошо сохранившийся алебастровый вуссуар[102] с резьбой, изображавшей грешника, пойманного демоном-искусителем на удочку. Трент не заметил дверцу раньше, но туристам в принципе свойственно упускать такие детали – имеющие исключительное значение лишь для служащих подобных мест.

Дверной проем полностью перекрыла фигура человека, который привиделся Тренту за кафедрой – почти сразу, как он ступил под своды собора. Теперь мужчина казался выше ростом, но лысина, безвольно свисающие руки и разноцветная одежда остались прежними. Несомненно, это был тот же самый человек, разве что раздавшийся и обрюзгший. Венок из странно торчащих волос сиял даже сильнее, чем прежде, при первом взгляде.

– Собор сейчас закроется, – промолвил мужчина. – Проследуйте за мной.

Крест из четырех фигур стал теснить Трента, превращаясь в квадрат, пока кончики их пальцев не соприкоснулись.

Его вопросы и мольбы остались неуслышанными; особенно после того, как все они начали петь[103].

Уход в лес

Ночью те несчастные, страдавшие от бессонницы или ночных кошмаров, зачастую бродили по полям или лесам, пытаясь достичь пика усталости, который погрузил бы их в сон. Среди них были люди из высших сословий, образованные женщины и даже приходской священник!

Август Стриндберг. Инферно

Места вроде того, о котором пойдет рассказ, нельзя назвать необычными, если вы умеете – или вынуждены – их искать. Поскольку мужчины и женщины все больше и чаще действуют против природы, природа все больше сил бросает против мужчин и женщин. Но некоторые из этих областей уже давно признаны; восходят к самым ранним воспоминаниям человека, как говорят эксперты по международному праву. Некоторые из них изначально, вероятно, являлись святынями язычников, некоторые – даже сохранились на нашем материке, если, опять же, знать, как их искать, или хотеть их найти. Порой удивляешься, обнаружив, как мало реального или подлинного становится общеизвестным – если, конечно, само выражение «общеизвестно» все еще имеет какое-либо значение.

«Генри и Маргарет Сойеры», значилось на их рождественских открытках с адресом в мелком городке графства Чешир, который и на городок-то не тянул – скорее уж на раздавшуюся в размерах манчестерскую коммуну.

Визитка Генри Сойера сообщала, что он способен «сдвинуть землю», хотя близкое знакомство с этим человеком не обличало в нем ни мощь Атланта, ни ум Архимеда, ни даже волю к сотрясению мира, каковая имелась у Маркса или, скажем, Гитлера. А уж если вам на глаза попадалась желтая спецавтотехника, пребывавшая в его ведении – парк громоздких машин, отмеченных клеймом «СОЙЕР» и способных хоть в одиночку укатать в бетон целый взвод солдат, – на ум невольно приходил вопрос, реально ли способен столь невзрачный человечек держать подобных монстров под контролем.

Маргарет Сойер старалась знать о рабочих делах мужа как можно меньше – и, как и многие другие зажиточные манчестерские женушки, стремилась реализовать себя как домохозяйка. Ее тоже окружала техника – на кухне, в ванной, в гостиной; измельчающая, сушащая, чистящая, – но куда более мелкая и безобидная. Предполагалось, что этой технике надлежало освобождать время для ухода за детьми – парой девочек и одним мальчиком, – но что хорошо в идее своей, не всегда работает без накладок на практике. Едва ли Маргарет могла рассчитывать на какое-то более исключительное, чем у других манчестерских женушек, счастье, но лишь однажды ночью в Швеции ей удалось отбросить без остатка навязчивую мысль о собственном несчастье. Но и прежде несчастной она точно не являлась – просто женщина, непригодная ни для первой, ни для второй из означенных крайностей. Можно сказать, она была из тех, кто не верит, что эти самые крайности существуют.

Сойерам пришлось отправиться в Совастад, в восточную часть центральной Швеции, где через горы строили большую, широкую, опасную и дорогую дорогу в Норвегию. Так как он должен был пробыть там как минимум неделю, шведы, неизменно гостеприимный народ, предложили ему взять Маргарет с собой. Те шведские жены, у кого не было собственной карьеры, могли бы позаботиться о ней в течение дня, проследить, чтобы она хорошо провела время. Маргарет, конечно, согласилась – и в итоге все сложилось хорошо. Никто за всю ее жизнь так о ней не пекся, и никогда раньше ее дни не были такими насыщенными и бодрыми. В среде более состоятельных шведов бытовала могучая, неутомимая круглосуточная учтивость, от которой она совершенно отвыкла – и от которой к концу недели устала до чертиков, хотя и не признавалась в этом даже самой себе: раньше, в Чешире, она верила, что именно такого обращения ей катастрофически недостает. Генри тоже как-то подувял, и даже признался ей, что считает шведских бизнесменов и методы ведения бизнеса очень трудоемкими.

– И чем они моложе, тем хуже, – добавил он. – Такие проницательные и хваткие – запрягают тебя, как мула, а потом разворачивают и преподают тебе урок о британском империализме и о том, что не так с нашими больницами. Поди пойми, как с такими быть.

Маргарет, несмотря на всю эту социальную бурю, не находила Совастад оживленным городом. Он раскинулся вдоль берега огромного черного озера, считавшегося самым большим не только в Швеции, но и в Европе; высокие горы на западе закрывали путь солнцу в середине дня, отчего улицы плавали в полумраке, а озерная вода смахивала на гуталин. Говорили, что озеро было настолько глубоким, что его невозможно было измерить, и что, как это частенько бывает в подобных обстоятельствах, в его недрах обитает огромный и страшный монстр неизвестного зоологии вида и происхождения. В краеведческом музее была выставлена уйма изображений этого монстра. Трио шведских дам, все – выряженные не в пример лучше ее самой и уж точно получше сохранившиеся, потащили ее в этот самый музей, где им был, похоже, досконально знаком каждый экспонат, что в Манчестере и представить было нельзя. На гравюрах позднего Средневековья монстра изображали с выпученными глазами, болтающимся языком и густыми не то усами, не то водорослями, опутывающими пасть. В пособиях по натурфилософии XVIII века его внешний вид упростился до чего-то вроде стандартной геральдической змеи в стиле барокко. Столетие спустя, с развитием научного подхода, местное население прибегло к самым ужасным варварским приемам, намереваясь изловить и убить чудовище; все ловушки, сооруженные для такой цели, были достоверно продемонстрированы, а шведки до мельчайших подробностей объяснили, как эти штуки должны работать. Маргарет даже порадовалась, услышав, что желанная дичь не попалась ни в одну из них.

– Значит, существо до сих пор живет в озере? – спросила она, не в силах выговорить настоящее шведское имя озерного монстра.

– Дети вам скажут, что да, – ответили шведские дамы.

Озеро на самом деле было названо в его честь, как они объяснили: «Орм», что значит «змея». Такое шведское слово, близкое к английскому «worm» – «червь», Маргарет могла освоить. Высокая тесситура[104], присущая этому языку, ей была совершенно недоступна. Как бы то ни было, в путеводителе по региону, попавшемуся ей позже, было написано, что озеро получило свое название из-за змееподобной формы, с длинными заводями, которые, как щупальца, оплетают гору.

Совастад, заключила Маргарет, был слишком мал для того, чтобы удержать марку собственных амбиций. Шведы довели каждую городскую черту до совершенства – все было красиво спроектировано, полностью функционально, но этому великолепию не хватало в первую очередь населения, способного развеять доминирующий дух природной дикости и запустения. К половине четвертого дня становилось ясно, что все это сообщество втянуто в постоянную борьбу с жестокими силами природы, как какая-нибудь эскимосская колония. В городе имелись все удобства, но они напоминали удобства авиабазы накануне войны не на жизнь, а на смерть. Маргарет не думала, что существует лучший способ адаптироваться к опасным скалам, грозящим камнепадами, и бесконечным суровым зимам, о которых часто говорили в шутку, но при этом на удивление мрачно. Вне всякого сомнения, шведы творили здесь чудеса, но чувство напряжения было всепроникающим. Возможно, только новичок, приезжий из-за границы, мог это уловить.

Опять же, над улочками Совастада вечно парила некая легкая дымка, как туманное покрывало. Даже если солнце стояло в зените и светило прямо на город, все еще можно было уловить призрачный намек на эту мглу. И мгла, казалось, окутывала и пронизывала светскую жизнь города, в лихорадочном характере которой наблюдалось нечто чуть ли не русское. Когда светило солнце, мглистый покров сгущал тепло, но стоило ему зайти за одну из высоких гор, как на смену жаре приходил пронизывающий холод. Маргарет дорого бы дала за пару удобных брюк, но Генри дал ей понять, что это поставит под угрозу их статус, который и без того не мог похвастаться прочной основой. Когда Маргарет указывала ему на то, как много шведских женщин носят брюки, он всегда отвечал, что это как раз одна из причин, почему ей самой не следует их носить.

Позиция Генри и возможность, что между ними в любой момент вспыхнет ссора, и были главной причиной – по крайней мере, на взгляд Маргарет, – того, что в воскресенье они отправились кататься по горам на машине вместо пешего похода, который шведы предложили им в первую очередь. Едва ли получилось бы отправиться в авантюру на грани альпинизма в пиджачке поверх блузки и юбке, в туфлях, больше пригодных к выходу в свет, на какую-нибудь коктейльную вечеринку. И это – на фоне местных, которые даже на простую прогулку днем имели привычку одеваться чуть ли не по-военному. Шведы над ней смеялись, и когда она жаловалась на это Генри, тот дулся. Удивительно, до чего чувствительно мужчины относятся к таким вещам – и это при общей неприязни к вопросам нарядов.

Они уселись в одну машину вшестером – пара англичан и две шведские четы, – и устремились далеко в горы, да еще и по дорогам, мало напоминающим те, что здесь прокладывал Генри. Хвойные деревья, покрывавшие большую часть Швеции, и все эти мелькавшие за окном пруды, болота и озера вгоняли в тоску, но Маргарет находила особую прелесть в тускло-зеленом однообразии. Шарм скрывался в сочетании монотонности и необъятности; она уже повидала большую часть этого ландшафта по пути из Стокгольма и узнала, что он простирается дальше на север до начала тундры. Насколько же отличались здесь реальные расстояния от тех, что представлялись при чтении учебника географии! Среди деревьев не пролегали тропинки, до сих пор существующие во многих лесистых регионах Англии, и оттого чаща казалась особо негостеприимной – в такую, даже если захочешь, не углубишься далеко. Никакого очевидного доступа к лесу вообще не было, кроме как через борьбу; и дело было не столько в том, что эти миллионы хвойных деревьев могли скрывать огромный затерянный город или гномий народ, сколько в том, что они могли сами по себе генерировать и распространять силы, всецело выходящие за рамки их самоочевидных аспектов – силы, ради которых человек должен проделать долгий-долгий путь, чтобы просто почувствовать. Требуется много времени – и большое расстояние, – чтобы удалиться в достаточной мере от таких машин, как у Генри, и от такой жизни, как в чеширской субтопии[105].

Автомобиль, белый «вольво», закатился на гору, остановился, и они высыпали наружу.

– Не сходи с тропы, – предупредила ее одна из шведок и, фыркнув, добавила: – Твои прекрасные голые ноги провалятся в топь по щиколотку, если свернешь не туда.

Маргарет подумала, что шведка преувеличивает, но ей все же показалось странным, что от женщин требовалось украшать себя в первую очередь как эротический объект – даже в самых неподходящих условиях, даже после сорока, даже когда у мужчин вроде Генри из головы улетучивается всякая эротика (уж точно – когда дело касается законной супруги). К тому же дул ветер, насквозь студеный, к которому Маргарет не привыкла в Англии.

Но вид, простиравшийся кругом, все же захватывал. С этой высоты были видно, как темно-зеленые чащи убегают вдаль до самого горизонта. Прямо внизу какой-то большой и неуместной трещиной в зелени пролегало озеро Орм, обозримое от края до края. Чахлый город притулился у кромки темных вод, и кривые щупальца-заводи тянулись к нему. Более всего Совастад напоминал колонию улиток, облепившую камень – или самый первый город в истории человечества, этакий пробный камень градостроительства. Линия новой дороги образовала еще один разрыв в лесной зоне, но за пределами Совастада во всей панораме почти не наблюдалось жилых построек.

Однако, когда, пройдя несколько шагов, они достигли вершины хребта, с таким же бесконечным зеленым пространством на западе, Маргарет заметила, что на этой стороне, совсем близко позади них, за деревьями на западной стороне горы, возвышалось какое-то здание – большое, деревянное, выкрашенное в белый цвет, с шиферной крышей.

– Кто там живет? – спросила Маргарет, просто чтобы что-то сказать.

– Это курхаус[106], санаторий, – сказала одна из шведок.

– Но он не только для больных, – объяснила другая. – Это место для гостей, где тебе по желанию также могут предложить лечение.

– Да, лечебный отдых, – добавил ее муж.

Судя по тому, что Маргарет успела узнать о шведском образе жизни, сама концепция не казалась чудаковатой.

– Такое уже давно не в моде, – заметил другой мужчина. – Сейчас у людей нет времени расслабляться на отдыхе.

– Ваша страна известна лучшей социальной защитой[107], чем где-либо еще, – не могла не заметить Маргарет.

– Социальная защита – это не отдых, – ответил швед очень серьезным тоном.

– Курхаус добился бы большего, если бы пошел в ногу со временем и превратился в мотель, – добавил его компаньон. – Сегодня деловые люди часто предпочитают ночевать за городом – конечно, при условии, что там хорошая дорога.

– Вид, надо думать, оттуда чудесный – и на послеобеденное солнце, и на закат, – заметила Маргарет, а потом вспомнила, что в Совастаде нет заката как такового.

– Это верно, – подхватила одна из шведок, – курхаус смотрит на заходящее солнце. Вполне уместно.

Эта тема больше не обсуждалась, но после небольшой прогулки по холму, которую Маргарет хотела бы продолжить, они проехали небольшое расстояние по западному склону горы, прежде чем вернуться в Совастад, и зацепили по пути подъездную дорожку к лесному санаторию. Краем глаза Маргарет различила цветы в подвесных корзинах на террасе, какие-то группки людей за столиками – и место ей нисколько не показалось нерентабельным или старомодным. По факту, ей очень понравилось увиденное – в особенности контраст между небольшими, но изысканными деталями декора и бескрайними, небывало романтичными видами на все четыре стороны света. Новая дорога еще не дошла до этой стороны гор, и Маргарет понятия не имела, зайдет ли когда-нибудь проект, порученный Генри, так далеко. С тех пор как они приехали в Швецию, ее муж, казалось, испытывал большие трудности с соблюдением различных правил и обязанностей своего положения. Ни минуты у него не выдавалось, чтобы поговорить о географических тонкостях.

Два дня спустя вся эта ситуация достигла критической точки. Рано утром Генри вывел Маргарет из кафе, где она выпила несколько чашек отличного, но дорогого кофе, и сообщил ей, что следующие два дня проведет в Стокгольме; их отъезд в Англию придется отложить по крайней мере на это время – и еще на столько же.

– Я, черт возьми, буду вынужден вернуться сюда снова, – ругался Генри. – И все ради чего? Чтобы убедиться, что приказы Стокгольма выполняются!

– Вот гадство, – сказала Маргарет.

– Поедешь со мной в Стокгольм или будешь ждать здесь? Если что, уверен, Ларсоны и Фалькенберги позаботятся о том, чтобы ты не скучала.

– Знаешь, мне уже развлечений хватило. Хочется какого-то спокойствия. Может, я могла бы остаться в курхаусе?

Генри напустил скептический вид.

– Нам же сказали, там скука смертная.

– А мне кажется, это милое, умиротворенное место. Конечно, если я буду там, мне не понадобится номер в отеле, но ты наверняка сможешь как-нибудь решить вопрос…

– О таком уж точно не беспокойся, – великодушно бросил Генри. – Если моя дорогая супруга хочет разнообразия, кто я такой, чтобы его не обеспечить?..

– Я буду очень ждать тебя, – только и сказала Маргарет в ответ.

– Моя хорошая, – умилился Генри и поцеловал ее.

