Несомненно, Ты

Джуэл Э. Энн

Роман

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

ПРОЛОГ

Свадьба

22 июня 2013 г.

Миллиарды слоёв фатина засасывают моё тело весом шестьдесят восемь килограммов и ростом сто шестьдесят пять сантиметров. Интересно, сколько женихов пропадает без вести в первую брачную ночь в попытках отыскать своих невест под этими бальными платьями Золушки.

Мои грудь и рёбра протестуют, когда это чудовище без бретелек требует их полной поддержки на следующие пять или даже больше часов. Длинные тёмные локоны собраны на одну сторону и каскадом спадают на плечо. Сладкий цветочный аромат моего букета из светло-розовых роз смешивается со свежим ароматом спрея для тела.

Стук в дверь отвлекает меня от унылого разглядывания своего отражения в зеркале.

— Входите, — говорю я.

— Ох, Сэм, ты выглядишь великолепно.

Сестра смотрит на меня, положив руку на сердце, а её поразительная радость просачивается в мою совесть, делая ей выговор при помощи сильной пощечины, состоящей из чувства вины.

Это мечта любой девочки: платье, красивый жених, ты в центре внимания. Но есть несколько уникумов, у которых просто отсутствует ген, отвечающий за мечтания. И к этой редкой и особой группе отношусь я.

— Спасибо, Эйвери, — бормочу я, встречаясь с её голубыми глазами, которые уже на мокром месте.

— Как я хочу, чтобы мама была здесь, — замечает она хмуро.

Слова Эйвери уносят меня на несколько лет назад. Не скажу, что те же самые слова не проносились у меня в голове сегодня, но Эйвери повторяет это постоянно.

«Как я хочу, чтобы мама смотрела этот фильм с нами».

«Как я хочу, чтобы мама попробовала этот замечательный суп».

«Как я хочу, чтобы мама услышала эту песню».

Я понимаю её. Правда, понимаю. Эйвери на два года младше меня, но иногда мне кажется, что на десять. До сих пор она всё ещё напоминает мне об утрате восьмилетней давности, о своей маме — о нашей маме. Хрупкие воспоминания о чувстве зависимости от мамы теперь только крупинки песка, тускнеющие в песочных часах моего разума.

Схватив обеими руками кучу фатина, я приподнимаю подол платья и поворачиваюсь к ней.

— Она здесь, я сейчас смотрю на неё.

Длинные белокурые, как у Барби, локоны Эйвери и светло-голубые глаза имеют такое поразительное сходство с нашей мамой, что это греет мне душу и заставляет улыбаться.

— Ох, Сидни! — слёзы текут из её глаз, и она подходит ко мне, чтобы обнять, выглядя при этом такой по-детски хрупкой.

Чёрт! Эйвери называет меня по имени, только когда хочет, чтобы её обняли.

— Ой-ой-ой… — я протягиваю руки, чтобы она не приближалась ко мне. — Белое платье, белая фата, отойди от невесты.

Эйвери резко останавливается. На её лице, лишённом эмоций, появляется нежная улыбка, она трет уголки глаз подушечками пальцев.

— Прости. Просто ты всегда знаешь, как сказать подходящие слова в нужный момент, — говорит она, поигрывая своей бриллиантовой серьгой в виде капельки.

Я протягиваю ей руку, она смотрит на неё в течение секунды, а затем сжимает. Пожимая её руку в ответ, я окидываю взглядом эти голубые глаза, губы и причёску, из которой выбились несколько светлых прядей, элегантно обрамляющих её лицо. Не скажу этого вслух, но я тоже об этом думаю. Боже, я скучаю по тебе, мама.

— Ты хорошо выглядишь, младшая сестрёнка, — шепчу я.

Огромная улыбка во весь рот затрагивает теперь и её глаза.

— Спасибо. Мне нравится моё платье.

Отпустив мою руку, Эйвери кружится в своём бледно-фиолетовом платье-русалке, сделанном из тафты.

— Конечно, оно должно тебе нравиться, ты же выбрала его, — бормочу я и не получаю никакого ответа.

— Как там девочка с букетом? — спрашиваю я, вскинув бровь.

— Охотится в церкови на дружка, у которого находятся кольца… или наоборот, — отвечает она, пожав плечами.

Снова передвинувшись к зеркалу, я делаю глубокий вдох и с облегчением выдыхаю.

— Пойду, посмотрю, как там твой жених, — Эйвери открывает дверь, но останавливается и поворачивается ко мне с ободряющей улыбкой.

— Он и есть тот самый, Сэм. Красивый, добрый… и, Боже мой, он так сильно любит тебя. Это судьба.

Дверь со щелчком закрывается. Судьба. Слово эхом отдается в воздухе. А существует ли на самом деле такая вещь как судьба?

ГЛАВА 1

3 июня 2010 г.

Пало-Альто

Дерьмо! Оно везде, а я нахожусь здесь всего лишь три часа. Слава Богу, что в доме положен паркет. Я как раз пробираюсь к кладовой, чтобы найти мусорный пакет, когда звонит мой телефон. Вытаскиваю его из заднего кармана своих коротких джинсовых шорт и провожу пальцем по экрану.

— Алло?

— Сидни? — звучит незнакомый женский голос.

— Да, — подтверждаю я, зажав телефон между ухом и плечом, пытаясь при этом открыть мусорный пакет.

— Это Кимберли. Вы звонили в офис доктора Эббота.

Проходя через стеклянные двери во внутренний дворик, я встречаюсь с парой серо-голубых глаз, которые следят за каждым моим движением с другой стороны забора. Покосившись на него и показав ему всё своё бурлящее презрение, я тянусь за первой вонючей кучей дерьма.

— Ох, спасибо, что перезвонили мне. Я сейчас слежу за домом и собакой моих дяди и тёти, Тревора и Элизабет Уотингтон. Их собака, ох…

— Сворли?

— Да, Сворли, он сер… в смысле, какает везде, после отъезда своих хозяев.

— Должно быть, он нервничает и боится, что они его бросили. Собаки чувствуют больше, чем мы можем себе представить. Они намного умнее, и мы должны отдавать им должное за это.

О да, эта собака чертовски умная!

— Ну, да ладно. Доктор Эббот свободен в час дня на тот случай, если вы хотите привезти Сворли, просто, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.

Вонь, как из канализации, добирается до моего носа и мне приходится задержать дыхание, пока я, заворачивая руку в бумажное полотенце, быстро вытираю этот беспорядок.

— В час, хорошо. До встречи, — от отвратительного запаха у меня пропадает голос.

Хаусситтинг — замечательная временная работа, особенно для того, кто имеет степень бакалавра в области истории искусств. А присмотр за собакой… ну, это не так чарующе, но собака — приложение к дому. Чувствую до моей мечты стать смотрителем музея ещё очень далеко. Эту должность практически невозможно получить без степени магистра, и действительно, доктор наук будет предпочтительней, особенно среди крупных и более престижных музеев.

Чувствуя себя подавленной и погрязшей в долгах после окончания института, я решаю поработать несколько лет, прежде чем продолжить учёбу. Однако если я буду продолжать влезать в подобное «дерьмо», то, возможно, решусь на продажу своего тела, чтобы быстрее накопить.

Первые мои несколько работ находятся на Среднем Западе в нескольких минутах езды от того места, где я росла — Рок-Айленд, штат Иллинойс.

Заработав немного денег, я получаю паспорт и начинаю искать работу хаусситтера за рубежом. За прошедший год я посещаю Рио-де-Жанейро, Катар, Ирландию, Австралию и Великобританию. Я посещаю каждый музей, в который могу попасть и мечтаю, что когда-нибудь мне посчастливится присматривать за всем этим. В лучшем случае, это рискованное дело, но дайте девушке надежду.

Когда Эйвери устраивается массажистом в Лос-Анджелесе, я решаю поискать какую-то работу на западном побережье, чтобы побыть с ней вместе в течение лета. И как будто по воле судьбы сестра нашего отца и её муж, которые живут в Пало-Альто, решают в июне поехать в путешествие по Европе. Они в восторге, услышав, что я могу присмотреть за их домом и новой собакой. Это в пяти с половиной часах езды от Лос-Анджелеса, но, по крайней мере, мы с Эйвери находимся в одном часовом поясе.

— Залезай, Сворли! — я распахиваю заднюю дверь белого «Эскалада» Тревора и Элизабет.

Их двухлетний веймаранер просто доводит меня до безумия, а мы знаем друг друга даже меньше двадцати четырёх часов. М-да, месяц будет долгий. Я смотрю на время: 12:45.

— Ох-х, упёртая ты дворняга, залезай в машину, — я наклоняюсь и беру его в медвежий захват, молясь при этом, чтобы ничего не вылилось из задней части этой собаки, пока я запихиваю её на заднее сидение. Спустя пять минут борьбы с поводком и попыток продеть его через ремень безопасности, мы, наконец, едем в ветеринарную клинику.

На стоянке я замечаю только две машины, так что, возможно, нам не придётся долго ждать. Как только я отстёгиваю ремень безопасности, Сворли тут же бросается с заднего сиденья мне под ноги, намереваясь оторвать мою руку, поскольку поводок закручен вокруг запястья.

— Сворли! Чёрт возьми, остановись!

Он тащит меня по газону вдоль здания клинки. Думаю, он гонится за белкой или птицей. Боже, насколько мне известно, он просто должен гоняться за своим хвостом. Я даже не пытаюсь оббежать все вонючие мины, встречающиеся на моём пути. Что случилось с этикетом, говорящим о том, что нужно собирать и выкидывать собачье дерьмо?

Сворли останавливается, чтобы пописать у дерева, давая мне возможность передохнуть. Отодвинув врезавшийся в мою кожу поводок, я нахожусь на волоске от того, чтобы придушить эту собаку.

— Пойдём! — тяну я его.

Дойдя до двери, я морщусь. Не уверена, унюхала ли я что-то новенькое или это утренний едкий запах так засел у меня в носу. Схватившись за дверную ручку, чтобы не упасть, я поднимаю правую ногу, чтобы проверить подошву. Чисто. А затем я смотрю на левую…

— Дерьмо!

В прямом смысле слова дерьмо размазано по всей подошве.

Сворли тянет поводок, поэтому я снимаю обувь с одной ноги и запускаю собаку внутрь.

— Сворли! — кричит женщина, вскочив из-за стола, чтобы поприветствовать нас, ну… точнее, собаку.

— Вы, должно быть, Сидни. Я Кимберли, мы разговаривали с вами по телефону.

— Да, здравствуйте, — улыбаюсь я.

— Пойдёмте. Доктор Эббот уже заканчивает.

Кимберли отводит нас в смотровую.

— Присаживайтесь. Я взвешу Сворли и приведу его обратно.

Она уводит его, а я остаюсь сидеть в небольшом кресле, смотря из окна на свалку. Оглядев свою ногу, я понимаю, как нелепо она выглядит с одним кроссовком. Буду ли я выглядеть лучше с босыми ногами? Босые ноги означают, что я принадлежу к тем странным грязным людям, которые никогда не носят обувь. А один кроссовок на ноге означает, что я: а) потеряла второй или б) наступила в собачье дерьмо. Оба объяснения звучат правдоподобно. В конце концов, я потеряла счёт тому, сколько раз видела посреди дороги валяющийся ботинок. Это твёрдое доказательство тому, что на Земле живёт целая популяция людей, которые ходят только в одном ботинке. Я предполагаю, что свою обувь теряют байкеры или мотоциклисты. Это слишком невероятно, если бы я привезла Сворли в ветеринарную клинику на «Харлее» или на велосипеде «Швин», так что остается вариант б) дерьмо случается.

— А вот и мы, — говорит Кимберли, заводя Сворли обратно в смотровую.

А за ними в кабинет входит доктор «Горячая Штучка». Тёмные густые волосы спадают прямо на глубокие светло-коричневые глаза, а морщинки у глаз соответствуют его дружелюбной улыбке. Чёрные штаны идеально подходят его высокому худощавому телу. Светло-серая рубашка под белым халатом выставляет на показ дразнящую дорожку тёмных волос на груди.

Сворли приветливо здоровается с промежностью доктора, пока тот протягивает мне руку.

— Добрый день, я доктор Эббот… или… Дэйн.

Его длинные пальцы тёплые, а рукопожатие из-за волнения оказывается крепким.

— Сидни. Ну, думаю, вы уже знаете… — я пытаюсь спрятать улыбку, указывая на Сворли, который всё также продолжает неприлично обнюхивать промежность доктора Эббота.

— Сворли, да. Он наблюдается у меня ещё с тех пор, как был щенком.

Магнитное притяжение Сворли к промежности доктора отвлекающее. Хоть он и не моя собака, и я уверена, что доктор уже привык к этому, я чувствую необходимость объяснить его поведение.

— Он, наверное, думает, что у вас там спрятан большой кусок мяса.

Слова вылетают из моего рта, а мозг, который, вероятно, работает с задержкой в две секунды, понимает, наконец, смысл сказанного, и тогда я становлюсь пунцовой. Доктор Эббот ощутимо смущается из-за моего комментария, потому что когда он отводит глаза к карте, которую держит в руках, оттенок его лица отражает мой собственный. Кимберли закашливается и поворачивается к нам спиной. Очевидно, что она также пытается подавить свою реакцию.

— О боже! Я не имею в виду… точнее, я имею…

У Сворли настоящий понос, а у меня словесный. Может ли этот день стать ещё хуже?

— Сидни, всё в порядке, — он быстро приходит в себя. — Как долго у Сворли…

Он останавливается, и я замечаю, что он смотрит на мои ноги.

Да, этот день становится всё лучше и лучше. Я шевелю пальцами на ногах, а затем накрываю свою босую ногу обутой.

Доктор Эббот ухмыляется и встречается со мной взглядом. Он источает неуловимую застенчивость, которая, я думаю, маскируется за его полномочиями, белым халатом и словом «доктор», стоящим перед именем.

— Когда у Сворли началась диарея? — спрашивает он с искренней улыбкой на лице.

— Этим утром. Я приехала вчера поздно ночью, но не видела его до самого отъезда Элизабет и Тревора. Они не говорили, что у собаки есть какие-то проблемы, поэтому могу предположить, что всё началось с сегодняшнего дня.

— Вы привезли с собой образец жидкого стула? — уточняет он, делая какие-то пометки в карте.

— Эм, нет. Извините.

— Всё в порядке. Я быстро осмотрю его, но, вероятнее всего, это просто из-за нервов или тревоги. Насколько я знаю, у него всегда был строгий график кормления, поэтому, я сомневаюсь, что дело в еде.

Я киваю и наблюдаю за тем, как доктор Эббот подводит Сворли к гидравлическому подъёмному столу.

Кимберли держит собаку в «стальном захвате», пока добрый доктор осматривает его.

— Похоже, всё в порядке. Следите за тем, чтобы у него всегда стояла вода, и не кормите до следующего утра. Может тогда всё придёт в норму. Но если диарея будет продолжаться или всё станет ещё хуже, позвоните нам. На самом деле, я бы мог заглянуть к вам утром во время пробежки и посмотреть, как у Сворли дела.

У Кимберли приподнимаются брови, и она смотрит на доктора. А он стучит ручкой по карте.

— Оу, в этом нет… необходимости. В смысле, я просто позвоню, если возникнут какие-то проблемы. Не нужно менять свои планы из-за меня.

— Мне не сложно. На самом деле, я бегаю в том районе каждое утро. Я живу в нескольких кварталах оттуда.

Он проходится рукой по волосам и опускает взгляд вниз, переминаясь с ноги на ногу. Святой Боже! Он флиртует со мной, а Кимберли сразу же понимает это.

— Если у вас будет время. Но, правда, не нужно менять свои планы, — улыбаюсь я и встаю.

Он снова смотрит на мои ноги. Я прячу свою босую ногу за другой и пожимаю плечами.

— Наступила в г… какашку на улице.

— Оу, и где же вы оставили свою обувь?

— Снаружи.

— Кимберли оформит все бумаги и вышлет накладную на Уортингтонгский счёт. А я почищу вашу обувь.

— Что? Нет!

Он поднимает руку вверх и качает головой.

— Я настаиваю. Это самое малое, что я могу сделать. Думаю, у вас и так будут достаточно заняты руки этим парнем, — говорит он, почесывая Сворли за ухом. — Я вернусь через несколько минут.

Он выходит, а я смотрю на Кимберли, которая заполняет какие-то бумажки.

— А доктор Эббот со всеми такой любезный?

Она усмехается, но не поднимает глаз.

— Любезный? Да. Но если вы спрашиваете, чистит ли он обувь от дерьма на регулярной основе? То нет.

Кимберли заправляет за ухо свои тёмно-рыжие волосы. Она выглядит лет на сорок, но я не очень хорошо разбираюсь в возрасте.

— Ваш следующий вопрос, женат ли доктор Эббот или нет? Так вот, ответ «нет».

А теперь мне на самом деле неудобно. И становится так же тревожно, как и этому псу, который судорожно пытается сбежать из кабинета.

— Интересно, но я не собиралась об этом спрашивать. Я не живу здесь и уезжаю обратно через месяц. Поверьте мне, я не ищу… — я замолкаю. Что не ищу? Роман? Свидание? Секс?

— Как знаете. Но он та ещё находка.

Нервное напряжение нарастает. Мы здесь ради Сворли, а не ради того, чтобы исправить мою несуществующую личную жизнь.

Я перебираю свои тёмно-коричневые волосы, когда доктор Эббот возвращается с моим кроссовком.

— Как новенький, — он передает его мне.

— Спасибо, эм… действительно, в этом не было необходимости, но спасибо, доктор Эббот.

Я наклоняюсь и обуваюсь.

Выпрямившись, я замечаю, что доктор «Та Ещё Находка» смотрит на меня, но не в глаза.

Я кашляю и его взгляд снова встречается с моим.

— Эм, да не за что. И зовите меня Дэйн. До завтрашнего утра.

Он кивает и отходит в сторону.

Сворли сразу же пользуется моментом и тянет меня обратно в зал ожидания. Перед тем как открыть дверь, я оборачиваюсь и машу ему.

— Ещё раз спасибо, пока.

Мы выбегаем на парковку, а в голове у меня крутится: «до завтрашнего утра». Кто так говорит?

* * *

Посмотрев на кухонные часы, я понимаю, что прошло уже около пяти часов с тех пор, как Сворли поносило. Он отдыхает в зале напротив кофейного столика на своей плюшевой «я самая испорченная собака в мире» лежанке. У Элизабет и Тревора нет детей, о чём говорит их безукоризненно ухоженный дом. Он просторный, но не громадный, как некоторые дома, в которых я жила. На первом этаже открытый холл с обычной столовой с одной стороны и кабинетом с другой. Весь пол в доме покрыт паркетом из твёрдой древесины или плиткой, а в каждой комнате постелены традиционные шерстяные ковры.

Тёмные стены цвета земли не сравнить со стенами в нашем доме, где проходило моё детство. Этим стенам не хватает шедевров, нарисованных цветными карандашами и фломастерами, оставивших неизгладимый след в нижней части стены. На белоснежной отделке и арочных проёмах отсутствуют вмятины и царапины от встречи с игрушками, колёсами и металлическими деталями.

В задней части дома находится кухня и отличное сочетание комнат, чьи окна выходят на любимую часть всего дома — громадную террасу и большой прямоугольный бассейн. Это не обычная терраса — это место, где находятся джакузи, бар с беседкой, покрытой вьющимися растениями и большим, без единого пятнышка, стальным грилем, а с другой стороны стоит вымощенная из камня печь для пиццы.

Эйвери сойдёт с ума, когда приедет и увидит это. Это наш первый раз, когда мы очутимся в новом доме Элизабет и Тревора в Пало-Альто. А также я впервые занимаюсь хаусситтингом для своих родных. Я уже вижу, как мы расслабляемся в бассейне, потягивая «маргариту» и слушаем музыку, которая доносится из динамиков на улице.

Уже почти четыре часа. Я открываю холодильник, чтобы взять холодный чай, когда звенит дверной звонок. Иду к двери и замечаю за окном светловолосого парня с короткой стрижкой, который стоит, засунув руки в свои мешковатые шорты цвета хаки. На нём надета красная футболка с надписью «Стэнфорд» и выглядит она так, будто слишком мала ему, но учитывая то, как она облегает его выточенные руки и грудь, я думаю, что будет непросто хотеть, чтобы на нём была футболка подходящего размера.

Я не ожидаю сегодня никого увидеть, но у меня появляется смутное воспоминание о парне, который должен прийти в среду и проверить бассейн. Но думала, что это будет на следующей неделе, впрочем, я могла и ошибаться.

Открыв дверь, я встречаюсь с самыми пронзительными голубыми глазами, обрамлёнными длинными ресницами, которые выбивают весь воздух прямо из моих лёгких.

— Привет, — шепчу я, неспособная говорить во весь голос.

— Привет.

Эти два слога он тянет словно шёлк. Его глаза, похожие на два переливающихся океана, и яркие, как два блестяще высеченных сапфира, с несколькими пятнышками летних незабудок, осматривают всё моё тело.

Мою кожу покалывает, и вдруг я понимаю, насколько же короткие мои выцветшие джинсовые шорты, и я никак не могу вспомнить какого же цвета на мне лифчик, под облегающей белой майкой, но думаю, что точно не белого. Я чувствую себя голой из-за взгляда, которым он меня одаривает, когда покусывает своими идеально белыми зубами нижнюю губу, вызвав у меня мгновенный румянец и небольшое головокружение. Я как кукла вуду: один взгляд и его чёрная сексуальная магия начинает действовать на меня. Медленно вдохнув, я закрываю глаза и покачиваю головой.

— Вы, должно быть, эм… Аарон?

Я скрещиваю руки на груди, потому что его знойный взгляд привлекает внимание моих сосков.

Он наклоняет голову набок, а его смелые глаза повторно путешествуют по всему моему телу.

— Парень, занимающийся бассейнами, верно? Вы Аарон? — его намеренное молчание сводит меня с ума.

Он медленно кивает.

— Я должна заглянуть в расписание, но почти уверена, что вас не должно быть здесь вплоть до следующей среды.

Я вожусь со своими волосами и ругаюсь про себя за свой охрипший голос и взгляд спятившей школьницы.

Он пожимает плечами и посылает мне невинную мальчишескую усмешку.

— Думаете, мне нужно вернуться в следующую среду? Или я просто могу проверить бассейн сейчас?

Подражая его небрежному поведению, я тоже пожимаю плечами и отвечаю:

— Всё в порядке. Если это не слишком рано… Вы тут у нас специалист.

Отойдя в сторону, я приглашаю его внутрь. Его лицо превращается в одну сплошную ухмылку.

— Разве вам ничего не нужно взять из своего грузовика?

Он проходит мимо меня, и я смотрю на асфальтированную подъездную аллею, на которой припаркована чёрная «Тойота ФоРаннер».

— А вы разве не катаетесь на служебной машине?

Не поворачиваясь ко мне, он подходит к кухонному столу так, как будто он хозяин этого дома.

— Доставка, возможно, задерживается и фургон парня по бассейнам сломался, — его голос эхом проходится по комнате.

Закрывая дверь, я останавливаюсь на секунду и трясу головой. Возможно, задерживается? Фургон сломан?

Из кухонного окна я вижу его шлёпанцы, стоящие на террасе. Подойдя к бассейну, он одним лёгким движением стягивает с себя футболку.

О. Мой. Бог.

Что не так с парнями из Пало-Альто? Их не воспитывают так же, как ребят из моего города. Вытащив телефон из заднего кармана, я набираю Эйвери, но сразу же отключаюсь.

— Нет, я сделаю ещё лучше, — шепчу я сама себе с хитрой улыбкой на лице.

Выждав момент, когда Аарон появится в зоне видимости с скиммером на длинной рукоятке, я фотографирую его и отправляю Эйвери.

Три слова: парень по бассейнам; два слова: жизнь хороша

Проходят не больше двух секунд прежде, чем мой телефон вибрирует от пришедшего сообщения.

Не может, блин, быть!

Я смеюсь, а затем печатаю:

Может!

Мой телефон играет песню Beyonce «Single Ladies», которая подходит моей сестре, любительнице вечеринок.

— Завидуешь? — спрашиваю я.

— Сэм! Боже мой! Парни, проверяющие бассейны, не могут так выглядеть в реальной жизни. Это что, шутка? — её полный восторга визг пронзает мои уши.

Аарон медленно и расчётливо ходит вокруг бассейна, проводя скиммером по воде. По иронии судьбы, когда я была там ранее, то вода выглядела чистой, прозрачной, без жуков и листьев.

— Я так не думаю, но возможно. Он на самом деле почти ничего и не делает. Разве он не должен проверять воду на химикаты, поменять фильтр или что-то вроде того?

Эйвери фыркает.

— Откуда мне знать? Я не живу в жилом доме вместе с парнем из службы по бассейнам, который выглядит как касатка Шаму.

Я выхожу из помещения, чтобы не смотреть на то, что он делает.

— Скажи ему, что ты думаешь, что на дне бассейна есть слизистая плёнка.

— Что? Зачем?

— Ох… Ему придётся залезть туда и проверить.

Когда Аарон заворачивает за угол бассейна, он поднимает на меня взгляд и улыбается. А я быстренько убегаю от окна.

— Эм, не думаю, что он взял с собой плавки.

— И-и? — спрашивает Эйвери своим «ну и что» тоном.

— И-и то, что он не будет прыгать в бассейн полностью одетый.

— Или…

— Или раздетый.

— Ох, мой следующий клиент пришёл. Ты расскажешь мне обо всём позже. И, кстати, я скорректировала своё расписание, начиная со следующей пятницы, так что могу приехать и побыть у тебя.

— Отлично! Тебе понравится это место. Созвонимся позже.

Я кладу трубку.

Наливаю стакан холодного чая и иду к террасе. А потом разворачиваюсь и наливаю ещё один стакан.

— Гостеприимство — хорошее дело, — говорю я сама себе, пытаясь убедить в этом рациональную часть своего мозга.

— Чай? — предлагаю я, подходя к бассейну.

Аарон устанавливает очистительную сеть вдоль бассейна.

— Спасибо.

Самодовольная ухмылка на его лице очень подозрительна, и заставляет меня чувствовать себя так, будто я упустила какую-то шутку.

Он берёт стакан у меня из рук, и я прохожу мимо него, чтобы поближе рассмотреть бассейн, потому что я не могу смотреть на него без футболки и при этом не вспотеть.

— И что вы делаете этим скиммером?

— По сути, ничего. Я размешиваю воду, — говорит он как ни в чём не бывало.

Этот парень, должно быть, шутит. Что он имеет в виду под «размешиваю воду»? Он что-то задумал. Теперь понятно, почему тётя Элизабет наняла его. Она, наверное, хорошенько вычищала бассейн после его ухода, чтобы у Тревора не возникло подозрений, и он не уволил его задницу… очень хорошую задницу, могу признаться.

— И зачем же вам понадобилось «размешивать воду»? — я поворачиваюсь к нему, и мой взгляд сразу же падает на его широкую мускулистую грудь и выточенные мышцы пресса, которые сейчас целует солнце. Божее, он слишком идеальный, и я чувствую себя какой-то… Растерянной? Апатичной? Сумасшедшей? Возбуждённой? БИНГО!

— Потому что таким образом в воде образуется равномерная консистенция химикатов, когда я буду тестировать её.

Я стою, разинув рот, и не могу отвести от него глаз. Он наклоняется, чтобы физически привлечь моё внимание. Чёрт! Я стою и бесстыдно разглядываю его голую грудь.

— Эй! — говорит он, заставляя меня посмотреть ему в глаза.

Вытряхнув неуместные мысли из своей головы, я делаю быстрый глоток чая, чтобы скрыть своё смущение.

— Мне надеть футболку обратно?

Я давлюсь чаем.

— Нет, — я не могу перестать кашлять. — В смысле, — откашливаясь, я замечаю его самоуверенную улыбку, — можешь надеть футболку или оставить так. Почему меня это должно волновать?

Боже, Сидни, ты можешь сегодня не быть такой катастрофой?

Звук открывающегося входа для собаки отвлекает меня.

Сворли спрыгивает с лестницы на террасе. Аарон наклоняется, как линейный монтёр в ожидании слишком пылких приветствий, но проблема состоит в том, что чем ближе Сворли приближается, тем лучше я понимаю, что бежит он не к Аарону, он бежит к…

— Твою мать! — я катапультирую спиной в бассейн.

Моё тело погружается на дно, а когда я открываю глаза, то вижу размытую увеличенную картинку мистера Ходячий Секс, который стоит на краю бассейна и смотрит на меня. Я размышляю над тем, как долго смогу продержаться без воздуха. Возможно, он решит уйти, и я смогу всплыть из глубин своего личного ада без публики.

Да! Вот оно. Я смогу это сделать.

Я по-прежнему держу свой рекорд со старшей школы, когда занималась плаваньем. Задержать воздух до тех пор, пока он не уйдёт должно быть легко. Только если он не решит побыть героем и не прыгнет в бассейн, чтобы спасти меня. Это тоже неплохой сценарий. Тогда хотя бы мы оба намочим одежду.

Словно дырявый плот я выпускаю один пузырёк воздуха и сажусь на дно бассейна. Ха! Он достаёт всё из своих карманов. Кажется, не только я здесь буду утопающей крысой. Постойте. Какого чёрта? Нет, он не собирается. Ох, святой Боже, он собирается нырять. Ходячий Секс прыгает в бассейн без шорт. И нижнего белья! Две знаменитые нотки из «Челюстей» играют у меня в голове, пока я вскарабкиваюсь на поверхность в противоположную сторону от него, отчаянно пытаясь убраться подальше.

Приятное облегчение воздуха, наполняющего мои лёгкие, раздавлено тревогой, что голый незнакомый парень преследует меня.

— О боже! Что ты делаешь? — у меня вырывается безумный крик вместе с остатками воздуха в лёгких, пока я плыву к лестнице, едва сбежав от него. Я выпрыгиваю из бассейна с нечеловеческой скоростью. Обняв себя, я бегу к домику у бассейна. Сердце выпрыгивает из груди, а всё тело трясется, пока я шарю в поисках полотенца.

— Вода сегодня классная, — его голос звучит за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь и задерживаю дыхание, широко раскрыв глаза. Мокрое, голое, греховное, как «горячая помадка на сливочном мороженом», тело приветствует меня всего в нескольких шагах. Ладони сжаты в кулак, а руки немного скрещены в запястьях, закрывая часть его причиндалов спереди. Идеальная обложка для «Спортс Иллюстрэйтед» стоит прямо передо мной, и всё, что мне сейчас хочется сделать, это врезать ему по лицу, чтобы стереть эту его тупую ухмылку. Ну а затем, конечно же, я бы хотела запрыгнуть на него и потереться всеми чувствительными частями тела о него, потому что прямо сейчас я такая злая и такая возбуждённая, что мне потребуется запрыгнуть в бассейн ещё раз, прежде чем я самовоспламенюсь.

— Заканчивай тут и выметайся, — бормочу я, протягивая ему полотенце, а затем шагаю обратно в дом. По пути я встречаю Сворли, развалившегося в кресле для отдыха у бассейна.

— Ты исчадие ада, а не собака! — говорю я ему сердито.

Надеясь, что он уже ушёл, я завязываю мокрые волосы в хвост, надеваю сухие шорты и на цыпочках спускаюсь вниз, на мне надета футболка из Ирландии, на которой написано: «Дублин к вашим услугам». К сожалению, футболка не принесла удачу ирландского народа. Он всё ещё здесь, сидит на высоком табурете на кухне.

Увидев меня, он встает.

— Эй, я думаю, мы не с того начали, — говорит он, его улыбка светится в миллион ватт.

— Ты закончил? — спрашиваю я, облокачиваясь на шкафчики и упирая руки в бока.

— Закончил?

— С бассейном, — отвечаю я раздраженно.

Он закатывает глаза.

— Конечно, закончил.

— И что это должно означать?

Он кривится и уже готов ответить мне что-то, но у меня вибрирует мобильный в заднем кармане шорт.

— Да?

— Привет, Сидни. Это Элизабет. Мы только что вышли из самолёта, и я хотела убедиться, что ты уже привыкла к дому и хотела спросить, не возникло ли каких-либо проблем со Сворли?

— У Сворли… эм… были некоторые проблемы с животом этим утром, поэтому я отвозила его к доктору Эбботу. Он считает, что это из-за нервов или что-то вроде того, но после посещения доктора с ним всё нормально.

Думаю, слишком рано говорить ей, что Сворли, возможно, будет прикован к столбу во дворе к тому времени, как они вернутся домой.

— Ох, милая, мне жаль, что тебе пришлось иметь с этим дело, но спасибо. Больше никаких проблем за такое короткое время?

— Вроде нет. Аарон пришёл, чтобы проверить бассейн сегодня, — говорю я и кошусь на него.

Он покусывает губу, избегая зрительного контакта со мной и стоит, потирая шею. Такое поведение прямо пропорционально поведению парня, который появился на пороге дома час назад.

— Аарон? Правда? Он не должен был приходить вплоть до следующей недели. Я думала, что он всё ещё восстанавливается после шунтирования желудка. Бедный парень, он такой толстый. Думаю, именно поэтому Тревор нанял его. Ну, знаешь, отчаявшиеся домохозяйки, горячие парни по бассейнам. В любом случае, думаю, что это будет одно небольшое отвлечение на следующей неделе. У тебя есть номера наших мобильных телефонов? Без раздумий звони, если появятся какие-то вопросы.

«Аарон» поднимает свои широко раскрытые глаза на меня, пока я выслушиваю Элизабет и ищу пути к отступлению на кухне. Не отрывая от него глаз, я медленно завожу руку за спину и хватаю за ручку большой нож для разделки мяса, который лежит на деревянной доске.

— Спасибо, Элизабет, наслаждайтесь поездкой.

Держа телефон в одной руке, а нож в другой, чтобы он чётко мог видеть его, я продолжаю отодвигаться от него подальше.

— Слушай, я не знаю, кто ты, нахрен, такой, но я тебе настоятельно советую свалить отсюда, пока я не позвонила в полицию или… не порезала тебя!

Его взгляд мечется между мной и ножом, но по-прежнему он выглядит так, будто это для него одно сплошное развлечение, и в уголках его рта появляется улыбка.

— Порезать меня? — спрашивает он, выгнув бровь.

Отчаянно размахивая ножом в воздухе, я рычу:

— Да, порезать, заколоть, кастрировать!

Прищуренные голубые глаза, мерцающие озорством, смотрят на меня.

— Кастрировать меня?

— Да, я отрежу твой член! — и я рисую ножом в воздухе букву Х.

— Кастрация лишила бы меня моих яй….

— Проваливай! — делаю выпад в его сторону.

Отпрыгивая назад, он поднимает руки вверх.

— Хорошо, хорошо. Боже, расслабься. Я ухожу.

Находясь на безопасном расстоянии от него, я довожу его до двери. Она захлопывается, и я быстро закрываю дверь на засов. Я застываю в полуобороте, когда слышу, как кто-то стучится в окно. Сжав лицо с обеих сторон, он заглядывает внутрь. Его улыбка сексуальная, но учитывая некоторые обстоятельства, она кажется мне немного жутковатой.

— Не хочешь сходить на пляж завтра?

Нахмурившись, я машу ножом в его сторону. Покачав головой, он идет к своему «ФоРаннеру». Я жду, пока он уедет, а затем убегаю на кухню.

ГЛАВА 2

4 июня 2010 г.

Сворли будит меня слишком рано. Его график кормления подходит жаворонкам, коим я не являюсь.

— Уйди отсюда, собака! — стону я, пока он своим мокрым языком пытается разлепить мне веки.

На часах полшестого и солнце начинает рассеивать полумрак. Я скучаю по рулонным затемняющим шторам, которыми пользовалась во время некоторых своих приключений в роли хаусситтера. Здесь же прозрачные оконные шторы намекают Элизабет и Тревору, что нужно вставать с первыми лучами солнца.

— Хорошо, ладно, пойдём накормим тебя.

Сложно обижаться на Сворли. Из-за этого, по крайней мере. Он не ел в течение двадцати четырех часов по указаниям доктора Эббота. Это напомнило мне о том, что он, возможно, зайдет к нам домой. Сворли нужно выгулять, или побегать с ним спустя час после того, как он поест, поэтому я переодеваюсь в свои шорты и борцовку для бега.

Завязав волосы в хвост, я смотрю в светло-карие глаза, глядящие на меня из зеркала. Но мой блуждающий разум видит другое отражение — самые яркие голубые ирисы, которые я когда-либо видела. Его улыбка, беспорядочные светлые волосы, а тело… о боже. Накачанные мышцы. Волевой подбородок. Полные губы.

Покачав головой, я пытаюсь отогнать абсурдность всего того, что творится у меня в голове. Сегодня новый день и я должна думать, что всё станет менее… дерьмово.

Я прокручиваю е-мейлы и сообщения, потягивая кокосовое молоко на террасе. Конечно же, одно из них от Эйвери.

Привет, Сэм. Прости, что не перезвонила тебе прошлым вечером. Я пошла погулять с друзьями и так вышло, что я выпила слишком много и проснулась… ну, думаю, ты догадаешься:) Позвони мне потом. Думаю, ты должна закончить один рассказ;)

— Ладно, пёс, на дворе 7:30. Давай сделаем это, чтобы вернуться пораньше и умостить наши задницы у бассейна, а потом отдыхать там весь день.

Я не только состояла в команде по плаванью в старшей школе, но также играла и в футбол. В колледже я продолжила заниматься футболом, к которому добавились волейбол и флаг-футбол. Хотя я не выбрала бег в качестве активного вида деятельности. Стук по тротуару миля за милей не «очищает мои мысли». Уверена, хирурги-ортопеды любят бегунов — замена сустава к пятидесяти годам и всё такое. Я пас, спасибо большое.

На крыльце я пристегиваю поводок к ошейнику Сворли.

— Мы пробежим две мили, а затем пойдём домой. Если тебе будет нужно потренироваться подольше, я привяжу ремнём твою гиперактивную задницу к беговой дорожке до конца дня. Capiche[1]?

— Ты можешь просто привязать его поводок к бамперу машины и поехать по городу.

С выпученными глазами я разворачиваюсь на голос. Доктор Эббот стоит позади меня, а Сворли сразу же бросается здороваться с его промежностью.

— Чёрт! Вы напугали меня. Я… я просто…

— Шутила? Я надеюсь, — улыбается он.

Его тёмно-синяя футболка для бега мокрая и прилипала к его худощавой фигуре бегуна, а шорты слишком короткие для этих длинных ног. Мои же ноги, наоборот, вероятно, слишком короткие для бега на публике. Тёмная копна волос прилипает к его лбу, а пот скатывается вниз по покрасневшему лицу. Его неотразимое невинное очарование заставляет меня улыбнуться.

— Да, по крайней мере, сегодня я шучу.

— Выдался сложный денёк вчера? — смеется он.

— Определённо. Несколько неожиданных событий вчерашнего дня, начиная с поездки к вам, — натянуто улыбаюсь я, сложив руки на груди.

Он садится на корточки и игриво чешет Сворли за ухом.

— Ты сегодня выглядишь хорошо, здоровяк.

Сворли, как с ума сходит, и начинает его облизывать. Всё тело собаки трясется от восторга.

— У нас не было больше никаких проблем, начиная со вчерашнего утра, и он проглотил свой завтрак час назад.

— Так что, две мили, да? — спрашивает он.

— Да, на сегодня это мой лимит, — киваю я.

— Ну, в принципе, мне остается пробежать ещё где-то две мили и нужно будет идти готовиться к работе. Не хотите компанию в моем лице?

— Доктор Эббот, я не хочу вас задерживать.

— Я Дэйн, и я уже пробежал восемь миль. Думаю, что бежать медленнее — это то, что мне нужно, — он переступает с ноги на ногу, растягивая внутреннюю поверхность бёдер.

Подтянув свой хвост, я обдумываю его предложение. Впереди ещё двадцать девять дней хаусситтинга и присмотр за абсолютно непредсказуемой дурной собакой, так что, возможно, это неплохая идея переспать с милым ветеринаром, который живёт поблизости.

— Ладно тебе, это всего лишь пробежка, — он ставит руки на бёдра и наклоняет голову.

Я киваю.

— Хорошо, но я серьёзно. Ноги этого ста шестидесятисантиметрового тела должны работать в два раза быстрее, чтобы успевать за ста девяноста пятью сантиметрами.

— Ста девяноста сантиметрами и я побегу медленнее.

Мы бежим на север, и Дэйн начинает игру в «Двадцать вопросов».

— Итак, откуда ты знаешь Элизабет и Тревора?

— Элизабет — сестра моего отца.

— Откуда ты?

— Иллинойс.

Он смеется.

— Девушка со Среднего Запада, да?

— Да-да, девушка со Среднего Запада, — я пытаюсь продолжить улыбаться, но у меня не получается.

— Ты училась в колледже?

— Да.

— Очень содержательно, — его голос полон сарказма, он не прилагает никаких усилий, чтобы говорить, пробежав при этом уже восемь миль.

Обычно, я не говорю во время бега. Мне не хватает воздуха.

— Университет Айовы. История искусств. Мама умерла. Отец работает в посольстве. Младшая сестра. Твоя очередь.

Дэйн смеется.

— Я как будто с роботом бегу. У Сворли и то больше энтузиазма, чем у тебя сейчас.

Я останавливаюсь, потому что Сворли тянет меня в сторону, чтобы избавиться от груза.

— Кал выглядит нормально, — усмехается Дэйн.

Я кладу какашки в пакет и выбрасываю в урну. Мы бежим дальше.

— Калифорнийский Университет в Дэвисе, ветеринария. Родители в Лос-Анджелесе. Младший брат в Сиэттле. Старшая сестра в Сан-Хосе.

Он косится на меня, но я ничего не отвечаю, а он ничего не добавляет. Мы бежим дальше в тишине.

— Это мой дом, — говорит он, указывая направо в сторону двухэтажного дома из красного кирпича.

Наклонившись, я опираюсь руками о колени, пытаясь отдышаться, пока Сворли поднимает лапу для всяких там его дел.

— Принести тебе воды прежде, чем ты пойдёшь обратно?

— Спасибо, но всё в порядке. Пойдём, Сворли.

— Мне понравилась наша пробежка… эм… возможно, мы сможем когда-нибудь ещё раз повторить?

Дэйн переминается с ноги на ногу. Должно быть, это нервная привычка или ему, возможно, нужно в туалет.

— Конечно. Сворли это понравится. Ну, ты знаешь, где нас найти.

— Пока, Сидни.

— Пока.

* * *

Как только мы заворачиваем за угол дома Элизабет и Тревора, я замечаю знакомую чёрную «Тойоту ФоРаннер», припаркованную на аллее перед домом. Чёрт!

— Ладно, пёс, когда я скажу фас, тебе лучше послушаться меня.

Я иду к подъездной дорожке, и как только огибаю его «ФоРаннеру», то отступаю назад из-за вида на моём крыльце. Псевдо «парень по бассейнам» сидит на ступеньке, держа в руках огромный букет полевых цветов, а рядом с ним стоит подставка с двумя чашками кофе и белый пакет.

— Фас, — шепчу я, отпуская поводок.

Сворли запрыгивает на ступеньки и начинает лизать «парня по бассейнам».

Глупая собака.

Улыбка «я не мог дождаться, чтобы увидеть тебя снова» светится на его лице и отгоняет прочь мою решительность, а эти голубые ирисы… Боже мой, они лишают меня дара речи.

— Я подумал, что мы должны заключить перемирие прежде, чем ты получишь доступ к каким-либо колюще-режущим предметам.

Он облизывает свои пухлые алые губы, и мой язык повторяет то же самое с моими губами.

Поймав себя на этом, я сжимаю губы и натянуто улыбаюсь.

— Ммм… разумно, — я подхожу ближе.

Сворли находит тень возле входной двери и падает там.

Поднявшись, парень протягивает мне цветы.

— Мир?

Этот молодой человек выше всех похвал. На нём надеты пляжные шорты в чёрно-серую полоску и чёрная футболка, обтягивающая его грудь. Очки-авиаторы висят на футболке. Всё в нём кричит об опасной сексуальности. Однако сегодня я глухая.

Я нюхаю яркие цветы и прохожу мимо него.

— Как мне тебя называть?

Повернув голову, я вопросительно поднимаю бровь и его усмешка становится шире в два раза.

— Лотнер Салливан.

Я продолжаю идти. Открыв дверь, я даже не разворачиваюсь, чтобы посмотреть на него снова. Сворли запрыгивает в дом и бежит на кухню.

— А ты не собираешься пригласить меня в дом?

Остановившись посреди дверного проёма, я размышляю о своём здравомыслии, если я позову абсолютного незнакомца в дом, который даже не принадлежит мне. Ладно. Я сделала это вчера, но полностью под ложным предлогом.

Сложив губы в трубочку, я пожимаю плечами.

— Посмотрим. Что в сумке?

— Вишнёво-миндальные галеты.

Я беру пакет и заглядываю внутрь. Тут больше и думать не о чем. Он определённо приглашён в этот дом. И если хотя бы в одной из тех четырёх чашек окажется латте с молоком и специями, я упаду на колени перед ним и сделаю ему самый отличный минет за всю его жизнь.

— После тебя, — говорю я с усмешкой и поворачиваюсь, чтобы пропустить его.

— Спасибо?..

— Сидни, — встречаюсь я с ним взглядом.

— Как я и подозревал. Красивое имя для красивой женщины.

О боже, не к добру это всё, совсем не к добру.

На кухне Лотнер садится за стойку, пока я вытаскиваю тарелки из шкафчика.

— Надеюсь, я купил то, что тебе нравится? Я взял простой кофе без кофеина, Фраппе, зелёный чай и латте с молоком и специями.

Латте с молоком и специями? Святой Боже!

Одна из тарелок выскальзывает из моих рук и ударяется о стойку. Каким-то чудом она не разбивается.

— Вот дерьмо!

— Извини, ты, наверное, девушка, которой больше по душе апельсиновый сок, мм?

Сидни! Возьми себя в руки… во всех смыслах слова.

Всё моё тело заливает жаром, и я знаю, что на лице у меня появляется румянец. Я не могу смотреть на него и не думать при этом о минете. Я почти уверена, что больше никогда не буду пить латте с молоком и специями, при этом не думая о том, как я доставляю Лотнеру удовольствие. Чёрт! Надеюсь, он не умеет читать мысли.

— Всё в порядке?

— Да, — я быстро откашливаюсь и принимаюсь раскладывать галеты по тарелкам, пытаясь не встречаться с ним взглядом.

— Уверена? Ты выглядишь… взволнованной.

— В порядке… я просто… в порядке. Мне латте с молоком и специями, пожалуйста.

Я возвращаю себе немного самообладания и смотрю на него, пока откусываю галету. Так вкусно!

Казалось, он остается доволен моими убеждениями, и протянув мне мой латте, начинает есть.

— Как я понимаю, ты следишь за собакой, пока хозяев нет дома?

Проглотив кусок, я киваю.

— Да, занимаюсь хаусситингом. Но «удовольствие» следить за собакой просто идёт бонусом.

— Не дружишь с собаками? — спрашивает он и понимающе ухмыляется.

— Нет, я дружу, просто не уверена, дружит ли со мной Сворли.

— Возможно, он ещё войдёт во вкус. Прямо как я.

Я давлюсь чаем, потому что не могу поверить, что он сейчас говорит это вслух. Я отчаянно пытаюсь не представлять его голым, но это сложно, потому что я ведь на самом деле уже видела его голым. Зачем он сказал это? Он что, читает мои грязные мысли?

— Ты в порядке?

Я киваю, прикрывая рот и пытаясь подавить кашель. Кто этот парень такой, чёрт возьми, и почему он так действует на меня?

Запомни, Сидни… парни, они как змеи, отвлекают внимание. Сказок не существует, и у тебя аллергия на пыльцу фей.

— Я… в порядке. Сворли, если считать по собачьим меркам, мой двоюродный брат. Владельцы дома — Элизабет и Тревор — мои тётя с дядей. Получилось так, что мне нужно было оказаться на западном побережье, чтобы быть ближе к сестре, и в то же самое время им понадобился человек, который бы мог присмотреть за домом и за собакой, пока они в течение этого месяца будут путешествовать по Европе.

Лотнер делает глоток и кивает.

— Ну, мне повезло.

— Да, насчёт этого… давай расставим все точки над i. Кто ты такой и зачем приходил сюда вчера? — спрашиваю я, усаживаясь за стойку при этом оставив между нами один пустой стул. Я пока ещё не доверяю ему, но хуже этого только то, что… что я не доверяю самой себе в его присутствии.

Он жует галету, и лукавая ухмылка появляется в уголках его рта.

— На самом деле, всё очень забавно вышло. Мой друг переехал в дом номер 1109 SW Vine. Я не записал его адрес и поэтому пошёл искать по памяти, а как ты знаешь у дома твоих родственников номер…

— 1109 NW Vine? — заканчиваю я. — Так получается, что ты просто ошибся адресом?

— Забавно, да?

— О да. Очень забавно, когда парень притворяется работником по обслуживанию бассейнов просто, чтобы пообщаться с ничего не подозревающей девушкой, которая находится одна в чужом доме.

Он кривится и чешет подбородок.

— Когда ты всё так переворачиваешь, это звучит, будто я какой-то хищник.

— Как именно ты можешь объяснить мне события вчерашнего дня? — я поднимаю бровь и делаю глоток.

Подразнивая языком уголок рта, он поднимает глаза к потолку. Голубые ирисы встречаются с моими глазами, и выражение его лица смягчается.

— Парень встречает девушку. Парень на физическом уровне чувствует, что ему не хватает воздуха, потому что девушка, стоящая перед ним, просто сногсшибательная… совершенно потрясающая. И незнакомое чувство наполняет грудь парня — страх. Страх, что он примет неправильное решение, руководствуясь хорошими побуждениями. Страх, что этот момент может ускользнуть, и всю оставшуюся жизнь он будет находиться в мучительной агонии, порождённой душещипательным «а что если?»

Я раскрываю рот и быстро моргаю.

У меня отнимается речь.

«Что если?»

В воздухе повисает тишина, похожая на густое облако, готовое взорваться в любую минуту. Я смотрю на парня, но он опускает голову и не сводит глаз со своей тарелки, гоняя крошки по столу. Он рискует бросить на меня быстрый взгляд, и я замечаю в его мрачном выражении лица то, что раньше никогда не видела — ранимость.

Я кривлюсь и кошусь на него.

— Худший пикап, который я когда-либо видела.

Чёрт возьми! Лучший пикап, который я когда-либо видела!

Я теряюсь, глядя в эти голубые глаза цвета ирисов, но он недолго удерживает мой взгляд, снова смотрит на свою тарелку и пожимает плечами, а на губах лишь намёк на улыбку.

— Ты не можешь винить парня за эту попытку.

— Верно. Но это чересчур слащаво.

На самом деле это «бумбокс мне через голову и баннер вдоль всего неба, что не один парень никогда не сравнится с тобой».

— Но это объяснение не оправдывает то, что ты почти позволил мне утонуть прежде, чем прыгнул за мной в бассейн… абсолютно голый.

В этот раз он прищуривает глаза и резко смотрит на меня. Челюсть у него отвисает, и он подается немного вперёд.

— Утонуть? Ну да, точно, — смеется он. — Когда люди тонут они сидят, скрестив ноги, на дне бассейна со сложенными на коленях ручками?

— Без разницы, — пренебрежительно машу я в его сторону. — Это всё ещё не объясняет твой прыжок в бассейн голышом.

— Ты захотела поиграть, поэтому я решил, что тоже поиграю. Только не прикидывайся святошей. Ты трахаешь меня глазами с того самого момента, как только открыла дверь, а когда я снял с себя футболку, сложилось впечатление, что для тебя перестало существовать всё, что находится выше моей шеи.

— Трахаю тебя глазами? Не льсти себе, — я встаю и ставлю наши тарелки в раковину.

Я, конечно, трахаю его глазами, но, да ладно вам… не по-джентельменски он поступает, указав мне на это.

— Думаю, каждый останется при своём мнении. Хотя, признаю, что, возможно, я немного переусердствовал, прыгнув в бассейн голым.

Он поднимет руку и показывает малюсенькое расстояние между большим и указательным пальцем.

Совсем неподобающе девушке, я хрюкаю.

— Божее, что заставляет тебя так думать?

Покусывая ноготь на большом пальце, он улыбается.

— Я бы сказал, что большой нож для разделки мяса. Ты что действительно думала, что я представляю какую-то угрозу?

Наклонившись над стойкой, я улыбаюсь.

— Нет. Ты захотел поиграть, поэтому я решила, что тоже поиграю.

— Туше, Сидни.

Мерцающий блеск его глаз и широкая улыбка, играющая на губах, поглощают меня.

Он поднимается и медленно с осторожностью направляется ко мне. Каждый мускул в моём теле напрягается. Я застываю, полностью восхищённая его голубыми глазами. Мы находимся так близко друг к другу, что я могу чувствовать его тёплое дыхание на своём лице. Я подпрыгиваю, когда он касается большим пальцем моего подбородка.

— Крошка, — бормочет он и убирает её с моего лица.

Мой мозг кричит: «Скажи что-нибудь»!

— Поехали.

— Что? Куда? — я встряхиваю головой, чтобы избавиться от той дымки, которая образовалась от близости с ним.

Он делает шаг назад, и я быстро втягиваю в себя воздух, чтобы не рухнуть на пол. То, как моё тело невольно реагирует на него… это завораживающе и угрожающе опасно.

Отступив ещё на несколько шагов назад, он облокачивается на стойку.

— На пляж.

— Я не могу пойти на пляж с тобой, — резко отвечаю я, немного поколебавшись.

— Почему?

Почему я не могу пойти на пляж с Лотнером? Я не знаю, но моё чутьё подсказывает мне, что это как-то связано с инстинктом самосохранения. Из-за этого, а ещё потому что это правильный ответ человеку, которого я знаю всего две секунды. Кто, находясь в здравом уме, сделает что-то настолько безрассудное и с криками «к черту всё!» запрыгнет в машину незнакомца лишь потому, что он сказал «что если?»

Я. Вот кто.

Едва сдерживая своё нервное возбуждение, я играю со своими длинными волосами и посылаю ему усмешку вроде: «Ты, возможно, окажешься Тедом Банди[2], но к чёрту всё, я поеду за тобой хоть на край света».

— Пойду возьму купальник.

* * *

— Это безумие какое-то.

Спускаясь вниз по ступенькам на крыльце, я вешаю сумку на плечо. Лотнер стоит, скрестив ноги, небрежно облокотившись на капот своего «ФоРаннера». Острая боль разочарования грозится стереть мою сияющую улыбку с лица, когда я замечаю, что солнцезащитные очки скрывают эти гипнотизирующие голубые ирисы. Я быстро прихожу в себя, когда он выдает мне самую заразительную улыбку на Земле.

— Вряд ли день на пляже можно назвать безумием.

Он открывает пассажирскую дверь и берет мою сумку, слегка задевая при этом голую кожу на моём плече. Я задерживаю дыхание от этого наэлектризованного прикосновения и натянуто улыбаюсь, чтобы скрыть свою нервозность.

— Спасибо, — шепчу я, выпустив из рук сумку.

Он кладет её на заднее сиденье, а затем захлопывает дверь с моей стороны. Парень, которому я угрожала ножом меньше суток назад, везёт меня на пляж. Он лишает меня возможности рационально мыслить. Я поддаюсь порыву, и это волнующее, сводящее с ума, чувство освобождения. А что если он выманивает меня из безопасного места, чтобы изнасиловать, разрезать на малюсенькие кусочки и вышвырнуть моё тело в океан? Наверное, я пересмотрела «Декстера».

Звук захлопывающейся дверцы посылает по всему моему телу мурашки сомнения. Сердце сильнее бьется в груди, желудок сжимается, а лёгким не хватает воздуха. Он кладет свою руку на мою, которая кажется белоснежной, по сравнению с кожаным подлокотником угольного цвета.

— Всё нормально?

Я смотрю на руку Лотнера. Его обжигающее прикосновение рассредоточивает меня. У него что, жар? Почему он такой горячий? Возможно, это я больна. Мне холодно, и я немного дезориентирована.

Я продолжаю разглядывать его. Он поднимает очки на голову.

— Сидни?

Голубые ирисы. Они просто неописуемы. Это больше на уровне ощущений. Меня перестает бить озноб, а кровь проносится по телу, разогревая кожу до такой степени, что она начинает сиять. Я не могу произнести ни слова, только шаткий вздох удовольствия, когда моё тело, наконец, расслабляется. Это выглядит так, как будто все чудеса и вся моя ностальгия по самым необычным местам на Земле собрались в его взгляде. Это глупо, я знаю, но сначала они кажутся просто голубыми глазами, а затем вызывают привычку. Как будто сам Бог решил подарить одному мужчине бесконечно красивые ирисы — коридор в вечность, мимолётный взгляд на рай, и сейчас я смотрю в них. Это единственное объяснение, потому что это невозможно (ну, или нечестно) иметь такие гипнотизирующие глаза.

— Нормально, — это всё, что я могу произнести. Одно слово.

Надев очки обратно, он убирает руку с моей и заводит двигатель.

Грёбаные глаза Медузы! Возьми себя в руки, Сидни.

— Ты выглядишь немного взволнованной, вот и всё, — он включает первую передачу.

— Взволнованной? Почему я должна волноваться? Неужели, потому что я еду на пляж с абсолютно незнакомым мне человеком, который может меня изнасиловать, расчленить моё тело и скормить его акулам?

Глубокий прерывистый смех вибрирует у него в груди.

— Сидни, я не собираюсь «насиловать» тебя.

Иии?..

Жуткая тишина повисает между нами, и я кошусь на него. Сам он сосредоточен на дороге, но его кривоватая улыбка наполнена озорством.

— И?.. — я поворачиваюсь к нему, ожидая более обнадёживающего ответа.

— И что?

— И мне должно быть комфортно, зная, что моя девственность будет сохранена, когда меня порубят на кусочки и скормят акулам?

Голова Лотнера резко поворачивается в мою сторону.

— Ты девственница? — последнее слово он произносит на самых высоких нотах.

— Нет, конечно нет. Это просто такое выражение.

Он качает головой.

— «Нервные клетки не восстанавливаются» — вот это просто выражение. А «моя девственность будет сохранена» — это никак не выражение. Это заявление, сообщение, разоблачение… большое открытие. Но это никак не ВЫРАЖЕНИЕ.

Я пожимаю плечами и смотрю в окно.

— Ну да, возможно, там, откуда ты родом так не говорят.

— Сидни, всё нормально, если ты дев…

— Да не девственница я! Господи! Что мне сделать, чтобы ты поверил?

— Ну… — его новая ухмылочка источает дьявольские намерения, когда он проходится языком по своим губам, чтобы увлажнить их, а затем закусывает нижнюю губу.

— Такого не будет, — заявляю я.

— Хорошо, — бормочет он.

— Я серьёзно. Я не собираюсь спать с тобой.

— Я же говорю «хорошо», Сидни, — смеется он, кивая головой.

— Нет, ты не просто говоришь «хорошо», ты говоришь — «хорошо», — перекривляю я его. — Но на самом деле ты имеешь в виду: «Без разницы, крошка, ты знаешь, что никогда не сможешь устоять перед моей гипнотизирующей сексуальностью».

Лотнер хохочет так, как будто это самая смешная шутка, которую он когда-либо слышал.

— Боже, Сидни, ты действительно вспыльчивый человек.

Лёгкий тёплый ветерок играет с моими волосами, когда мы набираем скорость и выезжаем из города. Сняв резинку с запястья, я завязываю свои дикие кудри в хвост.

— Мы можем закрыть окна, — предлагает Лотнер.

— Ни за что. Так как у нас не кабриолет, на котором можно было бы поехать на пляж, опущенные стёкла — это просто необходимость. И да, кстати, на какой пляж мы едем?

— Пока не знаю. Думал, что просто поедем за запад по Первому шоссе, а потом выберем, какие волны между шоссе и Санта Круз посмотрят на нас.

Плавно сменяющиеся пейзажи зелёных вершин и долин, усеянных красочными остатками весеннего цветения вдоль извилистой дороги, представляют собой захватывающее зрелище. Я видела океан бесчисленное количество раз, но меня всё равно охватывает волнение от головокружительного ожидания, когда мы въезжаем на бушующее побережье Калифорнии.

— Итак, Сидни, у тебя вообще есть фамилия или ты знаменитость, которой достаточно только имени? — бархатный голос Лотнера шумит у меня в ушах.

— Монтгомери, — усмехаюсь я, выглядывая в окно.

— Хорошо, Сидни Монтгомери, ты из Калифорнии?

Его официальный тон репортёра веселит меня.

— Иллинойс. За прошедший год после окончания университета я работала хаусситтером по всему миру. Мне удалось увидеть самые удивительные места, но, как я и сказала до этого, мне хотелось побыть с сестрой этим летом. Она работает массажистом в Лос-Анджелесе, и поэтому отпуск Тревора и Элизабет был очень кстати.

— Хмм… и в каком же университете ты получила диплом хаусситтера?

Он косится на меня и глупо ухмыляется, на что я закатываю глаза.

— Университет в Айове. У меня диплом бакалавра в области истории искусств, но для работы моей мечты требуется ещё немного отучиться и заплатить очень много денег, поэтому перед возобновлением учёбы я сделала двухлетнюю паузу, чтобы поднакопить.

Глядя на дорогу, он кивает.

— Да, это ужасно, сколько денег требуется, чтобы получить хорошую работу или работу мечты… — он смотрит на меня, подняв брови. — А работа мечты у нас это?..

Я не могу скрыть весь свой восторг и поэтому на лице появляется широкая улыбка.

— Смотритель в музее.

— Оу, так ты у нас любитель искусства?

— Необязательно искусства, в смысле, мне нравится рисовать, и я люблю фотографировать, но история искусства — это моя страсть. Я могу весь день заниматься исследовательской работой и не устать. Мои преподаватели говорят, что у меня есть способности к организации и что я знаю толк в уникальных вещах. И это немного иронично, потому что дома у меня вечный бардак. В любом случае, я поставила себе цель, что когда-то стану смотрителем и больше никогда не оглянусь назад.

Сняв шлёпки, я кладу ноги на приборную панель.

Лотнер молчит, казалось, он обдумывает всё то, что я ему сейчас сказала.

— А как насчёт тебя? Как так получилось, что у взрослого мужчины не нашлось дел получше, кроме как поехать в четверг на пляж с какой-то непонятной девушкой?

— Хороший вопрос. Ты права, тебя немного сложно… понять.

— Ой, заткнись! — я щипаю его загорелую руку. Когда он так дружелюбно улыбается, я могу только притворяться, что обиделась.

— Я сбежал. И буду отдыхать ещё как минимум недели полторы.

— Сбежал? Это как побег из тюрьмы или…

Он быстро протягивает руку и сжимает моё колено.

Из-за моего визга почти треснуло лобовое стекло. Он отпускает мою ногу, но жар от его прикосновения всё ещё остается на коже.

— Чтобы ты знала, я готовлюсь поступить в аспирантуру на педиатрию.

Я бы даже меньше удивилась, если бы у нашей машины выросли крылья, и мы бы полетели на Луну.

Лотнер игриво улыбается. Не высокомерно, а просто уверенно.

— Ты доктор? — я не могу ничего поделать со своими широко раскрытыми от удивления глазами.

— Да, — он снова косится на меня и закатывает глаза. — Не надо так удивляться.

Я перевожу взгляд на дорогу и вздыхаю.

— Хм, это…

— Восхитительно? Замечательно? Увлекательно? Изумительно? Чудесно?

Поджав губы, я качаю головой.

— Нет… я собиралась сказать неожиданно.

— Ох, хорошо. Терпеть не могу быть предсказуемым. Хотя, я немного разочарован из-за твоей реакции. Разве ты так и не разглядела, что я как не огранённый алмаз?

Я хохочу.

— Боже! Ты что действительно называешь себя не огранённым алмазом?

Он пожимает плечами.

— Конечно. Почему бы и нет? По крайней мере, я должен так себя называть, чтобы меня считали настоящей находкой.

Настоящей находкой? Это вообще возможно встретить две «находки» менее, чем за сутки?

Я скрещиваю руки на груди и наблюдаю за проносящимися за окном холмами.

— Ты, наверное, и так такой. Не то чтобы мне было дело до этого… Я не собираюсь никого «находить».

— Ну, тогда бы у тебя стало больше проблем. Все мы невинные рыбки, которых приманили соблазном.

Я фыркаю.

— Если ты считаешь себя приманкой, тогда я признаю, что ты умеешь смутить человека, ты проблема, ты плохие новости… но чтобы «соблазн»? Нет. Я охотно попадаю в сети, если сама к этому готова, но в ближайшее время такого не случится. Не хочу, конечно, выглядеть, как рак, который пятится назад, но у меня сейчас нет времени на «рыбака».

Он оглушительно смеется.

— Рак? Боже, Сидни, ты просто невозможна.

Меня омывает тёплой волной удовольствия. Лотнер не смеялся надо мной. Он понимает моё странное чувство юмора, и это относит его к маленькой, но особенной группе людей. Искренность обычно является только иллюзией для меня, но сейчас я как никогда чувствую себя настоящей, находясь рядом с ним.

— Не беспокойся, Сидни. Я тоже не ищу себе никакого отвлечения. У меня впереди три года рабочих недель с более чем пятидесятичасовой нагрузкой и большое количество вызовов. Кто-то вроде тебя будет не самым лучшим делом сейчас.

— Ауч! — я делаю вид, что обиделась, прижав руку к сердцу.

Он качает головой.

— Ты поняла, что я имею в виду. Женщины могут быть губительными маленькими соблазнительницами. И думаю, что именно такой ты и являешься под этим безупречным невинным образом девушки со Среднего Запада.

Теперь моя очередь смеяться.

— Неважно.

Я не могу понять, какой он внутри. Сначала он поражает своей эмоциональностью, говоря такие вещи, которые я слышала только в кино, а затем он снова самоуверенный и отстранённый.

— Ладно, что бы ты делал, если бы мы не познакомились вчера?

Он пожимает плечами.

— Ну, это легко. Я бы катался на серфе.

— Так ты не планировал этот день специально для меня?

— Не льсти себе. Как я и говорил, у меня много чего происходит в жизни. Нет времени для больших романтических жестов.

Оу, он сама деликатность.

Я задерживаю дыхание и закусываю нижнюю губу, чтобы не показать своей реакции на его слова. Он определённо является достойным соперником.

— А чем же тогда были галеты и чай этим утром? — я выгибаю бровь.

Продолжая смотреть на дорогу, он смеется.

— Завтраком.

— А цветы?

— Кратковременное помутнение рассудка, — он смотрит на меня, ухмыляясь. — Но меня это не беспокоит. Граница между безумием и гениальностью обычно размыта.

— Ага, именно так я и подумала, когда согласилась поехать с тобой сегодня.

Держа руль левой рукой, правую он кладет мне на подголовник.

— Это гениальное решение?

Я пытаюсь не смотреть на его огромную руку.

— Или безумие, — шепчу я, напряженная от его близости.

Остаток поездки проходит мирно. Никто из нас много не говорит. Но эта тишина не неловкая. Музыка громко звучит из колонок, и я понимаю, что мне хочется подпевать, но я не уверена в своих музыкальных способностях и не могу предугадать реакцию Лотнера. Наверное, это слишком «в своей тарелке». Прибрежная дорога шоссе номер один имеет захватывающий панорамный вид на Тихий океан. Белые гребни волн разбиваются о гладкие песчаные пляжи. Цапли и крачки копаются на мелководье. Рыбаки и парусники, находящиеся вдалеке, смешиваются с иногда появляющимися водными мотоциклами и парасейлерами. Неужели когда-то можно устать от этого вида?

Лотнер останавливается на ровной грунтовой площадке у подножия травянистого холмика.

— А что это за пляж?

Он отстегивает ремень безопасности и открывает дверь.

— Это наш пляж на сегодня.

Я слышу, как он открывает багажник, поэтому надеваю свои шлёпки и выхожу из машины.

Здесь больше нет никаких машин, а за холмом я не вижу пляжа, но думаю, что там тоже никого нет.

Когда я подхожу к нему, он отдает мне мою сумку, а сам берет кулер и два пакета из магазина «Хоул Фудс», которые лежат рядом.

— А нам разрешено здесь находиться? — я беру один пакет.

Лотнер поворачивается на все триста шестьдесят градусов.

— Похоже, на берегу всё чисто.

— Ха-ха, у меня нет никого, кто бы мог вытащить меня из тюрьмы, если нас арестуют.

Я пинаю пыль ногой за спиной Лотнера, пока он тащит кулер к холмику.

— Нас не арестуют. Просто оставайся в купальнике… или без него, — отвечает он, глядя через плечо.

— Если мне не изменяет память, то это твоё любимое занятие, а не моё.

Я уже готова взобраться на холм, когда вижу, что он спускается обратно по узкой тропинке, которая извивается вдоль пляжа. Он плюхает кулер на песок.

— Я пойду за досками, а ты выпей чего-нибудь.

Судя по истоптанной дорожке, не только мы ходили по этой тропинке, чтобы поиграть на солнце и песке. Я вылезаю из своей обуви, снимаю борцовку, а затем выскальзываю из джинсовых шорт. У меня было немного времени, чтобы поразмыслить над выбором купальника. Это обычный чёрный купальник, завязывающийся сзади и с низкосидящими трусиками. Не бросающийся в глаза, но, опять же, на кого мне тут пытаться произвести впечатление? Ну да, точно!

Волны пригоняют песок обратно к извилистым линиям поросшего травой холма, из-за этого береговая линия кажется укромным, уединённым местом, превращая её в частный пляж. Дотянувшись до своей холщёвой сумки, я достаю оттуда чехол с камерой. Я редко езжу куда-нибудь без неё. Это первое моё денежное вложение, которое я сделала, накопив их, работая летом спасателем во времена учёбы в старшей и средней школе. Мой отец настоятельно рекомендовал мне купить подержанный Canon за восемьсот долларов на eBay после первого лета работы, но я дождалась следующего года и купила Nikon за накопленные уже три тысячи долларов. Это моё лучшее решение.

— Оу, любитель фотографировать.

Я поворачиваюсь и вижу Лотнера с доской в руках. Он уже без футболки, и снова мне выпадает сложная задача держать рот на замке и пытаться задыхаться не так громко.

— Да, — отвечаю я, ковыряясь в настройках камеры, пытаясь сделать вид, что я вообще на него не пялюсь.

Он снимает свои солнечные очки и кладет на футболку, которая скомканная валяется на песке. Когда я думаю, что его глаза не могут выглядеть ещё более сногсшибательно, это снова происходит. Возможно, дело в освещении или может это просто от того, как он смотрит на меня, но я снова теряюсь в его глазах.

— Я помогу тебе, если ты поможешь мне, — в руках у него бутылочка с кремом от загара.

Отлично. Я же почти растаяла, когда он едва прикоснулся к моей руке. А теперь вдобавок ко всему мы, возможно, увидим, как моё тело вообще полностью испарится.

— Хорошо, — говорю я и делаю несколько снимков с ним. В том случае, если я умру, в конце концов, на фотоаппарате останутся улики.

— Только положу фотоаппарат обратно в чехол, — мои руки дрожат. Это не хорошо.

— Держи, — он отдает мне бутылочку.

— «Безопасный для рифов биодеградируемый солнцезащитный крем».

— Мы должны защищать морскую флору, мой отец морской биолог, и это всё, что я знаю, — улыбается он, а затем, поворачивается ко мне спиной.

Я рада, что он не видит меня, потому что мои руки всё ещё трясутся, пока я выдавливаю крем. И выдавила я намного больше, чем рассчитывала. Я отдаю ему бутылочку, а затем наношу крем на его спину. Во рту пересыхает, и я чувствую, как капельки пота появляются на лбу и между грудей, и это не от солнца. Его спина представляет собой бугристую местность из твёрдых мышц. Медленными движениями я массирую каждый его мускул.

— У тебя сильные руки.

Я замираю от звука его голоса. Господи. Я не мажу крем, я делаю ему массаж… щупаю его…

— Ох, эм… Я… я выдавила слишком много крема и просто стараюсь размазать его….

Он поднимает руки и сцепляет пальцы на макушке. Я скулю, да, я на самом деле скулю, когда его тело двигается, а мышцы напрягаются. Руки так и чешутся полезть за камерой. Он произведение искусства, и мне до смерти хочется запечатлеть его во всех ракурсах.

— Просто растирай его вдоль всей спины и по груди, — советует Лотнер, разворачиваясь ко мне, к счастью не показывая, что он слышит мои скулящие звуки.

Мои руки, которые всё ещё плотно обмазаны кремом, проходят по его груди и «ох какому» накачанному прессу. И в этот момент я очень остро чувствую, как же мало на мне одежды. Это не имеет особого значения, когда мы находимся на безопасном расстоянии, но сейчас я ощущаю себя голой под его знойным взглядом, который находится всего в нескольких сантиметрах от меня. Я рискую поднять на Лотнера глаза, представляя, как он дерзко улыбается, но вместо этого встречаюсь с его твёрдым взглядом и влажными раскрытыми губами.

Чёрт! Это совсем не хорошо.

— Теперь ты, — я улыбаюсь ему.

— Повернись, — требует он.

От звука выдавливающегося крема мою кожу покалывает. Я нервничаю, ожидая, пока он прикоснётся ко мне. Я задерживаю дыхание от его прикосновения. Его большие руки скользят по моей спине мягкими медленными движениями. Почувствовав, как кончики его пальцев слегка задевают края моего купальника внизу, я рефлекторно быстро разворачиваюсь к нему лицом.

— Достаточно… спасибо. Эм, на самом деле, я не так-то уж и легко обгораю, так что мне не нужно слишком много крема.

Он трет остатками крема свои руки, пока я спешу уже покончить с этим, размазывая крем по всему телу.

— Ты каталась на серфе до этого? — спрашивает он.

— Да, но я не очень хороша в этом.

И это было преуменьшением. Я вру. Последний раз, когда я пыталась заняться сёрфингом, всё закончилось тем, что на голове у меня появилось пять швов от того, что моя доска скинула меня, спустя всего две секунды после того, как я забралась на неё.

— Давай сделаем это, — он передает мне доску.

— Эм… может, я сначала немного понаблюдаю за тобой? В смысле, разве мы не должны подстраховывать друг друга, если что?

— Да, должны. Сначала я буду подстраховывать тебя, — смеется он, всё ещё держа в руках мою доску.

— Оу, ну… х-хорошо.

Я беру доску и тащу её по песку. Бедный глупый парень. Все его фантазии насчёт сексуальных девушек в бикини, ловящих большую волну, сейчас будут навеки уничтожены. Он никогда не сможет забыть то, что сейчас будет происходить.

Я ложусь животом на доску и плыву, стараясь уворачиваться от прибоя. Ничего хорошего из этого не будет. Из-за безжалостного потока волн я переворачиваюсь и грохаюсь обратно на песок. Отказываясь смотреть на Лотнера, я делаю вторую попытку. В этот раз у меня получется преодолеть прибой, оседлав доску. Моя задница находится почти прямо посередине серфа. Я замечаю идеальную волну, поворачиваю нос доски к берегу и начинаю грести.

Блестяще!

Мой желудок делает сальто, когда я чувствую, как поднимаюсь на волне.

— Ты моя, стерва.

Греби, греби, греби…

В конце концов, я решаю, что это не моя волна. Я поймаю следующую. А вот и она… Ой, ладно, это тоже не моя. Это длилось целую вечность. Наконец, спустя пятнадцать попыток, пять падений с доски и семь смываний волной, я всё-таки ловлю одну. Я напоминаю себе, что нужно сохранять спокойствие и дождаться того момента, когда доска окажется на передней части волны.

— О да! — я неожиданно встаю на доске и смотрю в сторону пляжа, чтобы позлорадствовать. Но мой поворот оказывается ошибкой. Я резко пикирую вниз.

Не паникуй. Закрой рот. Плыви по течению.

Я ползу, да, я ползу по песку, опустив голову вниз. Волосы прилипли к лицу, и у меня так много песка в трусах, что кажется, да и, наверное, выглядит так, будто я обделалась. Стоя на коленях и упираясь одной рукой в песок, я пытаюсь убрать волосы другой. В моём поле зрения возникают две большие ноги в песке, которые омывают пенящиеся волны. Я сижу перед ним на коленях, пока ритмичный поток волн омывает мои ноги. После того, как я убираю оставшуюся часть мокрых волос с лица, я поднимаю глаза на Лотнера. Он снимает очки и стоит, держа руки на поясе.

— Это было… — улыбка на его лице напряжена, как будто ему больно.

Он качает головой, но затем меняет направление и кивает.

— Вау. Ты, должно быть… устала… и это точно не твой первый раз на доске?

Я киваю и улыбаюсь, сморщив нос и щурясь от яркого солнца. Он берет мою доску, а затем протягивает мне руку. Приняв её, я поднимаюсь на ноги. Он пытается скрыть свою улыбку, но проваливается жалким образом. Отпуская его руку, я иду вперёд.

— Сидни, а ты не… возможно, тебе нужно «уединиться» в воде на некоторое время?

Чёрт!

Он смотрит на мою задницу. А точнее на огромную песочную какашку, которая оттягивает мои трусы сзади. Не было никакого смысла прятать это. Он уже увидел её. Ну, тогда почему я пячусь к воде, как какой-то самосвал, вместо того, чтобы сначала развернуться? А всё просто. Я просто пытаюсь сохранить ту маленькую частичку достоинства, которая у меня осталась.

Я благополучно забираюсь по шею в холодную воду Тихого океана, поэтому могу спокойно возиться со своими трусами, чтобы вытрясти оттуда песочную какашку. Лотнер прекрасно сыграл роль джентльмена, повернувшись ко мне спиной и делая вид, что он копается в кулере. Я тяну верх купальника, чтобы поправить его и чтобы тоже освободить от песка. Откинув голову, я пытаюсь промыть волосы, но некоторые волоски спутались с завязками от верхней части купальника.

Увидев, что Лотнер всё ещё занят тем, что достаёт еду и напитки, я быстренько развязываю лямки купальника и распутываю волосы. Резинка так запуталась в волосах, что приходится вытягивать её оттуда. Держа верх купальника зубами, я пытаюсь снова стянуть волосы в пучок, чтобы они не мешали мне, когда я буду завязывать купальник.

— Вода или холодный чай? — кричит Лотнер, слава Богу, не поднимая головы.

— Во… оо, чёрт!

И вот оно. Последний клочок моего достоинства сейчас просто поймал волну и понёс верх моего купальника прямо к пляжу, высунув язык и подняв руки вверх, показывая «козу».

Чёрт возьми, Сидни! Чай, ты любишь чай.

Очень легко сказать это слово, не разжимая зубы. Например, если человек… ну, я не знаю, держит зубами верх от своего купальника и при этом говорит слово «чай». В этом нет никакой проблемы. А вот если говорить «вода», то да, это намного сложнее.

Каковы шансы, что он не заметит?

— Ты выходишь, Сидни? У меня тут сэндвичи с лососем и индейкой. Или, возможно, ты вегетарианка? Ты вегетарианка?

Нет, Лотнер, я не вегетарианка! Я тут застряла в океане без верха от купальника!

Я скрещиваю руки на груди, прикрывая грудь ладонями. Получится ли у меня побежать, схватить верх от купальника, а затем снова убежать в воду, прежде чем Лотнер посмотрит в мою сторону? Возможно. Пятьдесят на пятьдесят. Ладно, шестьдесят на сорок. У меня никогда не получалось добежать до флажка первой, но шансы должны быть в мою пользу, потому что Лотнер всё ещё не в курсе того, что здесь вообще что-то происходит.

Я осторожно направляюсь в сторону пляжа, двигаясь, как в боевике «Стелс». Ну, вот и всё, парень. Просто продолжай фокусировать своё внимание на приготовлении мне чертового сэндвича, пока я не верну себе свой уплывший верх. Здесь не на что смотреть. Нет…

— АКУЛА! — ору я, выбегая на берег, словно спринтер. Я сжимаю руки в кулаки и бешено машу ими, чтобы побыстрее вытащить своё тело из воды. Лотнер подбегает ко мне, и я повисаю на нём, сцепив руки у него на шее.

— Боже мой! Ак… акула. Ты видел её? Её заострённый… плавник, эта штуковина выглядывала из воды.

Моё сердце бешено колотится в груди, пока я пытаюсь отдышаться.

Я всё ещё цепляюсь за Лотнера, как будто у акулы могли отрасти ноги, и она бы вышла за мной на берег. Он обнимает меня и прижимает к себе, отрывая от земли и поворачивая так, чтобы я могла видеть океан, глядя ему через плечо.

— Этот плавник? — спрашивает он.

Я прищуриваюсь, хотя у меня стопроцентное зрение. Возле берега плавает… картонная коробка. Большая её часть размокла и находится под водой, но один уголок треугольной формы всё ещё сухой и плавает на поверхности воды. И эта коробка всё ближе подплывает к моему…

Мой верх купальника!

Быстрая оценка ситуации: коробка притворилась акулой и плавала в воде, мой верх принимал солнечные ванны без меня в нескольких метрах от берега, а моя голая грудь была прижата к груди Лотнера, которая тоже была голой.

— Я даже не знаю, следует ли мне напомнить, чтобы ты надела свою верхнюю часть купальника? Не то чтобы я жалуюсь….

И теперь я в полном объеме осознаю то, как его голая грудь прижимается к моей. Я молю, упрашиваю, предлагаю Сворли в качестве жертвоприношения, но только чтобы мои соски не предали меня или его… мужская штуковина не… ох, Боже мой, уже слишком поздно.

— Что ты делаешь? — мой голос похож на отчаянное хныканье.

— Прости, я просто не могу взять себя в руки из-за… — он начинает отпускать меня.

— Нет! — я усиливаю хватку на его шее, и из-за этого прижимаюсь ещё ближе к его «проблеме». — На мне нет верха!

У меня талант заявлять об очевидных вещах, когда я нервничаю, и так как эта ситуация усугубляется ещё больше, я становлюсь оочень нервной.

— Эм, да, я понял. И насчёт этого… из-за чего именно ты сняла верх своего купальника, прежде чем начала убегать от картонной коробки?

— Я не снимала свой верх, когда увидела… акулу. Я ещё до этого сняла его, чтобы вытряхнуть оттуда песок и завязать волосы, а затем я выбрала воду, когда нужно было выбрать чай и…

— Сидни? — прерывает он мою нервную речь.

— Ммм?

— Ты можешь опуститься на землю, я уже видел твои си… твою грудь.

— Ну, одного раза достаточно, поэтому…

— Должен не согласиться с тобой…

— Лотнер! Просто закрой глаза, отпусти меня и досчитай до ста.

Он смеется и опускает меня на землю. Вдруг, я оказываюсь висящей на его шее, касаясь песка только носочками пальцев.

— Один… два… три…

Его глаза закрыты, поэтому я бешено кидаюсь за верхом своего купальника.

— Тридцать три… тридцать четыре….

Я не очень хорошо действую, когда на меня давят. Я стою и копошусь с завязками.

— Шестьдесят шесть… шестьдесят семь…

— Готово!

Он приоткрывает сначала один глаз, а затем второй. Я стою, гордо расправив плечи, с высоко задранным подбородком, уперев руки в бока. И чем это я так горжусь, интересно?

Лотнер натянуто улыбается и указывает головой в сторону наших вещей.

— Давай поедим.

На песке разложен большой плед, а на нём стоит сумка с чипсами, зелёным виноградом, морковкой и две пластиковые тарелки, на которых лежат сэндвичи из дорогого хлеба.