* * *

На следующий день в курхаусе ей предоставили прекрасную комнату: просторную, с отличным панорамным окном, славно меблированную, с книжным шкафом, где книги как минимум на четырех разных языках выстроились в три длинных ряда. Маргарет, заядлая читательница, с большим любопытством принялась изучать эту миниатюрную библиотеку. Насколько она могла судить, тома тут были подобраны тщательно, ни в коем случае не являясь просто забытыми прежними гостями книгами или легковесным чтением перед сном, как можно было бы ожидать – если вообще можно ожидать в санатории чего-то подобного. Но как только Маргарет пришло в голову, что на полках – отнюдь не те книги, которые большинство людей читало бы перед сном, она заметила на полке солидный том под названием «Die Schlaflosigkeit», что, как она подозревала, означало «бессонница». Ее, засыпающую сном ребенка, такие темы не интересовали; она вообще считала, что во многом проблема бессонницы – вопрос внушения, так что она равнодушно сдвинула том в сторону. Сразу за ним попался роман Альфонса Доде «Сафо». Если бы она приехала сюда, чтобы подучить французский, а не отдохнуть, возможно, стоило бы за нее взяться.

Попрощавшись с Генри перед отъездом из Совастада, Маргарет рискнула преодолеть культурный барьер и купить себе пару строгих зеленых бриджей – темных, как хвойные деревья, – а также рубашку цвета кофе, светло-зеленый анорак[108] и пару крепких башмаков. По английским меркам она явно была старовата для таких нарядов – но Маргарет решила, что в эти два дня сменит британский стандарт на лесной, при котором лишь скалам да рощам будет дозволено судить ее внешний вид.

Снова почувствовав себя почти что маленькой девочкой, она бросилась на большую двуспальную кровать, устроилась поудобнее, вытянув ноги, и написала три веселых письма своим детям – по одному на каждую школу-интернат, где они учились. Затем, к своему великому удивлению, она поняла, что горные воздух и солнце нагоняют на нее бесконтрольный сон.

Проснувшись, она поняла, что пропустила обед. Как странно – прошлой ночью она, как и всегда, спала долго и хорошо, хоть Генри, как обычно, ворочался и храпел. Даже и вспомнить не выходило, когда в последний раз ей случалось заснуть посреди дня – разве что в детстве, по указке взрослых. Насколько Маргарет запомнила, ей ничего не приснилось – на два с небольшим часа она просто выпала из течения жизни. «Это все потому, что я расслаблена», – думала Маргарет, не вполне отваживаясь допустить следующую мысль. «Это все облегчение»; «это красивая большая кровать» (Генри спал плохо и всегда настаивал на небольших кроватях – и она давно не спала по-другому); «это моя новая одежда»; «это солнце и горный воздух».

Особого голода Маргарет не испытывала, но понимала: если не съесть что-то сейчас, в привычное для организма время, потом она об этом пожалеет. Все равно еще предстояло прогуляться за марками всё для писем. Она застегнула куртку, подняла воротник рубашки, нанесла на губы тонкий слой помады и спустилась вниз, чувствуя себя странно во всех отношениях, но не плохо. Архитектура санатория для своего возраста сохранилась на диво прилично. Перила широкой лестницы поддерживали медные балясины – каждая при этом представляла статуэтку некой лесной нимфы, полуженщины-полудерева. Квадратный зал с высокими тонкими готическими окнами переливался многоцветьем из-за расписных витражей, изображавших все тех же нимф.

Она почти ожидала, вспоминая опыт в других европейских отелях, что кто-нибудь вот-вот подбежит и станет допытываться, почему она пропустила внесенный в счет обед, за который она бы все равно заплатила, по заведенному в их с Генри семействе принципу. Но здесь никто не стал заниматься подобными глупостями. Строго говоря, и некому было – даже стойка регистрации пустовала. И не слышно было пения птиц – хотя большие парадные двери стояли широко открытыми, отчего вестибюль напоминал храм. Снопы света, проходящие сквозь окна, заставляли нимф из витражей блуждать по белоснежным полотнам мощеного плиткой пола.

Маргарет подумала, что, даже пусть она и собиралась пообедать, вряд ли в этом получится преуспеть. При этой мысли она почувствовала себя какой-то опустошенной.

Она понадеялась, что застанет кого-нибудь на террасе – как когда впервые увидела подъезд к санаторию, – но и там никого не оказалось. Застыв на лестнице и глядя во все глаза на бескрайнее море залитой солнцем зелени – вид, несомненно, чарующий, пусть и слегка безрадостный, – она подставила лицо забравшемуся в самую вышину солнцу. В лесу оказалось очень даже тепло, и Маргарет, сняв куртку, заняла один из ярких стульев террасы, не зная, как быть дальше. Она заметила, что почти все окна в здании были широко открыты; вероятно, следствие санаторной функции курхауса. Еще она обратила внимание, что через террасу – и к этой, и к противоположной сторонам подъездной дороги – ведет тропинка, выходящая из леса по правую руку и уводящая в чащобы по левую.

Почему-то ей сразу вспомнились антикварные часы с движущимися фигурками. Вернее, не сами часы, а маленькая их деталь – стальной рельс, по которому фигурки ездят, если механизм завести. Вот этот-то рельс и напоминала тропинка. Маргарет почти ожидала, что слева появится красноглазый дракон, а справа – святой Георгий. Может, конечно, и не они, эти два извечных соперника, явят себя из-под полога леса, а двенадцать месяцев из сказки или девять мудрых мифических муз. Именно по таким вот кривым тропкам, как та, что расстилалась перед ней – как перед мудрой наблюдательной Джокондой, взирающей на мир сверху вниз, – все творение и бегало из одной тьмы в другую, от звезд до полевых мышей; и так оно сохранялось, пока Коперник, Кеплер, Браге[109] и Галилей не начали все портить. Один из гостеприимных шведов показал ей большую иллюстрированную книгу о Браге – перевод всех подписей на английский язык мог похвастаться большей грамотностью, чем повседневный язык современных англичан. Шведы, похоже, не сомневалась ни на секунду в том, что Браге и ему подобные приносят пользу.

Из леса, пока Маргарет сидела под палящим солнцем, вышел не Святой Георгий, а суетливая седовласая женщина в красном платье, с кипой иллюстрированных журналов в руках. Очевидно, постоялица санатория, она поднялась по ступенькам на террасу.

– Добрый день, – сказала она Маргарет, критически оглядывая ее наряд. – Вы же тут новенькая? – Эта женщина не могла быть никем иным, кроме как леди из Англии. – Очень жаль, что я не могу искренне пожелать вам приятного пребывания. – Дама ей попалась, судя по всему, немного эксцентричная – но разве не все англичане за границей таковы?

– Я здесь всего на две ночи, – откликнулась Маргарет с улыбкой.

– Вот как! – воскликнула англичанка удивленно. – Значит, вы просто так. У нас таких сейчас мало. Что, конечно, по-своему обидно – но вкусы людей изменились, и не нам с этим спорить. Знаете, здесь ведь и делать-то нечего. В смысле – совсем. Так что же вас к нам привело?

– Я увидела это место на лесной прогулке с друзьями из местных. И оценила вид.

– Жаль, что ваши друзья не сказали, что здесь у нас не просто постоялый двор. А ведь хоть кто-то из них наверняка знал! Большинство людей в Швеции знают – да и не только в Швеции, честь по чести. – Дама встала напротив Маргарет, положив руку на спинку стула по другую сторону стола.

– Вообще-то меня предупредили, что это курхаус, а не просто санаторий, – терпеливо разъяснила Маргарет. – И меня даже отговаривали от того, чтобы сюда заселиться. Я просто не думала, что есть какие-то реально веские причины. Я устала от парадных нарядов, и мне очень нужно было побольше солнца. Вот и все. Выдохнуть на пару дней – что в этом плохого?

– Ничего, – сказала англичанка. – Я вас прекрасно понимаю.

– Может, присядете?

– О, благодарю. Представиться тоже не помешает. Я – Сэнди Слейтер. По крайней мере, здесь меня все так называют. Я, признаться, никогда не слышала «Александра» в свой адрес. Кстати, о «миссис Слейтер»: мой брак был чистой формальностью. Девичья фамилия – Броквайр.

– А меня зовут Маргарет Сойер. Обычно сокращают до «Молли», но мне не нравится, как это звучит. Мой муж прокладывает здесь новую дорогу.

– Не думаю, что эта дорога что-то принципиально изменит, уж извините. Власти все устроили так, чтобы курхаус имени Ямвлиха оставался вдали от популярных трасс.

– Но зачем? Один из моих шведских друзей, наоборот, сказал, что заведению следует больше сосредоточиться на привлечении людей с автомобилями.

– Он, должно быть, чрезвычайно невежественный человек, – твердо заявила миссис Слейтер. – Стала замечать, нынче многие шведы – такие. Уж извините, что говорю о вашем друге в подобном тоне, но…

– Все в порядке, правда, – успокоила ее Маргарет. – Они скорее друзья моего мужа, нежели мои. Да, в общем-то, и не друзья… Деловые партнеры. Но они были ко мне весьма добры, грех на что-то пенять. Кстати, – сменила она тему, – я почему-то почти сразу, как оказалась здесь, заснула. Пропустила обед, чего обычно не бывает… Хотя как-то глупо о таком говорить. Просто я сейчас очень голодна – мне смогут что-нибудь подать?

– Не раньше четырех часов, – сказала миссис Слейтер.

– Четырех? – воскликнула Маргарет. – Совсем как в Англии, боже. Я заплачу за обед в отдельном порядке – ну, не я сама, но мой муж. За ним не постоит, поверьте.

– Вот оно что, – протянула миссис Слейтер спокойно. – Вы совершенно не в курсе, что это за место. Как вы думаете, почему его называют «курхаус имени Ямвлиха»?

– Я и не знала, что санаторий назван в чью-то честь. Полагаю, это какой-нибудь немецкий врач девятнадцатого века, изобретший новое лекарство или открывший здесь целебный ключ?

– Ямвлих был одним из семи спящих, которые, проспав два столетия, спустились в город за едой, попытались расплатиться в лавке вышедшими из оборота монетами и были за это арестованы. Вы что, не читали об этом у Гиббона[110]?

– Боюсь, у меня никогда не было на это времени. Знаете, у меня дети, о которых нужно заботиться…

Миссис Слейтер прямо уставилась на нее.

– Здесь все по-другому, – сказала она с некоторым нажимом. – Но я знала о Ямвлихе еще до того, как сюда приехала. Он – единственный из семи спящих, чье имя известно не только узкому кружку краеведов. Даже простые люди часто называли окрестности «рощей Ямвлиха». Это, моя дорогая госпожа Сойер – вот ведь диво, фамилии наших мужей до того похожи! – учреждение для страдающих бессонницей. Его едва ли можно назвать отелем, ибо оно никому не обеспечивает толковый ночлег. А титул «санаторий» в этом контексте еще более глуп – никакого лекарства ведь нет.

– Я заметила одну книгу в своей комнате… – начала было Маргарет, но передумала. – Ужасно! Хотите сказать, у вас та же беда?

– Я страдаю далеко не в той мере, как некоторые здешние обитатели. Несколько часов в неделю я все-таки сплю. Здесь есть страдальцы, не смыкавшие глаз годами.

– Быть такого не может, – вырвалось у Маргарет, но потом она сообразила, – а, так вы о том, что они уже много лет не спали нормально?

– Вообще не спали. Ни секунды. Никогда. – Тон миссис Слейтер оставался ровным и невозмутимым.

– Но, – робко возразила Маргарет, – это ведь невозможно. Человек умрет без сна.

– А они почему-то живут. До сих пор. Здесь у них это вполне сносно выходит.

– И что же в этом месте такого особенного? Зачем собирать людей с этой болезнью под одной крышей? Простите, я с трудом представляю проблему. Я, как мне кажется, сплю довольно хорошо. И мне всегда казалось, что нет ничего хуже, когда в положенный час в доме не спят.

– Когда проблема проходит определенную точку – опасно близкую к терминальной бессоннице, – больного отторгает общество. Спящему никогда не понять неспящего. Жить рядом с неспящим – все равно что со сверхъестественным существом. Нормальные люди быстро начинают ощущать эту неправильность – она, как тень, омрачает их быт. Говорю по опыту. Помните ведь о моем формальном браке? Он просуществовал бы как нормальный брак куда дольше, если бы не моя неспособность спать. Я не из тех типичных английских старых дев, уж поверьте. Но замужество – по крайней мере, обычное – одна из тех вещей, которые бессонница делает невозможной. Одна из многих важных вещей.

– Полагаю, я могу это представить, – сказала Маргарет, – ну или почти могу. Но что-то мне с трудом верится в полную бессонницу. Знаю, есть в мире люди, у которых плохо с засыпанием – и я, если честно, всегда боялась, что это произойдет со мной, – и им действительно тяжело, но все же не до такой степени, как вы описываете. Далеко не до такой.

– Ваша реакция вполне типична, – ответила миссис Слейтер, невозмутимая, как и все время до этого. – Все поначалу реагируют как-то так. Правда заключается в том, что люди, которых вы знаете, вовсе не страдают истинной бессонницей. Это просто люди, которым время от времени трудно спать столько, сколько им хотелось бы, – или столько, сколько, они думают, им нужно. Их состояние зависит от многих факторов – психология, временный стресс, да хоть бы и хроническое расстройство желудка. Но во многих подобных случаях человеку просто не нужно столько сна, сколько он думает, – или, чаще, столько, сколько ему хочется. Люди хотят сна так же, как и любви, или того, что они называют весельем, или даже смерти… С чисто биологической точки зрения большинство людей спят больше, чем им нужно. Раза, пожалуй, в два – а то и больше.

Маргарет казалось, что назидательный взгляд миссис Слейтер обвиняет ее лично.

– Продолжительность сна, необходимая для выведения токсинов из кровотока, куда меньше, чем обычно думают люди, – продолжила англичанка. – Вы же знаете, что у сна есть и сугубо физиологическая функция?

– Само собой, я училась в школе, – ответила Маргарет, все больше и больше теряя интерес к этому разговору. Смутное чувство угрозы нарастало в ее душе, но она не могла просто встать и уйти. Не выходило у нее и изобразить полную незаинтересованность – вопреки той пустоте, что давила на сердце.

– Как я уже сказала, физиологически нужно гораздо меньше сна, чем многие любят думать. На самом деле, организм может очищаться и в состоянии бодрствования. У людей, которые здесь живут, это зачастую отлично получается.

Маргарет, уверенная в своем обычном сне и во всем, что он представлял, так мало сознательно задумывалась о биологических аспектах, что была не в состоянии спорить.

– В этом, – продолжила миссис Слейтер, – и заключается беда настоящего бессонного. У него либо нет большой потребности во сне – либо он вообще не спит.

– Полагаю, из этого можно даже извлечь пользу, – заметила Маргарет.

– На это тоже вы не первая указываете. А на деле – никакой пользы нет. Уж точно не в понимании нормальных людей. Мужчины и женщины, неспособные ко сну, – это что-то вроде троллей, как их тут называют. Жизнь устроена так, что только тролль жить может без отдыха с закрытыми очами, и этим своим отклонением он отравляет жизнь тем, кто рядом. У спящих нет другого выбора, кроме как изгнать нас.

– Я слышала здесь это слово, но так и не поняла, что такие тролли.

– Те, с кем лучше не связываться. Сверхъестественное и загадочное, как говорят люди, – ответила миссис Слейтер. Казалось, теперь в ее тоне сквозит легкая снисходительность.

– Неужели недостаток сна так опасен?

– Даже самые нормальные люди всю жизнь ходят по тонкой грани между добром и злом; между мотивацией и разумом, если так можно сказать. Сон выполняет для здорового человека две функции – регулярная и длительная разгрузка от конфликтов и сброс низменных импульсов через сон. Вам ведь порой снятся совершенно безумные, дикие сны, миссис Сойер?

– Иногда, – ответила Маргарет.

– Подумайте, как воспринимает жизнь человек, у которого нет ни грез, ни покоя. Это уже не жизнь, а самое настоящее существование. Обреченные на такое становятся троллями – ничего другого им попросту не остается.

Маргарет достала из кармана брюк пачку сигарет и протянула одну миссис Слейтер.

– Не стоит, – отказалась та. – На неспящих подобные дурманы вовсе не оказывают эффект. Всем нам здесь приходится мириться с реальностью двадцать четыре часа в сутки. Так что никакое это не место для отдыха, миссис Сойер, и уж тем более – не санаторий. В любом случае, искренне надеюсь, что не спугнула вас.

Дым от сигареты Маргарет поднимался вертикально в неподвижный теплый воздух, и она молча рассматривала собеседницу сквозь его завесу. У той не имелось ни рогов, ни хвоста, ни глубоких морщин, ни даже предельно уставших глаз. Миссис Слейтер, конечно, не выглядела счастливой, но весь ее вид, включая глаза, был вполне типичен для ее возраста, пола и положения в обществе. Она запросто могла бы сойти за заместительницу деканши женского колледжа где-нибудь в восточном Сассексе.

– Чем же сейчас заняты все больные? – уточнила Маргарет.