— Индейка или лосось?

— Лосось, спасибо.

Так как еда лежит посередине, мы сидим на пледе лицом к океану.

— Сегодня замечательный день, — мычу я с набитым ртом. Не уверена, почему я это сказала, только если нашей неловкости требовался небольшой разговор.

Он смотрит на меня, выгнув бровь.

— Я рад, что ты всё ещё так считаешь.

Мы оба смотрим на воду и продолжаем есть. Краем глаза я замечаю, что тело Лотнера трясётся и слышу непонятные звуки, как будто он подавился.

Поставив тарелку на плед, я наклоняюсь к нему и вижу, что его рука прижата ко рту, а он сам отвернулся от меня. Я проходила подготовку, как делать искусственное дыхание, но это было давно. Если я правильно помню, то он слишком большой для ударов по спине, поэтому мне придётся обхватить его руками и сделать приём Хеймлиха, пока он не откашляется.

— Эй, ты в порядке? — спрашиваю я, мой дрожащий голос выдает моё беспокойство.

Он кивает, а я наклоняюсь ещё ближе к нему, чтобы увидеть его лицо.

— Боже! Ты что смеёшься надо мной?!

Он больше не может сдерживать это. Неконтролируемый смех вырывается из Лотнера, пока он старается не подавиться своей едой.

— Ну, ты и придурок! — я толкаю его, и он падает на бок.

— Прости… это… — он смеется слишком сильно, чтобы сейчас закончить это делать. — Я никогда не видел…

Он кашляет, чтобы прочистить горло и тыльной стороной ладони вытирает выступившие на глазах слёзы. Чёрт возьми! Он так сильно смеется НАДО МНОЙ до слёз!

— И что же так чертовски сильно тебя рассмешило? — спрашиваю я, сама глупо улыбаясь. — Это из-за того, как я катаюсь или из-за акулы? Или ты смеёшься из-за моей неудачи с одеждой?

Его лицо красное, как помидор, и кривится от того, как он пытался сдержать свою истерику. Это руководство к тому, как некрасиво смеяться.

— Ох, боже мой… да из-за всего.

Ему трудно дышать, пока он пытается взять себя хоть немного в руки.

— В смысле, это не только потому, что у тебя проблемы с тем, как поймать волну, или как вставать на доску, или даже просто сидеть на ней, раз уж на то пошло… — ещё несколько смешков вырывается из него. — Всё дело было в том, какой решительной ты выглядела. Боже… на это было больно смотреть.

Он продолжает делать глубокие вдохи, а я беру камеру и фотографирую его, делая снимки один за другим.

— Что ты делаешь? — он пытается закрыть своё лицо рукой.

— Ну, я слышала, что в этих местах водятся гиены, но эта находится ближе всего, поэтому я решила, что нужно сделать несколько фотографий.

— Хорошо, хорошо. Прости, — выглядывает он из-под руки, которая закрывает его лицо.

Я делаю ещё один снимок и убираю фотоаппарат. Я очень хочу оставить сердитый взгляд на моём лице, но не могу.

— Теперь твоя очередь, давай, — я машу рукой, прогоняя его к воде. — Теперь моя очередь подстраховывать тебя. Хотя после твоего невероятно грубого поведения я не могу гарантировать, что спасу тебя, если ты начнёшь тонуть. Поэтому позаботься о том, что ты оставил ключи от машины со мной, чтобы я могла вовремя вернуться домой, чтобы покормить Сворли.

Лотнер поднимается и забирает мою камеру.

— Эй! — кричу я.

Он несколько раз фотографирует меня, а затем отдаёт камеру обратно.

— Смотри и учись, — усмехается он и берет доску в руки.

* * *

Мы едем обратно в Пало-Альто после олимпийского выступления Лотнера на доске для сёрфинга. Я, должно быть, сделала с ним больше сотни фото. Он безумно крутой, и я сказала ему об этом… ну, только без «крутого».

Я устала. Долгий день на солнце высосал всю мою энергию. Точнее это и ещё то, что я слишком много времени провела в воде.

— Не хочешь поужинать? Пицца или ещё что-нибудь? — Лотнер, кажется, вообще не устал.

— Спасибо, но только не сегодня вечером. Мне нужно накормить Сворли… и я не голодна.

Он улыбается, но улыбка слабая.

— Тогда, может, перенесём ужин? — предлагаю я.

А теперь он оживляется.

— Конечно. Завтра?

Я точно также улыбаюсь ему.

— Хорошо.

— Отлично! Я принесу пиццу и пиво. А с тебя развлечения.

— Развлечения? — спрашиваю я, покосившись на него.

— Да, развлечения. Разве я заикаюсь? — он снова хватает меня за ногу, вызывав этим ещё один пронзительный крик.

Отпихнув от себя его руки, я качаю головой.

— Здесь есть бассейн, джакузи, спутниковое телевидение и стол для пинг-понга внизу. Вот тебе и развлечения.

— Точно сказано. Мне нужно надевать плавки?

— Только если ты планируешь залезть в бассейн или джакузи, — пожимаю я плечами, глядя в окно.

— Оу, я планирую побывать и там, и там. Мне просто нужно подтверждение, что нужно надеть плавки.

Повернувшись к Лотнеру, я бью его по руке, что равносильно глупой идее биться головой о лобовое стекло.

— Заткнись! С этого момента, мы ОБА должны быть в одежде. Понял?

— Эй, я буду следовать правилам, если ты будешь, — он тихонько смеется, пока мы заезжаем на подъездную дорожку.

Он глушит мотор и вытаскивает мою сумку с заднего сидения, а я обуваю шлёпанцы и выхожу из машины. Вместо того чтобы отдать мне мою сумку, он повесил её на правое плечо, и удивил меня тем, что своей левой рукой взял меня за руку и повёл к крыльцу. Мы остановились возле входа. Выпустив мою руку, Лотнер повернулся ко мне лицом и отдал мою сумку.

— Так что, завтра… в пять?

Я киваю. Мой взгляд перемещается с его голубых ирисов на его полные губы и обратно. Почему я себя чувствую, как шестнадцатилетняя девчонка на своём первом свидании? Он собирается поцеловать меня? Хочу ли я, чтобы он поцеловал меня? Какого чёрта со мной творится? Мой пульс учащается. Он приближается, как можно ближе ко мне, но фактически не касаясь меня. Сглотнув, я облизываю губы, которые пересохли от моего тяжелого дыхания.

— Могу я поцеловать тебя? — шепчет он.

Что?

Меня никогда прежде не спрашивали об этом. Большинство парней просто делали это.

Говори, Сидни!

— Эм… я уезжаю через месяц.

Отлично… это прямо такая новость. Он уже в курсе этого!

— Тогда мне лучше не терять времени, да?

Положив палец на мой подбородок, он поднимает моё лицо и его губы опускаются к моим. Они тёплые, а поцелуй получился нежным и медленным. Я закрыла глаза и поняла, что тянусь к нему, пытаясь углубить поцелуй. Лотнер, закончив поцелуй, оставляет меня хотеть большего. Мои колени дрожат, поэтому мне приходится прислониться к двери, чтобы оставаться в вертикальном положении.

— Спокойной ночи, Сидни, — он разворачивается и спускается вниз по ступенькам.

Я прохожусь языком по верхней губе.

— Спокойной, — шепчу я.

ГЛАВА 3

5 июня 2010 г.

Я всего третий день в Пало-Альто, а уже: красивый ветеринар флиртовал со мной; горячий незнакомец прыгал голышом в мой бассейн; я каталась на серфе, что клянусь, не повторю больше никогда; и я тёрлась грудью о голую грудь горячего незнакомца. А затем были эти голубые ирисы и… поцелуй.

— Да, Сворли, я встаю! Господи, неужели тебе обязательно нужно облизывать всю мою голову?

Только семь часов утра, можно было бы ещё спать и спать.

— Не думай, что я не замечу, как ты лизал свой зад прошлым вечером. Теперь вся моя голова покрыта твоими микробами с задницы. Где твои манеры? — причитаю я, натягивая футболку и шорты для бега.

Он шлёпается на пол и кладет свою голову на передние скрещенные лапы. И теперь смотрит на меня «щенячьими глазками».

— Я не куплюсь на это. Пошли.

Я кормлю Сворли завтраком, когда слышу стук в дверь.

Подойдя к входной двери, я вижу доктора Эббота, стоящего на одной ноге и разминающего квадрицепсы второй.

— Доктор Эббот… то есть, Дэйн.

Он вытирает пот со лба и говорит:

— Привет, доброе утро. Надеюсь, что не разбудил тебя.

Волнение в его дрожащем голосе очевидно. Как я и предполагала, он намного более уверен в себе, когда на нём надет его белый халат.

— Хотелось бы поспать, но, к сожалению, будить меня — это работа Сворли. Не хочешь зайти? — я делаю взмах рукой в сторону комнаты.

— Нет… или, хорошо, да… или, точнее, я не могу. Мне нужно идти готовиться к работе. Я просто хотел узнать, сможешь ли ты… или не хочешь ли ты, ну, если ты не сильно занята, ты бы не хотела поужинать… со мной? Точнее, да, уверен, что ты будешь ужинать, и я тоже люблю ужинать… поэтому, мы могли бы поужинать вместе. Если ты, конечно, хочешь… или нет, в смысле… неважно.

Дорогой доктор Эббот! В ваше тело вселился какой-то самозванец, у которого начался словесный понос. Пожалуйста, наденьте свой белый халат и изолируйте его. НЕМЕДЛЕННО!

Сворли, доев свой завтрак, в свойственной ему манере со всей пылкостью бежит нюхать промежность доктора.

— Привет, Сворли! — наклоняется он и позволяет собаке облизать себя.

Сворли всё никак не может оторваться от лица Дэйна. Должно быть, после бега его лицо на вкус, как лизунец[3]. Я не признаюсь доктору Эбботу о привычке Сворли вылизывать свою задницу. Уверена, что в своей профессии он видит бактерий из задницы больше, чем их находится на свалке.

— Я ценю то, что ты меня пригласил, но сегодня у меня уже есть планы на вечер. Может в следующий раз?

Дэйн поднимается, когда Сворли выбегает на улицу и гонится за ничего не подозревающей белкой.

— Да, эм… конечно. Как насчёт бранча завтра?

До нелепости скромный врач оказался настойчивым. Думаю, близость животных придаёт ему уверенности в себе.

— Бранч? Хорошо. Почему бы и нет.

Я становлюсь на скользкий путь, находясь здесь всего третий день, но он ветеринар и я не могу оттолкнуть от себя своего самого лучшего союзника в операции «Тридцать дней Сворли».

— Отлично. Я заеду за тобой в одиннадцать? — его лицо сияет.

— Звучит неплохо, — я вежливо ему улыбаюсь.

— Хорошо, отлично… эм, тогда увидимся… завтра. В одиннадцать.

Сворли бросает гоняться за белкой и бежит мимо нас в дом.

— В одиннадцать.

Я закрываю дверь, и Дэйн направляется по своим делам.

Солнце, бассейн, шезлонг, хорошая книга и выдохшаяся собака — это будет хороший день.

Сегодня я очень долго выгуливаю Сворли. Затем мы играем в фрисби во дворе. А теперь он, развалившись, отрубается на шезлонге возле меня. Миссия выполнена.

Я тянусь к телефону и набираю Эйвери.

— Привет, Сэм. Что произошло со вчерашним звонком мне? Или ты была так занята грязными вещичками с парнем из бассейна?

— Эйвери, насколько мне известно, у тебя тоже есть мой номер. Весь вечер вчера я была дома. Почему ты не позвонила мне?

— Хмм, дай-ка подумать… где я была прошлой ночью?

— Дай догадаюсь. Переспала с кем-то и отрубилась в постели у этого незнакомца?

Эйвери пела в нашем церковном хоре на протяжении всего обучения в старшей школе. Они с друзьями носили кольца непорочности и поклялись сохранить свою девственность вплоть до первой брачной ночи. Райан Майкельсон, который также пел в церковном хоре, лишил Эйвери девственности в одиннадцатом классе после вечеринки. Эйвери молила о прощении и духовном возвращении девственности. С тех пор она обращается с кольцом непорочности, как вампир с кольцом света. Пока она будет носить его, она не попадёт в ад за её сексуальные проступки.

— Я даже не буду ничего говорить в свою защиту на такое оскорбительное обвинение.

Она и не должна. Мы обе знаем, что это тайный шифр для «какого хрена со мной случилось прошлой ночью?»

— В любом случае, хватит обо мне. Что стряслось с парнем из бассейна?

— Ну, ты была права. Парни, обслуживающие бассейны, так не выглядят. Короче говоря… он появился на моем пороге случайно, он ошибся адресом. По всей видимости, подумал, что «примет неправильное решение, руководствуясь хорошими побуждениями, поэтому решил вступить в игру и согласиться с моим предположением, что он парень, чистящий бассейны».

— Он так сказал? Боже, как романтично, — пронзительно верещит Эйвери своим чересчур сентиментальным тоном.

— Именно поэтому твои отношения так ужасно заканчиваются, Эйв. Ты считаешь романтичным, когда парень вылизывает текилу из твоего пупка.

— Да, хорошо. Возможно, я не думаю, что когда-нибудь мне скажут что-то подобное. Поэтому ты, я так полагаю, назвала его обманщиком и вышвырнула его задницу на обочину?

На секунду я задумываюсь. Заполнила ли я все пробелы? Прыжок голышом. Угроза кастрацией. Цветы и пирожные. Я выбираю самые приукрашенные основные моменты.

— Я показала ему, что я… немного расстроена. Затем вчера он принёс мне цветы и завтрак в качестве извинения. И всё закончилось тем, что мы катались на серфах весь день.

— Остановись здесь на минуточку! Ты каталась на доске? СНОВА?

— Да, я снова каталась. Всё прошло… нормально.

Приукрашенные основные моменты.

— Ты собираешься встретиться с ним опять?

— На самом деле, сегодня вечером мы едим пиццу с пивом.

— А он в курсе о твоей неспособности брать на себя обязательства? — спрашивает она насмешливым тоном.

— На. Себя. Посмотри. Даже и не начинай говорить об этом, мисс «я не знаю, где проснулась этим утром». Да, он знает, что я уезжаю через месяц и что я не хочу отношений. По сути, он тоже ничего не хочет. Он готовится к аспирантуре в педиатрии.

— Да ну нахрен!

— Угу… поэтому не нужно говорить мне ничего о парне, который уйдёт из моей жизни даже быстрее, чем он появился в ней.

— Ну, если ты так считаешь… Тогда, думаю, ты не будешь против, если я «опробую» твоего парня по бассейнам, когда приеду к тебе.

Не против ли я, чтобы она попыталась переспать с Лотнером во время визита ко мне на следующей неделе? Только через мой труп, шлюшная младшая сестрёнка!

— Без разницы. Он же не мой парень, — говорю я небрежно, наматывая волосы на палец.

— Отлично! Уже не могу дождаться. Увидимся на следующей неделе.

— Пока, Эйв.

Эйвери права, хотя я никогда не признаюсь об этом вслух. То, как твёрдо я сосредоточена на достижении своих целей и больше ни на чём, обычно отпугивает большинство парней. Они бы согласились провести со мной одну ночь, но это прерогатива Эйвери, не моя. Поэтому всё закончилось тем, что я стала недосягаемой «любительницей подразнить». И под этим я подразумеваю, что мужчины считают, что если девушка привлекательна, но разборчива, значит она «динамщица». Я редко проявляю интерес к парням. Я замечаю их, но не ищу их активно. Моя текущая ситуация отличается. По правде говоря, я никого не искала. Сворли стало плохо, поэтому кабинет доктора Эббота стал неожиданной, но необходимой поездкой в мой первый день здесь. А Лотнер… ну, это был слишком неожиданный, но приятный сюрприз. Я могу быть легкомысленной. Страх перед обязательствами — вот, что обычно убивает отношения. И хорошо, что никто из нас двоих не ищет обязательств.

Глядя в зеркало во весь рост, я одобряюще киваю себе. Я выбираю купальник в пастельных тонах. Верх полосатый и без бретелек, а низ на завязках по бокам. Поверх него я надеваю ярко-розовый сарафан выше колена. Лак на ногах соответствует цвету моего платья. Волосы у меня выровнены утюжком, а чёлка отодвинута на одну сторону.

— Что думаешь, Сворли?

Он, развалившись на краю кровати, бдительно следит за мной.

— Согласна, я выгляжу весьма горячо. Не очень шлюшно, но и не слишком строго.

Через несколько минут уже будет пять часов, и я включаю аудиосистему. Музыка из моего айфона звучит в колонках внутри и снаружи дома. Начинают играть Kings of Leon «Use Somebody», когда раздается стук в дверь. Я нервничаю. Это смешно, потому что вчера мы провели вместе почти весь день, но он закончился поцелуем, и моё тело всё ещё находится в застывшем состоянии.

— Привет, — здороваюсь я и нервно улыбаюсь Лотнеру.

На нём красные шорты и серая футболка Стэнфорд. Моё блестящее предположение, что он учился в Стэнфордском колледже. В одной руке у него коробка с пиццей, а в другой — упаковка из шести бутылок пива. В тот момент, когда его голубые ирисы жадно впиваются в меня, моя кожа вспыхивает от этого разгоряченного взгляда.

— И тебе привет. Ты выглядишь… восхитительно.

— Спасибо. Эм… заходи, — я беру коробку с пиццей и иду на кухню. — Пахнет вкусно. Я проголодалась.

— Забыл спросить, какая пицца тебе нравится, поэтому решил не рисковать и заказал вегетарианскую, без лука.

Хмм… он думает, что я не люблю лук или не хочет, чтобы от нас пахло луком по… какой бы то ни было причине?

— Идеально. Давай есть на веранде.

Я кладу пиццу на стол, а Сворли приветствует Лотнера, слава Богу, не с таким рвением, как он это делает с доктором Эбботом. Возможно, это только мне так кажется, но, по-моему, напряжение усилилось. Я нахожусь в подвешенном состоянии с тех пор, как Лотнер поцеловал меня прошлым вечером. И я хочу, чтобы он поторопился и повторил это снова, чтобы я могла расслабиться, а не сидеть весь вечер и думать, когда или даже произойдёт ли это снова.

Боже! Лучше бы это случилось прямо сейчас.

Пока я раскладываю кусочки пиццы по тарелкам, он открывает две бутылки пива. Его голые ноги задевают мои под столом, когда он выдвигает стул. Я быстро смотрю на свой сарафан, чтобы убедиться, что тот скрывает мои затвердевшие соски. Я неисправима. Разве мы не можем сократить первый тайм и перейти во второй, где моё тело возьмёт передышку от пребывания в повышенной боевой готовности.

— Чем вы сегодня со Сворли занимались?

Я делаю глоток пива, надеясь, что это успокоит мои нервы.

— Ничем особенным. После того как я вымотала эту задницу на пробежке и во время игры в фрисби, весь остаток дня мы отдыхали у бассейна.

— Тяжёлая работа, — ухмыляется он.

— Я в курсе, понятно? Когда-нибудь я снова буду по уши в учёбе и тогда буду с восторгом вспоминать об этих днях, когда я занималась хаусситтингом.

— Ты довольно целеустремлённая. Это наследственное? — он откусывает кусочек пиццы, не отрывая от меня своего взгляда.

— Моя мама собиралась учиться на архитектора, когда встретила папу. Спустя шесть месяцев они поженились, и, по всеобщему мнению, зачали меня в медовый месяц. После того, как я родилась, она бросила учёбу… забросила свою мечту. Мой отец говорил ей, что она должна закончить обучение, когда я достигну дошкольного возраста, но она отказалась из-за моей сестры. Одно привело к другому, а ещё было туго с деньгами, потому что зарабатывал только папа, поэтому мама постоянно откладывала своё обучение. Потом ей диагностировали рак и…

Слова приносят слишком много боли. Я ещё не готова к тому, чтобы Лотнер увидел, как я плачу.

— Ты беспокоишься, что отложишь свои мечты на потом, — и это был не вопрос.

Я киваю и делаю ещё один большой глоток пива. В этот раз я ещё больше нуждаюсь в нём.

— Я понимаю. Я потом и кровью получил своё образование… моё будущее, и тоже не хочу откладывать свои мечты в долгий ящик.

Он поднимает бутылку пива вверх.

— За вовремя сбывающиеся мечты.

Я улыбаюсь и чокаюсь с ним.

— За вовремя сбывающиеся мечты.

Возможно, дело в алкоголе или из-за нашего взаимопонимания, но я немного расслабляюсь.

— Твоя мама…

Я киваю и пытаюсь проглотить подступивший к горлу ком, но он не хочет исчезать, поэтому я пью ещё пива и жду, пока все чувства притупятся.

— Итак, твой отец работает «сохраним рифы солнцезащитный крем» морским биологом. А что насчёт твоей мамы?

Он разглядывает пивную этикетку.

— Моя мама учитель умственно-отсталых детей… И у неё был рак груди, но она выжила.

Нежные голубые глаза смотрят на меня. Он не сказал этого вслух, но я слышу непроизнесённые слова. Между нами есть связь. У наших мам был рак. Но его мама выжила, а моя — нет.

— Она причина того, что я стал доктором. Поначалу я хотел специализироваться в области онкологии. Но когда начал этим заниматься, единственное, что видел, это моя мама, висящая на волоске от смерти, — он делает большой глоток пива. — Но затем я переквалифицировался на педиатрию. Работа с детьми точно для меня. Я понял, что это моё призвание.

Я киваю. Мне становится интересно, а есть ли призвание у меня? Является ли работа смотрителя музея моим призванием? Всё это очень похоже на «судьбу», но я не верю в неё.

— Братья, сёстры? — спрашиваю я, не отрывая глаз от него.

— Нет. У моей мамы были проблемы с зачатием, поэтому по их словам я стал для них «чудом». Когда мне было три года, ей диагностировали рак груди третьей степени. Теперь она наше «чудо».

Он облокачивается на спинку стула и закидывает руки за голову.

— Тебе хочется продолжать этот разговор? — интересуется он.

Мой взгляд падает на его руки и грудь, и я любуюсь его большими напрягшимися мышцами.

— Нет. Джакузи или бассейн? — предлагаю я, не подумав. Наверное, моё подсознание только и хотело, чтобы Лотнер поскорее снял футболку.

— Джакузи. Мы должны дать время еде перевариться прежде, чем пойдём плавать.

— Хорошая идея.

Поднявшись, я стряхиваю с себя несколько крошек и иду к джакузи, стягивая по пути сарафан. Я снимаю с запястья резинку и завязываю волосы в неряшливый пучок. Застыв с руками над головой, я поворачиваюсь и вижу Лотнера, стоящего за мной. Меня снова приветствует его голая грудь. Я облизываю губы и заставляю себя оторвать взгляд от его груди и поднять на него, но его глаза рассматривают каждую частичку моего тела. Каждую, но только не глаза.

— Пива? — он поднимает новую бутылку.

— Спасибо, — я беру её и отворачиваюсь от него.

Осторожно я сажусь на край джакузи. На секунду погрузив ноги в воду, от которой исходит пар, я сразу же вытаскиваю их обратно.

— Господи, как же это круто.

В эту джакузи помещается как минимум человек восемь. Мне очень хочется, чтобы Лотнер сел рядом со мной, но он садится так, чтобы нам было удобно разговаривать.

— Хорошо. Ты знаешь, что мне нравится сёрфинг, а что насчёт тебя?

Наши ноги нечаянно касаются друг друга, и я понимаю, что снова возвращаюсь к своему нервному состоянию.

— Сёрфинг я не очень люблю, — закатываю глаза. — Ты старше меня, поэтому, думаю, тебе есть, что о себе рассказать, помимо увлечения серфингом и учебы в медицинском университете.

Он проходится своим пальцем по моей ноге, и я подпрыгиваю, вызвав у него смех.

— Я не сильно-то и старше тебя. Сколько тебе… двадцать три? Двадцать четыре?

Проводя бутылкой пива по губам, я улыбаюсь.

— Двадцать три. А тебе сколько?

— Старше.

Локтём я игриво толкаю его в ногу.

— Пф. Дай мне подумать… Четыре года в колледже плюс четыре года в медицинском университете… — я закатываю глаза и считаю в уме. — Двадцать шесть?

— Хорошая догадка… двадцать семь.

— Ммм… видимо, у тебя недавно был день рождения или ты оставался на второй год.

Он закусывает нижнюю губу и медленно кивает.

— Да… что-то вроде того.

Я наклоняю голову набок, прищурив один глаз.

— Теперь твоя очередь. Расскажи мне больше о себе.

— Что? — взвизгиваю я. — Но ты всё ещё…

— Дамы вперёд, — самодовольно улыбается он.

— Ладно! Обо мне, хмм… плаванье, футбол, по крайней мере, это то, чем я занималась в старшей школе. Играла в волейбол в школе, флагбол и снова футбол, но уже в колледже. Я была кем-то вроде «пацанки». И должна тебе похлопать, вчера ты нашёл именно тот вид спорта, в котором я полный провал, — я закатываю глаза и делаю ещё один глоток пива.

Лотнер смеется, а его голубые ирисы блестят от удовольствия.

— Моя вина, нам придётся исправить эту ситуацию с неудачным выбором. В следующий раз ты будешь выбирать.

В следующий раз? Мне нравится, как это звучит.

Он ставит своё пиво на пол, а затем удивляет меня, забрав и моё пиво тоже, отставляя бутылки подальше от нас. Он подвигается поближе, положив руку на край джакузи у меня за спиной. Моё сердце снова бешено стучит в груди. Он не торопится. Каждое его движение наполнено спокойствием, каждое движение продумано и мучительно медленно. Его глаза фокусируются на моих губах, и я сглатываю, затаив дыхание в ожидании. Он наклоняется ко мне.

— Сидни, ты совершенно не выглядишь как «пацанка», — шепчет он.

Я наблюдаю за тем, как его левая рука поднимается и дотрагивается до моего подбородка. Наши лица так близко друг к другу. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе. Мои губы расслабляются, и я позволяю себе пройтись кончиком языка по его большому пальцу. Я умираю! Он так близко, но даже те сантиметры, которые разделяют наши губы, кажутся расстоянием в целый океан. Он ждёт меня? Может у него есть какие-то сомнения? Может он….

Спасибо тебе, Господи! Наконец-то его губы на моих. Поцелуй медленный, как и прошлым вечером, но со скрытой настойчивостью. Я прохожусь языком по его верхней губе, ожидая, что он продолжит и углубит наш поцелуй, но он отклоняется назад. Я никогда не чувствовала себя агрессором. Обычно это я та, кто останавливается. Но Лотнер завлекает меня, обманывает меня. Он даёт мне ровно столько, чтобы сойти с ума. Сейчас бы Эйвери уже сняла свой топ и оседлала его. Её язык не спрашивал бы разрешения, скромненько поглаживая его губы. Она бы первой нанесла удар и потребовала внимания.

— Сидни, ты чертовски сексуальна.

Так покажи мне это!

— Ты тоже неплох, — мой голос еле слышно.

Он немного отодвигается от меня.

— Здесь становится жарко.

И к моему разочарованию он выбирается из джакузи и делает большой глоток пива.

Опираясь на руки, я снова сажусь на край джакузи, оставляя ноги в воде. Лотнер подходит к ступенькам веранды, делает два широких шага назад и прыгает в бассейн. Я пьянею. Я уже целовалась в джакузи до этого, но этот раз определённо самый короткий. Не уверена, что это вообще можно назвать поцелуем. Теперь он ушёл от меня и запрыгнул в бассейн. Я понятия не имела, что думать или каким должен быть мой следующий шаг. Мне нужно тоже залезть бассейн? Или ждать здесь?

Шезлонги в восточной части веранды всё ещё находятся под солнечными лучами, не скрытыми деревьями. Я выбираюсь из джакузи, беру бутылку пива и ложусь на один из шезлонгов, подставив лицо тёплым лучам солнца. Лотнер наматывает круги в воде. Он выглядит круто, плавая на спине и выставляя напоказ свои накачанные мышцы пресса. Как я и предполагала, Сворли нашёл меня и улёгся на соседний шезлонг.

— Ты собираешься залезать? — кричит Лотнер. Он складывает руки на краю бассейна и располагает на них подбородок.

— Ты хочешь устроить соревнование? — спрашиваю я, прищурившись и пытаясь рукой закрыться от солнца, которое светит мне в глаза.

— Я хочу просто окунуться, но если тебе хочется немного посоревноваться… мы можем устроить заплыв. Я даже не буду помогать себе ногами, только руки.

Я подскакиваю и шагаю к краю бассейна, скрестив руки в защитной позе.

— Спешу тебя огорчить, я была чемпионом штата по плаванью три года подряд. Тебе не только понадобятся твои ноги, тебе также понадобится божественное вмешательство, чтобы победить меня.

— Ты в игре, — он хватает меня за ноги и окунает в бассейн.

Я всплываю на поверхность и сердито нахмуриваюсь.

— Ты ещё расплатишься за это, парень.

Я подплываю к краю бассейна, где меня уже ждет Лотнер с дерзкой улыбкой на лице.

— Как ты любишь делать это?

Его глаза расширяются.

— Конечно же, я сверху. Но сейчас не об этом, я поплыву брассом.

— Без разницы. Всё равно ты много говоришь и мало действуешь. Я поплыву кролем. Туда-обратно пять раз. Начали!

Он стоит, разинув рот. Моё бесстыжее обвинение лишает его дара речи, а я, опустив голову вниз, отталкиваюсь от стенки бассейна и плыву.

Он моментально оказывается у меня на хвосте. Я пытаюсь удерживать полуметровое расстояние между нами, но пока что просто разогреваюсь. На последнем круге он начинает догонять меня, и я плыву в полную силу. Воспоминания о нем вчерашнем, смеющимся надо мной, подогревают мою жажду к выигрышу. Он прибывает на финиш, спустя дооолгую секунду. Положив руки на край бассейна, мы оба пытаемся отдышаться.

— Боже, Сидни! Я недооценил тебя.

Моя усмешка «можешь поспорить на свою задницу, что так и есть» говорит сама за себя. Я очень люблю соревноваться. Вот почему вчера я так издевалась над собой в воде. Я лучше буду казаться жалкой, но добьюсь своей цели, чем сдамся и грациозно выберусь из воды.

— Это, потому что я девушка? — говорит в свою защиту «пацанка» во мне.

Лотнер смеётся.

— Нет, потому что вчера ты выглядела… неуклюже в воде.

Я бью по поверхности воды так, что брызги долетают до его лица.

— Заткнись!

Ринувшись ко мне, он хватает меня за талию и прижимает к себе, пригвоздив таким образом к стенке бассейна.

Его голая кожа горит на моей, но это было не как вчера. Вчера было неловко. А сегодня это жарко и чувственно.

— Так, говоришь, много слов и мало действий?

Я киваю, глядя в его голубые ирисы, и прохожусь языком по нижней губе.

— А ты хочешь меньше слов и больше действий? — шепчет он, его губы на расстоянии вздоха от моих.

— Да, — выдыхаю я.

Его губы опускаются на мои, теперь уже не медленно. В этот раз всё быстро и требовательно. Он не спрашивает разрешения, он берет то, что хочет. Я тихо стону, когда его язык проникает в мой рот, изучает его, эротично поглаживая мой язык своим. Мои руки обнимают его за шею, пока его рука проходится по моей талии, вниз к ногам, поднимая их и оборачивая вокруг своего тела. Я сильнее прижимаюсь к нему и судорожно втягиваю воздух, когда он прерывает поцелуй. Я цепляюсь за его плечи, а его губы проходятся вдоль моего подбородка к уху. Я стону ещё раз, когда язык Лотнера касается впадинки за ухом, а его правая рука скользит под мои трусики сзади. Он сжимает мою голую задницу, притягивая меня ещё ближе к себе.

— О, боже.

Я чувствую, как его губы на моей шее превращаются в улыбку. Он впивается зубами в мою кожу, а затем легонько тянет её, заставив меня подскочить и засмеяться, потому что стало щекотно. Наши глаза встречаются.

— Вот о чём ты думала? — спрашивает он, убирая руку с моей задницы. — Или у тебя что-то другое на уме?

Он смотрит на мои губы, пока его руки поднимаются вверх по моей спине к застёжке купальника.

Я размышляю.

Но я не Эйвери.

Убрав ноги с его талии, я улыбаюсь.

— Ты переплюнул все мои ожидания. Нам нужно выбираться отсюда.

Он усмехается и убирает руки от застёжки.

Поднявшись по лестнице и выбравшись из бассейна, я иду и беру два полотенца.

Когда я поворачиваюсь, Лотнер находится на том же месте, на котором он стоял два дня назад. Только в этот раз он не полностью раздет. Я отдаю ему полотенце. Он вытирает лицо, волосы, а затем принимается за грудь.

— Перестань представлять меня голым, — он даже не смотрит на меня, но его губы изогнуты в дерзкой усмешке.

Я просто стою с полотенцем, прижатым к груди. Резко поднимаю на него глаза, теперь он тоже смотрит на меня.

— Я не представляю тебя голым, — отрицаю я, обернув полотенце вокруг себя и прошагав мимо него.

— Всё нормально, если ты это делаешь. Я чертовски уверен, что сейчас представляю тебя без твоего купальника.

Я игнорирую его слова и продолжаю свой путь к веранде.

— Пиво, нам нужно больше пива.

После того, как выпиваем по последней третьей бутылке и окончательно высыхаем, мы решаем спуститься вниз. Там стоит стол для пинг-понга, небольшой бар и секционный коричневый диван прямо напротив большого телевизора. Поверх купальника я надеваю обратно своё платье, а Лотнер, к моему большому огорчению, стэнфордскую футболку.

— Пинг-понг входит в состав твоих блестящих навыков, Сидни? — он берет ракетку и постукивает ею по руке.

Я беру вторую ракетку и мячик.

— А что? Второй проигрыш подряд нанесёт удар по твоему самолюбию?

— Боже, ты почти такая же самоуверенная, как и я, — усмехается он. — Как насчёт небольшого пари?

Я выставляю бедро и постукиваю ногой по полу, пока гоняю мячик ракеткой.

— Вся во внимании.

— Если я выиграю, то остаюсь на ночь, — улыбка в сотни ватт появляется на его лице.

— Лотнер, я же сказала тебе, что не буду с тобой спать!

— А кто говорит, что мы будем делать что-то помимо сна? — его голос бархатный и сексуальный.

Я резко дергаю ракетку, и мячик подскакивает к потолку. Моя рука, чёрт, да всё моё тело трясется. Я откашливаюсь.

— А если выиграю я?

Он пожимал плечами.

— Выбор за тобой.

Сжав пальцами нижнюю губу, я оттягиваю её. Резко поднимаю на него глаза, а мои губы сами по себе растягиваются в сияющую улыбку.

— Если выиграю я, то ты убираешь дерьмо Сворли на заднем дворе… ночью… с фонариком.

Лотнер смеется и качает головой.

— Интересный выбор, но ладно, по рукам. Можешь первая подавать.

— Лучший из пяти или семи[4]? — спрашиваю я.

— Пяти, если буду вести я. Семи, если ты.

— Тогда семь, — говорю я, подмигнув.

Я легко побеждаю в первых трёх играх. Лотнер побеждает в следующих трёх, но это ожесточённый бой. И в седьмом раунде что-то происходит. Лотнер выигрывает десять очков… В су-ху-ю.

— Боже мой, ты обыграл меня! — кричу я, бросив в него ракетку. Он отбивает её, и она падает на землю.

— Что? Нет, ты что. Мне просто повезло или просто ты уже устала, — он притворяется самой невинностью, подойдя ко мне с важным видом.

Я отталкиваю его.

— Неправда! Я не уставшая!

— Хорошо, возможно, я тебя немного обыграл, — он гладит подбородок и морщит нос.

Я скрещиваю руки на груди, сердито шагаю к дивану и плюхаюсь на него.

Включив телевизор, я вижу Тома Круза, стоящего у высокого здания в «Миссия невыполнима».

Лотнер опускается на колени передо мной. Я продолжаю пялиться на Тома.

— Извини. Хочешь, чтобы я убрал дерьмо и поехал домой?

— Да, — отрезаю я, сузив глаза и надув губы.

Он проводит руками по моим голым ногам и наклоняется к изгибу шеи. Я напрягаюсь от его горячего дыхания на моей коже, а его руки продолжают нежно сжимать мои ноги. Большие пальцы Лотнера вырисовывают круги на внутренней части моих бёдер, пока его горячий влажный язык обжигает мою кожу от плеча до уха.

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я ушёл?

— Возможно, — шепчу я.

В это время моё тело говорит совершенно другое. Я наклоняю голову, чтобы предоставить ему лучший доступ к своей шее. Я цепляюсь ногтями в диван, борясь со своим желанием прикоснуться к нему.

Правой рукой он сдвигает бретельку моего сарафана с плеча, прокладывая по нему дорожку из поцелуев. Я чувствую, как бьётся пульс у меня на шее, в груди и между ног. Дыхание становится всё более рваным и шатким. Неконтролируемая дрожь проходится по всем нервным окончаниям. Губами он приближается к моей набухшей груди. Его горячее дыхание у моей кожи сводит меня с ума от желания. Я выгибаю спину, когда его губы прикасаются к моему телу. Его левая рука крепче хватает меня за ногу, а большой палец ласкает внутреннюю часть моего бедра меньше, чем в сантиметре от того места, где я умираю от желания, чтобы он прикоснулся ко мне. Он проводит языком по моей груди там, где конец топа встречается с голой кожей.

— Лотнер, — я задыхаюсь и теряю контроль. Взяв его руку, которая всё ещё придерживает бретельку моего сарафана, я передвигаю её на свою грудь. Он поднимает голову и встречается со мной глазами.

— Прикоснись ко мне, — прошу я.

Он не отводит своего взгляда, проникая большим пальцем под мой купальник. Подушечкой пальца он проводит по моему вставшему соску. Я ожидаю, что он заменит свою руку ртом, но он этого не делает. Он наблюдает за моей реакцией на его прикосновения. Берет мою грудь в ладонь и вытаскивает из чашечки купальника, взгляд всё ещё прикован к моим глазам. Голубые ирисы заволокло пеленой похоти, когда он сжимает мою грудь своей сильной рукой, продолжая потирать сосок подушечкой большого пальца.

Грёбаные голубые ирисы. Они такие же соблазнительные, как и его прикосновения. Мои веки тяжелеют. Он чертовски опьяняющий. Другой рукой я хватаюсь за его шею и притягиваю его к своим губам. Тихим стоном я приветствую его язык, который соединяется с моим.

Я чувствую какое-то ритмичное движение. Стараюсь проигнорировать это, но не получается. У нас занимает несколько секунд, чтобы понять, что это делаем не мы и что это не землетрясение. Рука Лотнера на моей груди замирает. Мы прерываем поцелуй и смотрим в сторону. Сворли трахает подушку возле нас. Мы поворачиваемся друг к другу и начинаем вновь целоваться, но я не выдерживаю и смеюсь. Лотнер, как настоящий джентльмен, возвращает на место купальник, прикрыв мою грудь.

Теперь мы оба хохочем. Он качает головой и садится возле меня на диван. Возможно, Сворли закончил свои делишки или просто прекратил это дело, потому что у него появились зрители, но он вскакивает и бежит по лестнице наверх.

— Мне нужно убрать кое-какое дерьмо и ехать домой, — говорит Лотнер, а затем зевает, прикрыв рот рукой.

— Не нужно ничего делать. На улице темно, и технически ты победил, так что давай объявим ничью, хорошо?

Он встает и потягивается.

— Хорошо.

Мы поднимаемся вверх по лестнице и идем к входной двери.

— Спасибо за пиццу и пиво.

— Пожалуйста. В любое время.

Он подходит ближе и убирает несколько выбившихся прядей волос с моего лица. Наклонившись вперёд, он нежно целует меня. Я закрываю глаза, когда он трётся своим носом о мой.

— Я уезжаю меньше, чем через месяц, — выдыхаю я, напоминая не только ему, но и себе, что всё это (что бы это ни было) временно.

— Я отпущу тебя меньше, чем через месяц. Даже если ты и будешь просить меня не делать этого, потому что ты маленькая губительная соблазнительница.

Сжав его футболку в кулак, я прижимаю его ближе к себе и целую. Я никогда в жизни не пробовала ничего, что вызывало бы такое привыкание. Задыхаясь, я прекращаю поцелуй.

— Думаю, всё будет как раз наоборот, приятель. Не забывай, я из мира искусства, мне не обязательно обладать чем-то, чтобы наслаждаться этим.

Он открывает дверь.

— Справедливо. Я позволю тебе наслаждаться мной до тех пор, пока я не отпущу тебя.

— Моя сестра приезжает в город в следующую пятницу и будет здесь всю неделю. И либо ты стараешься не попадаться ей на глаза, пока она здесь, либо находишь друга, который будет её развлекать.

Он сжимает губы и прищуривается.

— А как выглядит твоя сестра?

— Я только со светлыми волосами.

— Считай, что дело сделано. Увидимся утром, — он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня, но я отворачиваюсь.

— Эм… насчёт завтра. У меня вроде как уже есть планы, но я должна буду вернуться к двум часам.

Лотнер наклоняет голову.

— И что же это за планы?

Я кривлюсь.

— Бранч с доктором Эбботом.

— Доктор Эббот?

Я киваю.

— Ветеринар Сворли. Он пригласил меня на свидание.

— И ты сказала «да»?

Я пожимаю плечами.

— Ну, он добр к Сворли и мне уже однажды понадобилась его помощь, поэтому…

— Поэтому что? Он ветеринар, это его работа. Я уверен, твои дядя с тётей оплатят счета ветеринарной клинике за это, так что тебе не нужно заниматься бартером.

Я делаю шаг назад и ставлю руки на бока.

— Это просто завтрак, и он действительно хороший парень. Мне нравится заводить друзей во время путешествий. Это позволяет мне не чувствовать себя какой-то бродягой.

Лотнер берет в руки моё лицо и крепко целует меня, а затем выходит за дверь.

— Доктор Эббот?

— Да, а что?

— Погуглю его, когда приеду домой.

— Чтобы?..

— Чтобы я мог понять, что представляет собой мой соперник.

Покачав головой, я указываю ему в сторону ступенек на крыльце.

— Уходи отсюда, «парень по бассейнам».

— В два часа, — кричит он, садясь в свой «ФоРаннер».

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней.

— Ох, мамочки.

ГЛАВА 4

6 июня 2010 г.

Доктор Эббот заезжает за мной ровно в 11:00. Ну, по крайней мере, в это время он стучит в дверь. Но его «Лексус» SUV цвета серебристый металлик, уже припаркован возле моего дома в 10:45. Я замечаю его из окна, когда чищу зубы на втором этаже.

— Доброе утро, Сидни.

— Доктор Эббот.

— Пожалуйста, мы идём на бранч, зови меня Дэйн, — и он начинает спускаться с крыльца.

Дэйн красивый парень. Его выцветшие джинсы хорошо сидят на подтянутом теле, не то что на некоторых парнях, у которых вообще задница отсутствует. Тёмно-синяя рубашка с короткими рукавами, которая обычно немного расстёгнута, сегодня скрывает очертания его торса. Но я знаю, что он в хорошей форме, потому что видела его в одежде для бега. Он открывает мне дверь, а его улыбка напоминает мне очаровательную и застенчивую улыбку школьника с ровными белыми зубами.

— Спасибо, — я проскальзываю на удобное кожаное сидение и пристегиваюсь, пока он садится в машину. — Это новая машина?

— Нет, ей уже пять лет, — он заводит двигатель.

«Лексус» кажется абсолютно новым. Всё, начиная от кожаных сидений и ковриков и заканчивая приборной панелью и хромированными деталями, выглядит безупречно. До меня доходит, что, возможно, я имею дело с доктором Перфекционистом и теперь начинаю нервничать. Проверила ли я подошву своих сандалий, прежде чем села в машину? Моя юбка в цветочек не достаёт до колен. А что, если лосьон, которым я натёрла ноги, останется на его сиденье?

— Надеюсь, у тебя нет глютеновой болезни[5]? — произносит Дэйн, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

Тебе нравятся панкейки? Есть что-то, что ты не ешь? У тебя есть на что-либо аллергия? Но «надеюсь, у тебя нет глютеновой болезни»? Дэйн странный парень, но его причудливость мне кажется забавной, я лучше выберу её, чем скуку и показуху.

Я не могу сдержать смех.

— Нет, у меня нет глютеновой болезни. А что? Мы едем в АЙХОП[6]?

Бросив на меня быстрый взгляд, он улыбается.

— Нет… но ох… мы можем туда поехать. То есть, если ты хо…

— Дэйн? Куда бы ты меня не повёз, это будет отлично.

Его прямая спина начинает понемногу расслабляться.

— Я отвезу тебя в кафе в городе. Там невероятная еда.

Через пятнадцать минут мы уже на месте. Стоянка переполнена, поэтому нам приходится парковаться на обочине в нескольких зданиях от кафе.

Дэйн сразу же бежит открывать мне дверь.

— Спасибо.

Я перекидываю сумочку через плечо и расправляю рукава своей бледно-желтой блузки. Пока мы идем к кафе, Дэйн возится с ключами. Он кладет их в карман, а затем потирает руки. Он удивляет меня, когда берет мою руку в свою, не глядя на меня. Его нервозность можно пощупать руками. Я подавляю улыбку. Это напоминает мне времена старшей школы, и это чертовски мило. Моё подсознание ставит под сомнение этот интимный жест, но это слишком невинно, чтобы сейчас об этом беспокоиться.

Перед кафе толпа. Одни стоят маленькими группками, другие сидят на скамейках, расставленных вдоль клумб, которые ведут к входу кафе.

— Не беспокойся, я заказал столик, — заверяет Дэйн.

Мы пробираемся через толпу людей.

— Сидни?

Я поворачиваю голову сначала влево, а затем направо. Хватка Дэйна на моей руке усиливается, так как возле входа очень тесно из-за толпы.

— Сидни?

Дэйн тоже слышит моё имя, потому что останавливается и оглядывается. Я ещё раз оборачиваюсь и замечаю Лотнера, стоящего рядом с супружеской парой. Я делаю несколько шагов назад, потянув за собой Дэйна.

— Привет, эм… что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, нервно улыбаясь.

Взгляд Лотнера сосредотачивается на моей руке, которую сжимает Дэйн.

— Лотнер?

Его глаза встречаются с моими.

— У меня бранч с родителями, — он указывает на пару, стоящую рядом с ним. — Мама, папа, это Сидни Монтгомери. Мы неожиданно познакомились несколько дней назад. Она занимается хаусситтингом в Пало-Альто в этом месяце. Сидни, это мои родители, Джеймс и Ребекка.

Тёплая приветливая улыбка появляется на моих губах. Не знаю, почему, но я рада познакомиться с родителями Лотнера.

— Приятно познакомиться. Это доктор Эббот, мой… друг. Он ветеринар Сворли, а Сворли — это собака, за которой я тоже приглядываю.

Да уж, это совсем не неловкая ситуация!

Дэйн отпускает мою руку, чтобы поприветствовать их.

— Лотнер, — однословно здоровается он и тоже пожимает ему руку.

Дэйн улыбается, но его взгляд остается напряженным. Он выглядит растерянным.

Джеймс и Ребекка улыбаются и дружелюбно здороваются с нами. Я очарована родителями Лотнера. Ему досталось телосложение отца, голова которого почти лысая, а оставшиеся волосы седые. У его отца карие глаза, поэтому, возможно, его волосы раньше были тёмного цвета. Ребекка очень миниатюрная женщина. Её короткие светлые волосы похожи на волосы Лотнера. Глаза голубые, но не такие блестящие и манящие, как у её сына.

— Ну, нам лучше зайти внутрь, пока они не отдали наш столик кому-нибудь другому, — Дэйн берет меня за руку и легонько тянет.

— Было очень приятно с вами познакомиться. Приятного бранча, — я поднимаю руку и дружелюбно машу им.

— Вам тоже, — отвечают в унисон Джеймс и Ребекка.

Сделав несколько шагов в сторону входа, я оглядываюсь и смотрю на Лотнера. По его лицу невозможно прочитать, о чем он думает. Я улыбаюсь, но его губы превращаются в тонкую линию.

Кафе забито. Мы садимся за небольшой столик около окна, выходящего на улицу. Официантка дает нам меню и спрашивает, не хотим ли мы начать с напитков. Дэйн заказывает апельсиновый сок и кофе без кофеина, а я холодный чай без сахара с лимоном.

— Как ты познакомилась с Лотнером? — его тон спокойный и небрежный, пока он смотрит в меню.

На секунду задумываясь, я решаю держаться приукрашенной версии.

— Он оказался на пороге дома Элизабет и Тревора по ошибке. Мы просто немного пообщались, а потом он ушёл. Затем одно привело к другому, и это закончилось тем, что мы поехали кататься на сёрфах на следующий день.

Он отрывает взгляд от меню.

— Правда? А ты знаешь, кто он такой?

— Эм… что ты имеешь в виду? Я знаю, что он только что закончил медицинский и сейчас готовится к поступлению в аспирантуру.

Дэйн кивает, снова глядя в меню.

— Тебе нравится футбол?

— Я немного занималась им в колледже, но не была одержима этим. А что?

Его глаза снова показываются из-за меню.

— Лотнер Салливан был нападающим в Стэнфорде.

Я пожимаю плечами.

— В этом есть смысл. Он выглядит как нападающий.

Я контролирую свои эмоции снаружи, но внутри меня всё переворачивается. Почему Лотнер не сказал мне об этом? Я рассказала ему обо всём, чем занималась в школе и колледже.

Дэйн откладывает меню и вертит в руках салфетку.

— Интересно.

— Почему это? — хмурюсь я. Дэйн ведет себя странно, даже для Дэйна.

— Просто странно, что Лотнер не упоминал о своих футбольных годах в колледже.

— Возможно. Но, в конце концов, он же не играл в национальной футбольной лиге.

Глаза Дэйна расширяются.

— Он мог бы. В десятом классе он был кандидатом на получение Хейсман Трофи, как самый лучший игрок и ему предсказывали победу в первом же раунде.

Да ладно!

— Что? Серьёзно?

Я начинаю понимать удивление Дэйна насчёт того, что я так мало знаю о парне, который здесь являлся или возможно всё ещё является знаменитостью.

— Но он не победил?

— Он не захотел. Ходили слухи, что это из-за травмы колена, которая появилась в десятом классе. Доктор сказал ему, что он сможет играть после реабилитации, но в интервью он сказал, что хочет связать свою карьеру с медициной. В своё время об этом довольно много говорили. Ты просто не можешь отказаться от возможности быть выбранным в национальную лигу.

— Вы готовы заказывать? — прерывает нас официантка, поставив наши напитки на стол.

— Да, — кивает Дэйн и предлагает мне первой сделать заказ.

— Я буду итальянский омлет с овощами и тост с Нутеллой.

Дэйн показывает на свой выбор в меню.

— А я буду бурито с колбасками и фруктами и черничную лепёшку.

— Хорошо, я скоро вам принесу ваш заказ, — улыбается официантка и забирает меню.

Дэйн добавляет сливки и сахар в свой кофе.

— Если у тебя нет никаких планов на сегодня, вы со Сворли могли бы встретиться с нами в парке для выгула собак.

— С нами?

— Соль и Перец, мои белый и чёрный джек-рассел-терьеры.

— Уверена, что Сворли это понравилось бы, но у меня уже есть планы на сегодня, — я выдавливаю лимон в чай.

Но после сдержанного поведения Лотнера при встрече с Дэйном, я не уверена, что у меня всё ещё есть планы на сегодня.

— Ничего, значит, как-нибудь в другой раз.

— Конечно, — соглашаюсь я.

Бранч проходит хорошо. Я понимаю, почему перед кафе стоит огромная толпа людей. Легко общаться с Дэйном. Он очень внимательный, и я ловлю себя на мысли, что в компании с ним я расслабляюсь. Но то открытие, которое я сделала сегодня о Лотнере, не позволяет мне полностью сконцентрироваться на Дэйне, но кажется, он не замечает этого.

Он оплачивает счёт, и мы решаем не затягивать нашу встречу, так как снаружи находится много людей, ожидающих столик. Когда мы выходим, я замечаю Лотнера и его родителей, сидящих в противоположном конце кафе. Лотнер беседует со своим отцом, но его мама замечает, что мы уходим. Она улыбается и вежливо кивает. Я делаю то же самое, и в этот момент Лотнер смотрит в нашу сторону. Он заставляет себя немного улыбнуться, а потом снова опускает глаза в свою тарелку.

Обратно мы едем в тишине, как будто у нас закончились темы для разговоров. Я всё ещё надеюсь, что Дэйн включит радио, чтобы облегчить эту неловкую тишину, но он этого не делает. Когда он останавливается у обочины, я вздыхаю с облегчением, что он остался сидеть в машине.

— Спасибо за бранч. Это была действительно хорошая поездка.

— Рад, что тебе понравилось. Эм… должны ли мы обменяться номерами, в случае, если ты всё же захочешь когда-нибудь встретиться в парке для выгула собак?

Я прикусываю губу.

— Ммм… хорошо. Сворли это должно понравиться. На самом деле, у меня есть твой номер ещё с момента посещения клиники.

Он кивает, и я вижу разочарование на его лице, когда он опускает глаза, а его улыбка меркнет. Уверена, он хочет, чтобы мне тоже понравилась эта затея, и если бы один парень из бассейна не появился на моём пороге, я бы проявляла больше энтузиазма во время встречи с Дэйном.

— Эй, моя сестра приезжает ко мне в гости на следующей неделе. Скорее всего, всё это закончится вечеринкой у бассейна. Может быть, ты хочешь присоединиться?

И снова мой рот работает быстрее мозга. Почему Дэйн заставляет меня чувствовать себя такой виноватой перед ним? И почему я продолжаю влюбляться в этот вид обиженного парня?

— Звучит замечательно. Так что… я жду твоего звонка?

Я киваю и открываю дверь.

— Пока, Сидни.

Закрываю дверь машины и машу ему.

Глупая, глупая, глу… пая Сидни!

Я не тешу себя надеждами, что Лотнер сегодня приедет ко мне. Мой план в непредвиденных обстоятельствах прост — бассейн. К двум часам дня температура поднимается до двадцати семи градусов, но в воздухе стоит плотная стена смога. Мы со Сворли занимаем наши обычные места на шезлонгах у бассейна. Flo Rider исполняет мне серенады из колонок, а возле меня стоит бокал «Маргариты с клубникой», по бокам которого стекают капельки воды. Жизнь хо-ро-ша!

Сворли пугает меня, быстро спрыгнув со своего места. Он бежит к веранде, где по ступенькам уже спускается Лотнер. Он наклоняется и несколько раз хлопает собаку по боку. Довольный признательностью Лотнера, Сворли скачет обратно на место и снова ложится возле меня.

Я убираю очки на лоб и поднимаю спинку шезлонга.

— Привет, — говорю я сдержанно, пытаясь понять его настроение.

— Привет, — он садится на моё кресло, повернувшись лицом ко мне.

Я подтягиваю ноги к себе.

— Не была до конца уверена, что ты придёшь, — сообщаю я и делаю глоток «Маргариты».

— Почему я не должен был приходить? — он накрывает своей рукой мою и прилипает губами к моему бокалу.

— Ммм… вкусно, — облизывает он верхнюю губу.

Я опускаю солнечные очки обратно на глаза.

— Сегодня утром ты показался мне слишком тихим, возможно, ты даже ревновал.

— Почему я должен ревновать тебя? — он проводит пальцем от колена до щиколотки, оставляя за собой дорожку мурашек. — Ты не моя.

Я не могу сдержать смех.

— Боже, Лотнер, на дворе 2010 год, очень даже уверена, что женщин больше не рассматривают в качестве личной собственности.

Его полные губы превращаются в улыбку, и я таю от взгляда этих голубых ирисов. Почему я так помешана на его глазах?

— У тебя самые великолепные глаза, которые я когда-либо видела.

Он опускает взгляд, как будто я смутила его. Я наклоняю голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Он позволяет мне это сделать.

— Это так. Я серьёзно, они… сногсшибательные. Не думаю, что это первый раз, когда ты слышишь об этом.

Переместившись, я теперь стою на коленях так, чтобы наши глаза находились на одном уровне. Он позволяет мне упасть в его голубую бездну. Я прикасаюсь к его щеке и провожу большим пальцем по линии его густых бровей. Он оборачивает руку вокруг моей руки и прижимается губами к внутренней стороне моего запястья. Лотнер крупный и сильный мужчина, но его сила увеличивается благодаря его мягкому успокаивающему взгляду и сдержанности его нежных прикосновений.

— К твоему сведению, больше всего комплиментов от женщин я получаю о другой своей части тела, — тысячи ноток сексуального подтекста звучат в его голосе. Он неотразим в плане флирта.

Настало время сменить тему разговора. Я тяну его за шорты.

— Ты пришёл не одетый для бассейна.

— Это не останавливало меня прежде, — он поигрывает бровями.

Я скрещиваю руки на груди и прищуриваюсь.

— Не сегодня, здоровяк.

— Оу, так ты поняла, какая часть моего тела получает больше всего комплиментов?

— Охх, ты неисправим, — фыркаю я, толкая его в крепкую грудь.

Он тихонько смеётся и лезет в карманы. Вытащив кошелёк, телефон и ключи, он кладет их под шезлонг. Это сцена слишком знакомая. Осознание того, что он сейчас будет делать, словно громом поражает меня.

— Нет! Только посмей это сделать, — предупреждаю я его.

Его игривая улыбка становится ещё шире, когда он тянется и стягивает с себя футболку. А затем он расстёгивает шорты…

Я сразу же закрываю глаза руками.

— Хватит раздеваться передо мной!

— Это ещё одна вещь, которую мне прежде не говорила ни одна девушка.

Должна признаться, два моих пальца оставляют хорошую щёлочку, чтобы я могла видеть его. Его шорты падают на пол, и он остается стоять в одних только черных боксерах. Он наклоняется и обнимает меня за талию, поднимая с шезлонга.

— Стой!

И вот мы летим. Хлюп! И вот мы уже в воде.

Я выплываю на поверхность и плыву к мелкой части бассейна. Но Лотнер хватает меня быстрее, чем я успеваю это сделать.

— Отпусти меня! — умоляю я его, мои глаза плотно закрыты.

— Сидни, открой глаза, — смеется он. Опять. Надо мной.

Я открываю их, но смотрю куда угодно, только не на него.

— Почему бы тебе не посмотреть на меня? Я не голый, да и в любом случае ты уже видела…

— Я не смотрела!

— О, ты смотрела.

— Нет, а сейчас на тебе только боксеры и я могу увидеть твой… ну, или очертание твоего….

— Пениса? Члена? Хрена? Ствола? Бойца? Молота? Гиганта? Нефритового жезла?

— Хватит! — я встречаюсь с ним глазами.

Ему нравится это. В его глазах пляшут смешинки, а его улыбка уверенная и да… дерзкая. Любая попытка сбежать из его хватки будет провальной. Я знаю, что мне придётся сделать. Это немного рискованно, но у меня не осталось выбора. С непоколебимой решимостью и крепким захватом, я хватаю его «багаж», и должна признать, не малый такой «багаж».

Его глаза чуть не вываливаются из орбит. Он так резко вдыхает, что, кажется, почти проглатывает язык.

— Хорошо, большой мальчик. Ты показал, на что способен, а теперь расскажи своему «нефритовому жезлу», что он немного заплыл за буйки.

Лотнера ослабляет хватку, и я выбираюсь из бассейна прежде, чем его тело и голова снова начинают действовать в одном направлении.

Виляя бёдрами чересчур сильно, я бреду обратно к своему шезлонгу, даже не оглядываясь назад. Всё моё тело трясется от приятного возбуждения, потому что я никогда не делала ничего подобного прежде. Я чувствую себя уверенной, сильной, дерзкой, я чувствую головокружение и… я завелась.

Сворли убежал в дом, а на моём полотенце осталась его шерсть.

Спасибо большое за это. Я отряхиваю его и наклоняю голову, чтобы просушить волосы.

— О, мой бог! — подскакиваю я и оборачиваюсь. Зачем я повернулась? Не знаю. Я просто мимолётно увидела перевёрнутую картинку того, что творится у меня за спиной. Я не должна была оборачиваться. Но вот она я, пялюсь на голого Лотнера, а его… мужская штуковина… Боже мой! Не уверена, что было более странным в этой ситуации: Лотнер, который чувствует себя абсолютно спокойно и уверенно, раздеваясь передо мной или то, что я не могу оторвать глаз от… этого.

Он выжимает свои боксеры так неторопливо, как будто это кусок замши, которым он вытирает свою машину.

— Чт… что… — у меня пересыхает во рту, совершенно пересыхает.

— А, это? Ну, Сид, ты не можешь ходить в малюсеньких бикини буквально в сантиметрах от меня, да ещё и хватать моё хозяйство, при этом, не ожидая, что у меня появится сильный стояк.

Он вешает свои трусы на спинку стула и надевает шорты. Мои глаза, которые больше никогда не станут прежнего размера, проходятся по его телу и останавливаются на лице.

— Чем займёмся сейчас? — спрашивает он, застёгивая шорты.

Все слова покидают меня. Я беру бокал «Маргариты» и одним большим глотком опустошаю его до последней капли.

— Чёрт! — кривлюсь я и прижимаю пальцы к вискам. — У меня мозг заморозился!

Неожиданно, руки захватывают моё лицо, а горячие губы сливаются с моими. Теплота его языка нагревает мой рот, а «замороженный» мозг оттаивает. Он отрывается от моих губ и трётся своим носом о мой.

— Лучше?

Лотнер совершенно сумасшедший и непредсказуемый. Это слишком сложно выдержать, но в то же самое время мне всё равно его мало.

— Что это было? Разморозка мозга с помощью искусственного дыхания?

— Сработало, не так ли? — он подмигивает мне, берет свою футболку и надевает её обратно. — Что думаешь насчёт радиоуправляемых самолётов?

Я оборачиваю полотенце вокруг своего тела.

— А подробней?

Он кладет обратно в карман свои ключи, телефон и бумажник.

— Мой друг, Кейден, собирается со своим младшим братом поразвлечься с радиоуправляемыми самолётами недалеко отсюда, и он приглашает нас присоединиться к ним.

Он снова это делает — переключается с дерзкого на милого. Но правда состоит в том, что Лотнер всегда милый. Даже его дерзкая сторона больше шутливая, чем вызывающая.

— В таком случае, думаю, тебе стоит переодеться. Если хочешь, могу забросить вещи в сушилку? — киваю я в сторону его мокрых боксеров.

— Нет, всё в порядке, — усмехается он.

— Ну, конечно же, — бормочу я и поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом.

— Что это было?

— Ничего.

Я надеваю чёрные капри и сиреневую борцовку. Ожидая, что окна в машине снова будут опущены, я завязываю волосы в высокий хвост и лезу в свою сумку с обувью, которую до сих пор не распаковала, вытаскиваю оттуда сандалии от «Кин».

Лотнер ждет меня возле крыльца, сидя в деревянном кресле-качалке. Я закрываю на замок входную дверь, а он встает и одаривает меня медленной, оценивающей и благодарной улыбкой.

— Такая чертовски сексуальная, — покачивает он головой.

Я чувствую, как румянец тёплой волной растекается по моим щекам и шее. Он берет меня за руку и ведет к своему «ФоРаннеру». Открыв пассажирскую дверь, он смотрит на небо.

— Надеюсь, дождя не будет. Тучи собираются.

Он забирается в машину и пристегивается.

— Мне взять зонт? — спрашиваю я.

— У меня есть один, всё в порядке.

Пока мы едем к лётному полю, Лотнер кладет свою правую руку на сидение за моей головой и гладит мою шею кончиками пальцев. Окна открыты, а Джеффри Гейнс исполняет мою любимую песню Питера Гэбриэла «In your eyes». Я закрываю глаза и погружаюсь в слова песни, которые позволили мне потеряться в голубых ирисах. «Свет. Жар… Я побеждён».

Когда мы приезжаем, на парковке стоят десятки машин. На поле я вижу только двоих детей, одна девочка, поэтому будет легко найти Кейдена с его братом.

Когда мы подходим, мальчик лет десяти, отдает дистанционный пульт парню, который стоит рядом с ним и бежит к нам.

— Салли, — кричит он.

— Привет, Брейден, — Лотнер распахивает объятья и ловит в них Брейдена.

Салли?

Лотнер мне не сказал, но я заметила, что у мальчика синдром Дауна. У него характерное «плоское лицо», немного раскосые глаза и высунутый язык. Небольшое расстройство речи, но не такое сильное, чтобы возникали проблемы при общении.

Парень с пультом направляется к нам, держа в руке самолёт.

— Салли, мужик, — они начинают выполнять необычную серию рукопожатий. — А это, должно быть, Секси Сидни?

Я выгибаю бровь и кошусь на Лотнера, который стоит, стиснув зубы, а его улыбка стала не такой приветливой как раньше.

— Я никогда не называл её Секси Сидни, — качает головой Лотнер.

— Правда. Но он точно говорил, что ты самое сексуальное, что он когда-либо видел в своей жизни. Я придумал выражение «Секси Сидни», и посмотри на себя, я был прав. И я Кейден, кстати, — он протягивает руку, и я крепко её пожимаю.

Самое сексуальное, что он когда-либо видел в своей жизни? Чёрт! У меня проблемы.

— Приятно познакомиться. Ты первый друг «Салли», с которым я познакомилась, — я снова смотрю на Лотнера.

— Салли — это моё прозвище.

— Да, потому что его любимый мультик — «Корпорация монстров», — с энтузиазмом добавляет Брейден.

Я наклоняю голову, а глаза расширяются от удивления.

— Правда?

Лотнер шутливо взъерошивает волосы мальчику.

— Если Брейден так говорит, значит, так оно и есть. Брейден, это мой друг Сидни.

— Секси Сидни, — отвечает Брейден так, как будто это моё полное имя.

Я закатываю глаза и шутливо прищуриваюсь в сторону Кейдена.

— Приятно с тобой познакомиться, Брейден.

— Брей, небо выглядит не очень обнадёживающе. Так что, если ты хочешь похвастаться своими навыками пилота перед Салли и Сидни, то тебе лучше начать уже сейчас.

Брейден довольно хорошо управляет своим самолётом. Мы с Лотнером сидим на траве и наблюдаем за тем, как Кейден следит за полётом.

— Его мелкая моторика рук развита поразительно. Он справляется даже лучше, чем некоторые взрослые на этой поляне, — комментирую я.

— Их мама работает врачом-трудотерапевтом, поэтому он более развит, чем большинство других детей его возраста с синдромом Дауна. Брейден замечательный ребёнок. Он мальчик на побегушках в своей школьной команде по футболу, и однажды он мечтает стать нападающим.

— И почему бы ему не стать им? Ходят слухи, что его друг является легендой колледжа.

Лотнер ковыряется в траве между нами.

— Кто-то, должно быть, хорошо потрудился и занялся исследованием моей биографии.

— Не в этот раз. Но доктор Эббот уж точно знает кое-что о тебе.

— Да, а ещё я уверен, что он провёл с тобой беседу о том, каким же «разочарованием» для фанатов стало то, что я выбрал медицинский, а не национальную футбольную лигу.

— И почему же ты не выбрал её?

— Думал, что брошу это, пока буду на высоте. Но в десятом классе я понял, что просто душа не лежит к футболу. Я остался на второй год в школе, — он смотрит на меня. — Потому что на подготовительных курсах при медицинском колледже было много сложных предметов, а не потому, что я провалил все экзамены, — он легко толкает меня локтем в бок.

Я толкаю его в ответ, вспоминая свой комментарий о возрасте.

— Деньги и слава не стоят риска раннего артрита суставов или возможного повреждения мозга. Не пойми меня неправильно, мне нравится играть, но на этом всё и заканчивается… просто эта игра не для меня.

Мой взгляд опускается на его голую ногу, и я замечаю исчезающий шрам, тянущийся вдоль колена на правой ноге. Я наклоняюсь и веду по нему пальцем. Он напрягается, следя за моим пальцем.

— А это?

— Разрыв ПКС[7], — и он не уточняет, что это значит.

— Из-за этого ты перестал играть?

Его глаза всё ещё следят за моим пальцем, двигающимся по его шраму.

— В том числе.

Я наклоняюсь и прижимаю губы к шраму, а он резко втягивает воздух. Выпрямившись, я вижу, что он серьёзно смотрит на меня, нахмурив брови. Я беру его руку и дотрагиваюсь ею до своей головы немного выше лба. Отпускаю его руку, а он продолжает ощупывать повреждённую кожу подушечками пальцев.

— Футбольная травма? — спрашивает он.

Я качаю головой и усмехаюсь.

— Первый раз на доске для сёрфинга.

Блеск в глазах Лотнера возвращается, он улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

— Брейден наигрался, так что мы уезжаем, — говорит Кейден, подходя к нам. — Да и к тому же небо выглядит так, как будто дождь может пойти в любую минуту.

Небо становится всё темнее. Мы с Лотнером поднимаемся, и он ещё раз обнимает Брейдена.

— Ты хорошо сегодня справился со всем, приятель. До скорого, — он кладёт руку на плечо Кейдена и крепко его сжимает. — Не забудь, что на следующих выходных у Сидни дома вечеринка.

Я смотрю на Лотнера, потому что на самом деле мы почти не обсуждали мою «вечеринку», хотя я уже пригласила Дэйна на эту предполагаемую вечеринку, когда приедет моя сестра.

— С нетерпением жду этого. Было приятно с тобой познакомиться, Секси Сидни, — он усмехается, и они уходят.

Я поворачиваюсь и скрещиваю руки.

— Итак, «Салли», почему у меня такое чувство, что ты и твой дружок провели изрядное количество времени, обсуждая меня самым неприличным образом?

Лотнер, передразнивая меня, тоже скрещивает руки на груди.

— И почему же ты так думаешь?

Раскат грома отвлекает нас от нашей стычки, и спустя секунду на нас потоком льет дождь.

— Ох, чёрт, — пищу я.

Лотнер хватает меня за руку, и мы с сумасшедшей скоростью бежим к его машине. Он засовывает другую руку в карман, но так и не вытаскивает ключи. Я промокаю до нитки, и в этот момент мне вообще становится непонятно, к чему такая спешка.

— Мои карманы слишком промокли, я не могу просунуть руку, чтобы достать ключи! — кричит он. — Может, ты попробуешь? У тебя ручки поменьше.

— Что? — спрашиваю я, прищурившись из-за льющего дождя.

Он это не серьёзно. Ради всего святого, на нём шорты с кучей карманов. Их около… двадцати штук. Почему он не положил ключи в какой-то из внешних карманов вместо того, чтобы запихнуть их в задний.

— Уф! Это смешно! — отвечаю я.

Он поднимает руки в знак капитуляции.

Я качаю головой и засовываю руку в один из карманов. Он оказывается пустым. Затем я лезу в другой, но также не чувствую ключи.

— Возможно, тебе следует, немного пощупать вокруг.

ЧТО?

Я слышу двойной щелчок, когда двери машины разблокировались. Подняв голову, я вижу ключи, болтающиеся у него на пальце, а на его лице самая огромная самодовольная улыбка в мире.

— Ах, сукин ты с…

Он прикладывает мне палец ко рту.

— Ну-ну, мы всё же говорим о моей матери.

Я сажусь в машину, хлопнув дверью со всей силы. Если бы у него всё ещё не было ключей, я бы закрыла замки и оставила эту задницу на улице. Я промокла до нитки, и вся вода стекает на его кожаные сидения.

Всё слишком плохо!

Он забирается внутрь и трясет головой, как собака, чтобы немного просушить волосы. Думаю, только с божьей помощью можно стереть эту улыбку с его лица.

— Это было весело!

Я хмурюсь и отворачиваюсь от него.

— Пристегнись, — говорит он.

Я не шевелюсь.

— Да ладно тебе, Сидни. Мы не сдвинемся с места, пока ты не пристегнёшься.

Ни за какие нахрен деньги я не послушаюсь его прямо сейчас. Он наклоняется и пытается схватить мой ремень безопасности, но я оттолкиваю его плечом.

— Какого чёрта?

Моим ответом служит сердитый взгляд. Наши лица в миллиметре друг от друга, а мигающая за окном молния выводит наружу все спрятанные эмоции, которые внезапно выходят из-под контроля.

Мой злобный взгляд падает на его губы за долю секунды до того, как я цепляюсь за его волосы и притягиваю к себе. Я не спрашиваю разрешения, я беру то, что хочу. Мой требовательный язык встречается с его.

Моё сердце грохочет в груди, а дыхание ускоряется.

Пальцы покалывают от жажды, а тело горит, нуждаясь в его прикосновениях. Он хватает меня за талию обеими руками и перетаскивает к себе на колени так, чтобы я оседлала его. Его нетерпеливые губы продолжают атаковать мои, пока левой рукой он шарит у сидения. Оно отодвигается до упора назад. Мои руки передвигаются к краю его футболки и цепляются за неё. Я тяну её вверх до тех пор, пока он не позволяет мне стащить с него этот тяжёлый мокрый кусок хлопка. Мы разрываем наш поцелуй, чтобы он снял через голову футболку, и она падает мокрой кучей на заднее сидение «ФоРаннера». Мои губы опухают, и я их почти не чувствую, но я не хочу, чтобы он останавливался. Я не могу насытиться им.

Спустя некоторое время я выпрямляюсь, и мы останавливаемся. Мы оба задыхаемся. Мои руки до боли хотят прикоснуться к нему, поэтому я провожу по мускулистым подтянутым мышцам его груди и живота.

— Лотнер… — шепчу я. — Боже, ты такой… — я не уверена, что именно хочу сказать.

Его руки лежат у меня на бёдрах, затем он поднимает их всего лишь на дюйм и скользит по моему животу. Его прикосновения опаляют мою кожу. Я скрещиваю руки, цепляюсь за края своей борцовки и снимаю её через голову. Он приподнимает бёдра, и это небольшое движение перемещает его большую эрекцию прямо мне между ног. От этого приятного прикосновения, тепло разливается по моей сердцевине.

Взгляд Лотнера сосредотачивается на моей груди. Его руки гладят мои бока, а большие пальцы касаются кожи под лифчиком. Моё дыхание становится быстрее от возрастающего предвкушения. Его спокойствие мучительно. Я наблюдаю за его взглядом, пока расстёгиваю лифчик спереди. На какой-то миг его глаза встречаются с моими, губы раскрыты, и он проходится языком по ним, чтобы увлажнить их. Его взгляд возвращается к моей груди, в то время как я начинаю снимать розовый атлас и убираю его с нашего пути.

— Сидни… она… она чертовски идеальна, — от его охрипшего голоса мои соски твердеют, а кожа жаждет его прикосновений.

Я с нетерпением жду его следующих действий. Его руки не двигаются, они лишь нависают над моей грудью. Я чувствую, как он дергается у меня между ног. И, наконец, обе его руки касаются моей груди.

— Охх… Лотнер, — стону я и закрываю глаза, выгибая спину.

Моя грудь набухает в его больших руках, когда он начинает настойчиво, но в то же время чувственно мять её. Я тихонько хнычу, когда он большими пальцами проводит по моим соскам. Вцепившись в его волосы, притягиваю его голову ближе к себе. Он слегка щёлкает языком по моему соску, и всё моё тело выгибается.

— Лотнер! Боже мой!

Он повторяет то же самое с моим вторым соском, а затем начинает его посасывать. Я ещё сильнее притягиваю его голову к себе, и у него вырывается гортанный рык. Я наклоняюсь и с жадностью впиваюсь в его рот. Его руки продолжают сладко пытать мою грудь. Между ног становится горячо, я на грани оргазма. Это почти причиняет боль. Я начинаю тереться об него. Лотнер хватает меня за бёдра, впиваясь пальцами в кожу.

— Господи, Сидни, что ты делаешь? — стонет он в мой рот.

Его твёрдая хватка останавливает мои движения.

Я не хочу останавливаться. Я не могу остановиться. Мои пальцы расстёгивают его шорты. Он хватает меня за руки.

— Сидни, остановись. Это заходит слишком далеко.

Губами я провожу вдоль его подбородка, затем веду языком по шее. Он такой вкусный, я чувствую себя чудовищно голодной.

— Пожалуйста… не останавливайся, — умоляю я. Не могу поверить, что я начала умолять.

Он берет мои руки и кладет их себе на плечи, а затем расстёгивает мои штаны.

— Ты на таблетках? — спрашивает он.

Его язык снова возвращается к моему соску.

— Иногда, — выдыхаю я.

Он замирает и поднимает на меня глаза.

— Иногда?

Я впиваюсь ногтями в его плечи.

— В большинстве случаев — да… кроме тех моментов, когда забываю их принять. А у тебя нет презерватива? — я не могу спрятать возбуждение и нужду, звучащую у меня в голосе.

— Господи, Сидни! Нет, у меня нет презерватива.

— Почему нет? — выпрямляюсь я. Моё тело трясет, сердце грохочет в груди, а сама я задыхаюсь.

Он закатывает глаза и раздраженно вздыхает.

— Потому что у меня нет такой привычки, практиковать случайный секс в машине.

Случайный секс?

Я сижу с голой грудью перед ним, но это больше не кажется эротичным и сексуальным. Сейчас я начинаю нервничать из-за этого, а смена темы разговора смущает меня. Я натягиваю лифчик обратно и застегиваю его.

Мы на грани того, чтобы заняться случайным сексом? Если это так, то волнует ли это меня? Я знаю этого парня четыре дня, не слишком ли это рано? Учитывая то, что здесь мои отношения могут длиться только тридцать дней, четвёртый день знакомства — это как второй месяц, если бы мы встречались год. Большинство людей занимаются сексом уже на втором месяце отношений. В смысле, конечно же, парень купит упаковку презервативов на втором месяце, правильно?

Я поднимаю борцовку и надеваю её обратно. Она мокрая и холодная, но, возможно, именно это и нужно сейчас для моего либидо.

— Ты прав, нам нужно остановиться.

Без какого-либо намёка на изящность, я перелезаю обратно на своё сидение.

Лотнер тянется к заднему сидению и достает свою футболку. Когда я пристегиваюсь, он кладет руку на мою ногу и сжимает её.

— У нас всё в порядке?

Нет, не всё в порядке!

Я чувствую себя шлюхой, набросившись на него так. Наверное, он подумал, что я путешествую по миру и сплю со «случайными» парнями. Боже, не могу в это поверить. Я упала так низко, что начала умолять его заняться со мной сексом. Я молила об этом. Могу я выглядеть ещё более жалкой?

Покосившись на него, я улыбаюсь и просто киваю. Дорога домой неловкая. Хотя мы не говорили слишком много и по дороге на поляну, но сейчас в воздухе витает нерешительность и неопределённость. Дождь уже заканчивается к тому времени, как мы подъезжаем к дому. Я выскакиваю из машины, прежде чем он успевает нормально припарковаться.

— Сидни? — зовет он, последовав за мной.

Меня трясет от холода, на мне ледяная одежда, а пальцы не хотят слушаться, пока я безуспешно пытаюсь вставить ключ в замок.

— Сидни? — Лотнер сжимает мою руку и разворачивает меня лицом к себе. — Что-то не так? Я думал, у нас всё в порядке?

Я вырываюсь из его хватки.

— Я соврала. У нас ничего не в порядке! Я чувствую себя полной дурой! Мне стыдно… и я злюсь на тебя… и… — я разворачиваюсь, открываю дверь, забегаю в дом и с грохотом закрываю её за собой, быстро замкнувшись на ключ.

Он тарабанит в двери.

— Да ладно тебе, Сидни. Прости. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я могу пойти и купить пару презервативов…

Как он смеет…

Я выглядываю в окно и посылаю ему свой самый угрожающий взгляд.

— Пошёл. Вон!

А затем иду наверх, даже не оглядываясь назад.

ГЛАВА 5

7 июня 2010 г.

Привет вам, мои ежемесячные друзья. Я продолжаю придерживаться мнения, что у меня есть все права, чтобы расстроиться из-за вчерашнего поведения Лотнера. Однако нужно признать, что моя реакция, возможно, немного… чрезмерная. И пятно крови на моих трусиках, появившееся этим утром, может быть правдоподобным тому объяснением. На часах 5:30, это слишком рано, но я не могу больше уснуть. Меня будит тупая боль внизу живота, так что в таком случае я могу выгулять Сворли перед завтраком. Возможно, физическая активность поможет в моей ситуации. А также я бы хотела избежать встречи с одним ветеринаром, который очень неслучайно совершает пробежки мимо моего дома между 6:30 и 7:00 часами утра каждый день. На самом деле, учитывая моё нынешнее состояние, смешанное со вчерашним смущающим фиаско, я объявляю следующие пять дней днями без мужчин.

Мы гуляем. Мы завтракаем. Мы идем обратно спать. Воскресенье уже номинировало себя, как самый лучший день. Я оставляю записку на двери, говорящую о том, чтобы надоедливые ветеринары, а также стриптизёры держались подальше от моего дома.

ОСТОРОЖНО!

Злобная стерва в доме

Немедленно покинуть помещение!

Возвращаться в следующее воскресенье.

В десять часов утра в дверь звонят. Я выглядываю из окна и вижу Лотнера, который отходит от дома. Подкрадываюсь к двери, когда он выходит на дорогу. Открыв дверь, я вижу на крыльце букет ярких цветов, пакет с пирожными, чашку с горячим напитком и упаковку «Адвила». Я заношу всё это добро на кухню и ставлю цветы в воду рядом с его первым букетом, который уже начинает засыхать. К пакету с пирожными прикреплена карточка.

ИЗВИНИ

Вдыхаю вишнёво-миндальный аромат галет и сажусь на крыльце, попивая свой чай. На лице играет лукавая улыбка, а в голове вертятся грязные мысли.

Вспомнив про свои обязанности, я убираю какашки, подстригаю газон, выкидываю мусор, а потом иду валяться возле бассейна со Сворли до конца дня.

8 июня 2010 г.

Лучший сон. Я поняла, что Сворли даёт мне поспать подольше, если я позволяю ему спать вместе со мной на постели. Честный обмен.

На часах 7:30 и я решаю сначала покормить собаку, а через час выйти с ней на прогулку. Повторюсь, моя стратегия заключается в том, чтобы избегать Дэйна во время его утренних пробежек. Пока завтрак Сворли переваривается, я звоню Эйвери.

— Божее, Сэм, ты вообще в курсе, сколько сейчас времени? — спрашивает она сонным голосом.

— Да, сейчас восемь утра. Понедельник. Разве у тебя нет работы?

Она смеется.

— Тебе ли об этом говорить, мисс «мне платят за то, что я валяюсь у бассейна». В любом случае, у меня нет клиентов до одиннадцати утра. Ты же не звонишь сказать мне, чтобы я не приезжала?

— Нет, конечно же, нет. Я с нетерпением жду тебя в гости. В этом месте просто переизбыток тестостерона. Мне нужно помочь привести всё в порядок.

— О, правда? Ну, если что я и люблю на самом деле, так это хорошенькая доза тестостерона. Ты же не забила себе этого псевдопарня по бассейнам, нет? Я буду представлять его фото, когда окажусь под кем-то… не таким красивым.

— Круто, Эйв. Как ты вообще можешь спать с кем-то, к кому тебя не влечёт в физическом плане?

— Скука, — хихикает она.

Я закатываю глаза.

— Тебе нужно найти хобби.

— А может секс — уже моё хобби.

— Отлично, напиши об этом в рождественской открытке, которую ты посылаешь папе.

— Ой, Сэм, не будь такой ханжой. Возможно, если ты воспользуешься этой горячей конфеткой, чьё фото мне прислала, то перестанешь быть такой осуждающей.