– Отдыхают, – коротко ответила миссис Слейтер. – Ночью человек, страдающий от истинной бессонницы, переживает самый пик активности – и об отдохновении может лишь мечтать. А отдыхать неспящим все так же надо, хоть и устроить это трудно. Днем мы почти все вялые, бездвижные. Кто-то даже убедил себя в том, что такое состояние равносильно сну.

– А вы? – спросила Маргарет. – Может, я вам сейчас мешаю отдыхать?

– Ничуть, миссис Сойер. Сегодня я и без вас покоя не ведала. Если понятие «покой» вообще применимо к людям вроде меня.

Каким бы тяжелым ни являлось положение миссис Слейтер, Маргарет, среди прочего, начинала находить ее постоянную жалость к себе столь же неприятной, сколь ее теории об «истинной бессоннице» – неубедительными. Она и раньше замечала, что горести человека, жалость человека к этим горестям и жалость одного человека к другому – явления, друг от друга мало зависящие.

– Но, возможно, – закончила мысль миссис Слейтер, – сегодня я не ведала покоя, потому что чувствовала – из внешнего мира явится новая гостья.

– Ну это вряд ли, – сказала Маргарет.

– Многие из нас развивают дар предвидения, – заметила ее собеседница. – Ничего в этом нет сверхъестественного, если подумать. Вот вам еще одна причина, по которой нас не любят, боятся и гонят от себя прочь. Но они не видят большого компромисса с совестью навещать нас вновь, если их вдруг постигнет беда. Под покровом ночи они приходят, ища у нас совета. Я всегда полагала, что Аэндорская волшебница[111] – одна из нас.

Пока миссис Слейтер говорила, из здания вышла пожилая пара и тихо уселась за стол на противоположной стороне террасы. Почти сразу за ними появилась еще одна такая же пара, расположившаяся метрах в ста от первой.

– Вот эти милые супруги, – заметила Маргарет, – у них такие же проблемы?

– О да, – ответила миссис Слейтер, – но они – не супруги в классическом понимании. – Она говорила тихим голосом, как будто ее застукали за чем-то неприличным. – Просто не самые везучие люди, утешающиеся обществом таких же неудачников. Большинство из нас остаются одни. Это не меняет дела существенно. Хотя теперь, миссис Сойер, я нашла вас.

Миссис Слейтер не улыбнулась. Маргарет задавалась вопросом, окрасились бы сказанные слова в более теплые тона от ее улыбки.

– Даже для такой заблудшей души, как я, найти другую английскую джентльменку все равно что-то да значит. – Миссис Слейтер еще раз оглядела не слишком джентльменский женский костюм Маргарет. – Большинство здесь, естественно, иностранцы; люди, с которыми у тебя есть только одно, ужасное общее. Из Англии на сей момент – две очень старые женщины, настолько старые, что обе более чем невменяемы. Как только будет четыре часа, мы с вами должны вместе выпить чаю, миссис Сойер.

Появился молодой человек в черном костюме и черном же галстуке; за ним – смуглая, почти чернокожая брюнетка, выряженная, будто цыганка из театральной постановки. Они заняли раздельные столики – итого гостями были заняты пять мест. Всего пять – в целом море пустоты; нередкая, в общем-то, ситуация для захолустных европейских кафетериев. Маргарет заметила, что никто из жильцов не приветствовал друг друга – и, если уж на то пошло, не заметил ее собственного прибытия. Все сидели молча и, как казалось, почти без движения.

– Было приятно с вами пообщаться, – сказала Маргарет миссис Слейтер. – Пойду-ка я умоюсь. – Она встала, подхватив свой анорак.

– Как вам угодно, – откликнулась англичанка смиренно. – Я буду сидеть здесь и ждать вас. Будет здорово обсудить магазинчики Лондона, которые я больше никогда не увижу.

– Я живу не в Лондоне, а близ Манчестера. – Ей не хотелось проявлять бестактность, но и укреплять дружбу с этой чудачкой – тоже.

По ступенькам курхауса теперь сходила девушка, выглядевшая едва ли не ребенком – миниатюрная и стройная, с очень светлыми волосами, ниспадавшими на плечи. На ней было самое простое белое хлопчатобумажное платье без рукавов, не открывающее фигуру даже в рамках приличий и больше напоминающее саван. Белые сандалии на босу ногу мягко шаркали по земле. Спускаясь, девушка встретилась взглядом с Маргарет; глаза у нее были насыщенно-голубые, но очень уж безжизненные – скорее телеэкраны, нежели омуты, если прибегать к затасканным поэтическим сравнениям. Маргарет полагала, что недостаток сна сильнее всего отражается во взгляде, но это были первые необычные глаза, увиденные ею в курхаусе. Несовместимые с обычной жизнью проблемы с Морфеем – да в таком юном возрасте? Да, Маргарет охотно поверила бы в это. Куда больше, чем в проблемы миссис Слейтер и всех остальных собравшихся на террасе.

Жалость к себе, как показалось Маргарет, была, вероятно, не единственной вещью, в которой миссис Слейтер отклонялась от нормы или, мягко говоря, перегибала палку; но она знала наверняка, что благодаря англичанке ее собственное впечатление о курхаусе напрочь и бесповоротно испорчено. Теперь ей хотелось отсюда сбежать. В первую очередь – от этой самой миссис Слейтер.

Вестибюль встретил ее сущим аншлагом – люди, казалось, стекались со всех сторон, но никто не спешил завязывать разговор, и тихое столпотворение производило не самое благостное впечатление. Люди разного возраста и, очевидно, самых разных этносов стали чем-то единым – монолитной толпой, уникальной лишь в собственной молчаливости. От такого Маргарет пробрала оторопь – она чуть не выскочила обратно на улицу в панике. Тем временем толпа двинулась вперед, к залитой солнцем террасе.

– Я решила последовать вашему примеру, – произнес голос в ухе Маргарет – реальный, но, увы, принадлежавший миссис Слейтер. – Освежусь немного, а потом мы выпьем чаю.

Маргарет лишь кивнула в ответ. Миссис Слейтер прошла мимо нее и поднялась по ступенькам между одеревеневшими лесными нимфами.

За стойкой отеля теперь сидел молодой швед. Это он зарегистрировал Маргарет и забрал паспорт, когда она только приехала. У него были светлые волосы, туго стянутые на затылке, и он чем-то походил не то на боксера, не то на зубра.

Маргарет решила не колебаться. Она сказала служащему отеля, что, хотя она и знала, что курхаус – часть санатория, она не думала, что так много жителей будут пациентами, а не гостями, и что ей хотелось поехать куда-нибудь еще. Может, такое желание не выйдет извинить, но его точно можно понять. Ей хотелось взять такси – и, если ничего лучше не разыщется, просто вернуться в отель в Совастаде.

Оказалось, что первая трудность заключалась в том, что зубр-регистратор плохо знал английский, поэтому не очень хорошо ее понимал. Маргарет встречала мало шведов, с кем было бы так сложно общаться. Но она признала, что ее послание было необычным, просьба – импульсивной. Поэтому она сосредоточилась на главном: немедленном отъезде.

– Ваш паспорт, – сказал детина. – Его нет. Его не получить назад до завтра. Я же вам говорил. – Он не лукавил – документы частенько служили залогом в континентальных отелях, и Маргарет, зная, что бронирует номер на два дня, не беспокоилась о формальной стороне вопроса.

– Где паспорт? – как можно мягче спросила она администратора.

– Нет. Его нет. Я вам говорил. – Он уставился на нее так, как смотрел бы боксер. Или зубр. Маргарет по опыту знала: такая ситуация может обернуться безнадежной катастрофой даже в самых лучших обстоятельствах. Даже когда они были вынуждены внезапно отправиться куда-то еще сугубо из-за дел Генри.

– Я не уеду из Швеции. Завтра я возьму такси и заберу свой паспорт. В любом случае, мне хочется уйти сейчас. Извините, но все эти больные люди меня угнетают. Я понимаю, что мне придется заплатить. Я готова оплатить вам полную стоимость бронирования прямо сейчас, если вы вызовете мне такси. – Она вытащила ворох купюр из заднего кармана брюк. Внезапно ее горный костюм, так много значивший для нее в течение короткого времени, превратился в какой-то симптом безумия средних лет, причем очень бросающийся в глаза симптом. Все остальные люди, хоть и создавали ужасающее впечатление, были одеты наиобычнейшим образом.

– Нет такси, – сказал юноша на стойке регистрации угрюмо, но твердо.

– Что вы имеете в виду? – воскликнула Маргарет, понимая, что теряет самообладание.

– Такси нет после четырех часов.

– Но почему? – Она понимала, что таким поведением ничего не добьется.

– Такси нет после четырех часов, – повторил он.

Маргарет начала глупо пререкаться, все это время чувствуя себя, как английская невинная душа в каком-то банальном фарсе. Спор, должно быть, был не только глупым, но и довольно затянутым, потому что посреди него Маргарет с почти тревожным ощущением поняла, что миссис Слейтер снова появилась на лестнице в розовом шелковом платье для чаепитий в горошек, с чрезмерным количеством румян на щеках; ее седые волосы были так взъерошенны, что стояли дыбом.

– Миссис Слейтер, пожалуйста, – позвал администратор. – Пожалуйста, объясните этой даме.

Но Маргарет была спасена от окончательного публичного позора. В этот момент из комнаты за стойкой регистрации появился пожилой сотрудник. Он, как и его подчиненный, обладал грацией быка, но его густые черные волосы тронула седина, а лицо было спокойным и слегка уставшим.

– Извините, мадам, – обратился он к Маргарет на отличном английском. – Я слышал ваш разговор и лично уверяю вас – сегодня вечером ничего предпринять нельзя.

Миссис Слейтер, встав рядом, сомкнула хватку на ее левом локте. Маргарет, ни мига не колеблясь, стряхнула бы ее хватку – будь хоть какая-то надежда на то, что ей не придется долго ждать отбытия из курхауса. В сложившихся же обстоятельствах она была вполне рада, что из того, что сказал шеф, и того, что услышала миссис Слейтер, ничто не несло слишком много личных сведений.

– Давайте выпьем чаю, – трепетно сказала миссис Слейтер.

Маргарет отвернулась от стойки и последовала за ней. Умыться у нее так и не вышло.

* * *

Она замечала прежде, насколько сильно могут измениться чувства по отношению к группе людей, сидящих на красочной террасе, после того, как узнаешь о них что-то большее – тайные надежды и даже призрак счастья, маячащие где-то на первый взгляд, растворяются при первом же контакте с неизвестной социальной средой.

Когда Маргарет спустилась по ступенькам крыльца на улицу, мягкое давление руки миссис Слейтер на предплечье, словно сигнал лоцмана, напомнило ей – это те самые люди, которые показались ей такими беззаботными, когда она проезжала мимо в исключительно комфортабельном «вольво» три дня назад.

Миссис Слейтер снова проводила ее к тому же столику, который она зарезервировала, оставив номера «Вог» и «Леди».

– Прошу, зовите меня Сэнди, – предложила она.

Хотя это не сразу бросалось в глаза, что-то было не так с собравшимися на террасе. Для невнимательного зрителя они все равно остались бы исключительно обычным собранием добропорядочных граждан. Странными в них были их спокойствие и сдержанность. Между ними вроде бы даже наладилось какое-то общение (пустая болтовня: «передайте чай», «как вам кофе», «пирог хорош», «ну и жара сегодня»). Казалось, эти люди уже давно истратили почти весь запас отведенных на жизнь слов – возможно, в те самые бессонные часы, о которых Маргарет не могла думать иначе как с легким испугом. Чаще всего за стол садился один человек – и сидел, склонив голову и совершенно не стремясь к контакту с кем-либо. Однако среди этих одиночек оказалось необычно много читающих – и были при них не глянцевые журнальчики, как у миссис Слейтер, а многостраничные, в скудно оформленных переплетах тома. «Этого следовало ожидать», – подумала Маргарет, вспоминая замечательную маленькую библиотеку в своей собственной комнате. Все более очевидным становилось, что миссис Слейтер не сгущала краски, на что Маргарет втайне рассчитывала.

– Прошу, зовите меня Сэнди, – повторила англичанка.

– Хорошо, как скажете, – сдержанно ответила Маргарет, решив, что молчать дальше будет попросту грубо. – Но только если вы не станете обращаться ко мне «Молли».

– Но «Молли» звучит так мило, – протянула миссис Слейтер в ответ, скребя ногтями, покрашенными красным лаком, по белой окаемке деревянной столешницы.

– Лучше все-таки «Маргарет».

– Я заказала настоящий английский чай для нас с вами, Маргарет. Балуюсь раз в день. Раньше это мое пристрастие разделяли две старушки. Мы чаевничали летом, зимой… А теперь они не кажут носу до самой ночи. И, по-моему, совсем ничего не едят весь день.

– С ваших слов можно подумать, что речь о вампирах. – Маргарет была сыта по горло фантастическими допущениями – миссис Слейтер следовало давно поставить на место.

– В точку, Маргарет. – Ни намека на шутливый тон. – Я часто думала о том, не берет ли миф о вампирах исток в феномене неспящих? Их ведь все сторонятся, как я уже сказала. – Лишь теперь чудаковатая англичанка позволила себе смешок – звук, в высшей степени необычный на террасе курхауса.

Молодой официант в белом льняном пиджаке появился с чаем на двоих на тяжелом латунном подносе; там же лежали сэндвичи, шотландский пирог и даже горячие сконы в серебряной посудине, на которой солнце сверкало и искрилось, рождая миниатюрные фейерверки.

– Поухаживать за вами? – спросила миссис Слейтер и, не дождавшись ответа, взялась разливать чай. Жидкость, вытекавшая из длинного тонкого серебряного носика, выглядела необычайно бледно. Вероятно, заварка была некрепкой.

Остальные, похоже, не проявляли вовсе никакого интереса к еде. Маргарет заметила лишь, что маленькой, хрупкой девушке в белом простом платье поставили стакан с водой – по крайней мере, можно было предположить, что бесцветной жидкостью была вода. Девушка сидела за столом, откинувшись на спинку кресла, и почти прямо смотрела на солнце своими голубыми глазами. Она была так худа, что создавалось впечатление, будто в ее белом платье не было ничего, кроме спертого воздуха. Оставалось лишь догадываться, что удерживает гипсово-бледные руки, ноги и голову на месте.

Два молодых человека сидели каждый отдельно за столиками совсем рядом с ней. Можно было бы ожидать, что они проявят хотя бы скрытый интерес, но Маргарет не видела никаких признаков этого. Один ел творожный десерт и пил кофе, другой, похоже, давился лишь собственной меланхолией.

– Эта девушка, – спросила Маргарет, – так истощена из-за бессонницы?

– Эта девушка, – ответила миссис Слейтер, – ни разу за свою жизнь не спала.

– Мне все еще ужасно трудно в это поверить.

– Это потому, что вы из Англии. Если бы вы родились здесь, вы бы сразу признали в ней неспящую.

– Но почему? Что в этих краях особенного?

– Таких, как она, здесь гораздо больше, чем в Англии, – пояснила миссис Слейтер в своей последовательной, убедительной манере. – А населения в целом – меньше, и поэтому каждый знает, как отличить здоровую голову от больной. Эти леса здесь не случайно – верите ли? Да, и кстати, почему вы до сих пор в куртке? Под ней вы, смею предположить, изрядно вспотели…

– Нет, я в порядке.

– Вы, похоже, думали, что попадете куда-то вроде отеля для горнолыжников?

– Не совсем, сейчас же середина лета.

– С удовольствием одолжу вам платье. Мы примерно одного телосложения и возраста, и у нас определенно один стиль. Вся моя одежда из Англии. Тут мы любим наряжаться по вечерам.

– Благодарю, но у меня есть несколько платьев. Ношу их с тех пор, как приехала. – В голосе Маргарет вновь зазвучали недоброжелательные нотки. – Я надеялась на чуть более неформальные выходы. Прогулки в горах.

– О, мы гуляем по горам ночью, – подхватила воодушевленно миссис Слейтер, – и нам, верите ли, никакая специальная одежда для этого не требуется. Таков уж наш образ жизни, такая у нас судьба. Для нас в этом нет ничего особенного. Это главная причина, по которой здесь взращен лес.

– Что именно вы имеете в виду? – уточнила Маргарет. – И что за лес? Здесь, куда ни посмотри, одни только деревья – кажется, вся Швеция ими усажена.

– За курхаусом начинается лес, – сказала миссис Слейтер, – с тропами, тропами во все стороны, тропами, которые пролегли многие сотни лет назад. Вы видели, как я сходила с одной из них. Лес Ямвлиха – вот куда уводят эти тропы.

– Простите за грубость, но то, что вы описываете, – это какая-то Алиса в стране чудес.

Легкая улыбка тронула губы англичанки.

– Мне бы на ум скорее пришел Лир[112], чем Кэрролл, – произнесла она.

– Как понять в этом море деревьев, где начинается один лес и кончается другой?

Миссис Слейтер уставилась на каменные полы террасы.

– Скажи я вам, что со всеми этими деревьями у него, может статься, нет ни начала, ни конца – по крайней мере, в вашем смысле этого слова, – вы бы мне не поверили. – Она тихо добавила, словно задавая вопрос скорее себе: – Да и как в такое поверить?

– Не каждый из здешних стариков смог бы ходить по лесу без начала и конца.

– И тут вы правы. – Миссис Слейтер кивнула, снова глядя на Маргарет прямо и твердо, без иронии. – Для некоторых наступает такой момент, когда просто не получается идти дальше – и тогда их следы просто теряются за деревьями.

Да, никаким Лиром тут не пахло – чистейшей пробы Кэрролл со своей Алисой. Держась за это осознание, Маргарет отсекала другие, лишние мысли.

– Что-то я многовато съела. – Она не слукавила: во многом будучи странным местом, курхаус имени Ямвлиха хотя бы мог позволить ей гастрономические излишества. – Так и к ужину не успею все это растрясти. Кстати, когда ужин?

– По обычному распорядку. Мы здесь его придерживаемся и, пожалуй, даже больше ценим, чем спящие, – сказала миссис Слейтер. – Сбор – в восемь, и по больше части люди здесь пунктуальны. У вас точно найдется платье, дорогая? Надеюсь, мы снова сядем за один стол.

– Найдется, – сказала Маргарет, – спасибо.

Ей хотелось размять ноги под солнцем и горным воздухом, а также самой осмотреть тот воображаемый лес миссис Слейтер – где, как она полагала, не попадется ничего из ряда вон. В это паломничество она настроилась отправиться в одиночку. На самом деле все, чего она желала сейчас, – избавиться от навязчивого общества миссис Слейтер. Можно было, само собой, подняться к себе в покои под любым предлогом, а затем как-нибудь прошмыгнуть наружу, но единственный открытый выход из курхауса, похоже, был через эту проклятую террасу. Кроме того, в глубине души она чувствовала, что подобные детские прятки не дадут положительного результата – назойливая англичанка примет такие правила на лету и рано или поздно найдет ее за кустами, радостно кудахча: «Поймала, поймала!»

Она настояла на том, что покажет Маргарет несколько больших фото платьев из «Вог». Она долго и детально, с налетом академизма рассказывала о каждом фасоне. «Стоит ли бодрствовать больше, чем обычно, если зацикливаешься на такой ерунде?» – спросила себя Маргарет и почувствовала, как по спине пробежал непрошеный холодок.

– В этом вы выглядели бы фантастически, дорогая, – бубнила миссис Слейтер, тыча указательным пальцем с алым ногтем в страницу, поднесенную чуть ли не к самому лицу собеседницы. Сама Маргарет в это время разглядывала зеленые склоны, сбегавшие вниз от террасы и взбиравшиеся на следующий горный хребет. Сложно было навскидку оценить, сколько до него миль – десять, двадцать или все тридцать.

– Будь у меня ваша жизнь, я бы всегда носила только красивые вещи, – не унималась миссис Слейтер. – У меня, дорогая, отличный вкус…

Маргарет часто слышала, как женщины лет шестидесяти-семидесяти часами болтают именно в таком ключе – взвешивая каждую деталь и размышляя, тоскливо или язвительно, о том, как подойдет тот или иной предмет одежды тому или иному общему знакомому. С одной стороны, они обретали утешение в возможности спроецировать свои желания на кого-то более молодого, с другой – терзались от зависти и попросту отыгрывались на избранной жертве. Подобное соревновательное покровительство, разумеется, никого не делало счастливым, но благодаря ему старушки будто становились живее, отвергали на время возраст; итог, может, и позитивный – но Маргарет даже «жалкими» не назвала бы такие проекции. Нет, это что-то даже более скверное, чем просто убогость, – что-то, символизирующее худшие аспекты женской доли. Может, и нет в том ничего плохого, но взгляните-ка на Генри с его дурной показухой и страхами перед общественным осуждением!

– Какой цвет, думаете, идет вам больше всего? – спросила миссис Слейтер.

– Вот этот, – сказала Маргарет, указывая на свои ноги. – Этот. – Она широким жестом обвела густые заросли кругом. Остальные гости на террасе закончили есть и пить; в любом другом сообществе половина из них уже дремала бы с открытыми глазами. – Прошу меня извинить, я хотела бы прогуляться перед ужином. – Маргарет встала. Никто на нее не обратил внимания, не поднял даже взгляда.

– Давайте вместе, – сказала миссис Слейтер, торопливо собирая свои журналы. – На первых порах вам точно потребуется гид.

– Это очень любезно с вашей стороны, но я рискну. – Тут Маргарет пришла в голову блестящая идея. – Кое-кто из нас хочет побыть в одиночестве, выражаясь словами одной знаменитой шведки[113].

Последнее слово все равно осталось за собеседницей:

– Как хотите. Но помните – здесь совсем не Англия.

* * *

Конечно, не Англия – ни мусора, ни однообразных построек, ни рекламы, ни шума машин, самолетов и радио; и прежде всего – ни души вокруг. Люди когда-то посадили здесь деревья и протоптали дорожки, но этим их вмешательство в естественный ход вещей, на счастье, ограничилось. Леса вокруг Чешира воспринимались, конечно же, иначе.

Когда Маргарет спустилась с террасы, она инстинктивно обошла зеленый «тоннель», из которого первоначально появилась миссис Слейтер, и, срезав путь через всю террасу, ступила под своды другого древесного пассажа, несколько ярдов тянущегося вдоль стены курхуса. Маргарет слышала шумы с кухни и болтовню персонала, гармонировавшую с ними. После тихой террасы веселый звук стал облегчением – но он был слышен лишь минуту-другую, а потом здание санатория осталось позади, отступив под лесной полог. Почти сразу широкая, хорошо утоптанная тропа достигла развилки, где разветвилась на дюжину, если не больше, «кроличьих тропок», уводящих в самое сердце чащи – очень узких, но четко обозначенных. Какую же выбрать? Возможно, не стоило ей отказываться от сопровождения – тут имелась реальная опасность заблудиться.

Почти наугад она выбрала тропу и начала петлять между деревьями. Тропа попалась хоть и узкая, но вполне проходимая: не нужно было ломиться сквозь кустарник, отодвигать с пути ветки. Даже твердь под ногами оставалась относительно ровной. Можно было даже подумать, что здесь кто-то прошелся секатором, срезая лишнюю зелень, но кто бы на такое решился – и зачем? Скорее всего, дело в том, что на тропе само по себе ничего никогда не росло – и ей постоянно пользовались, не давая новым росткам прижиться, вытаптывая их. Значит, миссис Слейтер не слукавила. Значило ли это, что и байки об истинной бессоннице, оставляющей своих жертв пожизненно бодрствующими – правда?

Маргарет остановилась. Из чащи доносились какие-то шорохи; трепетала листва на нависающих над головой ветвях, внезапно поднимавшихся и опускавшихся в диковинном ритме. Судя по звукам, среди ветвей могли быть кондоры, а в кустах – анаконды. Кто, в общем-то, скажет наверняка, чего там быть стопроцентно не должно? Маргарет знала – тут, в Швеции, и медведей встретить можно, и волков, и даже змей. Да, и впрямь, на обжитую Англию мало похоже. Кусты здесь доходили ей до локтей и были достаточно густыми, чтобы приютить и укрыть кого угодно – кроме, может быть, слона. Вот еще одно обстоятельство, о котором Маргарет не подумала, отклоняя предложение миссис Слейтер.

Но она продолжила идти дальше. Узкие лучи солнца ниспадали, как огни рампы, на сцену, где она была главной актрисой. Более широкие потоки света напоминали Небесное Благословение на итальянской картине, что изображала бы ее святой. Но во многих местах деревья были настолько густы, что солнечный свет проходил сквозь них лишь мерцающей дымкой, наводя на мысль о другом, куда более ярком мире наверху. Через некоторое время, совершенно внезапно, подлесок почти исчез, и небольшие тропинки пересекли барханы из сосновых иголок.

Много тропинок. Не одна. Даже в этих чащобах оставался выбор. Казалось бы, раз они идут вплотную друг к другу, ничего не стоит переходить с одной на другую, никогда не заходя в тупик. С другой стороны – можно ли найти более явное доказательство тому, что здешние леса – один сплошной лабиринт? «Сюда бы компас», – подумала Маргарет с тоской, остро понимая, что надо поворачивать назад. По шведским меркам она была уж слишком неподготовленным к встречам с силами природы человеком. В свое время мать не разрешила ей даже записаться в краеведческий кружок, где детей часто водили в походы.

Маргарет чувствовала, что техника навигации в лесу, хотя и важна сама по себе, очень вторична по отношению к чему-то другому. И она могла, пожалуй, выразить словами, что именно имелось в виду, пусть и резким: требовался отказ от стольких вещей, за которые, казалось, так ратовал ее муж Генри! Эта мысль годами бродила в ее голове и теле, как микроб в крови, отравляя ее впечатления от жизни все больше и больше. В шведском лесу, отдаленном и одиноком по сравнению с большинством иных мест, которые она знала, беспокойство вспыхнуло с новой силой, на мгновение выведя ее из равновесия. Маргарет попыталась утешить себя в обычном ключе – попыталась вникнуть в точку зрения Генри, сделать соответствующую поправку на то, что он далеко не свободный человек; вряд ли даже более свободный, чем жители курхауса, если принимать рассказы миссис Слейтер за чистую монету. В любом случае, она чувствовала, что мужчине подобает быть свободнее Генри. Не то чтобы ей хотелось, чтобы деревья и крики птиц открыли ей глаза на какую-то особую истину о мире – скорее, до нее просто стало доходить, что лес символизирует нечто, находящееся за пределами жизни. Уж точно – за гранью жизней Генри и ее собствен-ной.

К ней мало-помалу вернулось самообладание. Генри, вообще-то, скорее прав в своих взглядах на жизнь – это она заблуждается. Иначе жизнь эта просто не была бы такой, какой есть, и так далее и тому подобное. Обычной реакцией на редкие бунтовские порывы было, как она прекрасно понимала, осознание – ей всего-то нужно немного больше свободы действий для формирования собственной личности, и даже, как могли бы сказать иные продвинутые жители Манчестера, для ее самореализации. Но это расхожее болеутоляющее, как правило, никогда не оказывало эффекта на практике, согласно наблюдениям Маргарет за другими парами. Всякая самореализация просто низводила человеческую личность до ограниченной совокупности увлечений – за что тут уцепиться? Можно клепать абажуры или ходить на еженедельные собрания волонтеров – помогать старикам и калекам. Но это ведь не самореализация, а, по сути, самоотречение и самозабвение.

Шумящий, залитый солнцем лес, пустой, но похожий на лабиринт, намекал на какой-то другой ответ; ответ, который превосходил логику, превосходил слова и, прежде всего, превосходил связь с тем, что Маргарет и ее соседи в Чешире считали нормальной жизнью. Это был ответ совершенно иного характера, полная противоположность хобби, но не обязательно – полная противоположность тому, каким должен быть брак – хотя таким он никогда не был.

Снова до ушей Маргарет донеслись отголоски курхауса. Где-то там пела девушка. Маргарет остановилась и на мгновение прислушалась – чего, вероятно, не сделала бы, если бы смогла понять слова. Из песни изливались чистейшим потоком суть и красота, отрицая понимание слов – вполне полезных конструктов, но совсем в других отношениях. Болтовня в антракте на концертах в Галле пробудила у Маргарет подозрение, что слишком обширные познания в теории музыки могут иметь в той же степени разрушительный эффект. Нередко заядлые путешественники говорили ей, что хотят узнать местных жителей так, как знают своих английских соседей, – и, движимые этой целью, проводили изнурительные вечера, изучая язык. Но что он мог им дать? Иллюзорную свободу выражения чувств?

Песня девушки была тесно связана с песней леса – слушая слишком внимательно, рискуешь не понять. Фактически, теперь, когда Маргарет призадумалась, она поняла, что неосознанно отделяла звук песни от громкого лязга кухонных кастрюль; слышала одну эту песнь – и ни обертона из шума, объективно почти заглушавшего ее. Шуму ее сознание вдруг попросту указало на угол: ступай туда, назойливое эхо, ты просто грязь в моих ушах. Да, не самый практичный подход к восприятию реальности – но благодаря ему можно много чего услыхать. Если вдруг повезет, если светит солнце и дорожки, стелющиеся пред тобой, добротно проложены; если на тебе – подобающий наряд и ты не склонен навешивать на все, что вокруг, популярные и удобные ярлыки.

Изумленная, Маргарет осознала сразу два факта. Первый – она бродила по лесу целых полтора часа; гораздо дольше, чем планировала. Второй – с прогалины обозримых тайных тропок она каким-то образом вернулась в исходную точку, ступая наугад и не ориентируясь на какие-либо знаки. Шифр, сотканный из гудящих деревьев, не мог быть единственным ключом. Потеря пути – во многом намеренное действие.

* * *

Маргарет пришлось наряжаться в платье практически с детской поспешностью. Мало того, что терраса была пустынна – толпа людей уже начала собираться в зале. На всех – чуть ли не праздничные наряды; как бы на контрасте с полуденным трауром. И здесь, как оказалось, миссис Слейтер не преувеличивала. Маргарет заметила, что ее большая кровать не заправлена – на ее памяти это был первый санаторий такого уровня, где обслуживание допускало подобное пренебрежение.

Маргарет на мгновение замерла обнаженной в свете вечернего солнца, находя свою фигуру более красивой, чем когда-либо за последнее время. Затем она втиснулась в серое жесткое шелковое платье – лучшее, что она могла сделать для миссис Слейтер, от которой, при всей свободной воле в мире, нельзя было избавиться.

* * *

– Посмотрите! – Миссис Слейтер потянула ее за локоть. – Те две старые англичанки, про которых я говорила, – вон они.

Национальный отпечаток стерся с этих привидений – они выглядели как два древних, давно заброшенных, почти увядших куста, которые каждый год сбрасывали по несколько полуживых листочков. Казалось, в любой момент старухи могли рассыпаться по полу легковесной голубовато-серой пылью.

– Это миссис Тотал и миссис Эскот, – объяснила миссис Слейтер. – Раньше я могла с ними играть в настольные игры, а теперь – нет. Мне бы очень хотелось, чтобы вы остались здесь подольше, Маргарет. Только вообразите, как мне здесь одиноко.

– Вам правда больше некуда пойти?

– В других местах еще хуже, – махнула она рукой.

За ужином жители курхауса вели куда больше разговоров, на самых разных языках, – и ближе к концу болтали куда охотнее, чем в самом начале. Казалось неоспоримым, что все они к чему-то стремились – пускай и осторожно, ипохондрически. Тем не менее те, кто сидел один на террасе, свое одиночество сохранили и в столовой. Всеобщий бодрый настрой – теперь Маргарет, к слову, видела куда больше народу, чем прежде, – не был подкреплен, скажем, выпивкой, ибо последнюю нигде не подавали.

– Алкоголь строго запрещен, я полагаю? – уточнила она.

– Ничто не запрещено, – ответила миссис Слейтер в очень английской манере. – Если мы не курим и не пьем, то только потому, что поумнели. Когда нет сна, нет и мало-мальски подходящих слов для описания последствий пьянства. Вы же знаете, дорогая, что алкоголь с физиологической точки зрения в первую очередь усыпляет? Для любого из нас его прием – все равно что импотенту принять афродизиак.

Маргарет особенно не нравились резкие проявления современной прямолинейности, которые она замечала у миссис Слейтер. К тому же, она всегда понимала, что именно этим и занимаются все импотенты.

– Конечно, с вас спрос – особый, – продолжила англичанка. – Уверена, если побудете у нас подольше, сможете договориться обо всем с врачами. Лично я бы не возражала, если бы вы пили, сколько вздумается.

– С врачами? – удивленно переспросила Маргарет. – Они тут есть?

– О да. Хотя, конечно, толку от них – ноль. Лекарства от нашего недуга нет.

– Тогда в чем их роль здесь?

– Пожилые люди – как раз такие, как миссис Тотал и миссис Эскот, – делаются сами не свои, если рядом нет врача. Уверена, среди иностранцев тоже полно таких. Не находите, что это абсурдное волнение – черта большинства людей сегодня, независимо от возраста и страны? Врачи нужны всем, чего бы это ни стоило.

– И где они сейчас? Мы уже видели хоть одного?

– Лазарет – на первом этаже. На случай форс-мажоров днем и ночью дежурят, сменяя друг друга, два доктора.