Я пыталась!

— Да-да, без разницы. Во сколько ты приедешь сюда в пятницу?

— Я выезжаю утром, так что должна быть у тебя часам к двум-трём.

— Хорошо. Веди аккуратно. Люблю тебя.

— И я тебя люблю, Сэм. Пока.

Я выгуливаю Сворли, а потом мы играем с фрисби. Я сижу на диване и читаю сообщения на почте, особенно предложения по работе. В дверь звонят. Снова я наблюдаю, как Лотнер отходит от двери. Когда он совсем уезжает, я открываю дверь и вижу ту же картину: цветы, пакетик с выпечкой и горячий напиток. А еще карточку с надписью:

ПОЖАЛУЙСТА

Пожалуйста что? Это не имеет значения. Сейчас я слишком занята чаем и поеданием ещё одного вишнёво-миндального галета.

Чёрт, это было прекрасно, а также я уже привыкла к грязным мыслям.

— Извини, Сворли, но сегодня ты на некоторое время остаешься дома один. Я еду в Сан-Франциско, — заявляю я с широкой улыбкой на лице.

9 июня 2010 г.

Вчера я получила удовольствие от посещения двух музеев в Сан-Франциско. Будучи окруженной тем, что я так люблю, я вспоминаю о своих целях и непоколебимой решимости выполнить их. Я бы с радостью стала смотрителем в любом из музеев.

Преимущество работы в Калифорнии то, что я буду находиться недалеко от Эйвери. Слабый голос в моей голове шепчет также и имя Лотнера, но я не готова ещё говорить об отношениях. Я не откажусь от своей мечты. Части меня кажется, что непоколебимое сосредоточение на своей карьере — дань моей матери, которая упустила свой шанс. Я должна поверить в то, что она бы в равной степени гордилась мной и была бы разочарована, если я откажусь от своего будущего из-за мужчины.

10 июня 2010 г.

Сворли вытесняет меня с кровати, что вообще-то трудно сделать на кровати огромных размеров. На часах 7:45. Мы набираем обороты. К этому времени на следующей неделе я, возможно, буду спать. И это уже будет длиться до девяти часов. Тревору и Элизабет, скорее всего, не понравится новое расписание Сворли или его новое место для сна, но я займусь этим позже.

— Пойдём накормим тебя, большой зверь.

Пока Сворли ест, я выхожу на огромную веранду. Сегодня снова пасмурно. Надеюсь, я выгуляю его до того, как начнётся дождь, иначе мне придётся торчать дома весь день с собакой, у которой больше энергии, чем я могу вынести.

Нам удается вернуться с прогулки, когда на землю падают лишь первые капли дождя. Мы подходим к подъездной дорожке, когда я вижу что-то лежащее у входной двери. Я пока не могу разобрать, что это такое, но усмехаюсь от головокружительного восторга, потому что уже догадываюсь: букет, пакетик с пирожными, горячая чашка чая и карточка:

ПРОСТИ

К этому прилагается бумажка «Как развлечься в дождливый день» с длинным списком ссылок на сайты. Я приношу ноутбук на кухню и ввожу адрес в поисковую строку, пока ем вишнёво-миндальную галету и пью чай… и, конечно, в голове витают грязные мысли.

— О боже! — говорю я вслух, качая головой. Ссылки на YouTube, а видео показывает, как правильно заниматься серфингом. Здесь, должно быть, около пятидесяти ссылок. Лотнер заставляет меня улыбаться, даже не находясь со мной рядом. Эта мысль как умиляет, так и приводит меня в ужас.

К концу дня я просматриваю все ссылки. Почти весь день идёт дождь, но завтра должно быть тепло и светить солнце. А также мне нужно будет встретиться с настоящим парнем, который занимается бассейнами. Он должен был прийти сегодня, но дождь меняет эти планы. Судя по описаниям Элизабет, я заставляю себя поверить в то, что там не на что будет таращиться и нечего будет фотографировать тайком, чтобы отправить Эйвери. Кроме прочего, мне и без того уже есть, на что поглазеть.

11 июня 2010 г.

08:07

— Да! Хороший мальчик, Сворли, — я чешу ему животик. — Видишь, сон — это круто.

Я чувствую прилив сил сегодня. Моя сестра приезжает завтра, а погода обещает быть отличной.

Сворли поел и где-то вначале десятого мы выходим на пробежку. Да, на пробежку. Мне нужно дать выход обнаруженной энергии, а у Сворли она присутствует в неограниченном количестве, поэтому мы начинаем с самого утра.

Как и предполагается — но от этого милый жест не становится менее прекрасным — на пороге лежат цветы, пакетик с пирожными, горячий чай и… о… Боже… мой… презервативы.

Записка гласит:

ИЗВИНИ, ПОЖАЛУЙСТА, ПРОСТИ МЕНЯ

А к коробке с презервативами прикреплена ещё одна записка:

«Не из-за самоуверенности или напористости, просто хочу быть подготовленным».

Из-за коробки презервативов, лежащей на стойке, очень сложно держать свои мысли в приличном русле, пока я пью чай и ем вишнёво-миндальную галету. Я решаю убрать знак «Осторожно, злобная стерва» перед приходом Аарона — парня, занимающегося бассейнами. После четырёх дней специальных доставок Лотнера, стерва исчезла, злоба растворилась, и только румянец появляется на щеках, когда я пью свой чай и думаю о минете в качестве благодарности.

Аарон приходит как раз вовремя. Он оказывается крупным мужчиной с тяжелым чемоданчиком водопроводчика. Я делаю себе сэндвич, пока он вытаскивает все нужные предметы из дома у бассейна.

Ох, пожалуйста, нет! Нет, нет, нет! Охххх…

Видимо, Аарон не получил никаких медицинских предписаний. Потребуется некоторое время, чтобы получить результаты его желудочного шунтирования. Не думаю, что этим летом ему нужно ходить без футболки. Но, по всей видимости, он думает по-другому. Я с отвращением смотрю на свой сэндвич. У меня пропадает аппетит, и возможно, до конца дня.

— Сворли! — зову я его и ставлю тарелку на пол.

Ещё одно правило, которое я нарушаю, и чему не очень обрадуются Тревор и Элизабет. «Никакой еды со стола». Технически, сэндвичи никогда не готовят, чтобы есть за столом.

Спустя двадцать минут Аарон подходит к запасному выходу и открывает дверь.

— Сидни, это не покажется слишком наглым, если я попрошу воды со льдом?

Я отодвигаю книгу и ставлю свой стакан.

— Без проблем. На улице становится довольно жарко? — я даю ему стакан воды.

Мой купальник отлично виден сквозь просвечивающееся лёгкое белое платье. Его взгляд проходится по моему телу с отвратительным бесстыдством. Интересно, он увидел, как у меня забегали мурашки по коже? Фу!

— Да, я бы сказал, даже очень горячо, — отвечает он своим жутким голосом, пока пот продолжает стекать по его большому пузу.

Его взгляд путешествует по кухонному островку, а затем он снова смотрит на меня, неприлично усмехаясь. Я оглядываюсь.

Ох, чёрт!

На островке лежит две вещи: мой ноутбук и коробка презервативов.

Выпучив глаза, я резко вдыхаю.

— Ладно, мне нужно бежать по одному делу. Когда закончите, можете сразу уходить.

Он кивает.

— Может быть, увидимся с вами позже.

Святой Боже, я надеюсь, что нет!

Я заставляю себя натянуто улыбаться, и он возвращается обратно к бассейну. Схватив презервативы, я бегу наверх, чтобы переодеться в шорты и футболку. Я хотела пойти в магазин немного позже, но сейчас определённо самое лучшее время, чтобы уйти.

В голове я составляю себе список всех необходимых вещей, которые нужно купить: снеки, напитки, алкоголь и продукты, которые можно было бы кинуть на гриль. Я два раза оббегаю продуктовый магазин, убеждаясь, что ничего не забыла… и что предоставила Аарону достаточно времени, чтобы закончить и свалить нахрен из дома.

ГЛАВА 6

12 июня 2010 г.

Слава Богу, пятница… ну, по крайней мере, так думают люди, которые по-настоящему работают. Я просыпаюсь рано, даже раньше Сворли. Можете называть это кармой, но я выкидываю эту задницу с кровати, кормлю, выгуливаю его и улыбаюсь с чувством выполненного долга, когда он снова растягивается на шезлонге у бассейна. А на часах только девять утра. Я принимаю душ и брею всю зону бикини. Почему? Да потому что моё подсознание крутится вокруг здравых мыслей и готовит меня к «а что если». Я решаю не сушить волосы, потому что в любом случае буду прыгать в бассейн. Когда в дверь звонят, моё сердце уходит в пятки, а желудок делает сальто. Я открываю входную дверь с огромной улыбкой на лице. У моих ног на крыльце лежит букет цветов, пакетик с выпечкой и горячий напиток. Ни машины, ни Лотнера во дворе. Улыбка сползает с лица, и внезапная боль разочарования поселяется у меня в груди. Я поднимаю все подарки и поворачиваюсь, чтобы зайти обратно в дом.

— Доброе утро, красавица.

Голубые ирисы.

— Да, доброе.

Мой энтузиазм сразу же возвращается обратно. Сузив глаза, я наклоняю голову набок.

— Ты что прятался?

Он улыбается и кивает, медленно передвигаясь к крыльцу, шаг за шагом, держа в руках большой стакан кофе.

— Зачем? — поджимаю я губы, чтобы скрыть своё волнение.

— Я хотел увидеть выражение твоего лица, когда ты откроешь дверь, чтобы я мог оценить свои шансы быть приглашённым в дом сегодня, — он приближается к порогу.

Я подношу букет цветов к лицу и вдыхаю сладкий аромат лаванды.

— И?

Он вытаскивает розовую ромашку из букета и заправляет её мне за ухо, а затем пальцами пробегается по моей шее.

— Думаю, мои шансы довольны высоки.

— Где твоя машина?

— Припарковал на улице.

Я поворачиваюсь и иду на кухню. Повернув голову, я вижу, что Лотнер всё ещё стоит в дверях. Кивнув в сторону кухни, я улыбаюсь. С преувеличенной осторожностью он делает первый шаг в дом. Я качаю головой и продолжаю идти. Кухонный островок у окна заполнен стаканами и вазами с цветами.

— Кто-то считает тебя довольно особенной.

— Ну, один парень, с которым я познакомилась на прошлой неделе. Со всеми этими цветами он до противного переборщил, — я ставлю новый букет в воду. — А ещё вся эта выпечка и сладкий чай. Думаю, я набрала килограмма два.

Я замираю, почувствовав его у себя за спиной. Он перекидывает мои волосы через плечо и проходится губами по шее.

— Сидни, — шепчет он, и я закрываю глаза. — Прости за тот день. Ты особенная, и быть с тобой никогда для меня не будет просто подвернувшимся случаем.

Сирены должны были завыть у меня в голове. Осторожно! Горячий парень пытается пустить под откос твоё будущее!

Я поворачиваюсь. Я не думаю насчёт следующего двадцати одного дня или об украденном прошлом, которое привело к таким моим целям в будущем. Лотнер стоит передо мной, завладев всеми моими мыслями. Положив руки ему на грудь, я вдыхаю его необыкновенный запах. Он уже привычен для меня. Это просто он, его запах, который иногда был смешан с солнцем, океаном и песком или травой и дождём. Я сжимаю его футболку и тяну ближе к себе. Наши глаза встречаются.

Позволить своей аналитической части разума украсть этот момент, было бы как съездить в Париж и не увидеть Эйфелеву башню. Мне нужно испытать это, это не выбор… это инстинкт.

Встав на носочки, я вытягиваю шею и прикасаюсь к его губам. Он усмехается, поэтому я прикусываю его нижнюю губу, потянув её зубами.

— Не дразни меня сегодня, — я сильнее тяну за его футболку.

Крепкие руки обнимают меня за талию и сажают на кухонную стойку. Лотнер снимает свою футболку. Мои руки хватаются за край стойки.

Голубые ирисы.

Ловкие пальцы расстёгивают маленькие пуговицы моего жёлтого сарафана.

Голубые ирисы… это всё, что я вижу.

Я перестаю нервничать, а мой страх испаряется.

В этот момент нет такого места, где бы я ещё предпочла быть, и нет такого человека, с которым я хотела бы быть, кроме него.

Когда последняя пуговица расстёгнута, Лотнер распахивает моё платье. На мне простой кружевной лифчик и подходящие к нему тонги. Он делает медленный и глубокий вдох. От его похотливого взгляда между ног начинает гореть. Мне нравится наблюдать за тем, как он смотрит на меня. Ни один мужчина ещё не смотрел на меня так, как смотрит он, и это мучительно осознавать, что всё это неправильно, потому что я уверена, что ни один мужчина не заставит меня чувствовать себя так, как я чувствую себя прямо сейчас… просто… посмотрев… на меня.

— Сидни, ты потрясающая, — он терпеливо берет моё лицо в ладони. Запустив пальцы в мои волосы, он нежно тянет за них и опускает свои губы к моим.

Я кладу руки ему на бицепсы. От моего прикосновения они напрягаются, и он притягивает меня ближе к себе, углубляя наш поцелуй. Ногами я обнимаю его талию и оборачиваю руки вокруг шеи. Мою кожу покалывает от его прикосновений. Его сильные руки поднимают меня со стойки, вызывая у меня стон. Он отрывается от моих губ, разворачивается и несет меня из кухни, шагая к лестнице.

Не прилагая никаких усилий, он поднимает меня в спальню. Наши глаза соединены так же, как и тела, поэтому мы пялимся друг на друга в тишине. У подножия кровати он опускает меня на ноги, и я трепешу от предвкушения. Его руки дотрагиваются до моей шеи, а затем опускаются на плечи. Моё платье соскальзывает и падает на пол. Каждое его движение медленное и размеренное. Я словно холодный напиток на солнце, подчинившись, растворяюсь в его прикосновениях. Появляется знакомая тяжесть, когда Лотнер расстегивает мой лифчик и позволяет ему упасть к сарафану у моих ног. Мои соски твердеют под занавесом распущенных тёмных волос, скрывающих грудь.

Лотнер опускается на колени передо мной, пробежавшись пальцами по моим бокам. Он наклоняется и прикасается губами к животу. Я задерживаю дыхание, когда его язык проходится по моему пупку. Он берется за мои трусики, и я чувствую слабость в коленях, когда он опускает кружевной материал вниз по моим ногам. Я сглатываю, когда голубые ирисы смотрят на меня. Этот взгляд нежный и спокойный, всё моё тело дрожит. Интересно, он заметил, как мурашки бегают у меня по коже. Он поднимается. Я заложница его невидимой власти надо мной. Словно высеченные, мышцы его пресса встречаются с шортами, которые низко сидят на его бёдрах.

Расстёгивается пуговица. Медленно тянется вниз молния…

Когда шорты и боксеры опускаются вниз по его крепким ногам, я задерживаю дыхание. Я и раньше видела его в таком виде, но предвкушение, что его голое тело будет прикасаться к моему, это как будто видеть его в первый раз.

Он… великолепный, накачанный, загорелая кожа покрывает каждый дюйм его сильного тела. Квадрицепсы и икры большие и чётко очерченные. Накачанная грудь и шесть кубиков пресса, а от широких плеч идут длинные мускулистые руки. Полоска кожи, ниже талии уже не такая загорелая, и это становится для меня эротическим напоминанием того, что я буду любоваться той частью тела Лотнера, которая не видна остальным людям.

И дело не в том, чтобы принадлежать кому-то. Я никому не принадлежу. Это уступка в пользу физической нужды, которая перевешивает все остальные причины. Это восхитительный поток ощущений, который появляется от чувства, что тебя сейчас будут брать, что тебя будет кто-то контролировать, чтобы доставить удовольствие. Я хочу, чтобы Лотнер взял меня, чтобы он контролировал меня, чтобы утопил все мои чувства в море эйфории.

Я медленно моргаю. Расстояние между нами исчезает. Его руки запутываются в моих волосах, и наши языки заявляют права друг на друга. Я оборачиваю руки вокруг его спины и веду вниз к его ягодицам, впиваясь пальцами в упругие мышцы, которые сокращаются, когда он подталкивает свои бёдра ближе ко мне. Его эрекция прижимается к моему животу, а мои чувствительные соски касаются волос на его груди. Я откидываю голову и закрываю глаза, когда его губы начинают ласкать тонкую кожу на моей шее.

— Боже… — стону я от удовольствия, мне не хватает воздуха. — Лотнер…

— Сидни… — шепчет он у моего уха.

Он стаскивает одеяло с кровати и укладывает нас на холодную простынь. Наши ноги переплетаются. То, как его тёплое крепкое тело двигается напротив моего… это очень эротично… просто сюрреалистично. Он опускает голову к моей шее, затем двигается к груди и захватывает в рот сосок.

— Охх… — выкрикиваю я, выгибая спину и покачивая бедрами так, что мой клитор трётся об его ногу, которая расположена между двумя моими.

Он перекатывает нас так, что я оказываюсь на спине, а он нависает надо мной, облокачиваясь на локти и колени. Его рот возвращается к моей груди, и это чувственное нападение посылает целый поток фейерверков прямо к моему центру. Я цепляюсь за его волосы и притягиваю его рот к своему. Он глубоко целует меня, делая плавные медленные движения языком. Одна моя рука всё ещё находится в его волосах, а вторую я опускаю ниже, скользя по его груди. Он стонет в мой рот, когда я оборачиваю руку вокруг него и сжимаю его твёрдость, поглаживая вверх-вниз.

— Сид… Сидни… о боже… стой!

Он встает на колени между моих ног. Взгляд направлен на меня, губы приоткрыты, дыхание быстрое и прерывистое.

— Презерватив?

Облизав губы, я усмехаюсь. Возникает какое-то неудержимое удовлетворение от того, что я заставляю его хотеть меня. Я смотрю направо, и его взгляд опускается на прикроватный столик, на котором я оставила коробку. Он наклоняется и берет её. Я загипнотизирована тем, как он раскатывает презерватив по своей огромной эрекции. Глядя на него, я нервно покусываю нижнюю губу. Думаю, он слишком большой для меня. Это вообще будет возможно? Конечно же, да. В конце концов, женщины выталкивают ребёнка из того же места. Я смотрю на Лотнера и кроме разгоряченного взгляда, на его лице появляется намёк на улыбку. Уверена, он заметил с какими глазами я пялюсь на его… порядочного размера вклад в моё удовольствие.

Положив руку на мои согнутые колени, он скользит к моим бёдрам. Глядя мне прямо в глаза, Лотнер проводит пальцем по моим влажным складкам, а затем перемещается на клитор.

— Ох! — кричу я, отрывая бёдра от постели. Хочу сделать официальное заявление, моя сердцевина пульсирует от этого.

Лотнер самодовольно улыбается и вводит в меня два пальца. Я прижимаюсь к его руке и снова стону. Мои веки становятся свинцовыми, и я борюсь с тем, чтобы сдержать свой оргазм, переполненная самыми воспламеняющими чувствами, которые я когда-либо испытывала.

Он вытаскивает свои пальцы, и я раскрываю глаза. Его голова опускается к моим бёдрам. Он оставляет медленные влажные поцелуи, двигаясь вверх по моему телу. Остановившись напротив груди, он снова втягивает сосок в рот и, подразнивая, захватывает его зубами. Придвинувшись к моей шее, он останавливается. Он нависает над моими губами, и я чувствую его эрекцию у своего входа. Быстро втягиваю воздух и задерживаю дыхание от предвкушения. Одновременно, его рот захватывает мой, и он осторожно входит в меня. Я стону ему в рот. Меня растянули намного больше, чем когда-либо в моей жизни. Эта полнота такая впечатляющая: грань между удовольствием и болью.

Лотнер замирает и смотрит на меня. Моя грудь вздымается от тяжелого дыхания.

— Ты в порядке? — спрашивает он. Каждый мускул в его теле подрагивает, как будто он борется с первобытным желанием. Он хочет действовать со мной медленно.

Я киваю.

Он немного выходит из меня, а затем снова толкается вперёд.

— Аххх! — кричу я.

Это удовольствие, эта боль… это сносит крышу, и я не хочу, чтобы он останавливался. Он снова колеблется, когда я кричу, но я быстро притягиваю его голову к себе и атакую его рот, задвигав бёдрами. И этого достаточно. Он устанавливает быстрый темп, и я впиваюсь ногтями в его задницу.

— Сидни… — моё имя стекает с его губ, словно мёд.

Секс с Лотнером за гранью возможного, я даже не могла себе такое представить. Я не могу думать. Мои мысли затуманены, и у меня кружится голова. Я пьяна им. Он увеличивает темп, и его рука опускается между нами, чтобы дотронуться до меня.

— Лотнер! — выкрикиваю я, теряя над собой контроль. Я закатываю глаза, и самый фантастический оргазм накрывает меня своими беспощадными волнами.

— О боже… Сидни! — Лотнер замирает, находясь глубоко во мне, а затем делает ещё один толчок, когда его губы отыскивают мои.

Комната заполнена мягкими звуками благодарности, когда мы стонем, не отрываясь друг от друга. Мои ноги дрожат, и я молча умоляю его не двигаться. Я беру в ладони его лицо, прижав свои губы к его. Секс с Лотнером основное блюдом, но это десерт. Вся эта неудержимость ослабла, и мы теряемся в этом моменте, смакуя его в этом томном бесконечном поцелуе.

Он выходит из меня и падает рядом со мной. Хрипло смеётся:

— Это было…

— Сэм? — слышу я голос, доносящийся снизу.

— Чёрт! — кричу я и спрыгиваю с кровати.

Я хватаю шорты Лотнера и кидаю в него.

— Давай, одевайся. Тебе нужно уйти отсюда.

— Кто такой Сэм? — он всё ещё лежит на кровати.

— Я Сэм. А теперь вставай. Быстрее!

Я лихорадочно и быстро двигаюсь, копошась с застёжкой лифчика и натягивая трусики. Я не могу застегнуть платье своими трясущимися руками, поэтому откидываю его в сторону и хватаю шорты и футболку из кучи грязной одежды, лежащей в открытом чемодане на полу.

— Ты сказала, что тебя зовут Сидни? — спрашивает он, направляясь в ванную комнату, по-видимому, чтобы снять презерватив.

— Это моё прозвище, — бормочу я, застёгивая шорты.

— Сэм, ты здесь?

— Это твоя сестра? — уточняет он, выходя из ванной, слава Богу, с уже надетыми шортами.

— Да. Где твоя футболка?

— Она внизу на…

— Я позже верну её тебе, — подталкиваю я его к окну.

— Что ты делаешь? — недоумевает он, нахмурив брови. Его голос был полон замешательства.

— Тебе придётся вылезти через окно. Не волнуйся, здесь есть железная решётка, так что ты сможешь спуститься вниз, — я открываю окно.

— Ты не хочешь, чтобы твоя сестра узнала о нас?

— Нет. Она планирует переспать с тобой, — я отодвигаю шторы.

— О чём ты вообще?

— Она спросила меня, планирую ли я что-то с тобой, и когда я ответила, что нет, она спросила, можно ли ей это сделать.

— Господи, Сидни. Ты что, пытаешься свести меня со своей сестрой?

— Нет! Ну… да, но это не то, о чём ты подумал. Я всё позже объясню тебе. А теперь иди.

Он качает головой, выставив одну ногу из окна.

— А как насчёт моей обуви?

— Ты получишь её немного позже. Выбирайся отсюда, подожди около пятнадцати минут, а потом позвони в дверь.

Он раздражённо фыркает и выбирается в окно.

— Оу… и Лотнер?

Он останавливается и смотрит на меня.

— Это лучший секс, который когда-либо у меня был, — я усмехаюсь и закрываю окно.

Он всё ещё качает головой, но я всё же заметила улыбку, которая появилась на его лице.

— Эйвери! — кричу я, спускаясь вниз по лестнице.

Она наклоняется, чтобы позволить Сворли облизать её, как леденец. Задничные микробы! Однако я задолжала ему одну лишнюю прогулку или какое-то угощение из магазина для животных за то, что он спас меня и заработал ещё немного времени, чтобы позволить Лотнеру уйти.

— Сэм! — она выпрямляется, и мы обнимаемся. — Я специально выехала рано утром, а, знаешь, я ведь не ранняя птичка, но я хотела сделать тебе сюрприз.

Я отпускаю её и с излишне слащавой улыбкой, широко раскрываю глаза.

— Миссия выполнена.

Она выпячивает губы и наклоняет голову.

— Чем ты занималась?

— Эм… ничем. А что?

Она прикасается к моим волосам и убирает несколько спутанных локонов с лица.

— У тебя такие растрёпанные волосы, и ты вся раскраснелась.

— Всю прошлую неделю я провела у бассейна, просто загорела. И я не сушила волосы после душа сегодня.

— Ммм… это не загар, но ладно. Если ты смотришь порно на компьютере, то это твоё личное дело, не моё. Твои секреты будут в безопасности со мной.

— Эйвери, я не смотрю порно на…

— Тебе незачем объясняться, — она взмахивает своей копной волос, направляясь на кухню, и заглядывая во внутренний дворик, присвистывает.

— А это и есть тот самый задний двор: бассейн, джакузи и долбаная летняя кухня. Официально заявляю, что это будет главным местом для вечеринок на следующие несколько дней.

Пока она отвлекается, я хватаю футболку Лотнера с пола и закидываю её в кухонный ящик как раз, когда она поворачивается.

— А что это за цветы?

— Мне нравится, чтобы вокруг стояли свежие цветы, — пожимаю я плечами, накручивая волосы на палец.

— С каких это пор? — спрашивает она, скрестив руки на груди.

— С… с тех пор как я занимаюсь хаусситтингом. Это… эм… поднимает мне настроение, когда я чувствую себя одиноко.

Я в такой заднице прямо сейчас, что, наверное, никогда не смогу выбраться из неё.

— А почему две чашки на столе? — кивает она в сторону кухонного островка.

— Я не выкинула одну со вчерашнего дня.

Эйвери берет одну чашку. И, конечно же, ту, которая принадлежит Лотнеру. Она открывает крышку и вдыхает.

— Кофе. Ты ненавидишь кофе.

— Знаю. Но дурацкий бариста дал мне по ошибке не ту чашку, но я заметила это только, когда уже уехала оттуда.

Она ставит чашку на место и выгибает бровь.

— Она полупустая.

— Я разлила. Да, разлила в машине, — заикаюсь я. Боже, я худший врун на земле.

И тут в дверь звонят. Слава Богу!

— Эйв, это, наверное, служба доставки. Можешь увести отсюда Сворли на задний двор?

— Конечно. Я в любом случае хотела посмотреть на бассейн. Пойдём, Сворли, — зовет она его и открывает дверь во двор.

Я вытаскиваю футболку из ящика и бегу к двери, подбирая на ходу обувь Лотнера прежде, чем открыть дверь.

— Привет! — вскликиваю я, как будто даже не знаю, кто стоит за дверью.

Выйдя на крыльцо, я отдаю ему его вещи и закрываю дверь у себя за спиной.

— Привет, — отвечает он, немного кивнув, тыча языком во внутреннюю сторону щеки. — Ты не собираешься познакомить меня со своей сестрой?

Он обувается и надевает футболку.

— В конце концов, мы должны с ней познакомиться прежде, чем мы… — и он с намёком шевелит бровями.

И прежде, чем я успеваю ответить, у меня за спиной распахивается дверь.

— Так, так, так… кто это у нас здесь? — пронзительно верещит Эйвери голосом ветреной блондинки.

Но она вообще не ветреная. Эйвери довольно умная, но она как-то выяснила, что глупая девица в беде может получить больше всего внимания от противоположного пола.

Я разворачиваюсь с фальшивой натянутой улыбкой на лице.

— Эйвери, это Лотнер. Лотнер, это моя сестра…

— Эйвери, и мне ОЧЕНЬ приятно с тобой познакомиться, — она отталкивает меня в сторону и протягивает ему руку.

— Мне тоже приятно с тобой познакомиться. Сидни говорила мне, что ты красивая, но это было преуменьшением. Ты просто… вау!

Она хихикает.

— Ой, перестань.

Какого хрена?

— Сэм, давай не будем невоспитанными девушками. Мы должны пригласить Лотнера выпить чего-нибудь, ну или искупаться в бассейне.

Она разворачивается, всё ещё держа его за руку, и тащит в дом. Он посылает мне усмешку «это будет весело» и пожимает плечами. Я хмурюсь.

— Сэм, ты должна сделать «Маргариту». Сэм готовит шикарные «Маргариты», — тараторит она, быстро пододвигая свой стул поближе к Лотнеру. — Сэм работала барменом последние два курса обучения в колледже.

— Эйвери, — рычу я, сцепив зубы.

— Остынь, Сэм. Я же не сказала, что раньше ты напивалась и танцевала на столах… ой, теперь сказала.

Она поворачивается к Лотнеру, положив руку ему на ногу.

— После того как возлюбленный Сэм украл её девственность в старшей школе и едва появлялся во время её первой недели обучения в колледже, Сэм решила попробовать на себе роль дочери проповедника, ну, знаешь, дикой и сумасшедшей? Но она провалилась, потому что это моя роль.

Я вываливаю лёд в блендер, захлопываю крышку и включаю его. Я бы сделала всё что угодно, лишь бы заткнуть свою раздражающую сестру. Меня так и манит идея вылить ещё один шот текилы в свой стакан, чтобы умерить свой пыл, но я всё-таки решаю сохранить способность рационально мыслить, пока моя сестра пытается соблазнить Лотнера прямо у меня на глазах.

— Спасибо, сестрёнка, — Эйвери делает глоток, а затем облизывает губы так, будто проходит прослушивание на секс втроём в фильме для взрослых. — Ммм, нам нужно захватить их с собой к бассейну. Пойду переоденусь в бикини.

— Эйвери, у Лотнера нет одежды, в которой он мог бы купаться, — замечаю я.

— А кому она нужна? — подает голос Лотнер, глядя на меня с глупой усмешкой на лице. Его гипнотизирующие голубые ирисы горят от азарта. Кажется, доклад Эйвери, как из Википедии, понравился ему.

Мрачный взгляд, который появляется на моём лице с тех пор, как Лотнер пришёл, всё ещё остается там. И думаю, что здесь он и поселится на ближайшие мучительные несколько дней.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — заявляет Эйвери с лестницы.

Прислонившись к стойке, я делаю глоток «Маргариты» и метаю молнии в сторону Лотнера.

— Развлекаешься? — ворчу я.

Он встает и медленно подходит ко мне. Забрав у меня бокал, он отставляет его в сторону. Кладет руки по обе стороны от меня, проходится кончиком носа вдоль моей шеи и вдыхает.

— Ммм… ты пахнешь горячим потным сексом и… мной.

— Что ты делаешь? — шепчу я, когда мой пульс начинает ускоряться.

— Просто убиваю время, пока твоя сестра не спустится сюда в своём бикини, — шепчет он.

— Не будь придурком. Подыграй ей сейчас, а потом просто игнорируй.

— Сэм, у тебя есть резинка для волос? Можно я возьму? — кричит Эйвери со второго этажа.

Лотнер делает шаг назад.

— А кто сказал, что я её проигнорирую потом?

Я кошусь на него и шагаю прочь.

— Ох, да без разницы!

Эйвери единственный человек, носивший вместе с бикини туфли на шпильке.

— Господи, Эйв, думаю, ты забыла надеть ленту и тиару, — закатываю я глаза, когда она выходит из дома.

— Нравятся туфли? Они новые, — она поворачивает ногу, чтобы продемонстрировать свои туфли, абсолютно игнорируя мой умышленный укол.

Футболка Лотнера снова снята, и, слава Богу, что только она, он сам валяется на шезлонге задницей к верху. А я всё ещё в грязных помятых шортах и в футболке, и, скорее всего, от меня пахнет сексом. Я сижу на краю бассейна, болтая ногами в воде. Мы демонстративно игнорируем друг друга, и я не уверена, чем это всё закончится.

Мы с Лотнером не разговариваем с тех пор, как подходим к бассейну несколько минут назад.

Думаю, я зла на него, но не уверена почему, так как я, по существу, подарила его своей сестре ещё до того, как она даже приехала сюда. И возможно, что он тоже злится на меня и играет в эту игру, чтобы дать мне понять… Но понять что?

— Намазать тебе спину кремом для загара? — предлагает Эйвери Лотнеру.

Он поднимает голову и улыбается.

— Конечно.

Она выдавливает крем на руки и массажирует его спину.

— Тебе Сэм не рассказывала, что я работаю массажистом?

— Нет, но я и так это вижу. Мне так хорошо, — стонет он.

— Пойду надену купальник, — заявляю я. — Как будто кому-то до этого есть дело, — бормочу я себе под нос.

Одеяло всё ещё валяется на полу, поэтому я расправляю простынь и заправляю постель. Я беру упаковку с презервативами и верчусь, пытаясь понять, куда же мне их деть.

— Куда же спрятать эти тупые презервативы?

Я начала разговаривать сама с собой год назад, когда занялась хаусситтингом. Должно быть, это не самое нормальное поведение для душевноздорового человека, но иногда это помогает избежать одиночества.

— С таким же успехом её можно положить в комнату Эйвери, чтобы они были у неё под рукой, когда Лотнер будет трахать её сегодня ночью, — говорю я язвительным тоном.

— Я не собираюсь трахать твою сестру сегодня ночью.

Я подскакиваю и поворачиваюсь лицом к двери. Лотнер стоит, облокотившись о дверной проём со скрещенными на голой груди руками.

— Чёрт! Ты напугал меня, — прикладываю я руку к сердцу.

— С кем ты тут разговариваешь? — спрашивает он и входит в комнату, закрывая за собой дверь. — С Сэм? С твоим альтер эго?

Я засовываю коробку с презервативами под подушку.

— Где Эйвери?

— Загорает. Я сказал ей, что мне нужно в туалет. Подумал, что нам стоит поговорить.

Я вздыхаю и сажусь на край кровати, уставившись на свои пальцы. Это не должно быть таким сложным.

— Я не знаю, как справиться со всем этим. Если я скажу Эйвери, что у нас был секс, она заставит меня рационализировать это. И меня заставят как-то квалифицировать нас. Тут без разницы, сказать, что мы просто проводим вместе время, и в её глазах ты всё ещё будешь выглядеть, как добыча, или сказать, что мы находимся в отношениях, но это уже не будет устраивать меня на данном этапе моей жизни.

Лотнер садится рядом со мной и берет меня за руку, переплетая наши пальцы.

— Двадцать один день?

Я киваю и смотрю на него.

— Я согласен, что бы это ни было. Мы не обязаны как-то это называть. Просто мы… есть. Так что, скажешь ты своей сестре, не скажешь — право за тобой. Я не буду подыгрывать ей и трахать её, хорошо?

Я улыбаюсь и смотрю на него, только не в глаза, потому что мне стыдно, что я сделала такое наглое предложение.

— Хорошо.

Он встает и притягивает меня к себе. Мне нравится, как это ощущается, быть прижатой к его голой груди. Возможно, это слишком. Я уже чувствую, как ускоряется моё сердцебиение, поэтому делаю шаг назад.

— Эм… ты должен вернуться обратно вниз. Мне нужно переодеться, иначе Эйвери начнёт интересоваться, куда ты делся.

Я проскальзываю мимо него и роюсь в своих вещах в поисках бикини.

— Так ты собираешься рассказать ей? Мне просто нужно знать, как вести себя.

Найдя свои бикини, я встаю.

— Решу это, когда спущусь вниз.

Он подходит к двери и останавливается.

— Сидни, просто на заметку. Это лучший секс, который когда-либо у меня был.

Он уходит, а мне хочется летать от счастья. Это, конечно, глупо считать, что у него был лучший секс со мной. Я веду себя как нервная развалина. Однако я всё ещё прыгаю по комнате, и у меня кружится голова от того, что всё-таки он это сказал.

Эйвери на кухне наливает новые порции «маргариты» в бокалы, а Лотнер сидит рядом со Сворли у бассейна.

— О, Сэм, милое бикини. Мы допиваем последнюю «маргариту». Не хочешь что-нибудь приготовить на гриле для обеда?

Я нервно перебираю свои волосы и кусаю внутреннюю сторону щеки. Я должна рассказать ей о себе и Лотнере. Она, конечно, проанализирует всю долбаную ситуацию, но не потому, что её беспокоит моя сексуальная жизнь. Она захочет доказать, что мои попытки контролировать своё будущее являются полным абсурдом.

После того как умерла наша мама, я решаю сосредоточиться на своём будущем и достижении своих целей прежде, чем случится что-то непредвиденное… рак, например. Эйвери же живет одним днём и сосредоточена именно на этом. С ума сойти можно, как что-то такое трагичное настолько по-разному влияет на людей.

— Земля вызывает Сэм. Обед?

— Да, что-нибудь на гриле звучит неплохо.

— Отлично. Подержишь для меня дверь? — просит она, держа в руках два бокала с «Маргаритой».

— Эйв… эм… насчёт меня и Лотнера…

Она хмурится.

— Да?

Все слова перемешиваются у меня в голове.

— Что такое, Сэм?

Я делаю огромный вдох. Была не была.

— Сегодня утром у меня был самый лучший секс в моей жизни, именно поэтому у меня такое раскрасневшееся лицо, а мои волосы в таком беспорядке. И те две чашки на столе… в которой был кофе, который, ты права, я не пью — я не разливала его в машине. Это было просто прикрытие, и я не покупала эти цветы. На протяжении пяти дней их приносили к входной двери, пока у меня были месячные, и я отказывалась встречаться с какими-либо мужчинами.

У меня скручивает живот, из лёгких выкачан весь воздух, и я задыхаюсь, но, по крайней мере, я рассказываю всё это, да ещё и с такой скоростью.

Расширенные глаза Эйвери прекрасно дополняет челюсть, которая достает до пола.

— Вау… то есть, вау! Я не знаю что сказать, кроме как спросить, кто же этот парень?

Кислород снова насыщает мой мозг, и так вышло, что разглагольствуя так быстро, я ни разу не упоминаю имя Лотнера.

— Оу, это Лотнер.

— Лотнер, который Лотнер? — решает прояснить для себя Эйвери.

— Конечно, Лотнер, который Лотнер. Как ты думаешь, скольких Лотнеров я знаю? — я твёрдо стою на ногах, скрестив руки на груди.

— Сэм, тебе не нужно этого делать. Это не соревнование, — закатывает она глаза и качает головой как будто это самая нелепая вещь, которую она когда-либо слышала.

— Делать что? — требую я ответа.

— Ты ревнуешь, потому что я сейчас здесь и только мне достаётся всё внимание. И, разумеется, ты хочешь, чтобы я отошла в сторону, и Лотнер уделял больше внимания тебе.

— Что? Ты с ума сошла? Я это не выдумала.

— Тогда докажи, — смотрит она на меня.

— Ладно, пойдём и спросим его, вру я или нет.

Я делаю шаг в сторону двери, но она хватается за ручку, чтобы остановить меня.

— Ни за что. Вы двое, вероятно, договорились о чём-то или у вас были какие-то совместные дела. Он хороший парень, уверена, что он сделает это для тебя. Так, как я узнаю, что он говорит мне правду?

Теперь мой черёд закатить глаза.

— Тогда как же ты думаешь я смогу доказать тебе это?

Она кривится, глядя в потолок.

— У меня есть идея! Сними свой топ, подойди к нему и подари ему долгий чувственный поцелуй. Без языка, — заявляет она с озорной ухмылкой на лице.

— Ни за что! Это глупо и абсолютно по-идиотски!

— Решать тебе, но тогда не смотри на меня глазами полными ревности, когда он потом окажется на мне.

Она открывает дверь и снова тянется к напиткам.

— И зачем мне снимать топ?

— Поцелуй — это просто интимный миг, а голая грудь говорит «помнишь меня»?

— Самая тупая вещь, которую я когда-либо слышала, но ладно!

Я развязываю свой топ и бросаю на стол.

Эйвери смотрит на меня, её лицо не выражает никаких эмоций, как будто она не уверена, блефую я или нет.

А я не блефую.

Иду к Лотнеру, и когда дохожу до дверей, он смотрит на меня. Его распахнутые глаза говорят обо всём — он в шоке. Когда я подхожу к нему поближе, его челюсть шевелится, будто он пытается что-то сказать, но у него ничего не получается. Он сидит, откинувшись на шезлонге, так что я сажусь ему между ног.

— Сид…

Я припечатываю свои губы к его, а мой язык упрашивает его губы раскрыться. Он слушается после секундного колебания. Я знаю, что Эйвери смотрит на нас. Это единственный вариант доказать ей всё, и я наслаждаюсь этим больше, чем должна. Мы идем дальше, чем просто публичная демонстрация нашего влечения друг к другу. Уже всё доказано, но он такой чертовски вкусный, что мне приходится заставить себя оторваться от него. Я отпускаю его губы и этот его взгляд «инопланетяне только что приземлились на Землю» бесценен, но он не идет ни в какое сравнение с взглядом Эйвери, который я вижу на её лице, когда возвращаюсь обратно, чтобы надеть свой топ.

— Довольна? — я киваю ей.

— Боже мой! — её челюсть снова отвисает, и она пытается восстановить своё дыхание, пока идёт за мной на кухню. — У тебя был с ним секс?

Надежно завязав свой топ, я ухмыляюсь.

— Я же говорила тебе.

— Сэм, почему ты мне не сказала раньше? — тихо спрашивает она, закрывая дверь и быстро глядя на Лотнера ещё раз.

— Я знала, что ты раздуешь из этого больше, чем оно есть на самом деле.

— А что же есть на самом деле? — она поднимает бровь.

— Я погружаюсь местную «культуру». Ну, знаешь… поднимаю «декорации», посещаю некоторые «экскурсии».

Мы перестаём сдерживаться и обе улыбаемся, а затем взрываемся от приступа смеха.

— Ты имеешь в виду, что «культура» погружается в тебя, — фыркает Эйвери.

Я уже хочу ответить, когда Лотнер открывает дверь.

Он переводит взгляд то на меня, то на мою сестру. Я отворачиваюсь и откашливаюсь, пытаясь вернуть себе хоть какое-то самообладание.

— Я… эм… пойду… — бормочет Эйвери, указывая на улицу и всё ещё ухмыляясь, но теперь не поднимая глаз на Лотнера.

Он подходит ко мне, и я поворачиваюсь, отходя назад, пока спиной не упираюсь в стену. Со взглядом хищника, он хватает меня, и я оказываюсь в ловушке, мне некуда бежать. Я прикусываю губу, чертовски неудачно пытаясь скрыть улыбку. Моё представление на улице было для Эйвери, но я чувствовала, что Лотнер собирается раскритиковать его. Он в сантиметре от меня. Я хочу прижаться губами к его груди и пройтись языком по каждому мускулу, но я этого не делаю. Вместо этого я закрываю глаза и жду от него следующего шага.

Пальцами он прикасается к моей набухшей груди, а его глаза пожирают меня, выпивают меня, один чувственный глоток за другим.

— Интересный способ сообщить обо всем твоей сестре, но мне нравится, как ты решила это.

— Да, хорошо… знаешь, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Он берет мою грудь в ладонь и выписывает круги на моём соске, который сразу же твердеет.

— В том-то и дело, Сидни, в том-то и дело.

Слова про двадцать один день проносятся у меня в голове.

Ох, я всё испортила!

Я кладу руки ему на грудь и наклоняюсь, целуя его грудные мышцы и проводя пальцами по кубикам пресса, медленно, словно машина, замедляющая свой ход перед лежачими полицейскими. Его руки запутались в моих волосах, и тихий рык отозвался в его груди.

— Сидни, Боже, я хочу сорвать с тебя эти тонкие клочки ткани и взять тебя у стены, но, думаю, твоя сестра видела уже достаточно сегодня. Я получаю разные сигналы насчёт дресс-кода. У меня нет с собой плавок, которые, я предполагаю, будут обязательным требованием, пока Эйвери здесь, но затем ты вышла без купальника…

Я смеюсь и толкаю его в грудь.

— Иди за своими плавками. А я пока приготовлю обед.

Конечно же, после того, как я закончу фантазировать о том, как ты прижимаешь меня к стене!

Он берет меня за запястья и заводит их себе за голову, а затем сжимает мою задницу, заставив подняться на цыпочки. Я таю в нежном стоне удовольствия, когда он целует меня. Томные поглаживания его языка — это что-то очень чувственное, уничтожающее. Он заставляет балансировать на грани потери контроля, а сам, в свою очередь, представляет собой саму сдержанность.

— Скоро увидимся, — он сжимает мою задницу и трётся своим носом о мой.

Слава Богу, что за моей спиной стена, в противном случае Эйвери пришлось бы вытирать меня с пола.

Стоило Лотнеру уйти, как Эйвери мучает меня разговорами о нём, начиная с размера его члена и заканчивая мыслями о том, как же будут выглядеть наши дети. Она пытается расколоть мою решимость и убедить меня, что если я буду такой одержимой своим будущим, то в итоге пожалею об этом. А я же чувствую совершенно иное, но об этом моменте мы уже говорили очень много раз, и я вообще не в настроении, чтобы предъявлять одни и те же аргументы.

Мы решаем, что наша официальная вечеринка у бассейна будет завтра. Неохотно, после моего невероятного утра с Лотнером, но я всё же позвонила тому, кому обещала позвонить. Дэйн дико счастлив прийти к нам завтра. И этому обрадовался только он один… ну ладно, учитывая Сворли, двое.

— Давай всё разъясним. У тебя есть Лотнер, который неимоверно горяч и, исходя из твоих слов, есть ещё «привлекательный ветеринар», и они оба клеятся к тебе? — Эйвери шинкует овощи, пока я нарезаю кубиками лосось и посыпаю его приправами для наших будущих кебабов.

— Не знаю, я бы не сказала, они клеятся ко мне, — смеюсь я.

— Думаю, завтра я стану свидетелем этого. И говоря о завтра… кто-то ещё придёт?

— Хмм, возможно. Думаю, друг Лотнера Кейден также будет.

— Оу, а он горячий? — она вся оживает.

— Довольно горячий. Короткие тёмные волосы, около ста восьмидесяти сантиметров, тёмные глаза и неплохое тело… тебе попадались и похуже, — я не могу скрыть ухмылку на своём лице.

— А чем он занимается? — спрашивает она, совершенно проигнорировав мой последний комментарий.

— Не знаю. А это так важно?

Эйвери пожимает плечами.

— Не особо. Ну только если он не страшный. В противном случае, ему придется быть богатым и успешным, чтобы казаться более привлекательным.

— Божее, ну ты даёшь. В твою голову хоть когда-нибудь закрадывалась мысль, что тебе не обязательно спать с ним. Возможно, ты бы могла просто приехать сюда ко мне и завести друзей… платонических друзей.

— Хорошо, я попытаюсь. Но тогда ты должна мне пообещать, что не будешь трахаться с Лотнером, пока я здесь.

— Что? Что за глупость! — выпаливаю я, шокировав саму себя такой бурной реакцией. Неужели идея не заниматься сексом с Лотнером несколько дней такая невообразимая? После сегодняшнего утра, да!

— Видишь, ты не хочешь остаться без секса, тогда почему я должна?

Раздражённая, я втыкаю бамбуковый шампур всего в миллиметре от своей ладони.

— Дело не в том, чтобы остаться без секса как будто я какой-то маньяк. Дело во мне и Лотнере, но для тебя, конечно, дело в тебе и сексе… с любым.

— Это удар ниже пояса, Сэм, — отвечает она, и я слышу, как открывается входная дверь.

Я поднимаю брови.

— Возможно, но это правда. Разве я не права? — шепчу я, когда Лотнер уже подходит к кухне.

Эйвери закатывает глаза.

— Неважно.

— Леди, — приветствует Лотнер, войдя на кухню.

От одного только его присутствия у меня поднимается температура на несколько градусов.

— Привет, не хочешь разжечь огонь на гриле? Мы уже почти доделали кебаб.

Я оборачиваюсь и смотрю на него, на нём эти большие шорты и серая футболка, которая снова кажется такой маленькой для его рук. К чёрту кебаб. Я немного помогу Лотнеру и стану абсолютно счастливой.

Он подмигивает мне.

— Ты поняла меня.

Во время обеда мы просто разговариваем, в частности, слушаем Эйвери и то, как она любит Лос-Анджелес. Лотнер спрашивает нас о нашем папе и о стереотипе «дочь проповедника». Весь остаток дня мы находимся либо в доме, либо у бассейна. Мы с Лотнером не можем держать руки при себе, но пытаемся делать это незаметно, чтобы не вызывать у Эйвери чувство дискомфорта. К моему удивлению и разочарованию Лотнер говорит мне, что у него есть планы на сегодняшний вечер, он собирается встретиться со своими школьными друзьями. Он приглашает и нас с Эйвери, но когда я понимаю, что единственными девушками там будем только мы, я отказываюсь от приглашения… к большому разочарованию Эйвери. Она была не рада этому, но я убеждаю её, что у нас вместо этого будет девичник, и она сразу же веселеет.

ГЛАВА 7

13 июня 2010 г.

На часах 02:00 ночи и, перепугавшись, я просыпаюсь от каких-то звуков у себя в комнате. До самой полночи мы с Эйвери шатаемся по барам. Она отключается в такси по пути домой. Слава Богу, таксист помогает мне дотащить её до двери. Но дальше мне приходится справляться самой, так что сейчас она спит на диване внизу, потому что я бы ни за что не затащила её на второй этаж к ней в комнату.

Я потираю глаза и снова прислушиваюсь к звуку, который разбудил меня. Я резко поворачиваюсь в правую сторону, услышав постукивание. Высовываюсь из-за шторы и вижу Лотнера за окном.

— Что ты делаешь? — шепчу я, открывая окно. Голова тяжелая и всё ещё немного кружится после вечернего похода.

Он забирается в комнату и закрывает окно. Я сажусь на краю кровати, а он встает напротив меня, снимая обувь. Его жадный взгляд рыскает по моему телу. Я поднимаю одеяло и прижимаю к груди, внезапно осознав, что моя грудь отчётливо просвечивается через тонкую белую майку.

— Мне нужно было увидеть тебя, — его голос хриплый и соблазнительный.

Я смотрю с широко распахнутыми глазами на то, как он снимает с себя футболку и шорты. Боже правый! В его боксёрах словно палатку разбили. И такое ощущение, что там была палатка не для одного человека, а как минимум для восьмерых; такая, где ты можешь ещё постоять в серединке. А его глаза… грёбаные глаза медузы… они делают грязные вещи со мной. Я сжимаю ноги и ёрзаю от волнующего предвкушения.

Он встаёт передо мной на колени и ухмыляется, оттягивая одеяло, которое я прижимаю к груди. К груди, которая быстро вздымается от участившегося сердцебиения.

— Что такое? Прячешь что-то?

Я облизываю пересохшие губы, а он дёргает одеяло на себя. Его взгляд останавливается на моих голых ногах и полупрозрачном топе.

— Ты чертовски сексуальна, Сидни.

Ощущаю в его дыхании алкоголь, но, возможно, это идет от меня. Алкоголь и Лотнер — гремучая смесь, так что я не могу чётко мыслить.

Он проводит по моим голым ногам и, вцепившись пальцами в трусики, снимает их.

— Ложись на спину.

Я сглатываю и опускаюсь на спину с всё ещё сжатыми вместе ногами.

— Расслабься, Сид, — шепчет он.

Взяв мою ногу, он твёрдыми уверенными движениями растирает подъём стопы. Так хорошо. Мышцы расслабляются от его прикосновений. Он кладет мои ноги к себе на плечи и делает глубокий вдох. Темно, но лунный свет проникает в комнату через шторы. Я полностью раскрыта перед ним, и это волнительно и эротично одновременно. На его некогда гладком лице появилась щетина, я чувствую её, когда он прокладывает дорожку из поцелуев к моим бёдрам. Боже, я люблю и ненавижу то, как неторопливо он возбуждает меня. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, но мне нужно больше, чем он даёт мне сейчас. Моя сердцевина намокает от его прикосновений. Он так близко, что я уже чувствую его тёплое дыхание. Я напрягаюсь, когда он проводит носом у меня между ног и делает вдох. Я дрожу, дыхание становится неровным. Он опускает руку под мои колени, раздвигая ноги шире. Холодный воздух на голой коже быстро сменяется его языком.

— Аахх! — стону я, впиваясь ногтями в простыни.

Он немного отклоняется и прижимается губами к внутренней части бедра. Я чувствую, как он улыбается напротив моей кожи. Он знает, что творит со мной, поэтому повторяет это ещё раз. В этот раз мои бёдра отрываются от кровати, последовав за его прикосновениями, когда он снова отклоняется.

— Лотнер, — хныкаю я и поднимаю руки к его голове. Вцепившись в его волосы, я притягиваю его к себе. В этот раз он не останавливается, и, потерявшись в этом хаосе физического экстаза, я кончаю так быстро, что даже смущаюсь.

Он мычит и продвигается дальше по моему телу, стаскивая по пути одежду. Я поднимаю руки и теряюсь в его глазах, когда он снимает с меня майку. Его большая рука хватает меня за задницу, быстро пододвигая выше по постели. Он прижимается к моей груди, дразня языком сосок. Я поднимаю ногу и, зацепившись пальцем за его боксеры, тяну их вниз. Стоя на коленях, одной рукой он тянет их с другой стороны.

— Поцелуй меня, — шепчу я.

И наши губы впиваются друг в друга. Языки изучают. Руки ласкают. Я чувствую себя такой маленькой, когда его большое тело склоняется надо мной. Меня возбуждает эта мысль, но также я чувствую себя защищённой, чувствую себя в безопасности, словно мир может рушиться вокруг нас, а я выживу, находясь в безопасности его рук.

— Сидни… — шепчет он моё имя так, будто это молитва, и снова впивается в мою плоть.

— Не заставляй меня ждать, — утопая в отчаянии, тянусь к нему.

Хотя его опытный язык только что подарил мне обалденный оргазм, я с жадностью хочу ещё.

Лотнер отрывается от моей кожи и роняет подбородок на грудь, когда я поглаживаю его плоть. Единственный звук — его тяжелое дыхание, пока его бёдра неторопливо покачиваются в такт движениям моей руки.

Без предупреждения он поворачивается, увлекая меня за собой. Я сажусь на него. Он хватает мои бёдра и двигает меня вперёд-назад вдоль всей своей длины. Мои отяжелевшие веки закрыты от движений, которые снова подводят меня к краю.

Лотнер впивается зубами в свою нижнюю губу, наблюдая за мной.

— Надень на меня презерватив, — говорит он хриплым голосом.

Я испытываю искушение, оглянуться по сторонам, в надежде, что он обращается не ко мне. Хорошая новость состоит в том, что кроме нас двоих в комнате больше никого нет. А плохая новость — в том, что он обращается именно ко мне. Я закусываю губы, а затем сжимаю их на мгновение.

— Эм… хорошо, — я слезаю с него и сажусь на край кровати.

Взяв презерватив из коробки, я раскрываю его. Он влажный. В смазке, как я понимаю. Руки трясутся.

Это долбаный презерватив, Сид, просто раскатай его по нему!

Я засовываю его обратно в пакетик из фольги и кладу на прикроватный столик. Лотнер проходится пальцами по моей спине.

— Взяла его? — спрашивает он.

— Эм… да, секундочку.

Я вытаскиваю инструкцию, но лунного света недостаточно, чтобы прочитать её. Взяв телефон, я кладу его между ног и свечу экраном на инструкцию.

— Это у тебя телефон?

— Да… эээ… подумала, что СМС пришло. Секундочку.

1. Осторожно раскройте упаковку, не используйте ножницы, зубы…бла-бла-бла.

2. Убедитесь, что презерватив не вывернут. Положите его на головку пениса.

Ладно.

3. Убедитесь, что вы оставили место для семени.

Хорошая идея.

4. Аккуратно сожмите кончик, чтобы избежать попадания воздуха внутрь.

Это не звучит так же легко, как могло бы показаться на первый взгляд.

— Сид, что ты… — Лотнер перекатывается на мою часть кровати, и я пытаюсь быстро спрятать инструкцию обратно в коробку. — Ты что, читаешь инструкцию? — говорит он недоверчиво.

— Да… то есть, нет.

Я хватаю презерватив и забираюсь обратно в постель. Он ложится обратно, закинув руки за голову. Я чувствую, как он ухмыляется, но не хочу портить момент, поэтому продолжаю сосредоточенно заниматься делом. После того, как удачно раскатываю по нему презерватив, я не могу сдержать улыбку, глядя на свою авторскую работу. Это всё художник во мне.

— Неплохо, — тихо смеётся он, и я грубо выдернута из своих грёз.

— Ты смеёшься надо мной? — я слезаю с него, но он хватает мои руки и прижимает к своей груди, наши лица едва прикасаются друг к другу.

— Ты прелесть, — бормочет он.

Я закатываю глаза.

— Щеночки прелестные, а я — катастрофа. Как я превратилась из «чертовски сексуальной» в «прелестную»?

Он прижимается своими губами к моим, а его руки запутываются в моих волосах, притягивая ближе к себе. Наши тела снова двигаются. Я оказываюсь на спине, а Лотнер снова страстно целует меня.

Он нежно поднимает мои ноги и погружается в меня, наполняя дюйм за мучительным дюймом. Я слышу, как он благодарно вздыхает, и это смешивается с моими собственными тихими стонами. Он входит в меня, и мне кажется, будто я попала в другое измерение. Я чувствую такое, только находясь с Лотнером — его тело читает моё, оно даёт мне то, что нужно, даже не спрашивая об этом. Я хочу, чтобы он никогда не останавливался.

Когда он приходит к своему освобождению, я отчаянно двигаюсь навстречу своему собственному, которое, кажется так близко, но я не могу его поймать. Его голова падает на моё плечо, и я впиваюсь ногтями в его задницу, когда его движения замедляются.

— Я понял, понял, — бормочет он у моей кожи, покусывая и посасывая её. Небольшое нажатие и движение по клитору, и я пропадаю.

— Да, о да! — я задыхаюсь.

Яркий свет слепит меня, когда я немного разлепляю веки. Я понятия не имею, сколько сейчас времени, и сбита с толку, почему меня не разбудил Сворли. Единственное, что я сейчас чувствую — это тепло и уют, а ещё успокаивающий ритм вздымающейся груди под моим ухом. Я лежу, распластавшись, на груди у Лотнера, ещё никогда я не чувствовала себя настолько умиротворённо. Очень медленно приподнимаю голову и смотрю на него. Я встречаюсь со взглядом голубых глаз.

Он усмехается.

— Доброе утро.

Я улыбаюсь в ответ.

— Доброе утро. И давно ты проснулся?

— Недавно.

— Почему не разбудил меня?

— Потому что мне нравится то, как твоё маленькое сексуальное голое тело лежит рядом с моим, — он убирает волосы с моего лица. — И то, как твои тёмные волосы разбросаны по подушке. Ты похожа на богиню.

— Хм, ну я тоже себя чувствую также.

Кончиками пальцев он постукивает по моей спине.

— Итак, Сэм это твоё прозвище? Почему?

— Доктор Сьюз «Зелёные яйца и ветчина». Это моя любимая книга… Сэм-ай-эм. Это я.

Он щекочет меня, и я извиваюсь.

— Врунишка!

Я хохочу.

— Хорошо, хорошо. Это мои инициалы. Сэм Энн Монтгомери. Эйвери стала меня так называть, когда подросла до такого возраста, чтобы понять, что мои инициалы это Сэм. Мои друзья услышали, что она зовёт меня так, и с тех пор я — Сэм.

— Но тебе больше нравится, когда тебя называют Сидни? — спрашивает он.

Я провожу по его волосам на груди.

— Да, это было второе имя моей мамы.

— Ммм. Сэм и Салли, — тихонько смеется он.

— Кто начал тебя так называть?

— Мой школьный тренер по футболу. У одного из защитников фамилия тоже была Салливан. Тренер и все остальные стали называть меня Салли. Даже пресса стала использовать в интервью моё прозвище.

— Я не собираюсь называть тебя Салли. Мне нравится Лотнер.

Он прижимает меня к себе.

— Мне тоже нравится назвать тебя Сидни, — он вздыхает. — Итак, дочь проповедника и бунтующая барменша, которую развратил её возлюбленный из старшей школы, да?

— Ага, я была глупой. Он был старше меня, и я считала его кем-то вроде Иисуса.

— Что?

— Ходил по воде.

Лотнер засмеялся.

— Ааа…

— Ну, как бы то ни было, благодаря одной болтунье ты уже знаешь, что я дала ему всё, что было нужно, и он бросил меня. Я усвоила урок.

— И какой же?

— Не влюбляться.

— Оу, это уже немного крайность, ты так не думаешь?

— Возможно, когда-нибудь я и влюблюсь, но не сейчас. Секс — это секс, а любовь — это любовь. Не обязательно влюбляться, чтобы получить первое.

— Так я — секс?

Я целую его грудь.

— Нет, ты — экстези, единственный в своём роде. Но я всё равно не могу тебя любить.

— Всё в порядке. Просто вытрахай меня всего и укати в закат в конце месяца.

— О, я так и планирую, — смеюсь я.

— Но есть одна проблемка, которую, думаю, мы должны решить.

Я смотрю на него.

— Какая?

— Недостаток знаний в области надевания презервативов.

— Боже мой! Не могу поверить, что ты решил об этом заговорить! — я скатываюсь с него и бью его по лицу подушкой, а затем обматываюсь одеялом.

Он смеётся так сильно, что, кажется, я слышу, как он хрюкает. Его ошеломляющая улыбка — дьявольская уловка. Я думаю, что увижу рога, появляющиеся на его голове.

— Да хватит тебе, придурок! Только то, что ты такой ленивый, чтобы надеть свой собственный долбаный презерватив, не означает, что нужно смеяться надо мной. Мы не говорим тут о футболке, надетой наоборот. Неправильное использование привело бы через девять месяцев к подарку, о котором я не просила.

Он прижимает мою подушку к груди, всё также гадко усмехаясь.

— К тому же, человек обязан прочитать инструкцию к чему-то. Хотела бы я увидеть, как ты вставишь мне тампон или противозачаточный колпачок.

— Господи, Сидни. Я доктор. Наверно я бы установил тампон или колпачок даже лучше тебя.

Я смеюсь, качая головой.

— Боже, я нашла себе человека под стать. Любой другой парень уже признал бы своё поражение после слов о тампоне и противозачаточных, но не ты.

Он откладывает подушку в сторону и хватает меня, прижимая своим большим телом к кровати.

— Признать поражение на такой вызов? Ни за что в жизни. Я никогда не встречал такой упрямой, — он целует мой нос, — дерзкой, — целует одну щёку, — напористой, — целует другую, — и такой чертовски сексуальной девушки, как ты.

И он целует меня в губы, а затем углубляет наш поцелуй.

Повернув голову, когда его губы всё ещё были прижаты к моим, я смотрю на часы. 9:30 утра.

— Чёрт возьми! — я толкаю его в грудь. — Сворли, наверное, там с голоду умирает.

Не могу поверить, что он не начал скулить под дверью. Я обычно не закрываю дверь. После того, как я уложила Эйвери на диван, на автопилоте пошла укладывать спать себя.

Выпрыгнув из кровати, я быстро натягиваю первое, что попалось под руку. Лотнер наслаждается шоу, закинув руки в «я такой чертовски сексуальный» позе. Одеяло едва прикрывает его талию, но не до конца укутывает его большую эрекцию. Он либо возбудился от нашего поцелуя, либо всё ещё хочет смутить меня. Надеюсь, первое.

— Я пойду покормлю собаку. Встретимся на кухне, — и я открываю дверь.

— Можно мне воспользоваться лестницей на этот раз?

Закатываю глаза, ничего не отвечая.

Эйвери спит, уткнувшись лицом в диван, и храпит. Невероятно. Это вообще чисто физически возможно храпеть с закрытым ртом? Сворли тоже лежит на диване и тоже храпит. Себе на заметку: Эйвери и Сворли — стоят друг друга по части сна.

— Проснись и пой! — кричу я, дёрнув за шнурок жалюзи.

Сворли, словно далматинец на учебной тревоге в пожарной части, подрывается с дивана. Глаза широко распахнуты. Уши прижаты к голове. Хвост трясётся.

— Какого… бл… чёрта? — стонет Эйвери, перекатываясь на спину и закрывая глаза рукой.

— Я собираюсь идти кормить Сворли, а ты поднимайся и иди в душ. А затем со Сворли на прогулку.

— Я? Это твоя работа, — хнычет она.

— Да, но я плачу за еду и выпивку, которой на этой неделе будешь наслаждаться ТЫ, так что ты мне должна.

Пошатываясь, она поднимается на ноги, всё ещё щуря глаза.

— А что ТЫ собираешься делать?

— Лотнер везёт меня завтракать.

— Правда? — спрашивает хриплый голос за моей спиной.

Развернувшись, упираюсь взглядом в своего уже одетого сексуального спортсмена. У меня текут слюни от вида беспорядка на голове и сексуальных губ, которые с таким мастерством исследовали каждую часть моего тела.

Я поднимаюсь на носочки и притягиваю его голову к себе. Мычу ему в рот, и он охотно принимает всё, что я ему предлагаю.

— Кхм, алё? Я всё ещё здесь, вообще-то, — прерывает нас Эйвери.

Неохотно, я отрываюсь от губ Лотнера.

— Да, ты везёшь меня на завтрак. Думаю, наступило время показать мне ту небольшую секретную пекарню.

— Ну, тогда она не будет секретной, — он ласково заправляет волосы мне за ухо.

— Знаешь, когда у нас будет секс в следующий раз? — шепчу я ему на ухо.

— Когда? — его глаза блестят.

— Секрет, — улыбаюсь я.

— Я поеду приму душ и вернусь через полчаса.

— Ну, здравствуйте, толстая задница и дряблые руки. Это место просто восхитительно.

Я пялюсь на четыре огромные витрины, за которыми находится всевозможная выпечка, которую вообще только можно представить: пироги, пирожные, печенье, слойки, булочки с сахарной глазурью, пшеничные лепёшки, кексы, миндальные булочки, пончики, галеты, и это ещё далеко не всё.

— Что будешь заказывать? — спрашивает Лотнер, когда девушка за стойкой улыбается нам.

— Вишнёво-миндальные галеты и средний стакан пряного чая латте.

— Мне то же самое, — добавляет Лотнер.

Я подхожу к стенду, пока он платит.

— Здесь примерно сотня других вариантов выпечки, а ты выбрала ту, которую я носил тебе всю неделю, — он ставит наш чай на стол, а женщина приносит галеты.

— Спасибо, — улыбаюсь я ей.

Взяв стакан в руки, и подув на пар, исходящий от него, я пожимаю плечами.

— Почему я должна отказываться от этой вкуснятины? Почему ты сегодня взял чай?

Лотнер делает глоток.

— Подумал, что пойму из-за чего вся шумиха. Каждый раз, как ты пьёшь этот чай, на твоём лице появляется соблазнительно довольное выражение.

— Да? — спрашиваю я, широко раскрыв глаза.

— Да, это как чайное порно. Ты даже мурлычешь.

— Заткнись! Я не делаю этого.

Точнее делаю… но не из-за того, что я пью, а из-за того, что представляю у себя в голове.

Он тихо смеется.

— Мурлычешь. Это одновременно мило и сексуально.

Решив не тратить время зря, я впиваюсь зубами в свою восхитительную галету.

— Расскажи мне о Кейдене.

Он вытирает рот.

— Мы вместе играли в футбол и были соседями по комнате в колледже. Он программист.

— У него нет девушки? — спрашиваю я, зная, что Эйвери выйдет на охоту сегодня.

— Вообще-то он шесть месяцев был обручён, но невеста бросила его пару месяцев назад. Она хотела переехать обратно в Оклахому, откуда она родом, но Кейден отказался бросать Брейдена.

— Ммм… паршиво. Он забыл о ней?

— Полагаю, что да. Мы парни. Мы не анализируем наши чувства, сидя с бутылкой вина и упаковкой салфеток.

— О да. Как скажешь, крутой парень. Ты просто заваливаешь подарками женщин во время их менструального цикла.

— Женщин? Нет, — он постукивает ботинком около моей ноги. — Тебя? Да.

— Какое расточительство. Ты бы мог обхаживать свою будущую жену, а вместо этого вкладываешь деньги в действительно превосходные романтические жесты ради отношений, срок которых определен.

Он пожимает плечами и делает глоток.

— Возможно, поэтому я так и поступаю. Возможно, ты мой «подопытный кролик». Ну, знаешь, понять, что сработает, а что нет. И когда та самая появится на горизонте, я усовершенствую «обхаживания» и передо мной будет сложно устоять, а всё благодаря тебе.

Боже! Посмотри на себя в зеркало. Грёбаные глаза медузы. Перед тобой уже невозможно устоять!

Мой взгляд дрожит так же, как и улыбка, которую я пытаюсь удержать на губах. Через двадцать дней я уезжаю из Пало-Альто. Тогда почему же я чувствую острый укол ревности при словах Лотнера о «той самой»?

— Понятно. Ну, в любом случае, я спрашиваю о Кейдене, потому что Эйвери собирается наброситься на его задницу этим вечером. Она… как сказать? Любительница пофлиртовать, и ей нравится хорошо проводить время, но начинать отношения, это не совсем то, что стоит у неё в приоритете, поэтому….

— Поэтому ты хочешь, чтобы я заранее предупредил Кейдена, что она не потенциальная невеста.

— Господи, нет! Это не то, что я имела в виду. Точнее, не совсем то. Я уверена, что однажды она станет чьей-то потенциальной невестой. Просто ей нужно ещё немного времени, чтобы остепениться.

Лотнер негромко смеется.

— Спасибо за предупреждение, но если ты вдруг забыла, я на собственном опыте пережил это. К тому же Кейден не ищет себе замену невесты. Думаю, некоторое время он будет немного осторожничать.

Я киваю.

— Это и есть причина выезда на завтрак? — спрашивает он.

— Частично, — отвечаю я, нервно покусывая губу из-за плохого предчувствия. — Мне также нужно тебе сказать, что я… эм… также пригласила и Дэйна на вечеринку у бассейна.

Я хмурусь, ожидая его ответ.

Он потирает подбородок и выпячивает губы.

— Это тот ветеринар, да? Ну, я не совсем тот тип парней, которые любят… втроём. Я больше предпочитаю, когда две девушки и один…

— Ох, заткнись! — я пинаю его в голень.

— Ай! Что? — смеётся он. — Насколько я помню, вы двое держитесь за руки и чувствуете себя вполне уютно в компании друг друга за бранчем.

Я допиваю чай.

— Я знаю, что тем утром ты ревновал.

Он резко поднимает голову.

— Ревновал? Ты, должно быть, шутишь? Я никогда не ревную.

Я встаю и стряхиваю несколько прилипших крошек со своего топа.

— Значит, когда я видела тебя, то это было лишь плодом моего воображения, что ты распрямил плечи и выпятил грудь, как чёртов петух, прежде чем пожать ему руку.

— Я понятия не имею, о чём это ты гово…

— Да-да… пойдём. Мне ещё нужно подготовиться к вечеринке.

Температура едва дотягивает до двадцати шести градусов, а небо затянуто тучами. Лотнер и Кейден заняты грилем. Эйвери соединяет купание и очистку овощей, пока я готовлю «маргариту», смешивая её со льдом. А ещё здесь появляется Клэр, «подруга» Лотнера из медицинской школы. Девушка, которую он решил пригласить, чтобы было чётное количество человек. Он также упомянул о том, что здесь будет свободный парень Дэйн, с которым она, возможно, захочет познакомиться. Моя любимая кокетка и абсолютно неуклюжий ветеринар должен уже скоро приехать, но я не питаю особых надежд на приманку Лотнера. Маленькая блондинка Клэр с длинными волнистыми волосами, которая ни разу не предложила помочь, сидит в тени у бассейна в шляпе такого размера, что любой, находящийся в радиусе двух метров, будет защищён от солнца. И что мой сексуальный «парень из бассейна» до сих пор не замечает, так это отвращение Клэр к Сворли. Не думаю, что дело именно в Сворли. Дело в самих собаках в целом. К моему большому удивлению сегодня пёс ведет себя наилучшим образом. Но, когда приезжает Клэр, он нюхает её руку, и я так предполагаю, что носом дотрагивается до неё, так как она сразу же бежит к раковине и добрых три минуты трёт свои руки, как это делают хирурги перед операцией. А затем следуют шиканья и махания руками: «брысь отсюда, собака… кыш, большая ты дворняга»! Я признаю, что была не самым большим фанатом Сворли, когда только приехала сюда, но я реагировала на его поведение, а её реакция инстинктивная.

— Сэм, открой дверь! — перекрикивает Эйвери жужжание блендера.

Я выключаю его и открываю дверь.

— Привет, Дэйн, рада, что ты смог вырваться сюда.

Он воплощение крутого парня, одетого так небрежно в эту футболку, шорты, в солнечных очках и с упаковкой пива в руках.

— Решил внести свой вклад, — указывает он на пиво.

— Отлично. Поставлю в холодильник. Заходи.

Пока он идёт за мной на кухню, моё любопытство с расширенными от тревоги глазами желает увидеть, чем же закончится этот вечер сегодня. Когда часом ранее приехал Кейден, Эйвери заинтересовалась им так же, как Сворли пахом Дэйна. И, кажется, Кейден тоже заинтересовался моей сестрой. Однако приезд Дэйна может изменить химию сегодняшнего вечера. Эйвери совершенно непредсказуема. Она может увидеть Дэйна и решить, что имеет право выбора. Девиз моей сестры в плане встреч: «равные возможности».

Все уже на заднем дворе, когда я привожу Дэйна из кухни, выгрузив пиво на пути к патио.

— Привет всем, это Дэйн Эббот. Дэйн, это моя сестра Эйвери.

Она протягивает ему руку, стоя по-прежнему возле Кейдена.

— Привет, Дэйн, приятно познакомиться, — отвечает Эйвери дружелюбно, а не кокетливо с хихиканьем. Хмм… интересно.

— А это Кейден, — представляет его Эйвери, как будто они уже встречаются.

Ему приходится на несколько секунд отвлечься, потому что Сворли уже несётся к нему. Я ухмыляюсь и мысленно закатываю глаза. Пах, помнишь нос? Нос, а ты, конечно же, помнишь пах.

Должно быть, свои туалетные принадлежности Дэйн покупает в одном из тех специальных магазинов, где продают мыло с запахом бекона.

— А с Лотнером ты уже знаком, — продолжаю я.

Лотнер кивает, но не надменно и с ревностью в глазах. Нет, конечно же, вы что, ОН же никогда не ревнует!

— Да, думаю, я узнал тебя тогда в кафе. Я большой фанат Стэнфорда, и мне нравилось смотреть на твою игру, мужик.

От этого фанатского признания Дэйна, Лотнер немного расслабляется.

— Спасибо. Безумие какое-то, что люди до сих пор узнают меня.

— Не будь таким скромным, Салли. Ты бы мог играть за Форти Найнерс… тебя бы могли выбрать на первом туре драфта, чувак! — Кейден без всяких сомнений начинает петь дифирамбы Лотнеру.

— Да. Без разницы, — Лотнер делает глоток пива.

Красотка, боящаяся солнца, поднимается по ступенькам. Если бы она развернулась в своей шляпе величиной с Сатурн слишком быстро, то могла бы отрубить Дэйну голову. И что самое интересное, начиная с первых минут появления в доме, кажется, что смотрит она только на Лотнера.

— Кхм… — прочищаю я горло.

Клэр оборачивается, и жизнь Дэйна спасена благодаря нескольким сантиметрам.

— Дэйн, а это Клэр. Она училась вместе с Лотнером.

Дэйн всё ещё одной рукой гладит Сворли за ухом, но протягивает другую для приветствия.

— Приятно познакомиться.

Клэр слабо, прикасаясь только подушечками пальцев, пожимает ему руку. Так как рука Дэйна была на зараженной микробами собаке, я уверена, что Клэр будет вынуждена пойти в дом и содрать ещё три слоя кожи под водой.

— Привет. Я доктор Браун, — отвечает она.

Возможно, это только я такая, но мне приходится подавить желание захохотать. Доктор «Браун»? Я не спрашивала о её специальности, но если она окажется гастроэнтерологом, то я просто намочу штанишки.

Дэйн улыбается.

— Ну, в таком случае, я доктор Эббот.

Ауч, какой классный остроумный ответ!

Вижу Дэйна в новом свете. И он не просто ведет себя забавно. Он на самом деле имеет отличное чувство юмора.

— Как насчёт выпить? — влезает Эйвери, чтобы спасти утопающий корабль.

Я иду на кухню за выпивкой, а Лотнер направляется за мной. Схватив меня за талию, он прижимает меня к себе. Я завожу руки за спину, чтобы пройтись пальцами по чётко очерченным мышцам, с которыми успела так тесно познакомиться.

— Я тебе уже говорил о том, как чертовски сексуально ты выглядишь сегодня? — его голос низкий и грубый.

На мне печально известный купальник чёрного цвета, который я надевала на катание на серфе, и розовая полупрозрачная юбка.

Не теряя времени, он решает доказать мне свои слова. Я благодарно стону, когда его губы впиваются в мои, а наши языки лениво скользят друг по другу. Сердцебиение ускоряется. Его пальцы скользят вниз, сжав мою задницу.

— Выпивка, — напоминаю я ему, задыхаясь.

Он закусывает губу, осторожно одёргивая себя.

— Боже, ты уже сделала меня твёрдым.

Возвращаясь к наполнению бокалов «Маргаритой», я качаю головой.

— Ты сам с собой такое сотворил, парень. Это не моя вина.

Он вытаскивает несколько бутылок пива из холодильника.

— Дэйн повёл себя, как придурок, с Клэр.

— Что? — я резко разворачиваюсь и смотрю на него. — Ты что, из какой-то параллельной вселенной только что вернулся? Потому что, если бы ты был здесь пять минут назад, то стал бы свидетелем того, что видели все остальные. «Доктор Браун» вела себя абсолютно высокомерно и надменно с действительно хорошим парнем.

— Оу, так Дэйн у нас теперь «действительно хороший парень»? А я тогда кто теперь? Мудак?

— Хватит, мистер «я никогда не ревную», ты не понял, что я имею в виду.

— И что же ты имеешь в виду?

Я всплескиваю руками и рычу от бессилия.

— Ты пригласил девушку, которая определённо здесь из-за тебя, а не Дэйна. Да она «трахает тебя глазами» весь последний час. И к тому же она определённо не любительница собак. Алё? Почему ты вообще попытался свести свою ненавидящую собак подружку с ветеринаром?

— Так нечестно. Сворли может иногда быть немного неконтролируемым…

— Бред! Сворли ведёт себя сегодня наилучшим образом, и ты знаешь это, — цежу я, тыча пальцем в его грудь.

— Всё… в порядке у вас здесь? — спрашивает Эйвери, открывая дверь. — Я думала, что вы двое принесёте выпивку.

— Принесём, — кричу я в гневе, который никак не относится к Эйвери.

Ставлю напитки на поднос и марширую мимо Лотнера, не встречаясь с ним глазами.

Эйвери расставляет напитки, пока Дэйн и Кейден снимают еду с гриля. Лотнер приходит с бутылками пива, но я игнорирую его. Все садятся за стол. Я удачно размещаюсь между Лотнером и Дэйном, но Клэр предпочитает сесть возле Лотнера, а не рядом с Дэйном. Решая последовать «девочка-мальчик» примеру, Кейден занимает место между Клэр и Эйвери, которая сидит рядом с Дэйном.

Кейден и Эйвери успешно вовлекают в разговор доктора Браун. В разговор, который конечно же идёт о ней. Все узнают, что её специализация — анестезиология. Полагаю, не стать доктору Браун предметом моих насмешек. Лотнер присоединяется к разговору, рассказывая о его предстоящем графике ординатуры, которая начинается через два дня. Дэйн решает начать свой собственный разговор со мной. Мы говорим о Сворли, о его собаках и даже о его новом маршруте пробежек.

Лотнеру удаётся игнорировать меня на протяжении всего приёма пищи. Не то чтобы я желаю получить его внимание… Дэйн откидывается на сиденье, попивая пиво. В одной руке он держит бутылку, а вторую кладет на спинку моего стула.

— У меня есть билеты на Джайентс. Любишь бейсбол? — спрашивает Дэйн.

А теперь мы точно владеем вниманием Лотнера.

— Да, Сид, ты любишь бейсбол? — и рука Лотнера ложится на мою ногу, нежно сжав её. Его глаза расширяются, и он с вызовом ухмыляется мне.

Взгляд Дэйна падает на собственнический захват Лотнера, и он убирает руку со спинки моего стула.

— Конечно. Мне нравится бейсбол, — хмурюсь я, глядя на Лотнера, а затем поворачиваюсь к Дэйну. — Но Эйвери он нравится тоже. Она очень даже позавидует мне, если ты позовёшь меня на матч.

— Чертовски верно! — подслушав, заявляет Эйвери.

— Ох… ну, возможно, тогда вы можете взять мой билет и посмотреть на игру вместе.

— Ура! Ура! Спасибо, Дэйн, — говорит Эйвери, качаясь на стуле и хлопая в ладоши.

Я киваю головой.

— Да, спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

Дэйн делает ещё один глоток пива и кивает. Уверена, что он не ожидал, что его предложение пойти на свидание превратится в пожертвование билетов девушкам.

— Да, действительно очень мило, доктор Дэйн, — отвечает Лотнер с довольной улыбкой на лице.

Я скидываю его руку с ноги и смотрю на него. Поднимаясь, беру пустые тарелки и несу их на кухню. К моему огромному удивлению доктор Браун идёт за мной, прихватив остальные тарелки.

— Спасибо, — улыбаюсь я и забираю их у неё.

— Итак… Лотнер рассказал мне, что ты в городе только до конца месяца?

— Правильно, — я засовываю тарелки в посудомоечную машину.

— Так что будет правильным считать, что то, что между вами происходит это… временно?

Становится понятно, что её попытки помочь по хозяйству были просто причиной остаться со мной наедине.

— Почему это тебя интересует?

Она смотрит во двор, а затем подходит ко мне поближе.

— Лотнер мой друг, и мы оба очень усердно работали, чтобы добиться того, что сейчас имеем. Он очень требователен к себе последние три года, и мне бы очень не понравилось смотреть на то, как его отвлекают.

— Отвлекают или забирают.

— Извини? — её голос взлетает на несколько октав, и она напрягается.

Слышится стук в дверь, и я вижу Эйвери, держащую в руках пустой стакан. Я киваю и беру кувшин с «Маргаритой».

— Не беспокойся об этом, «доктор». Я уберусь с твоего пути через пару недель, — я оставляю её стоять на кухне и иду на задний двор.

— Что такое с Клэр? — спрашивает Эйвери, наполняя свой стакан.

— Беспокоится, что я вторгаюсь на её территорию.

— Оу, женская драка?

— Вряд ли, Эйв, она не стоит того, чтобы тратить на неё силы, — я беру стакан и подвигаю шезлонг к Сворли.

Трое парней в бассейне. Они растянули сетку и играют в волейбол на воде. Конечно же, доктор «Жеребец» играет один против двух. Я бы наверно хотела, чтобы Дэйн с Кейденом уделали его.

— Давайте, девушки. Тащите свои задницы сюда! — кричит Кейден.

У Эйвери уже неплохо гудит в голове, поэтому она без колебаний прыгает в бассейн.

— Залезай, Сэм! — кричит она.

— Мне и здесь хорошо. К тому же, если Клэр не будет играть, то я буду лишней в команде.