– И что, форс-мажоры случаются? – спросила Маргарет, глядя, как за окном вступает в свои права ночь.

– Ну, чаще всего – резкие приступы мании и случайные смерти. По этой причине врачи должны быть достаточно молоды и сильны. То же самое относится и к мужскому персоналу в целом – что вы, наверное, заметили. При бессоннице часто случаются припадки – когда напряжение больше нельзя терпеть. Это еще одна из причин, по которой нас всегда заставляли жить отдельно. Провинциальная психиатрическая лечебница обретает многих своих пациентов именно здесь, ведь из них почти никто не излечивается – и даже на новом месте, представьте себе, эти люди не смыкают глаз! А что касается наших усопших, то для них в лесу есть особое место – нелегко найти, если не знать, где искать. Даже после смерти нас выносят за скобки. Но, боюсь, все это вряд ли заставит вас продлить свой визит, милая. Я слишком хорошо знаю, что вместо того, чтобы вызвать любовь и жалость, как можно было бы надеяться, рассказы о нашем состоянии вызывают нечто прямо противоположное – мы, бедолаги, обречены на вечную самодостаточность, хотим того или нет.

Ни любви, ни жалости Маргарет в себе здесь не открыла, это верно – самым точным ее чувством к курхаусу стало острое, растущее любопытство, каким бы неуместным оно ни было. Вероятно, размышляла она, непривычная свобода и изоляция немного вскружили бы ей голову, где бы она ни оказалась – но настоящее чудо заключалось в том, что она, сделав всего лишь один короткий шаг, оказалась в совершенно другом мире. Эти люди вокруг нее могут, в каком-то смысле, быть изгоями, как и сказала миссис Слейтер. Вполне возможно, они – страдальцы; глядя на них, было трудно в этом убедиться. Что Маргарет знала точно, так это то, что курхаус уже зарядил батарею ее жизни, перезавел пружину. После долгой инерции она снова таинственным образом двинулась в путь, и останавливаться в скором будущем не собиралась.

– Почему вы улыбаетесь, милая? – удивилась миссис Слейтер.

– Извините – ответила ей Маргарет. – Что-то я совсем заплутала в мыслях.

* * *

– Нет, кофе здесь нет, – сказала миссис Слейтер. – Общеизвестно, физиологическим последствием употребления кофе является бодрость. Но в вашем случае, возможно, на этот раз и к лучшему, что его нет. На вашем месте, дорогая, я бы сразу отправилась на боковую.

– Но мне совсем не хочется спать, – откликнулась Маргарет, не раздумывая. – Хотя… Погодите-ка, это, наверное, здесь вроде ругательства? – Похоже, для жизни в курхаусе ей требовались даже новые речевые привычки.

Миссис Слейтер посмотрела на нее рыбьими глазами.

– Даже если вам не спится, оставайтесь в своей комнате, дорогая.

– Но почему?

– По ночам мы гуляем. Кто-то начинает уже в послеобеденное время и бродит вплоть до самого рассвета. Вам лучше не видеть наших шатунов.

– Миссис Слейтер… – начала было Маргарет.

– Дорогая, просто зовите меня Сэнди.

– Сэнди, конечно. – Маргарет натянуто улыбнулась. – Сэнди, если то, что вы говорите – правда, мне очень, очень жаль всех вас, но как, услышав так много, я могу отказаться от искушения пронаблюдать? Допустим, это бестактно. Но я ничего не могу с собой поделать.

– Понимаю, конечно. – Миссис Слейтер вздохнула. – Естественная реакция. Кажется, нам повезло, что мир сегодня устроен так, что сюда не ходят полные автобусы туристов – этих современных варваров, развратников и разгильдяев, вне себя от желания поглазеть на нас, будто на блаженных в Бедламе[114]. Думаю, в итоге все равно без туристов не обойдется – но придется компании нанимать водителей где-то еще, ни один местный сюда на автобусе не поедет. Мы – изгои, на нас лежит проклятие. Я предостерегаю вас, Маргарет. Местные в это верят – и не без причины.

– Раз дело дошло до предостережений, – последнее слово Маргарет особо выделила голосом, – может, вы скажете мне, в чем суть? Что со мной может случиться ночью?

– Ничего хорошего, – расплывчато, без привычной прямоты, ответила миссис Слейтер. – Ничего, что пошло бы вам на пользу. Я предостерегаю вас как подругу.

Ее слова едва ли прозвучали убедительно. Маргарет даже задалась вопросом, не хочет ли миссис Слейтер просто удержать ее от новых знакомств, от новых точек зрения на жизнь в курхаусе. Ей было трудно решить, что делать.

Столовая резко опустела, и снова наступила полная тишина. Гости уходили молча, почти незаметно. Почти стемнело, но небо все еще горело бледно-алым светом, отражая пламень заката.

– Скажите мне, – спросила Маргарет, – что происходит зимой, когда горы покрывает снег? Об этом много говорят в Совастаде.

– Наши страдания приумножаются, – ответила англичанка. – Мы сидим без сна всю ночь, ожидая приход весны. Что еще остается?

– Ладно, – сказала Маргарет, – я буду у себя в комнате. Но завтра меня тут не будет, это я вам гарантирую.

– Пожалуйста, не торопитесь без надобности, – тут же всполошилась миссис Слейтер. – У вас не будет никаких проблем. Вы сможете спать, так как не выпили кофе. Ничто не встанет на пути между вами и царством Морфея… О, ночью вас ждет изысканный отдых!

Обычно большой зал был освещен довольно тускло, но теперь его заливал свет ярких красивых люстр. Переливались и сверкали силуэты медных нимф по обе стороны лестницы. Красивый пожилой мужчина, которого Маргарет видела в одиночестве за столом, застыл, по-видимому, погруженный в раздумья, в дальнем углу. Больше – никого.

Миссис Слейтер бесцеремонно взяла гостью за руку.

– Я провожу вас до дверей комнаты, – сказала она.

– Нет, – бросила Маргарет, высвобождаясь рывком. – Расстанемся здесь.

– Но вы сдержите свое обещание, милая?

– Я ничего не обещала, – ответила Маргарет. – Но я подумаю.

– Что ж, спокойной ночи. – Вопреки ожиданиям, англичанку такой ответ, похоже, ни капли не возмутил. Она даже добавила, сделав над собой явное усилие: – Добрых снов.

– До следующего утра, – сказала Маргарет, чувствуя в своих словах фальшь. Женщина средних лет, – возможно, лет на восемь-десять старше ее самой, и умудрившаяся сохранить немалую долю былой красы, – спустилась по лестнице, закутанная в шубу дорогого кроя. Ночь обещала быть теплой, впрочем. Под перестук каблуков по белой плитке дама выплыла во внешнюю тьму. Миссис Слейтер тем временем поднялась по лестнице, не оглядываясь на Маргарет, и исчезла в коридоре наверху.

Маргарет намеревалась подняться наверх почти сразу, задержавшись ненадолго лишь из боязни столкнуться с фанатичной миссис Слейтер вновь, уже у дверей спальни; но в тот момент, когда она осталась одна, пожилой мужчина в углу холла подошел к ней и сказал:

– Простите меня, но я должен был подслушать, что миссис Слейтер наговорила вам. Разговоров здесь мало, сами понимаете, и многое из сказанного с тем же успехом могло остаться тишиной. Вы бы сильно ошиблись, безоговорочно приняв траурный взгляд миссис Слейтер на наше странное сообщество. Уверяю, у нас есть и другая сторона. Нам не всегда грустно. Вы ведь сами почувствовали это, когда гуляли сегодня вечером по нашему лесу?

– Вы видели меня там? – спросила Маргарет. – Да, еще как почувствовала.

– Подобно тому, как многие вещи, сказанные одному человеку, слышат многие другие, так и большая часть того, что делает каждый из нас, известна всем. Хотите выпить со мной кофе?

Пожилая пара спустилась по лестнице и молча прошествовала мимо.

– Миссис Слейтер сказала, что здесь нет кофе. И еще – посоветовала мне ночью сидеть у себя в номере.

– Миссис Слейтер сильно преувеличивает. Так что давайте выпьем кофе. Пойдемте.

Он позвонил в звонок на стойке регистрации. Появился один из официантов в белом пиджаке. Пока почтенный старик заказывал кофе – на обычных, лишенных скрытности тонах, – мужчина лет сорока, в светлом смокинге, прямо из столовой прошел через холл к лестнице внизу террасы.

– Позвольте мне представиться, – вернулся к ней старик. – Я – полковник Адамски. А вы, насколько я уяснил, – миссис Сойер. – Для члена сообщества, которое казалось таким тихим и безучастным, этот бодрый пенсионер знал на удивление много. Они обменялись рукопожатиями.

– Миссис Слейтер упускает из виду, что лишь ценой великих жертв мы, бедные люди, можем достичь высшей истины.

Маргарет выпрямилась.

– Да, – сказала она, изумившись сама себе, – это я прекрасно понимаю.

– Конечно, понимаете, – сказал полковник Адамски. – Главные итальянец всего мира Казанова – уж простите меня за упоминание такой шельмы – на основании своего необычайно широкого знания мира замечает, что только один человек из ста или около того когда-либо переживает тектонический сдвиг, подталкивающий к высшей истине. Самого Казанову при этом подтолкнули масоны – хотя о них ли распространяться добропорядочному католику вроде меня в беседе с очаровательной дамой? Но вот что я хочу сказать: этот сдвиг – шок, удар, фатальный исход – не всегда необходим. Вы ведь не станете заявлять с чистой душой, что пережили сегодня нечто подобное?

– Думаю, то, что сказала миссис Слейтер, возможно, побудило сдвиг. Сегодня днем, я имею в виду.

– Кстати, о дне, – подхватил Адамский, слегка наклонившись к ней. – Вы уже многое понимаете: гораздо больше, чем осознаете. Итак, причина, по которой миссис Слейтер так грустна и полна непонимания, заключается в том, что она гуляет днем, а не ночью.

– Разве она не бродит, как все, в темные часы?

– Очень редко. О, вот и кофе подоспел. Нальете и мне? У меня, увы, рука уже не так тверда, как прежде.

– Соболезную.

– Война, в которой я бился, иной раз – наравне с вашими соотечественниками, была ужасна. Никогда еще силы тьмы не бушевали всюду, куда ни кинь взор. Ни справедливости, ни необходимости, ни шанса на победу мы не обрели… вы, наверное, думаете, что у меня, по меркам служивого поляка, слишком уж нетипичный взгляд на вещи? К концу войны я перестал спать, вообще перестал; и именно тогда я понял суть дела. Великая жертва служит платой за великие истины. Миссис Слейтер, проводящая день за днем так, будто здесь у нас курорт наподобие Роял-Лимингтон-Спа[115] или Роял-Танбридж Уэльс[116], никогда это уразуметь не сможет.

– Вам с молоком, полковник Адамски?

– Без. Черный кофе, крепкий и без примесей, укрепляет человека против сил тьмы, наводняющих мир.

Через зал все время проходили люди – чаще одни, чем пары, – и ночь, совершенно черная на контрасте с внутренним освещением, поглощала их. Хоть днем тепло не покидало стен курхауса, сейчас Маргарет ловила телом всякий малейший порыв холодного воздуха, стоило очередной двери открыться.

– Долгая война, – полковник вздохнул. – Концентрационные лагеря, о которых мы теперь всюду наслышаны. Опасный симптом. Тяжелое горе без лучика надежды – до того великие страдания, что почти превратившиеся в веру. Это лишь некоторые из вещей, подталкивающих к истине. Вот, опять же, – недостаток сна. Шекспир часто жаловался на бессонницу – а скольким мы ему теперь обязаны! Даже местный поэт Стриндберг был бы еще более гротескным, если бы лучи истины не попадали иногда в цель, когда он лежал без сна – когда-то в этом самом месте, верите ли? Было бы гораздо лучше, если бы он вовсе не покидал его. Вспомните своего великого государственного деятеля, лорда Розбери[117]: в один голос окружение признавало его человеком особого склада, отличающимся от тех пигмеев, что роились у его стоп. Кто мог указать, что в нем такого особенного? Нашлись даже те, кто написал целые книги, силясь передать, насколько они неспособны объяснить очевидное величие лорда Розбери. Знаете ли вы, миссис Сойер, что на протяжении многих лет человек этот практически не спал?

– Боюсь, нет.

– Он хорошо понял, что мы, живущие здесь, одновременно и прокляты, как не устает твердить миссис Слейтер, но и избраны. У него ведь были голубые глаза, которые наиболее распространены среди нашей породы…

– Как по мне, ваша порода ничем особо не отличается от всего остального мира.

– У нас есть одна общая черта с монахами. Если снять специфическую одежду, многие монахи будут выглядеть как миссис Слейтер. Простите за парадокс.

В зале теперь было довольно тихо.

– Могу ли я налить вам еще кофе, полковник Адамски?

– Буду только рад.

Она наполнила обе чашки и погрузилась в раздумья.

– Есть ли какие-то пределы? – спросила она некоторое время спустя. – Рубежи? Мне кажется, этот лес – этот конкретный лес, о котором все говорят, – является лишь частью шведского лесного массива.

– Вы правы, – ответил полковник, – время от времени кто-нибудь из наших не возвращается. Люди набредают на такие тропы, каких прежде не видывали, – и никто их больше не видит в мире живых.

– Может, они просто решили покинуть курхаус и сочли это самым простым способом? Я, конечно, могу себе это представить. Я хотела уйти сегодня днем, но это казалось почти невозможным… А теперь вот – рада, что осталась, – добавила она, улыбаясь, и развернула квадратик вощеной бумаги – облатку для сахарного кубика.

Полковник искренне поклонился.

– Они уходят – сказал он, – ибо достигли своего предела. Для мужчин и женщин есть предел, за которым дальнейшие усилия и размышления приводят только к регрессу. И это правда, что большинство мужчин и женщин никогда не отправлялись в Путь – возможно, это им попросту не дано. Для тех, кто действительно отправился в Путь, граница различна в зависимости от личных качеств, подчас – вовсе непредсказуема. До таких границ единицы доходят. Для них, вероятно, при выходе из одного леса открывается вид на новые, прежде невиданные чащобы.

Глаза Маргарет ярко вспыхнули.

– Уверена, вы правы! – воскликнула она. – Я кое-что знаю, уже довольно давно, но все никак не могу подобрать слова…

– Мы все это знаем, – заверил ее полковник. – И все этого боимся. Потому что за нашей границей начинается небытие. Невольно вспоминается итальянская притча о луке: кожура слезает слой за слоем, пока в конце концов ничего не остается – кроме аромата, который задерживается немного дольше. Точно так же мертвые задерживаются с нами на некоторое время – и выветриваются впоследствии, как запах. Можно назвать их уход громким словом нирвана, хотя концепцию нирваны не понял пока ни один европеец. Для меня это подобно моменту войны; моменту, когда, оставшись безо всякого оружия, мне пришлось сражаться голыми руками. Этот момент я не хочу вспоминать, даже когда иду по лесу. Миссис Сойер, солдаты, вопреки всеобщему заблуждению, не сильнейшие из сильнейших. Взгляните на меня – я лишился сна. Я забыл вкус ночных грез – а они, миссис Сойер, очень обманчивы, потому что делают нашу жизнь реальной. Когда у бодрствования вдруг пропадает подпорка из грезы, оно теряет силу и превращается в бред. Но, может быть, мы достаточно поговорили об этой забавной маленькой компании, в которую я угодил? Даже я, один из них, не воображаю, что они – весь мир, а вы лишь посещаете нас – сегодня здесь, а завтра там, как говорится…

– Мне будет жаль уезжать, – честно сказала Маргарет. Она подержала кофейник под углом, а затем подняла крышку. – Кончился. В Англии кофе плохой, но его больше. Я думаю, это тоже весьма символично.

Полковник вежливо рассмеялся.

– Стоит ли мне идти в лес ночью, полковник Адамски? В час, когда все там бродят? Миссис Слейтер строго запретила мне так поступать. Что же посоветуете мне вы?

– Вы, наверное, уже заметили, что у нас нет единой позиции по многим вопросам. Точно так же, как и во всем остальном мире. Точно так же, как в монастыре, если вернуться к этому примеру. Не удивляйтесь! Я учился в церковно-приходской школе и могу заверить вас – монахи так же отличаются друг от друга, как политики или бизнесмены. Позиция миссис Слейтер – это всего лишь ее позиция. Когда я много лет пробыл в Британии вместе с польскими войсками – ожидая и учась, но больше всего ожидая, – я узнал, что сила этой страны – в таких вот женщинах, вдумчивых и сдержанных. Было бы неправильно спорить со столь прекрасным примером своей землячки.

– Но стоит ли мне идти в лес, полковник Адамски?

– Почему бы и нет, миссис Слейтер? Вы спросите у себя – хотите или нет? Из тех, что бродят там, в ночи, очень немногие умеют по-настоящему кусаться; но милую даму вроде вас даже такие беспредельщики не посмеют цапнуть. – Он поерзал на стуле.

– Я вас не задерживаю? – уточнила Маргарет, вспоминая о важном.

– Немного, но мне приятна такая задержка. – Полковник встал, щелкнув каблуками. – Вашему мужу невероятно повезло. Жаль только, что он избрал такую профессию.

– Почему? – искренне удивилась Маргарет.

Полковник развел руками.

– Много шума из ничего. А где шум – там вражда, где вражда – там кровь, где льется кровь – там разрушение и пустота. Замкнутый круг, видите ли. Верите ли, до Гитлера я ни одной по-настоящему шумной дороги в Германии не встречал. Место войны в обществе теперь занимает автомобилизация. Я, солдат, говорю вам, что моя профессия изменила свой облик!.. Но это не те вещи, о которых мне следует рассказывать жене дорожного строителя, которая оказала мне честь выпить со мной кофе после ужина. Я прошу прощения, миссис Сойер. Мне уже пора. – Полковник еще раз едва слышно щелкнул каблуками и поднялся по лестнице, ступая очень бесшумно для такого крупного человека.

Похоже, все, кто хотел уйти, – ушли; вероятнее всего – вообще все, кроме Маргарет, миссис Слейтер и старух Тотал и Эскот. Маргарет осталась сидеть в тихом зале, полном рассеянных волшебных огней – в совокупности не дававших достаточно света для чтения, вздумай тут кто-то почитать. Наконец по лестнице спустился запоздалый ходок. Это была маленькая, стройная девушка, до сего момента носившая белое платье. Теперь на ней было темное одеяние – точный цвет Маргарет разобрать не смогла, – идеально сидевшее на ней. Девушка спустилась по лестнице быстро, никуда при этом не торопясь; там, куда она шла, ее бы все равно дождались. Она выглядела тоньше и загорелее, чем когда-либо: ноги скорее тощие, нежели стройные, груди почти не видно под плотной тканью. Проходя мимо, она впервые взглянула прямо на Маргарет: ее большие голубые глаза, казалось, вспыхнули на долю секунды – но было ли в этой вспышке узнавание, сказать было нельзя. Как бы то ни было, в одно мгновение они поравнялись, а в следующее девушка уже юркнула за дверь террасы – на улицу, где ее тотчас же укрыл и растворил мрак.

Маргарет поняла, что неосознанно встала и теперь смотрит в ночь за стеклянной панелью двери. Она пошла по коридору и последовала за девушкой на террасу. Было на удивление холодно: она забыла разницу в температуре шведского дня и шведской ночи. Позже в этом году, как она поняла, темноты не будет вообще в течение суток – но сейчас тьма была густой, без луны и звезд, густой и очень холодной. Дрожа в вечернем платье – хотя она помнила, что многие другие гости не стали переодеваться в теплые вещи, – Маргарет тем не менее начала свой путь, медленно ступая по темной террасе, стараясь обходить почти невидимые столы и стулья, ориентируясь только по размытой, бледнеющей линии каменного забора слева от нее. Наконец она подошла к ступенькам, которые привели к перекрестку, где не так давно появилась миссис Слейтер. Она с трудом спустилась по ним в своих туфлях на высоком каблуке; шатаясь, направилась к лесу, в который вошла сегодня днем, – к лесу, о котором мнения так сильно разошлись, к лесу, где ее собственный взгляд на мир столь ощутимо изменился… Преобразился вопреки тому, что она явилась лишь как туристка из другой страны – и лишь на период, который рациональнее было бы исчислять минутами, чем часами, днями или годами.

Она прошла сквозь деревья примерно пятьдесят ярдов, а затем остановилась. Даже не дошла до перекрестка, где более широкая тропа разветвлялась на мелкие кроличьи тропки. Она поняла, что если продолжит, то потеряет и этот маленький неопределенный овал чего-то светлого у себя за спиной. Теперь уж не было ни шума из кухни курхауса, ни света, который мог бы быть виден сквозь густую листву. Маргарет подумала, что персонал, возможно, каждую ночь разъезжался куда-нибудь – обслуга могла и хотела спать, а отдыху предаваться не в пример легче без контраста с вездесущей бдительностью.

Холод показался Маргарет самым странным из всего. За несколько минут ее тело так сильно остыло, что она перестала ощущать ночную стужу. Ее будто сковала наросшая наспех глыба льда – обездвижила и освободила от ответственности. Она задалась вопросом, действительно ли, если человека заморозить в глыбе льда, он останется жить – жить во сне, в анабиозе, с глядящими в ничто глазами.

Дрожь и зубовный скрежет унялись; она стояла недвижимо, прислушиваясь – увидеть нельзя было совсем нечего. Непрекращающийся легкий шорох, слышимый днем, все еще доносился до ее ушей. И если днем шумели какие-то дневные животные, теперь на их место, надо думать, пришли ночные – даже более многочисленные, если верить ушам. Разве могли животные издавать один и тот же звук, всегда – с одинаковой громкостью, так, чтобы их было слышно только тем, кто сам не производит лишнего шума? Без оглядки на день и ночь? Затем Маргарет пришло в голову, что это шумит сам лес – чаща, где ничего не спит, даже деревья.

Мягкий шорох продолжался и продолжался. Время от времени силуэт черной птицы срывался вниз. Снаружи, за коркой кристально чистого льда, объявшей ее, Маргарет вдруг начала бояться, что один из гостей курхауса подкрадется к ней в темноте. Она не была уверена, что в таком состоянии запросто даст отпор. Именно этот сравнительно банальный страх, похоже, склонил чашу весов – стал последним перышком, сломавшим хребет верблюду.

Хотя она и не сомневалась, что очень скоро начнет презирать себя, Маргарет решила отступить, остановиться на этом. Она немедленно вернется в курхаус, поднимется к себе в комнату и сотрет с себя весь лед огромным шведским банным полотенцем; примет ванну и включит обогреватель, если таковой есть. Ляжет в постель с твердым намерением заснуть. Даже помолится, если придется, хотя никогда в жизни не нуждалась в чем-либо подобном. А завтра, прислушавшись к Логике и Необходимости, она вернется в Совастад – и никому не расскажет о том, что потеряла оплаченный деньгами мужа день отдыха в этом проклятом месте. Похоже, ее предел достигнут. А она-то надеялась достойно выдержать все испытания и ни перед чем не спасовать…

Когда она вернулась из темного леса, то поняла, что ее снова начало трясти. Пересекая тихий зал, она задавалась вопросом, не закончится ли все просто сильной простудой. Вполне закономерный финал. Она презирала себя за то, что не оделась потеплее и не пошла обратно в лес. Ей даже не удалось убедиться, что все те люди, прошедшие через зал курхауса, действительно находились в лесу. Единственное, в чем она была уверена – это в том, что даже в самой теплой одежде ей покажется, будто она нагая, как только лес дохнет на нее вновь.

Она растерла себя полотенцем. Понежилась в горячей воде. Пошла спать, чувствуя себя предательницей: повела себя, как обычная клуша. Она достигла точки, когда слова больше не помогали и после которой, если захочется вдруг продолжать, придется держаться в полном одиночестве, застывшей и беззащитной. Но вскоре она уснула – ей не понадобились ни молитвы, ни приготовления.

Когда она проснулась от сияния утреннего солнца – впрочем, так высоко над горами оно могло быть в любое время дня, – то поняла, что должна немедленно уехать. Если не будет такси, она спустится своим ходом с горы в Совастад. Скромный багаж пусть валяется здесь – Генри заедет за ним по возвращении, если захочет. Прежде она бы возразила против того, чтобы муж увидел курхаус, но теперь ей было все равно. Маргарет надела то самое платье, в котором прибыла сюда, и спустилась в вестибюль.

Ее никто не остановил. Гостей в зале не было. Молодой швед за стойкой, похожий то ли на боксера, то ли на зубра, спокойно вручил ей паспорт и пообещал немедленно вызвать такси. Он спросил, хочет ли Маргарет позавтракать; не удивился, когда она отказалась. Маргарет не хотела встречаться ни с миссис Слейтер, ни с полковником Адамски – и она не понимала, кого из двоих ей хотелось видеть меньше, по совершенно разным причинам. Возможно, менее всего она желала встретить хрупкую с виду девушку с ярко-голубыми глазами, чья устойчивость к холоду многократно превышала ее собственную.

Администратор спросил, не хочет ли она получить вычет за ранний отъезд. Маргарет махнула рукой, поморщившись.

Такси прибыло на удивление быстро, и она поехала в знакомый отель в Совастаде. Она надеялась, что хоть какой-нибудь номер отыщется. Новая бронь для Генри открывалась только вечером следующего дня, аккурат к его возвращению. Выглянув в заднее стекло машины, Маргарет увидела разбросанные белые столики на пустынной террасе, яркие цветы в подвесных корзинах, широкий зеленый ковер на склоне горы, низин которой еще не коснулись утренние лучи. Надо думать, жители курхауса еще оправлялись после ночных странствий и мытарств, каждый – по-своему. Столь многого об их быте Маргарет не узнала и не поняла.

В отеле в Совастаде ей сказали, что на эту ночь все номера заняты. Если бы вместе с мужем Маргарет не прожила здесь неделю, и если бы это не была эмансипированная Швеция, она бы сочла по поведению сотрудников на стойке регистрации, что иностранкам, путешествующим в одиночку, здесь не рады. Все трое сотрудников хмуро таращились на нее, будто она была совершенно незнакомым и, более того, нежелательным человеком. К тому же таксист уже приволок чемодан в холл отеля и теперь мялся, явно желая поскорее от нее избавиться, как и работники отеля.

– Посоветуете какое-нибудь другое место? – осведомилась Маргарет.

– Отель «Централ».

– Вы же понимаете, что я вернусь сюда завтра?

Они просто смотрели на нее и ничего не говорили. Наверное, знаний английского не хватало, чтобы ее понять.

Таксист нахмурился, но отвез-таки ее в «Централ».

Тот оказался забит так плотно, что пожилой женщине на стойке регистрации даже не пришлось сверяться со своим журналом. Более того, она ни словом не обмолвилась – только покачала головой; гладкие седые букли волос качнулись из стороны в сторону по бокам от типично шведской упитанной физиономии.

– Посоветуете какое-нибудь другое место?

Старушка поняла ее с ходу:

– Отель «Кронпринц».

Совастад был небольшим городком, несмотря на то, что шведская урбанистика в нем воплощалась во всей красе. Маргарет прекрасно осознавала, что чем больше времени она проведет в поисках, тем в более убогое место ей придется в конце концов заселиться. По сути, «Кронпринц» являл собой пансионат, построенный под нужды коммивояжеров. Он оказался чистым, светлым, располагающим… и, как и «Централ», забитым до отказа. Здесь за прием гостей отвечал худой, высокий молодой человек с белоснежными растрепанными волосами и странными раскосыми глазами серо-зеленого цвета, в белой рубашке и с темно-красным шарфом на шее. Он вообще не говорил по-английски, поэтому спрашивать его на предмет дальнейших поисков представлялось очевидно гиблым делом. Интуристы явно не то чтобы часто заявлялись в «Кронпринц».

Парнишка торчал за столом – в «Кронпринце» было не до формальных приемов, – крепко держась за края, и было видно, что он хотел, чтобы Маргарет ушла как можно скорее и как можно дальше. Можно было бы подумать, что он ее побаивается, и Маргарет считала это вполне оправданным – ему было всего десять или одиннадцать, и он не понимал ни слова из того, что она говорит.

– Куда теперь? – спросила она таксиста.

Еще только половина одиннадцатого – а ситуация уже виделась тревожной. Маргарет задавалась вопросом, не предложит ли ей к этому времени таксист возвратиться на ночь в курхаус. Ей стало жаль, что она одна в Совастаде. Она могла бы, конечно, обратиться за помощью к шведским друзьям Генри, но это было последнее, чего она хотела, если не считать возвращения в санаторий для неспящих. Придется много о чем умолчать, где-то приврать – а ее ведь непременно станут допрашивать с заботливой тщательностью, и потом столь же тщательно и заботливо доложат обо всем ее мужу.

– Frälsningsarmén, – пробурчал таксист.

– Это что?

– Фралснингсармин, – повторил он. – Другого вам не найти.

Она не приняла его последние слова всерьез. Совастад не был большим городом, но она самолично за предыдущую неделю повидала больше трех мест, где, казалось, можно было без опаски остановиться. Возможно, таксист знал, что места там заняты. Возможно, в городе проходило какое-то большое мероприятие, из-за которого отели вдруг набились битком. Она решила дать шанс месту, которое ей предложили.

Это оказалось общежитие Армии спасения.

– Ну уж нет! – вскричала Маргарет. Но было слишком поздно.

Тут же появилась женщина-офицер[118], которая на самом деле не приняла ее, а скорее затащила внутрь; взяв ее за руку, нежно, но крепко, как будто процесс искупления вот-вот начнется – и важно показать, насколько крепка стальная доброта под одеждами из слабой плоти.

Место оказалось очень приятным (и невероятно дешевым, судя по вывешенным на видных местах прейскурантам), больше похожим на обычный отель, пускай простой и потрепанный. В своей комнате Маргарет насчитала один экземпляр Библии, одну книгу на шведском языке с объяснением Библии, одну картину с религиозным сюжетом и несколько брошюр на шведском языке. Других указаний на программу правил, которым надлежало следовать в этом заведении, похоже, не существовало.

Однако в какой-то момент, когда Маргарет лежала в постели, в дверь постучали, и женщина-офицер, допустившая ее в общежитие, вручила ей брошюру на английском языке. Она называлось «Очищение», и женщина протянула ее без улыбки. У Маргарет сложилось впечатление, что эта брошюра явилась результатом долгого обыска ящиков и закромов в поисках чего-нибудь, мало-мальски подходящего для иностранки. Маргарет оценила ее усилия и одарила предельно благодарной улыбкой. Женщина молча вышла на улицу. Дальнейших попыток воззвать к Маргарет предпринято не было. Она могла совершенно свободно сходить в город, чтобы поесть или посетить киносеанс, и не было, в сущности, никаких причин, по которым ей следовало себя ограничивать, но она все равно чувствовала легкое изумление. Более насущная проблема заключалась в том, что в Совастаде она уже повидала все, что хотела, – и чувствовала очень сильное желание не встречаться там с кем-либо, кого успела узнать. Так что Маргарет провела большую часть дня, читая и стирая одежду. Еду в столовой общежития подавали простую, но вкусную, а вот кафетерий за углом поистине разочаровал – грубостью и безразличием, с какими она никогда раньше не сталкивалась ни в Швеции, ни где-либо еще. Но Маргарет мало путешествовала, и тем более в одиночку. Она знала, что о женщинах без сопровождения часто говорят, будто они непопулярны у официантов или даже менеджеров ресторанов. «Неудивительно, – подумала она, – что в конце концов женщина всегда стремится свить себе маленькое гнездышко и уйти в него с головой». Похоже, период ее вынужденной разлуки с Генри стал наиболее богатым на приключения – и уж точно самым поучительным, – за всю ее жизнь. Эту мысль она попыталась загнать на самые далекие задворки сознания. Все-таки ошибочно полагать, что знать больше, чем муж, полезно. Маргарет никогда прежде не замечала, что шведы могут быть такими мрачными и недобрыми. Что ж, уроком больше.

Трактат об очищении она так и не открыла.

Той ночью Маргарет спала прерывисто и плохо. За окном грохотали машины, и она все спрашивала себя, насколько ситуация ухудшится, когда дорожный проект Генри будет все-таки сдан. Ей вспомнился полковник Адамски – не без теплоты, – и она попыталась этот образ из головы изгнать. Оказалось, когда мучаешься бессонницей, не так-то это и просто – выкинуть что-то из головы. Маргарет утешила себя тем, что потратила мало энергии, отчего и лежит сейчас, неприкаянная, ворочаясь с боку на бок.

В темный, неизвестный час раздался стук в дверь, выведший ее из дремы. К ней вошла женщина-офицер. «И ей не спится? – с тревогой подумала Маргарет. – Она тоже из них?»

Нет, едва ли, пусть Адамски и напирал на то, что люди в его кругу – самые разные.

Женщина несла свечу. Она встала у кровати и без предварительных слов спросила со своим сильным акцентом:

– Хочешь, чтобы я помолилась с тобой? К сожалению, я молюсь только по-шведски.

Намереваясь проявить хоть какое-то уважение, Маргарет села. Затем она поняла, что черная ночная сорочка, которая так нравилась Генри, может быть здесь неуместна.