— Я играю, — слышу я заявление Клэр, пока та лениво идёт к своему шезлонгу, стоящему на противоположной стороне от бассейна. — Мне просто нужно немного намазать спину солнцезащитным кремом. Не поможешь, Лотнер?

Он смотрит на меня, но я отвожу глаза. Я отказываюсь давать ему понять, что слышу её просьбу. Вместо этого я беру пиво, стоящее за моим шезлонгом, и пью его большими глотками. Не уверена, чьё оно было, возможно, Дэйна, но мне всё равно.

— Сидни Энн Монтгомери, тащи свой зад в бассейн, — снова заявляет Эйвери.

Я стаскиваю юбку и топ. Из-за алкоголя в «Маргарите» и пиве у меня немного шумит в голове. Я завязываю волосы в хвост и прыгаю бомбочкой в бассейн. Когда выныриваю на поверхность, Дэйн усмехается, а Кейден с Эйвери тихонько смеются в унисон.

— Сэм чувствует себя в бассейне, как рыба в воде, — качает головой Эйвери.

— Парни против девушек? — спрашивает Кейден.

— Так будет нечестно, — отзывается Лотнер.

Он втирает крем в спину Клэр. Я вспоминаю, как он делал это мне, когда мы ездили на пляж, но сейчас эта мысль только злит меня. Я зла, потому что он делает это, и злюсь на то, что злюсь.

— Лотнер прав. Последнее, что нужно этой вечернике, это три задетых мужских эго. Что, конечно же, случится после того, как мы, девушки, надерём ваши высокомерные задницы.

По сути, я имею в виду себя и Эйвери, потому что не уверена, что мисс SPF 100 хотя бы залезет в воду.

— По рукам! — говорит Кейден по другую сторону сетки. Дэйн пожимает плечами и следует за Кейденом.

— Давайте сделаем это, сучки! — кричу я, немного больше, чем просто подвыпившая.

— Оуу, как же я люблю пьяную Сэм. На неё так весело смотреть, когда она начинает ругаться, как сапожник, — визжит пьяная Эйвери.

Я не пьяная, ещё, по крайней мере, но если Лотнер не уберёт свои долбаные руки от этой альбиноски, я начну заливаться неразбавленной текилой.

Ладно, возможно, я уже пьяна.

Три слова, чтобы охарактеризовать эту игру: поражение, взбучка, беспощадное унижение. Как я и предполагаю, от Клэр нет никакой помощи. Она даже хлопает каждый раз, как Лотнер забивает нам. Дэйну, моему единственному верному союзнику, приходится уйти, потому что ему поступает вызов по поводу пуделя, который забрался в мешок с шоколадом. Клэр остаётся ещё на час, а Лотнер так любезно наносит на неё ещё один слой солнцезащитного крема после того, как мы все выбираемся из бассейна. Она даёт мне понять, что снимает квартиру, находящуюся этажом выше квартиры Лотнера. Так что, пока он провожает её до двери, я представляю, как она напоминает ему о его комендантском часе и о том, чтобы он избегал любых развлечений, которые помешали бы его хорошему сну.

— А где Лотнер? — спрашивает Эйвери, которой, кажется, весьма удобно на коленях у Кейдена.

Я делаю большой глоток пива.

— Он прощ… щается с доктором С… сукой… ой… то есть Браун, — хихикаю я.

Подогретая слишком большим количеством алкоголя, я понимаю, что мне сложно сначала думать, а потом говорить.

— Клэр просто друг, — заявляет Кейден, несомненно, защищая Лотнера.

— Друг, — невнятно произношу я, словно пробуя это слово на вкус. Мои глаза прикрыты, и я впитываю последние лучи солнца уходящего дня. — Да, они вели себя очень «по-дружески» сегодня.

— Кто вёл себя по-дружески? — слышу я приглушённый голос Лотнера сквозь дымку у себя в голове.

— Никто, — быстро говорит Кейден.

— Сидни пьяная, она не понимает, о чём говорит.

— Я… не пьяная. Т… тыы пьяная, Эйв.

— Я не пила ничего спиртного последние два часа, старшая сестра… это всё ты. К сожалению, ты сегодня будешь одна. Мы с Кейденом уезжаем вечером, — она приближает свои губы к моему уху. — Не жди меня, — шепчет она.

Чёрт, я сейчас едва могу держать глаза открытыми. Не думаю, что она должна волноваться о том, что я её буду ждать.

ГЛАВА 8

14 июня 2010 г.

— Охх!

Моя голова просто убивает меня точно так же, как и свет, пробивающийся сквозь занавески. Я переворачиваюсь на живот. Убрав волосы с лица, я кошусь на часы. Шесть утра. Я пытаюсь встать, но ноги, будто свинцом налиты.

— Сворли, — хриплю я, когда понимаю, что он лежит на моих ногах. Во рту, словно Сахара разрослась.

Он спрыгивает с кровати и занимается своей утренней йогой, всячески потягиваясь передо мной. Как бы я ни хотела остаться в кровати, но приходится вставать. Довольно странно, что хотя у меня и ужасный сушняк, мочевой пузырь готов просто взорваться. Скривившись, я сажусь на кровати и свешиваю ноги с постели. Какого х… Я голая. Несмотря на то, как сильно протестует моя затёкшая шея, я резко оборачиваюсь. Лотнер спит, положив руки на голую грудь и высунув одну ногу из-под одеяла. Должно быть, мы переспали прошлой ночью, но я не помню этого. Боже, это по любому не было хорошо. Хотя, может, и было, потому что в пьяном состоянии я довольно развратна. Он выглядит умиротворённым, возможно даже… удовлетворённым. Я усмехаюсь, а затем приглушенно стону, когда ноги касаются пола. Пальцами рук я сильно растираю виски, чтобы хоть как-то ослабить ту пульсирующую боль в голове, и не дать ей разорвать меня на части. После похода в туалет, я мою руки, опускаю голову к крану и жадно хлебаю холодную воду. То, как успокаивающе вода течёт по горлу, чувствуется, словно Рай на Земле, и надеюсь, что две таблетки «Адвила» тоже помогут мне, пока ещё не слишком поздно. Но во рту всё равно стоит привкус мусорного бака. Фу! Схватив зубную щётку, я выдавливаю гигантское количество пасты и с остервенением чищу зубы.

Сворли занимает моё место в постели.

— Двигай отсюда, — шепчу я. Он засовывает свою морду под мою подушку и вздыхает.

— Сейчас же, Сворли, двигайся! — я немного подталкиваю его, на что он тихонько рычит, даже не глядя на меня.

— Глупая дворняга!

В доме ещё три кровати и два дивана, но я хочу оказаться рядом с Лотнером, когда он проснётся. После, наверное, довольно увлекательного секса прошлой ночью, я не сомневаюсь, что он захочет проснуться рядом со своей «секси Сидни». Кровать огромная, и пока большая груда горячих сексуальных мышц занимает её половину, Сворли свернулся клубочком на краю кровати, таким образом, оставив мне прилично места, чтобы я могла проскользнуть и лечь между ними. Скрыв свою наготу под одеялом, я подавливаю желание столкнуть эту сторожевую задницу с кровати. Закусив нижнюю губу, я поднимаю одеяло, чтобы втихаря подсмотреть за Лотнером. За всем Лотнером. К моему удивлению, на нём беговые шорты, хотя в них уже разбилась красивая палатка.

Внезапно, я чувствую, что немного неподобающе «одета». Я уже опираюсь на локти, чтобы удрать оттуда, но тут длинные ресницы Лотнера трепещут и показывают голубые ирисы, которые всегда парализуют моё тело и рассеивают любые мысли. Скользнув обратно в постель, я прикрываю грудь и смущённо улыбаюсь ему.

— Доброе утро, — говорит он хриплым голосом.

Я поворачиваюсь к нему лицом, подперев голову рукой и прижав одеяло к груди.

— Доброе утро.

Сжав руки в кулаки, он вытягивает их над головой и зевает. Мои губы раскрываются, а язык проходится по нижней губе, пока я наблюдаю, как перекатываются и напрягаются его мышцы от каждого движения.

— Та ещё ночка была, да? — усмехается он.

Ага, я так и знала! Я сжимаю бёдра, пока пытаюсь вспомнить, что же произошло прошлой ночью. Его усмешка говорит сама за себя. Я была раскованной секс-богиней. И единственный минус то, что прошлой ночью случилось что-то довольно поразительное, но я не могу вспомнить что. Я прохожусь пальцами по мышцам его пресса.

— Да, была, — томно произношу я.

Он выгибает бровь и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Скажем так, я надеюсь, что ради нашего же общего блага, подобное больше не повторится в ближайшее время.

Что??

Я отдергиваю от него руку, будто он обжёг меня.

— И что же именно тебе не понравилось?

Его глаза расширяются.

— Эм… в общем-то, всё.

Я в шоке. Даже речь отнимается.

Он немного усмехается.

— Ну, кроме стриптиза, наверное. Это было забавно.

Мне хочется натянуть одеяло на голову и затеряться в глубинах адского унижения.

— Я была настолько плоха? — произношу я медленно и недоверчиво.

— «Плоха» — ещё мягко сказано. Я вздохнул с облегчением, когда ты, наконец, отрубилась. Честно, мне было так жаль тебя. Если бы ты тогда не была настолько пьяна, то уверен, что тебе бы стало стыдно.

Он наклоняется и убирает несколько прядей с моего лица.

— Не хочу, чтобы ты волновалась из-за этого. После стриптиза ты устроила небольшой беспорядок, но затем отрубилась, я раздел тебя и сделал то, что должен был сделать.

Я не могу поверить, что он только что сказал это. Признаюсь, у меня случался плохой секс, но я бы никогда не отчитывала кого-то за то, что он вёл себя так унизительно. И каким же больным ублюдком нужно быть, чтобы воспользоваться девушкой, которая была без сознания.

— Думаю, тебе стоит уйти, — произношу я бесцветным голосом, держа под контролем свои эмоции.

— Что? Почему? — Лотнер резко поворачивается ко мне.

— Почему? Ты действительно считаешь, что должен спрашивать это у меня?

Я сажусь на постели, прижав одеяло к груди. Сворли, должно быть, чувствует напряжение, витающее в воздухе, потому что спрыгивает с кровати и убегает из комнаты.

— Возможно, ты повидал слишком много трупов за свою жизнь или ещё какого-нибудь подобного дерьма, но там, откуда я родом, секс с человеком, находящимся в бессознательном состоянии, считается изнасилованием.

Сердце выскакивает из груди, а кровь опаляет вены, но больной ублюдок, лежащий рядом со мной имеет наглость рассмеяться.

— О боже, Сидни, — хохочет он, согнувшись пополам так, как это было тогда на пляже.

Я быстро пересаживаюсь на тёплое место, с которого спрыгнул Сворли, прижимая к себе одеяло ещё сильней и увеличивая расстояние между нами. Я потрясена тем, что он считает это смешным.

— Господи, Сид, мы не занимались сексом. После твоей небольшой попытки устроить стриптиз, тебя вырвало на себя, а потом ты отключилась. Мне пришлось вытащить тебя из оставшейся одежды и помыть в ванной. А после того, как я уложил тебя в кровать, мне пришлось убрать весь тот беспорядок, который ты устроила, а потом принять душ самому.

Святой Боже. Я чувствую себя полной идиоткой. Я знаю Лотнера всего лишь одиннадцать дней, а он видел меня в моём худшем состоянии уже больше одного раза.

Я качаю головой.

— Зачем ты это делал? В смысле, я серьёзно. Почему ты всё ещё здесь? Большинство парней давно бы уже скрылись за горизонтом. Ты знаешь меня всего ничего, а уже убрал за мной рвоту и уложил в кровать?

Я убираю одеяло, показывая на своё тело.

— Но всё же я голая, — я выгибаю бровь, и он ухмыляется.

Быстро и неожиданно он хватает меня за талию и кладет на спину, оставив одеяло болтаться где-то внизу. Он нависает надо мной, уперев локти по обе стороны от моих плеч.

— Я не «большинство парней», Сидни, а ты…. — он вздыхает, качая головой, но не продолжает предложение.

— Извини, — шепчу я.

Он потирается своим носом о мой.

— За что?

— За всё… за то, что много выпила, что меня стошнило, что тебе пришлось всё это убирать, что обвинила тебя в…

Он ухмыляется и наклоняется, оставляя цепочку поцелуев вдоль моей шеи.

— В насиловании твоего бессознательного тела? — бормочет он у моей кожи.

Я пропускаю его волосы сквозь пальцы и закрываю глаза, когда его прикосновения опаляют мою кожу.

— Да, за это.

Его губы находят мои. Наши языки лениво двигаются друг напротив друга. Его тело прижато ко мне, и мои соски напрягаются от его подразнивающих касаний. Я стону, и скользнув по его плечам, пробегаю вниз по спине и впиваюсь пальцами в его крепкое тело. Он сдвигается, чтобы оказаться прямо между моих ног. Я сгибаю ноги в коленях и расслабляюсь, чтобы он мог лечь между ними. Наш поцелуй углубляется. Языком он глубже врывается в мой рот, в то же время покачивая бёдрами, позволив своей каменной эрекции прижиматься прямо там, где мне нужно. Я всхлипываю и подаюсь бедрами вперёд, молча проклиная его чёртовы беговые шорты.

— Снимай свои шорты, — шепчу я, разрывая поцелуй.

Он проводит пальцами по моим бёдрам, вдоль рёбер, дотрагивается до груди. Покручивая соски пальцами, проходится языком вдоль моего подбородка к уху и касается зубами мочки.

— Нет времени на секс. Мне нужно уходить, — шепчет он мне на ухо.

— Что? — мой голос превращается в жалкое отчаянное хныканье.

Его тело дрожит, когда он смеётся. Взяв мои руки, он убирает их со своей спины и прижимает у меня над головой. Я покачиваю бёдрами, соблазняя его остаться, на что он резко прижимается пахом ко мне, останавливая мои движения. Голубые ирисы горят, а его дерзкая усмешка поддразнивает меня.

— Больше всего на свете мне хотелось бы попробовать каждый сантиметр твоего сексуального тела, пока ты не станешь кричать о пощаде… но я должен идти.

Твою мать! Кричать о пощаде?

Я совершенно вымотана, а моя грудная клетка поднимается слишком часто, пытаясь получить хоть какую-то дозу кислорода. Моя сердцевина плавится под его твёрдостью, прижимающейся у меня между ног.

— К-куда ты идёшь?

Он всё ещё прижимает моё обнаженное тело к кровати, нависая надо мной своим восхитительно крепким торсом.

Он атакует мой рот своим опытным языком, толкается своими бедрами в мою тёплую намокшую сердцевину, заставляет мои соски встать, но… ему нужно уходить? Какого чёрта!

Он опускает свои губы к моим и, кусая мою нижнюю губу, медленно тянет её зубами.

— Не надувай губы. Я расплачусь с тобой позже.

Я даже моргнуть не успеваю, как он выбирается из постели и натягивает обратно футболку. Опуская взгляд на своё голое тело, я беру одеяло и натягиваю на себя, но он дёргает его, покачав головой в знак предупреждения.

— У меня есть девятнадцать дней, чтобы любоваться твоим крышесносным сексуальным телом. Ты сможешь прикрывать его в июле, — усмехается он и идёт в ванную.

— Хм! — я вылезаю из постели и направляюсь за ним.

Он смотрит в небольшое зеркальце, пытаясь привести в порядок волосы, что смешно, потому что даже беспорядок на голове придаёт ему сексуальности.

Я прижимаюсь голой грудью к его спине, оборачивая руки вокруг его талии, и залезаю под футболку.

— Могу ли я повлиять на твоё решение?

Он смеётся и поворачивается, позволяя своему взгляду ласкать моё обнажённое тело, словно художник прикасается мягкой кисточкой к полотну. Я чувствую себя уютно в своём теле, но не до такой степени, чтобы позволять кому-то не спеша рассматривать моё голое тело. Но Лотнер заставляет меня чувствовать себя красивой. Это не просто страсть, это что-то больше. Я узнаю это. С таким лицом я разглядываю произведения искусства и замечаю там то, что никто другой заметить не смог.

Он прижимает меня к себе и, соскальзывая своей большой рукой по моей спине, накрывает ладонью нежную кожу на моей заднице.

— Безусловно, ты можешь повлиять на моё решение уйти. Именно поэтому мне нужно убираться отсюда.

Он убирает волосы с моей груди и перекидывает их через плечо.

— Ммм… ммм… ммм, — мычит он, качая головой. — Ты и эти твои тёмные длинные волосы богини, каскадом спадающие по твоей безупречной коже… Боже, мне нужно сваливать отсюда.

И он уходит, а я так и остаюсь стоять с дурманом в голове, чувствуя себя словно желе.

Я стряхиваю с себя эти пленяющие чары, хватаю халат и выхожу вслед за ним. Когда я оказываюсь у лестницы, он уже стоит у входной двери, обуваясь и разговаривая со Сворли.

— Ты никогда не рассказываешь мне о том, куда уходишь… и как я могу связаться с тобой?

Он поднимает глаза и очаровательно улыбается.

— У меня гольф с отцом через полчаса. У него сегодня день рождения.

Открыв дверь, он подмигивает мне.

— И да, мой номер записан у тебя в телефоне, красавица. До скорого.

Выгуливая Сворли и выслушивая каждую деталь о прошедшей ночи Эйвери и Кейдена, мои мысли перестают витать вокруг доктора Секси и его отвлекающего присутствия в моей жизни. Я какая-то не такая. Мне нужно было, чтобы Лотнер оказался чокнутым парнем, который бы бессовестно воспользовался моим состоянием прошлой ночью. Мне двадцать три, и я работаю ради своего будущего — ради своей мечты. Я хочу замуж и хочу детей, но не в ближайший десяток лет или около того. Самой ужасной вещью, которая могла бы со мной случиться, это найти того самого парня в совершенно неподходящее время. Мне нравится Лотнер… очень. Возможно, даже чересчур. И это вызывает беспокойство.

— Что с тобой такое, Сэм? — спрашивает Эйвери, опуская очки, чтобы бросить на меня свирепый взгляд.

Я ложусь на живот и развязываю верх купальника, чтобы загар получился ровным.

— Я потеряла нить разговора.

— Весь последний час я изливалась тебе на счёт Кейдена и клуба, в который он меня привёз, и о чертовски дорогом ресторане, и о крышесносном сексе с ним, а ты всё ещё молчишь и не закатываешь свою речь старшей сестры. Какого хрена?

Покосившись на неё, я пожимаю плечами.

— Возможно, я сдалась и решила больше не поучать тебя. Чёрт, ты переспала с половиной Лос-Анджелеса… и было только вопросом времени, когда ты решишься ступить на новую территорию, — я смеюсь, зная уже, что сейчас за этим последует.

— Сучка! — она пытается показать, что обиделась, но знает, что со мной этот номер не пройдёт.

— Ты уезжаешь через несколько дней, и Кейден знает об этом. Так что, если вас обоих устраивает… «секс для здоровья» то, кто я такая, чтобы судить?

Она смеется.

— Да, особенно после небольшого ночного шоу, которое ты устроила вчера.

Я опираюсь на локти.

— И что же ты имеешь в виду? Тебя здесь не было пошлой ночью.

— Лотнер позвонил Кейдену, потому что хотел узнать у меня о том, как кормить Сворли. Я спросила о тебе, а он сказал, что ты отключилась, но перед этим успела накричать на него за то, что он растирал всё тело доктора Шалавы.

— Что?? — резко выпрямляюсь я и пытаюсь завязать купальник. — Я такого не говорила!

— Ну, меня, конечно, не было там, но я верю Лотнеру, потому что, когда я уходила, ты была в кондиции пьяной ревнивой девушки. И вообще, почему ты думаешь, ты так напилась?

— О боже! — я прячу лицо в ладонях.

— Ты всё ухудшила, сестрица. Лотнер может оказаться тем, кто разрушит твою сделку с самой собой.

Резко обернувшись, я качаю головой.

— Ни за что. Он хорош в постели…

Да у него, наверное, целая докторская защищена в этом деле!

— Но он не разрушит мои планы. Ужасное стихийное бедствие или автомобильная авария, которая в итоге превратит меня в овощ — вот это да, это разрушит мои планы. Но не парень. Только не он.

— Ммм угу, — мычит она.

Я кошусь на неё и, разозлившись, ухожу обратно в дом.

На часах шесть вечера и Эйвери снова уезжает с Кейденом. Меня удивляет, что от Лотнера всё ещё ничего не слышно, и я ругаю себя за то, что мне вообще есть до этого дело. Я сижу за компьютером, переключаю каналы, а затем всё-таки беру телефон, чтобы проверить, на самом ли деле у меня там есть его номер. Да, вот он. «Лотнер Салливан». В телефоне записан его номер, адрес и е-мейл. Определённо, он лазил в моём телефоне после того, как вымыл и уложил в кровать — голую. Интересно, что же ещё этот сыщик делал?

Я кладу телефон на столешницу и смотрю на него. «Просто позвони ему, в этом нет ничего такого. Или сдайся в ближайшую психушку, потому что ты разговариваешь сама с собой чертовски часто. Грр!»

Я рычу и провожу рукой по волосам. Это какое-то сумасшествие. Даже когда мой придурок-парень сорвал мою вишенку и умчался с ней, я не переживала так, как переживаю насчёт этого долбаного звонка.

— К чёрту это!

Я звоню ему, и когда идут гудки, то ужасно нервничаю. Его рот исследовал каждый сантиметр моего обнаженного тела. Тогда почему я в прямом смысле слова дрожу, держа телефон у уха?

— Да? — его голос сонный.

— Привет, эм, я тебя разбудила? — спрашиваю я, нервно перебирая волосы.

— Да, но мне уже нужно вставать, — он откашливается и говорит нормальным голосом.

— Чёрт, прости, эм, долгий день?

Он смеётся.

— Долгая ночка с одной пьяной девушкой и гольф ранним утром с отцом, а после этого ланч в гольф-клубе.

— М-да… насчёт прошлой ночи… Тут до моего сведенья довели, что я, возможно, немного перегнула палку насчёт кое-чего, сделанного мною, и сказанного, так что…

— Правда? Например?

Не могу поверить, что он хочет, чтобы я произнесла это вслух. Он порой так сбивает меня с толку. Сначала он отчищает рвоту с пьяной девушки, показывая свою добрую сторону, а в следующий момент — пытается меня унизить. Ладно. Я замечательно постаралась вчера, чтобы оказаться в таком положении сегодня.

— Например, выпила слишком много и начала… ну, возможно, сложилось такое впечатление, что я… ревную к Клэр или доктору Браун.

— Ты имела в виду к доктору Шалаве?

Чёрт!

— Да, то есть, нет! Не доктор Шалава. Я не помню, чтобы называла её так. Но если называла, то извини. Я не хотела.

А возможно, и хотела.

— Не беспокойся, Сид. Мне кажется, ты становишься очаровательной, когда начинаешь так ревновать.

— Я. Не. Ревновала! — кричу я, и мой голос подлетает на несколько октав.

— Эм… девизом твоего стриптиза стало «то, где руки Лотнера никогда не окажутся, если он продолжит лапать доктора Шалаву».

Убейте меня прямо сейчас и никогда больше не позволяйте даже капле алкоголя оказаться на моих губах.

— Как прошёл гольф?

Лотнер смеётся.

— Я так понимаю, мы покончили с обсуждением прошлой ночи?

— Это бессмысленно. У каждого своя правда, разве что Сворли стошнило своими консервами на меня.

— Боже, как же ты отличаешься от всех остальных. Почему ты звонишь?

— Оу… я просто…

— Я, кажется, понял. Я знаю.

Знает? Да я сама до конца не понимаю, почему звоню, а он как может?

— Знаешь?

— Сегодня утром я оставил тебя одну сгорать от желания, так что тебе, кажется, нужна помощь, — его голос так и сочится уверенностью в себе или что более вероятно — самонадеянностью.

— Что? Нет, не поэтому я… эм…

— Прости, детка. Я даже представить себе не могу, как сильно это может ранить тебя сейчас. Чёрт, ты даже не можешь связно выразить мысль. Раздевайся. Я буду в десять.

— Ло…

Он вешает трубку!

— Привет, — говорю я с глуповатой улыбкой на лице.

Голубые глаза осматривают моё тело.

— Я, должно быть, рано пришёл, — размышляет он, скрестив руки на груди.

Я поворачиваюсь и иду в сторону кухни, слыша, как за спиной закрывается дверь.

— Что имеешь в ви….

Меня закидывают на плечо, и я взвизгиваю, когда он поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

— Лотнер! — кричу я.

Он бросает меня на кровать и снимает с себя футболку.

— Голой… ты слышала, что я сказал по телефону?

Я киваю, впитывая в себя вид этой мускулистой груди и подтянутых мышц живота.

— Ты приехал сюда ради секса? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Он снимает шорты, и его эрекция подпрыгивает, оказавшись на свободе. Мои глаза расширяются. Мне не хватает воздуха. Святой Боже! Он приехал сюда уже в полной готовности. Я застываю, но ненадолго. Лотнер хватает меня за лодыжки и тянет к изножью кровати. Подняв меня, он поспешно стягивает мой топ.

— Я приехал сюда ради тебя. Но давай по-честному, ты думала об этом на протяжении всего дня.

Он раздевает меня и его торопливые движения прекращаются. Взгляд его голубых ирисов поглощает меня до дна. Он стоит передо мной. Все мышцы точёные, каждый сантиметр его тела крепкий, как скала. Но это не касается его лица. Выражение мягкое, губы раскрыты, а взгляд тяжелый, будто он пьян от меня.

— Интересно, каково это иметь тело, в котором вообще отсутствует жир?

Мой комментарий поднимает уголки его губ, а в его глазах появляется игривое удовольствие. Он встает на колени на полу и массирует своими восхитительно крепкими руками мою стопу.

— А каково это быть «я сексуальная богиня, которую, должно быть, все остальные девчонки в школе ненавидели»?

Я ложусь на постель и стону в знак признательности за то, что его волшебные руки разминают каждый мой мускул, медленными движениями продвигаясь выше по ноге.

— Я тебе говорила, что была пацанкой в школе. Во мне вообще ничего не было ничего сексуального, ну если только тебя не заводят колени в синяках, счёсанные локти и испорченные зеленоватые волосы.

Губами он прикасается к моему колену.

— В тебе ВСЁ сексуально.

Внутри меня всё сжимается и тает. Я чувствую, как вспыхивает моя кожа.

— Поцелуй меня.

Мне нравится чувствовать его улыбку у своей кожи даже перед тем, как я её увижу.

— Терпение, Сидни.

Он переворачивает меня, и я трепещу от его нежных ласковых губ и рук.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

— Запоминаю тебя, — выдыхает он мне куда-то в спину, убирая волосы с плеч.

— Зачем?

— Потому что ты собираешься уехать от меня, и всё это будет казаться сном. Я хочу… — он целует мою шею, — … запомнить… — целует спину, — … каждую… — моё бедро —… деталь.

— Лотнер, — выдыхаю я дрожащим голосом.

— Ммм? — его губы дрожат у моей поясницы, пока его пальцы танцуют по моим рукам.

— Не нужно, — говорю я, мой голос надламывается.

Он замирает и переворачивается набок, наклоняя своё лицо к моему, касаясь моими пальцами своей небритой щеки.

Я смаргиваю непрошенные эмоции и качаю головой.

— Пожалуйста… не надо.

Голубые ирисы рассматривают мои губы, волосы, щёки и, наконец, встречаются с моими глазами. Он кивает и успокаивающе улыбается, но эта улыбка не трогает его глаз. Не говоря ни слова, Лотнер тянется за презервативом и раскатывает его по члену. Тишина звенящая, но ком в моём горле слишком велик, чтобы я могла что-нибудь сказать. Он настойчиво атакует мой рот. Я чувствую отчаяние, когда его язык проникает в меня, и он глубоко целует меня, пока его руки жадно мнут мою грудь так, что соски твердеют.

Он превращается из животного, преследующего свою жертву с холодной расчётливостью, в нападающего, который возьмёт всё, что ему нужно с безжалостным желанием. Мы катаемся по всей кровати, сминая и сбивая одеяла и простыни. Моё тело борется за то, чтобы присоединиться к его сумасшедшим движениям. Он рычит, когда я хватаю и тяну его за волосы, и этот задушевный звук заставляет меня потянуть ещё сильнее.

— Лотнер, — молю я, когда он прижимает мои руки над головой и медленно проводит языком вокруг моих сосков. — Ахх! — вскрикиваю я, когда он впивается зубами в мою чувствительную плоть.

Его руки гладят мой живот, и я развожу ноги, призывая его дотронуться до меня. Но его рука крепко прижата к моему животу. Растопырив пальцы, он кладёт её на мою дрожащую кожу. Мои руки всё ещё крепко сжаты его второй рукой, и я слабею под его напором. Он пробует меня в своём мучительном, полном контроля, темпе.

Непрерывные поддразнивания моих сосков — это слишком. Каждая клетка горит от его прикосновений, и вся глубина той интенсивности собирается в одном месте… в месте, которое находится всего в дюйме от его пальцев.

— Лотнер! — кричу я, выворачивая руки из его хватки, в то время как мои бёрда отрываются от постели в поисках прикосновения, любого прикосновения.

— Сидни, ты чертовски сводишь меня с ума, — бормочет он мне в шею.

Я свожу его с ума? Даже… не…

Он отпускает мои руки, и я ни секунды не медля, впиваюсь ногтями в его спину, пытаясь прижать его тело поближе к себе. Но всё напрасно. Моя сила не идёт ни в какое сравнение с его. Всё будет на его условиях. И я просто надеюсь, что это случится до того, как я растеряю всё своё достоинство и начну его умолять.

Он закидывает мои ноги к себе на плечи и на секунду у меня перехватывает дыхание, когда мои мышцы растягиваются. Я не акробатка, и его смелое предположение насчёт того, что моё тело может согнуться в крендель, удивляет меня. У меня не было времени на то, чтобы задумываться о своей гибкости, потому что в голове произошёл взрыв, когда два его пальца проскользнули в мой влажный канал.

— О боже, — я запрокидываю голову и стону.

Я хочу посмотреть в его глаза полные страсти, но едва могу держать открытыми свои собственные, пока он работает пальцами во мне. Вытащив их, он останавливается, и я открываю глаза снова. Я чувствую его у своего входа. Предвкушение поистине гипнотическое — то, как он смотрит на меня и молча требует полного внимания, когда погружается в меня. Я так закусываю губу, что становится больно, пока пытаюсь расслабиться и вобрать его всего в себя.

— Боже, это идеально, Сид, — стонет он и застывает во мне.

Пробежавшись языком по следам от зубов на губе, я быстро и часто киваю. Да, это идеально.

Немного отдышавшись, притягиваю его голову к себе. Наши языки двигаются так же плавно, как и бёдра, пока мы впиваемся друг в друга и стонем от ощущений, заполняющих нас. Лотнер выходит из меня, а затем медленно входит обратно. Я совсем перестаю дышать. Я позволяю себе утонуть в этом моменте и не спешить к финишу, даже если остальные части моего тела неистово хотят ринуться вперёд. Он опускает меня, мои ноги и мышцы вздыхают с облегчением. То, как он входит и выходит из меня, подобно приливу и отливу моря. И, несмотря на собственные попытки успокоиться, я понимаю, что оборачиваю ноги вокруг его талии, а мои руки мучают его волосы. Я чувствую, как напрягаются его мышцы, а член увеличивается внутри меня. Он теряет контроль, и с каждым толчком я понимаю, что уже близка к финишу.

— Отпусти это, Сидни, — рычит он, пытаясь контролировать себя, но он не выдерживает, застывает глубоко во мне, и я слышу долгую череду ругательств, словно он наказывает себя за то, что не смог продержаться ещё совсем немного.

Он кружит бёрдами, и это всё, что мне требуется… я тоже кончаю.

— О боже, Лотнер! — выкрикиваю я и прячу лицо в его шее, покусывая и посасывая упругую кожу, пока волны неописуемого наслаждения, прожигают моё тело.

Он падает на меня, что никак не содействует возвращению кислорода в мои иссушенные лёгкие, но я слишком пресыщена, чтобы волноваться о чём-то таком банальном, как воздух.

Не уверена, сколько именно калорий мы сожгли, но, думаю, что очень много. Мы оба вспотели, и я понимаю, что умираю от голода.

— Это было… — девяностокилограммовая куча живого веса выдыхает мне в шею.

— Сексффектно, — смеюсь я.

Его тело трясётся от смеха, и я чувствую, как он кивает. Поток воздуха проникает в мои лёгкие, когда он отрывается от моего тела. Я едва могу пошевелить ногами. Думаю, они надолго приняли форму его бёдер. Его сексуальная, с перекатывающимися мышцами, задница медленно направляется в ванную. Тупая улыбка, кажется, навсегда прилипла к моим губам. Лотнер возвращается в спальню уже без презерватива.

— Я умираю от голода, но не думаю, что у меня хватит сил спуститься вниз и добыть себе хоть какой-то еды, — жалуюсь я, беззастенчиво валясь голой на постели и едва двигая конечностями в этом хаосе из простыней и одеял.

— Хмм, это может быть проблемой, — соглашается он, усевшись на краю кровати спиной ко мне.

Я не могу побороть желание и ласкаю пальцами его чётко очерченные мышцы.

— Проблемой?

Он поворачивается с дьявольской улыбкой на лице и бросает пакетик из фольги на подушку.

— Да… проблемой. Я ещё не закончил с тобой, — его сильные руки сажают меня на его колени.

Мы сидим лицом к лицу, мои глаза расширяются от возбуждения.

— Нет?

— Даже и близко не закончил.

Голодные игры окончены. У меня пир в виде Лотнера на протяжении почти двух часов. А сейчас я стою у входной двери в длинной футболке со спутанными после секса волосами. Прощание — это отстойно, но я должна привыкнуть к этому.

— Погладили уже халат к своему первому дню, доктор Салливан?

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе и улыбается.

— Что-то вроде того.

— Так, что… мы увидимся прямо перед тем, как мне нужно будет уезжать, да? — я пытаюсь скрыть нервозность или отчаяние в голосе, но как обычно проваливаюсь в этом.

— В любом случае, у меня будет несколько свободных часов. Куда ты отправляешься дальше?

— В Париж.

Та безжизненность в моём голосе… её не должно быть там. Я мечтала полететь в Париж и посетить Лувр с тех пор, как побывала на первом уроке искусств в старшей школе. Чёртов Лотнер, который притупил мой энтузиазм.

Он приподнимает мой подбородок.

— Я рад за тебя. За год ты бываешь в стольких местах, сколько некоторые не увидят за всю свою жизнь. Уверен, твоя мама гордилась бы тобой.

Я закусываю дрожащую губу и киваю.

— Я позвоню тебе, — и он прижимает свои губы к моим.

— Пока, — я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, борясь за то, чтобы сохранить самообладание.

Я не могу отлепить глаз от двери. Даже после того, как его фары скрылись в ночи, я продолжаю пялиться в темноту.

ГЛАВА 9

15 июня 2010 г.

Если и можно было придумать более сладкую ночь с привкусом горечи, то это определённо была бы прошлая. Сделано миллион фотографий с Лотнером и со мной. На них мы лежим голые в постели. Хоть фотографии и сделаны со вкусом, но на них нужно поставить рейтинг PG. Половина фотографий — наши общие селфи. Думаю, мне удалось сфотографировать едва ли не каждый мускул на его теле. Они бы неплохо зашли, как стоковые фотографии для веб-сайтов, как я и делала раньше, но эти я продавать не собиралась. Они предназначены только для моих глаз.

Я нахожусь в раю голубых ирисов, перелистывая фотографии на компьютере, пока Сворли загорает на полу у окна, где солнечные лучи светят на эту измотанную дворняжку. Наша пробежка на три мили оказалась именно тем, что нам было нужно. Сегодня утром у меня немного ноют мышцы, а моя девичья часть тела чувствует себя так, словно ею кое-кто восхитительно злоупотребил. Нравится мне это или нет, но у неё намечается много отдыха и свободного времени. Аспирантура Лотнера требует много сил и времени… которое не на нашей стороне.

— Эй, Сэм! — кричит Эйвери, стоя у входной двери.

— Я здесь, Эйв, — отвечаю я ей, сидя на кухне за столом.

Она порхает, словно грациозная лань. Глаза светятся, глуповатая улыбка занимает половину лица.

— Сидни…

Я с подозрением выгибаю бровь. Эйвери никогда просто так не называет меня Сидни. Что-то случилось.

— Я влюбилась.

КАКОГО Х…

— Лучше бы тебе сейчас говорить о какой-нибудь сумочке или обуви, а не о…

— Кейден, — вздыхает она и прикрывает глаза.

— Сегодня понедельник, Эйвери. Ты с ним даже и двух дней не знакома. Ты бредишь, — прогоняю я её помешательство и продолжаю листать фотографии.

Она резко раскрывает глаза, а затем прищуривается, хмуро смотря на меня.

— Нет, не брежу.

Она подходит ко мне сзади и заглядывает мне через плечо.

— Твою мать! Это что…

— Ничего, — я резко захлопываю крышку Макбука.

— О… Боже… мой. Это фотографии Лотнера, — бормочет она. — Вот, кто у нас бредит кем-то, Сэм.

Я отщипываю виноград, стоящий в холодильнике, и закидываю в рот.

— Я не влюблена, — отрицаю я.

— Именно поэтому ты и бредишь. Ты нашла «того самого», но слишком слепа и упряма, чтобы увидеть это.

— Заткнись, Эйв. У него сегодня начинается аспирантура, и я уезжаю через пару недель. Я даже не уверена, что увижу его снова.

— Боже, Сэм. Да, у него сегодня начинается аспирантура, но его же не в армию забирают. Ты увидишься с ним снова. И к тому же, ты отходишь от темы.

— Какой? — раздраженно спрашиваю я.

— Что ты влюблена в Лотнера.

Я начинаю говорить, но Эйвери качает головой, выставив указательный палец вверх.

— Нет, нет, нет… дай мне закончить. Сэм, ты не можешь винить судьбу точно так же, как и не можешь контролировать её. Ты бы могла найти работу в Лос-Анджелесе, поближе ко мне, но позвонила тётя Элизабет и эта работа свалилась к тебе на голову. Судьба. А затем так вышло, что Лотнер появился здесь по ошибке! Судьба. И он идеален для тебя. Он образован, атлетичен. Он забавный и чертовский сексуальный… и он обожает тебя. Это судьба, Сэм. Ты не можешь распланировать всю свою долбаную жизнь. Нам просто не предназначено Вселенной контролировать это.

Про себя я отсчитываю часы, когда Эйвери сядет в свою машину и поедет обратно в Лос-Анджелес.

— Ты действительно надеешься, что я буду прислушиваться к мнению девушки, у которой отношения длились не дольше недели и которая десять минут назад ввалилась в дом, заявляя о любви к парню, с которым знакома два дня? Серьёзно, Эйвери?

Я выхожу из кухни и иду наверх принять душ.

— Через две недели ты уедешь из Калифорнии с разбитым сердцем, и ты знаешь это!

16 июня 2010 г.

Лотнер пишет мне вчера поздно вечером. Сообщает, что первый день прошёл хорошо, но выдался долгим. Я не рассказываю ему о сумасшедшем заявлении своей сестры насчёт любви к его лучшему другу. Из-за этого большую часть оставшегося дня мы с ней сидим в тишине у бассейна, пока Эйвери не уезжает на ужин с Кейденом. Я также «забываю» упомянуть о том, что мы со Сворли виделись с Дэйном и его джек-рассел-терьерами, Солью и Перцем, на площадке для выгула собак. И Дэйн отдал мне билеты на завтрашний бейсбольный матч.

Там будем только мы вдвоём, и у Эйвери появится шанс прокричать своё последнее «ура» прежде, чем она вернется обратно в Лос-Анджелес. Несмотря на её надоедливые речи насчёт моих чувств к Лотнеру, глубоко в душе я знаю, что буду скучать по ней. Кейден взял выходной, чтобы провести его вместе с Эйвери. Думаю, это должно что-то значить, но после того, что мне рассказал Лотнер о его прошлом, я не обращаю слишком много внимания на подобные жесты.

Паста с салатом на одного, посиделки на террасе в окружении факелов тики под аккомпанемент Джона Леджента, доносящегося из динамиков, и немаленькая бутылка вина «Пино Гриджио». Я ненавидела подобное состояние вплоть до момента, пока не прожила больше года в одиночестве. Я никогда не чувствовала себя одинокой… пока не встретила Лотнера. К тому времени, как я выпиваю уже половину бутылки, я понимаю, что ненавижу то, что скучаю по нему. Допивая последнюю капельку вина и чувствуя приятный гул в голове, постепенно обволакивающий всё тело, я ненавижу мысль о том, что Эйвери всё же оказалась права. Я уеду из Пало-Альто с разбитым сердцем. Ненавижу то, что это произошло так не вовремя. А также ненавижу мысли о судьбе. Ненавижу, что чувствую себя такой потерянной. Но больше всего ненавижу своё сердце, которое предаёт мой мозг.

17 июня 2010 г.

Первый признак того, что я медленно схожу с ума это… Сворли, с которым я сегодня проснулась в обнимку на кровати. Элизабет и Тревор не обрадуются тому, что я очеловечиваю их собаку.

— Пойдём, Сворли. Пробежка, а потом завтрак.

Когда я открываю входную дверь, то сначала чувствую прилив радости, который быстро сменяется уколом разочарования. У двери лежит букет красивых цветов, чашка с горячим напитком и пакетик со сладостями… но нет Лотнера. К букету прикреплена записка:

«Ранним утром тебе, возможно, захочется согреться чаем. Не хотел тебя будить… зачеркни это… я ХОТЕЛ, но тогда бы я ни за что не успел в больницу вовремя. Что, если я скажу, что скучаю по тебе больше, чем следовало бы? Лотнер»

— Ох, Сворли, — сетую я, прикрыв своё сердце ладонью. — Что же делать девушке в таком случае?

Мы очень хорошо бегаем вместе со Сворли, и, вернувшись домой, я балую себя галетами и едва тёплым пряным чаем латте, который всё ещё отличный на вкус.

Я посылаю своему любимому «парню по бассейнам» сообщение.

«Было очень вкус но, спасибо! хх»

«А что, если бы я хотела, чтобы у меня был шанс заставить тебя опоздать на работу? Сидни»

Меня удивляет его быстрый ответ. Но он заставляет меня улыбнуться.

«Ммм… Что если?»

Следующий день мы проводим с Эйвери в Сан-Франциско: ходим по магазинам, обедаем, а потом посещаем крутую игру «Джайентс». Напряжение немного уходит. Я всё ещё открыто не признаю, что у меня, возможно, возникли какие-то чувства к Лотнеру. Я не признаюсь ей в этом, и уж тем более не признаюсь Лотнеру.

— Так ты встречаешься сегодня вечером с Кейденом? — спрашиваю я уже на обратном пути в Пало-Альто.

— Ммм… угу. Я останусь ночевать у него, а потом утром заеду к тебе, чтобы попрощаться перед отъездом в Лос-Анджелес.

— Сомневаюсь, что могу даже едва затронуть эту тему ещё раз, но всё же. Он сказал, что любит тебя?

Она пожимает плечами, пока маневрирует среди машин, словно маньяк.

— Вроде бы.

— Вроде бы? Как ты можешь «вроде бы» сказать человеку, что любишь его?

Её небольшая ухмылка тускнеет, и она морщит нос.

— Нуу, он сказал это однажды во время…

Я закатываю глаза.

— Секса? Да?

Она кивает.

— Да, но он не сказал бы этого, если бы на самом деле не имел этого в виду, так?

Я не могу заткнуться и смеюсь.

— Ох, Эйв… если это произошло в разгар «событий», то это может ничего и не значить. Он сказал это, когда был сверху или выкрикнул во время оргазма?

— Не смейся надо мной! — она пытается сделать серьёзное лицо, но её губы дрожат от еле сдерживаемой улыбки. — Он сказал это в процессе. Сказал: «я чертовски люблю тебя, Эйвери».

— Эйв, я слышала, что у тебя едва ли не оргазм случался, когда ты ела шоколадные трюфели, а если хорошенько покопаться в памяти, то ещё могу вспомнить, что ты им и в любви признавалась.

— Почему ты всегда портишь мне такие моменты? — надувает она губы.

— Я ничего не пытаюсь испортить. Если он скажет это снова завтра перед твоим отъездом и при этом будет полностью одет, то тогда, я думаю, возможно, ты и сможешь на что-то надеяться. Но если не скажет…

— Так ты считаешь, что мне пока не стоит увольняться и переезжать в Сан-Франциско?

Мы обе смеёмся, и я рада тому, что она понимает всю глупость ситуации.

— Хорошо, твоя очередь. На каком этапе находитесь вы с Лотнером?

— Эйв…

— Не Эйви мне тут. Сэм, я же не тупая, он больше, чем просто секс.

Я отворачиваюсь к окну. Пейзаж постепенно становится знакомым. Мы почти приехали.

— Он мне нравится… очень. Но всё это так не вовремя для нас обоих. Будет сложно уезжать из Пало-Альто через две недели, но… это просто жизнь.

18 июня 2010 г.

Дэйн очень удачно ловит момент, когда мы со Сворли выходим на пробежку. Я знаю, что такое развитие событий возможно, если мы выйдем рано утром, но я больше не пытаюсь избегать его. На самом деле, я даже рада его видеть.

— Привет, Дэйн. Спасибо за билеты, мы отлично провели время.

— И они выиграли, — добавляет он, вытирая лоб и замедляясь, чтобы подстроиться под мой ритм.

Я усмехаюсь.

— Да, выиграли.

— Я смотрел игру по телевизору, но не заметил, чтобы вас с Эйвери показали там на большом экране.

— Что очень странно, учитывая, что Эйвери была одета в свой наряд от «Джайентс» и могла бы посоревноваться с талисманом команды, кто из них больше внимания получил.

— Могу поспорить, что оно так и было, — смеётся он.

Мы бежим некоторое время в тишине, пока не достигаем дома Дэйна.

— Есть время зайти ко мне и выпить чего-нибудь? — спрашивает он.

Я тереблю свой хвост и покусываю губы в раздумье. Я скоро уезжаю, и ничего не изменится, так что решаю просто наслаждаться моментом и не анализировать каждое маленькое глупое принятое решение.

— Конечно, но я не смогу остаться надолго. Сворли скоро начнёт требовать свой завтрак.

— Всё в порядке. Мне придётся заскочить ещё в душ и через час выезжать на работу, так что я в любом случае выставлю тебя из дома минут через пятнадцать, — подмигивает он.

— Ты такой гостеприимный.

Мы отпускаем Сворли с поводка, чтобы он снова пообщался с Солью и Перцем.

— У тебя прекрасный дом. Выглядит довольно старым снаружи, но видно, что внутри ты постарался с ремонтом.

— Его построили в шестидесятых. Я купил его у прежних владельцев, когда те переехали в дом престарелых. Воду, кокосовую воду, апельсиновый сок…

— Воды будет достаточно, спасибо.

Он передает мне бутылку, и мы выходим на террасу, где играют собаки.

— В любом случае, в основном я полностью менял интерьер одной комнаты, а потом приступал к следующей. Предыдущие хозяева сделали только самое необходимое из ремонта.

— Когда ты говоришь «я», то имеешь в виду, что ты там всё сделал своими руками или нанимал кого-то?

Он жадно допивает апельсиновый сок.

— Я сделал всё сам, кроме того, что относится к электричеству и сантехнике.

От удивления у меня расширяются глаза.

— Да у тебя серьёзные навыки по ремонту.

— Интернет, — улыбается он. — Там куча обучающих видео о том, как самому сделать всё, что тебе пожелается. Но всё же мой отец научил меня многому, когда я был помладше.

Сворли подбегает ко мне и садится на мою ногу.

— Оуу, кто-то хочет кушать, — сюсюкаю я с ним.

— Куда поедешь после Пало-Альто? — спрашивает Дэйн.

— В Париж. Я хотела побывать там больше, чем где-либо вообще, и наконец-то моя мечта сбудется.

— А Лотнер? — спрашивает он осторожно.

Я закручиваю крышку на пустой бутылке из-под воды и смотрю на то, как собаки гоняются друг за другом.

— У Лотнера с понедельника началась аспирантура. У него впереди три тяжелых года учёбы.

— А ты?

Я встречаюсь с ним глазами, улыбаюсь и пожимаю плечами, смирившись с данным фактом.

— А я собираюсь заниматься хаусситтингом ещё год, а потом хочу пойти в магистратуру и, наконец, достичь тех целей, которые я себе наметила.

— Без любых отвлечений?

— Без любых отвлечений.

Я отдаю ему обратно пустую бутылку и снова надеваю ошейник на Сворли.

— Спасибо за воду и опять-таки спасибо за билеты. Я знаю, что ты очень хотел пригласить меня на ту игру.

Он кивает.

— Да, но всё вышло даже лучше.

— Пока, Дэйн.

— Увидимся, Сидни.

Сворли уминает свой завтрак, когда приезжает Эйвери.

— Доброе утро, — обнимаю я её.

— Да, такое и есть, — она не договаривает что-то. Это видно по её лицу.

— Давай, выкладывай, — качаю я головой и кладу себе овсянку.

— Он хочет снова со мной увидеться, — улыбается она, и её веки мечтательно трепещут.

— Были ещё признания в любви? — бормочу я с набитым ртом.

— Нет… но он собирается приехать в Лос-Анджелес в субботу и провести выходные со мной.

— Ну, это хорошо. Ты же знаешь, что он был…

— Да, обручён. Я же не прошу его делать мне предложение. Он просто первый парень, рядом с которым мне не хочется думать о других.

Я ахаю и хватаюсь за сердце.

— Эйвери и моногамные отношения. Быстрее, хватай мою куртку, а то Ад скоро замёрзнет.

— Ой, ну хватит! — она пихает меня в плечо. — Он мне действительно очень нравится.

У нас обеих улыбка сходит с лица, и на несколько минут в комнате повисает тишина. Я люблю свою сестру и больше, чем что-либо на свете хочу, чтобы она была счастлива. Но я также защищаю её, и в последнее время её худшим врагом была она сама. Кейден изменил всё. Впервые за несколько лет Эйвери ведёт себя, как ранимая беззащитная девушка. Я пытаюсь порадоваться за неё, но мать, сидящая внутри меня и доминирующая во мне с тех пор, как умерла наша мама, боится за неё.

Мы встаём и обнимаемся.

— Езжай аккуратно, Эйв. Люблю тебя.

— Тоже тебя люблю. Если не решишь остаться здесь по истечению двух недель, то тебе лучше позвонить мне прежде, чем укатишь из страны.

— Хорошо.

Она вешает сумки через плечо.

— Попрощайся с Лотнером за меня.

Я киваю ей и улыбаюсь.

Когда дверь закрывается, я позволяю слезам покатиться по щекам. Не знаю, что происходит, но с каждым днём я чувствую себя всё более одиноко.

Я со своим новым лучшим другом — Сворли — весь оставшийся день зависаю у бассейна. От Лотнера ничего слышно уже целые сутки. Я понятия не имею, чем он там занимается или какой у него график, поэтому сдерживаю себя, чтобы не позвонить или не написать ему. Вместо этого я пялюсь в свой телефон не один час, словно жалкая приставучая девушка, ожидающая его звонка.

Я прослушиваю каждую долбаную версию песни «In Your Eyes», которая вообще когда-либо существовала, и ставлю её на звонок Лотнера. У меня серьёзный сдвиг на голубых ирисах. Я даже не могу себе представить, как это будет, когда нас будет разделять целый океан. Я должна убедить себя. Должна погрузить себя в мысли о том, что всё великолепие Парижа затмит неизбежно разбитое сердце, с которым я уеду отсюда.

В десять вечера я решаю оттащить свою задницу наверх и завалиться в море одеял, которые пахнут Лотнером. Мне действительно нужно постирать постель. Мы оба неплохо попотели на ней, но я никак не могу расстаться с мускусным запахом мыла, который ассоциируется у меня с самым сексуальным парнем, которого я когда-либо встречала.

На моем телефоне играет песня «In Your Eyes», я выплёвываю пасту изо рта и бегу к кровати. Сердце едва не выпрыгивает из груди и мне приходится сделать глубокий вдох прежде, чем ответить.

— Привет!

Ответом мне служит тишина.

— Алло? — говорю я медленнее.

— Боже, твой голос, словно солнце, взошедшее после дней темноты. Я так чертовски скучаю по тебе.

Сердце… начинает разламываться на куски… официально.

— Ммм, — я проглатываю комок, который застрял у меня в горле и не даёт пройти воздуху.

— Сид?

— Ммм?

— Всё в порядке?

Я киваю и часто моргаю, будто он может увидеть потоп, грозящий выйти наружу. Это всё слишком. Я не могу говорить и при этом сдерживать слёзы, поэтому позволяю им в итоге скатиться по щекам, когда, наконец, решаюсь ответить.

— В порядке. Всё в порядке, — отвечаю я и нервно смеюсь, стирая с лица слёзы.

Это смешно. Что со мной такое?

— Как там аспирантская жизнь?

Он вздыхает.

— Сумасшедший дом. Я продолжаю повторять себе, что мой загруженный график поможет держаться подальше от мыслей о сексуальной богине, которая поглотила все мои мысли.

— Ну, значит, это хорошо, что я скоро уезжаю. Ты сможешь забыть обо мне и сконцентрироваться на том, чтобы стать великолепным врачом, которым, я знаю, ты и так являешься.

— Сидни… — он шепчет моё имя, словно молитву.

«Пожалуйста, пожалуйста, не надо!» — кричат мои мысли, в то время как жуткая тишина повисает между нами.

Я прочищаю горло.

— Так, думаешь, ты сможешь впихнуть меня в свой график и сводить на чашечку кофе или ещё чего-нибудь за эти две недели?

— Я свободен в воскресенье. Мне нужно сделать некоторые обследования, но я бы ни за что не упустил возможности встретиться с тобой.

— Хорошо, — хлюпаю я носом и закусываю верхнюю губу, пробуя свои солёные слёзы.

— Сидни, ты уверена, что всё в порядке?

— Да. Почему ты продолжаешь это спрашивать у меня?

Я поворачиваюсь, чтобы взять платок с ночного столика и вот он… голубые ирисы и мегаваттная улыбка, находятся по ту сторону окна. Я качаю головой и тру глаза.

— Ненавижу тебя, — шепчу я в телефон, нажимаю на завершение звонка и иду открывать ему окно.

Я убираю телефон от его уха и отбрасываю на пол.

— Чёрт возьми! — усмехаюсь я.

Он забирается в комнату и закрывает окно. Его «я тебя подловил» ухмылка должна быть стёрта с лица. Сейчас же.

— Ты не ненавидишь меня.

— Ненавижу… так сильно, — я забрасываю руки ему за шею, и наши губы сталкиваются. Он обнимает меня и отрывает от пола. Моя старая футболка задирается, обнажая ягодицы, когда я болтаю ногами в воздухе. Он сжимает мою задницу, и я стону ему в рот. У него чудесный вкус и мой жадный язык, не переставая, изучает каждый сантиметр его рта. Я едва улавливаю, что Лотнер ставит меня обратно на пол. Он заставляет меня парить так высоко, что я определённо никогда больше не смогу опуститься с небес на землю.

Он делает шаг назад и снимает с себя рубашку. Мои руки машинально гладят его голую грудь. Я чувствую, как его палец касается моего подбородка, вынуждая меня поднять глаза и встретиться с его гипнотическим взглядом. Он проходится пальцами по моим щекам.

— Эти слёзы были не из-за меня, я надеюсь?

Я хватаюсь за его руки, которые держат моё лицо и шепчу:

— Никогда.

Я хочу отвести взгляд, но не могу. Не говоря ни слова, он затягивает меня в такое место, в котором я никогда раньше не была. Я хватаюсь за края своей футболки, снимаю её через голову и теперь стою перед ним только в кружевных трусиках. Он продолжает на меня смотреть, а я жду. Я знаю, что он будет рассматривать меня… всю меня. И он так и поступает, а я медленно закипаю под его взглядом. Мне нравится то, как он смотрит на меня. Это словно афродизиак. Я молюсь о том, чтобы время помогло мне стереть из памяти картины с участием этого человека, но я бы никогда не хотела забыть то, как эти голубые ирисы заставляют меня чувствовать, будто я создана лишь для этих глаз.

Словно в замедленной съёмке я расстегиваю его штаны, и его взгляд перемещается на мои руки. Губы раскрыты, грудь вздымается от тяжелого дыхания. Он стоит и ждёт с нескончаемым терпением. Я присаживаюсь на корточки и опускаю его штаны вместе с боксерами. Он выступает из них, и я прохожусь рукой по его крепким ногам. Оставляю поцелуи на его голенях и коленях, задержавшись на его шраме, и чувствую, как сокращаются мышцы под моими губами. Руками я плавно скольжу к его бёдрам, пока губы оставляют влажную цепочку поцелуев, следуя за ними. Я поднимаю взгляд к голубым ирисам, пока подушечками пальцев скольжу по кубикам пресса, напоминающим стиральную доску. Нежно мои губы касаются гладкой длины этой мощной эрекции. Его нежные руки сжимаются по бокам в кулаки, а мышцы на животе напрягаются от моих прикосновений. Веки тяжелеют и вскоре под ними скрываются мои голубые ирисы. Я подразниваю его головку кончиком языка и он, зашипев, резко раскрывает глаза. Я самодовольно ухмыляюсь, а он качает головой. Большие сильные руки запутываются в моих длинных тёмных локонах. Я продолжаю своё путешествие руками и языком, проходясь по мышцам живота, груди, по рукам, по шее. Оканчиваю я свой путь на этих идеальных… сексуальных… губах. Всё ещё ухмыляясь, я провожу языком по его нижней губе.

— Я не отпущу тебя, — шепчет он.

Наслаждение на моём лице меркнет, и я опускаю голову. Прижавшись губами к его груди, я закрываю глаза и тону в ритме биения сердца, который отдаётся на моих губах. Слёзы текут по щекам, и я ничего не могу поделать, чтобы они исчезли.

— Посмотри на меня, Сидни.

Кажется, будто мне вспороли грудную клетку, оставив уязвимой и абсолютно разбитой. И я чувствую себя слабой. В эту секунду он делает то, что я клялась себе, ни один мужчина никогда не сделает со мной… он завладевает мной.

Голубые ирисы…

— Я люблю тебя, — шепчет он.

И это разрушает меня полностью. Разбивает вдребезги.

Совсем не важно, что мои глаза полны слёз и что я стою и хлюпаю носом. Я никогда прежде не чувствовала себя настолько красивой и… любимой.

— Тогда ты отпустишь меня, — выдавливаю я, сглатывая поступившие к горлу рыдания.

Я физически могу чувствовать ту боль и муку, что отразились на его лице, но он всё же спас меня просто кивнув… один… раз.

Изголодавшиеся губы впиваются в меня, словно они умирали от голода на протяжении всей жизни. И мне кажется, что по непонятным причинам жизнь вела меня именно к этому моменту, и я бы отдала всё на свете за этот единственный поцелуй. Я, возможно, и уеду отсюда абсолютно опустошенной через пару недель, но это стоит того… он стоит.

Наши переплетённые тела тают на покрывалах. Время останавливается. И это совершенно не важно, что мы знаем друг друга всего лишь две недели… Я навсегда запомню его прикосновения — они в ласковом тёплом солнце, запомню его дыхание — оно в каждом дуновении ветра, его глаза — это море.

— Сидни… — я так люблю то, как он называет меня по имени. Словно обволакивая меня. Кажется, будто он заклеймил эту связь межу нами в глубинах вечности.

Он нежно касается губами моей шеи, а руками — груди. Острая нужда стать с ним одним целым всепоглощающая, но я отказываюсь куда-либо спешить. Лотнер занимается со мной любовью, и никто не делал этого со мной прежде. В этот самый момент я понимаю, что больше никто и никогда не будет заниматься ею со мной.

— Красивая… — соблазнительные губы шепчут у моего пупка.

Я зачарована. Всё, что касается его, захватывает у меня дух. Пока я перебираю пальцами его густые светлые волосы, меня награждают своим взглядом голубые ирисы.

— Если бы я завтра ослепла, то последнее, что мне хотелось бы увидеть, были бы твои глаза, — слабо шепчу я.

Он упирается подбородком в мой живот и улыбается.

— Хочешь узнать, что же ты видишь в моих глазах? То замечательное, что ты видишь?

— Что? — интересуюсь я, проведя большим пальцем по его брови.

— Твоё отражение.

И больше слов не было. Я слегка подталкиваю его своим коленом, и он охотно переворачивается на спину. Я сажусь на него, и он хватает мои бёдра. Я оголяю грудь, перекинув свои длинные волосы за спину. Он облизывает губы и улыбается в знак одобрения.

— Я на таблетках, — говорю я, жестко проведя по всей длине его члена. — Хочу почувствовать тебя внутри себя… только тебя.

Я ожидаю увидеть сомнение, которое бы отразилось на лице из-за его аналитического мозга доктора, но если даже подобные мысли и появились у него в голове, его тело никак это не показывает. Он приподнимает мои бёдра, и я сжимаю его руки, чтобы удержаться, пока он опускает меня на себя, скользя медленно, вдох за выдохом. Мои отяжелевшие веки закрываются, и я откидываю голову назад, мягко застонав. Я полностью заполнена им. Это такое острое чувство — ощущать, как его тёплая плоть движется во мне. Это настолько интимный момент.

— Сидни… в тебе так чертовски хорошо.

— Ммм, — бормочу я, всё ещё впитывая в себя это ощущение полноты. Я тяжело сглатываю и раскрываю глаза. Его пылающий взгляд направлен на меня… а затем мы начинаем двигаться вместе. Это лёгкий, томный ритм, которым мы оба наслаждаемся. В тот момент я не думаю о получении оргазма, я упиваюсь этим моментом и не хочу, чтобы он когда-либо закончился.

Я наклоняюсь к нему.

— Поцелуй меня.

Едва ощутимыми прикосновениями он проходится по моей спине и, зарывшись в моих волосах, притягивает мою голову к себе. Мы полностью соединились. Движения наших языков синхронны с движениями бёдер, а наши сердца превращаются в ритм прекрасной симфонии любви, которой мы занимаемся.

Время снова начало свой ход, когда движения наших тел стали более сумасшедшими и настойчивыми. Полнота, заполняющая мою грудь и низ живота, сочетается с пульсацией у меня между ног. Я чувствую, как Лотнер увеличивается во мне, а его дыхание становится быстрым и поверхностным. Как бы я не хотела контролировать это… сделать так, чтобы всё длилось ещё дольше, но я не могу. Его рука перемещается с моей груди на клитор. Средним пальцем он массирует мой комок нервов и врезается в меня короткими сильными толчками. Спустя три толчка, горячая жидкость наполняет меня, и на выдохе он произносит моё имя в то же самое время, как и я произношу его. Я распадаюсь на кусочки, и, двигая бёдрами, вбираю в себя всё, что он может мне дать и отдаю всё, что у меня осталось.

Обессилившая и вспотевшая, я без сил падаю ему на грудь и прижимаюсь лицом к его шее. Успокаивающие поглаживания его пальцев на моей спине убаюкивают, и вскоре я засыпаю.

ГЛАВА 10

18 июня 2010 г.

Четыре утра.

После того, как уютно устраиваюсь на груди у Лотнера, я не двигаюсь на протяжении всей ночи. Его признание всё ещё крутится у меня в голове. Самый великолепный мужчина, которого я когда-либо встречала, любит МЕНЯ. И от этого так чертовски больно. Всё чего я хочу, это тоже его любить. К чёрту магистратуру. Туда же и все глупые мечты. Ничто и никогда не сравнится с тем, что я чувствую сейчас. И поэтому я знаю, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я ослеплена любовью. И если я не найду никаких перспектив, то в итоге рухну с небес на землю, когда эта иллюзия испарится.

Я слезаю с него и беру ноутбук. Намереваясь теперь увеличить расстояние между нами, я нахожу папку с его фотографиями и решаю удалить их. Голубые ирисы смотрят на меня, пока палец зависает над кнопкой «удалить». Повернувшись к постели, я смотрю на Лотнера. Длинные ресницы тенью лежат на щеках. Пухлые губы немного раскрыты. Одна рука покоится на груди, которая медленно поднимается и опадает от равномерного дыхания. Я не могу сделать это. Такое ощущение, словно я прощаюсь. А я не готова попрощаться с ним. И никогда не буду. Но, в любом случае, я сделаю это. Только не сегодня.

Я нажимаю на другую папку, в которой находятся фотографии, которые я сделала в прошлом месяце.

— Что это? — сонный голос Лотнера пугает меня.

Он сидит на постели, облокотившись на спинку кровати.

— Привет, не хотела тебя разбудить.

Наклонившись ко мне, он проводит носом по моей шее.

— Ты и не разбудила. Мне придётся скоро уходить. Нужно ещё принять душ и переодеться прежде, чем поеду в больницу.

Я прислоняюсь лбом к его голове.

— Откуда у тебя эти картинки?

— Это мои фотографии.

— Ты серьёзно?

Я смеюсь.

— Да, серьёзно. А что такого?

Он пожимает плечами.

— Просто… они великолепные. Почему ты их сделала?

— У одной пары, у которой я следила за домом, внучка болела лейкемией. Они делали календари в качестве подарка тем, кто жертвовал деньги. Кстати, это помогло двенадцати детям с лейкемией. Один ребёнок на каждый месяц. Все, кто делал пожертвования, получали календарь. Местная типография в качестве пожертвования предоставила все свои услуги, а я сделала фотографии бесплатно.

Лотнер ничего не отвечает. Он просто смотрит на экран. На фото дети, болеющие лейкемией. Фотографии чёрно-белые, но все вещи — игрушки, шляпки, одежда — они все цветные. Большинство детей лишилось волос из-за химиотерапии, от этого они выглядят ещё более хрупкими. Но улыбки на их лицах и сияющие глаза — это настоящее удовольствие. Я помню каждого из них. Их имена, их истории. А их отвага оставила неизгладимый след у меня в душе и в сердце. Дети чувствовали себя, словно они знаменитости — разодетые и позирующие перед камерой. В тот момент они ощущали себя сверхважными. И хотя бы на один день почувствовали себя нормальными.

— Сидни, ты такая талантливая. То есть… они действительно прекрасные.

Я игриво толкаю его локтём.

— Сказал парень, который скоро станет педиатром и который определённо любит детей.

— Да, я люблю детей, но я говорю о фотографиях. Свет, углы, под которыми они сделаны, цвета, которые ты добавила, доброта, которую ты вложила в каждую из них, это так… чувственно. Ты точно уловила суть каждого фото. Эти работы, они… вау!

— Да, да. Я последовательница Энии Лейбовиц. Неважно. Это просто хобби.

Я смотрю на Лотнера, и он качает головой, сжав раздраженно губы.

— Хорошо. Извини. Спасибо. Я действительно благодарна тебе за этот комплимент. Это дорогого стоит — получить такой комплимент от человека, который сам не обделён талантами.

Смущённая улыбка появляется на его лице.

— Я хочу этот календарь. Прикреплю его в ординаторской, как напоминание о том, почему мы все здесь.

Я киваю и улыбаюсь.

— Хорошо.

Закрыв крышку ноутбука, я кладу его на ночной столик. Забравшись к нему на колени, я обнимаю его за шею.

— Не уходи, — прошу я, выпятив нижнюю губу.

Он наклоняется и прикусывает её, медленно потянув зубами.

— Я останусь, если ты останешься.

Я с намёком кручу бёдрами.

— Ммм, хорошо. Мне всё равно никуда не нужно идти.

Его пальцы сжимают мои бёдра, чтобы остановить движения. Лицо его становится серьёзным.

— Нет, я имею в виду, что останусь, если ты останешься.

Я киваю, давая понять, что понимаю, о чём он, и опускаю взгляд.

— Тогда тебе лучше идти собираться.

Я слезаю с него и спешу поскорей ретироваться, повернувшись к нему спиной и натягивая на себя одеяло. Матрас прогибается, когда он встаёт.

— Я хочу, чтобы ты осталась, — его тон мягкий, пока он стоит у меня за спиной, одеваясь.

— Я знаю, — шепчу я.

Он обходит кровать и наклоняется так, что его лицо оказывается в сантиметрах от моего.

— Я тебя люблю.

— Я знаю, — закрываю я глаза, делаю глубокий вдох и с шумом его выпускаю.

— Я не ожидаю, что ты скажешь мне это в ответ. Я просто хочу, чтобы ты знала это, и чтобы я не провёл всю свою оставшуюся жизнь в размышлениях «а что если».

Ещё один кивок.

— Знаю.

Я отказываюсь открыть глаза. Он бы завладел мной. Один взгляд, и я его. Чёрт, да я уже принадлежу ему. Я просто не произнесла тех слов. И не произнесу… не могу.

Тёплые губы прикасаются к моему лбу.

— Ты знаешь, да? — его голос звучит слабо, побеждённо. — Хорошо, я позвоню тебе позже в таком случае.

Ещё один кивок — это всё, что я могу выдавить из себя. Сердце взволнованно бьётся в груди, словно предупреждающий сигнал, но это не мой мозг, так что следует проигнорировать это. Эмоции ненадёжны, опасны. Они обманчивы. Судьба, она для дураков, которые верят в сказочки. Я не покупалась на все эти грёзы о принцессах, когда была маленькой, и чертовски уверена, что и сейчас не запрыгну в золотую карету, чтобы потом не оказаться в тыкве в окружении мышей, когда бал подойдёт к концу.

20 июня 2010 г.

— Привет, Эйв, как дела? — поднимаю я трубку, пока гуляю со Сворли.

— Готовлю завтрак для Кейдена. Он всё ещё в кровати. У нас были лучшие выходные, — её тон мягкий, почти шепот.

— Вау! Ты когда-нибудь готовила завтрак для парня до этого?

— Тебе обязательно нужно это спрашивать?

Я смеюсь.

— Думаю, нет. Так что, всё становится более чем серьёзно?

— Наверное, да. Он так отличается от тех парней, с которыми я когда-либо была раньше. Он умный и милый. И он такой внимательный в постели. Если ты понимаешь, о чём я, — хихикает она.

Наморщив нос, я отвечаю.

— Да, понимаю, но на самом деле не очень хочу.

— Он мне нравится, Сэм, — серьёзность в её голосе заставляет снова выйти в свет старшую сестру.

— Я рада за тебя, но просто… будь осторожнее. Он уже обжёгся однажды, и из-за этого его эмоции на некоторое время могли ослабнуть. Тебе придётся учесть и то, что он, возможно, и хороший парень, который также хорош и в постели, но это не обязательно означает, что за этим стоит что-то большее.

— Вовремя сказано, Сэм. Ладно, мне нужно идти. Позвоню тебе позже.

— Пока, Эйв.

Я вздыхаю и опускаю взгляд на товарища, гуляющего со мной.

— Ох, Сворли, Эйвери взвалила на себя слишком много. Возможно, я тоже. Будут какие-нибудь советы?

Сворли останавливается и наваливает кучу в траву.

— Мило. Это и есть твой ответ? И что же ты пытаешься мне сказать? Скорее принимай решение? Или что я просто полна дерьма?

Я кормлю Сворли, принимаю душ и сижу теперь на пороге перед домом с пляжной сумкой в руках. Это последний день, который мы полностью проведём вместе. Я переживаю насчёт этого дня, но когда он начинается, то точно знаю, что не хочу, чтобы он заканчивался. Лотнер позвонил мне в пятницу, когда вернулся домой. Мы разговаривали недолго. Он был уставшим, и я не была уверена в том, что ему сказать, поэтому болтали мы немного. Вчера он прислал мне смс, пока был на обеденном перерыве, где написал время, в которое он заедет за мной сегодня. Я бы и хотела сказать, что не ждала его звонка вчера вечером… но я ждала. Хотя, он так и не позвонил.

Сегодня я просыпаюсь с тяжелым сердцем, поэтому просто решаю «пошло оно всё». Было бы настоящим сумасшествием не наслаждаться каждым днём отдыха просто потому, что он неизбежно подходит к концу. У меня с Лотнером всё подходит к концу. Это очень неподходящее время, и я не позволю иллюзорной судьбе одурачить себя. Но я собираюсь наслаждаться каждой секундой, которая осталась у меня с ним. Я собираюсь пережить «тебе, возможно, будет больно» с помощью перелёта через океан. С последствиями буду разбираться потом.

Когда знакомый чёрный «ФоРаннер» поворачивает на подъездную дорогу, я вскакиваю и беру сумку. Нет времени вести себя мило и непринуждённо. Я спускаюсь по лестнице и несусь к нему, как только он выбирается из машины. Я приземляюсь в объятья его сильных рук, обхватив его руками и ногами.

— Оу! Кто-то немного в восторге от встречи со мной, — смеётся он, крепко прижимая меня к себе.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть в МОИ голубые ирисы. У меня скулы болят от того, как сильно я улыбаюсь.

— Заткнись и поцелуй меня.

Лотнера не нужно просить дважды. Всё в нём слишком для меня: то, как касаются меня его губы с привкусом мяты, его опьяняющий мускусный запах, его сильное тело, которое укрывает собой каждый сантиметр моей кожи, его сексуальный рык, и, наконец, эти грёбаные глаза Медузы.

Я до боли прижимаюсь ногами к нему, пока руки гладят его нежную кожу на недавно побритых щеках. Мы прерываем поцелуй только, когда уже начинаем задыхаться.

— Мне так нравится, когда ты командуешь, — он трётся своим носом о мой.

— Нравится, да? В таком случае, отвези меня на пляж… на очень «приватный» пляж, — шевелю я бровями с намёком.

Он опускает меня на землю и шлёпает по заднице.

— Забирайся в машину, нам нужно сделать небольшую остановку прежде, чем ты начнёшь носиться голая по пляжу.

Подойдя к пассажирской двери, я показываю ему язык.

— Не смешно.

Мы останавливаемся у общественного центра, рядом с которым стоит большой автобус, разрисованный белой и красной краской, с нарисованным сердцем и надписью на одной стороне: «Поделитесь кровью ради жизни».

— Ты завтракала? — спрашивает он.

— Да…

— Выпила достаточно жидкости? — продолжает он расспросы.

— Эм… да. Я выпила бутылку воды, пока гуляла со Сворли, а когда вернулась домой, выпила банку кокосовой воды. А что? Что мы собираемся делать? — я пытаюсь говорить спокойно, несмотря на мрачные предчувствия, которые заполняют всю меня.

— Мы побудем донорами крови. Моя мама и её друзья организовали всё это из-за своей подруги, которую недавно госпитализировали после ужасной автомобильной аварии.

— Ох… Ладно.

— Ты сдавала когда-нибудь кровь до этого? — спрашивает Лотнер, пока отстёгивает ремень безопасности.

— Один раз, когда была в выпускном классе, тогда наша школа принимала подобную донорскую организацию.

— Отлично. Так что ты знаешь, чего ожидать, — он выбирается из машины и подходит к двери с моей стороны.

Даа, я знаю, чего ожидать: перед глазами всё плывёт, уши закладывает, кружится голова, а затем едкий запах нашатырного спирта, который возвращает меня в этот мир из темноты.

Он открывает мне дверь, и мои коленки уже начинают трястись.

— Пойдём, пообщаемся с мамой.

Мы подходим к группе женщин, которые стоят вокруг столов, на которых разложены вода, соки и печенье.

— А вот и мой мальчик, — говорит Ребекка, раскрыв свои объятия.

Он нежно обнимает свою маму.

— Привет, мам.

Он выпрямляется и берёт меня за руку снова, переплетая наши пальцы.

— Ты помнишь Сидни?

— Конечно. Очень приятно увидеться с вами снова. Я действительно ценю то, что вы оба пришли сюда сегодня.

— Это для благого дела. Но мне жаль, что с вашей подругой такое случилось.

— Спасибо, милая. Она находится в коме уже две недели, но мы очень надеемся, что скоро она выйдет из неё.

Я улыбаюсь и вежливо киваю.

— Пойдём, малышка, нам нужно заполнить некоторые бумаги, — Лотнер тянет меня к другому столу, на котором лежат формы, которые нужно заполнить.

Я слежу за реакцией его матери после того, как он ласково назвал меня малышкой, но, кажется, её это ничуть не смутило. Мне нравится Ребекка. Она кажется такой искренней и доброй. Это не должно меня волновать, так как я не собираюсь возвращаться в Пало-Альто, но мне хотелось, чтобы я ей понравилась. Я бы не хотела запомниться ей, как девушка, которая разобьёт сердце её мальчику. Разве это возможно, что я могу разбить сердце Лотнеру?

Мы заполняем все формы. Лотнер берёт одну из них и открывает.

— Сидни Монтгомери, — зовёт меня девушка с короткими тёмными волосами.

Во рту становится сухо, а мои сцепленные зубы постукивают.

— Я, — выдавливаю я из себя улыбку, пока шагаю к автобусу.

Лотнер сверкает своей улыбкой, когда я вхожу в передвижной автомобиль по сбору крови.

— Вот сюда, — хлопает он свободной рукой по сиденью рядом с ним.

Я честно пыталась не пялиться на иглу, которая торчит из его руки или на трубку, по которой стекает кровь. Дело даже не в том, что меня начинает тошнить или начинает кружиться голова при виде чьей-то крови, но тревога, которая, я уверена, появилась из-за того, что мне предстоит сделать, это совершенно неприятное чувство.

— Я вижу, вы уже сдавали кровь прежде, но после этого вы упали в обморок?

Я смотрю на Лотнера, пока она затягивает жгут вокруг моей руки. Он слегка хмурится.

— Низкий уровень сахара? — спрашивает он.

— Наверное, — пожимаю я плечами и смущенно улыбаюсь.

Это никак не связано с уровнем сахара в крови, но я решаю всё-таки придерживаться этой версии.

— Ну, ты хорошо позавтракала, и мы тебе дадим стакан сока сразу после этого, так что с тобой всё будет в порядке.

— Даа… в порядке… — повторяю я, натянуто улыбнувшись и закивав, подтверждая ответ.

Мимолётный запах спирта, когда протирают кожу тампоном, небольшой прокол, ослабление жгута и вуаля — чистая трубка приобретает красный цвет. Это простая часть этого дела. У меня хорошие вены, и укол меня не волнует. Что действительно является проблемой, так это подняться после всего этого. Я сдавала кровь всего лишь раз, но в обморок я падаю каждый раз, как у меня берут кровь. И совершенно неважно капля это крови или же пол-литра… Я уже и со счёта сбилась.

— Мы не будем сегодня заниматься серфингом. Никакой бурной деятельности после сдачи крови.

Я смотрю на него.

— А серфинг — это бурная деятельность?

Он хмыкает и усмехается.

— Ну, по крайней мере, для одного из нас точно.

— Ещё раз скажу: не смешно, — закатываю я глаза.

Лотнер сидит со мной внутри, пока я не заканчиваю. Он даёт мне стакан сока даже до того, как я пытаюсь встать.

— Выпей это и просто дай себе немного времени прежде, чем будешь вставать. Хорошо?

Я киваю и делаю, как мне было сказано.

— Ты знаешь о том, что каждые две секунды кому-то требуется кровь, которую сдали? И с каждой такой сдачи крови может быть спасено три человека?

Лотнер садится на корточки у меня между ног, положа руки мне на бёдра.

Мне нравится то, как рьяно он относится к помощи людям. Это делает дико очевидным тот факт, что он получает степень в области медицины. И я ни секунды не сомневаюсь, что если бы он связал свою жизнь с футболом, он был бы одним из тех игроков, кто использует свои деньги и статус знаменитости для больших целей также не связанных с футболом. Когда мы первый раз поехали на пляж, я видела, как он убирает мусор вдоль береговой линии, пока я превращала себя в идиотку в воде. У него врождённое желание делать добро.

— Ты хороший человек, Лотнер. Какое у тебя второе имя?

— Ашер, — он наклоняется ко мне и целует меня в повязку на руке. — Оно означает «счастливый и благословенный».

— Хорошо, ты хороший человек, Лотнер Ашер Салливан.

— Это означает, что многое исходит от тебя, — подмигивает он.

— Пфф… может быть, я и дочь священника, но я не послана с миссией спасти мир.

— Да, тебе просто пришлось быстро повзрослеть, чтобы помогать воспитывать младшую сестру. А теперь ты работаешь ради того, чтобы закончить учёбу и вызываешься волонтёром, чтобы с помощью своих способностей фотографа помогать семьям, чьи дети больны лейкемией. И ты только что сдала кровь.

— Благодарю, святой Лотнер, — я беру его лицо и хорошенько целую в губы. — А теперь давай покончим с этим.

Он встаёт и протягивает мне руку.

— С тобой всё в порядке.

Даа… в порядке…

Я поднимаюсь, и у Лотнера на лице появляется выражение «я же говорил тебе». А потом, после небольшого предупреждения, уши закладывает, голова кружится и свет гаснет. Я отрубаюсь.

— Теперь я чувствую себя дерьмово, — говорит Лотнер, раскладывая еду на покрывале на пляже, который я теперь официально называю «нашим». — Всё ещё не могу поверить, что ты упала в обморок. Уверена, что завтракала утром?

Я переворачиваюсь на спину и надеваю обратно солнечные очки.

— В этом нет ничего такого. И да, я завтракала сегодня утром. Не могу поверить, что ты всё ещё здесь. Серьёзно. Я безнадёжна. Я отказываюсь принимать на себя какие-то обязательства. И я падаю в обморок. А ещё вообще не умею пить. И я рассказала тебе о своём менструальном цикле спустя пять дней, как мы с тобой познакомились. Пять! Ты уже давно должен был с криками «сумасшедшая сука» убегать в закат.

Он даёт мне сэндвич и качает головой.

— Никогда за всю свою жизнь, находясь в здравом уме, я не использую то второе слово, которое ты назвала после «сумасшедшей».

Я откусываю сэндвич и наблюдаю, как волны врезаются в берег. Лотнер говорит самые невероятные вещи с таким спокойствием, будто заказывает кофе.

— А что, если ты никогда снова не найдёшь себе такую сумасшедшую? — спрашиваю я, посмотрев на него.

— А что, если полностью голый парень никогда не прыгнул бы к тебе в бассейн? — откусывает он свой сэндвич.

Я смеюсь.

— А что, если ты никогда больше не узреешь пьяный стриптиз?

Теперь и он смеётся.

— Что, если тебе никто больше не купит вишнево-миндальных галет?

Я не могу перестать улыбаться, глядя на бесконечный океан.

Что, если я никогда не увидела бы мир в этих голубых ирисах?

— Да… что если… — шепчу я.

Всё остальное время, что мы сидим, доедая ланч, мы проводим, слушая успокаивающие звуки прибоя. Так много невысказанных слов между нами. Озвучив их, всё равно ничего не изменится, это лишь сделает ещё больнее. Я думаю, что те эмоции, которые мы испытываем, настолько велики ещё и потому, что они в новинку для нас. Со временем воспоминания потускнеют, и жизнь наполнится новыми. Я бы и представить не могла, что боль от потери мамы перестанет тяжелым грузом лежать у меня на сердце, но так оно и вышло. Пустота, которую ничем уже нельзя заполнить была и будет, но уже больше не больно. На том месте теперь большой зарубцевавшийся шрам, который больше не болит. Лотнер оставит свою собственную отметину у меня на сердце. И она тоже станет безболезненным напоминанием об особом человеке, который был в моей жизни.

Он притягивает меня к себе так, что я устраиваюсь у него между ног, а спиной опираюсь ему на грудь.

— Если бы ты не получил травму, ты бы продолжил играть?

— Не знаю… возможно.

— Ты когда-нибудь жалел о том, что не продолжил играть?