– Это очень любезно с вашей стороны, – неуверенно ответила она.

– Не отчаивайся, – сказала женщина. – Прощение есть для всех. Для всех, кто ищет его в смирении.

– Но если я не буду вас понимать… – сказала Маргарет, пытаясь руками прикрыть свое неуместное одеяние. Это не был не особенно изящный подходящий ответ, но Маргарет, только что проснувшейся от скудного сна, не пришло в голову ничто иное.

Женщина уставилась на нее из-за свечи в дешевом металлическом подсвечнике.

– Мы никогда и никому не навязываем спасение силой, – сказала она после долгой паузы. – Те, кто способен найти его, – ищут сами.

Маргарет подумала, что человеку, решившему вломиться к своему постояльцу среди ночи, стоило бы проявить чуть побольше сердечности – но что-то подсказывало, что этот пассаж она уже слышала и что подобные вещи – стандартный пункт в философии Армии спасения.

Женщина повернулась и вышла на улицу, прикрывая левой рукой пламя свечи. Дверь за ней тихо закрылась. Случись ночью что-то еще – Маргарет только порадовалась бы; но пришлось ей вернуться в царство тревожных, обрывистых снов, так как никаких новых происшествий не последовало. Ночь показалась очень длинной и в то же время удивительно шумной; и Маргарет ждала наступления нового дня с тяжелым сердцем.

Утром труженица Армии спасения молчала и вела себя непринужденно, не улыбаясь. Закончив с завтраком, Маргарет почти решилась подойти к ней с расспросами, но очень быстро обнаружила, что слишком взволнована для подобной авантюры.

Генри должен был приехать до обеда, поэтому она рано отправилась на станцию, на этот раз неся свой багаж сама. Там, где она остановилась, казалось, это воспринималось как должное. Ей не предложили вызвать такси, и Маргарет сочла, что просить об этом даже не стоит. Да и плевать ей было на всех таксистов в Совастаде. Возможно, ее мышцы стали немного сильнее, а зрение, к худу или к добру, улучшилось.

– Ну как, хорошо провела время? – спросил Генри при встрече.

– Отлично.

– Какая-то ты бледная с лица.

– Плохо спала прошлой ночью.

– Надеюсь, потому что ты скучала по мне?

– Наверное. Как тебе Стокгольм?

– Ужасно. Эти шведы так не похожи на нас, англичан.

– Бедный Генри.

– На самом деле у нас серьезные разлады. Я расскажу тебе обо всем за обедом.

Что Генри и сделал. Маргарет не могла пожаловаться на то, что он был из тех мужчин, которые держат подальше от своих жен все, что их касается. И не успели они пообедать, как ему пришлось поспешить на новую встречу с Ларсоном, Фалькенбергом и прочими. Маргарет не нужно было беспокоиться о том, как много она хотела рассказать Генри – она ломала голову уже более суток и сочла наконец, что нет смысла посвящать его во все перипетии и приключившиеся с ней переживания.

– Ты все еще выглядишь нездоровой, старушка, – сказал Генри, собираясь. – Даже эти парни на стойке регистрации и официант, кажется, заметили. Я подловил, как они смотрели на тебя. Не знаю, когда вернусь; на твоем месте я бы постарался немного поспать. Как тебе такая идейка?

Он поцеловал ее на прощание – со всей страстью.

Маргарет была совсем не в настроении спать, и она не чувствовала себя уставшей или больной. Тем не менее она пошла в свою комнату, разделась и легла на кровать в своей синей ночной рубашке из натуральной шерсти. Было совершенно очевидно, что после шума дороги, отравлявшего прошлую ночь, ей потребуется наверстать упущенное в плане отдыха – и все же сон не шел. Она снова столкнулась с проблемой, что в Совастаде, как и на любой чужбине, ей больше совершенно нечем заняться. Наверное, мрачно подумала она, это уж очень серьезный недостаток для жены разъездного бизнесмена.

Наконец она снова оделась и пошла покупать еще три открытки на отправку своим детям – продолжая удерживать свой разум от обращения ко всему, что произошло с того момента, как она в последний раз выслала весточки Дине, Хейзел и Джереми.

* * *

Но только далеко за полночь она начала беспокоиться – точнее, когда услышала, как церковные часы пробили третий (как до этого – первый и второй) час ночи.

И даже тогда подумала она, что виной всему, вернее всего, тот факт, что она снова спала с Генри под боком. Видит бог, ее муж производил достаточно шума во сне, чтобы не дать уснуть кому угодно – особенно женщине, второй день кряду прожившей без особых волнений. Генри катался по кровати с боку на бок, стеная, храпя и изредка даже подвывая. Маргарет вынуждена была признать, что Генри не был, используя его собственную идиому, «хорошей рекламой института сна». Не то чтобы многие сочувствовали затруднительному положению его жены: дело тяжелое, совершенно бессмысленное, и, наверное, слишком уж обыденное. Хорошая жена все это перенесет спокойно, хотя и терпение хорошей жены может иметь свой предел.

Часы пробили четыре, пять и шесть, а Маргарет так и не заснула. Где-то за половину седьмого, когда сильный дождь, начавшийся примерно час назад, уныло барабанил в окно спальни, Генри сел в постели, натасканный выполнять дневные команды.

За завтраком он сказал, что она по-прежнему выглядит странно, и она попеняла ему на то, что он следит за тем, как нее смотрят шведы. Она по-прежнему не чувствовала ничего необычного. Она ничего не сказала Генри о том, что не может спать, осознавая про себя, что пропустить одну ночь сна – сущие пустяки по меркам людей, у которых в принципе с ночным покоем неладно. В конце концов, она просто слишком чувствительная, ей легко внушить самой себе, что творится что-то неладное и пора бы об этом забеспокоиться, – если она правильно помнила, подобный склад ума назывался психастеническим. Да и было бы о чем волноваться – день-другой, и сон придет в норму. Ну, может, чуть позже… Человек предполагает, а Бог располагает.

– Ядвига Фалькенберг о тебе спрашивала, – заметил Генри, – и, по-моему, довольно-таки многозначительно. Найди время с ней повидаться, хорошо? Я не могу игнорировать такие сигналы, когда от ее мужа в моем деле зависит так много. Они могут быть чертовски чувствительными, эти иностранцы.

Маргарет более-менее согласилась с ним и решила не перечить. Ей даже не пришлось бы возиться с ужасным шведским телефоном, как дома, – всего-то и нужно, что подняться по плоскому хребту над городом примерно полумилю до дома Фалькенбергов. Посетители, казалось, были там не только желанными гостями в любое время, но и просто желанными. Прогулка пошла бы ей на пользу. Даже постоянный дождь мог оказать на нее ободряющее или усыпляющее воздействие – на войне все средства хороши. Но по итогу Маргарет так никуда и не вышла. Когда Генри вернулся в тот вечер, ей даже не пришлось оправдываться.

– Все улажено, Молли, – воскликнул он почти восторженно. – Слава богу, завтра мы сможем вернуться домой!

Возможно, именно из-за того, что с его души свалился груз, в эту вторую ночь после возвращения из Стокгольма Генри спал гораздо спокойнее. Гораздо лучше, как говорят люди. Маргарет слушала, как он тихо, размеренно сопит, точно ребенок: час за часом, час за часом, пока звонил церковный колокол и лил дождь. По мере того как медленно протекала вторая бессонная ночь, Маргарет перестала искать объяснения, придумывать оправдания, обманывать себя.

Может, прогуляться?

Без нескольких минут пять она встала с постели и почти в полной тишине напялила рубашку, брюки и куртку. Она долго стояла и смотрела на бесконечно медленный стылый рассвет. Ей хотелось убежать, но в отеле двери запирались на ночь, а ночной портье, даже и будь он здесь, не отнесся бы сочувственно к ее проблеме. Разумнее всего будет отказаться от блажи…

…хотя бы на этом этапе.

Маргарет разделась и забралась обратно в постель. Она слышала, как Генри все еще сопит, но стоило ей улечься поближе, как он прерывисто и горько вздохнул – как кто-то, мечтающий о прошлом, которое всегда будет намного слаще настоящего.

* * *

– Генри, – сказала Маргарет после завтрака, – ты не раз в последнее время замечал, что я выгляжу не лучшим образом. На самом деле, я уже давно нормально не высыпалась. И совершенно случайно я нашла место, куда приезжают люди со всего света, страдающие затяжной бессонницей. Ты же не возражаешь, если я побуду здесь еще – недолго, конечно?

Они долго спорили – другого она и не ожидала, – но теперь у Маргарет находились новые силы, хотя она понятия не имела, какие у них пределы и что они собой представляют.

– Как только преодолею лес – свяжусь с тобой, – пообещала она. – Дорогу через него только идущий осилит. Иначе никак не узнать, что ждет там, на другой стороне.

Примечания

1

«Верная нимфа» – экранизация скандального бестселлера Маргарет Кеннеди, затрагивающего тему сексуальности девушки-подростка (1943). – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

В древнеримских текстах использовались два знака для «s» – короткое и длинное; длинное «s» использовалось везде, кроме концов слов.

3

Митилена, также Митилини – город в Греции, самый крупный город на острове Лесбос в Эгейском море.

4

Вальтер Скотт, «Мармион», песть шестая, стих 30. Перевод В. П. Бетаки.

5

Гутлак Кроуландский – христианский святой из графства Линкольншир в Англии, один из первых святых, вышедших из среды самих англосаксов, священник, монах, чудотворец, отшельник-аскет с острова Фенах.

6

Светит, но не освещает (лат.).

7

Черный, отбеливать (англ.).

8

Кюммель – крепкая настойка на семенах тмина, укропа и аниса. – Примеч. ред.

9

Имеется в виду Джон Эверетт Милле (1829–1896), английский живописец и график, один из основателей и главных представителей Братства прерафаэлитов; и, скорее всего, его полотно «Смерть Офелии» (1852).

10

Перекрещенцы – название участников радикального религиозного движения эпохи Реформации (XVI столетие) в основном в Германии, Швейцарии, Нидерландах, полученное ими от своих противников. Сами предпочитали называть себя «крещенцами», то есть «крещёнными» (нем. Täufer), подчеркивая крещение как сознательный выбор. Основным признаком движения стал призыв к повторному крещению в сознательном возрасте. Представители радикальной части перекрещенцев (многие из которых придерживались коммунистической идеи общности имущества, а некоторые – и общности женщин) приняли участие в Крестьянской войне в 1524–1525 гг., образовали Мюнстерскую коммуну (1534–1535) и в конце концов были разгромлены.

11

Вибрато (итал. vibrato, от лат. vibratio – колебание) – периодические изменения высоты, силы (громкости) или тембра голоса (или звука в принципе).

12

Битва при Блэкпул-Сэндс была результатом попытки французского рейда на порт Дартмут, Южный Девон, Англия, в апреле или мае 1404 года. Местные силы нанесли поражение рейдерам, взяв несколько пленных и убив французского полководца.

13

Волован (фр. vol-au-vent, «полет на ветру») – пикантная закуска французского происхождения, небольшого размера выпечка из слоеного теста в форме башенки диаметром от 4 до 20 см с несладкой начинкой (обычно из мясного, рыбного или грибного рагу).

14

Игла Клеопатры – древнеегипетский обелиск в окружении двух сфинксовв историческом центре Лондона, на набережной Виктории.

15

«Кэмп-кофе» – концентрированный напиток со вкусом кофе и цикория, впервые произведенный в 1876 году компанией «Paterson & Sons Ltd» в Глазго.

16

У. Шекспир, «Макбет», акт V, сцена 3 (в переводе А. Радловой).

17

У. Шекспир, «Король Лир», акт III, сцена 2 (в переводе Т. Щепкиной-Куперник).

18

У. Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт II, сцена 2 (в переводе Б. Пастернака).

19

Мраморная арка – триумфальная арка, стоящая возле Ораторского уголка в Гайд-парке, на западном конце Оксфорд-стрит в Лондоне.

20

«Прощание с Англией» – картина английского художника Форда Мэдокса Брауна, написанная в период с 1852 по 1855 гг.

21

Туннели Мерси – туннели, соединяющие Ливерпуль с Вирралом, проложенные под рекой Мерси. Их три: железнодорожный туннель Мерси (открыт в 1886 году) и два автомобильных – Квинсвэй (открыт в 1934 году) и Кингсвэй (открыт в 1971 году). Железнодорожный туннель и туннель Квинсвэй соединяют центр Ливерпуля с Биркенхедом, в то время как туннель Кингсвэй ведет в Уолласи.

22

Нью-Брайтон-Тауэр – смотровая башня; была самым высоким зданием Великобритании (около 173 метров) на момент своего открытия между 1898 и 1900 годом. Во время Первой мировой войны за башней не ухаживали, и она начала ветшать. Позднее конструкцию продали на металлолом, на ее фундаменте построили популярный танцпол (прекративший работу из-за пожара в 1969-м).

23

Грэнвилл Банток (1868–1946) – британский композитор, дирижер и педагог.

24

Cимвол Ливерпуля – мифическая птица; ее изображения в городе можно встретить повсюду – от мусорных баков до эмблемы футбольного клуба «Ливерпуль». Всего их около сотни; они имеют особое историческое, культурное и художественное значение. Наиболее известные – гигантские бронзовые фигуры, венчающие часовые башни Ройял-Ливер-Билдинг на городской набережной.

25

Судовой лаг – навигационный прибор для измерения расстояния и скорости судна.

26

Морская свинья – водное китообразное млекопитающее. Часто принимается за дельфина, от которого отличается строением черепа и зубов, более мелкими размерами (длина тела 1,5–2,5 м, вес до 120 кг), более плотным «коренастым» телосложением.

27

Сапфо – древнегреческая поэтесса и музыкант, автор песенной лирики.

28

Кларет – общее название для некоторых красных вин бордо, а также, в более широком понимании, сухих красных вин бордосского типа, производимых за пределами Франции.

29

Догомеровский период соответствовал начальному этапу истории Древней Греции, имевшему место между 2000 и 1200 гг. до н. э.

30

«Анна Кристи» – экранизация одноименной пьесы Юджина О’Нила от киностудии «Метро-Голдвин-Майер» 1930 г. выпуска.

31

Иниго Джонс (1573–1652) – выдающийся английский архитектор и теоретик, один из основоположников английского классицизма и главный представитель английского палладианства, один из «отцов» неоготики.

32

Комптон-Виньятес – загородный дом стиле Тюдоров в Уорикшире, Англия, внесенный в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. Члены рода Комптонов, чьи потомки до сих пор живут в частном имении, согласно летописи, проживали в означенной уединенной области еще в 1204 году.

33

Французская актриса Сара Бернар (1844–1923) исполнила роль Гамлета – на сцене и в короткометражном фильме «Дуэль Гамлета» (1900). Она стала первой актрисой, сыгравшей Гамлета в кинематографе. Существует аналогичное воплощение Асты Нильсен (1881–1972) в полнометражном фильме «Гамлет» (1921).

34

Бьяджо Ревекки (1731–1808) – итальянский художник, который в основном занимался декоративным оформлением в Англии.

35

«Леcтничный ум», «остроумие на лестнице» – фраза, эквивалентная русской поговорке «задним умом крепок», означающая, что человек находит правильный или хороший ответ на замечание, когда время для него уже упущено. В буквальном значении: «Достойный ответ приходит на ум, когда человек уже вышел из помещения на лестницу или лестничную клетку».

36

1 Подразумеваются свинцовые белила, используемые профессиональными художниками для грунтовки холстов. Такие краски обладают сильными токсичными свойствами.

37

Из стихотворения лорда Альфреда Дугласа «Мертвый поэт». Перевод А. В. Лукьянова.

38

В переводе с итальянского буквально означает «Ты прав, если думаешь, что прав». Так называется пьеса Луиджи Пиранделло, посвященная размытости понятия «истина» и неустанному поиску смысла.

39

Пэк – в фольклоре фризов, саксов и скандинавов лесной дух (подобный античному Пану), пугающий людей в чащах или заставляющий их терять свой след; Оберон – в средневековом западноевропейском фольклоре сверхъестественное существо, повелитель фей и эльфов, супруг феи Титании. Оба выведены Шекспиром как персонажи в комедии «Сон в летнюю ночь».

40

Цитата из стихотворния английского поэта Мэтью Арнольда (1822–1888) приводится в переводе Г. О. Шокина.

41

Оригинальное название рассказа, «Bind Your Hair», является цитатой из стихотворения Вальтера Скотта «Джок из Хэзелдина» (1816), повествующего о невесте, которую сватают за видного жениха против ее воли, но в конце концов она сбегает с человеком, которого любит, – тем самым Джоком. Четверостишие звучит так:

«Не знай же счет цепям златым,

Повязкам для твоих волос,

Пусть станет славный конь твоим,

А с ним – сапсан и борзый пес».

42

Подразумевается известный в Англии ресторан «Pagani’s» на Грейт-Портленд-стрит в округе Сен-Мэрилебон, Вестминстер.

43

Вероятнее всего, Кларинда ошибочно цитирует стихотворение Д. М. Хопкинса «Inversnaid»: «Let them be left, O let them be left, wildness and wet; Long live the weeds and the wilderness yet». – Примеч. ред.

44

1 Ограниченное право пользования чужим имуществом в земельных отношениях (юрид. устар.).

45

Екатерина Александри́йская – христианская великомученица, кончину которой относят к эпохе правления римского императора Максимина. Чтобы устрашить ее и заставить поклониться языческим богам, вельможа Хурсаден предложил Максимину изготовить следующее орудие пытки: «…на одной оси четыре деревянных колеса, а по ним вокруг наколотить разные железные острия: два колеса пусть обращаются в правую, а два в левую сторону; посредине же их пусть будет привязана девица, и вращающиеся колеса раздробят ее тело». Орудие, согласно житию, было разрушено сошедшим с неба ангелом, который и избавил Екатерину от мук. Тогда мученицу, вместе с обращенными ей христианами и уверовавшей супругой Максимина, казнили через отсечение головы.

46

Хэмптон-Корт – загородный дворец английских королей в окрестностях Лондона. Расположен на левом берегу реки Темзы. Построен в 1515 г. и достраивался вплоть до 1733 г.; английским архитектором-математиком Кристофером Реном перед дворцом был разбит регулярный французский парк с лабиринтом.

47

Романи – цыганский язык.

48

Коронационный Камень – священная реликвия Шотландии, представляющая собой кусок древнего красного песчаника массой 152 кг и размером 66 × 42,5 × 26,7 см. На протяжении веков на камне короновались шотландские и английские монархи, а также, вероятно, правители гэльского королевства Дал Риада.

49

Великолепная (франц.). – Здесь и далее – примеч. пер., если не указно иное.

50

Баттерси-Парк – занимающая 83 гектара территория зеленых насаждений в Баттерси, в лондонском районе Вандсворт в Лондоне. Открытый в 1858-м году парк расположен на южном берегу реки Темзы напротив Челси и занимает часть облагороженной болотистую местности и земли, ранее использовавшиеся под рынок.

51

Ричард Паркс Боннингтон (1802–1828) – английский художник, представитель романтизма в живописи, оказавший большое влияние на импрессионистов и барбизонскую художественную школу.

52

Братья Шнайдер, Вилли (1903–1971) и Руди (1908–1957) – австрийские физические медиумы. Руди, младший брат, был одним из самых знаменитых медиумов своего времени. Его дар стал предметом исследований для многих серьезных исследователей психического из континентальной Европы, Англии и США.

53

Антони Йозеф Вирц (1806–1865) – бельгийский живописец и скульптор романтического направления. Автор полемических сочинений и трактатов об искусстве, в том числе «Похвала Рубенсу» (1841) и «Трактат об основном характере фламандской живописи». За эти сочинения дважды удостаивался премии Брюссельской академии. Выступал в качестве художника-иллюстратора; создал портреты Квазимодо и Эсмеральды – героев романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».

54

Входите (фр.).

55

Закройте дверь, пожалуйста (фр.).

56

За мной (фр.).

57

Ах да. Это – рождение суккуба (фр.).

58

Должностным лицом (фр.).

59

Грязные Гансы (фр.).

60

Малышка Лина, что-то мы совсем заплутали (нем.).

61

«Леди-Роза» – трехактная музыкальная пьеса Гарри Грэхэма на музыку Жана Жильбера, хит театрального сезона 1921 г.

62

Гарри Гордон Селфридж (1858–1947) – британец американского происхождения, основатель лондонского универмага «Selfridges».

63

Джерардс-Кросс – город в южном Бэкингемшире, Англия.

64

Пентонвилл – мужское пенитенциарное заведение, предназначенное для приговоренных к заключению или ожидающих этапирования. Строительство началось 10 апреля 1840 года и закончилось в 1842 году. В ней были казнены ирландский революционер Роджер Кейсмент и печально известный доктор Криппен.

65

Паттинг-грин – участок поля для гольфа вокруг лунки, на котором коротко выстрижена трава.

66

Имеется в виду несколько помпезный стиль, ставший популярным с подачи Мэри-Энн Фитцгерберт (1756–1837), фаворитки и любовницы принца Уэльского, будущего короля английского короля Георга IV, с которым она тайно вступила в брак (признанный недействительным согласно тогдашнему английскому гражданскому праву).

67

Ветвь англиканской церкви, названная по имени Эдварда Бувери Пьюзи (1800–1882), британского богослова. Пьюзи был признанным лидером оставшихся в лоне англиканской церкви неприятелей католицизма, часто называемых пьюзеитами или пьюзиистами.

68

Подразумевается архитектурный стиль шотландских баронов, зародившийся в XVI веке. Здания в этом стиле напоминают средневековые замки с бойницами или твердыни эпохи французского Ренессанса.

69

Дорогуша (нем.).

70

Первый в Европе музей декоративно-прикладного искусства, основан в 1852 году по инициативе принца-консорта Альберта, при пособничестве выдающегося архитектора и теоретика искусства Готфрида Земпера. Расположен в районе Лондона Саут-Кенсингтон.

71

Прекрасная Отеро, Каролина Отеро (фр. La Belle Otero) (1868–1965) – французская певица, танцовщица, куртизанка, звезда Прекрасной эпохи. Помимо прочего известна удивительной красотой и большим количеством любовников. – Примеч. ред.

72

Эрнест Жозеф Ренан (1823–1892) – французский философ и писатель, историк религии, семитолог, член Французской академии. Сторонник субъективизма в христианской идее.

73

Венецианский лев – бронзовая статуя льва на площади Сан-Марко, которую Наполеон в 1797 году, после завоевания Венецианской Республики, забрал во Францию.

74

Ферро – плоский железный гребень на носу гондолы, выполняющий несколько функций: защищать нос лодки от столкновений, служить противовесом стоящему на корме гондольеру; также по нему оценивают высоту просвета моста и определяют, пройдет под ним гондола или нет. Шесть выступов на ферро символизируют районы, на которые Венеция была поделена в 1169 году; седьмой выступ сзади означает остров Джудекка, а закругление наверху повторяет форму головного убора дожа.

75

Барон Корво – на самом деле псевдоним Фредерика Уильяма Рольфа (1860–1913) – английского поэта, прозаика, переводчика, известного склонностью к символизму в прозе.

76

Томас Кук (1808–1892) – британский предприниматель, известный тем, что изобрел организованный туризм и в 1841 году открыл первое в истории туристическое агентство, известное как «Томас Кук Груп», просуществовавшее вплоть до 23 сентября 2019 года.

77

Лонги – фамилия нескольких венецианских и итальянских художников XVI–XVIII веков.

78

Стихотворение Роберта Браунинга «Never the time and the place» (на русский язык не переводилось).

79

Бьянка Капелло (1548–1587) – любовница великого герцога Тосканского Франческо I, одна из самых печально известных и окруженных легендами женщин-венецианок эпохи Ренессанса.

80

«Лагуна смерти» и «Лагуна жизни» (итал.).

81

Так называют в Венеции праздник Вознесения Господня. На итальянском «вознесение» – «ascensione»; «sensa» – диалектический вариант сугубо венецианского происхождения.

82

Указ властей Венеции от 1562 года ввел обязательный черный цвет для гондол, чтобы положить конец доходящему до абсурда соперничеству состоятельных венецианцев, стремящихся владеть самой богато украшенной лодкой. Таким образом, легенды, приписывающие выбор именно такого цвета памяти о каких-либо бедствиях, ошибочны.

83

Подразумевается исторический фильм-байопик «Рембрандт» (англ. «Rembrandt») режиссера Александра Корды, вышедший на экраны в 1936 году.

84

Партер – открытая часть сада или парка (в регулярном парке – участки правильной формы, в пейзажном – в виде лужаек) с газонами, цветниками, водоемами, бордюрами из кустарника; часто украшается скульптурой, фонтанами.

85

Кессоный потолок – потолок с многоуровневой отделкой, состоящий из впадин, ячеек и балок. Нередко такое оформление несет практическую функцию (завуалировать недочеты, проложить коммуникации).

86

Два бренда немецкого фарфора.

87

Тэйсинтай – добровольцы-смертники в японских вооруженных силах в период Второй мировой войны 1939–1945 гг.

88

Фахверк – конструкция европейского дома из деревянных балок, собранных под разным углом и видимых на фасаде. Между ними стены заполняются кирпичом, глиной или камнем.

89

Мелочевка (нем.), часто употребляется как синоним чаевых.

90

Сиденхэм – район на юго-востоке Лондона, Англия, разделенный между лондонскими округами Льюисхэм, Бромли и Саутворк. Сток-Ньюингтон – район, занимающий северо-западную часть лондонского округа Хакни на северо-востоке Лондона, в пяти милях на северо-восток от вокзала Чаринг-Кросс.

91

Название рассказа «No Stronger Than a Flower» – цитата из Сонета 65 Уильяма Шекспира: «How with this rage shall beauty hold a plea, // Whose action is no stronger than a flower?» В переводе Н. Ивановой-Хариной она звучит так: «Твоя краса цветком увянет вскоре, // Таков судьбы любой вселенский рок».

92

Фейри – в фольклоре германских и кельтских народов (прежде всего шотландцев, ирландцев и валлийцев) – общее наименование сверхъестественных существ. Так как в тексте не уточнено, кто из обширного списка подразумевается конкретно (вероятнее всего – некий аналог домовых), уместнее всего оставить английскую реалию fairy без перевода.

93

Периегет – гид, который показывает и объясняет иностранцам местные достопримечательности; лицо, специально приставленное для этой цели к храмам, музеям и т. п.

94

Кафедральный собор Святого Бавона в Генте (более известен как Гентский собор) – реально существующая локация, главный храм города. По историческим источникам, самое раннее упоминание о нем относится к первой половине десятого века, но в том виде, в каком кафедральный собор дошел до нас, здание датируется не ранее чем четырнадцатым столетием.

95

Трансепт (от лат. trans – «за» и лат. septum – «ограда») – поперечный неф в базиликальных и крестообразных по своему устройству храмах, пересекающий основной (продольный) неф под прямым углом. Окончания трансепта образуют апсиды, выступающие за пределы основной части здания.

96

Франц Паурбус Старший (1545–1581) – фламандский художник из обширной династии живописцев (его отец и сын также занимались живописью). Один из искуснейших мастеров-портретистов своего времени.

97

Гаспар де Крайер (1584–1669) – Фламандский художник, мастер исторический и портретной живописи; член Антверпенской школы; способствовал популяризации стиля Питера Пауля Рубенса, одного из основоположников барокко.

98

Николя де Лимейкер (1601–1646) – фламандский исторический художник из Гента, сын Якоба де Лимейкера, мастера витражной росписи.

99

«Пресвятая Дева» на нидерландском – одном из трех официальных языков в Бельгии (остальные – немецкий и французский).

100

Матроней – верхняя открытая галерея или балкон внутри церкви (обычно на уровне второго этажа).

101

Один из гентских аббатов, полное имя – Льевен Гугенуа (нидерл. Liévin Hughenois), покровитель искусств и друг фламандского художника Лукаса Хоренбута (1490–1544).

102

Вуссуар – каменный блок клиновидной формы, составная часть арки или свода.

103

Смысл рассказа становится, пожалуй, понятнее, если вспомнить, что четыре ангела (служители Христовы, ангелы четырех ветров или четырех сторон Земли, на иконах Вознесения часто показанные в свободном полете) – сюжет, для христианской иконографии (а иконография в рассказе играет не последнюю роль) в принципе расхожий. Вспоминается и тетраморф – «животное» о четырех лицах из видения Иезекииля, (1:1-26), он же – четверо «животных» из Откровения Иоанна Богослова. Храм, закрытый для посещений, в истории Эйкмана становится буквально «домом божьим», куда приходят ангелы, и главного героя они, судя по всему, живьем уводят к Вознесению. Остается неясным, за какие заслуги – но, возможно, Трент в прямолинейной христианской трактовке «безгрешная», «чистая» душа (недаром в самом начале рассказа упоминается, что он – холостяк, что, скорее всего, служит опосредованным синонимом для «девственника»). И, с учетом того, что этого самого вознесения живьем герой едва ли желает, можно еще заключить, что он – своего рода стандартная «жертва обстоятельств», архетипический герой рассказа ужасов: человек, оказавшийся не в том месте и не в то время.

104

Тесситура – преобладающее расположение звуков по высоте в музыкальном произведении по отношению к диапазону голоса (вокала) или музыкального инструмента.

105

Этот термин придумал в 1954 г. британский архитектурный критик Ян Нэйрин для пригородных жилых кварталов, построенных с целью удовлетворить желание людей, работающих в городе, иметь деревенское окружение и одновременно городские удобства. Слово состоит из частей слов suburb (пригород) и utopia (утопия) и подразумевает непривлекательный пейзаж: бетонные столбы, заборы, проволочные решетки и тому подобное на давящем дико-лесистом фоне.

106

Курхаус (kurhus/kurhaus) – слово, перешедшее в шведский язык из немецкого; так немцы называли дом, расположенный на курорте и предназначенный для проведения досуга гостями и жителями этого курорта. Особенно такое помещение было актуально в сырую дождливую погоду.

107

Тип государственной поддержки, предназначенной для обеспечения того, чтобы члены общества могли удовлетворять основные потребности человека, такие как еда и кров.

108

Анорак – легкая ветрозащитная куртка из плотной ткани, надеваемая через голову и не имеющая обычного разреза с застежкой спереди.

109

Тихо Браге (1546–1601) – датский астроном, астролог и алхимик эпохи Возрождения. Первым в Европе начал проводить систематические и высокоточные астрономические наблюдения, на основании которых Кеплер вывел законы движения планет.

110

Эдуард Гиббон (1737–1794) – британский историк и мемуарист. Автор «Истории упадка и разрушения Римской империи» (1776–1788).

111

Персонаж Ветхого Завета, колдунья из Аэндора, вызвавшая по просьбе царя Саула накануне решающей битвы дух покойного пророка Самуила для предсказания судьбы.

112

Эдвард Лир (1812–1888) – английский художник и поэт, один из основоположников «поэзии бессмыслицы» (англ. nonsensical rhymes), автор многочисленных популярных абсурдистских лимериков в духе:

Жил да был старичок с кочергой, говоривший: «В душе я другой!»

На вопрос: «А какой?» он лишь дрыгал ногой и лупил всех подряд кочергой.

113

Имеется в виду шведская актриса Грета Гарбо (1905–1990), часто, по собственным признаниям, страдавшая от невозможности побыть одной на съемках в Голливуде. Процитированное героиней выражение стало крылатым.

114

Бедлам – психиатрическая больница в Лондоне (с 1547 года) (искаженное от англ. Bethlehem – Вифлеем, первоначальное название – госпиталь святой Марии Вифлеемской). Название стало именем нарицательным, вначале – синонимом психиатрической клиники, а позже – словом для обозначения крайней неразберихи из-за беспорядков в XVI веке.

115

Роял-Лимингтон-Спа – курортный город в центральной части Англии, административный центр района Уорик в графстве Уорикшир.

116

Роял-Танбридж Уэльс – город на юго-востоке Англии в графстве Кент, в 50 км юго-восточнее Лондона. Административный центр района Танбридж-Уэльс. Известный в Англии со времен Реставрации спа-курорт.

117

Арчибальд Филипп Примроуз, 5-й граф Розбери(1847–1929) – британский государственный деятель шотландского происхождения, премьер-министр Великобритании с 1894 по 1895 г. Единственный премьер-министр Великобритании в викторианскую эпоху, который родился во время правления королевы Виктории, а также второй (и последний), кто был младше ее. Достоверно известно, что он долго страдал хронической бессонницей.

118

Офицер Армии спасения – человек, который является рукоположенным служителем христианской веры, но отвечает за множество других задач, обычно не исполняемых духовенством других конфессий. В целом, для АС свойственно присвоение званий, аналогичных воинским.

Content

Роберт Эйкман
Темные проемы. Тайные дела

Темные проемы

Школьная подруга

Мертвые идут!

Выбор оружия

Зал ожидания

Изменчивый вид

Повязки для твоих волос

Тайные дела

Ravissante

Скрытые покои

Венеция не стоит свеч

Растревоженная пыль

Дома русских

Твоя краса цветком увянет

Периегеты

Уход в лес

Примечания