Он обнимает меня и целует в макушку.

— Иногда, когда я хожу на игры или смотрю их по телевизору, я скучаю по этому, но не могу сказать, что именно жалею, что перестал играть. Многие думают, что я боялся начать играть снова даже, когда моя травма зажила, но правда в том, что я больше боялся не заиграть снова. Это было всё, что я умел.

— И как ты узнал, что принимаешь правильное решение?

— Я не знал… И до сих пор не знаю. Сложно оставить то, что любишь и ещё сложнее двигаться дальше. Но самое большое испытание — это не оглядываться назад.

И он снова целует меня в макушку. Самые сильные руки, которые я когда-либо встречала, снова обнимают меня — всю меня. Он говорит со мной через прикосновения, он обнимает меня так, что слова не нужны.

Если это не любовь, то в таком случае её просто не существует.

Мы идём вдоль берега, держась за руки и делясь самыми счастливыми воспоминаниями из нашего детства. Неудивительно, что больше всего воспоминаний из детства Лотнера связаны со спортом. Он не только занимался несметным количеством видов спорта, но и сам научился играть на гитаре. И когда я думаю, что он уже не сможет стать более горячим в моих глазах, он делает это. Он добавляет к моему уже и так разгоряченному виденью его, огромный кусок сексуальности в виде игры на гитаре.

— Я жду приватное выступление перед тем, как уеду.

Он обнимает меня за плечи и прижимает к себе.

— Нужно будет проверить своё расписание концертов.

Я щипаю его твердый пресс.

— Ладно, скажи мне вот что ещё. Был ли ты идеальным бойскаутом? Вежливый, очаровательный, добрый?

Он молчит, поэтому я не уверена, что он услышал меня. Покосившись на него, я вижу, как сильно сжаты его зубы и как крепко поджаты губы.

Он прочищает горло.

— Не всегда. Оглядываясь назад, были некоторые вещи, из-за которых меня, наверное, нельзя назвать хорошим парнем.

Мои любимые глаза избегают смотреть на меня, что выдаёт его вину за что-то.

— Такие вещи, как?..

— В восьмом классе мы с друзьями организовали клуб, — он делает паузу.

— Какой клуб?

Тот смешок, который вырывается у него из груди, намекает на то, что клуб был отнюдь не шахматным.

— Клуб спортсменов. А дом на дереве у меня на заднем дворе был нашим штабом. Хотя мы были слишком крупными к тому времени, чтобы втиснуться в тот домик. Было настоящим чудом, что он не рухнул на землю под нашим весом. В любом случае мы обсуждали важные «спортивные» дела.

— Оу, я поняла. Ты с твоими товарищами как раз были того возраста, когда решили, что вам нужны защитные приспособления — бандажи и «ракушки» для защиты паха. Но у тебя не хватало смелости попросить родителей купить их, поэтому каждый день после школы вы собирались вместе и вырезали ножами маленькие «ракушечки» для пениса из деревяшек, которые прибило к берегу и вязали на пальцах бандажи, используя остатки ниток, которые ты украл у мамы из её комнаты для вязания и… — я визжу, когда он хватает меня и перебрасывает себе через плечо, как какой-то мешок с картошкой.

— Маленькие ракушечки для пениса? — рычит он, шлёпая меня по едва прикрытой заднице.

— Хватит! Опусти меня!

Дюйм за мучительным дюймом моё тело скользит по нему, остановившись только, когда наши взгляды встречаются. Я хочу, чтобы его губы начали терзать мои или услышать колкий комментарий на мои слова, но он лишь качает головой и сдержанно усмехается.

Я опускаюсь на землю.

— Как я уже говорил… — он переплетает наши пальцы, снова возвращая меня к теме нашего разговора. — В нашем клубе спортсменов обсуждались девушки. Особенно интересовали новенькие, которые хотели стать черлидерами. Мы выбирали любимых кандидаток, исходя из их внешнего вида, популярности и прыгучести.

— Прыгучести? Это что-то вроде, как высоко они могли прыгнуть?

На этот раз он широко улыбается, но я не могу определить, что это улыбка означает.

— Это что-то вроде, какого размера у них сиськи.

А впрочем, неважно. Теперь я поняла эту улыбку. Это «я был перевозбуждённым подростком-извращенцем, и всё ещё отчасти горжусь этим» улыбка.

— Нашу систему оценивания мы называли «Фактор Прыгучести». «Пятёрка» — от такой красоты можно ослепнуть, а «единица» даже не стоила того, чтобы носить лифчик.

Вот вам и Святой Лотнер.

Я не должна смеяться — они унижали девушек, заставляли их смущаться и всё в таком роде, но я не могу удержаться. Это чертовски смешно.

— Ты смеёшься? — медленно и недоверчиво интересуется он.

— Я знаю… знаю. Мне следовало бы обидеться, — я качаю головой и пытаюсь отдышаться. — Возможно, если бы я не была такой пацанкой в том возрасте, то сейчас мне было бы обидней. Если и есть кто-то противоположный черлидирше, так это я.

Лотнер дёргает меня за хвост.

— Продолжай-продолжай. Теперь моя очередь вытягивать из тебя грязные подробности прошлого.

— «Грязные» — это ты верно подметил. Во времена моей «пацанской» юности, у меня была просто мания копаться в грязи на заднем дворе нашего дома. И я больше, чем уверена, что «Фактор страха» украл у меня эту идею, спустя год. Несколько соседских детей, по большей части мальчики, и я играли в нашу собственную версию этого шоу. Я перепробовала почти каждый вид насекомых, которые водились в Северном Иллинойсе, а ещё кроличьи какашки и жабий глаз.

Его подавленный вид был бесценен.

Я киваю, указывая на свои губы.

— Да-да, приятель. Всё верно. А ты целовал эти губы. Какашки, глаза жабы и насекомые.

— Отвратительно… больше слов у меня нет, — он закрывает глаза и вздрагивает от этих мыслей.

Мы снова доходим до нашей части пляжа.

— Нам пора возвращаться. Мне нужно сделать кое-какие исследования, а твоя любимая собака скоро захочет есть.

Лотнер прижимает меня к своей груди. Волны бьются о наши ноги.

— Но мы можем сначала быстренько окунуться? — я закусываю нижнюю губу, в жалкой попытке сделать щенячьи глаза.

— Сегодня немного прохладно. Ты замёрзнешь, когда выйдешь из воды.

Я пожимаю плечами и толкаю его в сторону воды.

— Ох! — визжу я, когда холодная волна накрывает нас по самые плечи.

Лотнер прижимает меня к себе и глубоко целует.

— Какашки, глаза, насекомые, — бормочу я ему в губы.

— Заткнись.

Он хватает мою задницу, и я оборачиваю ноги вокруг его талии. Ощущение его возбуждения заставляет меня желать большего. Его умелые руки освобождают мою грудь от верхней части купальника, а пальцы сжимают соски. Это совершенно точно самая сексуальная вещь, которую я когда-либо делала. Я боюсь, что вмешается аналитическая часть мозга и украдёт этот момент. Поэтому крепко прижимаю его к себе, начиная тереться о его член, в надежде предотвратить любое вмешательство его или моего рационального мышления.

Мы подходим поближе к пляжу, и я чувствую укол разочарования, когда он ставит меня обратно в воду, которая уже по колено. Я прикрываю свою грудь.

— Нет-нет-нет, — он качает головой, и мне хочется закричать от восторга, когда я вижу, как дюйм за дюймом его шорты скользят по бёдрам. Став на колени на мелководье, он садится на пятки и притягивает меня к себе на колени. Вокруг ни души, но тот факт, что на этом холмике, покрытом травой, может кто-то появиться, заставляет чувствовать себя рискованно, непослушно. Этот момент сексуальный и волнующий.

Пока его рот занят одной грудью, рука принимается мять вторую. Схватившись за его волосы, я притягиваю его ближе к себе. Одной рукой я наглаживаю его эрекцию, пока он не стонет у моей груди. Я задыхаюсь, когда он кусает мой сосок. Просунув руку между нашими телами, он сдвигает в сторону мои плавки. Погрузив ноги в песок, я приподнимаюсь так, чтобы его твёрдый член оказался у меня между ног и, наконец, позволяю ему войти в себя.

— Боже.

Когда он входит в меня, я переношусь на совершенно другой уровень рая.

Он сжимает мои бёдра, а рот прижимается к моему, когда я начинаю двигаться вверх-вниз. На долю секунды я задумываюсь насчёт акул, которые, вероятнее всего, подплывают ближе к берегу с наступлением темноты.

— Охх! — вскрикиваю я, когда Лотнер делает очередной толчок.

Мысли об акулах сразу же испаряются, как только я начинаю чувствовать медленное приближение оргазма. Мы оба двигаемся быстрее, пока волны бьют мне в спину.

— Сильнее! — кричу я, откидывая голову назад и чувствуя приближение оргазма.

— Господи, Сидни! — рычит он, делая последний толчок, и мы достигаем высшей точки вместе.

Медленно двигая бёдрами, мы наслаждаемся последними отголосками удовольствия. Я чувствую, что океан во мне, вокруг меня. Он роняет голову мне на грудь, а я прислоняюсь щекой к его макушке.

— Это было… — выдыхаю я в полном изнеможении.

— Чертовски восхитительно, — заканчивает Лотнер.

По дороге домой я засыпаю от прикосновений Лотнера, которые успокаивающе поглаживают моё предплечье.

— Я сейчас вернусь, малышка, — шепчет он.

Я слышу, как закрывается дверь, и пытаюсь разлепить глаза. Я не понимаю, где мы находимся, но место похоже на парковку какого-то жилого комплекса. Лотнер входит в дверь на первом этаже и больше его не видно. Он выходит с большой сумкой через плечо, неся в руке спортивную сумку.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он открывает водительскую дверь.

— Остаюсь у тебя до твоего отъезда. В любом случае, этих вещей хватит как минимум на несколько ночей, — он пристегивается и сдаёт назад. — Хотя у меня всё ещё не будет много возможностей проводить с тобой время из-за своего графика, но забираться в кровать и обнимать твоё спящее тело — это уже намного больше, чем я получил за прошедшую неделю.

Эта новость волнует меня. Точнее, я в полном восторге.

— Только если ты, конечно, хочешь, чтобы я остался? — спрашивает он, выезжая с парковки.

Я пожимаю плечами.

— Без разницы. Ты не самый худший вариант, с которым можно просыпаться. Думаю, ты можешь остаться… если хочешь.

— У тебя отстойно получается изображать безразличие, малышка. Но всё в порядке. Я отплачу тебе той же монетой. О, прошу, Сидни, позволь мне остаться у тебя, и я прикоснусь своим ртом к тем местам, где тебе нравится больше всего, и буду делать это до тех пор, пока ты не будешь выкрикивать моё имя, заставляя Сворли завыть, а соседей вызвать полицию.

Я бью его по руке.

— Боже, не могу поверить, что повелась на все эти «я сдаю кровь, люблю детей, защищаю морскую среду и дарю цветы». Я думала, что ты хороший парень, но сейчас мне кажется, что ты просто, как все остальные заносчивые ребята, — я складываю руки на груди.

— Я на самом деле хороший парень… но с плохой мальчишеской стороной. И ты знаешь, что любишь это во мне.

Да, люблю, но скорее меня молнией убьёт, нежели я открыто признаю это. На свете нет ничего сексуальнее, чем парень, который думает, что ему нужно что-то доказать.

ГЛАВА 11

25 июня 2010 г.

Это настоящее блаженство. У меня просто нет других слов, чтобы описать всю прошедшую неделю. Лотнер очень много работает, но всегда засыпает рядом со мной. Я знаю, что он тихо отсчитывает дни. Так же делала и я. Мы больше не говорим об «окончании» всего этого, но с каждым днём воздух становится всё гуще и гуще, становится труднее дышать. Совсем не важно, насколько поздно он приезжает, мы поглощаем друг друга с бешеной страстью. И слова излишни. Неизбежность чувствуется везде: в поцелуях, оставляющих синяки, в отчаянном прикосновении рук, в этой ненасытности, молящих стонах, и в том, как наши тела переплетаются на долгие часы.

Семь дней. Я думаю насчёт того, чтобы остаться. Много думаю. На самом деле это всё, о чём я могу думать. Но, доживя до двадцати трёх лет, я всё ещё не могу выбрать себе сумочку, не совершив при этом десяток поездок в торговый центр. Тогда почему, чёрт побери, я должна видеть смысл в том, что менее чем за месяц я нашла любовь всей своей жизни?

Ну, это легко. Потому что он поглотил меня, ослабил оборону моего здравого смысла, взял под арест моё сердце и оголил мою душу. А всё это только его глаза. Грёбаные глаза Медузы.

В дверь стучат, и Сворли начинает сходить с ума. Он, бесспорно, скучает, находясь в моей компании, поэтому не может сдерживать то изобилие чувств, которое испытывает, когда кто-то (да кто угодно) более интересный переступает порог дома. Лотнер балует его, принося всякие вкусности из магазина для животных. Но мне не на что жаловаться, потому что, когда Сворли поглощён своими восхитительными угощениями, он предоставляет нам больше личного пространства. Лотнера это не беспокоит вообще, но Сворли сидит у края кровати и начинает лаять, когда мы занимаемся сексом. За последнюю неделю он обломал мне два оргазма. Но Лотнер в итоге героически их мне возвращал, выставляя Сворли за дверь спальни. Мне хочется верить в то, что способность Лотнера заставлять меня кончать за десять секунд кроется в его познаниях человеческой анатомии, а вовсе не в годах сексуального опыта.

Даа, мечтай, Сид! Он был долбаным кандидатом на награду Хейсмена.

— Боже мой! Что ты тут делаешь? — шокировано верещу я, обнимая Эйвери.

Она пытается обнять меня, с висящей огромной сумкой на одном плече и с большой дамской сумочкой на другом.

— Сюрприз!

— Почему ты не позвонила? — спрашиваю я, отходя в сторону, чтобы она могла войти в дом.

— Ну, тогда бы я вроде как испортила весь сюрприз. Ты так не считаешь? Да-да, я вижу тебя, Сворли, — она скидывает сумки на пол и наклоняется, чтобы погладить приставучего пса.

— Как мило, что ты снова приехала, чтобы попрощаться со мной прежде, чем я уеду на следующей неделе, — мой голос до отвратительности слащавый, а ресницы трепещут в сто раз быстрее обычного.

Эйвери косится на меня, а затем закатывает глаза.

— Да. И это тоже.

— Кейден совсем привязал тебя к себе, да?

Она ухмыляется.

— И не только к себе.

— Слишком много информации… спасибо, что позволила мне это отчётливо представить, — ворчу я и иду на кухню. — Он знает, что ты здесь или ты также собираешься просто появиться у его дверей?

— Бинго! Я нашла работу в Сан-Франциско, Сэм. Я ещё не приняла эту должность, но после этих выходных, думаю, что, скорее всего, соглашусь.

— А что же случилось с «я умру в Лос-Анджелесе»?

— Что тут можно сказать… Я выросла, — и она выпячивает грудь вперёд, будто подтверждая этой позой свою точку зрения.

— Тебе двадцать один. Ещё полгода назад ты щеголяла с фальшивыми документами, а теперь ты «выросла»?

— Итак, как дела у доктора Секси?

— Хороший отвлекающий манёвр, Эйв. С доктором Салливаном всё хорошо.

Я протягиваю ей стакан с холодным чаем.

— С ним всё хорошо или он хорош?

Я не могу сдержать самодовольной ухмылки.

— Он хорош… очень-очень-очень Х.О.Р.О.Ш.

— Могу поспорить, что он чёртова трахающая машина в постели. Я права?

— Эйвери! Следи за языком. Я думала, что ты здесь, чтобы увидеться с Кейденом?

Она смеётся.

— Да-да. Но, Господи, Сэм. Лотнер просто Адонис, а эти его глаза…

— Грёбаные глаза Медузы, — заканчиваю я за неё, уставившись пустым взглядом на свой стакан.

Эйвери хихикает.

— Хорошее определение.

— Ммгм… Так когда ты собираешься обрадовать Кейдена?

— Скоро. Он работает только до полудня по пятницам. Но сначала я хотела увидеться с тобой.

— Правда? — спрашиваю я, не веря своим ушам.

— Правда.

Она встаёт и неторопливо идёт к фойе. Взяв свои вещи, она поднимается наверх.

— И мне нужно освежиться и одеться во что-то более сексуальное после такой долгой поездки.

Конечно же, ей нужно.

Эта пятница такая живописная, что я упаковываю своего нового четвероногого друга в машину и еду фотографировать.

Национальный парк «Редвуд» я сфотографировала со всех углов, которые только можно представить. Я стараюсь находиться больше у флоры, потому что Сворли, являясь не самой ценной находкой для фотографа, постоянно пытается гоняться за представителями дикой природы. Мне нравится играть со светом и разными фильтрами. Легко забыться с объективом, когда тебя окружают такие чудеса природы.

Я фотографирую себя в обнимку с деревом и отправляю Лотнеру. Это он у нас маленький любитель природы, поэтому, думаю, он оценит. Я пишу:

«Думаю о тебе!»

После того, как я загружаю Сворли и камеру в машину, играет «In your eyes», и я поднимаю трубку.

— Эй, ты не обязан мне перезванивать.

— Взял небольшой перерыв на обед. Мне понравилась фотография и её грязный намёк, — голос Лотнера низкий и сексуальный.

— Грязный намёк? О чём ты говоришь? Я просто имела в виду защитников природы.

Он смеётся.

— Да, думаю, это тоже имелось в виду, но мне больше нравится моя интерпретация.

— И какая же? — я пристёгиваюсь и завожу машину.

— Ты скучаешь по моему большому стволу.

— О боже! И тебе позволяют работать с детьми? Ты такой извращенец.

— Так ты не скучаешь по моему большому стволу?

— Чт… ты где вообще? Тебя слышат люди? Мне стыдно за тебя, — вздыхаю я.

— Расслабься, я уселся в углу кафетерия, и я тут один. У меня есть ещё приблизительно пять минут, так что давай продолжим. Что на тебе?

— Что ты имеешь в виду, что на мн… божее, я не собираюсь заниматься сексом по телефону, пока ты находишься на работе, а я сижу в машине вместе со Сворли.

— Дело твоё, но просто помни, что ты это начала, Сид.

— Охх, я отключаюсь, пока.

— Сидни?

— Да?

Секундная тишина, после которой следует:

— Я буду скучать по тебе.

Убейте меня. Сейчас же.

— Увидимся позже, — шепчу я и нажимаю отбой.

Уже после полудня я заканчиваю фотографировать, а Сворли уже пора спать. Повернув на подъездную дорожку, я удивляюсь, когда вижу белую «Хонду Пилот» Эйвери, припаркованную у дома. Я осторожно вхожу, надеясь не застать порнографическую сцену с участием Эйвери и Кейдена, развернувшуюся у бассейна. И вздыхаю с облегчением, когда вижу Эйв, сидящую на лежаке у бассейна. Одетую. Что-то не так. Она не надела купальник и пила пиво, которое пьёт только, когда злится и от которого её потом долго тошнит.

— Привет, Эйв.

Слова вырываются у меня прежде, чем я дохожу до неё, спускаясь к бассейну. Огромные солнечные очки скрывают почти всё лицо, но они не могут скрыть слёз, которые катятся по щекам, и также не могут скрыть раскрасневшийся нос, которым она периодически хлюпает.

— Я такая дура, — всхлипывает она.

Я сажусь у неё в ногах и сжимаю её руку.

— Что случилось?

— Еб*чий Кейден случился, а точнее еб*щий Кейден, — она вытирает слёзы на щеках и снова хлюпает носом.

— Я не понимаю.

— Я… Я появилась на его пороге, а он… он трахал какую-то др… другую девку! — её тело дрожит при каждом слове, и мне так больно за неё.

Утихомирившаяся мать во мне снова бушует на всю катушку, и я уже готова пойти войной на того, кто обидел мою младшую сестру. Сначала надеру ему зад, а разбираться будем потом.

— Что он сказал?

— Думал, что мы просто развлекаемся. Боже! Не могу поверить, что влюбилась в эту игру в хорошего парня. По крайней мере, с большинством парней я знала, что это всего лишь на одну ночь. Они не звонят и не пишут мне, и не остаются на целые грёбаные выходные у меня дома! Они не рассказывают мне о своей семье и не представляют своему брату с синдромом Дауна. Они не рассказывают, как скучают по мне и как бы они хотели, чтобы я жила поближе.

Я не знаю, что сказать. Я в ярости и в полной готовности ехать к Кейдену, чтобы оторвать его бубенцы и превратить их в пыль с помощью туфель на десятисантиметровой шпильке.

— Я улажу это.

Волна злости обжигает мою кожу.

— Нет, Сэм. Он определённо этого не стоит, — Эйвери снимает очки, и моё сердце сжимается от вида её распухших раскрасневшихся глаз.

Я никогда не видела, чтобы она была так разбита из-за парня. Никогда. Она сделала попытку, и её сердце растоптали. И я знаю, что прямо сейчас она скучает по маме. Папа бы не знал, что сказать и, скорее всего, она бы наслушалась снисходительных поучений, после которых ей стало бы только хуже. Но мама. Неважно, что бы она подумала о легкомысленном образе жизни Эйвери, но она бы утешила своего ребёнка. Она безоговорочно любила своих детей.

— Тогда что я могу сделать для тебя, Эйв? — я поспешно придвигаюсь к ней и сжимаю в своих объятьях.

— Просто напомни мне, что парни хороши только для секса. Я никогда не сделаю подобную ошибку снова. По сути…

Она высвобождается из моих рук и садится обратно, вытирая глаза и делая глубокий вдох.

— Хорошие парни официально вычеркнуты из моего списка. Теперь буду только с плохими парнями. Находясь с ними, получаешь то, что видишь.

— Эйв, не все парни такие, как Кейден. Просто в будущем тебе нужно будет немного притормозить события. Не позволяй себе потеряться в вихре романтики и сказочек, которых на самом деле не существует.

— Кроме твоего случая. Лотнер бы никогда так не поступил с тобой.

Моё нутро подсказывает мне, что она права, но это неважно. Я не готова перестраивать свою жизнь, чтобы быть с ним. Я собираюсь попрощаться с ним.

— Возможно… но это не имеет значения. На следующей неделе мне нужно будет уезжать в Париж, в место, о котором я мечтала, а ты вернёшься в Лос-Анджелес, оставив Кейдена и всё это дерьмо позади.

— Девочки Монтгомери будут дерзкими, сексуальными и снова одинокими, — заявляет она, уверенно и решительно кивнув.

Я смеюсь, несмотря на боль, которую не позволяю себе показывать в присутствии Эйвери.

— Берегись, мир!

Я приглашаю Эйвери где-нибудь поужинать, чтобы она могла утопить всю свою оставшуюся печаль в любимом вине «Рислинг». От выпитых бокалов вина и полного психологического истощения, она отключилась в комнате для гостей, как только мы возвращаемся домой. Сворли составляет мне компанию, полёживая на кровати, а я копаюсь в фотографиях, которые сделала сегодня. Он спрыгивает с постели, перепугав меня, и когда я поднимаю глаза, то вижу своего сексуального доктора, стоящего в дверном проёме в небесно-голубой футболке и выцветших джинсах. Лотнер даёт Сворли его очередное угощение, с которым он сразу же уносится по ступенькам.

— Привет, — говорю я, слабо улыбнувшись.

Из-за событий сегодняшнего дня мои эмоции немного притупляются.

Он садится возле меня и прижимает свои губы к моим. Я хочу поговорить с ним о Кейдене и Эйвери, но сначала я нуждаюсь в этом. Его язык проникает в мой рот, и я с жаром откликаюсь на его поцелуй. Я беру его лицо в ладони и стону от желания. Осыпая моё лицо и шею влажными поцелуями, он закрывает ноутбук и убирает его с колен.

— Лотнер, подожди… Нам нужно поговорить.

Его руки скользят по моим голым ногам. Мышцы напрягаются под его пальцами, кружащими по внутренней стороне бёдер.

— Я и говорю. Неужели ты не слышишь, что я пытаюсь сказать? — бормочет он у моей шеи.

Лотнер владеет мной… по крайней мере, телом точно. Мысли растворяются в голове. Я подчиняюсь ощущениям. Весь мир перестаёт существовать.

— Я слышу… и святой Боже, я люблю то, как ты это доносишь до меня, но…

Он останавливается, оставив свои большие пальцы в миллиметрах от кнопки, которая бы расплавила мои мозги.

Голубые ирисы горят, и мне нужно некоторое время, чтобы восстановить дыхание.

— Ты разговаривал с Кейденом сегодня?

Лотнер садится прямо и то, что он убрал от меня руки и становится ответом.

— Он чувствует себя дерьмово.

Я впиваюсь ногтями в матрас, чтобы сразу же не скрестить руки на груди. Его взгляд падает на мои руки, пока он покусывает уголок губы.

— Ой, ну бедный Кейден. Может мне стоит прислать ему цветы завтра, чтобы приободрить его? Напомни-ка мне сделать это после того, как я отправлю утром свою сестру и её разбитое сердце в Лос-Анджелес.

Я не хочу переносить свою злость на Лотнера, но у меня не получается убрать сарказм, который так и сочится из моих слов.

— Сид, он и понятия не имел, что она собирается приехать к нему на эти выходные.

— Не в этом долбаное дело! — кричу я, уже практически не сдерживаясь.

— Боже, Сидни! — он поднимает руки вверх, сдаваясь.

Я глубоко вдыхаю.

— Извини. Но я просто так зла сейчас. Эйвери не выглядела такой сломанной с тех пор, как умерла наша мама.

Он кривится.

— Не хочу показаться бестактным или бесчувственным, но мы сейчас говорим об Эйвери?

— Ну и что это значит?

— Я просто хочу сказать, что она немного… — он резко останавливается и смотрит на меня.

Я знаю, что он пытается оценить моё состояние, будто я загнанный зверь.

— Она немного что? — я выгибаю бровь.

Он проводит рукой по волосам и вздыхает, слегка покачав головой.

— Неважно. Слушай, мне жа…

— Нет! Скажи!

— Господи, Сид! — раздраженно стонет он. — Твоя сестра увивалась за мной, спустя две секунды после нашего знакомства. Затем ты настояла, чтобы я пригласил тебя на завтрак, чтобы ты могла предупредить меня насчёт того, что она собирается «попользоваться» Кейденом. Ты сама говорила, что она любит флиртовать и все ещё «неразборчива в своих связях». А теперь Кейден почему-то плохой парень, который не надел ей кольцо на палец, клянясь в вечной любви?

— Она живой человек, Лотнер! Никто не заслуживает зайти в дом и увидеть, что человек, которого ты любишь, трахается с кем-то другим.

— Любишь? Ты серьёзно? А она говорила ему о том, что любит? А он открыто признавался ей в своих чувствах? Они официально назвали себя парой?

— Не об этом сейчас речь, — я отвожу от него взгляд.

Он поднимается и упирает руки в бока.

— Тогда, пожалуйста, будь любезна, просвети меня, о чём же тогда речь.

— Он приезжал в Лос-Анджелес, чтобы провести с ней выходные. Он делился с ней личным. Он познакомил её с Брейденом. И он вёл себя так, как ведут себя «хорошие парни».

— Кейден, на самом деле, хороший парень! Это не просто притворство. Бедного парня кинула его невеста и, возможно, он тоже хочет побыть немного «неразборчивым в связях» перед тем, как рискнуть, чтобы его грёбаное сердце снова вырвали из груди. Он не пытался постоянно тыкать её носом в это. Ей следовало позвонить.

Я прижимаю ноги к груди, нуждаясь в дополнительной защите. Мы находимся в трёх шагах друг от друга, но он возвышается надо мной словно башня и его поза такая же защитная, как и у меня. Голос рассудка что-то шепчет мне на задворках разума, но я не слышу его, оглушенная своим хорохорящимся эго, которое шумит в ушах.

— Ей предложили работу в Сан-Франциско. Работу, которую она собиралась принять, чтобы быть поближе к Кейдену. Эйвери не шпионила за ним и не пыталась поймать его на чём-то. Она просто пыталась сделать ему сюрприз. Ну, знаешь, как обычно бывает: «Сюрприз! Помнишь меня? Я девушка, которую ты трахал последние две недели. Девушка, которая добровольно хотела отказаться от своей мечты жить в Лос-Анджелесе, чтобы быть поближе к тебе».

Лотнер пожимает плечами и качает головой.

— Мне жаль, Сид. Я знаю, ты хочешь, чтобы я злился на него, но я не могу. Я понимаю, Эйвери твоя сестра, но Кейден один из самых близких мне людей, он мне как брат. И к тому же. Это не должно касаться «нас».

— Ты прав. Это не касается нас. Потому что нет никаких «нас». Я уезжаю на следующей неделе. Может, пойдёшь и переспишь с какой-нибудь случайной девушкой сегодня ночью, а потом будешь защищать свою невиновность, потому что «не надевал мне кольцо на палец и не клялся в вечной любви».

— Не говори ерунды, — просит он, проводя по лицу руками..

— А ты не будь снисходительным! — резко отвечаю я.

— Охх, я не снисходительный! Ты вообще понимаешь, что означает это слово?

— Да! Я знаю, что оно значит, и ты снова это делаешь! — кричу я.

Я встаю и проношусь мимо него, чтобы открыть дверь спальни. У меня отнимает все силы, чтобы сдержать всё, что я съела на ужин. В животе, будто узел завязали, в горле стоил ком, а вокруг сердца обмотали колючую проволоку… всё это было слишком. Он не двигается с места так же, как и я.

— Просто уйди, — шепчу я, полностью истощённая.

— Я не уйду. И я не собираюсь спать с какой-нибудь случайной девушкой, — он снимает с себя футболку, джинсы и скользит в кровать.

Он такой чертовски упрямый. Я шагаю к кровати, беру ноутбук и прежде, чем могу сбежать, он хватает меня за руку, оказавшись в миллиметрах от моего лица. Я сглатываю и отвожу взгляд.

— Посмотри на меня, Сидни.

Я качаю головой.

— Я люблю тебя.

— Просто ПРЕКРАТИ, — кричу я.

Он отпускает мою руку, выглядя побеждённым. Я иду в комнату Эйвери, захлопнув дверь и закрывая её на замок.

26 июня 2010 г.

Спасибо, Сворли. Мне нужно всего лишь одно утро, чтобы ты спал, а не завывал под дверью, а вместо этого ты завёл самое длинное и самое громкое долбаное «покорми меня» соло на свете.

Эйвери всё ещё не в духе, но, по крайней мере, она жива. В ней достаточно алкоголя, чтобы проспать всю нашу ссору с Лотнером, а также мои рыдания, которые в итоге так вымотали меня, что я погружаюсь в самый тревожный сон, который когда-либо у меня был. Я выжата эмоционально и физически. Этот день не сулит ничего хорошего.

На носочках я иду по коридору и заглядываю в свою комнату. Лотнера нет. Интересно, он ночевал здесь или ушёл сразу же после ссоры. Сворли липнет ко мне, всё ещё махая хвостом и улыбаясь. Да, он на самом деле улыбается. По крайней мере, у одного из нас день выдается хорошим.

Зайдя на кухню, я смотрю на огромный букет цветов, две чашки с горячим напитком и мой любимый пакетик с выпечкой. Я даю жалостливому псу его завтрак и читаю карточку, прикреплённую к букету.

«Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю… только ты… всегда ты… навсегда ты».

С каждым днём я ненавижу его всё больше. Он ничего не теряет, а только приобретает, говоря эти три слова. А я наоборот потеряла бы всё и взамен не получила бы ничего.

Когда меня разбудил отец и сказал, что звонили из хосписа сказать, что мама умерла, я не хотела верить в это. И я не верила. Не верила вплоть до того момента, пока не увидела её в открытом гробу. Иногда мне кажется, что если бы я не увидела её там, часть меня до последнего верила бы, что она всё ещё жива.

Как сильно я не хочу избавиться от такого детского мышления, я не могу. Я всё ещё верю в силу слов. Поэтому, если я не произнесу эти три слова, которые я так отчаянно хочу сказать Лотнеру, то возможно это и не станет правдой. По какой-то причине, умалчивать их что-то вроде сохранения достаточной частички себя, благодаря которой он не сможет полностью поглотить меня, сломать меня или лишить мечты. Хотя, я думаю, он знает, что в состоянии сделать это. Каждый день он добавляет трещин к моему решению.

— Боже мой. Ещё цветы? — хриплый голос Эйвери пугает меня.

Она выглядит ужасно, а это дело нелёгкое для неё.

— Кофе? — спрашиваю я, снимая крышки с чашек, и в первую очередь беру свой стакан с чаем.

— Да, кофе. Определённо кофе, — отвечает она и, взяв стакан, садится на стул.

— Ммм… отличный. Жалко только, что уже не такой горячий.

Я делаю глоток своего латте.

— Думаю, что он, скорее всего, был у дверей пекарни, когда она едва открылась. Я знаю, что ему нужно быть в больнице довольно рано.

— Почему ты перешла в мою комнату? — спрашивает она.

Я хмурюсь в замешательстве.

— Откуда ты знаешь, что я там была? Ты просыпалась посреди ночи?

— Твой ноутбук стоит на прикроватной тумбочке. Так что выкладывай. Что случилось?

Вытащив галету из пакета, я начинаю откусывать её, чтобы заесть свою нервозность.

— Я предъявила ему насчёт Кейдена.

Эйвери ставит стакан и складывает руки на столе.

— И?

— Иии он вёл себя так, будто Кейден не был виноват в этом. Я разозлилась. Разозлился и он, поэтому мы ругались до тех пор, пока он не попытался сменить тему и перейти на «нас», на что я принялась говорить, что нет никаких «нас».

Она натянуто и горько улыбается мне.

— Спасибо, что заступилась за меня, Сэм. Но теперь я чувствую, будто это я рассорила вас.

— Не говори глупости, — бормочу я с полным ртом печенья, которое начинает вываливаться.

Я дожевываю его и делаю глоток латте.

— Я уезжаю меньше, чем через неделю. И мы оба знаем, что наши «отношения» никуда не двинутся дальше. Всё это закончилось даже прежде, чем успело начаться. И я не заступалась за тебя просто потому, что ты моя сестра. Я сделала это, потому что Кейден поступил, как полный придурок. Он воспользовался тем, что тебе не хватало общения. Он также и использовал это, как оправдание, чтобы спать с остальными. Иногда чувства можно не выражать словами, их и так видно.

Сейчас я сдаю себя с потрохами своими же собственными словами.

— Ты поражаешь меня, Сэм. Неважно, как низко я могу упасть, сколько у меня было парней на одну ночь, но ты всегда видишь хорошее во мне и никогда не выставляешь мои необдуманные поступки против меня.

Я пожимаю плечами.

— Не стоит ни на ком ставить крест. Даже на моей распутной сестрице из Лос-Анджелеса.

— Вот она. С возвращением, — смеётся Эйвери и берёт карточку, оставленную Лотнером, со стола.

Когда она читает её, я вижу на её лице выражение, вроде «какого хрена?»

— Не спрашивай, — говорю я с бесстрастным лицом.

— Ёлки-палки!

Я хохочу.

— Ёлки-палки? — я оглядываюсь. — Папа только что вселился в тебя или что?

Эйвери хихикает.

— Ты права. Просто я в шоке. Это уже серьёзное дерьмо!

Я закатываю глаза.

— Ты могла бы вести хорошие проповеди, это точно.

— Сиднииии… — тянет она и нахмуривается.

Глаза щипет от слёз и весь юмор испаряется из комнаты. Когда Эйвери называет меня полным именем, это означает, что пришло время для серьёзного разговора, а я не хочу говорить серьёзно.

Я выхватываю карточку у неё из рук.

— Это ничего не значит. Он просто расстроен из-за нашей вчерашней ссоры, поэтому и решил возместить это всё с избытком. Уверена, он был уставшим и даже не думал о том, что писал.

— Я тебя люблю… всегда ты… навсегда ты, — повторяет она слова, написанные на карточке. — Ещё раз повторюсь, что ты поражаешь меня. Я застала картину того, как парень моей мечты трахал кого-то другого, а ты получаешь ЭТО, — она указывает на подарки, оставленные Лотнером. — Ты выиграла чёртову лотерею подходящих для жизни парней и теперь разрываешь на куски этот выигрышный билет! В этом нет никакого смысла.

У меня играют желваки. Я чертовски хорошо понимаю, что Лотнер не просто находка, он целый сундук с сокровищем. Но это не меняет всех обстоятельств. Это как найти туфли, о которых ты мечтала и которые стоили пятьсот баксов, а теперь они с пятидесяти процентной скидкой, но у тебя на счету нет и десяти долларов. Это прекрасная возможность, подвернувшаяся в неподходящее время. Вот что это.

— Мама…

— Нет! — прерывает меня Эйвери. — Не смей разглагольствовать о том, что ты делаешь так, чтобы мама гордилась тобой и проживёшь жизнь, которой у неё никогда не было. Я ненавижу, когда ты выставляешь всё так, будто её жизнь была одним сплошным разочарованием. Ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто она не хотела иметь нас. Вот, кем ты считаешь, мы были для неё? Ошибками?

— Нет! Это не то, что я имела в виду! — застываю я в защитной позе. — А я ненавижу, когда ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой за свои амбиции.

— Отлично! Будь амбициозной. И проведи остаток своей жизни за учёбой и поиском идеальной работы. Подожди, пока тебе не стукнет сорок, чтобы ты смогла выйти замуж и завести семью, но делай это для себя. Для себя, а не для мамы. Не делай этого потому, что думаешь, что она бы хотела, чтобы ты так поступила. Не делай этого потому, что считаешь, что мама не последовала за своей мечтой.

Я опираюсь рукой о стойку и делаю глубокий вдох.

— Я улетаю в Париж на следующей неделе. Улетаю ради себя. И продолжать учиться я буду для себя. Это мои мечты. Мама умерла. Слишком поздно заставлять её гордиться мной.

Эти слова будто кислота разъедают мой рот изнутри.

— Я надеюсь, что ты это понимаешь. Потому что ты на самом деле рискуешь всем.

— Всё или ничего, — отвечаю я с долей ехидства в голосе.

— Ну, да. Вчера у меня было всё, а сегодня я уезжаю домой ни с чем в ещё худшем состоянии, чем была до этого. Стоит ли оно того? Чёрт, нет! — раздраженно взмахивает руками Эйвери.

Я смеюсь, потому что этот диалог начал погружаться в философские глубины, в которых мы с Эйвери были теми ещё «знатоками».

— Так что… всё это должно быть связано либо с Лотнером, либо с моим будущим. В любом случае это риск. И я не думаю, что работа моей мечты разочарует меня. Думаю, твой случай доказывает, что парни непредсказуемы и не стоят того риска.

Эйвери встаёт со стула и потягивается, громко зевая.

— Парни не стоят риска, но любовь стоит, — отвечает она и подходит к лестнице.

— Я никогда не говорила, что люблю Лотнера.

— Так же, как и то, что не любишь его.

Эйвери выходит на прогулку со мной и Сворли, а потом уезжает после ланча. Мы обе извиняемся друг перед другом за наш эмоциональный всплеск и переводим всё это на мужчин, которые забили наши головы. Лотнер действует мне на нервы всё больше и больше. Я чувствую, что уже на грани и готова наброситься, даже если ветер просто подует мне в лицо. Это сумасшествие, но я завидую тому, как сложились обстоятельства у Эйвери. Уверена, что видеть Кейдена с другой девушкой разрушающее чувство, но принять решение бросить его пришло с лёгкостью. Уйти от Лотнера, неважно, как сильно я пытаюсь выставить его для себя в свете плохого парня, будет нелегко.

Я выхожу из бассейна и стоит мне только сесть, как звонит телефон.

— Привет, Элизабет.

— Привет, Сидни. Как у вас там дела?

— Хорошо.

Я решаю не упоминать, что Сворли давно уже перестал придерживаться своей диеты и расписания, по которому он должен ложиться спать. И также «забыла» сказать, что он спит на их кровати. Кровати, на которой у меня был горячий секс последние три недели, и простыни которой пропахли Лотнером, мною и сексом…

— Ох, отлично. Я хотела сказать, что… мы собираемся приехать домой пораньше.

— Правда? Насколько раньше?

— Завтра. Тревор отравился чем-то и ему плохо последние три дня. Сейчас ему уже лучше, но он обессилен и хочет домой.

— Боже, это ужасно. Нет ничего хуже, чем заболеть в миллионах километров от дома. Я проходила через это.

— Да. Он в каком-то роде гермофоб, поэтому обниматься с туалетом в гостинице и валяться на полу в ванной просто убивает его.

Я смеюсь, подумав о нынешнем состоянии Тревора. Даже его вид говорит об этом: то, как идеально выбрита его голова и как идеально сидит на нём одежда. Галстук всегда плотно затянут, а рубашка застёгнута на все пуговицы. Элизабет даже немного преуменьшает, называя его гермофобом, но я видела его в настоящем свете. Эта мысль заставляет меня застыть в тревоге. У меня есть меньше суток, чтобы привести в порядок это место до их возвращения. Дела не очень хороши!

— Так когда вы приезжаете? И вас нужно будет забирать из аэропорта?

— Мы приедем не раньше 21:15, и нет, нас не нужно забирать, мы наняли машину до дома.

— Ну, тогда хорошо, увидимся завтра вечером.

— Пока, Сидни.

— Пока.

Адреналин зашкаливает, и мои планы, где я хотела провести на солнышке весь день, официально отменены.

— Так, Сворли, ты пока тут сам по себе. Мне нужно устроить генеральную уборку.

В голове я начинаю составлять список дел, которые должна сделать: постирать вещи, помыть в ванных комнатах, подмести дом, вытереть пыль, подстричь газон, отдраить заднее сидение в машине Тревора от шерсти собаки, а также пополнить запасы еды и алкоголя, которые я съела и выпила.

Пока я вожусь возле стиральной машинки с постелью пропахшей сексом, мне приходит сообщение:

«Приглашаю тебя на завтрак. Уверен, что пропустил твоё сообщение со „спасибо“:) Потому что совершенно точно ты не можешь всё ещё быть расстроена из-за прошлой ночи, верно»?

Расстроена ли я насчёт прошлой ночи? Не знаю. Прямо сейчас я не могу думать об этом. Слишком много всего нужно сделать. С Лотнером разберусь потом.

«Спасибо»

Я пялюсь на сообщение, тщательно обдумывая, что же ещё написать, но я не знаю, что ещё можно добавить, поэтому отправляю только одно слово.

ГЛАВА 12

27 июня 2010 г.

Двенадцать часов… тик-так. Я просыпаюсь, кормлю Сворли и веду его на прогулку. Моей сегодняшней униформой становятся старые джинсовые шорты, чёрный короткий топ и жёлтые резиновые перчатки. Со стиркой покончено — их постельное бельё и моя одежда чистые. К Элизабет и Тревору каждые две недели обычно приходит уборщица, но я сказала им, что сама буду справляться с уборкой в их отсутствие. Ну а теперь мне бы очень хотелось, чтобы я тогда затолкала это предложение себе куда подальше.

Этот дом чертовски огромный, ну или, по крайней мере, он таким кажется, когда приходит время уборки. Вчера у меня заняло два часа, чтобы вытереть пыль во всём доме. Нет, позвольте перефразировать. Два часа у меня это заняло, потому что я хотела соответствовать перфекционистским ожиданиям Тревора. Отделка деревом выглядит прекрасно, но превращается в ночной кошмар, когда дело доходит до вытирания пыли. Мне, возможно, придётся пропустить ланч и перерывы на поход в ванную комнату, но думаю, что мне удастся привести всё в порядок к приезду хозяев сегодня вечером.

В дверь звонят как раз в то время, когда я стою на коленях и отдраиваю туалет на втором этаже. Раздраженно вздохнув, я прерываюсь и иду вниз. Последний человек, которого мне нужно было сейчас увидеть, стоит у окна, освещённый дневным светом и срывает мои трусики своей огромной улыбкой. Я снимаю перчатку с правой руки и открываю дверь.

— Привет, красавица.

Я закатываю глаза.

— Это очень глупо сейчас. Посмотри на меня.

Я развожу руки, чтобы он мог хорошенько рассмотреть мою старую одежду, не накрашенное лицо и растрёпанный хвост, торчащий где-то на макушке.

— Я с отличием закончил медицинский. Так что уверяю тебя, я не глупый.

Его язык лениво проходит по верхней губе в то время, как грёбаные глаза Медузы бродят по моему телу. Он делает шаг вперёд, а я делаю шаг назад.

— А тебе разве не нужно быть в больнице сегодня?

Он просто качает головой, пока его хищный взгляд полон желания и устремлён на меня.

— Нуу, я тут занята, так что позвоню тебе позже, — говорю я и делаю ещё один шаг назад.

— Сидни… — он хватает меня за руку, которая всё ещё в перчатке и снимает её, бросив на пол.

— У меня нет времени…

И вот я уже в его руках, пробую на вкус мяту на его языке, вдыхаю запах его геля после бритья и чувствую, как его большие руки хватают меня за задницу, отрывая от пола.

Я уклоняюсь от его поцелуя, и его губы начинают атаковать мою шею.

— Они… они возвращаются… сегодня вечером. Мне нужно убрать, — неубедительно говорю я, тяжело дыша.

Глухой стук и моя спина врезается в стену, пока ноги пытаются зацепиться за его крепкое тело. Его руки скользят мне под футболку и сжимают грудь.

— Боже, Сидни. Где твой лифчик? — стонет он у чувствительного местечка за моим ухом.

Он резко подаётся бёдрами вперёд и моя грудь подскакивает, когда он принимается тереться своей эрекцией между моих ног.

— Они все постираны… я… не хотела, чтобы… они испачкались, — я хватаю его за волосы и тяну за них, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с моим.

Находясь в миллиметрах, мы просто пялимся друг на друга.

Лотнер поддерживает мою набухшую грудь ладонями, большими пальцами проводя по соскам. Я сглатываю и облизываю губы. Веки начинают тяжелеть от его прикосновений.

Он легко проводит своими пухлыми губами по моим, проявляя большую выдержку.

— Прости за прошлую ночь, малышка, — нежный поцелуй. — Я не пытался быть чёрствым, — ещё один поцелуй в другой уголок рта. — Боже, я так сильно люблю тебя.

То, как нежно он проводит языком по моей верхней губе, расслабляет меня и позволяет ему проникнуть в мой рот, чем он сразу же пользуется.

Наши тела работают в тандеме: его бёдра не прекращают двигаться снова и снова, я же пытаюсь соответствовать его движениям, требуя двигаться ещё немного быстрее, чем в предыдущий раз. Он въедается в мой рот, заявляя свои права на него. Меня раздражает каждый клочок одежды, который разделяет наши обнаженные тела. Его правая рука смещается с моей груди и хватает меня за ногу выше колена. Большим пальцем он проводит по внутренней стороне моего бедра, скользя под шорты и погружаясь под очень влажные трусики.

— Господи, Сидни… ты вся течёшь, — стонет он мне в рот.

— Ммм… — это всё, на что я способна.

Большим пальцем он погружается в меня, а затем выходит и кружит по моему клитору.

— Охх, — с глухим стуком я откидываю голову к стене.

Стук в дверь заставляет нас обоих остановиться. Мы замираем. Наше тяжелое дыхание единственное, что нарушает повисшую тишину. Всего несколько жалких дюймов отделяют нас от окна, из которого льётся солнечный свет.

— Ждёшь кого-то? — шепчет Лотнер, всё ещё держа одну руку на моей груди, а второй крепко сжимая мою ногу. Большой палец все ещё прижат к клитору.

С ошарашенным видом я качаю головой, а затем вспоминаю о вчерашнем звонке, который я сделала, и разочарованно вздыхаю.

— Чёрт! — шепчу я.

Лотнер с любопытством выгибает бровь.

— Это Дэйн.

Я быстро опускаюсь на пол и поправляю шорты и топ, пока Лотнер пытается привести в порядок дыхание.

— Дэйн?

Я подхожу к двери.

— Да, Дэйн.

Открывая дверь, я молюсь, чтобы моё лицо не было таким же красным от смущения, каким оно мне казалось.

— Привет, Дэйн! — улыбаюсь я. — Спасибо за то, что делаешь это для меня.

Сворли ринулся к своей идее фикс в виде Дэйна. Тот же присел на корточки, чтобы погладить собаку, позволяя ему восторженно себя облизать.

— Привет, Дэйн, — руки Лотнера трясутся под моими руками, когда он прижимает меня спиной к себе.

— Лотнер, — Дэйн поднимает взгляд на него и улыбается.

Их приветствие едва ли можно назвать тёплым.

— И что же привело тебя сюда? — спрашивает Лотнер.

Дэйн поднимается, но прежде чем он отвечает, я говорю:

— Я позвонила Дэйну прошлым вечером, чтобы узнать, не будет ли он так добр, чтобы погулять со Сворли несколько часов, чтобы я могла пропылесосить и помыть полы.

Я беру поводок Сворли, лежащий у двери, и отдаю его Дэйну.

— Оу, ну это очень мило с твоей стороны, — натянуто улыбается Лотнер, не разжимая губ.

— Да, мило, — я выпутываюсь из собственнического захвата Лотнера и оглядываюсь назад, чтобы предупреждающе улыбнуться ему.

— А ты должно быть часть команды по уборке дома? — Дэйн указывает на Лотнера.

— Да, — говорю я, широко улыбаясь. — Лотнер пришёл, чтобы подстричь газон и вычистить «Кадиллак» Тревора. А потом ему предстоит почистить бассейн и проверить воду на химикаты.

Лотнер поджимает губы и косится на меня, медленно кивая.

— Да… — выдавливает он из себя. — Именно поэтому я здесь.

Он складывает одну руку на груди, положив локоть второй руки на неё. Сжав руку в кулак, он прошёлся большим пальцем, ТЕМ САМЫМ ПАЛЬЦЕМ, по губам, позволив кончику языка коснуться его.

Вот ТЕПЕРЬ я точно покраснела. Очень-очень покраснела.

— Так что я должна управиться за пару часов, — нервно улыбаюсь я Дэйну и глажу Сворли.

— Звучит круто! Сильно не перенапрягайтесь, — он разворачивается и спускается со Сворли по лестнице.

Я закрываю дверь, и спустя один удар сердца Лотнер оказывается возле меня, крепко прижимая меня к двери своим телом. Его руки находятся по обе стороны от моей головы.

— Итак… на чём мы остановились? — выдыхает он мне в шею.

Я толкаю его в грудь и проскакиваю у него под рукой.

— Не-а! Я сделала ударение на том, что МЫ должны убираться. Элизабет и Тревор будут дома к десяти вечера, — я поднимаю перчатки с пола. — Газонокосилка стоит в гараже. Мне нужно тебе показать, как заправлять и включать её? Оу, и не забудь перед этим собрать собачье дерьмо.

Он шлёпает меня по заднице, заставив взвизгнуть, а потом снимает свою футболку. Мой голодный взгляд залипает на его крепких точеных мышцах пресса, на которые так и хочется пускать слюни. Его футболка прилетает мне прямо в лицо, вырвав меня из оцепенения.

— Если тебе понадоблюсь я или это… — он указывает на своё полуобнаженное тело. — То мы будем на улице.

Какой хитрый засранец!

Полы помыты и пропылесосены. Ванные вычищены. Кухня вымыта, и запасы еды пополнены.

А в это время мой до умопомрачения красивый жеребец снова играет роль парня по бассейнам. Я в восторге! Двор идеально подстрижен. Лотнер тоже немного перфекционист. «Кадиллак» Тревора также доведен до совершенства и вычищен от шерсти Сворли.

— Взбалтываешь воду, «парень по бассейнам»? — мой голос низкий и соблазнительный.

Лотнер усмехается и подмигивает.

— Сделайте шаг назад, мэм. Не хочу, чтобы вы упали. Здесь нет спасателей, а это означает, что мне придётся спасти вас… голым, конечно же.

Я подхожу к нему сзади и провожу руками по его груди.

— Ммм… Никогда в своей жизни я не хотела быть в беде так сильно, как сейчас.

Я целую его спину, пока мои ногти царапают его жесткий пресс.

— Не начинай то, что не сможешь закончить, — предупреждает он меня, проводя скиммером по поверхности воды.

— А кто сказал, что не смогу? — моя правая рука скользит под его шорты.

Он хватает её и отталкивает в сторону.

— Одного «почти» мне уже достаточно на сегодня. Уже скоро пять часов и я уверен, что твой любимый ветеринар в любую минуту может объявиться на пороге с твоим любимым псом. И если ты настаиваешь на том, чтобы начать что-то сейчас, то я не остановлюсь… я повторяю, не остановлюсь, и мне будет плевать, кто смотрит на нас.

Он отпускает моё запястье, и я запускаю обе руки в его передние карманы.

— Боже ты мой, как это дерзко с вашей стороны, доктор Салливан.

— Последнее предупреждение, Сид.

Я вытаскиваю свои шаловливые руки из его карманов и шлёпаю его по заднице точно так же, как до этого он делал мне.

— Скучно с тобой, — говорю я и медленно шагаю в дом.

— Ох, со мной очень даже нескучно… просто подожди немного, — кричит он мне вдогонку.

И как по команде входная дверь открывается и ко мне подбегает Сворли.

— Привет, Сворли. Повеселился с Солью и Перцем? — я снимаю с него поводок, и он выбегает сквозь проём в двери к Лотнеру.

— Спасибо, Дэйн. Я действительно очень благодарна тебе за помощь. Мы много чего успели сделать. Надеюсь, Сворли не сильно выпачкает пол за следующие пару часов.

Дэйн смеётся.

— Я бы не беспокоился на этот счёт. В конце концов, Сворли их пёс. Ты не сможешь всё оставить в идеальной чистоте, если только не замкнёшь его снаружи или не запрёшь в будке.

— Правда, — признаю я.

— Ну… — Дэйн покачивается с пятки на носок.

— Да, ну… в случае, если у меня не будет возможности увидеться с тобой перед отъездом, то это было весело, — я шагаю к нему и обнимаю.

— Эй, если будешь на западе снова, позвони мне, сходим пообедать вместе или что-то в этом роде.

Я киваю, и он открывает дверь.

— Наслаждайся Парижем.

— Хорошо, спасибо!

Дверь закрывается, и я оборачиваюсь.

Лотнер стоит, прислонившись к стене возле кухни, засунув руки в карманы.

— Останься со мной.

Я не могу понять выражение его лица или интонацию, с которой он это сказал. «Останься» — слишком неопределённо, и я не могу понять, какое именно «останься» он имеет в виду.

— Остаться?

— Пока не наступит время уезжать, — он опускает взгляд в пол. Он такой большой и сильный, но в этот самый момент я вижу печальную уязвимость, которая вырывает из меня все эмоции, моё сердце и мою решительность.

— Но это только пять дней.

Он кивает.

— Я воспользуюсь всем временем, которое у меня есть.

— Уверена, что Элизабет с Тревором думают, что я останусь у них до своего отъезда. Что я должна сказать им? «Эй, я познакомилась с этим парнем, который вскружил мне голову с помощью цветов, выпечки и сладкого чая. У нас был крышесносный секс на вашей кровати. О, и кстати, я собираюсь остановиться у него, а не у вас до своего отъезда в Париж».

Он ухмыляется.

— Да, вполне можно и так сказать. Кроме той части о выпечке и сладком чае… это вроде как личное. Ты так не считаешь?

Я изо всех сил пытаюсь сохранить невозмутимый вид. Элизабет с Тревором огорошили меня своим внезапным приездом, и сейчас Лотнер занимается тем же самым.

— Если я не останусь у них, то мне нужно попытаться поменять билеты, чтобы съездить домой и увидеться с отцом.

Он отталкивается от стены и сокращает расстояние между нами. Веки тяжелеют и опускаются, когда его рука касается моей щеки. Его большой палец легонько проходит по моей нижней губе.

— Ты не хочешь остаться со мной? Или думаешь, что не должна этого хотеть?

На нём всё ещё нет футболки, и я могу поклясться, что чувствую жар, исходящий от его груди, который притягивает меня к себе, словно это тепло солнца. Я подхожу и оборачиваю руки вокруг Лотнера. Время ускользает слишком быстро. Я должна сказать ему, что пять дней не будут иметь никакого значения. Я должна поехать домой и увидеться с папой. Я должна уже, наконец, позволить разбить себе сердце, чтобы оно поскорее начало заживать. Я должна… должна… должна. История повторяется снова. В первый день, когда Лотнер позвал меня на пляж, я перебирала все причины, чтобы не идти с ним, но при этом в итоге проигнорировала каждую из них.

— Пойду упакую вещи.

Я складываю вещи, пока Лотнер кормит Сворли. Оставляю небольшую записку для Элизабет и Тревора, чтобы они, по крайней мере, не беспокоились обо мне. Хотя моя милая тётушка Элизабет не даст мне так просто соскочить с этой темы. Уже жду от неё звонка завтра утром, где она первым делом потребует от меня рассказать ей всё.

«Добро пожаловать домой. Надеюсь, Тревору уже лучше. Я останусь у друга до отъезда в Париж. Напишите мне, когда прочтёте эту записку, чтобы я знала, что вы добрались домой в целости и сохранности, и что Сворли будет накормлен завтра утром.

С любовью, Сидни».

— Это всё? — Лотнер указывает на два больших чемодана, небольшую ручную кладь, сумку для ноутбука и сумочку, что кучей стоят у входной двери.

— Да.

— Я вынесу их, а ты пока проверь, чтобы всё было закрыто.

Я киваю и поворачиваюсь к кухне в поисках Сворли.

— Привет, дружочек, — я сажусь на корточки, и он завалился набок, задрав лапы кверху. Сворли абсолютно ничего не стесняется, когда понимает, что дело идёт к почёсыванию брюшка. — Я уезжаю, но скоро вернусь, чтобы снова попрощаться с тобой через несколько дней. И помни, что ты никогда не спал на кровати, так что не дай мне влипнуть в неприятности, если тебе захочется внезапно даже лапу закинуть на одеяло. Понял меня? И ты возвращаешься обратно к нормальной собачьей еде. Знаю, это дерьмово, но это цена, которую тебе нужно заплатить за три недели рая, — я вздыхаю, ощутив груз, лежащий у меня на плечах. — Я тоже лишаюсь кое-чего очень хорошего, так что ты не одинок.

— Готова?

Я подскакиваю, услышав низкий голос Лотнера. Он ждёт меня на пороге кухни. Поднявшись, я прочищаю горло.

— Да, готова, — я делаю глубокий вдох и мысленно прощаюсь с ещё одним приключением, случившимся во время хаусситтинга.

После того, как мы выезжаем с подъездной дорожки, Лотнер прерывает молчание, которое длилось с тех пор, как мы вышли из дома.

— Не хочешь есть? — спрашивает он.

Я смеюсь, подумав о том, не услышал ли он злобное урчание моего желудка.

— Умираю от голода. Но после всей этой уборки я, наверное, выгляжу, как неряха, так что ни за что на свете не поеду куда-то обедать.

Он даёт мне свой телефон, на экране которого уже светился какой-то номер.

— Китайская еда на вынос?

Я беру телефон и улыбаюсь.

— Звучит идеально.

Мы приезжаем к дому максимум за тридцать секунд до того, как туда подъезжает доставщик еды. Это первый раз, когда я оказалась у Лотнера дома.

— Сначала поедим, а потом в душ? — спрашивает он, вытаскивая контейнеры из пакета.

— Определённо, да, — я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. — Твоя квартира выглядит… неожиданно.

Я рассматриваю огромное открытое пространство. В комнате стоит чёрный мягкий диван, на котором лежат янтарно-красные, белые и чёрные подушки. Белый прямоугольный кофейный столик с чёрными стальными ножками стоит на белом персидском ковре. На полу паркет тёмного цвета. На стенах светло-серого цвета в рамках висит абстрактная живопись и фотографии.

— Неожиданно, это как? — спрашивает он, держа в руках бутылку пива.

Я киваю, и мы садимся на диван, чтобы наконец-то приступить к еде.

— Это всё выглядит так, будто я нахожусь в мебельном магазине Crate & Barrel.

— А тебе не нравится Crate & Barrel? — интересуется он, делая большой глоток пива.

— Нравится. Думаю, я просто представляла себе, что квартира будет больше похожа на холостятское логово. Ну, знаешь, старый кожаный диван, большие подушки-пуфы, на которых можно сидеть, скамья для жима в углу, огромный телевизор, висящий на стене, футболки игроков в рамках, фото хорошеньких девушек…

Лотнер внезапно хохочет.

— Ты описываешь мою комнату в общежитии, когда я был на первом курсе. Я немного повзрослел с тех пор.

Проглотив немного риса с овощами, я вытираю рот салфеткой.

— А также везде чисто. Ты помешан на чистоте?

Он качает головой.

— Нет. Я просто не нахожусь здесь достаточное количество времени, чтобы мусорить. Я ем два, а то и три раза в день в больнице и даже не помню, когда последний раз сидел на этом диване. Когда я прихожу домой то, либо сразу иду спать, либо сижу в компьютере за кухонным столом. Ты увидишь, что моя постель не заправлена, а на полу даже могут валяться носки.

— И нет никаких соседей?

— Раньше мы снимали дом вдвоём с Кейденом, но потом его невеста решила тоже въехать туда, и тогда я начал искать отдельное жильё.

— А что, три человека в доме — это уже много для тебя?

— Что-то вроде того.

— И никаких сожительниц с места работы тоже нет? — я приступаю к теме, не будучи уверенной, что хочу её развивать, но всё же не могу отделаться от своего любопытства.

— Сожительницы? Нет. У меня было несколько, которые делали попытки въехать.

— Делали попытки? — склоняю я голову набок, с любопытством улыбаясь.

— Одежду — сюда, зубную щётку тоже, а ещё косметичку, обувь… и всё это делалось очень хитро и постепенно.

— И о скольких же девушках сейчас идёт речь?

Чёрт подери! Слова буквально вырываются у меня, и нет возможности вернуть их обратно.

— Сид, ты бросаешь меня через пять дней! В таком случае имеет ли это значение? — говорит он и опускает взгляд на тарелку.

Чувство непринуждённости разговора испаряется. Мой предстоящий скорый отъезд — постоянная проблема. Слова «ты бросаешь меня» также немного колят.

Я ставлю свою наполовину пустую коробку с едой на кофейный столик и делаю глоток пива.

— Да, не имеет значения. Я… прости. Не знаю, почему я это спросила, — я встаю и осматриваюсь вокруг. — Где здесь ванная? Я быстро приму душ, не возражаешь?

— Сид…

Я качаю головой и выставляю руки перед собой.

— Нет, не нужно. Всё нормально. Правда. Я просто пойду в душ.

Его нахмуренные брови и ссутулившаяся поза заставляют меня злиться на саму себя. Я напрасно ставлю его в неловкое положение. А всё из-за меня и моих тупых вопросов. Я беру чемодан, что поменьше, стоящий у двери, и качу его с собой.

— Первая дверь направо. Чистые полотенца на полке под раковиной, — кричит он мне вслед.

— Спасибо, — благодарю я, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Какого чёрта ты делаешь, Сидни? Боже, пять долбаных дней до отлёта, и теперь ты внезапно решаешь спросить о его прошлых отношениях?

Я поднимаю взгляд и вижу сумасшедшую девушку в отражении, которая разговаривает сама с собой. На голове гнездо, ноль макияжа и совершенно потерянный вид. Рассмотрев ванную комнату, я не могу сдержать улыбку. Всё чистое хоть он и не знал, что сегодня в итоге я буду ночевать у него.

— Кому-нибудь другому будешь рассказывать, что не помешан на чистоте.

Я включаю душ и раздеваюсь. Слыша стук в дверь, я лихорадочно укутываюсь в полотенце, а затем отвечаю:

— Эм… да?

Дверь открывается.

— Всё в порядке? — осторожно спрашивает он.

Я ожидаю, когда же уже будет вывешен белый флаг. Киваю, чувствуя себя глупо за то, что ушла из комнаты. Лотнер ухмыляется и входит в ванную, закрывая за собой дверь.

— Подумал, что мы можем сэкономить воду, — он тянет меня за полотенце, отбрасывая его в сторону. — Что это? Сегодня ты скромница?

Я закатываю глаза.

— Не все такие же уверенные в себе, как главарь «спортивного» клуба.

— Президент, а не главарь, — парирует он, нахально ухмыляясь, а затем снимает с себя футболку.

— И как бы твой клуб оценил меня?

Он выступает из шорт и боксеров, а затем, убрав мои волосы за спину, поджимает губы и складывает руки на груди.

— Ну, я бы сказал…

— Подожди! Ты должен меня представить без этого, — говорю я и показываю на свою грудь. — Тогда у меня её не было. А также у меня были короткие волосы, и не забывай о том, что я ела жуков и прочее дерьмо.

Он упирает руки в бока и качает головой.

— Без сисек, с причёской Питера Пена, да ещё и с лапками сверчков, застрявших у тебя между зубов? Ты бы не подошла моим запросам.

У меня отвисает челюсть.

— Ну ты и свинья! — хмуро смотрю я на него и забираюсь в душ.

Его голое тело прижимается к моей спине даже прежде, чем первые капли успевают долететь до моих ног.

— Свинья? Ты думаешь, что я свинья?

Я пытаюсь выбраться из его железной хватки, но то, что я хихикаю при этом, отнимает все мои силы.

— Ты хочешь меня только из-за моего тела, а это действительно неприятно.

Громкий смех Лотнера заполняет комнату. Он поворачивает меня лицом к себе. Схватив мои запястья, он прижимает их к своей груди и спрашивает:

— А ты из-за чего хочешь меня?

Выгнутая бровь как бы намекает: «сама хороша».

Он — оргазм моих глаз, моё эротическое произведение искусства. Я хочу фотографировать его, рисовать его, делать с него скульптуры. Он моя муза.

— Если бы я могла забрать частичку тебя с собой, то это были бы эти грёбаные глаза Медузы.

— Грёбаные глаза Медузы? — он тихонько смеётся. — Это просто глаза.

— Не для меня.

Я скольжу руками по его груди, оборачивая их вокруг его шеи и притягивая к себе. Вода каскадом льётся на нас сверху, окутывая наши тела интимностью и чувственностью.

Его руки скользят по моим изгибам: груди, бёдрам, спине. Я медленно двигаю рукой по его эрекции, и мне нравится тот стон, который вырывается у него в мой рот, пока наши языки заняты затейливым танцем. Мне нравится то, что я это делаю с ним. Нравится то, с какой нежной признательностью он боготворит моё тело.

Мне нравится всё в этом мужчине.

— Сидни… — он откидывает голову назад, когда я опускаюсь на колени и беру его в рот. — Боже… — у него перехватывает дыхание, а мышцы пресса напрягаются. Я не могу уместить всего его у себя во рту, но кажется, это не имеет значения. Его губы приоткрыты, а руки опираются о стену душа. Мой взгляд прикован к его лицу, и когда его тяжелые веки раскрываются, я улыбаюсь и несколько раз прохожу языком вокруг его головки.

— Хватит… Сидни…

Я беру его настолько глубоко, насколько могу, а затем вытаскиваю и быстро повторяю то же самое, посасывая и дразня языком каждый сантиметр его возбуждения. Выпустив его, я облизываю губы.

— Уверен, что хочешь, чтобы я остановилась?

Я знаю, что Лотнер теряет контроль из-за меня, и я никогда не чувствовала себя настолько сексуальной. Его полуприкрытые глаза прожигают меня насквозь. Он сжимает в кулаке мои волосы, и я думаю, что он хочет, чтобы мой рот вернулся обратно к его пульсирующей эрекции, но он нежно тянет меня вверх, и я встаю.

Контроль Лотнера подходит к критической точке. Я едва успеваю обхватить его талию ногами, как он уже оказывается во мне. Я выкрикиваю его имя, когда он полностью заполняет и растягивает меня. Мне нужна минутка, чтобы привыкнуть, но сейчас он не в том настроении, чтобы быть терпеливым. Моя спина прижата к стене, и он входит в меня снова и снова. Я обвиваю руками его шею и просто поддаюсь его движениям. Он ускоряет темп, его плечи напрягаются и, наконец, тёплая жидкость заполняет меня. Он останавливается, всё ещё находясь глубоко во мне.

— Сидни! — его лоб падает на моё плечо, и я прижимаюсь бёдрами к нему.

— Пожалуйста… не останавливайся! Я так близко, но мне нужно ещё немного.

Он возобновляет медленные глубокие толчки, посасывая мой сосок.

— Не останавливайся, да… вот так… — я отчаянно цепляюсь за него, когда он выталкивает меня за край.

— Охх… Боже! — вскрикиваю я, впиваясь ногтями в его спину. Я вижу звёзды, и ощущения, которые затопили меня, головокружительны. — Это было…

— Великолепно… — выдыхает он, оставляя на мне дорожку нежных поцелуев от уха до губ.

Я не чувствую ни ног, ни рук. Мышцы на ногах ноют от того, как я цеплялась за его талию, и я не уверена, что смогу устоять на них. Дюйм за дюймом он опускает меня на пол. Я всё ещё держусь руками за его шею для подстраховки.

— Ты в порядке? — спрашивает он с улыбкой на лице, захватывая меня в плен своими голубыми океанами бесконечности.

Я киваю, отпустив его шею, но тут же приваливаюсь к нему.

Он тихонько смеётся, но ничего не говорит. Его нежные руки намыливают моё тело и моют шампунем голову. Время от времени наши взгляды встречаются, и мы улыбаемся друг другу от чувства полного обожания.

Это красиво, это приносит боль. Это рай, это ад.

Это любовь. Это мука.

ГЛАВА 13

28 июня 2010 г.

— Просыпайся, красавица.

Я открываю только один глаз и понимаю, что на улице всё ещё темно. Должно быть, это мне снится. У меня нет никаких причин, чтобы просыпаться до того, как взойдёт солнце.

— Божественные сексуальные волосы…

Я снова слышу его шёпот.

— Идеальная кожа…

Губы, едва касаясь, двигаются вдоль моей поясницы.

— Сколько время? — канючу я сонным голосом.

— Полшестого, — шепчет он у моей кожи, которая уже покрывается мурашками. — Время завтрака.

— Я не голодна, — бормочу я, накрыв голову подушкой.

— Поехали на завтрак со мной. Ты сможешь проспать весь день, когда я уеду.

Он скользит руками под моё тело и прижимает к себе.

— Я очень жадный. Хочу каждую минуту провести с тобой. Тебе повезло, что я вообще позволяю тебе спать.

Он сажает меня у подножия кровати, включает свет в гардеробной и начинает копаться в моих чемоданах.

— Если мне не изменяет память, то ты как раз-таки и не дал поспать. Думаю, меня просто вырубило. Ты что на «Виагре» или на чём-то таком?

Лотнер встаёт на колени передо мной и надевает на меня трусики и шорты. Затем он поднимает меня на ноги и натягивает всё это на нужное место. Я неохотно застегиваю шорты.

— Ты моя «Виагра», — шепчет он мне на ухо, покусывая мочку.

Я поднимаю руки, и он надевает на меня рубашку.

— А мне не нужен лифчик? — вопросительно выгибаю бровь я.

Он делает шаг назад и смотрит на мою грудь, затем сжимает её, проведя большими пальцами по соскам, заставляя их смущающе встать по стойке смирно.

— Вот так. Идеально, — улыбается он, слишком довольный собой.

Я закатываю глаза.

— Извращенец.

Проходя мимо него, вытаскиваю резинку для волос из своей сумочки и завязываю свои спутанные локоны в хвост. Он шлёпает меня по заднице и выходит из ванной комнаты.

— Я не был таким, пока не встретил тебя.

Я выхожу вслед за ним в коридор.

— Меня?

Лотнер берёт сумку и ключи. Открывает для меня дверь, закусывая нижнюю губу, и кивает.

— Ммхм… вещи, которые я хочу сделать с тобой…

Я спешу спуститься по лестнице к выходу, потому что после сегодняшнего ночного сексмарафона, его комментария и этого хищного взгляда, чувствую себя словно добыча сталкера. За последние двадцать четыре часа физическое притяжение между нами переходит все границы этого мира. Мы не можем насытиться друг другом. Прошлой ночью казалось, что он хочет впитать в себя всю меня.

Лотнер, всегда джентльмен, быстрее идёт к машине, чтобы открыть мне дверь.

— Рыцарь… настоящий рыцарь, — подмигиваю я ему и сажусь в машину.

Он наклоняется и целует меня. Поцелуй нежный, медленный, спокойный и наполненный тем, что я не хочу признавать.

Прервав поцелуй, он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Грёбаные голубые ирисы проникают мне в самую глубину души.

— Я люблю тебя.

Ай!

Почему эти три слова так глубоко ранят?

Я проглатываю комок в горле от нахлынувших чувств. Неважно, как громко эти слова кричат у меня в голове… и в сердце. Я не могу произнести их. Часто моргая, я пытаюсь сдержать все эти сантименты. Это всё, что я могу сделать.

Грустная гримаса на его лице только усиливает боль. Его взгляд застывает, а улыбка сходит с губ. Он закрывает дверь с моей стороны, и до самого кафе мы едем молча. Мы делаем наш стандартный заказ: всё ещё тёплые вишнёво-миндальные галеты, кофе для него и чай для меня. Прекрасный восход украшает собой вид из окна, у которого мы садимся.

— Всё ещё доволен тем, что выбрал педиатрию? — прерываю я неловкое молчание.

Он делает глоток горячего кофе.

— Полностью доволен. Лечащие врачи, с которыми я работаю, замечательные люди. Ты слышишь все эти ужасы насчёт первого года в аспирантуре, но я уже чувствую, будто являюсь частью команды. Конечно, многому нужно научиться, но мне нравится это. Там не плачут дети целыми днями или что-то подобное. У меня могло быть и по десять тяжелых пациентов, но тот, с кем я могу установить связь, чьё доверие я могу заслужить… всё другое исчезает по сравнению с этим.

Конечно же, я люблю Лотнера. Если бы он уже не украл моё сердце, замкнул его, а ключ выкинул, то эти слова сделали бы своё дело. Я либо ужасно амбициозна, либо абсолютно тупая, что ухожу от него.

Я улыбаюсь.

— Я могу слушать, как ты говоришь подобные вещи, весь день.

Он смотрит на свои часы.

— Я бы не хотел ничего больше, чем провести весь день с тобой, но…

Я доедаю последний кусочек выпечки, беру сумочку и чай.

— Но тебе нужно позаботиться о детях, которые нуждаются в тебе.

Поднявшись со своего места, он прижимает меня к себе, мы выходим из кафе и направляемся к «ФоРаннеру».

После того, как Лотнер отвозит меня обратно к себе в квартиру и даёт мне ключи, он целует меня напоследок так, что я чувствую его весь остаток дня на своих губах.

Я звоню Элизабет. После полученного от них сообщения прошлой ночью, я знаю, что они доехали домой, и она умирает от любопытства и хочет поговорить. Чуть позже, в час дня, она заезжает за мной, и мы едем на ланч. Она старше моего отца на десять лет, но очень классный человек с широким кругозором. На пути в ресторан мы быстренько обсуждаем то, как обстояли дела дома и как вёл себя Сворли, пока хозяев не было. Но, когда мы садимся и берём в руки меню, у Элизабет только одна тема, на которую она хочет говорить.

— Выкладывай всё, юная леди.

Я улыбаюсь и невозмутимо пожимаю плечами, притворяясь, что читаю меню.

— Выкладывать что?

Она хватает меню и отбрасывает его в сторону.

— Этот «друг», у которого ты остановилась, это парень, я предполагаю?

— Да, парень занимающийся бассейнами.

Она наклоняет голову вбок и прищуривается. Я больше не могу всё держать в себе. История действительно замечательная, только вот концовка всё ещё не дописана, но я уже знаю, какой она будет. Я рассказываю ей всё. Ну, почти всё. К тому времени, как я заканчиваю свой рассказ, Элизабет сидит в шоке.

— Сидни Энн Монтгомери, пожалуйста, скажи, что ты собираешься выйти замуж за этого парня.

Я больше не могу смотреть ей в глаза и начинаю нервно теребить пряди волос.

— Я уезжаю в Париж через несколько дней.

— Даже так. Но не выглядит так, что ты переезжаешь туда.

— Да, я собираюсь заниматься хаусситтингом ещё год, из-за чего мне придётся путешествовать где-то каждый месяц, а затем я пойду в магистратуру следующей осенью. Лотнер просто…

Элизабет отставляет тарелку в сторону и кладёт руки на стол, наклоняясь ко мне.

— Просто что?

Качая головой, я вожу пальцем по узору на скатерти.

— Нужный парень, подвернувшийся в неправильное время.

— Поэтому ты просто собираешься уехать. Сбегаешь, просто потому, что не наступило идеальное время?

Я резко поднимаю на неё глаза.

— Идеальное? Оно даже и близко не идеальное. Мне двадцать три года, и я вероятно не закончу учёбу и не получу свою настоящую первую работу, пока мне не стукнет почти тридцать. Аспирантура Лотнера закончится через три года, и он будет готов для женитьбы, детей… для настоящей жизни, а не для отношений на расстоянии со студенткой. Скорее всего, он станет практикующим врачом, и когда я окончу учёбу, к чему это меня приведёт? Буду искать работу здесь? Ты знаешь, как сложно будет найти работу своей мечты, если я готова податься куда угодно, но мне придётся ограничить себя пятьюдесятью милями? Так никогда ничего не выйдет. В конце концов, кто-то из нас начнёт злиться. Это просто не… так не выйдет.

— Действительно ли эта работа, из-за которой ты собираешься вернуться на учёбу, является твоей настоящей мечтой? — тон Элизабет мягкий, нерешительный, даже сочувствующий.

— Мне нравится искусство. И стать куратором в крупном музее или галерее, будет отличной возможностью… работой мечты.

— Твоей работой мечты?

— Конечно же, моей. Зачем бы я проходила через всё это, собирала бы деньги на магистратуру, а затем шла бы на эту изнурительную учёбу и долгие часы в университете?

Она стучит пальцем по подбородку.

— Я не уверена. Но ты моя племянница, и я люблю тебя, как дочь, поэтому твоё счастье важно для меня. Иногда мы находим его в самых неожиданных местах. Но я просто смотреть не могу на то, как ты проходишь мимо такого. Работа позволяет нам оплатить счета и чувствовать завершённость в жизни, но работа не приносит тебе любви и комфорта. Работа не отвезёт тебя на пляж, не подарит цветы и выпечку. Она не будет обнимать тебя ночью и заставлять чувствовать себя красивой.

Я не знаю, что ответить на это. Возможно, её слова отчасти и верны, но сейчас они не утешают меня.

Она оставляет деньги на столе и встаёт.

— Но ты права, Сидни. Ты молода и после знакомства с парнем, которого ты знаешь месяц, принимать решения, которые изменят твою жизнь, это вероятно сумасшедший поступок.

Я поднимаюсь и улыбаюсь. Я знаю, что она, на самом деле, имеет в виду, но решаю всё спустить на тормозах. Оправдывая это стремлением уехать и не чувствовать себя так глупо.

Она привозит меня обратно к Лотнеру и крепко обнимает.

— Люблю тебя, дорогая. Что бы ты не решила, это будет правильным выбором. Никаких сожалений, хорошо?

Чувствуя себя так надёжно в её объятиях, я позволяю нескольким слезинкам скатиться по щекам. Целый поток слёз ожидает, чтобы вырваться наружу, но я их откладываю до долгого перелёта в Париж через четыре дня.

Весь остаток дня я провожу, копаясь в фотографиях на своём компьютере. Затем я отвечаю на сообщение подруги из колледжа, что стану фотографом на её свадьбе, которая будет осенью. Выходит так, что у меня будет свободная неделя между хаусситингами, поэтому я соглашаюсь. Это лёгкие деньги, а мне нужно накопить столько, сколько возможно.

К семи часам вечера я снова проголодалась, но не уверена, пойти ли поесть или подождать Лотнера. Я познаю вкус того, как это быть с доктором и как это хреново. Но с другой стороны он занятый аспирант, а я сейчас безработная. Покопавшись по его шкафчикам на кухне, я нахожу батончики гранолы и съедаю один, чтобы пережить время, пока он не придёт домой.

Моя скука превращается в любопытство, и я понимаю, что нахожусь в его спальне, засовывая нос куда не надо. Я заглядываю в тумбочку, стоящую у кровати, и нахожу там несколько книг с триллерами, монеты и коробку с презервативами. Открытую коробку с презервативами. Я знаю, что он не использовал ни одного из них со мной, поэтому мне становится интересно, как долго у него эта коробка и с кем же он её использовал. Прежде чем позволяю своему мозгу мыслить рационально, я считаю оставшиеся презервативы. Осталось четыре, а всего должно быть десять. Срок годности ещё хороший, так что презервативы не могли лежать здесь давно.

— Рыскаешь, где не нужно?

Знакомый голос пугает меня.

— Клэр.

Она стоит в дверях, пялясь на мои колени. Я смотрю на презервативы и кладу их обратно в коробку.

— Как ты сюда попала? — трясущимися руками засовываю коробку обратно в тумбочку.

Она поднимает вверх связку ключей. Какого чёрта у доктора Браун есть ключи?

— А Лотнер знает, что ты тут вынюхиваешь? — её губы превращаются в жесткую прямую линию. В голосе смешивается самодовольство с оттенком предупреждения. Это заставляет почувствовать себя ребёнком, который нарушил какие-то правила.

Я поднимаюсь и иду к ней. С каждым моим шагом она отступает назад, пока мы обе не оказываемся в гостиной.

— Чего тебе надо? — я беру в руки телефон, чтобы казаться невозмутимой и показать, что меня не задевает её вторжение.

— Лотнер сказал, что я могу одолжить несколько книг для исследования.

— Ну, я не знаю, где они могут быть, может…

И тут она снова резво двигается в спальню.

— Они здесь на книжной полке. Уверена, что знаю его спальню получше тебя.

Я не готова к этому разговору. У неё с собой ключи, и она входит без стука, а теперь ещё и делает тонкие намёки, что между ними что-то большее.

Доктор Браун выходит из комнаты с важным видом, держа в руках несколько книг.

— Лежали там же, где я и помню, они лежали.

Я качаю головой и морщу нос.

— Я что-то где-то пропустила?

Клэр смеётся.

— Уверена, что ты многое пропустила, поэтому тебе придётся быть большей собственницей.

— Кончай всё это дерьмо. Ты умираешь, как хочешь сказать что-то, что так тебя злит. Это всё потому, что Лотнер со мной, а не с тобой?

Она злобно смотрит на меня, и теперь я точно понимаю, что попала в яблочко, но она быстро приходит в себя и ухмылка появляется на её лице.

— Не льсти себе. Ты не получишь ничего, чего не получила я в своё время. Только вот разница в том, что ты уезжаешь, а я остаюсь.

О чём она говорит? Живот скручивает, а к кому в горле присоединяется тяжесть в области груди. Я не знаю, как ей ответить. Я расстроена из-за её колкостей или из-за Лотнера, который не рассказывает мне все о ней? Я вообще знаю, что она имеет в виду или пришла к неправильному выводу?

Боже, меня подташнивает.

— О чём ты говоришь? — сжимаю я губы, избегая её взгляда.

— О боже. Он не сказал тебе, да? Нуу, как же мне стыдно за то, что я рассказала эту тайну.

Я рискую посмотреть ей в глаза. Она снисходительно взмахивает руками.

— Я бы хотела остаться здесь и поведать тебе обо всех деталях, но у меня есть дела поважнее, — и, задирая голову, она подходит к двери, ухмыляясь мне напоследок. — Было приятно с тобой познакомиться.

Я пялюсь на свой телефон. Желание позвонить Эйвери переполняет меня. Почему я чувствую себя так, будто только что зашла в комнату, где Лотнер трахается с другой девушкой? От образа его и Клэр вместе меня тошнит. Он не изменяет мне. Это, должно быть, случилось ещё до меня, но всё равно ранит. Почему я чувствую себя, как незваный гость, когда она входит сюда без стука? Почему же это имеет значение, если я уезжаю через четыре дня?

Я так и не звоню Эйвери. Это то, с чем я могу справиться сама. Теоретически, он никогда не врал мне. Нет никакой надобности упоминать о визите доктора Браун. Лотнеру двадцать семь, конечно же, у него есть за плечами истории. У меня тоже есть. Всё будет в порядке. Нет никакой причины, почему я не могу пережить эти три дня и не упоминать о сегодняшнем случае.

Вспомнив, что презервативы лежат в ванной, я перекладываю их обратно в тумбочку. Шесть презервативов, и что? Может, они предназначены не для одного человека. Боже! Нет, мне не нравится думать о Лотнере, как о парне, который спит со всеми подряд. Лучше думать, что он использовал их с одной и той же девушкой. Чёрт! Так тоже не пойдёт. Это выглядит так, будто у них были отношения. Любил ли он её тоже? А может он любил её даже больше.

— Сидни! Просто оставь это. Да, так лучше. Разговаривать с самой собой, как какая-то долбаная сумасшедшая женщина.

Нет ничего хорошего в том, что я застряю в квартире Лотнера одна. Я замечаю пластиковый контейнер на полу в углу гардеробной, так что решаю вытащить его и открыть крышку. Там оказываются фотографии, трофеи и свёрнутые футболки для игры в футбол со старшей школы и колледжа. Я надеваю стэнфордскую футболку и тону в ней. Приложив ткань к лицу, я вдыхаю её запах.

— Пот, кровь и грязь.

Я подскакиваю, и моё сердце едва не останавливается. Лотнер стоит в проёме. Я чувствую себя ужасно от того, что сую нос туда, куда не нужно. Он ловит меня, когда я копаюсь в его личных вещах, переступив все возможные границы разумного.

— Чёрт ты напугал меня. Я… я просто… Боже, прости меня. Мне стало скучно, а потом стало любопытно и…

Он качает головой и подходит ко мне. Я неуклюже стягиваю с себя его футболку. Одной рукой он забирает её, а вторую — протягивает мне. Я смотрю на неё в течение секунды, а затем берусь за неё, и он тянет меня на себя, поставив на ноги.

— Снимай свою одежду, — требует он.

Я хмурюсь.

— Что?

— Ты слышишь меня, — его голос низкий, но он не кажется злым.

Тот клубок эмоций, который ворочается у меня в голове, не даёт мне возможности подумать. Я снимаю с себя одежду, оставшись в одних трусиках.

Он качает головой.

— Продолжай.

Я вздыхаю, закатываю глаза и снимаю их. Лотнер снова надевает на меня свою футболку, которая достаёт мне почти до колен.

Его натянутые спереди шорты не остаются без моего внимания.

— Да, я так рад тебя видеть, — улыбается он и наклоняется, чтобы завладеть моим ртом.

Я стону от удовольствия, когда его язык изучает уже знакомую ему территорию. Он берёт моё лицо в ладони и отстраняется, оставив меня задыхающуюся и потрясённую.

— Эта футболка заработала много очков, но сегодня ночью она побьёт ещё несколько рекордов. Пойдём есть.

Он шлёпает меня по заднице ещё раз, когда мы идём на кухню. Меня подташнивает от нахлынувших чувств смятения, желания, восторга и какого-то осадка от смущения за то, что меня поймали за горячим. Однако ревность, кажется, занимает лидирующее место в этом списке. Я представляю Клэр в его футболке, распластавшуюся на его кровати, проверяющую его знания по тесту, пока его руки и рот трогают её так же, как и меня.

Закрывая глаза, я пытаюсь избавиться от этих картинок в своей голове. Заходя на кухню, я ощущаю запах пиццы. Лотнер вытаскивает пиво из холодильника, а я открываю коробку с пиццей.

— Боже! Ты. Просто. Лучший! Я люблю такую пиццу.

Он ставит пиво на стол и прижимает меня к своей груди.

— А я люблю тебя в моей футболке… только в моей футболке.

Его холодные от пива руки скользят под его футболку и требовательно сжимают мою задницу.

Конечно, приятель. Были у тебя такие же моменты и с Клэр?

— Доктор Салливан, а ты тот ещё извращенец.

Его руки перемещаются с моей задницы ко мне между ног. Он без труда поднимает меня, и вот я уже обнимаю ногами его талию. Моя голая промежность трётся о бугор в его шортах.

— Ты сводишь меня с ума. Рядом с тобой мне сложно контролировать себя, — он сжимает мою нижнюю губу и с низким рыком тянет её зубами. Ставя меня обратно на пол, он опускает взгляд вниз, и его губы превращаются в эту знаменитую сексуальную и, ох какую, самоуверенную ухмылку.

Я краснею от стыда с головы до пят, когда вижу, на что же он смотрит. На его шортах остаётся влажное пятно от меня.

— Я, наверное, больше никогда не буду стирать эти шорты.

Я резко поднимаю на него глаза, скрещиваю ноги и перебираю свои волосы.

— Ты очень хорошо знаешь, как смутить меня.

Он передаёт мне пиво и берёт со стола коробку с пиццей, вилки и ножи.

— Ты не должна смущаться. Ты чертовски сексуальна, Сид, и…

И внезапно раздаётся стук в дверь. Лотнер ставит всё на кофейный столик, стоящий у дивана. Я быстро сажусь на него, надеясь, что меня не будет видно с порога. Футболка закрывает всё, но абсолютно понятно, что под ней на мне не ничего нет.

— Привет, Салли. Клэр вызвали в больницу, а я только открыла бутылочку вина. Не хочешь немного позависать у меня?

— На самом деле я…

— Ммм… я слышу запах пиццы?

Я поворачиваюсь на голос, который раздаётся у меня за спиной. У дивана стоит блондинка с волнистыми волосами, огромной грудью, в коротеньких шортах и таком же коротком топе без бретелек, который выставляет напоказ её татуировку в виде розы у пупка. Я поднимаюсь и встречаюсь с её огромными карими глазами, которые рассматривают меня с ног до головы.

— Оу… а я и не подумала, что у тебя уже есть компания.

Лотнер всё ещё стоит у открытой двери.

— Да, у меня уже есть компания, — его голос раздражённый, но вежливая улыбка не показывает этого.

Она складывает руки на груди так, что та почти достаёт ей до подбородка.

— А ты нас не познакомишь?

Я пришпиливаю Лотнера взглядом к двери. Он поднимает глаза к потолку и раздраженно вздыхает.

— Роуз, Сидни. Сидни, Роуз.

— Оу, так это ТЫ Сидни, — говорит она, в открытую пялясь на меня. — Интересно, — ухмыляется она.

Ну, теперь я понимаю, почему она и доктор Браун дружат. Она что, была с Лотнером тоже?

— Так ты Роуз? Я так много слышала о тебе, — говорю я, фальшиво улыбаясь и чрезмерно хлопая ресницами.

— Слышала? — спрашивает она с большим энтузиазмом в голосе. Подбородок задран, плечи расправлены, грудь вперёд.

— Да, Лотнер сказал, что он надеется, что Клэр и Роуз будут сидеть у себя дома, пока он будет трахать меня на диване, на кухонном островке, у стены в коридоре и, конечно же, привязанную к его кровати.

Роуз громко ахает, прикрыв рот рукой, пока её глаза бегают между мной и Лотнером. Мышцы на его лице напрягаются, а губы дрожат от сдерживаемого смеха. Она разворачивается и цокает на своих шпильках из квартиры.

— Роуз, подожди… — зовёт её Лотнер, но она выставляет перед собой руки и обиженно шагает по ступенькам прочь.

Лотнер закрывает дверь и облокачивается на неё, сложив руки на груди. Я делаю глоток пива и поворачиваюсь к нему спиной.

— Ты же понимаешь, что после того, как ты уедешь, мне придётся иметь дело с двумя очень разозлёнными соседками сверху.

Я пожимаю плечами.

— Уверена, ты найдёшь способ «успокоить» их.

Он садится рядом со мной и проводит рукой по моей голой ноге.

— А тебе тоже лучше уяснить, что я человек слова. И если я сказал, что «трахну тебя на диване, на кухонном островке, у стены в коридоре, и моё любимое… привязанную к своей кровати…» — он смотрит на свои часы. — То мне лучше начать уже сейчас.

Всё то спокойствие и уравновешенность, которые я пытаюсь сохранить после того, как ушла Клэр, начинает расшатываться, как только Лотнер возвращается домой. А теперь всё это уходит в небытие. «Двоечка» Клэр-Роуз сбивает меня с ног, но я поднимаюсь и теперь злая, как чёрт.

— Не будет ничего. Я собираюсь на пробежку, — встаю и иду в ванную.

— Подожди… — он встаёт прямо у меня за спиной. — Ты расстроена?

Разбрасывая одежду повсюду, я нахожу шорты и спортивный лиф.

— Я просто собираюсь на пробежку, — я, отбрасывая его футболку в сторону и залезая в свою одежду, ни разу не смотрю в его сторону.

— Сейчас? Ты собираешься на пробежку… сейчас?

Найдя подходящие носки, я залезаю в кроссовки и завязываю шнурки.

— Нет, утром собираюсь. Просто подумала, почему бы мне не поспать в этом. Да! Я собираюсь СЕЙЧАС! Боже, доктор Салливан, я думала ты намного умнее.

Он перегораживает мне выход, но я пытаюсь протиснуться между ним и дверью. Но прежде чем я могу сбежать, он толкает меня к стене, хватая меня за руки.

— Какого хрена с тобой происходит? Ты ударяешь меня исподтишка таким поведением, а я не имею понятия, что сделал не так.

Я толкаю его в грудь, но он даже не качнулся.

— Исподтишка? Вау, кто бы говорил!

Я снова пытаюсь выбраться из его захвата, но попытки оказываются тщетными.

— О чём ты вообще? — складки на его лбу продолжают углубляться.

Я распахиваю глаза и наклоняю голову к нему.

— Доктор Сука, а теперь и Роуз оказались шлюхами-соседками?

Он качает головой и отпускает мои руки.

— Боже, Сидни, я слишком устал, чтобы играть в эти глупые шарады с тобой, просто скажи мне, почему ты так чертовски разозлилась?

Глубоко вздыхая, он проводит руками по волосам и опирается о стену на противоположной стороне коридора.

Я складываю руки на груди.

— Почему ты не рассказал мне о том, что вы с Клэр были вместе?

Он закусывает верхнюю губу и закатывает глаза к потолку.

— Мы не были «вместе». Это была всего одна чёртова ночь год назад после вечеринки у друзей. Мы оба были слишком пьяны и… Это была просто глупая ошибка. Вот и всё.

Он смотрит на меня.

— Как ты вообще узнала об этом?

Я наклоняю голову вбок и ухмыляюсь.

— Клэр рассказала мне об этом, когда приходила сегодня. Открыв. Дверь. Своим. Ключом!

Лотнер прислоняется головой к стене. Глаза закрыты, руки сцеплены за шеей.

— Это просто… глупо. Почему мы…

Я шагаю в сторону двери.

— Ты прав, это глупо. То, что я нахожусь здесь, вот что глупо.

— Сид, подожди!

Громко хлопнув дверью, я выбегаю из здания. Я понятия не имею, что делаю, я просто бегу. Бегу не как на лёгкой пробежке, а быстро, отравляющие эмоции подпитывают меня изнутри. Может, если я продолжу двигаться, то смогу оставить всё позади. Всё. Эту боль, злость, ревность. Я не хочу чувствовать ничего из этого. Когда я прибегаю в какой-то заброшенный парк, мои лёгкие горят, а ноги устают. Замедляясь, я хватаюсь руками за голову и пытаюсь отдышаться. Я чувствую на губах солёный привкус слёз, смешанных с потом.

Впереди я вижу лавочку, стоящую на берегу небольшого пруда с утками, гусьми и ещё какими-то перелётными птицами. Рухнув на неё, я упираюсь локтями в коленки и прячу лицо в руках. Дамбу прорывает. Неконтролируемые рыдания сотрясают моё тело. Я так запуталась. Моя сестра живёт в пяти часах езды отсюда, мой отец ещё дальше, а мамы вообще больше нет. Мои чувства не поддаются никакому смыслу. Чем больше я стараюсь игнорировать их, тем громче они кричат у меня в голове. Агония разрушает меня. Как я могу одновременно хотеть остаться и уехать?

— Эй… — нежный голос Лотнера зовёт меня.

Подняв голову, я встречаюсь с голубыми ирисами. Печальными. Голубыми. Ирисами.

Он наклоняется ко мне, и я обвиваю его ногами и руками. Приземлившись на задницу, он прижимает меня к груди своими сильными руками. Я утыкаюсь носом ему в изгиб шеи и плачу. Он прижимается щекой к моей макушке и тихонько покачивается. Последний раз я чувствовала себя так надёжно, комфортно и такой любимой, когда меня обнимала мама.

— Прости, малышка. Мне проще умереть, чем причинить тебе боль.

Всхлипывая, я качаю головой.

— Нет. Я просто… просто т-т-таак запуталась. Дело н-н-не в тебе.

Я делаю глубокий вдох, а затем медленно выдыхаю.

— Твоя личная жизнь никак меня не касается и…

— Хватит!

Он резко отодвигается от меня и берёт моё лицо в ладони, вытирая слёзы с заплаканных щёк.

— О чём ты говоришь? Это. МЫ. И ничего не может быть более личным. Я бы раскрыл всю свою душу перед тобой, если бы ты только позволила мне. Ты поняла меня? Ты вообще хоть какое-то понятие имеешь о том, какие чувства я к тебе испытываю? — его лицо напряженно, пронизано болью.

Закусив губу, я киваю и быстро моргаю, чтобы избавиться от мешающих слёз.

Он прижимается губами к моим губам и закрывает глаза.

Жизнь. Такая. Жестокая.

Отпустив меня, он проходится пальцами по моему подбородку. Его глаза светятся от обожания.

— Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать. Даже если это не то, что бы тебе хотелось услышать. Хорошо?

— Хорошо, — шепчу я и слабо улыбаюсь.

— Ты убиваешь меня, Сидни Энн Монтгомери, — он качает головой. — Вообще я не жадный парень, поэтому… с этим «чувством» тяжело справляться.

— Чувством?

Он кивает.

— Желать чего-то больше всего на свете, но знать, что ты не можешь это получить… знать, что Я не могу получить ТЕБЯ.

Я пьяна Лотнером. Он мой любимый наркотик. И когда я нахожусь под кайфом от него, весь остальной мир перестаёт существовать. Голая. Удовлетворённая. В его руках. Это всё, что мне надо для умиротворения.

— У тебя болят руки? — звенит его голос в тишине его тёмной комнаты.

Проводя пальцами по его рукам, которые обнимают меня за талию, я улыбаюсь.

— Хмм, единственное, что я чувствую прямо сейчас — это блаженство.

Та улыбка, которая посылает мурашки по моей коже, прижимается к моему плечу. Интересно, знает ли он, что улыбка, которую я чувствую на своей коже, это моя самая любимая улыбка. Мои глаза видят то, что хотят видеть. Уши слышат то, что хотят слышать, но это прикосновение, эта тактильная эмоция, она настоящая и неоспоримая.

— У Клэр есть ключ, потому что Роуз любит развлекаться, поэтому я позволил ей учиться или проводить исследования у меня в квартире, пока меня нет дома.

Моё тело напрягается от одного упоминания её имени, и он сильнее прижимает меня к себе.

— А Роуз… ты с ней…

— Нет, — он смеётся. — Боже, я не такой парень.

— Какой парень?

— Который делает зазубрины на столбике кровати.

Шесть презервативов. Почему это беспокоит меня? Должна спросить его, но ненавижу себя за то, что я «такая девушка».

— Знаю, — говорю я, чтобы больше уверить себя, чем его.

29 июня 2010 г.

Мелодия на телефоне заставляет меня проснуться. Солнце уже встаёт, и я нахожусь одна в постели. Я даже не пытаюсь добраться до телефона, который лежит на кофейном столике. Я не такая быстрая по утрам. Стащив одеяло с кровати, я обматываю его вокруг своего голого тела и иду за телефоном. Не помню, чтобы он звонил больше одного раза, но на экране я вижу два пропущенных вызова. Один от Эйвери, второй — от Элизабет.

Что-то притягивает моё внимание, пока я зеваю. Снова оглядываюсь вокруг и замечаю огромный, нет, гигантский букет цветов, стоящий на кухонном островке. Он составляет целую радугу из различных ярких цветов и, должно быть, стоит целое состояние. У Лотнера, наверное, есть родственник флорист, просто потому что в городе нет таких магазинов, которые открывались бы так рано, когда солнце ещё не взошло. А огромная улыбка у меня на лице появляется, когда я вижу два эластичных бинта, завязанных в виде бантиков вокруг стеблей. Это те же самые бинты, которыми доктор Извращенец привязывал меня к своей кровати прошлой ночью. И, чёрт возьми… он делал со мной такие вещи, о которых я никогда не смогу рассказать даже своей зачастую пошлой сестре. Как он надевает халат и заботится о больных детях, словно Мать Тереза в мужской её версии, когда ночью делает со мной такое?

Я набираю Эйвери, но меня перебрасывает на голосовую почту, поэтому я оставляю ей сообщение. Затем я звоню Элизабет.

— Сидни, Эйвери пыталась дозвониться до тебя, но ты не отвечала, — говорит она торопливо.

— Знаю, я попыталась ей перезвонить, но попала на автоответчик.

— Скорее всего, она сейчас уже в самолёте.

— Что? Куда она летит?

— Сидни, вашего отца забрали в больницу сегодня рано утром. Они думают, что это сердце.

Кажется сейчас мой мир рушится, и я готова упасть прямо в свой собственный ад.

— Чт-Что? Он?..

— Сейчас с ним всё нормально. Они собираются сделать какие-то анализы, но до завтрашнего дня не будет ничего известно. Я заказала нам билеты на полдень. Это самый ранний вылет, который я смогла найти.

Я слышу её слова, но они не задерживаются надолго. Мой отец в хорошей форме, и он здоров. Этого не может быть.

— Ох… хорошо. Да, я буду готова к этому времени, — говорю я невнятно.

— Я заеду за тобой через два часа.

— Хорошо… эм… пока.

Слёзы катятся быстрее, чем я успеваю их вытереть. Я не могу потерять папу тоже. Это просто нечестно. Мой залитый слезами взгляд снова падает на цветы, и я думаю о Лотнере. Я уезжаю через два часа. А затем вся чудовищность ситуации поражает меня. Мой отец в больнице, а я не могу к нему добраться достаточно быстро. Через три дня я должна буду улететь в Париж, и я не смогу увидеть Лотнера… никогда.

Он заслуживает того, чтобы знать, поэтому я быстро отправляю ему сообщение перед тем, как начать паковать вещи.

«Мой отец в больнице. Я вылетаю в полдень. Прости, что мне приходится уезжать вот так. Позвоню тебе сегодня из Иллинойса. Сид».

Я вхожу в комнату, кладу телефон на кровать и бросаю вещи в чемодан. «In Your Eyes» играет на моём телефоне.

— Не уезжай… просто подожди! — голос Лотнера в панике звучит из телефона.

— Прости, но мне нужно ехать. Я не хочу всё заканчивать вот так, но…

— Просто ПОДОЖДИ! — кричит он в трубку и отключается.

Моё сердце разрывается в двух направлениях. Я должна быть со своим отцом. Но совсем не так я хочу попрощаться с Лотнером, но у меня больше нет выбора. После того, как я собираю чемоданы и ставлю их у двери, я последний раз осматриваю всё на кухне и в ванной комнате. Элизабет приедет сюда не раньше, чем через полчаса, поэтому я пишу смс сестре, что обо всём узнала и уже вылетаю.

Я перестаю дышать, когда дверь с грохотом раскрывается и практически слетает с петель. Лотнер стоит передо мной в своей зелёной форме, тяжело дыша. И уже через мгновение я в его руках, и миллион эмоций захватывает меня: волнение, боль в сердце, печаль, страх и… любовь.

— Тише-тише, я здесь, — успокаивает он меня своим голосом.

Я чувствую и слышу, как его сердце колотится в груди. Будто в тот момент оно бьётся только для меня.

— Что случилось с твоим отцом?

Я отстраняюсь немного, чтобы посмотреть на него, чтобы найти уют в его голубых ирисах. Он берёт в ладони моё лицо и стирает с него слёзы.

— Сердце… чт… что-то с… сердцем, — всхлипываю я между рыданиями.

— Он сейчас в операционной?

Я качаю головой.

— Не д-думаю. Они проводят какие-то анализы, — я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание на секунду, прежде чем медленно и спокойно выдохнуть.

Его огромная рука прикасается к моей голове, и я оказываюсь у его груди. Он прижимается губами к моей макушке и так и остаётся стоять. Мы обнимаем друг друга, не говоря ни слова. Не знаю, как ему удаётся уйти из больницы, но это неважно. Он здесь, и я нуждаюсь в нём. Мне нужно это прощание, чтобы я смогла двигаться дальше. Мне нужна концовка.

— С твоим отцом всё будет в порядке. Уверен, что о нём хорошо позаботятся. Они сделают анализы, выяснят, что с ним не так и исправят это, хорошо?

Я отклоняюсь.

— Боже, я надеюсь на это.

Он целует меня. А затем останавливается. Я чувствую это. Зарождающиеся эмоции, реальность происходящего.

— Возвращайся назад, — шепчет он, проводя губами по моим губам.

Я делаю шаг назад и качаю головой.

— Не могу. Ты знаешь это.

— Почему нет? — спрашивает он нерешительно.

— Потому что мне нужно работать, а затем возвращаться на учёбу. Мне двадцать три. Я не могу выбросить своё будущее и свои мечты из-за какого-то парня.

Он резко поднимает голову.

— «Какого-то» парня? Вот, значит, кто я для тебя? Просто какой-то парень?

— Нет! — я нервно провожу пальцами по волосам, делая шаг назад, увеличивая расстояние между нами ещё больше. — Скорее всего, ты именно «тот самый» парень, но это ничего не меняет.

— Это, бл*дь, меняет всё! — он делает шаг вперёд и захлопывает дверь с таким грохотом, что рисунки падают со стен, и осколки стекла оказываются повсюду.

Его рёв и звук битого стекла посылают леденящие мурашки по всему моему телу. Никогда ещё я не видела его с такой стороны.

Я поворачиваюсь и смотрю на него, а затем на беспорядок на полу, который он даже не замечает. Его глаза прожигают меня насквозь.

— Боже, Лотнер! Мы знали, что этот день наступит. Я никогда не обещала тебе чего-то большего. Ты живёшь своей мечтой. А бросил бы ты её ради меня? — я перехожу на крик, меня злит то, что из-за него я теряю контроль.

— Да, — всего лишь одно слово, но он произносит его с абсолютной уверенностью и без какого-либо сомнения.

Это просто удар под дых, который выбивает весь воздух из меня. Как он может такое говорить? Более того, как он может иметь это в виду?

— Бред, — кричу я недоверчиво. — Ты бы отказался от своей мечты ради меня?

— Да, — его глаза наполнены слезами, которые ещё не прорвались наружу, а мои уже вовсю текут по щекам.

Я теряю контроль над своими эмоциями. Я теряю контроль над своей жизнью.

Вытираю слёзы рукой.

— Ну, в этом-то вся и разница. Я бы никогда не попросила тебя об этом, — я не могу скрыть чувство поражения в своём голосе. — Ты бы разозлился на меня.

— Нет, — он качает головой. — Я бы никогда не злился на тебя из-за этого.

— Ну, вот и всё. Снова это не имеет значения. Я бы злилась на себя за то, что ты бросил всё, чтобы быть со мной. Я бы злилась на тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя так отвратительно, за то, что я такая, — я качаю головой и закусываю верхнюю губу, чтобы хоть как-то сдержать эмоции. — В конце концов, это бы нас и разлучило.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

— Не надо, — говорю я со злобой.

— И я всегда буду любить тебя, — он делает шаг ко мне.

— Заткнись, — я сжимаю зубы, глядя куда угодно, только не на него.

— Чёрт! Посмотри на меня! — он берёт моё лицо в ладони и окончательно пронзает меня кинжалом этих грёбаных голубых ирисов. — Я. Люблю. Тебя. И точка. Это чёртова любовь, которая потрясает до самой глубины души, и никогда, НИКОГДА, ни с чем не сравнится. Моя любовь к тебе н неизмерима и вечна.

В дверь стучат, но Лотнер игнорирует это. Я знаю, что это Элизабет.

— Мне нужно идти, — шепчу я и иду к двери.

— ЧЁРТ ПОБЕРИ, — слышу я его громоподобный голос и поворачиваюсь.

Он бросает пустую бутылку из-под пива в стену, и хватается за следующую. Я плачу из-за него. Плачу из-за себя. Он словно бомба с зажженным фитилем — челюсть напряжена, брови нахмурены, пронизывающий взгляд, сжатые кулаки и вздымающаяся грудь.

Дверь открывается.

— Сидни? — раздаётся взволнованный голос Элизабет.

Уверена, она слышит всю эту ссору и теперь беспокоится обо мне. Я поворачиваюсь и смотрю на неё.

— Уже иду, — пытаюсь выдавить из себя грустную улыбку, но ту эмоциональную катастрофу, которую она почувствовала, невозможно спрятать.

— Эм… хорошо. Я отнесу один из твоих чемоданов вниз.

Я киваю. Все эмоции кипят внутри меня, и это разрывает меня изнутри. Я не хочу любить его… Я не хочу ненавидеть его. Но правда состоит в том, что я ненавижу его за то, что он заставляет меня влюбиться в него. Он заставляет меня сделать паузу на достаточное количество времени, чтобы я стала сомневаться. Он раскрывает дверь в моё сердце и шепчет «что если».

Лотнер стоит на кухне, развернувшись спиной ко мне. Пальцы цепляются за край стола. Голова опущена.

Слова сильнее, чем мой контроль над ними. Я уже жалею о сказанном даже прежде, чем договариваю.

— В твоей коробке осталось четыре презерватива. Уверена, ты выживешь без меня.

Ревность, кажется говорят, язык сатаны. Слова ядовиты. Будет ли он любить меня меньше, если я сделаю ему больно? Буду ли я любить его меньше, если он сделает больно мне?

Вешаю свои сумки через плечо и наклоняюсь за ручной кладью и другим чемоданом.

Тащу свои вещи в коридор.

Пронизывающая боль в моей руке заставляет поморщиться, и меня резко разворачивает на сто восемьдесят градусов.

— Грёбаные презервативы! Так вот, о чём ты думала со вчерашнего дня?

Напряженность во взгляде его холодных глаз, злобные слова и его сильная хватка пугают меня. Я никогда ещё не видела его с такой стороны. Моя сумка соскальзывает с плеча, когда он тянет меня обратно в квартиру прямо к себе в комнату. Вырвав со всей силы ящик из тумбочки, он вытаскивает коробку с презервативами.

— Сколько здесь должно быть презервативов? — он держит коробку перед моим лицом.

Я сглатываю, но не могу сказать ни слова.

— СКОЛЬКО?

Я дрожу, а слезы неконтролируемо стекают по щекам.

— Десять, — выдавливаю я.

Он швыряет оставшиеся презервативы на кровать.

— Посчитай их! — я не узнаю голос, который слышу. Он так зол.

— Четыре, — шепчу я.

Он вытаскивает бумажник и кладёт ещё два на постель.

— А теперь сколько?

У меня вырывается очередное рыдание.

— Шесть.

Он снова хватает меня за руку и толкает к гардеробной. Вытащив из корзины шорты, те, в которых он был в ту первую ночь, когда у нас был секс без презерватива, он достаёт оттуда ещё два пакетика и снова бросает на кровать.

— Сколько? — требует он, сцепив зубы.

Мои рыдания душат меня.

— Остановись… пожалуйста, — умоляю я.

— Посчитай грёбаные презервативы, Сидни!

— Восемь… восемь, — плачу я.

Не знаю, что болит больше, моя рука или моё сердце. Хотя нет, знаю… моё сердце. Он просто разбивает его вдребезги. Он выводит меня из своей квартиры и ведёт мимо шокированной Элизабет, которая пришла за моими остальными вещами. Лотнер даже не замечает её, пока тащит меня вниз по лестнице.

— Ты делаешь мне больно… остановись! — молю я.

— Сидни! — слышу голос Элизабет за спиной.

Лотнер открывает пассажирскую дверь своего «ФоРаннера», затем раскрывает бардачок и вытаскивает оттуда… ещё… два… презерватива.

— Скажи это, — угрожающе произносит он.

Я качаю головой. С носа течёт, глаза опухают, слёзы льются ручьем по лицу.

— Чёрт побери, СКАЖИ ЭТО! — его рёв разрывает что-то глубоко внутри меня.

Взволнованный голос Элизабет звучит, словно эхо в милях отсюда, хотя она стоит всего в нескольких шагах от меня. Всё как в замедленном действии. Я смотрю на прошедший с Лотнером месяц, как в замедленной съёмке. Я смотрю на кадры, которые не должны видеть люди до того, как умрут. Так вот что происходит? Я умираю?

— Десять, — колкое слово проходится лезвием по моему горлу.

Он бросает их на сиденье и поднимает на меня глаза. Челюсть сжата и… о боже… слёзы. Его глаза полны слёз.

— В тот день… — сглатывает он, — … в тот день, когда был дождь. Я чувствовал себя ужасно. Ты выглядела такой отвергнутой и… Боже, я тоже хотел быть с тобой.

Моргает. Один раз.

И с голубых ирисов текут слёзы. Никогда и ничто не было таким душераздирающим как это.

— Ты… — закусывает он верхнюю губу так сильно, что думаю, он прокусывает её. Делая нервный вздох, он качает головой. — Они были для тебя, только для тебя… всегда для тебя.

Я понимаю руку и хочу прикоснуться к его лицу, но он вздрагивает и делает шаг назад, закрывая дверь.

Отказ и боль, которую я чувствую прямо сейчас, они просто неописуемыми.

Он обходит машину и подходит к водительскому сидению.

— Лотнер… — его имя разрывает мою глотку.

Вновь появляющиеся слёзы заполняют мои глаза.

Он останавливается, стоя спиной ко мне и держа дверь наполовину открытой.

Я стою, обняв себя, впиваясь ногтями в кожу. Меня тошнит.

Из-за застеленного слезами зрения, я не замечаю, как он подходит.

Его бешеный поцелуй поглощает меня. Физическая боль моментально сменяется эмоциональной. Это то, как чувствуется последний поцелуй. Бесконечные эмоции. Прекрасная боль. Всепоглощающая. Отвратительно разрушающая.

— Надеюсь, твои мечты сбудутся, Сидни… моя… прекрасная… Сидни, — шепчет он мне на ухо надломленным голосом.

Ещё один последний взгляд. Ещё один последний момент. Последний шанс.

Умоляющие голубые ирисы взывают ко мне, вымаливая эти три слова. Три слова, которые он заслуживает услышать. Три слова, которые дадут ему понять, что он владеет мной. Три слова, которые разрушат моё будущее.

И я не произношу их.

Глаза закрываются. Ещё. Один. Прощальный. Кивок.

Дверь машины с грохотом захлопывается. Рёв двигателя. Визг шин.

Я открываю глаза, чтобы увидеть, что мой «что если» уехал.

— Я люблю тебя, — выпускаю я слова наружу.

Если бы я сдерживала их ещё хоть немного, это бы убило меня.

ГЛАВА 14

Элизабет знает, что мне нужно. Мне даже не приходится просить. Слова приносят слишком много боли. Когда мы приезжаем в аэропорт, она вытаскивает мои солнечные очки из сумочки и всовывает упаковку салфеток мне в руку. Пока мы стоим в очереди, она нежно поглаживает мою спину рукой. Это её способ показать, что она рядом, и я люблю её за это. Никаких «я же говорила тебе», просто безграничная любовь. Материнская любовь.

Полёт в Иллинойс мучительно долгий. Впрочем, каждый вздох кажется целой бесконечностью. Время… Самое забавное в нём, что когда ты влюблён, оно летит со скоростью поезда, но ползёт секунда за мучительной секундой, когда залечивает моё разбитое сердце. Мне нужно увидеться с папой и узнать, что с ним всё будет в порядке. Часть меня уже умерла сегодня, я не могу потерять и его тоже.

К тому времени, как мы добираемся до больницы, я чувствую себя полнейшей развалиной. Мы находим папину палату и, зайдя в неё, видим сидящего на больничной койке отца с Эйвери под боком. Я знаю, что он замечает мои распухшие глаза, несмотря на то, что Элизабет прикладывала к ним холодные бутылки воды, пока мы ехали в такси.

— Папочка! — я обнимаю его, и слёзы вновь льются из глаз. Очутившись в его объятьях, я чувствую себя маленькой девочкой, которой сегодня разбили сердце.

— Ну, привет-привет, малышка. Для чего всё это? Со мной всё будет в порядке. Вам, девочки, совсем не обязательно было возвращаться домой.

Я разжимаю объятия и сажусь на край его кровати.

Эйвери закатывает глаза.

— Боже, папа. У тебя на восемьдесят процентов закупорена артерия и доктор сказал, что тебе понадобится стент. Так что не нужно так безобидно говорить об этом.

— Так у тебя сегодня операция? — всхлипываю я.

— Небольшая операция. Скорее всего, я выйду отсюда в течение двадцати четырёх часов.

— Когда они будут её делать?

— Завтра, — отвечает Эйвери.

— Я отменю свою поездку в…

— Ни за что, — обрывает меня папа. — Ты отправляешься в Париж. Ты мечтаешь побывать там ещё с самого детства. Если я умру, то можешь остаться, но если произойдёт что-то менее важное, то ты собираешься и садишься на самолёт. Поняла меня?

— Не говори так, папа, — я морщу нос, потому что даже от одного его упоминания о смерти меня подташнивает.

— Всё будет в порядке, — говорит Элизабет. — К тому же у нас есть прекрасный ангел-хранитель.

Папа смеётся.

— Я не боюсь смерти. Бог может забрать меня в любое время, когда я ему понадоблюсь. Поскольку любовь всей моей жизни ждёт меня там.

Боже! Неужели сегодня возможно ещё сильнее получить удар под дых?

— У мамы теперь бесконечность впереди. Она может и подождать тебя, — Эйвери наклоняется и целует его в щеку.

Входит медсестра и говорит, что ей нужно сделать кое-какие процедуры отцу перед завтрашней операцией. Элизабет остаётся с ним, а мы с Эйвери спускаемся вниз в кафетерий, чтобы хоть что-нибудь съесть.

— Ты не голодна? — спрашивает она, глядя на мою одиноко стоящую бутылку с виноградным соком.

— Не очень, — пытаюсь выдавить из себя улыбку.

— Всё будет хорошо, — говорит она, взяв меня за руку и крепко её сжав.

— Знаю. Это довольно простая операция.

— Я говорю не о папе, — её голос нежный и до ужаса сочувствующий.

Глупые слёзы возвращаются, но я отказывалась моргать, потому что они снова побеждают. Я делаю глубокий вдох и киваю, сфокусировав взгляд на этикетке бутылки.

— Я переезжаю, — заявляет она.

Боже, как же я люблю её за то, что она знает, когда нужно поменять тему разговора.

— Переезжаешь домой?

Эйвери фыркает.

— Чёрт, нет! Просто поближе к пляжу. Одной массажистке, с которой я работаю, нужна новая соседка. Та, которая бы не играла на волынке.

И мы обе смеёмся.

— Ну, тогда она тебя полюбит. В любом случае, ты никогда не вернёшься домой.

Эйвери сидит и ест свой сэндвич с курицей, а я заставляю себя допить сок. После этого мы снова поднимаемся к папе. Уже темнеет, а операция назначена на раннее утро, поэтому мы решаем поехать домой и дать ему немного отдохнуть.

30 июня 2010 г.

Мы приезжаем в больницу к семи утра, чтобы увидеться с папой до операции. Эйвери и Элизабет убегают за кофе, а я остаюсь в комнате ожиданий. Никогда ещё в своей жизни я не спала так отвратительно. В висках стучало и «Адвил» не помогал, вероятно потому, что я не переставала громко рыдать и выть. После полуночи Эйвери забралась ко мне в кровать и обнимала меня всю оставшуюся ночь. Поэтому я знаю, почему ей так необходима ещё одна доза кофе сегодня утром. Операция «Сломленная Сидни» изматывает. Ничего не звучит более соблазнительно сейчас, чем утопить свои печали в шести упаковках пива от Jack Daniel’s, но я не могу так поступить, потому что у папы сегодня утром операция.

Я не помню, как засыпаю. Но когда Эйвери подталкивает меня локтём, чтобы сказать, что операция закончилась, мне приходится вытереть дорожку слюны с щеки.

— Класс, Сэм. Очень красиво, — смеётся Эйвери, а Элизабет обнимает меня за плечи и ведёт в палату к папе.

Операция проходит хорошо, и врачи планируют отпустить его домой завтра утром, если все анализы будут в норме. Мы практически весь день проводим с папой, разговаривая о переезде Эйвери, о поездке Элизабет и Тревора и о моём списке того, что нужно сделать в Париже прежде, чем умереть. Папа периодически то засыпает, то просыпается, пока он, наконец, не выставляет нас из палаты после того, как съедает свою «замечательную» больничную еду.

— Вы, три курицы, возвращайтесь домой, чтобы закончить своё кудахтанье, — шутит он. Но мы-то знаем, что он говорит серьёзно.

— Мы вернёмся утром и заберём тебя, — говорит Эйвери и целует его.

— Если мы не слишком поздно закончим своё «кудахтанье», — Элизабет крепко обнимает его.

— Я сейчас, — говорю я, и они выходят из палаты.

Я уже хочу сесть на стул, но папа хлопает по месту на его больничной койке. Взяв его за руку, я сажусь рядом с ним.

— Я вылетаю в шесть утра, так что мы не увидимся, пока я не вернусь из Парижа.

Он улыбается.

— Живи по своим правилам, милая. Будь умницей… но живи по-своему. Я так горжусь тобой. Твоя мама тоже бы гордилась тобой. Ты так усердно работала, учась в школе, и продолжаешь упорно трудиться, чтобы довести всё до конца. Не могу дождаться того момента, когда однажды увижу свою малышку куратором музея. Скорее всего, в Лувре, — подмигивает он.

Я смеюсь.

— Конечно. Уверена, что они предложат мне работу, пока я буду там. Какое-нибудь прохождение практики.

— Нет предела совершенству. Несмотря ни на что, Бог действительно благословил нас.

Я вытираю одинокую слезу и обнимаю его.

— Да, благословил. Люблю тебя, папочка. Я позвоню тебе, когда прилечу в Париж.

— Я тоже люблю тебя, милая. Будь аккуратней.

— Буду.

По пути домой мы останавливаемся у магазина для печати. Я отправила им вчера несколько фото, чтобы они их распечатали. Элизабет и Эйвери я говорю, что это фотографии, которые я сделала для друга, и они больше не задают вопросов. Когда мы приезжаем домой, я опускаюсь в подвал и нахожу несколько рамок, которые купила когда-то на распродаже. Вставив фото в рамки, я подписываю их на обратной стороне. После этого я заворачиваю их в обёрточную бумагу и кладу рядом с ними немного денег и адрес для Элизабет с Эйвери, по которому они отправят посылку завтра.

— Пало-Альто? — спрашивает Эйвери.

— Просто сделай это для меня.

Она кивает, ничего не спрашивая больше, и обнимает меня.

— Итак, кто из вас двух «куриц» поднимется в такую рань завтра, чтобы отвезти меня в аэропорт?

Эйвери поднимает руку вверх.

— Я как всегда вытяну короткую соломинку.

Элизабет усмехается.

— Я слишком стара, чтобы просыпаться так рано.

— Глупости. Я спала в твоей кровати. Слышала когда-нибудь, что такое жалюзи?

Она махает рукой.

— Ох, солнце меня не будит.

— Ну, если не солнце, то твой пёс уж точно это делает.

— Ты имеешь в виду пёс Тревора. Я не просыпаюсь так рано для Сворли, если только Тревор не в отъезде. Рано утром девушке нужно спать, разве ты не знаешь.

Я смеюсь.

— Так и знала, что это всё Тревор и его навязчивое отношение к перфекционизму.

Эйвери, которая копается в своём телефоне, и то смеётся, потому что это правда.

— У него нет навязчивого состояния.

Я наклоняю голову набок.

— Правда? Ты выбираешь этот ответ?

— Он просто… чистюля и любит порядок.

— У вас специи в алфавитном порядке стоят.

— Многие люди так делают.

— Точно так же, как и соусы в холодильнике. Барбекю соус, Вустерский соус, горчица, кетчуп, майонез, «Ранчо» соус, солёные огурцы, соус для стейка и «Тысяча островов». И. Всё. В. Этой. Последовательности.

— Ага, есть что-то в этом ненормальное, — смеётся Эйвери.

— Он, правда, начинает вести себя немного странно, когда я ставлю солёные огурцы перед «Ранчо».

— Ммммхмм… — мы с Эйвери киваем и натянуто улыбаемся.

— Это ничего не значит. Я иду спать, юные леди. Иди, обними меня.

Я крепко обнимаю её.

— Хорошо тебе добраться, Сидни. Люблю тебя.

— Тебе тоже, Элизабет.

Эйвери подмигивает мне.

— Спокойной ночи, — отвечаем мы, когда Элизабет поднимается наверх.

Мы плюхаемся на диван и смотрим на завёрнутые в бумагу фото, лежащие на стуле. Лотнер преследует меня. До этого уже было такое, что я ничего не слышала от него больше, чем двадцать четыре часа, но сейчас всё чувствуется по-другому. Тогда я знала, что увижусь с ним снова. А теперь больше такого не будет.

Эйвери знает, о чем я думаю сейчас.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты напьёшься в жопу завтра в самолёте и забудешь о докторе «Чьё Имя Нельзя Называть».

Я улыбаюсь, всё ещё глядя на завёрнутые рамки.

— Не могу. Я лечу одна. Мне придётся подождать, пока семья, у которой я буду работать, уедет, и вот тогдааа я собираюсь напиться в жопу и забыть о докторе «Чьё Имя Нельзя Называть».

— А ещё как дополнение лучше бы тебе переспать с парочкой горячих французов.

Я сижу, пропуская пальцы сквозь свои длинные локоны.

— Конечно. Какой смысл напиваться в жопу, если ты не проснёшься с утра в постели у незнакомца?

— Это моя девочка, — Эйвери наклоняется и кладёт голову мне на плечо. — Я очень устала. Одна горячая малышка не давала мне спать всю ночь.

Я опускаю свою голову на её.

— Она выглядела очень жалкой.

— Точно.

ГЛАВА 15

Свадьба

22 июня 2013 г.

— Готова, милая? — слышится низкий успокаивающий голос по ту сторону двери.

— Да. Иду, пап, — я сжимаю в кулаки свою длинную белую тюлевую юбку, как у балерины, и поворачиваюсь.

Мой отец весомо постарел. В его густых тёмных волосах просматривается седина, но его хорошая физическая форма скидывает ему добрых десять лет. Я знаю, что он никогда и представить себе не мог такие обстоятельства, приведшие к этому дню, или то, что это так быстро произошло со мной. Когда я поделилась с ним этой новостью, он никак не смог скрыть разочарования, которое появилось в его глазах, даже за безграничной любовью, которую он ко мне испытывает.

И вот мы здесь. Время тоже его изменило. Он готов вести меня под венец, как и готов вести всю церемонию. Мой отец, священник, принял «Руку Божью» в событиях, которые происходят последние несколько лет. И теперь он рассыпается слишком часто в благодарностях за благословение, которое так неожиданно ниспослано нам.

— Великолепная, — он качает головой, и я пытаюсь сдержать слёзы, рвущиеся наружу.

Я сдержанно улыбаюсь ему, пока пробую проглотить океан эмоций, который снова возвращает меня к десятилетней девочке, потерявшей свою маму слишком рано.

— Спасибо, пап.

— Твой жених немного волнуется.

Я склоняю голову.

— Правда?

— Он никогда не думал, что этот день когда-нибудь настанет. Вы двое прошли через многое. Он сказал мне, что это всё ещё кажется ему сном.

Я пожимаю плечами.

— Судьба.

Он смеётся.

— И это сказала моя дочь, которая не верит в судьбу.

— Ну да. Но иногда это единственное объяснение.

— Вот, — он опускает руку в карман пиджака и достаёт маленькую коробочку.

Я открываю её.

— Боже, папа….

Я не могу произнести ни слова.

— Они принадлежали твоей матери.

— Я знаю, — шепчу я, уставившись на платиновые серьги в виде капелек с голубыми топазами. — Это камень, подходящий моему месяцу рождения. Мама рассказывала, что ты подарил их ей за день до моего рождения.

Он кивает. Я чувствую, как его эмоции собираются комом у него в горле.

— Мои, в какой-то степени, одолженные и, в какой-то степени, голубые, — улыбаюсь я, вытаскивая их из коробочки.

— Просто, в какой-то степени, голубые, милая. Они принадлежат тебе.

Пока я надеваю серьги, в уголках глаз собираются слёзы.

— Я буду за дверью. Не торопись.

Думаю, папе самому нужна минутка, чтобы вернуть всё своё самообладание. Взяв сумку, я роюсь в ней, пока не нахожу свёрнутый лист бумаги, который практически разрывается на куски от того, как часто его разворачивают и сворачивают. Глубоко вздохнув, я читаю слова, которые разъедали мой мозг на протяжении многих лет… и теперь я читаю их в последний раз.

«Сидни,

Я откладывала написание этого письма до последней минуты. Сегодня у меня трясутся руки, а тело покидают силы. Вы с Эйвери уехали с папой, чтобы провести ночь дома. Так как я нахожусь в хосписе, начиная с прошлой недели, каждое объятие кажется мне последним. Каждый поцелуй кажется последним. Каждое прощание кажется последним.

Я знаю, что всё, во что я верю, случится после смерти, и надеюсь, что все истории правдивы. Я хочу, чтобы ты всегда представляла меня в каком-нибудь прекрасном месте. Представляла здоровой, счастливой, наблюдающую за тем, как ты превращаешься в красивую девушку, которой, я знаю, ты будешь. Это так нечестно просить тебя об этом, но я хочу, чтобы ты позаботилась об Эйвери. Ты будешь нужна ей так, как была нужна ей я. Безоговорочно люби её и будь для неё примером.

Сейчас ты слишком молода, чтобы понять это, но однажды ты прочтёшь это снова и поймёшь точно, что я имела в виду. Не бойся падать. Иногда перспективы, в которых мы нуждаемся, лежат на земле. Не бойся идти к успеху. Иногда мы не достаём до небес просто потому, что смотрим недостаточно высоко. Стало быть, взгляни с земли. Следуй за своими мечтами с непоколебимой решительностью. Не оседай на одном месте. Раскрой своё сердце для любых возможностей и рискни всем этим в тот же момент, когда поймёшь, что это того стоит.

Жизнь может казаться иногда несправедливой, но так ты будешь знать, что проживаешь её. Я всегда буду присматривать за тобой, и хочу, чтобы ты брала меня с собой до тех пор, пока будешь нуждаться во мне. И однажды… возможно, спустя пять лет, возможно, двадцать, ты будешь готова отпустить меня. И когда этот день наступит… сделай это! Отпусти меня, и ты почувствуешь, как тяжесть прошлого оставит тебя. Расправь свои крылья и взлети высоко, моя милая девочка. Внеси свои изменения в этот мир — оставь здесь след.

Сидни Энн Монтгомери, я ВСЕГДА буду любить тебя.

Я буду наблюдать за тобой с небес.

Мама»

Я сворачиваю зачитанное до дыр письмо в последний раз и кладу его в мусорный бак.

— Я нашла свои крылья, мам. И даже уже оставила свой след на Земле, — смеюсь я. — Я перечитывала твоё письмо сотни раз, и это было и проклятием и благословением одновременно. Я хотела, чтобы ты гордилась мной. Хотела прожить ту жизнь, которую украли у тебя. Я хотела искупления… для нас обеих. Но затем я рискнула всем, когда почувствовала, что это тот самый момент. Я раскрыла своё сердце для бесконечных возможностей и обнаружила то, чего не ожидала… Я нашла себя.

Я вытираю слёзы с уголков глаз.

Слышится стук в дверь. Из окна я смотрю высоко в небо.

— Прощай, мам.

— Эй, снова сама с собой разговариваешь? — спрашивает Эйвери, заглядывая в комнату.

— Просто разговариваю со своими двумя лучшими друзьями.

Эйвери удивлённо выгибает бровь.

Я улыбаюсь.

— Я, я и снова я.

Она качает головой.

— Пойдём, принцесса. Все уже ждут тебя.

— Как там мой жених?

— Взволнован, прекрасен, неусидчив, но абсолютно сексуален и умирает, как хочет увидеть свою красивую невесту.

— Ну, тогда давай не будем заставлять больше ждать красивого доктора.

— А где моя девочка с букетом? — спрашиваю я папу, пока мы идём через холл к алтарной части церкви.

— Твоя сестра повела её в туалет ещё раз. Она танцевала джигу.

— Мамочка! — слышу я свой самый любимый голос на свете, поворачиваюсь и вижу, как, пружинясь, тёмные кудряшки в белом платье с маргаритками бегут ко мне.

Наклоняюсь, раскрываю объятья и ловлю её.

— Привет, малышка.

Её улыбка заразительна, а щеки раскраснелись от того, что она бегала всё утро. Я целую её в лоб, чтобы проверить, не горячий ли он. Мы уже сбили её высокую температуру и на протяжении суток она больше не возвращалась. Я подумывала о том, чтобы отложить свадьбу, но доктор «Я-Знаю-Всё» настоял на том, что это просто вирус, и с ней всё будет в порядке. Мне всё ещё кажется, что температура есть, но я приписываю это тому, что она много бегает. Вздохнув, я обвожу взглядом её длинные ресницы и заглядываю в потрясающие голубые ирисы, которые искрятся жизнерадостностью.

Папочкины глаза.

— А где носитель кольца? — спрашиваю я.

— Эйви… собачка.

— Вот он, — слышится голос Эйвери по ту сторону двери.

Сворли, в роли носителя колец, подбегает к нам. Он одет в собачий парадный костюм и на нём специальный воротник, к которому прикреплена коробочка, в ней предположительно должны быть кольца.

— Малышка мисс Оушен Энн, бери свою собачку за поводок и идите за тётей Эйви по проходу, как мы с тобой репетировали прошлым вечером.

— Мамочка, — улыбается она, целует меня в щёку, и я таю.

— Готова? — решает ещё раз уточнить папа, пока мы стоим и ждём последние секунды прежде, чем слышатся звуки пианино, которое играет «She» Элвиса Костелло.

Кивнув, я делаю глубокий вдох, заворачиваю за угол и вижу, как все поднимаются со своих мест и смотрят на меня. Я бросаю быстрый взгляд на Эйвери и Оушен, а затем смотрю прямо перед собой, туда, где стоит мой жених. Он воплощение красоты. Я не отвожу от него глаз, пока мой отец не отпускает мою руку и не занимает своё место у алтаря.

Я немного нервничаю, но его большие руки крепко держат мои, и я успокаиваюсь. Я не могу сфокусировать свои мысли на чём-нибудь одном. Я пытаюсь сосредоточиться на словах, которые говорит папа. Он со всей ответственностью подходит к этой церемонии, выбрав подходящие священные писания, но его голос звучит просто фоном у меня в голове. Этот день такой знаменательный. Переплетения событий, которые привели к этому моменту, невероятны.

Сконцентрируйся, Сидни!

— Дэйн, берёшь ли ты Сидни в законные жены, чтобы….

ГЛАВА 16

17 июля 2010 г.

Париж не такой, каким я его представляла. Он кажется чем-то большим. Изобилие знаменитых построек, мода и идеальное сочетание старой Европы с современной культурой. И, конечно же, искусство. У меня нет слов, чтобы описать это. Книги, фотографии и даже видео на Ютюбе не передают всей этой красоты. Конечно, Лувр то место, которое поглощало меня всю первую неделю. Сад Тюильри, находящийся за Лувром имеет типичные французские пейзажи с современными скульптурами, стоящими вдоль него.

Все три раза в день я обедаю в кафе там. Через несколько недель будет проходить ярмарка Тюильри — вторая по величине в Париже. Я слышу, что там будут горки, батуты, аттракционные автомобили и большая карусель. Говорят, что это больше напоминает ярмарки из старых фильмов.

Моя попытка утопить все свои страдания в большой бутылке вина, даёт обратную реакцию. И не раз. Не знаю, подхватила ли я что-то в самолёте или ещё где-то, но меня мучает постоянное расстройство желудка. Я валяюсь на диване, чувствуя себя почти такой же жалкой, как и когда отказываюсь от списка вещей, которые нужно сделать в Париже прежде, чем умереть. Сегодняшний день не выглядит слишком многообещающим, чтобы высовываться на улицу. Скрытую радость мне приносит то, что здесь не нужно ухаживать ни за какими животными. Однако я совру, если скажу, что в какой-то степени не скучаю по Сворли. Сумасшедший пёс с каждым днём нравится мне всё больше и больше, или, возможно, он заставляет меня чувствовать себя менее сумасшедшей. Когда он рядом, я не чувствую будто разговариваю сама с собой всё время.

— Боже… — я бегу в ванную. Желудок напоминает мне о своём содержимом, которое не такое уж и большое.

Становясь на колени, я поднимаю голову вверх, чтобы сделать глоток воздуха, который был мне так необходим. И вдруг что-то цепляет мой взгляд.

— Такого. Нахрен. Не. Может. Быть.

Коробка с тампонами, стоящая на крышке унитаза, сейчас для меня, словно неоновая подсветка. Понадобилось не много времени, чтобы догадаться. Я знаю точно, когда у меня в последний раз были месячные. В конце концов, я знак на дверь вешала, оповещая об этом.

— Боже мой. Они опаздывают… очень опаздывают.

Быстрый поход в ближайшую аптеку за углом с висящим зелёным крестом над ней, и я возвращаюсь домой с шестью тестами.

1 проба: «+». Нет!

2 проба: «+». Чёрт!

3 проба: «+». Чёрт, чёрт, чёрт!

Огромный стакан воды и 15 минут спустя.

4 проба: «+». Проклятье!

5 проба: «+». Боже… нет!

6 проба. Слёзы….

Я в оцепенении. Меня тошнит, но я не чувствую ничего. Я помню это состояние — оцепенение — наши родители сажают меня и Эйвери перед собой в гостиной и объясняют, что «мамочка заболела». В тот момент я осознаю, что всё, во что я верила, больше не правда. Поездка в Диснейленд отложена… затем отменена. Каждый родитель, сидя на трибуне, наблюдает за тем, как их ребёнок плавает на городских сборах, но не мои. Торт в коробке из магазина на день рождения — больше никакой борьбы за венчик, измазанный глазурью или за ложки, которые хотелось облизать.

Сейчас всё, что я знаю, оказывается ложью. Я не поеду получать магистра. Мой отец больше не будет мною гордиться. А искупление в виде будущего, которое мама потеряла, теперь лишь потускневшее воспоминание. Я грёбаная неудачница, которая находится через полмира от своего сердца, которое оставила в Пало-Альто.

— Господи, Лотнер…

Слёзы стекают по щекам, пока я сижу на полу, обнимая свои коленки.

Он следует за своей мечтой. Три ответственных года педиатрической ординатуры. Уверена, он будет в восторге, когда увидит меня на пороге своей квартиры. Но вплоть до того момента, пока я не скажу ему о том, что я безработная, залетевшая и теперь буду его ещё одной ответственностью. Это всё слишком. Всё чего я хочу, это проснуться от этого кошмара. Но не могу. Во сне слёзы не бывают такими мокрыми, а когда боль становится слишком сильной, ты обычно просыпаешься.

Мне нужно позвонить Эйвери. Это слишком, чтобы пережить всё в одиночку. Мы всегда поддерживаем друг друга и разделяем все эмоциональные тяготы вместе. Но эта новость… Она потрясёт её.

— Ты же понимаешь, что у нас здесь всё ещё очень рано? — отвечает она, со своим как всегда язвительным комментарием.

— Эйв… — всхлипываю я.

— Сидни, что случилось? — её тон сразу же меняется.

— Я… Я беременна, — мой голос дрожит.

Слова тяжело повисают в воздухе. Тишина на том конце провода говорит обо всём. Она тоже в шоке, и нет никаких слов, чтобы хоть как-то успокоить меня. Эйвери знает меня слишком хорошо. Она понимает, что это самая ужасная вещь из всех возможных, которая может случиться со мной, и не только потому, что мне двадцать три, я не замужем и не закончила обучение. Дело в нашей маме. Сколько бы не отрицала это, я не отнекиваюсь от неё, от Элизабет, от папы, от себя. Я хочу достичь того, чего маме сделать не удалось.

— Сидни… ты уверена?

— Да, Боже, да. Я пописала на шесть долбаных тестов. И все они оказались положительными, — я вытираю нос рукой и всхлипываю.

— Что ты собираешься делать? В смысле, ты собираешься оста…

— Господи, да. Я собираюсь его оставить! У папы только прошла операция на сердце. Не передать словами, как его это расстроит. И… аборт просто сведёт его в могилу.

— Он бы ни о чём не узнал, — говорит Эйвери медленно и осторожно.

— Мама бы узнала… и буду знать я.

— Ты собираешься сказать Лотнеру?

Я делаю паузу, будто задумавшись над ответом, но здесь не о чем размышлять.

— Да.

— Когда?

— Когда вернусь домой. Поменяю билеты и полечу в Пало-Альто вместо того, чтобы ехать в Иллинойс. Лотнер должен узнать это раньше папы. Но я не хочу говорить ему об этом по телефону. Такое нужно сообщить при личной встрече.

— Сидни… всё будет… — Эйвери не может закончить фразу.

Это наше негласное «никакого вранья» правило. Она не может сказать мне, что всё будет хорошо, и я не могу ей ответить, что буду в порядке. Поэтому мы говорим друг другу единственную вещь, которую знаем наверняка.

— Я всегда с тобой, Сидни, и… я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Эйв.

25 июля 2010 г.

Мой список дел, которые нужно сделать в Париже и умереть, это просто шутка какая-то. Прошло три недели, и я уже не помню те ощущения, когда покупаешь билеты на круиз по Сене, наблюдая за тем, как медленно оживают памятники в свете заходящего солнца.

Ощущение холодной плитки под коленями, отголоски тяжести в животе, призрачное отражение в зеркале, и эти чёртовы положительные тесты. Вот что въелось мне в голову. Конечно же, воспоминания заполнены благодаря фотографиям, но мне так же кажется, что они сделаны кем-то другим, потому что я не помню, как была в тех местах.

Двенадцатичасовой перелёт на Западное Побережье изнуряющий, особенно в заполненном самолёте с пакетом для тошноты в руках, в случае, если туалет будет занят. Если убрать желание сбежать от клаустрофобии, которая кажется заразной, я не спешу… никуда. Впервые за всю свою жизнь у меня нет никакого направления. Где я буду жить через неделю… месяц… год? Какую я найду работу с дипломом бакалавра по истории искусств, да ещё и с ребёнком в придачу? Как на это отреагирует мой отец? Как отреагирует Лотнер?

Лотнер. Внутри меня пустота от того, как сильно я по нему скучаю. Время не облегчает боль. Оно её приумножает. На компьютере у меня включено слайдшоу из его фотографий под аккомпанемент Питера Габриеля, чей голос напоминает мне, какой целой я себя чувствую, глядя в глаза Лотнера. Эту песню я проигрываю, по меньшей мере, сотню раз. Мозг говорит мне забыть, но сердце не позволяет. Уже почти месяц, как я видела в последний раз его лицо, слышала его голос, чувствовала его прикосновения. Никаких звонков или сообщений, с вопросом, как дела у папы, или в Париже, или у меня. В тот день, когда я уезжаю, в какой-то момент я чувствую, будто что-то ломается внутри меня, будто я умираю. Это моё сердце. И оно не грохочет, как когда он кричит на меня, это совсем не то ужасное чувство стыда от того, что я не верю ему, это чувство появляется, когда Лотнер меня отпускает. Связь между нами уничтожена… разорвана.

Сердце так стучит в груди, что меня тошнит ещё сильнее. Я выхожу из такси и вижу чёрный припаркованный «ФоРаннер». Он дома. Сейчас начало десятого, вечер, воздух на улице немного влажный. Затащив свой чемодан в здание, на трясущихся ногах я поднимаюсь по ступенькам в квартиру Лотнера. Сердце бьётся так, что его ритм отдаётся у меня в ушах. Сделав последний успокаивающий вдох, я пытаюсь отодвинуть на задний план бушевание у меня в желудке.

— Всё или ничего, — шепчу я и стучу в дверь.

Никакого ответа не следует.

Я снова стучу, на этот раз сильнее. Я стою, заламывая руки и закусив щеку изнутри. И когда я уже начала уходить, дверь открывается.

Лотнер занимается со мной любовью в первый раз, ленивые вечера у бассейна и на пляже. Цветы, чай и пакеты с выпечкой, которые ожидают меня у входа. Голубые ирисы. Губы, прижатые к моей коже. Презервативы. Слёзы. Исчезающий свет задних фар.

— Клэр, — имя будто вылетает прямо из лёгких вместе с последний вздохом.

Её холодные глаза и безжалостная улыбка проходятся прямо сквозь меня, но именно её влажные волосы и голое тело, завёрнутое в одно полотенце, кромсают все до единой частички моей души.

— Ты опоздала… Саманта? Да? — она поправляет полотенце, затягивая его потуже вокруг груди.

Если бы я могла двигаться, то физически стёрла бы эту самодовольную ухмылку с её лица. Лицемерная дрянь знает, как меня зовут, но я не могу сказать ей об этом. Потому что не могу произнести ни слова. Крекеры, которые я съела в аэропорту, собираются выйти наружу. Развернувшись, я бегу вниз по лестнице, вылетаю из здания и мчусь к кустам.

— Боже! — плачу я, а мой желудок продолжает сокращаться до тех пор, пока не остались одни позывы.

Жесткий бетон впивается мне в колени, когда я падаю на тротуар, задыхаясь и рыдая. Я сломлена.

— Почему… почему… почему, — плачу я, обняв себя руками.

Я не могу дышать. Лёгкие будто не слушаются меня из-за рыданий.

Я кашляю, задыхаюсь, меня тошнит.

— Вы в порядке, мисс?

Я поднимаю голову, чтобы встретиться с взглядом, в котором плескается огромное количество жалости. Молодая женщина, возможно, моего возраста, кладёт мне руку на плечо.

— Да, — хриплю я еле слышно и на ватных ногах пытаюсь встать. — Просто… заболела.

— Вы уверены?

Я проглатываю разъедающий желудочный сок и киваю:

— Да.

— Хорошо… — она колеблется, но я слабо улыбаюсь ей, и она идёт дальше к дому, обернувшись ещё раз, когда доходит до двери.

Покопавшись в сумке, я нахожу телефон и звоню Элизабет.

— Бонжур! — отвечает она, её голос излучает энтузиазм.

— Элизабет… — говорю я хрипло.

— Сидни? Что случилось? Где ты?

— Ты можешь забрать меня? — слова проходят по горлу, словно наждачная бумага.

— Что? То есть да… милая, где ты находишься?

— Возле дома Лотнера, — я плотно закрываю глаза и всхлипываю.

— Я сейчас приеду.

Затащив сумки на бордюр, я сажусь возле них и жду. На улице, должно быть, градусов двадцать семь, но я вся покрыта мурашками от холода.

— Сидни, — слышу я мягкий голос Элизабет.

Она стоит передо мной, но я не вижу, как она приехала. Мой рассудок затуманен, место всех эмоций занял шок, а я сижу окоченевшая, стучу зубами от холода.

Обернув руки вокруг меня, Элизабет помогает мне встать и сесть в машину. Я смутно осознаю, как она грузит мой багаж и садится рядом со мной. Прижавшись лбом к стеклу, я наблюдаю за тем, как дорога превращается в расплывшееся пятно, как и моя жизнь, собственно — быстрые извилистые повороты и неожиданные толчки.

Как только мы входим в дом, я несусь в ванную. Мышцы живота болят, колени покрыты синяками, волосы спутались от пота.

— Какой у тебя срок? — Элизабет убирает волосы с моего лица и гладит по спине.

— Эйвери? — предполагаю я.

Я сажусь на полу, привалившись к противоположной от унитаза стене.

Элизабет заправляет свои тёмные короткие волосы за ухо, наклоняется над туалетным столиком и улыбается.

— Нет, просто догадка.

Выпрямив ноги по обе стороны от унитаза, я вздыхаю.

— Ещё не знаю. Возможно, месяц.

— А Лотнер? Ты готова поговорить о…

Задержав дыхание, я поджимаю губы и качаю головой, смаргивая слёзы.

— Хорошо, когда будешь готова, я буду рядом.

— Спасибо, — шепчу я.

ГЛАВА 17

1 августа 2010 г.

Надежда. Боже, мне нужно хоть что-то… просто вспышка света, которая вытащит меня из темноты.

Элизабет и Тревор готовят мне еду, заставляют выходить на улицу за порцией свежего воздуха и солнца. А также они каждый день настаивают на том, чтобы я принимала душ и чистила зубы. Чего они не делают, так это не задавали вопросов. Я звоню отцу и говорю, что позависаю с Эйвери несколько недель прежде, чем поеду домой. Но он не знает, что Эйвери уже на пути в Пало-Альто ко мне. Скучать по папе, так как я не видела его с самой операции, самая лёгкая частью. Сказать ему, что я беременна, вот что будет невообразимо сложно.

Эйвери знает не больше, чем Элизабет. Я снова придерживаюсь логики десятилетней меня, что если я не произнесу это вслух, если не скажу, с чем я столкнулась у Лотнера дома, тогда, возможно, это и не окажется правдой. Отрицание того, что мужчина, которого я люблю, отец моего ещё не родившегося ребёнка, начал всё с чистого листа с женщиной, которую я презираю, не будет длиться вечность.

— Эйвери звонила прошлым вечером и сказала, что постарается встретить нас, если только не наткнётся на большую пробку или на дорожные роботы, — сообщает Элизабет, бросив на меня быстрый взгляд.

Продолжая смотреть из окна, я бессознательно возвращаюсь к тяжелым мыслям. Мы едем на приём к врачу-гинекологу, на который меня записала Элизабет на следующий же день после моего прилёта из Парижа. Не так я себе представляла свой первый визит к такому врачу. Не хочу выглядеть старомодной, но я представляла себя девушкой за тридцать, которая замужем и идёт на приём за руку с мужем… счастливая.

Приехав на пятнадцать минут раньше, я заполняю бумаги. У меня всё ещё есть страховка отца, и я понятия не имею, покрывает ли она затраты на такие услуги. Как только они регистрируют моё заявление, начинается отсчёт времени. Это вопрос нескольких недель, когда папа получит извещение на почту относительно моего заявления. И, думаю, лучше всего будет, если он узнает эту новость лично от меня. Но опять же, возможно, будет лучше, если об этом его известит сообщение, потому что я всё ещё нахожусь на полпути к своему штату, и это оптимальный вариант. По крайней мере, для меня.

— Сидни Монтгомери, — зовёт меня медсестра.

Элизабет идёт со мной. Мы останавливаемся в холле, и медсестра измеряет мой рост, вес, давление и температуру. Эйвери ещё не приехала, но надеюсь, что она скоро будет тут. У меня было такое ощущение, будто меня готовят к казни, а не делают осмотр новой жизни, что зарождается во мне. Медсестра ведёт нас в комнату и задаёт мне ещё несколько вопросов, которых не было в анкете. Затем она говорит мне раздеться ниже пояса, сесть на стол и прикрыться одноразовым бумажным одеялом. Стоило ей только выйти, как в комнату входит Эйвери.

— Сидни, — она крепко обнимает меня и прижимает к себе.

Из-за того, что я играла для неё роль матери и защитницы на протяжении стольких лет, этот опыт смены ролей становится для меня унизительным.

— Я так рада, что у тебя получилось приехать, — шепчу я сквозь ком в горле.

Она садится рядом с Элизабет, пока я раздеваюсь и усаживаюсь на стол.

— Ты нервничаешь? — спрашивает Эйвери.

— Из-за чего? — я наклоняю голову, широко раскрыв глаза.

— Из-за УЗИ, — закатывает глаза она.

— Я нервничаю насчёт того, чтобы сказать папе об этом, я нервничаю, потому что мне нужно найти работу, при этом имея дело с утренней тошнотой. О, а ещё я нервничаю из-за родов. Так что УЗИ это просто мелочь.

— Лотнер? — Эйвери наблюдает за мною со скованной болезненной улыбкой на лице.

Элизабет легонько толкает её локтём и едва заметно качает головой.

В дверь громко стучатся.

— Добрый день, я доктор Виггинс, — изящная брюнетка с туго завязанным пучком на голове протягивает мне руку.

— Сидни, — представляюсь я и указываю на своих родных. — А это моя тётя Элизабет и сестра Эйвери.

Доктор Виггинс тепло улыбается и кивает, а затем садится на вращающийся стул и задаёт мне те же самые вопросы, что задавала ранее медсестра. Я утихомириваю соблазн дать ей совершенно другие ответы просто, чтобы узнать, слушает ли она меня на самом деле или это просто для неё рутинная болтовня. Медсестра уже записала мои ответы. Это кажется лишним. Неудивительно, что врачи всегда опаздывают.

— Итак, давайте проведём осмотр.

Кладу ноги на специальные подставки и делаю глубокий вдох, пытаясь расслабиться, пока она вводит в меня палочку. Чувствую небольшое давление, но без боли.

— Вот ваш ребёнок, — говорит она, указывая на экран. — Сердцебиение отличное и… — немного передвинувшись, она продолжает смотреть на экран. — Срок приблизительно шесть недель.

И вот оно… быстрое ритмичное биение надежды. Эйвери берёт меня за руку и сжимает её. Я поворачиваюсь к ней, у обеих стоят слёзы в глазах.

В дверь стучит медсестра и проскальзывает в комнату. Она печатает что-то на компьютере прежде, чем доктор Виггинс вытаскивает палочку.

— Я выпишу вам рецепт на витамины для беременных, а Эйлин распечатает фото вашего УЗИ и расскажет немного о том, как нужно заботиться о себе и о ребёнке, так как это ваша первая беременность. У вас есть ещё какие-либо вопросы ко мне?

Я вытираю глаза и качаю головой. Наверняка вопросов нужно задать миллион, но сейчас я не могу ни о чём думать, кроме как о жизни, что внутри меня — идеально сотканная комбинация меня и Лотнера.

Домой мы едем в полной тишине. Я не могу перестать пялиться на маленькое пятнышко на фото. Боковым зрением я вижу, как Элизабет украдкой бросает на меня взгляды. Моя мама бы уже привязала меня к стулу и начала бы свой допрос, но у Элизабет оказывается ангельское терпение в отношении меня.

Тревор уезжает со Сворли по каким-то делам, а Эйвери с Элизабет готовят мне обед. Я не роняю ни слова с тех пор, как мы возвращаемся домой. Элизабет ставит передо мной миску со смесью сухофруктов и орехов, чтобы я что-то пожевала, пока готовится еда. Передо мной стоит ноутбук, но мой взгляд всё ещё остаётся прилепленным к двум фото, на которых изображено маленькое пятнышко.

— Он решил двигаться дальше, — моё монотонное заявление заставляет всех затихнуть на кухне.

Эйвери и Элизабет примёрзают к месту. Одна — держа в руке нож, вторая с картофелиной и овощечисткой. Ведут себя, будто я вообще впервые в жизни говорю. Судя по их широко раскрытым глазам и открытым ртам, можно сказать, что они боятся сказать хоть что-нибудь, или даже пошевелить хотя бы одним мускулом. Мой взгляд перемещается на бассейн позади них. Воспоминания о Лотнере без рубашки, водящем скиммером по воде, всплывают у меня в голове. Я моргаю и теперь всё, что я могу видеть, Клэр, замотанная в полотенце, и смотрящая на меня со снисходительностью и ухмылочкой «ты должна держаться подальше».

— Я постучала в его дверь, а на пороге появилась Клэр, доктор Браун, завёрнутая в одно полотенце после душа.

Тихий смешок, что вырывается у меня, выражает абсолютное неверие.

— Не прошло ещё и месяца, а он решил двигаться дальше… с ней.

В итоге я делаю глубокий вдох, вымученно улыбаюсь и смотрю на застывшие статуи на кухне.

— Так что рожать ребёнка я буду для себя, и с нами всё будет в порядке.

Я вкладываю столько уверенности в эти слова, сколько могу. Снова же, если я произнесу их, это окажется правдой.

Эйвери кладёт свой нож на доску для нарезки и поджимает губы, но не может при этом поднять на меня глаза.

— Ты не думаешь, что у него есть право знать об этом? Что он, возможно, должен проявить немного ответственности по отношению к тому, что произошло? В конце концов, он долбаный доктор. Он что, не слышал о презервативах?

Презервативы? Да, у него их целая коробка. Десять, если быть точней.

Нож, что сидит у меня внутри, продвигается ещё немного глубже.

Перебирая волосы, я отворачиваюсь обратно к окну.

— Мы их и использовали поначалу, но затем я как бы сказала ему, что… нам они не нужны, потому что я на таблетках.

— И ты их на самом деле принимала? — решает прервать своё молчание Элизабет.

— Да! — отвечаю я, защищаясь. — То есть… я принимала их нерегулярно, но тогда впервые мы почти… — я смотрю на них и закатываю глаза. — Ну, знаете… я начала принимать их каждый день. Но это не означает, что у нас сразу же был секс. Пять дней у меня были месячные, и только после них я снова с ним увиделась.

Закрыв глаза, я провожу рукой по волосам и качаю головой.

— В любом случае, важно ли это сейчас? Я беременна. Как, когда или почему не изменит того, что это уже случилось.

— Но я всё равно думаю, что ты должна ска…

— Ох! Эйв, я не собираюсь ему рассказывать. Я думала, что знаю его. Но парень, который заставил меня поверить в то, что я разбила ему сердце своим отъездом в прошлом месяце, не был в квартире в тот день. То был кто-то другой. Ни за что в жизни я не расскажу ему сейчас об этом.

— Потому что ты боишься, что он выберет её? — спрашивает Элизабет.

— Нет, потому что я боюсь, что он выберет меня.

Они обе обмениваются озадаченными взглядами.

— Лотнер слишком благородный. Он выберет меня, потому что я ношу его ребёнка. Но я не хочу, чтобы меня выбирали просто из-за какого-то акта благотворительности… и даже если он никогда не скажет такого, я всегда буду думать об этом, — я тру затылок. — Я не хочу выходить замуж за того, кто хочет быть с другим человеком, и определённо рожаю ребёнка не для того, чтобы он жил в таких вот отношениях между родителями.

Эйвери продолжает нарезку, качая головой.

— Если он когда-либо узнает об этом, то возненавидит тебя за то, что ты не рассказала ему.

Взяв ноутбук и фотографии со стола, я пожимаю плечами.

— Да, но я ненавижу его уже сейчас.

3 августа 2010 г.

Эйвери вернулась в Лос-Анджелес вчера. У неё есть работа, счета, которые нужно оплачивать и сейчас она ничего не может сделать для меня. Половину времени меня тошнит, и я борюсь с тяжелыми приступами тревоги. Я намереваюсь вернуться в Иллинойс, чтобы рассказать отцу, но лететь сейчас в моём жалком состоянии — не вариант.

— Мы можем поговорить? — спрашивает Элизабет, передавая мне стакан с холодным чаем с лаймом и имбирём.

Я впитываю в себя солнечное тепло и свежий воздух, сидя у бассейна, и сегодня впервые с моим желудком, кажется, всё было нормально.

— Конечно, что случилось?

— Я не знаю, какие у тебя намерения по поводу твоего… будущего. Но если ты решишь не возвращаться обратно в Иллинойс, чтобы родить ребёнка там и остаться с отцом, тогда у меня есть к тебе одно предложение.

Я опускаю солнечные очки на нос и смотрю на неё поверх оправы.

— Предложение?

Она делает глоток чая.

— Мы с Тревором купили квартиру в Сан-Диего и переезжаем в следующем месяце…

Я выпрямляюсь на лежаке.

— Ох, чёрт. Вам нужно, чтобы я уехала, я смогу уехать…

— Сидни! — качает она головой и улыбается. — Позволь мне закончить. Как я и сказала… мы ещё не выставили дом на продажу, а Тревор не захочет получить за него сумму меньше, чем он задумал, так что некоторое время он будет пустовать. И в это время мы бы хотели, чтобы ты осталась здесь, если захочешь, но при одном условии.

— Каком?

Она кривится.

— Сворли тоже остаётся.

Я смотрю на Сворли, растянувшегося на лежаке передо мной. Он поднимает голову, прислушиваясь.

— Ассоциация, которая держит этот многоквартирный дом, не разрешает иметь больших животных. Мы ищем ему новый дом, но если ты останешься здесь, то предоставишь нам больше времени найти ему хорошего хозяина. Мы будем платить за коммунальные услуги и всё прочее, тебе только нужно будет найти работу, чтобы оплачивать себе еду, транспорт и другие личные расходы. Когда дом продадут, обещаю, у тебя будет как минимум месяц, чтобы найти себе новое жильё.

Я тяну себя за нижнюю губу. Последний месяц стал для меня сплошным кошмаром. Моя жизнь взяла новое направление, даже не проинформировав об этом мой мозг.

— Тебе не нужно принимать решение прямо сейчас…

— Я согласна.

Мне действительно нужно перестать соглашаться на всё. Оглядываясь назад, вполне вероятно, что вот так я и попала во всю эту «ситуацию».

Я поднимаю очки на голову.

— То есть это очень щедрое предложение, и я была бы сумасшедшей, если бы отказалась от него. Утренняя, да и вообще круглосуточная, тошнота не позволяют мне вернуться обратно в Иллинойс прямо сейчас, и мысль о том, чтобы переехать обратно к отцу с внебрачным ребёнком… она пугающая. Поэтому… Я согласна. Уверена, что смогу найти работу здесь, и это даст мне больше времени выяснить, что я собираюсь делать или где хочу находиться, когда ребёнок родится.

Элизабет наклоняется и берёт меня за руку.

— Возможно, это неплохая идея остаться в этом месте ненадолго.

Встав, я поправляю топ и подхожу к краю бассейна.

— Не имеет значения, находится Лотнер в пяти или пяти тысячах миль от меня. У нас всё кончено, — заявляю я и прыгаю в воду.

ГЛАВА 18

1 сентября 2010 г.

Состояние нормализовалось. Спустя одиннадцать недель моей беременности, я наконец-то снова чувствую себя по-человечески. Те мучения, которые я испытывала каждый день, угасли. Мой живот увеличился настолько, что я уже стала его замечать, да и только, когда пыталась застегнуть шорты или джинсы. Юбки, сарафаны и штаны для йоги — вот теперь моя одежда на выход. Мне пришлось купить лифчики, побольше, но я не жалуюсь по этому поводу. На самом деле, я подумываю кормить ребёнка до тех пор, пока моя грудь будет такого размера, если это поможет ей быть в такой форме. Но, к сожалению, я прочитала, что так не пойдёт. Одна мама-блоггер рассказывает, что её дети высосали всю жизнь из её груди. Она превратились из грейпфрутов в долбаную игрушку-сквиши, которую можно мять и растягивать словно пластилин.

Шикарно!

Элизабет и Тревор уехали в Сан-Диего вчера. К счастью для меня их квартира меньше, так что они оставляют большую часть мебели здесь. Тревор подумал, что это поможет дому выглядеть более презентабельно.

Отец выезжает завтра, чтобы на моей машине вывезти все оставшиеся вещи отсюда. Одним из самых ужасных моментов в моей жизни был звонок папе, чтобы сказать, что я беременна. Он чувствует себя замечательно после операции, и я не хотела, чтобы у него остановилось сердце от моего откровения. Мучительная тишина, повисшая в трубке после того, как я ему сказала об этом, длилась целую вечность. А затем последовал один из самых лучших моментов в моей жизни. Он сказал: «Я люблю тебя и я всегда с тобой». И это всё, что он сказал. Моё сердце находилось в шаге от опасности. Но он предложил мне свою безоговорочную любовь, и я плакала от этого сильнее и больше, как если бы он кричал на меня, выражая своё полное разочарование во мне. Иногда я думаю, что душа моей мамы связалась с его, когда она умерла, потому что он говорит своим голосом, но вкладывает при этом сердце мамы.

Не уверена, куда пойду, когда дом продадут, но склоняюсь к тому, чтобы переехать в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к Эйвери. И я также буду ближе к Элизабет и Тревору. В последнее время я задумываюсь и о Сворли тоже. Ему всё ещё не нашли хорошего хозяина, и мой атакованный гормонами мозг считает, что я должна оставить его себе. За последние три недели я разговариваю с ним больше, чем с кем-либо вообще. Что я могу сказать… он проник мне в душу.

Благодаря связям Элизабет, в этом месяце мне удаётся найти кое-какую работу в качестве фотографа-фрилансера. Я делаю свадебные фотографии, фотографии детей, семей и даже успеваю побывать в качестве фотографа на дне рождения у собаки. Да, у некоторых людей имеется настолько много денег.

С тех пор как Элизабет и Тревор уехали, у меня нет личного транспорта вплоть до папиного приезда на моей машине пару дней назад. Сворли получает всю мою возродившуюся энергию, и так как мы пока остаёмся без колес, наши авантюры ограничиваются только пешими прогулками. Час назад мы пообедали, и теперь направляемся в парк, пока окончательно не стемнело.

— Я спущу тебя с поводка, но ты не должен забывать о своих манерах. Никакого дурного поведения, не писать ни на какие вещи, сделанные человеком, и приветствовать только пах своего четвероногого пушистого друга, понял?

Сворли кивает, потому что за последние несколько месяцев я превратила его в получеловека, и очень даже уверена, что видела, как он научился закатывать глаза из-за меня. Думаю, мне лучше начать привыкать к нахальству и закатыванию глаз… тоже прочитала об этом в блоге о родителях.

Себе на заметку. Найти более позитивных блоггеров, которые обрисовывают картину материнства с радугами, феями и волшебной пылью.

— Сидни?

Я оборачиваюсь.

— Привет, Дэйн!

Он наклоняется и отпускает собак с поводка.

— Боже, я и подумать не мог, что ты вернёшься. Как Париж?

Какая именно часть поездки? Вид потолка, открывающийся с дивана или водосток над туалетом?

— Отлично! — сильно приукрашаю я… и, возможно, балансируя между совершенной ложью.

— И как долго ты собираешься здесь быть? — он ставит руки по бокам.

Дэйн очаровательный. Уверена, что взрослому мужчине не нравится, когда его называют очаровательным, чёрт, да даже мне не нравилось, когда Лотнер меня так называл, но Дэйн правда такой. Высокий красивый брюнет с мальчишеской улыбкой, которая вызывает во мне желание забрать его домой, готовить печенье и налить большой стакан молока.

— Точно не знаю. Элизабет и Тревор совсем недавно переехали в Сан-Диего, и я буду жить в их доме, пока его не продадут или пока не найду что-нибудь другое.

Он наклоняет голову набок.

— И всё же они оставили Сворли здесь?

Повернувшись в сторону сумасшедшего пса, я качаю головой.

— Их ассоциация домовладельцев не разрешает держать больших животных. Они ищут ему новый дом, но пока я ухаживаю за ним.

— Вы двое через многое прошли с тех пор, как впервые появились у меня в кабинете.

Сцепив руки у себя за спиной, я опускаю взгляд и пинаю землю.

— Да, ты прав. В последнее время я рассматриваю вариант забрать его себе. Но пока я не знаю точно, где в итоге поселюсь, поэтому предлагать такое немного необдуманно и даже безответственно.

— Магистратура вместе с собакой. Тебе придётся найти место, куда пускают с животными.

Я кривлюсь и смотрю на него.

— Я не поеду учиться на магистра. По крайней мере, не в ближайшее время. Грядёт что-то доброе для меня.

— Оу? — Дэйн убирает руки с пояса и перекрещивает их на груди, расправив плечи.

Я шумно выдыхаю, проводя руками по лицу. Мои пальцы проходятся по бровям, и я снова встречаюсь с его взглядом.

— Я… беременна.

Глаза Дэйна практически вылезают из орбит, и если бы он открыл их ещё шире, то собаки начали бы гонять их по полю.

— Мне жа… то есть поздр… то есть…

Я улыбаюсь, потому что его очаровательность увеличивается вдвое, когда он нервничает и заикается.

— Теперь это поздравление… «мне жаль» было в прошлом месяце.

Он медленно кивает.

— Так ты вернулась сюда к Лотнеру?

— Нет… то есть, да, но это сыграло со мной злую шутку. Он… решил двигаться дальше.

— Двигаться дальше? Ты серьёзно? Забыть… тебя?

Я пожимаю плечами, покачивая головой вверх-вниз.

— Ну, он грё… долбаный идиот.

Дэйн усмехается.

— Особенно, если он с Клэр.

Его глаза снова расширяются.

— Доктор Браун?

Я киваю.

— Доктор «Грёбанодолбаная Браун».

Дэйн безмолвно произносит «вау».

— Точно-точно.

— Так, а что он сказал насчёт ребёнка? Ты остаёшься в Пало-Альто, чтобы тебе не пришлось таскать ребёнка туда-обратно на большие расстояния?

Я резко поднимаю голову вверх и прищуриваюсь.

— Что? Нет… Я имею в виду он не…

Сказать Лотнеру об этом и учесть возможность, что мы будем воспитывать нашего ребёнка под совместной опекой, когда родители не вместе… эта мысль никогда не приходила мне в голову. А теперь, когда Дэйн упомянул об этом, мне нисколько не нравится эта идея.

— Я ему не говорила.

Он раскрывает рот от удивления.

— Ты не сказала ему? Он даже не знает, что ты беременна?

Закусив нижнюю губу, я качаю головой.

— Сидни… — он чешет затылок. — Это, конечно, не моё дело, но он заслуживает знать.

Я ненавижу его за то, что он прав. Но этот страх внутри, он парализующий, и из-за него невозможно мыслить рационально.

— Дэйн, я знаю, как он поступит. Он скажет, что хочет быть со мной, но я так никогда и не узнаю, на самом ли деле он хочет этого или просто остаётся из-за ребёнка. Два месяца назад у меня таких вопросов и не возникло бы. Тогда я чувствовала, что он любит меня больше всего на свете. Но, когда я увидела Клэр, а прошёл всего лишь месяц… всё изменилось. Я больше не могу верить в его чувства ко мне.

Дэйн пожимает плечами.

— Тогда не говори ему, что ты беременна… по крайней мере, не сейчас. Посмотри, выберет ли он тебя и только тебя. И если он так и сделает, то ты будешь знать, что это не из-за ребёнка.

— А если не выберет? — слова отзываются болью в груди.

Он вздыхает.

— Если не выберет, то ты тогда не выйдешь замуж за неправильного парня по правильным причинам.

3 сентября 2010 г.

Последние два дня я провожу, размышляя о словах Дэйна. В тот вечер, когда я оказываюсь на пороге дома Лотнера, а дверь открывает Клэр, я дохожу до предела своего отчаяния. Я чувствую себя отверженной, даже не встретившись с ним. А мысль о том, что меня отвергнут, глядя прямо в глаза, за гранью моего понимания. Однако мне придётся это сделать. Все, кого я люблю и на чью поддержку рассчитываю, скептически отнеслись к моему решению не говорить Лотнеру о ребёнке. Рассказав ему, я почувствую, как, наконец, исчезнет постоянное чувство вины перед всеми, даже несмотря на то, каким будет исход.

Папа позвонил мне, когда находился в часе езды от меня, а звонок был уже час назад. Я сижу на крыльце, время от времени подёргивая ногами, и, не отрываясь, смотрю на дорогу. Знакомый серый «Джип Чероки» завернул на подъездную аллею, и я вскакиваю на ноги.

— Папа! — кричу я, сбегая по лестнице, пока он выбирается из машины.

— Привет, малышка, — он обнимает меня, и я слышу эмоции в его слабом голосе и пытаюсь сдержать слёзы.

— Я так рада, что ты здесь, — шепчу я ему на ухо.

— Я тоже, — говорит он, отпуская меня; мы оба улыбаемся. — Давай распакуем твои вещи… или я сделаю это. Тебе, вероятно, нельзя поднимать что-то слишком тяжелое.

Я закатываю глаза.

— Возможно, месяца через три-четыре и будет нельзя, но сейчас я в норме. И к тому же это ты у нас перенёс операцию на сердце. Я чувствую себя виноватой за то, что попросила тебя загрузить все мои вещи в одиночку и привезти это всё мне сюда.

Он пренебрежительно машет рукой.

— Ох… Да со мной всё в порядке. Как новенький стал.

Он открывает багажник, и мы вытаскиваем вещи, чтобы занести в дом.

К тому времени, как мы заносим всё внутрь и распаковываем, уже темнеет.

— Думаю, мне пора спать. Поговорим завтра, — предлагает он.

Я обнимаю его.

— Конечно. Я тоже устала. Люблю тебя.

— И я, милая.

4 сентября 2010 г.

Мы вдвоём выходим на прогулку со Сворли. Моему папе нужно каждый день выполнять небольшую комбинацию упражнений. Позавтракав, мы садимся во дворе, истощённые после небольшого утреннего разговора. Тишина, которая повисает в воздухе с тех пор, как приехал папа, наконец-таки даёт трещину.

— Итак… этот парень…

— Лотнер, — поправляю я его.

Папа кивает.

— Лотнер… он уже принял ответственность за всё это?

Я глажу себя по ещё несуществующему животу.

— Я не сказала ему…

— Ты что? — голос отца поднимается на октаву выше.

Я выставляю руку вперёд.

— Дай мне закончить.

Он опирается на спинку стула, губы превращаются в тонкую полоску.

— Я не сказала ему, потому что мне нужно понять, что делать и говорить, чтобы он в итоге не вернулся ко мне из жалости. Даже если мои мечты разбиты точно так же, как и мамины, это не означает, что я должна осесть с тем, кто не любит меня.

Брови папы сходятся на переносице, и, поджав губы, он качает головой.

— Ох! Подожди минутку. Почему ты так говоришь?

— Говорю что?

— Что мечты твоей мамы были разбиты. Почему вообще у тебя сложилось такое впечатление?

Я сглатываю, чувствуя, как в горле образовывается ком.

Прошло почти десять лет, я была маленькой, но всё ещё слышу её голос, её злость, её лихорадку.

— Вы с мамой ругались. Было поздно, и Эйвери уже спала. Но я нет. Я сидела на верхней ступеньке, а вы были на кухне.

Папа поник, а голова опустилась так, будто он знает, что я собираюсь сказать. Будто он помнит.

— Вы ругались из-за денег. Она говорила, что ты должен был выбрать другую профессию, если ожидал, что она будет сидеть дома, босая и беременная. А ты ей сказал, что она тратит слишком много денег на себя… меня… и Эйвери, — мой голос дрожит, и несколько слезинок катятся по щеке.

— Сидни, не… — напряженный измученный взгляд отца причиняет практически такую же боль, как и эти воспоминания.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на бассейн.

— Ребёнок «медового месяца», — смеюсь я, вытирая слёзы и качая головой. — Допускаю, что при вашем мировоззрении лучше говорить, что я была ребёнком медового месяца, чем внебрачным ребёнком.

— Пожалуйста, Сидни, не…

Я выставляю руку вперёд.

— Я была слишком мала, чтобы всё полностью понять. У меня заняло много лет соединить это всё у себя в голове. Она сказала, что залетела и что ты украл её будущее, сказала, что ты сделал так, чтобы она стала зависеть от тебя, — ещё больше слёз градом катятся по щекам. — Ты сказал, — выдавливаю я, губы дрожат. — Ты сказал, что она вела себя, как шлюха, до того, как ты спас её от людского презрения, — всхлипываю я. — Затем я услышала, как что-то разбилось, и убежала обратно к себе в комнату.

Он протягивает ко мне руку, но я качаю головой и отодвигаюсь от него.

— Ты можешь себе вообще представить, как я себя чувствовала, когда смысл той ссоры стал мне понятен… слово за словом?

Папины глаза покраснели и стали полны слёз от сожаления.

— Это был долбаный удар ниже пояса, когда я узнала, что значат слова «залетела», «шлюха» и «презрение»!

Он сжимает челюсть. Знаю, что обидела его своими словами, но мне всё равно.

— Сидни, мне так жаль… — у него льются слёзы.

Приглаживая волосы, я прерывисто вздыхаю и вытираю лицо от слёз.

— Не надо. Я больше не злюсь. Я никогда не хотела, чтобы ты знал, что я была в курсе того разговора, но сейчас всё изменилось. Я так устала от того, что никто не понимает меня, и почему я так стремилась хоть что-то из себя представлять. И это не только рак. Это всё вместе. Я ненавидела маму за то, что она обвиняла тебя, и ненавидела тебя за то, что ты обвиняешь её. Позднее я поняла, что больше всего я расстроена из-за вас обоих. За то, что вы поженились из-за какой-то менее замечательной причины, — я снова смотрю на папу. — Я никогда не хотела ни от кого зависеть. Я никогда не хотела приносить в жертву своё самоуважение и свои мечты. Я никогда не хотела «оседать» с кем-то.

Он снова тянется за моей рукой. В этот раз я позволяю ему это сделать.

— То, что ты слышала той ночью, становится кульминацией тех эмоций, что копятся годами. Когда всё происходит не так, как мы себе представляем, легче найти козла отпущения, чем посмотреть на себя в зеркало. Как бы я хотел знать, что все эти годы ты вынашивала всё это в себе. Ты пыталась сложить мозаику, в которой не доставало частей.

— Что ты имеешь в виду? — я наклоняю голову набок.

— Это сложно объяснить, просто были некоторые ситуации…

— Скажи мне! Боже, я уже взрослая, я могу справиться с этим… скажи мне, пожалуйста, правду.

Он вздыхает.

— И у твоей мамы, и у меня были личные проблемы, с которыми мы разбирались, когда встретились. Возможно, это частично и привлекло нас друг к другу. Я сходил с ума по ней, она была искушением для меня, — он отводит взгляд, будто его смущает признать то, что мама привлекала его физически. — Ты была зачата, так как я считал, что предохраняться было чем-то более греховным, поскольку это было запланировано, — он кривится. — Затем мы узнали, что твоя мама беременна, я сразу же хотел жениться на ней, чтобы казалось, что ты была ребёнком «медового месяца». Но твоя мама хотела…

Голова опущена вниз, взгляд устремлён на меня, а боль в глазах слишком ощутима. Он ещё ничего не говорит, но я уже слышу его мольбу о понимании, поэтому ему не приходится произносить ни слова. От осознания у меня мурашки идут по телу, а сердце ухает вниз.

«Залетела». «Спас от презрения».

— Она хотела сделать аборт.

Он сжимает мою руку сильнее и отвечает, кивнув лишь один раз.

— Была ли я её первым ребёнком?

Он качает головой.

«Шлюха».

Руками я прижимаюсь к своему животу. Смогла бы я избавиться от своего ребёнка?

— Жизнь меняет людей, Сидни, — его тёмные глаза заглядывают в мои. — Мы все говорим вещи, которые на самом деле не имеем в виду. Мы все делаем вещи, о которых потом сожалеем. Я знаю, что ты слышала, но причина, по которой мы так сильно ругались, — наша любовь. Я всем сердцем уверен, что мы любили друг друга и любили вас. То, что я назвал вашу маму шлюхой… я всегда буду сожалеть об этом. И узнать, что ты слышала, как я говорю это… Это потрясло меня. Что ты не можешь понять, так это то, что она была моей первой, но я не был первым у неё. Когда ей было семнадцать, она забеременела и сделала аборт. Я ненавидел то, что она не была «непорочной» девственницей, которую я мечтал найти себе, но наши сердца не всегда соглашаются с нашим мозгом.

Он улыбается и опускает взгляд.

— Как бы я хотел, чтобы ты подслушала наш разговор после того, как она получила подтверждение своего диагноза. Тот, где она дала волю эмоциям и плакала у меня на руках часами, пожираемая сожалениями. Она хотела больше времени, чтобы провести его с нами — больше фильмов, больше поездок на велосипеде, больше посиделок на заднем дворе и больше зефира на гриле. Список сожалений был очень длинным, и его было очень больно слушать, но она никогда не говорила, что сожалеет, что у неё есть ты и твоя сестра, и она никогда не жалела, что стала мамой вместо того, чтобы стать архитектором.

Меня поглощают эмоции. Обжигающая искренность, которую я вижу, когда папа смотрит на меня, снимает с меня ношу вины, от которой я страдаю годами. Его рука прикасается к моему лицу, и я прижимаюсь к его ладони, когда он вытирает слезу с моей щеки.

— Это, моя милая девочка, разговор, который ты должна принять всем сердцем и поставить перед собой свои цели и свои мечты.

Мы обнимаемся, и я чувствую две пары рук на себе: его и «её». Я прочту письмо, которое мама оставила мне, новым взглядом. И начну с сегодняшнего дня. Я построю СВОЁ будущее, не её.

ГЛАВА 19

6 сентября 2010 г.

Я подбрасываю папу до аэропорта и сразу же еду к Лотнеру. Сегодня воскресенье, поэтому есть возможность застать его дома. Приготовиться к тому, что увижу его с Клэр, когда постучу в дверь, сложно, но мне придётся это сделать. Это единственный способ, с помощью которого я могу двигаться дальше. Я обязана этим нашему ребёнку, и я обязана этим ему.

Я не вижу его «ФоРаннер», но стоянка непривычно заполнена сегодня, поэтому возможно машина где-то здесь.

И снова я чувствую подступающую тошноту, когда поднимаюсь по ступенькам к его квартире, но в этот раз всё от нервов. Глубоко вздохнув, я стучу в дверь.

Никакого ответа.

Я стучу снова.

Тишина.

— Могу я вам помочь?

Я поворачиваюсь и натыкаюсь взглядом на тату в виде розы, которое видела и прежде…

— Эм… Я пришла увидеть Лотнера.

Роуз останавливает на верхней ступеньке, глядя на меня сверху вниз.

— Он в больнице.

Я киваю.

— Тогда я поеду туда.

— Они не пустят тебя туда, если ты только не родственник.

Я прищуриваюсь.

— О чём ты говоришь?

— О его маме, алё.

На моём лице читается непонимание.

Она закатывает глаза.

— У его матери сегодня операция. Рак вернулся и теперь распространяется дальше по организму. Химиотерапия, лучевая терапия… и все подобные «хорошие» вещи. В любом случае, сейчас он абсолютно подавлен. Я очень редко его вижу. Клэр говорила, что в перерывах между ординатурой и походами к маме, он едва выходит куда-то. Она с ним находится круглые сутки. Помогает ему со стиркой, покупками, ходит к его маме, когда появляется такая возможность. Не знаю, что бы он делал без неё сейчас.

Теперь моё лицо не выражает никаких эмоций. Единственное, что я чувствую, шок. Этот ошеломляющий баланс между ощущением его боли и моей собственной.

— Хочешь, чтобы я сказала ему, что ты приходила?

Я смотрю на неё, на двери его квартиры, а затем на свои руки, лежащие на животе.

— Нет… не нужно.

Моё тело двигается на автопилоте, потому что в голове абсолютная каша. Это единственное объяснением тому, как я возвращаюсь домой и оказываюсь на диване. Я не помню, как выхожу из его дома или как еду домой. Больше нет никакого очевидного решения для всего этого. Как я снова могу ворваться в его жизнь сейчас? Если он висит на волоске, который держится благодаря Клэр, как я могу разорвать это? Что это сделает с ним?

Мне больно, я зла и сконфужена. Мне нужен совет, потому что я не могу доверять своим инстинктам, если у меня их нет.

ГЛАВА 20

10 марта 2011 г.

— Тужься! Сэм, ты сможешь, — Эйвери сжимает мою руку, подбадривая.

Боль адская, и отказ от эпидуральной анестезии просто огромнейшая ошибка. Но сейчас уже слишком поздно об этом размышлять.

— Я уже вижу голову. Ты хорошо справляешься, Сидни, — спокойный тон доктора Виггинс чертовски раздражающий.

Она «видит голову» уже на протяжении последних сорока минут. Я вся истекаю потом и очень устала. Может быть, я просто навсегда останусь беременной. Этот ребёнок определённо не хочет появляться на свет.

— Я слишком устала, — выдыхаю я. — Ничего не срабатывает. Ребёнку недостаточно места.

Доктор Виггинс смеётся.

— С твоим ребёнком всё в порядке. И ты в порядке. Это марафон, Сидни, а не бег на короткую дистанцию.

Грёбаный марафон. У неё вообще есть хоть какое-то представление о том, насколько я ненавижу бег?

— Нет, нет, нет! — кричу я, почувствовав, как напрягся мой живот, и боль вонзила свои ужасные когти в меня, пока ещё одна схватка действует с неослабевающей силой.

— Давай! Тужься так сильно, как только сможешь, Сидни, — командует доктор Виггинс.

Жгучий огонь настолько сильный, что мне кажется, будто меня раздирают на куски.

Под конец схватки я верчу головой из стороны в сторону и стону.

— Дай мне свою руку, Сидни, — доктор Виггинс направляет мою руку мне между ног. — Ты чувствуешь это?

Я киваю и сглатываю. Там что-то влажное и скользкое, но это не я.

— Это твой ребёнок. Выталкивай её, Сидни. Настало время встретиться с ребёнком.

Начинается другая схватка. Всё ещё держа руку на голове у своего ребёнка, я тужусь так сильно, как только могу.

— Ахххх! — кричу я от ужасной боли, а доктор Виггинс говорит мне прекратить тужиться.

— Ох, Сэм, — по щекам Эйвери катятся слёзы. — Головка уже вышла. Это твой ребёнок. Боже мой.

— Хорошо, Сидни. Ещё один раз. Потужься. Самую сложную часть ты уже прошла.

Найдя силы непонятно откуда, я тужусь ещё раз, и в комнате раздаются аплодисменты, смех и плач.

— Ты сделала это! — Эйвери в полном восторге.

Медсёстры поздравляют меня, а доктор Виггинс даёт мне моего ребёнка.

— Познакомься со своей дочкой, Сидни.

Я беру её на руки, и она первый раз плачет. Это самый красивый звук на планете. Все эмоции, что копились у меня эти девять месяцев, превращаются в слёзы. Я не могу перестать плакать. Я влюбилась в неё, но всё же это горько-сладкий момент. Эйвери моя опора, но она не тот человек, который, как я представляла, будет держать меня за руку и перерезать пуповину.

— Вы уже выбрали имя? — спрашивает медсестра.

Пальцами я нежно провожу по тёмным волосам, и малышка открывает глаза.

Голубые ирисы.

Я читала, что большинство детей рождаются с голубыми или серыми глазами, но где-то внутри чувствовала, что у неё будут папочкины глаза.

— Оушен[8]… Оушен Энн, — шепчу я, глядя на самое замечательное зрелище в своей жизни.

Я поднимаю глаза на Эйвери и думаю о маме и её письме.

Я только что оставила свой след на Земле, мам.

12 марта 2011 г.

Шесть месяцев назад я приняла сложное и мучительное решение не рассказывать Лотнеру. Спустя два дня после того, как я ушла из его дома, узнав о его маме, я очнулась в больнице от того, что упала в обморок. К счастью, мы с Дэйном должны были встретиться в парке для выгула собак, и когда я не пришла, он отправился на мои поиски. Доктор сказал, что это была смесь стресса и обезвоживания.

После этого случая мои приоритеты изменились. Я не могу рисковать, добавив к своему стрессу ещё и стресс Лотнера. Единственная важная вещь — наш ребёнок. И теперь мне ясно, что она будет единственной вещью, которая вообще когда-либо будет иметь значение. Мои руки сделаны для того, чтобы держать её, а сердце, чтобы любить.

Тревор и Элизабет продают свой дом в ноябре. Я размышляю над поиском жилья в Лос-Анджелесе, но уже принимаю заказы в качестве фрилансера, как в Пало-Альто, так и в Сан-Франциско, которые запланированы на середину февраля. Вмешивается Дэйн. Он владеет несколькими домами, которые сдаются, и один из них освобождается в декабре. Он предлагает мне вносить оплату ежемесячно, и от такого предложения я не могу отказаться. Это оказывается необычный причудливый кирпичный дом с тремя спальнями и огороженным двором. Он прекрасно подходит для моего усыновлённого ребёнка — Сворли. Я признаю простую истину… он зацепил меня, и теперь я забираю его себе.

— Шшш… тише, Сворли! — отчитывает Эйвери его за громкое приветствие, когда ставит сумку-кенгуру на диван.

— Он просто приветствует её, — смеюсь я, вытаскивая всё ещё спящую Оушен из её кроватки. — Она слушала его «голос» на протяжении многих месяцев. Уверена, что это не шокирует её.

— Что мы можем предложить тебе на ланч? — спрашивает Элизабет, заходя вслед за папой через парадную дверь.

Сидя на диване и держа в свертке на своих руках весь мир, я улыбаюсь.

— Без разницы. Здесь всё равно небольшой выбор еды.

— Пока мы тут с вами разговариваем, Дэйн делает покупки в магазине, ну а мы пойдём организуем что-нибудь на кухне, — папа наклоняется и нежно целует Оушен в лоб. Его глаза сияют от обожания.

— Дэйн и так уже сделал слишком много. Ему не следовало ещё и за покупками мне ходить, — закатываю я глаза.

Эйвери садится рядом со мной, когда Элизабет и папа выходят из комнаты, чтобы приготовить обед.

— Ага, попробуй ему об этом сказать. Он пожертвует своё левое яичко за всё, что тебе захочется и пожелается.

Я качаю головой.

— Я знаю. Он такой хороший друг. Не знаю, как бы я выжила без него эти последние несколько месяцев.

— Пф… «друг»? Без разницы. Он абсолютно никого, кроме Сидни, не видит. Посади его в комнату полную голых моделей, и он всё равно выберет намазывать крем от геморроя на твою задницу.

— Заткнись, — смеюсь я. — У меня нет геморроя. И мы с Дэйном просто друзья.

ГЛАВА 21

3 июня 2011 г.

Оушен уже почти три месяца, и никого я так не обожаю в своей жизни, как её. Её прекрасные голубые глаза чаруют и завораживают. Эйвери присылает мне списки жилья для аренды в Лос-Анджелесе. Она считает, что мы должны поселиться вместе, чтобы она могла помогать мне с Оушен. Это заманчиво, но я не хочу, чтобы её жизнь стала вращаться вокруг моей. На данный момент я довольна жизнью в Пало-Альто. Эйвери думает, что это всё из-за близкого расстояния к Лотнеру, но это не так. По крайней мере, надеюсь, что я не такая жалкая.

Я продолжаю принимать заказы на фотографии, планируя их на вечер или на выходные, по совету Дэйна. Когда пытаюсь дать объявление о поиске няни на неполный рабочий день, он полностью бракует эту идею. Дэйн настаивает на том, чтобы я работала по такому графику, чтобы он мог оставаться с Оушен и заходит в этом так далеко, что даже вербует свою помощницу Кимберли помогать ему, в случае, если поступит срочный вызов.

В моих мыслях у Лотнера непрерывающаяся ординатура. Не уверена, что вообще когда-либо смогу смотреть в глаза Оушен и не вспоминать о нём. Недавно я задумалась над тем, чтобы рассказать ему. Он и понятия не имеет, что теряет такую часть своей жизни. Прекрасное существо, в котором заключены мы двое. Но самое удивительное то, что Дэйн, игравший роль адвоката Лотнера на протяжении месяцев после того, как узнал, что я беременна, теперь заставляет меня усомниться в своём решении рассказать правду. Он думает, что Оушен не будет помнить эту часть своей жизни, поэтому рисковать, начиная борьбу за опеку над ребёнком, будет нецелесообразно. Я не хочу слишком глубоко задумываться о том, как Лотнер и доктор Браун будут забирать мою малышку на выходные или на неделю, а то и больше. Желание защитить свою дочь просто неистово.

— В холодильнике стоят две бутылочки, а ещё замороженное молоко в морозильнике. Подгузники в…

— Иди, Сидни, — смеётся Дэйн, играя с что-то бормочущей на полу Оушен. — Я знаю, где всё находится. Чем быстрее ты уйдёшь, тем быстрее вернёшься, так что… просто иди.

Став на колени, я провожу носом по её шее, а затем игриво щипаю Дэйна за щёку.

— Ты слишком хорош для меня.

Он подмигивает.

Я хватаю сумку и камеру.

— Позвони, если ты…

— Иди! — кричит он с огромной улыбкой на лице.

Фотосессия предсвадебного обеда длится около двух часов. Это семь часов вечера, плюс завтра я уйду фотографировать саму свадьбу и праздник после неё, отчего у Оушен, конечно же, сильно испортится настроение.

К тому времени как я поворачиваю на подъездную дорожку, уже почти десять вечера. Открыв входную дверь, я сталкиваюсь с ещё одной замечательной возможностью воспользоваться фотоаппаратом. Дэйн лежит, откинувшись на диване, а Оушен посапывает на его груди, обнимая его, как коала, пока они оба спят. Я быстро делаю несколько фотографий, и прежде чем успеваю засунуть камеру обратно в чехол, Дэйн просыпается.

— Привет, — шепчет он, выпрямляясь.

Я улыбаюсь, и он нежно передаёт мне ребёнка. Уложив её в спальне, я возвращаюсь обратно в зал. Дэйн уже стоит у входной двери, обуваясь.

— Были какие-нибудь проблемы с ней?

Он заправляет волосы мне за ухо, не торопясь убирать руку от моей кожи.

— Она идеальна, как и её мама.

Я парализована… чем? страхом? Дэйн наклоняется, и его губы приближаются к моим. Он преодолевает последний сантиметр, но мне приходится повернуть голову так, чтобы он поцеловал мою щёку вместо губ.

— Я не могу… извини. Я просто…

Он качает головой.

— Всё в порядке. Я не хочу давить на тебя. Просто я тебя… ты мне нравишься… очень.

Я выдавливаю из себя улыбку. Назвать Дэйна замечательным парнем, это просто преуменьшение. Он даже больше, чем замечательный, но пока мне сложно подобрать правильные слова, потому и не говорю ничего.

Я киваю.

— Спасибо.

Он разворачивается, чтобы уйти, но прежде чем он берётся за ручку, я хватаю его за запястье.

— Серьёзно. То, что ты сделал для меня… то, что ты делаешь для меня сейчас, это просто…

Он пожимает плечами.

— Всё в порядке. Я бы не делал этого, если бы не хотел.

Ещё одна вымученная улыбка натягивает мои губы. Но я даже не успеваю заглянуть ему в глаза, он открывает дверь и идёт к своей машине.

ГЛАВА 22

16 ноября 2012 г.

Куда ушло всё время? Оушен уже собирается праздновать свой второй день Благодарения. Тёмные кудряшки и глаза цвета океана управляют мной. Она — самое главное в моей жизни сейчас. У моей девочки больше фотографий, чем у любой знаменитости.

Дэйн стал частью нашей жизни точно так же, как и Сворли. Не то что я сравниваю его с собакой… Ладно, возможно, и сравниваю. Но правда состоит в том, что он мне, как семья. Просто я всё ещё должна решить, какую роль он в ней играет. Мы определённо друзья, но линия между этим и чем-то «большим» довольна размыта. Держаться за руки в парке и ужинать вместе почти каждый вечер — это относится к чему-то «большему». Был один случайный поцелуй, но он не привёл ни к чему. Дэйн ждёт, пока я решусь на что-то. Я чувствую это. Думаю, он может ждать целую вечность.

Мучительные мысли о том, чтобы рассказать Лотнеру, почти испаряются. Почти. У меня нет никаких сомнений, что эта нерешительность, что это чёртово «что если» удерживает меня от того, чтобы полностью освободиться и двигаться дальше. Дэйн тоже в курсе этого. Я вижу, как он пытается исполнить роль отца для Оушен, но не позволю ему полностью сделать это. Хочу ли я, чтобы однажды она узнала, кто её отец? Будет ли она ненавидеть меня так же, как и Лотнер, я уверена, ненавидел бы меня? Эти вопросы приносят боль, а ответы на них совсем непростые.

Всю неделю Дэйн находится в другом городе на конференции. Сегодня вечером он возвращается, и крайне жалким выглядит то, как сильно я хочу поговорить по-взрослому. Тем временем мы с Оушен направляемся в парк, а точнее в тот парк, куда Лотнер приводил меня посмотреть, как Брейден пилотирует свой радиоуправляемый самолёт. Оушен нравится наблюдать за детьми, и так как сегодня не по сезону тепло, я не могу устоять перед тем, чтобы вывести её на свежий воздух.

— Хочешь посмотреть на самолёты? — спрашиваю я её, расстёгивая ремень на детском сидении.

Энтузиазм в её ярких глазах соответствует моему, когда она, выкарабкавшись из машины, бежит к горке, покрытой травой. Эти маленькие ножки едва поспевают за её энергией.

— Оушен, подожди мамочку! — я хватаю её кофту и бегу за ней.

Стаскиваю её с горки прежде, чем она успевает забраться на самый верх. Изловчившись, надеваю на неё розовую флисовую кофту.

— Смотри! — я указываю в небо, где радиоуправляемые самолёты летают над нами.

Она пищит от восторга и пытается правильно произнести слово.

— Самоёт!

Но её внимание быстро привлекает маленький футбольный мячик.

— Мяч.

Оушен поднимает его и бегает с ним. Определённо, в ней сейчас господствует частичка папы, точно не моя.

В парке сегодня полно людей. Мы были не единственные, кто решил выбраться на улицу и насладиться тёплой погодой. Я пытаюсь держаться поближе к своей неустойчиво ковыляющей дочери, когда мы приблизились к толпе людей.

Семьи, парочки, кучки парней, у которых дорогие самолёты, и даже несколько людей со своими четвероногими друзьями, рассредоточились по всей большой территории парка.

И тут я замечаю что-то краем глаза, точнее «кое-кого». Прошло два с половиной года и между нами, вероятно, метров пятнадцать, но я узнаю его фигуру из тысячи.

Лотнер.

На нём выцветшие джинсы, чёрная толстовка, и он стоит спиной ко мне. Рядом с ним я никого не вижу. Его голова запрокинута, пока он наблюдает за самолётами. В груди бешено стучит сердце. Вот оно. Не уверена, почему, но чувствую, будто тот самый момент настал.

— Оушен, — зову я её, и она подбегает ко мне.

Я поднимаю её на руки.

— Хочешь познакомиться с папочкой? — шепчу я больше себе, чем ей.

Неуверенно я делаю шаг вперёд, а затем останавливаюсь.

— Боже! — выдыхаю я.

Мне сложно дышать. Будто весь воздух выкачали из лёгких.

Словно из ниоткуда появляется девушка с длинными тёмными волосами и обнимает его, а он… целует её. Лотнер обнимает её, а затем отрывает её изящную фигурку от земли и кружит. Поцелуй очень интимный. Я знаю это, потому что когда-то он целовал меня так же. Воспоминание о грозе и то, как он спрятал от меня ключи, мелькают у меня в голове. Наши мокрые тела пылко и отчаянно двигаются друг напротив друга. Ласкающие руки. Голодные губы. Голубые ирисы.

На смену приходят мысли «борись или убегай». И я выбираю второе. Я бегу к машине, держа Оушен на руках, с трудом втягивая воздух.

— Мяч, — кричит она.

Мяч остаётся валяться на горке, но я не могу вернуться назад.

— Мяч! — её голос делается на октаву выше, пока я пытаюсь справиться с застёжкой на сиденье.

— Я знаю, милая. Мамочка купит тебе другой. Обещаю.

На глазах у неё появляются слёзы, пока она пытается прервать мои попытки пристегнуть. Она пинается ногами и бьёт руками.

Когда я, наконец, пристегиваю её, у нас выходит крайне эмоциональная поездка домой. Оушен ревёт из-за своего мяча. А я реву, потому что приблизилась к тому, в чём нуждалась, но не к тому, что хотела. На одно мгновение у меня промелькнули картинки того, как мы становимся семьёй. Часть меня, та, которая оторвана от реальности и любит снисходительность, думала, что он повернётся, увидит нас и влюбится в Оушен с первого взгляда. Я думала, что он снова по уши влюбится в меня. Но я ошиблась.

Оушен так плачет, что, в конце концов, устаёт и засыпает. Я заношу её в дом и кладу в кровать. У меня возникает искушение улечься рядом с ней и тоже уснуть. Может быть, я проснусь и пойму, что это просто был кошмарный сон. Всё это время я думала, что Лотнер с доктором Браун. Я должна была почувствовать облегчение, что это была не она в его объятиях. Но не почувствую. Видеть его с кем-либо другим мучительно. Это чувство, которое я никогда не прощу.

Бутылка «Мерло», стоящая на кухне, так и зовёт меня. Я наливаю себе стакан вина, ставлю телефон в док-станцию и включаю музыку. Играет «In Your Eyes». Почти из тысячи песен, что у меня на телефоне, «случайное проигрывание» выбирает именно эту. Жизнь жестока.

К тому времени, как я приканчиваю второй стакан, решаю прекращать всё это. Сейчас Оушен — весь мир для меня. Она мой приоритет. И мне нужно быть ответственной и трезвой матерью для неё.

— Привет… — говорит Дэйн, стоя в дверях.

— Я на кухне, — моему голосу недостаёт энтузиазма, который должен там быть. В конце концов, я скучала по нему всю неделю.

Он садится рядом со мной, притягивая в свои объятья и целуя в лоб.

— А где этот маленький вихрь?

— Сворли на заднем дворе. Ты не видел его?

Дэйн смеётся и сильнее сжимает меня.

— Ты знаешь, о ком я говорю.

Я провожу рукой по его груди, обнимая его в ответ.

— Она спит. Забеги по парку утомили её. А потом мы потеряли её мяч, и в машине она устроила мне разбор полётов.

— Хмм… отстойно. Я скучал по ней. Не мог дождаться момента, когда увижу её снова.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. В теле я ощущаю приятное волнение.

— Только по ней, да?

Он сглатывает.

— Нет…

Вцепившись в волосы на его затылке, я понимаю, что делаю такой смелый шаг, который никогда не представляла, что сделаю. Я целую его. Он хочет отстраниться, но я забираюсь на колени, оседлав его, показывая, что не хочу останавливаться. Сегодня я теряю частичку себя, и эта пустота приносит боль. Мне нужно это. Мне нужно двигаться дальше. Мне нужен… Дэйн.

ГЛАВА 23

Свадьба

22 июня 2013 г.

— Сидни, берёшь ли ты Дэйна в законные мужья, чтобы…

— Оушен! — пронзительно верещит Эйвери, отчего у меня мурашки бегут по коже.

— Оушен! — кричу я. — Кто-нибудь, помогите!

Моя малышка, моё сердце, мой мир теряет сознание и теперь лежит на полу. Её тело бьётся в конвульсиях, глаза закатываются, но не закрываются до конца.

— Боже! Кто-нибудь, помогите! — кричу я, срывающимся голосом.

Её маленькие губы синеют.

— Нет! Нет! — кажется, мои мольбы никто не слышит. Почему никто не помогает?

— Сидни, успокойся. С ней всё будет в порядке, — голос Дэйна спокойный, но мне он кажется наждачной бумагой, что проходится по моим нервам.

— С ней не всё в порядке? У неё губы посинели! Она не дышит!

— У неё приступ. Послушай, милая, она дышит. С ней всё будет в порядке.

Все голоса вокруг меня превращаются в эхо. Я молюсь Богу, чтобы он спас её. Чтобы он взял меня вместо неё. Моя малышка… Моя милая маленькая Оушен…

Поездка в машине скорой помощи осталась для меня расплывчатым пятном. Мне задают очень много вопросов. И я даже что-то отвечаю им, но не уверена, что это за ответы. Взгляд Оушен находит мой. Голубые ирисы. Она в сознании и всё воспринимает, а главное дышит. К губам снова прилила кровь, но она плачет. Мой ребёнок напуган. Нижняя часть её платья испачкана, а часть моей юбки, которая сделана из тюля, теперь разорвана от того, что я в полном отчаянии забиралась в машину скорой помощи.

Они спросили меня, может быть, я хочу поехать в какую-то определённую больницу, но я не могу ответить на этот вопрос. Мы находимся в Лос-Анджелесе, и я ничего о нём не знаю. Дэйн настойчиво предлагал, чтобы мы сыграли свадьбу именно здесь, так как тут живёт Эйвери и его семья. Они отлично помогли нам спланировать свадьбу, но именно сейчас я хочу оказаться в Пало-Альто. Доктор Эрискон, педиатр Оушен, успокоила бы меня. Она больше, чем просто доктор для дочери. Она мой друг и помогает мне пройти через все трудности и беспокойства, связанные с тем, что это мой первый ребёнок.

— Мамочка! — плачет Оушен.

— Я здесь, малышка, — наклоняюсь я и обнимаю её, пытаясь успокоить. Конечно, её пугает этот свет и эти незнакомые лица, которые обращены в её сторону.

Мы подъезжаем к дверям неотложной помощи, и плач Оушен становится громче, когда они завозят её внутрь. Дэйн, Эйвери и папа приезжают сразу же после нас. Медсестра впихивает мне анкету для заполнения и всё, что я хочу сделать, это врезать этой анкетой ей по лицу. К счастью для неё, Дэйн берёт бумаги и заполняет их.

Моё дурацкое платье цепляется за всё, что только можно и отрывается по кусочкам, благодаря каблукам, которые путаются в подоле.

— Мисс или миссис… — спрашивает медсестра.

— Мисс, то есть, миссис… нет, подождите… Сидни, меня зовут Сидни, — у меня всё смешивается в голове, и поэтому я не могу собрать все мысли в кучу. Я должна быть уже миссис Эббот, но не думаю, что на официальном уровне мы зашли так далеко. Уверена, что белое свадебное платье сбило её с толку.

— Сидни, мы возьмём у неё некоторые анализы, а потом доктор поговорит с вами.

Я киваю. Моё сердце разбито. Её плач просто разрушил меня. Она зовёт меня, но я ничего не могу поделать. А теперь они будут брать у неё эти анализы, а я знаю, что она сейчас напугана и нуждается во мне.

Время не имеет значения. Я не смотрю на часы. Возможно, сейчас час дня, а может и десять. Мне же кажется, что прошла вечность.

— Мы закончили с анализами. Пойдёмте со мной в палату, — просит медсестра.

— Малышка! — я не могу сдержать слёз, пока обнимаю её хрупкое маленькое тело. Её красные глаза будто остекленели, веки отяжелели. Я целую её щёки, которые все в слезах и убираю волосы, упавшие на лицо.

— Она была обезвожена, мы сделали ей внутривенное вливание, и также, чтобы вы знали, мы вкололи ей лёгкое успокоительное, чтобы взять нужные нам анализы. Где-то через час эффект успокоительного пройдёт. Педиатр по вызову будет здесь в кратчайшее время, чтобы обсудить с вами результаты анализов.

— Спасибо, — отвечает Дэйн, мягко поглаживая мою спину.

Глаза Оушен закрываются, я целую её в лоб и ставлю стул рядом с её кроватью.

Папа даёт мне бутылку воды. Я качаю головой.

— Выпей. Мне не нужно, чтобы обе мои девочки были обезвожены.

Неохотно я беру бутылку и делаю несколько глотков.

— Мы должны были отложить свадьбу. Я знала, что она не очень хорошо себя чувствует. Боже, я чувствую себя такой ужасной ма…

— Шшш… хватит, — Дэйн массирует мои голые плечи. — Я знаю, как пугающе это выглядит, но, скорее всего, это приступ лихорадки, вызванный жаром и вирусной инфекцией. С ней всё будет в порядке.

Я складываю руки, кладу их на край кровати Оушен и опускаю на них голову. Дэйн так сильно старается меня успокоить, но это не помогает. Это место сводит меня с ума. Я просто хочу вернуться домой с моей маленькой девочкой. Послав к чёрту эту свадьбу, послав к чёрту всё. Вчера, когда ей в первый раз стало нехорошо, мои инстинкты подсказывали отложить свадьбу, но все пытались убедить меня не делать этого, говоря, что я слишком остро реагирую. Ну, и кто теперь остро реагирует?

— Здравствуйте, я…

Я так резко поднимаю голову, что уверена, едва не сворачиваю себе шею.

Не. Может. Этого. Чёрт. Побери. Быть!

Комната погружается в тишину, только приборы, подключенные к Оушен, продолжают работать.

— Ох, чёрт, — слышу я, как шепчет Эйвери.

Он откашливается. Лотнер откашливается.

— Доктор Салливан. Я доктор Салливан.

Голубые ирисы.

Он быстро отводит глаза от меня и смотрит на отряд, что выстроился позади меня.

— Эм… мы просто… мы подождём снаружи, пока добрый доктор будет выполнять… эм… свои дела, — говорит Эйвери всем находящимся в палате.

Вся моя семья мешкает, а потом строем выходит из палаты. Я оборачиваюсь на Дэйна, но он не двигается с места.

— Можешь дать нам минутку? — шепчу я.

То, как он хмурится, показывает его полное неодобрение. Он наклоняется, целует меня в шею, а затем выходит из палаты, делая вид, что не замечает Лотнера.

Хотелось бы мне сказать, что спустя три года он больше никак не действует на меня, но не могу.

— Привет, — шепчу я, нервно перебирая подол своего платья.

Его взгляд перемещается с меня на карту в его руках. Губы превращаются в жесткую линию, и он тяжело сглатывает.

— Оушен Энн Монтгомери. У тебя есть ребёнок.

Это не вопрос. На самом деле, я даже не уверена, был ли он в курсе, что сказал это вслух.

Я жую внутреннюю часть щеки. Он смотрит на меня, и я медленно киваю. Напряжение между нами огромное и удушающее.

Его взгляд проходится по мне.

— Красивое платье, — хмурится он.

Я смотрю на свои руки. Спустя столько времени так много должно быть сказано сейчас, но ничего не получается. Из меня выкачали последние силы сегодня, а мозг готов взорваться.

— Доктор из неотложной помощи взял кровь и мочу на анализы, сделал томограмму и электроэнцефалограмму. У неё был приступ лихорадки, вероятней всего из-за жара, вызванного вирусной инфекцией. Из анализов понятно, что беспокоиться не о чем. Такое нередко встречается у детей такого возраста, и с ней должно быть всё в порядке. Но, так как она была обезвожена, мы оставим её на ночь в больнице, а утром её уже можно будет забрать домой. У тебя есть какие-нибудь вопросы?

Я слышу его голос, но не могу разобрать всех слов. Его холодный тон и отсутствие эмоций на лице повергают меня в полное оцепенение.

— Миссис Эббот, у вас есть какие-либо вопросы?

Его укол очевиден, он назвал меня так специально, и это способствует моему выходу из прострации. Я выпрямляю спину и готова к ответному удару.

— Мамочка, — слышу я тихий голос.

— Привет, малышка, — я нежно убираю волосы с её лица и целую в лоб.

— Привет, Оушен, я доктор Салли, — его голос магическим образом превращается в успокаивающую гармонию. — Хочешь послушать, как бьётся моё сердце? — и он вытаскивает свой стетоскоп.

Её глаза едва открыты, но она всё равно берётся за стетоскоп. Осторожно поместив его ей в уши, Лотнер прижимает противоположную сторону инструмента к своей груди. Её маленькие губы цвета вишни превращаются в небольшую улыбку. Он лезет за чем-то в свой карман.

— Могу я посмотреть на твои глаза?

Она кивает и пытается раскрыть их.

Я перестаю дышать, когда он одной рукой вытаскивает инструмент со светящимся кончиком, а второй рукой поднимает ей веко. Весь мой мир рушится.

— У тебя… красивые глаза, — его голос ломается, а затем он прочищает горло и убирает от неё стетоскоп. — Могу ли я теперь послушать твоё сердце?

Она кивает.

Лотнер не смотрит на меня. Ни единого взгляда, показывающего, что я всё ещё здесь в палате.

Он надевает на шею стетоскоп и сжимает её руку. Также он сейчас сжимает моё сердце.

— С тобой всё хорошо, но так как сейчас уже поздно, я думаю, что тебе нужно остаться здесь, а завтра утром вы вернётесь домой. Согласна с этим?

Она смотрит на меня и, улыбнувшись, я беру её вторую ручку.

— Я буду здесь всю ночь. Я никуда не ухожу.

Она кивает.

— Я договорюсь, чтобы тебе принесли что-нибудь поесть, а утром я вернусь, хорошо? — он всё ещё держит её за руку.

Она улыбается ему, и мне почти нечем дышать. Все мои голубые ирисы здесь. Это уже слишком.

Я встаю, ожидая, пока он посмотрит на меня, но он этого не делает. Лотнер разворачивается и выходит из палаты.

Какого чёрта?

— Дэйн, тётя Эйвери и дедушка снаружи. Хочешь увидеться с ними?

Оушен улыбается.

— Да.

Я высовываю голову из палаты и вижу их всех, стоящих в коридоре. Понятно, что они до ужаса хотят задать мне вопросы, которые почти уже слетают с языка, но пока я не могу им ни на что ответить.

— Она хочет увидеться с вами.

Все ринулись в палату. Кроме Дэйна.

— Заходи, я сейчас вернусь.

Он не отвечает. Его взгляд опускается на пол, и он заходит внутрь.

Лотнер стоит у стойки медсестры, печатая что-то на компьютере. Я облокачиваюсь на стойку, встав напротив него. Он игнорирует меня.

— Мы можем поговорить?

Он всё ещё игнорирует меня. Медсестра, стоящая рядом с ним, переводит взгляд то на меня, то на него.

— Лотнер?

Он смотрит на меня, в глазах плескается расправленный металл, затем он разворачивается и уходит по коридору.

— Лотнер? — кричу я ему в спину.

Он снова мне не отвечает, распахивает дверь так, что она ударяется о стену, и идёт на лестничную клетку.

Он уже опускается на один этаж, когда я добегаю к двери.

— Лотнер, остановись! — зову я, и дверь с громким стуком закрывается за мной.

Он останавливается. Руки на талии, всё ещё повёрнут ко мне спиной.

— Она моя, — и снова это не вопрос.

Я подбегаю к нему, но слова всё ещё никак не хотят покидать мой рот.

Лотнер поворачивается ко мне. Грудь вздымается от тяжелого дыхания. Глаза пронзают меня насквозь.

Внутрь прокрадывается страх и наружу выходит защищающая мама. Поэтому я качаю головой.

— Я видел дату её рождения. Не ври мне!

В глазах покалывает от слёз, но я всё равно продолжаю качать головой.

— У НЕЁ МОИ ГРЁБАНЫЕ ГЛАЗА! НЕ. ВРИ. МНЕ!

Я всхлипываю.

— Я… я хотела сказать… тебе.

— Ты, что? — он поднимает взгляд к потолку и качает головой, засмеявшись. — Не… невероятно. Ты хотела сказать мне. Как такое вообще возможно? Я жил в той же самой квартире, пока три недели назад не переехал. Мой номер телефона всё тот же. А теперь… — он злобно смотрит на меня. — Ты думаешь, что я поверю, что ты хотела мне рассказать?

Я вытираю глаза, и судя по чёрным пятнам на моей руке, размазываю тушь по своему лицу.

— Я приходила к тебе.

Он хмурится в замешательстве.

Я скрещиваю руки на груди.

— Доктор Браун открыла мне дверь. В. Одном. Полотенце.

Лотнер качает головой.

— Я понятия не имею, о чём ты, чёрт побери, говоришь.

— Ну и кто теперь врёт, а? Я не собираюсь стоять здесь, пока ты делаешь из меня виновную. Я пыталась тебе рассказать.

Я разворачиваюсь, открываю дверь и шагаю по коридору.

— Остановись на одну долбаную минуту! — его голос снова похож на рык, он хватает меня за руку и поворачивает к себе. — Так просто ты от этого не уйдёшь. Можешь говорить любые оправдания и врать, как хочешь, но прошло три грёбаных года, и я ни за что не куплюсь на это.

— Я настоятельно рекомендую вам убрать от неё руки сейчас же! — раздаётся низкий голос Дэйна у меня за спиной.

Взгляд Лотнера устремляется мне за плечо, и он отпускает мою руку.

— Молодец, Дэйн, — он качает головой, на губах играет садистская усмешка. — Ты мог бы рассказать ей кое-что… но не сделал этого. Ну теперь можешь получить её.

На секунду его взгляд обращается ко мне, а затем снова возвращается к Дэйну.

— Но будь уверен на сто процентов, что ты не получишь МОЮ дочь.

Он поворачивается и идёт в сторону лестничной клетки.

Я падаю в объятия Дэйна. Мне страшно. Я в замешательстве.

23 июня 2013 г.

Прошлой ночью мы больше не говорим с Дэйном о Лотнере. Сейчас важна только Оушен, да и в любом случае, у нас нет возможности поговорить об этом, потому что все наши родные постоянно рядом. Все ждут моих указаний. Будем ли мы продолжать свадьбу? Если да, то когда? Должны ли гости, которые приехали из других городов, ехать домой или остаться здесь? А ещё нас ждут вся эта еда и подарки, которые нужно перевезти в другое место.

Дэйн уходит, чтобы принести нам что-нибудь на завтрак и запастись кофеином, а я тем временем сижу со своей голубоглазой девочкой и жду выписки. Кажется, что сегодня утром Оушен чувствует себя намного лучше. Щечки снова розовые, а глаза сияют.

Она сидит у меня на коленях, одетая и уже готовая ехать домой. Этим утром доктор Салливан успевает поиграть у меня на нервах, и без сомнений, уже планирует свою следующую злобную атаку на мою и без того расшатанную психику.

— Доброе утро! Как поживает мой любимый пациент? — ирония в его голосе сразу же заставляет меня нахмуриться.

Но он не видит этого, потому что снова смотрит только на Оушен. Вытянув ручки, она сама идёт к нему. В этот момент у меня появляется ощущение, будто моё сердце вырывают из груди. Он сажает её на кровать и мило разговаривает с ней, пока проверяет состояние её здоровья.

— Моя девочка замечательно выглядит!

Моя? Какого чёрта!

— Пойдём, Оушен, — я хватаю её на руки и иду к двери.

В этот момент в палату входят Дэйн.

— Она в порядке. Пойдём, — я пытаюсь вытолкнуть его обратно в коридор, мои глаза отчаянно умоляют его оставить всё это и просто уйти.

— Сидни? — ледяной голос Лотнера зовёт меня.

Я вздыхаю и закатываю глаза, передавая Оушен Дэйну.

— Идите. Встретимся на улице.

Он кивает и берёт её на руки.

Я поворачиваюсь, но остаюсь стоять в дверном проёме.

Лотнер садится на край кровати, положив руки по бокам.

— Я не хочу с тобой ругаться, но я также не позволю тебе просто уйти отсюда с ней, будто ничего не случилось.

Я ненавижу то, как мои глаза заполняются слезами возмущения.

— Я не могу потерять её, — шепчу я и качаю головой, закусывая губу.

Он встаёт и идёт к двери. Я вздрагиваю, когда его рука приближается к моему лицу. Задержавшись на секунду, он напряженно смотрит на меня. В глазах плескается боль. Затем он проводит большим пальцем у меня по щеке и стирает одинокую слезу. Я борюсь с желанием прижаться к его прикосновению.

— Я не хочу отбирать её у тебя, Сидни, — его голос мягкий и добрый. Впервые за три года я слышу нотки сочувствия ко мне. — Я обещаю. Я просто хочу видеться с ней. Я хочу быть её отцом.

Я всхлипываю и прочищаю горло.

— Мы живём в Пало-Альто, а не в Лос-Анджелесе.

Он пожимает плечами.

— И что? Я буду приезжать к ней или она, возможно, будет оставаться здесь у нас с Эммой на несколько дней в месяц.

— Ого, что? Кто такая Эмма? — я делаю шаг назад. Сцена в парке сразу же появляется у меня перед глазами. Думаю, я знаю, кто такая Эмма.

Он закусывает нижнюю губу.

— Она моя невеста.

Я всё ещё одета в свадебное платье, поэтому не знаю, почему это последнее слово так больно жалит меня… но так оно и есть.

Я качаю головой.

— Ни за что. Ты не будешь брать моего двухлетнего ребёнка и играть с ним в «семью» со своей невестой. Она не знает ни тебя, ни Эмму, и она ещё недостаточно взрослая, чтобы понимать всю эту ситуацию, — я поворачиваюсь и иду к лифту.

— Сидни? — зовёт меня Лотнер.

Двери открываются, но прежде чем они успевают закрыться, ему удаётся протиснуться между створками.

— Не делай этого. Пожалуйста, не превращай всё это в глупую борьбу, — умоляет он, но я слышу нотки предупреждения в его голове.

Я вздыхаю и смотрю на цифры, которые одна за другой загораются красным, указывая на этаж.

— Ты можешь приезжать и видеться с ней, а когда мне будет позволять моё расписание, я буду приезжать сюда, но она будет всегда со мной. Я буду ходить везде, где будет ходить она.

Мы доезжаем до первого этажа, и двери открываются. Я выхожу из лифта и поворачиваюсь в сторону Лотнера. Он устало опирается о заднюю стену кабины и скрещивает руки на груди.

— Либо так, либо никак, — отрезаю я твёрдо.

— Я согласен. На следующих выходных я приеду к вам. Освободи своё расписание, — в его голосе нет и толики юмора, когда дверь лифта закрывается.

ГЛАВА 24

24 июня 2013 г.

Так хорошо снова оказаться дома, даже если моя свадьба превратилась в эпическую катастрофу. Родители Дэйна и моя семья вчера пытались отложить это событие, пока Оушен не выпишут из больницы, но я не смогла этого сделать. Было сложно даже передвигать ноги до машины. Разговаривать ещё сложнее, поэтому о продолжении свадьбы и речи не шло. А ещё я даже думать не могу о потраченных деньгах, о родственниках, которые находятся в растерянности или о подорванном эго моего жениха.

Оушен и Лотнер. Это всё, о чём я могу думать. Никаким образом я не могу объяснить всю эту ситуацию двухлетнему ребёнку. Что я скажу ей о появлении Лотнера в её жизни? Бедный ребёнок будет думать, что постоянно болеет, если будет часто встречаться с доктором Салли.

Мне нужно поискать книги на эту тему или посоветоваться со специалистом. Кажется, что должна быть куча возможностей, как представить нового родителя ребёнку. Первая возможность это, конечно, когда Оушен была ещё младенцем. По моему совершенно непрофессиональному мнению, следующая возможность не должна наступать вплоть до того возраста, пока она не станет понимать происходящее. Возможно, в десять лет? Уверена, Лотнеру это не очень понравится: «Привет, здоровяк. Извини, что скрывала от тебя это целых три года, но если тебе всё равно, то думаю, что мы должны подождать ещё лет десять. Я позвоню тебе».

Вчерашняя поездка обратно и то, как мы оказываемся дома, остаются размытым пятном для меня. Не уверена, что мы с Дэйном перекидываемся больше, чем парой слов за всё это время, а теперь он уходит на утреннюю пробежку. Оушен всё ещё спит, а я пытаюсь понять, куда же разместить все наши вещи. В прошлом месяце Дэйн нашёл квартиранта в дом, в котором мы жили, и теперь мы переехали в его дом. В наш дом.

— Привет, — говорит Дэйн, стоя у входной двери и тяжело дыша.

Я чувствую себя немного обессилено, находясь в окружении всех этих коробок.

— Привет, — улыбаюсь я.

— Думаешь о том, как распаковать всё это или как бы уехать отсюда?

Это запрещённый приём.

— Дэйн… я не… если я не побежала сразу же всё восстанавливать, это не означает, что я ухожу.

Он свешивает голову и переступает с ноги на ногу.

— Просто дело в том, что… я видел, как ты смотрела на него, и…

— Подожди! А как я на него смотрела? Будто была до чёртиков напугана тем, что он может узнать? Будто мою маленькую девочку заберут от меня? Потому что только в этом дело. Что бы ты там себе не придумал, это всё в твоей голове, а не в моей.

То, как он кривится, заставляет меня пожалеть о сказанном. Я вздыхаю.

— Извини. Не хочу перекладывать это на тебя. Моя голова готова просто взорваться, и последнее, что мне сейчас нужно, это волнение о том, что ты чувствуешь неуверенность в себе, — я подхожу к нему и беру за руку. — Мы поженимся. Хорошо?

Он кивает, а затем поднимается по лестнице.

— Дэйн?

Он поворачивается.

— Что Лотнер имел в виду, когда сказал: «ты бы мог рассказать кое-что»?

Он проводит рукой по своим мокрым волосам и качает головой.

— Я встретился с ним в кафе за месяц до рождения Оушен. Но не я должен был рассказывать ему о твоей ситуации.

— А почему ты мне не рассказал об этом?

Он пожимает плечами.

— По той же причине, почему ты не сказала ему. Тебе нельзя было подвергаться стрессу. Оушен была твоим приоритетом, ну а… вы обе были приоритетом для меня.

25 июня 2013 г.

Мы с Дэйном должны были уже отправиться в свадебное путешествие в Мексику, но чтобы поехать туда, для начала нужно официально оформить свой брак. Но так как у него в любом случае есть свободная от работы неделя, он решает сделать небольшой ремонт, в котором нуждается его клиника. Мы с Оушен разбираем коробки и делаем перестановку. Пустующая комната завалена свадебными подарками. Подарками, которые я отказываюсь открывать или даже признавать их присутствие, пока официально не стану миссис Эббот.

Оушен сидит на своём стуле-подставке и ест арахисовую пасту с желе.

Играет «In Your Eyes» на моём телефоне, посылая нервирующий озноб по спине.

— Да?

— Привет, Сид, — его голос, произносящий моё имя, запускает поток мурашки по коже.

Дальше следует неловкая пауза.

— Я передвинул своё расписание, и у меня освободилась пятница. В четверг вечером мы приедем к моему отцу на ночь. Мы можем поехать на пляж в пятницу или куда-нибудь ещё? А в субботу, я думаю, мы можем пойти в зоопарк или в детский музей, или…

— Лотнер?

— Да?

— Просто… остановись. Ей два года, и она всё ещё спит днём. Часовая прогулка в парке уже изматывает её, поэтому не строй себе огромных планов, — вздыхаю я. — И к тому же, ты не можешь диктовать нам свои правила, чтобы мы сразу же по твоей прихоти бежали к тебе, потому что ты передвинул своё расписание.

— Ох, ну извините, пожалуйста, за то, что я не хочу больше ждать ни минуты, чтобы познакомиться со своей дочерью, о существовании которой я даже не знал на протяжении трёх лет и…

— Хватит! Я поняла. Ладно? Позвони мне в пятницу утром.

Я отключаюсь прежде, чем он успевает ответить.

— Глупая девчонка.

Я беру брошенную Оушен корочку хлеба и засовываю себе в рот.

— Ты забываешь о самых лучших моментах.

Оушен улыбается мне и делает глоток со своей чашечки.

Совершенно не такой я представляла себе свою жизнь. Даже думать о таком уже пустая трата времени, но я ничего не могу с собой поделать и продолжаю размышлять о том, что бы сейчас со мной было, если бы я рассказала всё Лотнеру.

ГЛАВА 25

28 июня 2013 г.

Прошлая ночь была просто идиотской. Не уверена даже, почему я вообще заползла в кровать. Голова всё время забита мыслями, я ворочаюсь и никак не могу уснуть. Дэйн выглядит абсолютно истощённым, когда на следующее утро уходит на пробежку со Сворли. Я вообще удивлена, как он ещё не выкинул мою задницу с постели, но снова же, тогда это был бы не Дэйн. Он любит меня, и без раздумий отдал бы свою жизнь за меня или за Оушен. Неспокойная ночь, вероятно, не сильно повлияла на него.

Сегодня солнечный день и градусник показывает приятную температуру в двадцать восемь градусов. Дэйн ещё не вернулся с пробежки, и от Лотнера до сих пор ничего слышно, но я уже предчувствую, что это будет за день на пляже. Из его «мы» комментария становится понятно, что сегодня к нам присоединится и Эмма. Хорошо, что это ситуация не будет казаться нелепой.

— Так и не звонил? — спрашивает Дэйн, когда они со Сворли тащат свои уставшие задницы с пробежки.

Я качаю головой и продолжаю помогать Оушен собирать её деревянный пазл в виде собаки.

— Мне тут позвонила миссис Фитцжеральд. У её шнауцера застрял в лапе шип или что-то вроде того. Мне придётся встретиться со всеми попозже.

— Ты серьёзно? — ною я.

Мысль о том, чтобы находиться вместе с Лотнером и Эммой без своей поддержки, не особо греет мне душу.

Дэйн наклоняется и целует Оушен, а затем меня.

— Прости, милая. Возможно, мы можем собраться у нас и устроить вечер с едой на гриле или что-то в этом роде.

— Гриль? А теперь ты вообще приглашаешь их на ужин в наш дом?

Он поднимается по лестнице.

— Время от времени мы собираемся появляться в жизни друг друга, так что, возможно, нам стоит попытаться стать друзьями.

Охх! Ненавижу то, что Дэйн такой хороший человек, в отличие от меня. Я знаю, что в глубине души он всё ещё не уверен в себе, но он это так хорошо скрывает. Должно быть, это фишка всех парней.

Слышится голос Питера Гэбриэла, и я отвечаю прежде, чем слова песни парализовывают меня.

— Привет.

— Доброе утро. Ну что, все готовы ехать на пляж сегодня?

Я не могу чувствовать тот же самый восторг, который так слышен в весёлом голосе Лотнера.

— Конечно. Я уже упаковала наш ланч. Где ты хочешь встретиться?

— Я думаю насчёт пляжа, на который мы ездили раньше…

— Нет! — отвечаю я, убегая на кухню, чтобы Оушен не услышала меня.

— Что? Почему нет? — ошарашено спрашивает он.

— Я не собираюсь везти свою до…

— Нашу дочь, — прерывает он меня.

Я закатываю глаза и раздраженно вздыхаю.

— Я не собираюсь везти НАШУ дочь, чтобы встретиться с тобой и твоей невестой на том же самом пляже, где мы… — я не могу произнести это вслух.

— Занимались любовью, — шепчет он.

Зачем он это говорит? Почему он произносит это именно так?

— Просто выбери другой пляж.

— Тогда выбирайте вы с Дэйном. Мне всё равно.

— Дэйн не поедет. Его… вызвали на работу.

Я не упоминаю о гриле, потому что на данный момент мне очень сильно повезёт, если просто удастся выжить после нескольких часов на пляже с ними.

— Тогда через полчаса мы вас заберём.

— Я поведу. Сиденье для Оушен в…

— Сид, я купил сиденье для Оушен.

Оу! Почему это признание так беспокоит меня? И дело не в том, что я думала, что он встретится с ней пару раз, а потом решит, что больше не хочет быть её отцом. По какой-то причине, несмотря на то, что он сказал, я чувствую, что теряю своего ребёнка. Частичка за частичкой.

— Эм… хорошо, увидимся… очень скоро.

— Сидни?

— Мм? — отвечаю я дрожащим голосом.

— Мне нужен твой новый адрес.

— Оу, эм, я пришлю тебе смс.

— Хорошо. До встречи.

— Пей много воды и не забудь нанести солнцезащитный крем, — обнимает меня Дэйн и целует нас обеих прежде, чем уехать.

Мы с Оушен сидим на крыльце и ждём Лотнера с Эммой. Всё, что она знает, так это то, что мы едем на пляж. И так как мы пока не можем завести разговор на тему «кто твой папочка», я решаю не говорить вообще ничего и подождать, пока у неё самой назреют вопросы.

— А вот и они.

Лотнер всё ещё водит свой «ФоРаннер». На крыше машины закреплены две доски для серфинга. Точно так же, как и на нашем первом свидании, на пляже.

Мы поднимаемся, и они выходят из машины.

— Привет, Оушен, — его голос очень нежный, а эти грёбаные глаза медузы зачаровывают мою маленькую девочку.

Ещё один кусочек оторван от моего сердца, когда я замечаю одобрение в её глазах, и как охотно она идёт к нему. Он берёт её на руки и нежно обнимает.

— Помнишь меня?

Она просто улыбается.

— Я заботился о тебе, когда ты болела. Помнишь, я доктор Салли? Но ты можешь называть меня… — он сомневается и смотрит на меня, а затем на Эмму.

Я задерживаю дыхание. Если он скажет папа, папочка, отец или ещё какие-нибудь производные от этого слова, то я потеряю всё.

— Зови меня Салли.

Всё, что может делать Оушен, это улыбаться.

— Оушен, а это Эмма.

Эмма также улыбается.

— Привет Оушен. Мне нравится твоё имя и твои красивые голубые глаза.

Серьёзно? Ей обязательно нужно упоминать о глазах? Словно ногтями по доске прошлась.

— Эмма, это Сидни.

Я погрязла так сильно, что это причиняет боль, но мне удаётся выдавить из себя вежливую улыбку и протянуть ей руку.

— Приятно познакомиться, — её голос мягкий и приятный, он подходит к её улыбке.

Я узнаю чёрные длинные волосы, которые видела в парке. Она примерно моего роста, но с более пышными формами, хотя тело её всё равно в тонусе. Она… красивая. И не старше меня. И если уж на то пошло, то Эмма младше, с идеальной смуглой кожей, что заставляет меня надеяться на то, что она не старше меня, раз выглядит так хорошо.

— Взаимно. Поехали? — спрашиваю я, и указываю в сторону машины.

Лотнер сажает Оушен на её сиденье, Эмма садится впереди, а я кладу наши вещи в багажник.

— Чёрт, я забыла холодильник для напитков и бутылки с водой. Я сейчас вернусь, — говорю я и бегу в дом, а потом на кухню.

Наши бутылки с водой стоят в холодильнике. Взяв их, я поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, но тут же задерживаю дыхание. В сантиметрах от меня стоит Лотнер. Я почти врезаюсь в него. Подняв голову, я встречаюсь с голубыми ирисами, и они просто поглощают меня. Сердце едва успевает отбивать свой ритм. Он раздевает меня своими глазами, но не физически — то, как он клеймит меня на эмоциональном уровне… это никогда не исчезнет. Прошло уже три года, но я всё ещё чувствую это. Всё ещё чувствую его. Лотнер ничего не говорит. Его лицо будто высечено из камня. Абсолютно лишённое каких-либо эмоций. Я закрываю глаза, прекращая таким образом этот гипноз.

— Я возьму холодильник, — шепчет он, находясь так близко к моему лицу, что я слышу запах его мятной пасты.

Киваю и пытаюсь проглотить весь тот неконтролируемый поток эмоций, что бушует во мне.

— Привет, малышка, — наклоняюсь и быстро целую Оушен, а затем пристегиваюсь.

Эмма поворачивается к нам и улыбается. Потом я смотрю на голубые ирисы в зеркале заднего вида, пока мы отъезжаем от дома.

Грёбаные глаза медузы.

Просто прикончите меня уже, наконец. Мужчина, который всё отнимает у меня, а затем возвращает во сто крат больше девять месяцев спустя, теперь мучает меня невысказанными словами, пока жизнь, которую мы создали, сидит рядом со мной, а его невеста рядом с ним. И, думаю, мне лучше искать дополнительную работу, потому что лечение, которое мне понадобится, будет дорогостоящим.

— Эмма, так ты из Лос-Анджелеса? — я заставляю себя начать небольшой разговор, который я обычно завожу со своими клиентами.

— Гавайи. Моя мама всё ещё живёт там, а отец и его новая жена живут здесь в Пало-Альто. Он главный по отбору персонала в больнице. Вот так мы и встретились с Лотнером.

Миленько.

— А ты доктор или ещё учишься в медицинском?

Она смеётся и косится на Лотнера. Он ей подмигивает.

— Нет, у меня свой бизнес, связанный с дизайном веб-сайтов. Я провела долгий год в Китае, стажируясь в области технологий. На самом деле в прошлом году папа послал Лотнера в аэропорт, чтобы забрать меня оттуда, когда я вернулась домой, — она протягивает руку и кладёт ему на ногу. — У него в руках была глупая картонная табличка с моим именем, которую ему посоветовал сделать мой папа. Что я могу сказать… это была любовь с первого взгляда.

К чёрту лечение. Я сразу же отправлюсь в психушку.

— Водю, — просит Оушен.

Я даю ей немного попить.

— Лотнер рассказал мне, что ты недавно вышла замуж… за ветеринара. А ты в декрете или работаешь?

Мы на секунду пересекаемся взглядами в зеркале заднего вида, а затем я улыбаюсь Эмме.

— На самом деле мы ещё не оформили официально наши отношения. У Оушен случился приступ прямо во время церемонии, поэтому мы отложили всё это.

Брови Лотнера сходятся на переносице, но взгляд не отрывается от дороги.

— А работаю я фотографом. Но зачастую делаю это по вечерам или на выходных, поэтому мне не приходится искать няню для Оушен, чтобы она сидела с ней днём. Это действительно лучшее, что могло мне подвернуться.

— Оу, фотограф. А что ты фотографируешь?

Я пожимаю плечами и смотрю в окно.

— Всё.

— Мой папа поднял кое-какие связи, и наши свадебные фотографии согласился делать сам Дэймон Майклз. Можешь в это поверить? Ты видела его работы? Хотя, конечно же, видела… Он работал на сотнях свадеб знаменитостей. Он просто… великолепный, правда? — голос Эммы похож на голос семнадцатилетней девочки, которая только что нашла идеальное платье для выпускного.

— Я видела его работы. Они выглядят… предсказуемо.

Она резко поворачивает голову в мою сторону.

— Предсказуемо? Ты, должно быть, не серьёзно. Единственное, что меня поразило больше, чем его работы, это фотографии, которые висят у Лотнера дома на стенах. Какой-то неизвестный фотограф сделал эти невероятные фотографии в качестве своего арт-проекта. Они сделаны в чёрно-белом цвете. На них изображены его тело… руки, каждый изгиб, каждый мускул на его животе и спине. А также — Боже мой — фото его глаз. Я хотела, чтобы она была нашим свадебным фотографом, но мой забывчивый жених не смог вспомнить ни её имени, ни каких-либо её контактов. Как-нибудь ты должна увидеть их. Просто сумасшедший талант… вау!

Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах. Лотнер не смотрит на меня в зеркало заднего вида, но я замечаю, как он ёрзает на сидении.

— Звучит так, будто она великолепный фотограф, — говорю я, смотря в окно, и улыбаюсь.

— Это ещё мягко сказано… но, да, она великолепна, — подтверждает Эмма, облокотившись на сиденье и вздыхает.

Это не «наш» пляж, но здесь также не слишком людно, а мой милый маленький любитель пляжей всё время улыбается, копаясь своими маленькими ручками и ножками в холодном влажном песке.

— Давай-ка наденем на тебя панаму, — я завязываю ленты бело-розовой цветастой шляпки у неё под подбородком и сажусь рядом с ней, окруженная всеми этими лопаточками и ведёрками.

В метре за нами на полотенце растянулась Эмма в своём купальнике на завязках. Лотнер в это время пытается поймать волны, но теперь он возвращается обратно на берег… мокрый, подтянутый, такой сексуальный, что слюни текут. Я надеваю солнечные очки обратно, чтобы мои бесстыжие разглядывания не были такими очевидными.

— Иии! — пищит Оушен, когда он садится на колени рядом с ней и трясёт своими мокрыми волосами на подобии собаки, забрызгав нас с ней холодной водой.

— Что делаешь? — спрашивает он её.

— Песок, — отвечает Оушен.

— Твоя очередь, Эм, — говорит Лотнер. — Разве что ты захочешь пойти? — ухмыляется он мне.

— Нет, спасибо, мне и здесь хорошо, — я не дарю ему такое удовольствие. Делаю вид, будто не поняла его шуточку.

— Смотри и учись, красавчик, — Эмма дефилирует мимо нас с доской в руках, всё время виляя своей идеальной задницей.

Она родилась на Гавайях, конечно же, она грёбаная королева сёрфинга. Лотнер копается в песке одной из лопаток Оушен.

— Так ты не замужем?

— Ещё нет.

Он не смотрит на меня, наполняя ведёрко песком, плотно утрамбовывая его своей рукой.

— А когда?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. А твоя свадьба когда?

— Второго августа. И я хочу, чтобы Оушен стала девочкой, которая будет держать букет.

Говорить о свадьбе Лотнера и Эммы — разрушающее чувство. Часть меня всё ещё принадлежит этому мужчине, а теперь, когда он снова возвращается в мою жизнь, я боюсь, что мои чувства к нему никогда не утихнут. Я не могу находиться рядом с ним при этом, не желая его. Моё тело требует его прикосновений, а сердце до боли молит о его любви.

— Не знаю, Лотнер. Все развивается слишком быстро. Ты только на прошлой неделе познакомился с ней.

— Я люблю её, — он уверенно смотрит на меня, сжав челюсть.

Я качаю головой.

— Ты даже не знаешь её.

Он смотрит на океан, где рисуется Эмма, но не думаю, что он слишком много обращает внимания на неё.

— Когда ты полюбила её?

— Что? — спрашиваю я.

— Нашу дочь. Когда ты полюбила её?

Я смаргиваю слёзы, благодарная тому, что на мне очки, скрывающие всё это.

— Она моё всё. Возможно, мой мозг и помнит те времена, когда я не знала её, но моё сердце не помнит и дня, чтобы я не любила её.

— Тогда ты знаешь, что я чувствую.

Я киваю, сжав плотно губы, умоляя о том, чтобы эмоции не вырвались наружу.

— Так, значит, аэропорт… любовь с первого взгляда, да? Звучит, будто это была судьба.

Он глубоко вздыхает.

— Сид, это не была…

— Ладно, не бери в голову. Я передумала. Не хочу ничего об этом знать.

Я поднимаюсь и отряхиваю песок со своих ног.

Лотнер тоже резко встаёт и поднимает за собой Оушен.

— Пойдём, окунём этих маленьких миленьких хрюшек в воду.

Он доносит её до кромки воды и, держа под руки, раскачивает её маленькое тело словно маятник. Каждый раз как её ноги дотрагиваются воды, она пищит от удовольствия. Я беру камеру и фотографирую их. В другом, в идеальном мире, я бы не видела Эмму, шагающую вдоль береговой линии или не чувствовала бы необходимость позвонить Дэйну. Всего лишь на мгновение я позволяю своему разуму подумать о том, что было бы, если бы я вернулась сюда после операции отца вместо того, чтобы поехать в Париж.

Сказочная иллюзия испаряется так же быстро, как и появляется. Эмма ставит свою доску и берёт Оушен на руки. Она кружит её, и восторг на лице моей дочери Просто. Разбивает. Моё. Сердце. Я бросаю фотографировать. Счастливое семейство, которое я вижу в объективе, вызывает ревность и страх. А это смертельная комбинация. Отвернувшись от них, я прячу камеру и беру телефон.

— Привет, милая. Как всё проходит? — спрашивает Дэйн.

Я прерывисто вздыхаю.

— Нормально. Как шнауцер?

— С Родни всё в порядке. У него в лапе застрял грязный шип, но я смог его вытащить. Мы всё ещё собираемся на ужин все вместе сегодня?

Я оглядываюсь, чтобы увидеть, как эта троица уже сидит на песке. Закрываю глаза. Делаю глоток свежего воздуха. Это ради Оушен… Ради Оушен…

— Скорее всего, собираемся, но я ещё не спрашивала. Напишу тебе через несколько минут.

— Хорошо… Сидни?

— Да?

— Как ты там держишься?

Возможно, я никогда не полюблю Дэйна точно так же, как он меня, но сейчас его возможности сильно возросли.

— Я умираю.

— Мне так жаль, хотелось бы мне быть рядом с тобой.

— Мне тоже.

— Ты сможешь это сделать. Ты самая сильная женщина, которую я когда-либо встречал.

— Спасибо.

— Созвонимся позже, — говорит он и отключается.

— Мамочка! — кричит Оушен и бежит ко мне. Её маленькие ножки отчаянно борются с песком.

— Цветы… я… цветы.

— Надеюсь, ты не против. Лотнер сказал мне, что разговаривал с тобой насчёт того, чтобы Оушен стала девочкой, которая будет держать букет, — спрашивает Эмма и боязливо морщит нос. — Вообще было бы лучше снять с неё мерки для платья ещё вчера, но, думаю, завтра утром тоже подойдёт.

Лотнер косится на меня и одними губами говорит «извини».

Он чертовски в курсе того, что я ещё не дала своего согласия на это.

— Да, конечно, без разницы.

Я поворачиваюсь, вытаскиваю салфетки и немного винограда для Оушен.

— Ам… Дэйн хочет, чтобы я пригласила вас на ужин сегодня вечером. Будет еда на гриле.

— Оу, звучит круто. Он, наверное, не будет жарить красное мясо или свинину, да? — спрашивает Эмма, натягивая свой топ.

— Не знаю, скорее всего, это будет рыба или что-то такое, — я рада, что очки скрывают то, как я раздраженно закатываю глаза.

— Мы с удовольствием приедем, спасибо, — отвечает Лотнер, копаясь в холодильнике.

— А у вас намечается большая свадьба?

Лотнер садится на своё полотенце, а Эмма устраивается у него между ног.

— Всего лишь около пятисот человек, — отвечает она.

К счастью, виноградина, которую я только что запихнула в рот, не успевает продвинуться дальше зубов, потому что в противном случае я бы подавилась.

Всего пятьсот?

— А затем мы уезжаем на Бали на десять дней, чтобы… — она хихикает и наклоняется, чтобы поцеловать его в шею. — Ну, знаешь…

— Да… ну, нам пора возвращаться. Дэйну, возможно, понадобится моя помощь.

Я заталкиваю наши вещи по сумкам и стряхиваю с Оушен песок. Та картина, что Эмма нарисовала мне сейчас, словно кинжалом проходится по мне. Глаза слезятся, сердце кровоточит.

Уголком глаза я замечаю, как Лотнер встаёт. Он смотрит на меня, но я отказываюсь смотреть на него.

— Давай соберём твои игрушки, милая, — держа Оушен за руку, я тяну её к горе игрушек, которые валяются в песке.

Лотнер приседает на корточки рядом со мной и помогает вытряхнуть песок с игрушек, а затем кладёт их в сумку.

— Прости, — шепчет он.

Я не могу ничего сказать. Если попытаюсь заговорить, то начну плакать. А я чертовски уверена, что не собираюсь плакать перед Лотнером и Эммой.

— Сидни… — говорит он мягко.

Я качаю головой и сжимаю зубы. Поднявшись, я беру на руки Оушен, а Лотнер снимает наши сумки с моего плеча. Я позволяю ему это сделать, потому что чувствую, что вот-вот упаду. У меня отнимает все силы прижимать ребёнка к себе и нести её к машине.

— Вот так, малышка, — говорю я, пристёгивая её, а затем сама забираюсь в машину, отряхнув перед этим с ног песок.

Лотнер загружает всё в машину, а Эмма стелет полотенце на своё сидение прежде, чем сесть.

— Надеюсь, у нас будет время принять душ перед ужином, — смеётся она, выковыривая песок из-под своих идеально наманикюренных ногтей.

Мы успеваем проехать всего пять минут, а Оушен уже засыпает. Эмма копается в своём телефон, а я устало прижимаюсь головой к стеклу. Слёзы катятся по щекам, и я стираю их прежде, чем они станут видны из-под очков. Боже, ну почему мне так больно?

Лотнер откашливается. Он смотрит на меня в зеркало, а затем я замечаю, как его левая рука протискивается между сиденьем и дверью. В ней платок. Я сглатываю ком в горле и беру его. Мои пальцы слегка задевают его ладонь, и он сжимает мою руку. Я кладу голову на заднюю часть сиденья Лотнера, всё ещё держа его за руку. Мои пальцы сжимают его ладонь. Я так сильно скучаю по его прикосновениям. А Эмма всё продолжает сидеть в своём телефоне, абсолютно забыв обо всех и обо всём.

— Малыш, отец хочет, чтобы мы зашли к ним на бранч в воскресенье прежде, чем уедем отсюда. Что думаешь?

Я выпрямляюсь на сиденье, взяв у Лотнера платок. Он кладёт руку обратно на руль.

— Мы в городе, чтобы провести время с Оушен. Не то чтобы я не хочу увидеться с твоим отцом…

— Возможно, мы можем взять её с собой. Уверена, отец был бы рад с ней познакомиться, — Эмма поворачивается ко мне. — Это будет нормально, если мы так сделаем?

Я чувствую, как Лотнер смотрит на меня.

— Эм… не знаю. Можем мы сначала посмотреть, как там пройдёт завтрашний день?

— Конечно, — и она отворачивается от меня. — Скажу ему, что, возможно, приедем.

Почти весь оставшийся путь мы проводим в тишине. Лотнер заезжает на подъездную дорожку, и я отстегиваю ремень прежде, чем он успевает до конца затормозить. Я засовываю намокший платок в сумку и расстегиваю лямки на сиденье Оушен.

Лотнер открывает дверь с моей стороны.

— Позволь мне отнести её, а ты возьми сумки.

Я поворачиваюсь, на секунду засомневавшись, а затем киваю и вылезаю из машины. Эмма остаётся сидеть в салоне, пока Лотнер несёт всё ещё спящую Оушен в дом. Она выглядит такой крошечной в его руках. Я помню, как чувствовала себя в безопасности, находясь в этих объятиях.

— Привет, — шепчет Дэйн, держа дверь открытой.

Лотнер кивает, а я печально улыбаюсь ему. Дэйн морщит лоб. Он знает меня слишком хорошо. Лотнер поднимается за мной по лестнице, идя в комнату Оушен. Он кладёт её на кровать и прижимает губы ко лбу. Я глубоко вздыхаю. Сейчас больше всего на свете мне хочется залезть в горячую ванну и выпить бокал вина.

Лотнер разворачивается и подходит ближе ко мне.

— Спасибо… за сегодняшний день. Она просто… она намного больше, о чем я когда-либо мечтал.

Я киваю, а он снимает с меня солнцезащитные очки. Глаза опухшие, и уверена, что красные тоже.

— Почему? — шепчет он, проводя пальцами по моей щеке.

Я пожимаю плечами и отворачиваюсь. Приходится закусить подрагивающую губу и тяжело сглотнуть.

— Я просто… просто… Ничего, — я смотрю на него, натянуто улыбаясь. — Просто неделя была долгой. Много чего случилось. Это немного слишком для меня, вот и всё.

— Эмма не должна была…

— У вас всё в порядке? — слышится тихий голос Дэйна в дверях.

Я отхожу на шаг от Лотнера и поворачиваюсь.

— В порядке. Мне нужно принять ванну, — я снова смотрю на Лотнера. — Увидимся через пару часов?

Он кивает и так же, как и я, выдавливает эту жалкую слабую улыбку.

Оушен просыпается в то время, пока я принимаю ванну.

— Мамочка, — зовёт она сонным голосом.

— Я здесь, милая.

Потирая глаза, она усмехается мне. Это знакомая усмешка, которая говорит мне о том, что она хочет ко мне в ванну.

— Иди сюда, — я тянусь к ней и помогаю раздеться. — Сначала сходи на горшочек, а потом можешь забираться ко мне.

— Ванна… уточка, — смеётся она.

Несколько раз в неделю мы проходим это. Я прошу Дэйна, чтобы он побыл с ней, пока я принимаю расслабляющую ванну. Он отвлекается, а Оушен пробирается наверх и улыбается мне так, что я не могу устоять. Потом мне приходится спускать половину воды и добавлять холодную, потому что я люблю действительно горячую воду. И уже спустя несколько минут я начинаю замерзать, вдобавок ко всему ещё и окруженная всеми её игрушками. Если мне везёт, я выбираюсь из воды и не поскальзываюсь на игрушке, падая обратно в ванну, и выплёскивая волнами воду на пол, спасая таким образом голову мистера Уточки от приземления моей задницы в сантиметрах от него.

Оушен играет до тех пор, пока все мыльные пузырьки не лопаются, а на дне ванны не становится виден песок. Я помогаю ей одеться, а затем сушу её волосы перед тем, как отправить её вниз к Дэйну.

Посмотрев в зеркало, я вижу, что солнце добавляет немного цвета моим щекам, и мне это нравится. Хотя глаза всё ещё немного красные. Закапываю лекарство в них и рисую стрелки, затем крашу ресницы и намазываю губы блеском.

— Сидни, они здесь, — кричит Дэйн.

Я быстро сушу волосы, затем натягиваю тёмные джинсы и белую рубашку без рукавов. Взглянув последний раз в зеркало, я делаю глубокий вдох.

— Второй раунд шоу «Помучай Сидни». Дзынь-дзынь-дзынь.

— Привет, — здороваюсь я с Лотнером и Эммой, открывая дверь, ведущую на задний двор.

Они сидят на террасе, попивая вино и пиво, и наблюдают, как Оушен бегает за тремя собаками.

— Мир тесен, милая. Отец Эммы, точнее его коты, это мои пациенты, — Дэйн улыбается и кладёт бургеры на гриль. К счастью для Эммы, они сделаны из индейки.

— Ага, я и понятия не имела, что твой муж, ну или будущий муж, это тот самый знаменитый доктор Эббот или «заклинатель котов», как называет его мой папа.

Эмма сидит у Лотнера на коленях, проводя ногтями ему по затылку.

— Дэйн талантливый ветеринар, да, — бормочу я и выдавливаю улыбку.

— Мамочка, — крик Оушен, от которого у меня кровь застывает в жилах, заставляет меня броситься к ней.

Она падает на камни и царапает колено.

— Тише… всё хорошо, милая, — я беру её на руки и несу в дом.

— Давай я выложу мясо на тарелку и дам тебе аптечку, — говорит Дэйн.

— Всё нормально. Я разберусь с этим, — отвечаю я ему, а Лотнер открывает мне дверь в дом.

Оушен всхлипывает у моей груди, пока я несу её наверх. Лотнер идёт прямо за мной.

— Шшш… это просто царапина, малышка, — успокаиваю я её, усаживая на туалетный столик в ванной.

— Могу я посмотреть? — спрашивает Лотнер.

Она кивает, сквозь сдавленные рыдания.

Я достаю небольшую аптечку. Лотнер очищает рану и наносит мазь. Я протягиваю ему пластырь. Он смотрит на него.

— Сейчас вернусь, — предупреждает он.

Прижав к себе Оушен, я жду его.

— Вот, смотри, что я нашёл у себя в машине? — в руках у него пластырь с Винни Пухом.

— Пух, — смеётся Оушен и слёзы магическим образом перестают катиться из глаз.

— Теперь намного лучше, — Лотнер наклоняется и целует колено, на котором теперь красуется пластырь.

До этого момента он был доктором, но поцелуй явно от папочки.

Он опускает её на пол, и она бежит вниз по лестнице, будто ничего не произошло.

Я выбрасываю салфетки в мусор и опираюсь руками на туалетный столик.

— Извини насчёт того, что было пару часов назад. Не уверена, почему я была так эмоциональна.

Он засовывает руки в карманы джинсов.

— Эмма не должна была говорить этого… насчёт… Бали. Я знаю, что она сказала это не для того, чтобы расстроить тебя, но всё равно ей не следовало этого говорить.

Я смеюсь и закатываю глаза.

— Господи, Лотнер, она собирается стать твоей женой. Я не питаю никаких иллюзий насчёт того, что вы не будете заниматься… этим во время медового месяца.

Чёрт возьми! Не могу поверить, что мы говорим об этом. И не могу поверить, что сказала «этим» вместо слова «секс». Мне что, двенадцать?

Он пожимает плечами.

— Просто говорю о том, что если ты расстроилась из-за её слов… я пойму.

— Поймёшь, что?

Проведя рукой по волосам, он качает головой.

— Ничего, — поворачиваясь, он идёт в сторону двери.

— Нет, не нужно мне тут ничегокать. Что ты собирался сказать? — я складываю руки на груди.

Лотнер поворачивается и закрывает дверь у себя за спиной. Я даже не успеваю моргнуть, а он уже нависает надо мной, поставив руки по обе стороны от меня.

— Я собирался сказать, что понимаю, если мысль о том, что я с кем-то другим, волнует тебя, — его голос низкий и жёсткий.

Я немного отклоняюсь от него, чтобы наши лица не соприкасались.

— Потому что даже при том, что меня это не должно волновать, я схожу со своего грёбаного ума, когда думаю о том, что руки Дэйна прикасаются к тебе!

Он тяжело дышит, а я и вовсе перестаю дышать. Я не могу отклониться ещё дальше, а он сантиметр за сантиметром наклоняется ко мне. Я чувствую его возбуждение, упирающееся мне в живот. Он опускает взгляд на мои губы, а его рот почти прикасается ко мне.

— Вы идёте, Сидни? Ужин готов! — слышится громкий голос Дэйна с лестницы.

Лотнер выпрямляется, но не двигается. Какие-то секунды мы просто пялимся друг на друга, а затем я выхожу из комнаты.

— Что вы там делали? — спрашивает Дэйн, передавая мне пиво и тарелку с едой.

Лотнер приходит спустя всего несколько секунд.

— Ам… Лотнер дал мне несколько советов по оказанию первой медицинской помощи в случае новых ран. Пластырь-бабочка идеально очищает рану… ну, знаешь, и всё такое.

А ещё как вытянуть из меня весь воздух. Заставить мои соски затвердеть. Намочить мои трусики.

— Нуу, мисс Оушен довольно очаровательная леди со своим пластырем с Винни Пухом, — говорит Эмма, вставая на носочки и быстро целуя Лотнера.

Я сажусь рядом с Оушен, а Лотнер — по другую сторону от неё. Пока я режу для неё еду, то рискую посмотреть на него. Его голубые глаза горят. Горят своей голубизной. Они словно паяльная лампа обжигают меня.

— Какие планы на завтра? — спрашивает Дэйн, сидя напротив меня.

— Мы везём Оушен на снятие мерок для её будущего платья. Сидни не говорила тебе, что Оушен будет девочкой, которая держит букет? — скорее всего, своим энтузиазмом Эмма заряжает всех людей вокруг, но меня от этого начинает тошнить.

Дэйн смотрит на меня. Я улыбаюсь с полным ртом еды.

— Думаю, нам лучше уже отметить этот день в календаре, потому что мы замучаемся выбирать день нашей свадьбы, который бы сочетался с нашими графиками. А то снова может разразиться настоящий скандал, — говорит Дэйн.

Не уверена, слышу ли я сарказм в его голосе или вежливое напоминание о том, что мы всё ещё не женаты, а должны были бы уже. Хоть мы и не закончили церемонию, но у нас была наша свадьба. Пока я не чувствую желания повторить всё это снова. Слишком много денег уже потрачено впустую, включая моё платье и платье Оушен. На этой стадии нашей совместной жизни, будет справедливо просто немного спокойно пожить.

Вытерев рот салфеткой, я проглатываю остатки еды и откашливаюсь.

— Уверена, мы решим эту проблему с выходными.

— Где будет проходить свадьба? — спрашивает Дэйн.

— В Сан-Франциско в заповеднике Бэнтли. Конечно, из-за того, что там не много места для проведения церемонии, только триста пятьдесят гостей из заявленных пятисот будут приглашены и на церемонию и на вечер, — делится Эмма.

— Пятисот? — давится Дэйн.

Я ухмыляюсь и пинаю его под столом.

— Новая жена моего отца из большой богатой семьи, затем, конечно же, приглашены все друзья и коллеги папы. С таким количеством гостей, это будет похоже на медицинскую конвенцию, — смеётся Эмма, а Лотнер качает головой, неуверенно улыбаясь.

— Всё, — говорит Оушен.

— Хочешь ещё клубники? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Хорошо, — я вытираю ей рот и помогаю спуститься со своего детского стульчика.

— Качели! — кричит она, побежав к качелям, которые Дэйн повесил на огромный дуб, когда она была ещё совсем маленькой.

Я закатываю глаза.

— А ты не можешь поиграть немного, пока мы не закончим есть? — отвечаю я ей вдогонку.

Лотнер поднимается из-за стола, вытирая рот.

— Я займусь этим.

Я слабо улыбаюсь ему и киваю.

— А куда вы собираетесь на медовый месяц? — спрашивает Эмму Дэйн.

Это становится для меня сигналом, чтобы уйти. Я беру игрушки, которые лежат на другой стороне террасы и свищу собакам. Все три бегут ко мне. Я снова и снова кидаю им игрушки, стоит им принести их обратно. Я посматриваю на Лотнера и Оушен. Он улыбается ей, но его взгляд быстро находит мой, будто он чувствует, что я смотрю на него. Мы находимся в добрых пятидесяти метрах друг от друга, но когда его голубые ирисы смотрят на меня, я чувствую, что он так же близко, как тогда в ванной.

Ванная. Господи, что там случилось? Как так вышло, что меньше, чем неделю назад я уже начала произносить свою клятву Дэйну, а Лотнер женится через месяц, но когда я рядом с ним, все эти три года разлуки, кажется, исчезают? Всё так запутанно.

ГЛАВА 26

29 июня 2013 г.

Выходные ещё никогда не тянулись так долго. Мне серьёзно нужна помощь психиатра.

После ужина Лотнер и Эмма быстро уезжают домой, а Оушен уже в девять часов ложится спать. У Дэйна, однако, игривое настроение. Как у кота. Какая-то часть меня задумывается над тем, не укусил ли его какой-нибудь кот, и теперь он заразился кошачьим вирусом, подобно Питеру Паркеру, которого укусил паук. Всё время, пока я мою посуду, он постоянно трётся об меня, утыкается носом мне в шею и облизывает. Его язык сухой… как у кота. Серьёзно. А когда он урчит от удовольствия, это действительно похоже на мурчание. И я чуть в обморок не падаю от шока, когда смотрю на Дэйна и вижу, как он облизывает ладонь. Я думаю: «Чёрт возьми! Он умывается». Но затем до меня доходит, что у него на руке осталась глазурь от пирожного Оушен.

Я схожу с ума. Лотнер снова появляется в моей жизни самым ужасным способом, который только можно придумать. Я не могу выбросить его из головы. Когда Дэйн избавляется от своего пугающего кошачьего образа, то превращается в собаку в постели. Он ещё больше облизывает меня, но это не сексуальные облизывания. После них хочется пойти и умыться. Такое ощущение у меня появляется после упоминания о докторе Браун и от «поцелуев» Сворли. Должно быть, перед тем как прийти в спальню, Дэйн выпил воды, потому что его сухой язык превратился в гладкую, слюнявую, покрытую смазкой, лопату. Его руки кажутся мне наждачной бумагой, от которой по коже бегут мурашки, от каждого его прикосновения. Увеличивающаяся, но не такая большая, как у Лотнера, эрекция в его боксерах грубо трётся о моё бедро, пока он сжимает мою ногу и ласкает грудь. Даже мои соски напуганы, потому что спрятались, словно черепахи, и не хотят твердеть. Я молча лежу в постели, моё тело безжизненное, словно у трупа. Это продолжается до тех пор, пока Дэйн не спрашивает, в чём дело. И машинально следует ответ, который, клянусь, я никогда до этого не использовала в постели. Это отчаянная мольба: «У меня болит голова».

Попивая чай в ожидании, пока проснётся Оушен и вернётся с пробежки Дэйн, я начинаю смотреть на вещи иначе. Прошлой ночью он использовал те же самые движения, что и всегда, начиная с нашего первого секса. Но Лотнер проник мне в голову. Я даже пытаюсь представить его, занимающегося сексом с Эммой, надеясь, что во мне проснётся злость, и я захочу Дэйна, как это было, когда я увидела их в парке. Но ничего не работает.

— Доброе утро, солнце. Как голова? — бодро спрашивает Дэйн, отпуская Сворли с поводка.

— Уже намного лучше, спасибо, — улыбаюсь я.

— Когда будут эти примерки или что там запланировано?

Я пожимаю плечами.

— Точно не знаю. Они ещё не звонили.

— А это только поход для девочек или мы все туда идём?

— Этого я тоже ещё не знаю, — отвечаю я, делая глоток чая. — Эмма хочет взять с собой Оушен и только Оушен, чтобы они с Лотнером могли отвезти её к его будущему тестю на бранч завтра. Что думаешь по этому поводу?

Дэйн жадно выпивает всю воду, а затем вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Я знаю доктора Кейна. Он отличный человек. Тут уж как ты захочешь, но я бы не стал так сильно волноваться, только если ты совсем не доверяешь Лотнеру.

— Дело не в доверии. Оушен такая маленькая, я не хочу, чтобы она испугалась.

— Она абсолютно мамина дочка, но я думаю, что с ней всё будет в порядке. Возможно, это хорошая идея отпустить её на несколько часов, прежде чем они решат забрать её с собой на выходные в Лос-Анджелес.

Я резко поднимаю голову.

— Почему ты сказал это? Они говорили тебе что-то?

Дэйн выбрасывает пустую бутылку в мусор.

— Пока ты играла с собаками, а Лотнер качал Оушен, Эмма упомянула о возможности забрать к себе Оушен на следующие выходные. Она считает, что нужно провести с ней как можно больше времени перед свадьбой, чтобы, когда они вернутся из медового месяца, не начинать знакомиться с ней заново.

Мой мозг кричит «только через мой труп», но вслух я этого не говорю.

— Был только один день и одно посещение. Пока ещё я не могу давать никаких обещаний.

Почти в десять утра мне звонит Лотнер. Дэйн нашёл дерьмовое оправдание, чтобы не идти с нами, что-то там насчёт протечки крана на заднем дворе. Но чтобы не прослыть некоммуникабельным человеком, он предлагает снова встретиться за ужином в итальянском ресторане, расположенном около студенческого городка.

Поездка в Сан-Франциско в салон платьев проходит без происшествий. Эмма постоянно говорит о своём новом дизайне сайтов и о свадьбе.

— Мэггз! — вскликивает Эмма, когда мы входим в шикарный магазин.

Высокая худая дама подходит и обнимает её. Ей, вероятно, около сорока, блондинка с короткими волосами.

— Дорогая, — здоровается она с ней в своём «я такая заносчивая» духе.

— Хочу тебя познакомить с Оушен, — Эмма берёт её за руку, и я нехотя отпускаю её. — Это дочь Лотнера.

Мэггз осматривает её с ног до головы и улыбается настолько, насколько ей позволяет её обколотое ботоксом лицо.

— Оу, какая ты кнопочка, — и щелкает Оушен по носу кончиком своего акрилового ногтя. — Пойдём, снимем с тебя мерки и подберём идеальное платье.

Я иду за ними, но Эмма поворачивается ко мне.

— С ней всё будет в порядке. Если хочешь, можешь подождать снаружи.

Ни за что, блин!

Оушен улыбается, глаза светятся. Она такая девочка в отличие от своей мамы. И все эти кружевные, атласные и тюлевые платья, что окружают её, включают в ней режим принцессы. Честно говоря, я не хочу помогать со свадьбой Лотнера и Эммы, но когда меня разлучают с моей дочерью, я начинаю беситься.

— На другой стороне улицы есть кофейня. Занимайтесь своими делами, а потом приходите туда, когда закончите, — Лотнер пытается утихомирить ситуацию, пока мой гнев не вырвался наружу.

Посмотрев на Оушен ещё раз, я наклоняюсь и целую её.

— Люблю тебя. Я буду прямо через дорогу, хорошо?

Она кивает и идёт за Эммой вглубь магазина.

Я разворачиваюсь и смотрю на Лотнера, не сумев скрыть своё нахмуренное выражение лица.

Он открывает дверь и жестом предлагает мне выйти.

— С ней всё будет нормально, — бормочет он, пока мы переходим улицу.

Я разворачиваюсь сразу же, как только мы переходим через дорогу.

— Не смей! Не смей мне говорить этого. Ты знаешь её всего лишь две грёбаные секунды. Понятно, что ты пока не можешь этого уяснить, но чем дальше я от неё, тем мне сложнее дышать. Так что только попробуй заставить меня чувствовать будто моё беспокойство за неё — это какая-то чрезмерная реакция. Понял?

Он выставляет руки перед собой.

— Понял.

Я прохожу мимо него, и он успевает подойти, чтобы открыть дверь кофейни.

— И, кстати, кто же виноват в том, что я знаю свою дочь «грёбаные две секунды»? — заявляет он мне на ухо низким хрипловатым голосом, когда я вхожу внутрь.

— Спроси Клэр, или тебе пришлось официально разорвать все связи с ней, когда ты решил перейти на сторону моногамии с Эммой? — шиплю я сквозь зубы, а затем фальшиво улыбаюсь баристе, стоящей за стойкой.

— Что могу вам предложить? — улыбается она мне в ответ.

— Маленькую чашку зелёного чая, пожалуйста, — прошу я и кладу десять долларов на прилавок. — И всё что он там захочет.

Я не жду сдачу или пока Лотнер сделает свой заказ, а просто ухожу в поисках столика, садясь в итоге возле окна.

Он приносит наши напитки и суёт обратно мои десять баксов. Я закатываю глаза.

— В чём твоя проблема с Клэр? — спрашивает он, в его голосе слышится толика отвращения, пока он снимает крышку с кофе.

Я смеюсь.

— Ты имеешь в виду, помимо того факта, что ты даже и месяца не прождав после моего отъезда, начал трахаться с ней?

Он косится на меня.

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь?

— Я тебе уже рассказывала. Клэр… у тебя дома… — я выгибаю бровь, ожидая хоть какой-то вспышки просветления в его голове, — …в одном полотенце.

Он качает головой, и я не могу поверить, что он ведёт себя так, будто не понимает, о чём я.

— 23 июля 2011 года. Девять вечера. Я только что сошла с самолёта после двенадцатичасового перелёта из Парижа — беременная, которую чертовски сильно тошнит. Я сразу же приехала на такси к тебе домой.

Он всё ещё выглядит сбитым с толку. Я вздыхаю и продолжаю.

— Твой «ФоРаннер» был там… следовательно, и ты был там. У меня ушли все силы на то, чтобы постучать в твою дверь. А затем… она появилась на пороге. Её голое мокрое тело было обёрнуто в одно из твоих банных полотенец. И она сказала, что я опоздала, — я отворачиваюсь к окну и смотрю на проезжающие мимо машины. Мне всё ещё больно вспоминать тот день.

— Господи, Сидни… я… я не спал с ней.

Меня бесит то, что спустя столько времени он не может просто быть честным со мной.

— Меня там не было…

Я резко поднимаю голову.

— Твоя машина стояла там!

— Да, но МЕНЯ там не было!

Он повышает голос, и мы оба оглядываемся по сторонам, чтобы посмотреть, не пялятся ли на нас люди.

— У Клэр что-то случилось с водопроводом в квартире, а сантехник мог прийти только на следующий день. Поэтому я ей сказал, что она может принять душ у меня, ПОКА Я УХОДИЛ НА ПРОБЕЖКУ! — его голос уже не такой громкий, но тон, которым он это произносит, всё ещё жёсткий.

Я качаю головой. Это уже не имеет никакого смысла. Или имеет. Она хотела, чтобы я подумала, что между ними что-то есть? Или я сама пришла к такому выводу?

— Что она сказала после этого? — спрашивает он.

— После чего? — шепчу я, в голове туман.

— После «ты опоздала»?

Я не могу перестать качать головой.

— Я… я не помню. Мне было так плохо. Я выбежала из здания, меня начало тошнить снова и снова. А затем я… Боже, я рухнула на асфальт и начала плакать. Я не могла остановиться… я не могла прекратить свои рыдания. Было ощущение, будто… я умираю.

Лотнер ставит локти на стол, упершись лбом в ладони. Его голос дрожит.

— Мне так жаль… Я не знал, что ты… — он поднимает голову, голубые ирисы, полные слёз, ударяют в самое сердце. — … Ты вернулась?

Я думаю, что это вопрос, но он говорит это с таким недоверием, что я сомневаюсь в этом.

— Я вернулась, — шепчу я.

— Мамочка! — зовёт меня Оушен, когда звенит колокольчик, висящий на входной двери.

Она запрыгивает мне на колени и крепко обнимает. Лотнер откашливается и вытирает глаза.

— Малыш, выглядишь так, будто только что плакал, — сразу же разоблачает его Эмма.

Он снова откашливается.

— Кофе не в то горло попал.

Она обнимает его руку и наклоняется, чтобы поцеловать.

— Бедный малыш.

Он первым отстраняется от неё.

— Чем займёмся теперь?

— Запарк! — довольно громко кричит Оушен, потому что на нас начинают оглядываться люди.

Мы все смеёмся.

— Кто-то надоумил тебя на это, — говорю я, пощекотав её шею своим носом.

Эмма поднимает руку.

— Виновна.

— Зоопарк так зоопарк, — объявляет Лотнер и поднимается.

— Наверное, нужно взять на прокат коляску, — думаю вслух я, вылезая из машины. — Если бы я знала, что мы закончим прогулку здесь, то взяла бы нашу из дома.

— Чепуха, — отвечает Лотнер и, поднимая Оушен, сажает её на свои широкие плечи.

Она счастливо визжит. Я не могу скрыть улыбку, которая появляется на моём лице. Видеть их вместе — это, по крайней мере, половина той мечты, которая сбылась. Иду за ними к входу, и реальность снова бьёт мне по лицу. Эмма обнимает Лотнера за талию и засовывает руку ему в задний карман. Теперь нас четверо, и я как бы не должна чувствовать себя, словно третий лишний, но так оно и есть.

— Что хочешь увидеть сначала? — спрашивает Лотнер у Оушен, когда мы проходим через ворота.

— Запарк! — кричит она, схватившись за его уши, как за ручки.

— Хорошо, я выберу, — смеётся он, держа её ноги.

Спустя два часа мы успеваем посмотреть всех основных представителей дикой природы. Мы мало разговариваем на взрослые темы, потому что здесь ради Оушен. Покупая перекусить, мы идём на игровую площадку.

Лотнер удивляет меня, достав упаковку салфеток из кармана и вытирая руки Оушен прежде, чем она начинает есть крендель.

Он замечает мой изумлённый взгляд.

— Что?

— Ничего, — отвечаю я, улыбнувшись, и отвожу взгляд.

Оушен быстро делает три укуса и бежит играть с другими детьми.

— Дэйн не очень хорошо себя чувствует, — вру я, — из-за того, что пропускает сегодняшнюю прогулку. Поэтому предлагает поужинать сегодня в каком-нибудь итальянском ресторанчике около студенческого городка.

Лотнер смотрит на Эмму. Она пожимает плечами и кивает, соглашаясь.

— Хорошо, — он улыбается мне.

— Ты уже думала насчёт завтрашнего бранча? — спрашивает Эмма.

Я не отрываю глаз от Оушен; она уже в третий раз скатывается по горке.

— Если она согласна поехать, то тогда согласна и я.

— Отлично! Позвоню, скажу папе об этом, — говорит Эмма и вытаскивает телефон из сумки.

Лотнер дотрагивается до моей ноги под столом. Я поворачиваюсь.

— Спасибо, — шепчет он.

Я киваю, но не нахожу сил улыбнуться ему в ответ. Он и понятия не имеет, как это сложно будет завтра смотреть на то, как они втроём отъезжают от нашей подъездной дорожки.

— Раньше я всё время приходил сюда, — заявляет Лотнер, когда мы размещаемся в итальянском ресторане, который выбрал Дэйн. — Они подают лучшую курицу по-тоскански.

— Пата, — хлопает в ладоши Оушен, когда Дэйн сажает её на стул.

— Да, паста, твоя любимая, милая, — я протягиваю ей несколько карандашей и раскраску.

Официантка приносит напитки и принимает наши заказы. Лотнер берёт за руку Оушен и водит ею по бумаге, а она смеётся, будто её щекочут. Короткий разговор о нашем походе в зоопарк заполняет неловкую тишину, пока мы ждём еду.

— Пата! — вскликивает Оушен.

— Шшш… да, паста, — смеюсь я, пока режу для неё спагетти.

— Тебе нравится паста? — улыбается ей Лотнер.

Она воодушевлённо кивает.

— Я ем пату, — она загребает немного пасты ложкой и кладёт себе в рот, несколько кусочков прилипают к подбородку.

— Потеряла немного, — Лотнер наклоняется и прижимает губы к её подбородку, собирая прилипшие спагетти.

Она смеётся, и я чувствую, как снова и снова начинаю влюбляться в него, но в этот раз это Папочка Лотнер. Прошла всего неделя, но уже видно обожание в его глазах… и в её тоже.

— Вы уезжаете обратно в Лос-Анджелес завтра после бранча? — спрашивает Дэйн.

— Да, мне ещё нужно решить несколько дел до понедельника, — отвечает Лотнер между укусами.

— Ты хотел поговорить с ними насчёт следующих выходных? — Эмма смотрит на Лотнера и выгибает бровь.

Он вытирает рот салфеткой и проглатывает остатки пищи. Но прежде чем он успевает хоть что-то сказать, Эмма продолжает.

— Так как, кажется, всё идёт очень хорошо… и, ну, мы все обожаем Оушен, мы бы хотели попросить о том, чтобы она могла остаться у нас на следующие выходные. Ну, знаете, поддержать эту связь. Я имею в виду, что если вы пока не можете относиться к этой идее спокойно до того, как наши адвокаты полностью не оформят всё в письменном виде…

— Воу… — я качаю головой. — О чём ты говоришь? — сердце бьётся где-то в горле, кровь приливает к лицу.

— Ничего… это не то, о чём ты… — начинает Лотнер.

Резко отодвигая стул, я вскакиваю, и он падает у меня за спиной.

— Нет… нет… — качаю я головой в знак протеста. — Ты обещал… — я смотрю на Лотнера, а затем бросаю салфетку на стол и пулей вылетаю из ресторана.

Мой мир рушится. Он играл со мной, заставил поверить ему. Теперь мне придётся бороться за то, чтобы Оушен осталась в стороне от этих судебных разбирательств. Мне становится нечем дышать. Быстро убегаю из ресторана, и мне чертовски не хватает воздуха. Один мучительный вдох за другим. Споткнувшись, я заворачиваю в переулок. Привалившись к стене какого-то здания, я сползаю вниз и цепляюсь руками за волосы.

— Нет… — плачу я.

Что-то не так. Мне нечем дышать. Должно быть, вот так и ощущается паническая атака.

— Сид… — голос Лотнера пугает меня. Он склоняется надо мной.

— Нет… — кричу я, рванув к нему, и бью его со всей силы, как только могу. — Ты обещал, — рыдаю я. — Ненавижу тебя!

Он хватает меня за руки и прижимает их к моей груди, пришпиливая спиной к стене.

— О… она… она моя! — я пытаюсь вдохнуть хоть немного воздуха, но кажется, будто его нет, словно я не могу дышать.

— Шшш… успокойся, Сид, — его голос нежный и твёрдый одновременно, но я не покупаюсь на это. Мне понятно, что он играет со мной, чтобы заполучить то, что ему нужно.

— Я… не могу… ды… дышать…

— Успокойся. Медленно сделай глубокий вдох, Сидни. Почувствуй каждую часть своего тела. Начни с пальцев на ногах. Ты можешь ими двигать?

— Пошёл… вон! — я пытаюсь оттолкнуть его. — Она… мо… моя.

— Успокойся, малышка. Я не собираюсь забирать её у тебя.

— Не… назы… вай… меня… т… так…

И его рот прижимается к моему. Поцелуй жесткий и требовательный. Я пытаюсь его оттолкнуть, а затем снова чувствую свои пальцы, ноги, руки. Наконец-то я могу жадно вдохнуть воздух через нос, а мои лёгкие могут принять его. Наши языки снова воссоединяются. Проходит слишком много времени с тех пор. Он вдыхает в меня жизнь, а мне даже не хочется его останавливать. Руки Лотнера ослабляют хватку на моих руках, и мне удаётся прижать ладони к его щекам.

Я ненавижу его.

Я люблю его.

Я нуждаюсь в нём.

Я хочу его.

А затем он замедляется и в итоге отпускает меня.

В его глазах я вижу мгновенное сожаление о содеянном, и ко мне приходит осознание… Я не могу его получить. Он больше не мой.

— Я не забираю у тебя Оушен, понятно? — шепчет он, проводя пальцем по моей мокрой от слёз щеке.

— Тогда почему Эмма сказала…

Он качает головой и на миг прикрывает глаза.

— Я был расстроен. В ту ночь, после того как я узнал о дочери, я пришёл домой очень злой и сказал те вещи, которые бы не стоило говорить. Эмма решила, что в связи с такими обстоятельствам, я должен нанять адвоката, и в ту ночь я думал точно так же, — он сглатывает, и я вижу болезненное выражение на его лице. — Но теперь всё изменилось. Я вижу то, как она смотрит на тебя, как нуждается в тебе. Никаких адвокатов. Мы справимся с этим сами, хорошо?

— Зачем ты меня поцеловал? — шепчу я.

Он делает шаг назад и, опуская голову, засовывает руки в передние карманы.

— Чтобы успокоить тебя. Мне… мне жаль. Я не должен был.

Отказ. Это отвратительная, тошнотворная и ужасная боль. Я снова делаю нормальный вдох, а затем также выдыхаю. Невозможно сделать хоть что-то в этой ситуации, кроме как добавить этот случай в список «Сто и одна причина, почему Сидни облажалась», с которым я отправлюсь на своё лечение, как только разберусь с графиком работы. Я иду в сторону ресторана, но Лотнер хватает меня за руку.

— Что насчёт завтра? Можно Оушен…

Я выдергиваю руку из его хватки.

— Да, вы можете забрать её завтра утром, — я маскирую свою боль под злобным тоном, которым произношу эти слова.

Лотнер стоит, ссутулившись, в позе побеждённого, но мне плевать. Мне нет дела до этого. Мне станет только больней, если впущу всё это в себя.

ГЛАВА 27

30 июня 2013 г.

Тик-так. Лотнер и Эмма должны быть здесь с минуты на минуту. Оушен, кажется, в восторге от поездки, и это немного ослабляет моё беспокойство насчёт того, что она может испугаться. Но всё равно где-то в какой-то части мозга находится раздражающая мысль, что они украдут моего ребёнка. На часах всего полдесятого утра и Дэйн думает, что после того как Оушен заберут, я пойду с ним выгуливать собак. Неверно! Я собираюсь открыть бутылку «Рислинг», которая стоит в холодильнике, и успокоить свои нервы.

— Они приехали, — сообщает Дэйн, выглядывая в окно.

Я встаю и поправляю волосы Оушен.

— Не хочешь ещё раз сходить на горшочек перед отъездом?

— Нет.

— Хорошо. Уверена, что хочешь поехать?

— Да, — говорит она и её улыбка разбивает мне сердце… немного.

Мы выходим на улицу.

— Доброе утро, моя красавица! — Лотнер поднимает её на руки и обнимает.

Мы до сих пор не объяснили ей ситуацию с отцом, но каждый раз, когда Лотнер встречается с ней, своим поведением он показывает, что она особенная для него.

Я провожу их к машине.

— Привет, Сидни, — здоровается Эмма, сидя на переднем сидении.

— Привет, — отвечаю я, немного поколебавшись.

Страшно представить, что она теперь думает обо мне после вчерашнего небольшого шоу, которое я устроила в ресторане.

Лотнер пристегивает Оушен и выпрямляется. Я наклоняюсь и целую её, не позволяя слезам выбраться наружу, хотя они уже щипают глаза.

— Люблю тебя, малышка. Скоро увидимся, хорошо?

— Хорошо, — она снова меня целует.

Я закрываю дверь и разворачиваюсь к дому, пока мои глупые слёзы не начинают катиться по щекам. Лотнер берёт меня за запястье и разворачивает к себе. Погрузившись носом в мои волосы, он шепчет мне на ухо:

— Пожалуйста, не плачь. Я привезу её обратно, хорошо?

Я киваю и иду в дом. Дэйн видит слёзы и обнимает меня.

— Ничего не говори, — прошу я его.

— Не буду, — отвечает он и гладит меня по голове.

Дэйн хмурится, когда видит меня лежащую на диване с большим бокалом вина. Он целует меня в щёку и идёт выгуливать собак. Честь и хвала ему за то, что он может вовремя прикусить язык. Дело не в том, чтобы побыть без Оушен несколько часов, я делала так уже сотни раз. Поэтому Дэйн не понимает меня. Я не могу рассказать ему о том, что мой страх потерять Оушен ещё и смешан с непонятными чувствами к Лотнеру, и это просто выводит меня из равновесия.

Я никогда не забуду то, каким сломленным выглядел Лотнер в тот день, когда я бросила его и вернулась в Иллинойс. Внутри зудит нездоровая мысль о том, что он ищет расплаты. Я словно мотылёк лечу на его пламя, а он продолжает привлекать меня. И это всего лишь вопрос времени, когда я, наконец, обожгусь. Это то, что ему нужно? Месть? Неужели ему нужно поставить меня на колени, чтобы я почувствовала себя так же, как и чувствовал себя он? Его любовь велика, поэтому я знаю, что он любит Эмму. Выберет ли он скорее смерть, чем возможность причинить ей боль? Интересно, эта любовь к ней «потрясает до самой глубины души и никогда ни с чем не сравнится»?

Играет «In Your Eyes», и я подскакиваю на месте. Тянусь за телефоном и вижу, что это не звонок, а сообщение:

«Ты УБИВАЕШЬ меня. Каждой печальной слезой».

Отлично. Должно быть, это шифр, означающий «возьми себя в руки, ты жалкая неудачница». Уверена, они с Эммой смеются над тем, каким же истеричным ребёнком я являюсь. Скорее всего, она в курсе его плана мести.

— Сидни, карма — карма, Сидни. О боже, это вероятно их главный план. Свести с ума Сидни, а затем стащить ребёнка после того, как её мать насильно загребут в больницу.

— Должна тебе сказать, — я поднимаю бокал вверх, — я уже на полпути к психушке. Здесь сейчас даже собак нет, так что должна признать официально… я разговариваю сама с собой, — покачав головой, я залпом допиваю вино.

— Ты сумасшедшая стерва, Сидни.

И после этого диалога мои глаза закрываются.

— Сидни… Сидни!

— Что? — вздрагиваю я и просыпаюсь.

— Они вернулись, — Дэйн кивает в сторону окна.

Я подскакиваю и прижимаю руки к голове.

— Охх!

— Слишком рано для вина? — ухмыляется Дэйн, придерживая для меня дверь.

— Заткнись, — закатываю я глаза, но не могу скрыть своей смущённой улыбки, когда прохожу мимо него.

Лотнер уже несёт Оушен к дому. Она спит в его руках.

— Она вообще когда-нибудь не засыпает в машине? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Редко.

— Давай я возьму её, — предлагаю я и протягиваю руки.

— Нет, я донесу, — и он заходит в дом, а потом поднимается по лестнице.

Дэйн остаётся на улице разговаривать с Эммой.

Облокотившись о стену, я стою в коридоре на втором этаже и жду, пока он уложит её в кровать. Лотнер выскальзывает из комнаты, оставив дверь немного открытой.

— Она отлично себя вела. Отец Эммы просто влюбился в неё.

Я пожимаю плечами.

— Конечно, влюбился, она замечательная.

— Она — это ты, — шепчет он.

— Прекрати.

Он смотрит на меня и склоняет голову набок.

— Прекратить что?

— Всё, — я протискиваюсь мимо него и бегу вниз по лестнице.

Схватив бокал вина, стоящий на столе возле дивана, я отношу его на кухню.

— Ты можешь объяснить, что имеется в виду под «всё»?

Я ставлю бокал в раковину и поворачиваюсь к нему.

— Прикасаться ко мне, целовать меня, быть таким хорошим с Оушен, давать мне салфетки, когда я плачу, говорить о том, как же сильно тебя волнуют руки Дэйна на мне, строчить всякое дерьмо насчёт того, что я «убиваю» тебя своими слезами… просто ВСЁ!

Я приглаживаю волосы.

— Я поняла, что ты злишься за то, что я бросила тебя и это твой шанс отомстить мне. Время заставить Сидни платить по счетам. Ну… миссия выполнена. Работа выполнена на ура. Я чувствую себя жалкой, мне больно, и я чертовски ревную. Ты превратил меня в буйного психа. Поэтому прекрати заставлять меня любить тебя снова, чтобы потом просто сбежать с кем-то другим.

Он резко поднимает голову.

— Любить меня снова? Снова?? — он отворачивается и качает головой. — Ты должна любить человека «однажды», чтобы полюбить его «снова».

— И что это значит? — я иду за ним до самых дверей.

Он берётся за ручку, но так и не поворачивается ко мне лицом.

— Почему я должен думать, что ты вообще когда-либо любила меня?

— А почему не должен? — я хмурюсь в замешательстве.

— Потому что ты никогда не говорила мне этого, — он открывает дверь, выходит на улицу и захлопывает её перед моим носом.

ГЛАВА 28

1 июля 2013 г.

Я просыпаюсь с сильной головной болью, потому что прошлым вечером после того как уложила Оушен спать, я пошла и прикончила бутылку «Рислинг».

Так мне и надо. Пришло время. Взять. Себя. В. Руки. Я вырыла себе путь из ямы сожалений, когда была беременна, поэтому смогу сделать это снова. Я собираюсь сфокусироваться на своей семье и начну с того, что определю дату нашей свадьбы с Дэйном, чтобы брак, наконец, стал официальным. Затем назначу встречу с адвокатом. Лотнер и Эмма правы, нужно установить какие-то рамки. Это единственный путь хоть как-то организовать и уважать время друг друга.

Беру телефон со столика и проскакиваю мимо комнаты Оушен вниз по лестнице, чтобы получить очень нужную сейчас чашку чая с ударной дозой кофеина. Посмотрев на экран, я вижу, что там висит пропущенное сообщение от Лотнера.

«Спасибо, что разрешила провести время с Оушен. Извини, если ввёл тебя в заблуждение. Не хотел этого. Есть ли хоть какой-то шанс, что ты приедешь к Эйвери на праздники? Мне бы очень хотелось увидеться с нашей дочерью снова, но меня могут в любой момент вызвать в больницу, поэтому не могу уехать из города».

Поставив воду разогреваться, я решаю потянуть с ответом. Мне нужно быть уверенной, что я в хорошем расположении духа. Четвёртое июля подкрадывается незаметно для меня. И, насколько мне известно, у нас нет никаких планов. С другой стороны у Эйвери, скорее всего, уже что-то запланировано. Перед тем как поговорить с Дэйном, я звоню ей.

— Ко мне скоро придёт клиент, что-то случилось, сестрица?

— И тебе привет тоже.

— Просто шучу, — смеётся она.

— Какие у тебя планы на эти выходные?

— Вегас. А у тебя?

— Серьёзно? Ты собираешься ехать в Вегас?

— Эм… да. Выходные с девочками. Извини, что не пригласила тебя, подумала, что ты будешь занята своими семейными делами.

— Ладно, неважно. Я звоню не для того, чтобы ты меня пригласила. Просто подумала о том, чтобы приехать и привезти тебе твою любимую племянницу.

— Оушен моя единственная племянница, но да, любимая. Я приеду к вам в гости на следующих выходных, если получится уладить всё с клиентами. Как дела с разговором «кто твой папочка»?

— Это сумасшествие какое-то. А ещё всё очень запутанно, но по большому счёту всё складывается хорошо для Оушен. Лотнер очень ей нравится, а он сражен ею наповал. Нам нужно разрешить дела со временем посещения и прочим. Оу… а ещё она будет у них на свадьбе девочкой, которая держит букет.

— Воу! В этом нет ничего странного. Так ты тоже будешь на свадьбе?

Хороший вопрос. Я ещё не думала об этом. Смогу ли я смотреть на то, как Лотнер берёт в жены Эмму? Вряд ли.

— Надеюсь, что нет.

— А когда твоя свадьба?

— Скоро. Но мы не будем устраивать такую же свадьбу. Думаю, мы просто распишемся и всё.

— И доктор Дэйн согласен с этим?

— Я ещё не говорила ему об этом, но…

— Нооо ты держишь его за яйца на протяжении трёх лет, так что, конечно же, он согласится с этим предложением.

— Класс, Эйв, — закатываю я глаза.

— Мне нужно идти. Крепко обними Оушен за меня. Позвоню тебе после моих сумасшедших выходных.

— Будь осторожней.

— Да, мам.

Чтобы сохранить свою психику и здравомыслие, мне нужно уладить дела с Оушен и Лотнером. Эти выходные станут прекрасной возможностью для обсуждения того, что мы ожидаем друг от друга. Нам нужно знать, как действовать, когда свяжемся с адвокатами. Однако я не уверена, что Дэйн будет слишком рад возможности провести ещё одни выходные с Лотнером и Эммой. И я чертовски уверена, что тоже не жду этого с огромным нетерпением.

Я звоню Дэйну.

— Привет, милая.

— Привет, ты с пациентом?

— Пока нет, а что?

— Просто хочу узнать, что ты думаешь насчёт того, чтобы поехать на этих выходных в Лос-Анджелес?

— Я не могу поехать. Мы участвуем в параде со спасёнными собаками утром в воскресенье.

— Чёрт, точно. Я забыла.

— Но если ты не против поехать без меня, то езжай. Эйвери, скорее всего, умирает, как хочет увидеть Оушен.

— Эм… да. Уверена, что да.

— Тогда вперёд.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, чувствуя себя куском дерьма из-за того, что не до конца откровенна с ним. Не уверена, как он отреагирует, если я скажу, что мы едем в Лос-Анджелес только для того, чтобы встретиться с Лотнером. Дэйн говорит, что я не должна лезть из кожи вон и что если Лотнер хочет увидеться с Оушен, то он должен поднять свой зад и приехать в Пало-Альто. Соврав Дэйну, я чувствую, будто делаю Лотнера своим маленьким грязным секретом. Но возможно, если я разберусь во всём на этих выходных, то не буду чувствовать себя такой виноватой.

— Думаю, мы поедем. Спасибо, Дэйн.

— Пока, милая.

Я пишу Лотнеру:

«Мы выезжаем в пятницу утром. Нам нужно поговорить. Пришли мне свой адрес».

ГЛАВА 29

4 июля 2013 г.

«Остановились на заправке. Приедем через 10 минут».

Оушен проснулась и ей хочется в туалет вот прямо… сейчас! Поэтому я заодно заправляю машину. Мы не можем въехать в наш номер до полчетвёртого, поэтому сначала решаю заехать к Лотнеру. В эту поездку я беру с собой довольно увесистый мешок чувства вины. Эйвери нет в Лос-Анджелесе, и она не знает, что я здесь. Дэйн думает, что я поехала в гости к Эйвери, но это не так. Лотнер думает, что я сказала, что остановлюсь у сестры, но на самом деле мы останавливаемся в отеле, который находится всего лишь в нескольких милях от его дома. Ну и наплела же я всем.

За окном проплывают холмы, пока мы едем к дому Лотнера. Вау! Это оказывается серый двухэтажный дом, находящийся в уединённом городском оазисе с террасой, которая, кажется, выстроена вокруг всего дома. Я заезжаю на огромную подъездную аллею и убеждаюсь, что поставила машину на ручной тормоз.

— Мы приехали, милая.

Лотнер выходит через двойную застеклённую дверь, светя улыбкой на миллион долларов. Охх! Он уже давит на меня. Не могу ничего поделать и пялюсь на его бриджи и облегающую серую футболку. Он подходит и открывает заднюю дверь машины.

— Привет, а вот и моя девочка! — он расстегивает её ремень и Оушен прилипает к нему, нетерпеливо улыбаясь.

Мы направляемся к дому.

— Где Дэйн?

— Он не смог поехать. Его клиника выступает волонтером, и он участвует в параде с собаками из приюта.

Мы заходим в гостиную, в которой находится камин, пол покрыт камнем, а вместо стен — огромные окна.

— Это великолепно! — я подхожу к последнему окну и встречаюсь с самым завораживающим панорамным видом на Голливуд, который я когда-либо видела. Вдалеке даже видна знаменитая надпись. — Должно быть, очень тяжело просыпаться по утрам и встречаться с таким видом.

Он смеётся и ставит Оушен на пол.

— Ну, всё не так плохо.

Оушен бежит прямо к окнам и хлопает ладошками по стеклу.

— Ох, милая, не клади руки на чистое окно, — оттягиваю я её обратно.

Лотнер присаживается на корточки позади Оушен, берёт её руки и кладёт обратно на стекло.

— Ты можешь класть свои маленькие ручки вот сюда… — он передвигает их на новое место. — Или сюда, — передвигает снова. — И вообще, куда тебе захочется. Буду смотреть на твои милые отпечатки ручек и никогда не сотру их, — он целует её в шею и она извивается и хихикает.

— Твоя невеста может с этим не согласиться, и к тому же ты прививаешь ей плохие привычки. Кстати, а где Эмма?

— Её матери сделали операцию на ноге, поэтому она улетела на неделю на Гавайи.

Это не хорошо… совсем не хорошо.

— А почему ты не полетел с ней? — спрашиваю я, всё ещё завороженная видом из окна.

— Меня могут в любой момент вызвать в больницу, помнишь?

Я киваю.

— Хочешь посмотреть задний двор? — указывает он в сторону двери.

— Конечно.

Я права. Терраса находится вокруг всего дома и в неё встроены скамейки.

Каменные ступеньки ведут к большой квадратной секции, выложенной кирпичами, где стоят деревянные стол и стулья, сделанные на деревенский манер.

— Вау… то есть, это просто… вау! — качаю я головой.

Лотнер улыбается.

— Рад, что тебе нравится.

— Куда ведёт эта тропинка?

— Вниз к холмам, а затем сворачивает и идёт к другой части дома. Пойдём, я покажу тебе.

Он поднимает на руки Оушен и несёт её вниз по вторым ступенькам, которые оказываются довольно крутыми.

— Вот так, — он ставит её на землю.

Оушен садится на корточки и поднимает камень, а сделав несколько шагов, прихватывает и палку.

— Это обычное дело для неё. Когда мы выходим на прогулку, она тратит всё своё время на то, чтобы найти лучшую палку или камень.

— А что ещё она любит?

Понимаю, что он хочет узнать её получше, но чувствую укол вины за то, что он пропустил первые два года её жизни, и теперь мне приходится рассказывать ему о собственной дочери.

— Она любит фрукты, любые фрукты. А ещё жёлтых пони. Когда я укладываю её спать, мы читаем книгу «Знаешь, как я тебя люблю?» А когда она просыпается по утрам, то любит сидеть в обнимку у меня на коленях добрые двадцать минут перед тем, как наконец пойти и позавтракать. Она ненавидит пауков, но её интригуют змеи. Я купила ей огромное количество футбольных мячей, но она настаивает на том, чтобы бегать с ними как «в том другом футбольном спорте»[9].

Лотнер смеётся, откинув голову и схватившись за живот.

— Мне это так нравится! Она папочкина девочка.

Я качаю головой, дурацкая улыбка прилеплена к моим губам. Затем я игриво толкаю его.

— Она мамина девочка. Ты должен увидеть, как она плавает.

Он пихает меня локтём и бросает косой взгляд.

— Всегда так любишь соревноваться.

Я закатываю глаза.

— Ты ведь осознаёшь, насколько смешно звучит это из твоих уст?

— Палка, — Оушен разворачивается, выставив палку вперёд, что не даёт Лотнеру времени остановить её.

— Охх! — застывает он, немного кривясь и держась рукой за… то самое место.

Мои глаза чуть не вылезают из орбит.

— Боже, ты в порядке?

Он кивает и натянуто улыбается.

— Она просто подрезала мой «мешочек», вот и всё.

Я смеюсь.

— Сказала же тебе, что она мамина девочка.

— Нет, она папина дочка! — он подхватывает Оушен и сажает к себе на плечи. — Побегаем наперегонки с мамой?

— Беги, мама! — вопит она.

Лотнер бросается бегом с ней на плечах, я тоже пытаюсь не отставать, но я обута в шлёпки, а он в кроссовки, так что едва ли можно назвать эти гонки честными. К тому времени как я добегаю вверх по холму, они уже непринуждённо сидят на скамейке, такие себе крутые люди.

— Что это ты так долго добиралась сюда? — ухмыляется он.

— Мамочка! — кричит Оушен.

— Жулики, — бормочу я и, прищуриваясь, смотрю на него.

— Что? У меня на плечах были дополнительные десять килограмм.

Я качаю головой и иду внутрь.

— Вода, мне нужна вода.

Лотнер даёт нам воды и ставит на стол нарезанную клубнику. Глаза Оушен расширяются от восторга.

— Кубника! — и она хватает одну.

Я стучу пальцем по стакану.

— Ты называешь её «п.а.п.о.ч.к.и.н.о. й» девочкой, и да, ты «п.а.п.о.ч.к. а», но не думаешь, что её немного смущает то, что ты так себя называешь?

Он вздыхает, сжимая челюсть, но потом расслабляется.

— А она называет или считает кого-нибудь «п.а.п.о.ч.к.о. й»?

Я знаю, кого он имеет в виду под «кто-нибудь», и я вижу, что такая вероятность его раздражает.

— Мы с Дэйном не так уж и долго… по крайней мере, в качестве пары, поэтому она называет его по имени.

— Сколько вы вместе? — он смотрит на меня, но я уставилась на Оушен и её измазанное клубникой лицо.

— С прошлого ноября. Я увидела… — я останавливаюсь.

— Что?

— Ничего.

— Нет уж говори. Что ты видела? — в его натянутом голосе слышится намёк на раздражение.

Я встречаюсь с ним глазами.

— Тебя, — шепчу я.

— Меня? — отстраняется он.

Я сглатываю и пытаюсь разговаривать с ним так, будто рассказываю о ком-то другом… будто рассказываю кому-то другому эту историю. Историю, которая чуть не разрушила меня однажды.

— Я повезла Оушен в парк. В парк, где запускают самолётики. Она несла в руках свой розовый футбольный мяч, — я улыбаюсь. — Как делают в американском футболе.

Он тоже улыбается.

— А затем я увидела тебя. Ты стоял повёрнутый спиной не особо близко к нам, но я знала, что это ты. Впервые тогда я использовала слово «папочка» в присутствии Оушен. Я спросила у неё, не хочет ли она познакомиться со своим папочкой. Что-то было такое в том моменте. То подобранное время. Казалось, будто это судьба. И это говорит о многом, потому что я не особый фанат всех этих историй о судьбе. Мы уже начали идти в твою сторону, когда…

— Ты увидела Эмму, — говорит Лотнер.

Я киваю.

— Я не могла убраться оттуда слишком быстро. Нам даже пришлось оставить там мячик Оушен, и поэтому всю дорогу домой она плакала.

Как плакала и я, но ему не нужно этого знать.

— Не знаю, это странно. Я ведь никогда не хотела, чтобы мы были вместе просто потому, что я забеременела, но очень долгое время какая-то часть меня… держалась за тебя.

Я пожимаю плечами, продолжая смотреть на надпись «HOLLYWOOD».

— В общем, в тот вечер я решила, что пора двигаться дальше. Спустя два с половиной года я перестала держаться за тебя и решила двигаться вперёд… с Дэймон.

Тело Лотнера напряжено. Он стоит, не шевелясь. Он смотрит на что-то, лежащее на земле, ну или просто уставился в никуда. Сложно сказать, в смятении он, расстроен или просто о чём-то размышляет.

— Думаю, кое-кому пора спать.

Оушен зевает.

Лотнер всё ещё стоит, не двигаясь.

— Так ты… не будешь против, если я поднимусь наверх и уложу её спать?

Он кивает. По крайней мере, я думаю, что он кивает. Это едва заметно, так что сложно сказать. Не уверена, что же такого я сказала, что ввела Лотнера в такой ступор, но решаю, что пусть оно так и остаётся.

На втором этаже находятся две спальни. Я выбираю ту, что поменьше, предположив, что комната, в которой стоит огромная кровать, принадлежала ему или «им». Мы идём на горшок, а потом лежим в обнимку на кровати. Странная реакция Лотнера на мою историю немного смущает меня. Что же такого шокирующего я могла сказать?

Проходит около десяти минут, когда Оушен отключается. Я могла бы спуститься вниз, но думаю, Лотнеру нужно время или личное пространство или что-то вроде того. И только я решаю закрыть глаза, как чувствую, что матрас прогибается. Лотнер ложится на другую сторону кровати рядом с Оушен, лицом ко мне. Некоторое время мы просто лежим, смотря друг на друга. Как бы мне хотелось знать, о чём он думает.

Та боль в его глазах, смешанная с тишиной, которая кричит о чём-то — это слишком. Я осторожно слезаю с кровати, спускаюсь вниз и сажусь на террасе. Дует лёгкий ветерок, поэтому я закрываю глаза и фокусируюсь на том, как воздух попадает в лёгкие и как шелестят листья на деревьях. Я слышу, как дверь сначала открывается, а потом закрывается с тихим щелчком, но решаю не открывать глаза.

— Я сделал предложение Эмме в тот вечер.

Теперь настал мой черед перестать двигаться и говорить.

— Вот как я понял то, о чём ты рассказала мне. В тот день у нас был пикник в парке, а затем вечером я сделал ей предложение после того, как мы сходили на концерт симфонического оркестра.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — я открываю глаза, закусив подрагивающие губы.

— Тебе разве не интересно, а что если бы…

— Нет! — я поднимаюсь и облокачиваюсь о перила. — Не надо. За последние три года было слишком много «а что если», которые сжирали меня изнутри, но тот день не являлся таким. Если бы я познакомила тебя с Оушен перед тем, как Эмма бросилась в твои объятия, ты бы всё равно сделал ей предложение. Ты хороший человек, Лотнер. Ты бы никогда не купил кольцо человеку, которого бы не любил. У нас с тобой всё было кончено, и, оглядываясь назад, та часть дня с «судьбой», наверное, была устроена, чтобы я наконец-таки осознала этот факт, — смеюсь я, качая головой. — Должно быть, это заморочки фотографа… «одна картинка заменяет тысячи сказанных слов». И это ощущалось совсем не так как, когда я увидела стоящую на твоём пороге девушку, завёрнутую в одно полотенце. Тот день в парке был совершенно другим. Я увидела, что ты… влюблён.

Он встаёт возле меня и кладёт свою руку на мою.

— Прости.

Отрывисто вздохнув, я выдергиваю руку и вытираю несколько слезинок, которые уже катятся по щекам.

— Не нужно извиняться за то, что нашёл кого-то и влюбился. Я бросила тебя. Вернулась в неподходящее время. Я думала, что ты с Клэр. Чёрт, да это вообще с меня всё началось, я забеременела… скорее всего, забыла выпить долбаную таблетку или ещё что-нибудь, — я вытираю ещё несколько слезинок. — Но я не жалею о появлении Оушен. Ни на секунду. Самое сумасшедшее во всём этом, что… из всех тупых решений, которые я принимала, она является единственным правильным.

— Сидни…

Я всхлипываю и вытираю глаза.

— Знаю, ты уже устал от моих слёз. Я такая жалкая.

Я бегу в дом и спешу наверх проверить, как там Оушен. Она всё ещё спит. Вспомнив, что забыла позвонить Дэйну после приезда, я спускаюсь вниз, чтобы взять телефон из сумки.

— Эй, — я вздрагиваю, когда едва не сталкиваюсь с Лотнером, который поднимается по ступенькам.

Его челюсть напряжена, губы плотно сомкнуты, глаза чётко сфокусированы на мне.

— Ничего не говори.

— Чт…

Он хватает меня за шею и впивается губами в мои. Его требовательный язык врывается в мой рот. Я стону ему в губы, в то время как его вторая рука проходится по моей шее и останавливается на груди.

— Лотнер… — протестую я, закачав головой из стороны в сторону.

— Не. Говори!

Он с жадностью прижимается своими отчаянными губами к моей шее.

Я закрываю глаза и пытаюсь сформировать хоть какие-то разборчивые мысли у себя в голове, в то время как мои соски твердеют, проснувшись от его прикосновений. Ноги подкашиваются. Он вытягивает руку за моей спиной и укладывает нас прямо на лестницу. Я не могу ему сопротивляться… он мой наркотик. Когда его губы возвращаются к моим, я впиваюсь руками в его волосы, потягивая и крепко держа их. Его руки путешествуют вверх по моим голым ногам, попутно поднимая сарафан. Я расслабляю ноги, позволяя ему устроиться между них. Мы должны остановиться, я знаю это, но, кажется, будто его руки созданы для того, чтобы прикасаться ко мне, а губы, чтобы целовать меня. Как что-то такое красивое и идеальное может быть неправильным?

— Мамочка! — зовёт меня Оушен из спальни.

Её голос для меня хоть и самый приятный звук на земле, сейчас действует, словно ведро ледяной воды, которое опрокинули на нас. Лотнер садится на колени, а я спешу натянуть обратно лямки сарафана и привести его в нормальный вид. Мы оба тяжело дышим. Губы распухли, сказать нечего и… это было так чертовски глупо.

— Иду! — кричу я и бегу по лестнице вверх. — Привет, милая, хорошо поспала?

Она кивает, потирая глаза. Сев на кровать, я сажаю её к себе на колени и прижимаю к себе.

— Ммм… кто тебя любит?

— Ты юбишь меня, — говорит она и крепко обнимает за шею.

Лотнер мог быть моей зависимостью, но Оушен моя панацея от всего. Когда она в моих объятиях, всё снова магическим образом обретает смысл.

— Паа.

Я немного отодвигаюсь, чтобы увидеть её лицо.

— Что ты сказала?

Она улыбается.

— Паа.

— Паа, что? — я выгибаю бровь, не понимая, что она хочет.

— Паа, — снова говорит Оушен и указывает на дверь.

Поворачиваясь, я вижу Лотнера, стоящего в дверном проёме. На его лице играет улыбка, будто он только что выиграл в лотерею. Уверена, у себя в мыслях он точно её выиграл.

Это официальное заявление с горько-сладким привкусом: отныне она больше не всецело моя дочь.

— Да, милая, это твой папочка, — выдыхаю я и позволяю реальности этого события выбраться наружу.

Лотнер не спеша заходит в комнату и открывает жалюзи.

— У неё ушло меньше двух недель, чтобы так меня назвать. А через сколько она назвала тебя мамой?

Я закатываю глаза и ставлю Оушен на пол. Он берёт её на руки и подбрасывает в воздух, чем вызвает у неё громкий визг, за которым следует хихиканье.

— Ты только что украла моё сердце, — обнимает он её и целует в щеку.

Они оба украли моё ещё давным-давно.

— Я буду внизу. Мне нужно позвонить.

Он кидает Оушен на кровать и щекочет её.

— Мы найдём, чем заняться.

Этот момент такой горько-сладкий.

Дэйн не отвечает на звонок, поэтому я оставляю ему сообщение:

«Привет, извини, что не позвонила раньше. Мы нормально добрались, и я попробую позвонить тебе попозже».

Ослепительный поток голубых ирисов спускается по лестнице, когда я уже засовываю телефон обратно в сумку.

— Смотри! — Оушен протягивает футбольный мяч, размером с её туловище.

— Милая, он не будет хорошо кататься, когда ты его толкнёшь.

— Хах, твоя мама думает, что она здесь самая умная, — Лотнер ставит на пол Оушен, она бежит к дивану и плюхается на него, всё ещё обнимая мяч.

— Таидаун! — смеётся она.

Я поднимаю глаза на Лотнера.

— Кто-то расширяет её словарный запас ненужными словами.

— Ей придётся это знать, когда я возьму её на первую игру Стэнфорда этой осенью, — он включает телевизор и переключает на Дору[10].

— Дора! — кричит Оушен, откидываясь на подушках.

— Что приготовим на обед перед тем, как пойдём смотреть фейерверк? — спрашивает Лотнер из кухни.

Я присоединяюсь к нему и сажусь за стол.

— Нам нужно заселиться в наш отель, то есть…

— Что? — недоумевает он, закрывая дверь холодильника. — Гостиница? Я думал, что вы остановитесь у Эйвери.

Я вожусь с волосами.

— Она в Вегасе.

— И вы приехали в Лос-Анджелес только из-за меня?

— Нет… то есть, отчасти, да. Я подумала, что нам нужно поговорить.

— В таком случае, вы не останетесь в гостинице. Ни за что. Вы останетесь здесь.

Он поворачивается спиной и снова открывает холодильник. Я поднимаюсь и встаю перед ним, положив руки на бока.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Лотнер вытаскивает тарелки, ставит их на стойку и, наконец, поворачивается ко мне лицом.

— Почему?

— Ну, для начала хотя бы из-за того, что случилось немного раньше.

Коварная ухмылка появляется на его губах, пока он снимает с полки кастрюлю, отделанный железом чайник и подставки под тарелки.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь.

Он выливает из стеклянной бутылочки в кастрюлю что-то похожее на мыло.

— Лотнер, ты чертовски хорошо знаешь, о чём я сейчас говорю. Тупая ухмылочка на твоём лице — тоже.

Включив плиту, он пожимает плечами.

— Просто я счастлив, что самая красивая девочка на планете, без обид… — он смотрит на меня и подмигивает, — назвала меня папочкой сегодня.

— Ты невыносим! — раздражённо взмахиваю я руками. — Ладно, мы останемся, но я буду спать с Оушен.

— Я тоже, — добавляет он.

— Нет, ты не тоже.

— Она будет есть куриный суп с тортильей или мне приготовить для неё что-нибудь другое?

— Она будет есть всё, если оно не будет слишком острым и если ты добавишь туда авокадо. А ЕЩЁ ты меняешь тему разговора.

Лотнер улыбается, протягивая мне авокадо.

— Извини, а о чём мы говорили? Потому что всё, что я слышал, это бла-бла-бла.

— У тебя скоро свадьба, — кидаю я ему в лицо, надеясь, что хоть это сделает его более серьёзным.

— У тебя тоже, — парирует он в ответ.

Сбивающая с толку ирония этого всего показывает, что он пытается победить меня в моей собственной игре. Он ведёт себя так, будто не признаёт того, что случилось между нами, что делает эту ситуацию менее правдоподобной для него. Он действует в моём стиле.

— Без разницы.

Я иду смотреть, как там Оушен и отменить бронирование номера.

Пока я разговариваю по телефону, Лотнер заходит в комнату, берёт Оушен, футбольный мяч и выходит с ней на улицу.

Через окно я наблюдаю, как она бегает с мячом, а он её догоняет. На этот короткий промежуток времени я позволяю себе представить, что этот мужчина на заднем дворе, мужчина, которого я люблю, мой. Представляю, как бы замечательно было не таскать на душе чувство боли и вины.

Лотнер смотрит на меня и машет, чтобы я вышла к ним. Я машу ему в ответ и киваю.

— Думай быстро, — говорит он и посылает мяч в моём направлении.

Я ловлю его и сбрасываю шлёпки с ног.

— Беги к мамочке! — кричит он Оушен, и она, семеня заплетающимися ножками, бежит ко мне.

Я прыгаю в противоположную сторону, но она быстро теряет интерес к этому, когда видит кучу бабочек, сидящих на кустах. Лотнер ухмыляется, наблюдает за мной и приседает, готовый атаковать меня.

Его ухмылка превращается в полноценную улыбку, когда он бежит в мою сторону. Я удираю от него, но он хватает меня за талию и тянет меня на землю так, что я плюхаюсь ему на грудь. Мяч выпадает из моих рук. Мне не следует чувствовать себя, как дома, в его объятиях.

— Кто теперь из нас победитель? — спрашивает он, тяжело дыша.

Я тянусь за мячом, но его длинные руки добираются до него первыми. Держа мяч в одной руке, Лотнер бежит в противоположную от меня сторону. Я кое-как поднимаюсь и бегу за ним. Оушен видит это и присоединяется к нам. Он позволяет ей поймать себя и драматично падает на землю. Я качаю головой и протягиваю ему руку. Он берёт её и позволяет мне думать, будто у меня достаточно силы, чтобы помочь ему подняться.

— Спасибо, — благодарит он.

Я закатываю глаза.

— Не за что. Ты сам поднялся.

— Нет, — его голос серьёзный, он кивает головой в сторону Оушен. — Спасибо за неё.

Я пожимаю плечами.

— Уверена, что однажды у тебя будет ещё больше детей, — говорю я, уставившись на свои пальцы на ногах; я вжимаю их в холодную траву.

— Надеюсь на это.

Его взгляд направлен на меня, когда я поднимаю на него глаза. Я слабо улыбаюсь ему, а потом смотрю на Оушен, которая катается по траве.

— Как ты понял, что она та самая?

— Кто? — спрашивает он.

— Эмма.

Он подходит и садится на ступеньку у крыльца, складывая руки на коленях.

— Не уверен как. Так много всего случилось в моей жизни. Но в какой-то момент я просто понял, что больше не чувствую себя одиноким, и она этому причина. Она дала мне надежду, когда я так нуждался в ней. Для меня это не была любовь с первого взгляда, но определённо особая дружба. Моё сердце снова что-то почувствовало. Я тонул, а она вытащила меня на поверхность, — он смеётся. — Она была непреклонна. Ей было неважно, сколько часов я находился в больнице, она меняла свои привычные планы, чтобы встретиться со мной. Даже не сосчитать сколько раз она тратила на дорогу сорок минут, чтобы провести со мной пять. Я пытался оттолкнуть её, чувствуя вину, что не могу уделять ей должного внимания, но она не отпускала меня. Серфинг, футбол, пикники… всё это нравится ей. Мой отец считает, что она моя женская версия.

Лотнер смотрит на меня. Я стою, сложив руки на груди.

— Она расстроилась, когда ты рассказал ей об Оушен?

Он качает головой.

— Не расстроилась. Возможно, разочаровалась. Она мечтала о том, как подарит мне моего первого ребёнка.

— А что насчёт тебя? — я тяжело сглатываю.

— Жалею ли я о появлении Оушен? — спрашивает он, хмурясь.

— Не об Оушен. Я не это имела в виду. Расстраивает ли тебя и одновременно радует, что у тебя уже есть ребёнок, но ребёнок не от неё?

Оушен обнимает меня за ноги и смотрит на меня. Я улыбаюсь и поднимаю её на руки.

— Давайте есть, — улыбается Лотнер и оставляет мой вопрос без ответа.

— Ииии… смотри! — кричит Оушен от восторга, когда начинается фейерверк.

Нам открывается самый ошеломительный вид на него с террасы Лотнера.

Она залазит то на мои колени, то на колени Лотнера, пока, наконец, не усаживается на скамейку возле перил. Я стою у неё за спиной, мягко поглаживая её волосы.

Моё тело напрягается, когда Лотнер прикасается ко мне. Он обнимает меня за талию, прижимая к своему крепкому телу.

— Лотнер, — шепчу я.

— Шшш… — выдыхает он мне в ухо.

Оушен зачарована магическими огоньками, но я все ещё нервничаю от того, что она может повернуться и увидеть, как Лотнер прикасается ко мне, и это может сбить её с толку. Проблема состоит в том, что я хочу, чтобы он прикасался ко мне. Мне это нужно.

Сантиметр за сантиметром его рука опускается вниз по моему животу, направляясь между ног, под тонкую материю моего платья. И даже мои трусики не могут притупить те ощущения, когда его средний палец потирает мой клитор медленными уверенными движениями.

Святой боже… это ТАК неправильно, но так хорошо. Веки тяжелеют, и когда я моргаю, то вижу свой собственный фейерверк, одна великолепная вспышка за другой. Он подводит меня к собственному финалу.

— Время спать, — верещу я между тяжелыми вдохами.

Лотнер отпускает меня.

— Нет! — протестует Оушен.

Слава Богу, фейерверк подходит к концу, и она безумно прыгает и хлопает в ладоши. Оушен поворачивается, чтобы быстро посмотреть на нас — её глаза полны восторга. Это абсолютная перезагрузка эмоций для неё. Для меня тоже в каком-то смысле, спасибо мистеру «Волшебные Руки».

Когда огни вдалеке города превращаются в просто обволакивающую дымку, я завожу Оушен в дом, пока Лотнер достаёт наши вещи из машины.

Она уже пропустила своё обычное время, в которое ложится спать, но настаивает на том, чтобы я прочитала ей книгу. К её счастью, я взяла с собой несколько.

— Я почитаю ей, — предлагает Лотнер.

На какой-то момент я теряюсь.

— Эм… хорошо. Пойду приму душ. Спокойной ночи, милая.

— Спокойной, мамочка, — она обнимает меня и целует.

Стоя под душем, я прокручиваю в памяти все события сегодняшнего дня. Я нахожусь в мыльном пузыре, который совершенно точно взорвётся через несколько дней. Сегодня я смогла мельком увидеть то, какой бы была наша семья с Лотнером и Оушен. Когда я рядом с ним, и он смотрит на меня, как делал это раньше, прикасается ко мне, как раньше, я могу отбросить чувство вины. Однако дома меня ждёт Дэйн, а Эмма вернётся сюда через несколько дней. И что потом? Я не та, которая будет изменять, и никогда ею не была, но находясь здесь, я позволяю себе такие интимные моменты с мужчиной, который обручён с другой. А я должна буду выйти замуж за Дэйна. Что мы творим?

Я скольжу в кружевные шортики для сна от «Victoria’s Secret», надеваю обтягивающий топ и выглядываю из-за угла, чтобы посмотреть как там Оушен. Ночник всё ещё горит, она лежит, положив свою маленькую ручку на широкую грудь Лотнера, а он обнимает её своей большой рукой. Его одна нога свисает с кровати, и они оба спят. На цыпочках я иду по коридору и спускаюсь вниз, чтобы взять фотоаппарат. Вернувшись в спальню, я довольна, что никто из них даже не шелохнулся. Сделав огромное количество снимков, я возвращаюсь вниз, чтобы положить фотоаппарат обратно.

И я снова вспоминаю, что нужно позвонить Дэйну.

— Привет, получил твоё сообщение, — отвечает он.

— Хорошо, надеюсь, не разбудила тебя.

— Нет, я смотрел фильм с тремя собаками, которые разлеглись со мной на диване.

— Хмм, а что ты смотришь? — спрашиваю я и захожу в комнату, находящуюся напротив зала. Включаю свет, и у меня перехватывает дыхание.

— Сидни? — зовёт Дэйна.

— Эм… да?

— Ты слышишь меня?

— Нет… ам, что?

— Говорю, я смотрю «Марли и я».

— Ааа… ох.

— Сидни?

— Что?

— Ты какая-то отстранённая.

Я поворачиваюсь и вижу Лотнера, стоящего в дверях, на нём надеты полосатые боксеры и больше ничего. Мои глаза повторно знакомятся с каждым изгибом и мускулом на его теле.

— Просто устала. Долгий день в пути.

— Уверена?

— Ммм… угу.

— Хорошо, милая. Спокойной ночи, люблю тебя.

— Да… ага… и я тебя.

И я отключаюсь.

— Нравятся мои фотографии? — спрашивает Лотнер, ухмыляясь.

Отрываю глаза от его восхитительного тела, и начинаю рассматривать стены его кабинета снова. Они все увешаны его фотографиями, которые я когда-то сделала. Только вот это не оригиналы, которые я прислала ему. Эти увеличены во много раз и вставлены в рамки. Не знающему его человеку покажется, что Лотнер упивается собой, глядя на все эти чёрно-белые снимки разных частей его тела, но я бы так не подумала. Я вижу его одержимость фотографом, а не музой.

— Они нормальные. В смысле, это ведь не Деймон Майклз, но какой-то потенциал в них есть.

Лотнер тихонько смеётся.

— Да, это определённо не шедевры Деймона Майклза, но фотографу я бы поставил четыре с плюсом за старания.

Я разворачиваюсь и подхожу к нему.

— Уверена, она сделала всё, что смогла, учитывая хреновенькое тело модели, с которым ей пришлось работать.

— Заткнись.

— Эй, не нужно мне говорить, что…

И он снова делает это. Губы, язык, руки… он завладевает моим телом и разумом. Боже, мне так нравится, как он затыкает меня. Руки покалывает от волнующего момента, что я снова прикасаюсь к его обнаженному телу. Я веду вниз по его груди, ласкаю пальцами каждый мускул, а затем перехожу на спину, проделав тот же путь только вверх. Чувство вины и совесть громко звучат у меня в голове, скандируя: прелюбодеяние… измена… интрижка на стороне.

Почему моё тело и разум не могут прийти к общей договорённости? Они работают не синхронно.

— Лотнер… — шепчу я.

— Заткнись, — бормочет он, кусая, облизывая и посасывая каждый миллиметр моей шеи. — Отвратительно, что это делает меня каким-то мудаком, но иметь с тобой общего ребёнка это не горько-сладкое ощущение, — он посасывает мою шею, опускаясь поцелуями к плечу. — Это чёртово осуществление мечты.

Хватая меня под ноги, он поднимает меня и несёт к столу. Он сажает меня на него, попутно сбрасывая оттуда все вещи, кроме лампы, стоящей в противоположном углу.

Чёрт возьми!

Я только в фильмах видела, как вытворяют такое. Лотнер слишком организованный человек, чтобы так себя вести. Возможно, у него займёт не один час, чтобы расставить на место всё то, что он сейчас одним махом сбросил на пол. Интересно, в глубине души он уже жалеет, что поступил так опрометчиво? Может мне стоит предложить остановиться и помочь ему убраться тут.

— Лотнер… — я пытаюсь придать силы своему горящему желанием голосу.

— Ничего не говори! — и он стягивает мой топ через голову.

Он останавливается, чтобы рассмотреть мою голую грудь. Его дыхание тяжелое, а полуприкрытые глаза в этом свете приобретают более дымчато-синий цвет. Крайне мучительно от того, насколько медленно он ведёт рукой по моей груди — поднимает её, мнёт, ласкает сосок.

Я откидываю голову и закрываю глаза. Вторая рука Лотнера делает то же самое.

— Ахх! — стону я.

— Шшш…

Как у него получается делать это со мной? Каждая нервная клетка в моём теле превращается в спусковой крючок, как только он касается меня. Кладя правую руку мне на грудную клетку, он просит меня лечь. Затем он снимает с меня шорты и трусики. Голубые ирисы всегда смотрят только мне в глаза. Поставив ногу на край стола, я наблюдаю за тем, как он снимает боксеры. Один только вид его большого члена, выпрыгивающего из нижнего белья, почти доводит меня до экстаза.

Боже мой… мы действительно это делаем. Волны чувства вины всё больше и больше накатывают на меня и когда они доходят до моего лица, я хмурюсь. Почему, почему, почему это неправильно? Та притягивающая сила, которая соединяет нас, имеет просто нечеловеческую мощь. У нас есть общий ребёнок… мы должны быть вместе. Тогда почему мой разум отравляет этот момент?

— Лотнер… — я сажусь и выпрямляюсь.

Он прижимает меня к своему телу, разворачивается и в следующий миг моя спина врезается в стену. Одной рукой он удерживает оба моих запястья над головой.

— Просто. Перестань. Разговаривать! — рычит он и резко входит в меня.

Я вскрикиваю, чувствуя, как он полностью заполняет меня в этой брутальной манере. Его рот накрывает мой, проглатывая громкие мольбы. Лотнер никогда настолько по-животному не обращался со мной — требовательно, доминантно.

Я чувствую его злость, отчаянье и… боль. Мне кажется, что каждый раз, как он врезается в меня, может быть последним, потому что я уже на грани, но мне не хочется, чтобы он не останавливался — никогда.

Его рот впивается в мою грудь, посасывая сосок так сильно, что я прокусываю нижнюю губу. Мне хочется умереть в руках этого мужчины. Даже если мы будем в аду, мне всё равно. Мне просто хочется быть с ним. Боль от осознания того, что это утраченный момент, непростительная и огромная ошибка, вызывает у меня слёзы. Сделав последний толчок, он замирает, рычит и впивается зубами в мой сосок, толкая меня за грань. Я кончаю.

Отпустив мои запястья, Лотнер опускает свою голову мне на плечо. Я провожу по его волосам с той же нежностью, с которой я делаю это с Оушен. Он просто взял меня сейчас, как какой-то альфа-самец. Но всё, что я могу сейчас чувствовать от него, это какую-то детскую уязвимость.

Что. Мы. Творим?

Он поднимает голову.

Голубые ирисы. Они горят от боли. Он смотрит на мои губы, проводит языком по моей кровоточащей нижней губе, а затем нежно целует её. Я закрываю глаза и таю от такого нежного прикосновения. Его мягкие губы сцеловывают мои слёзы, а я провожу языком по нижней губе.

Лотнер медленно выходит из меня и ставит на пол. Его глаза осматривают моё тело, а затем он надевает боксеры обратно и выходит из комнаты. Без объяснений. Без извинений. Без каких-либо слов.

Ещё одна одинокая слеза скатывается по щеке. Это всё, что я позволяю себе. После быстрого похода в ванную, я скольжу в постель рядом с Оушен. Прижав её к себе, я закрываю глаза и жду, когда в моём мире всё снова начнёт обретать смысл.

ГЛАВА 30

5 июля 2013 г.

Голубые ирисы.

— Доброе утро, — шепчет он.

Оушен больше не лежит со мной, она перекатилась на другую сторону кровати и сейчас, уткнувшись носом в грудь Лотнера, всё ещё спит. Я не помню, как он пришёл прошлой ночью сюда. После нашей внезапной «встречи» у него в кабинете, я чувствовала себя измотанной, поэтому неудивительно, что я не слышала его прихода.

— Доброе, — осторожно улыбаюсь я. — Думаю, ты ей нравишься.

— Я сейчас в раю, — отвечает Лотнер и целует Оушен в лоб.

Я тоже, но мой рай только иллюзия.

— Эм, природа зовёт, — говорю я и выпрыгиваю из постели.

Как бы соблазнительно не было вернуться обратно в кровать к голубым ирисам, я выхожу из ванной и спускаюсь вниз. Сегодня прекрасное утро, и я никак не могу насладиться открывающимся видом. Я чувствую себя богом, окруженным красивыми цветами и тихим умиротворением, который сверху взирает на остальной мир. Отсюда этот огромный город выглядит таким маленьким. Возможно, вот для чего эти выходные — попробовать вкус рая, почувствовать его тишину. Могу ли я заниматься любовью с Лотнером и всё ещё выйти замуж за Дэйна? Это вообще соизмеримо то, что мы делаем сейчас? Это занятие любовью или просто выпуск эмоций, медленное прощание?

— Чай?

Повернув голову налево, я вижу Лотнера, держащего в руке чашку.

— Спасибо. Оушен ещё спит?

— Да, — он делает глоток кофе. — Чем займёмся сегодня? Пасифик Парк? Студия Юнивёрсал? Аквариум?

Так, значит, вот как это будет? Прошлой ночи никогда не было. Точно так же, как и нашей встречи на ступеньках. Вот так оно и будет, когда вернётся его невеста? Отведёт ли он её наверх и займётся с ней любовью, будто он не трахал меня недавно у стены в своём кабинете?

— Мы должны поговорить.

Он вздыхает и подходит к перилам, развернувшись спиной ко мне.

— Ты права, должны. Я начну первым.

Эм… хорошо….

— Ты вообще когда-нибудь собиралась сказать, что у меня есть дочь?

Оу! Как я понимаю, мы снова возвращаемся к этой теме. Он не думал о том, чтобы спросить меня об этом до сегодняшнего дня?

— Думаю, собиралась.

Он поворачивается ко мне и опирается о перила.

— Ты «думала»? И что это должно означать?

— Означает, что я не знаю. Означает, что после того, как я три раза облажалась с попытками сказать тебе об этом, то подумала, что, наверное, будет лучше сказать, когда она уже немного подрастёт.

— Подожди… три раза? Ты пыталась рассказать мне два раза, — хмурится Лотнер и смотрит на меня.

Я смотрю в свою кружку и качаю головой.

— Три раза. Почти сразу после моего первого похода к доктору я пошла к тебе домой, — я смеюсь. — На самом деле я не собиралась сразу говорить тебе о своей беременности. В тот момент я думала, что ты с Клэр и последнее, что мне хотелось, чтобы ты бросил её из-за того, что я беременна. И я знала, что, если бы ты так и поступил, то никогда бы не признал, что это была настоящая причина, — я делаю успокаивающий глоток чая. — Я не хотела погрязнуть там. Я думала, что так поступила моя мама и не хотела, чтобы то же самое повторилось со мной.

— Тебе казалось, что быть со мной — это «погрязнуть»?

— Да… то есть… нет. Я хотела быть с тобой и хотела, чтобы ты тоже хотел быть со мной, я просто не знала, осталось ли всё ещё это желание у тебя.

Он проводит рукой по волосам.

— Так для тебя это было нормальным решить быть со мной ПОСЛЕ того, как ты узнала, что беременна моим ребёнком, но я должен был решить, что хочу быть с тобой ДО того, как я узнаю об этом?

Ох чёрт! Он прав. Я никогда не думала об этом в подобном ключе. Дурацкие мозги беременной.

Он смеётся, но смех похож на смех человека, который находился на грани сумасшествия.

— Господи, Сидни! Я выбрал тебя. Я выбрал тебя с самого начала. Выбрал ещё, когда никто из нас не знал, что ты беременна. Но ТЫ, однако, НЕ выбрала меня.

— Я бы выбрала, — шепчу я.

Он наклоняется немного вперёд, приложив руку к уху, будто не слышит меня.

— Прости, что ты сказала? — кажется, он не может убрать сарказм из своей интонации.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Я сказала, что выбрала бы тебя, если бы знала, что всё то, что я знала о своих родителях, оказалось просто ложью. Моя мама спала с кем попало, забеременела, сделала аборт. Я не была ребёнком медового месяца. Я была ребёнком, зачатым вне брака, и моя мама собиралась избавиться от меня. Всё, о чем я думала многие годы это, что мне нужно что-то представлять из себя, чтобы я могла почувствовать какую-то завершённость, и мне бы никогда не пришлось полагаться на мужчину, как делала это моя мама. Знаю, она любила нас, но я всегда думала, что она живёт, сожалея о многом. Но теперь я знаю, что это не правда. Когда у неё появились мы с Эйвери, это изменило её жизнь, но в хорошую сторону. Мы дали ей цель в жизни, благодаря нам она оставила свой след на Земле, и он больше, чем какая-либо работа или успех, которые она когда-либо могла получить, — я закрываю глаза, глубоко вдыхаю, а потом снова открываю их. — Знаю, что это сейчас не имеет никакого смысла, но моё сердце выбрало тебя, мой мозг просто его не слушал.

Его рот открывается, а потом закрывается, когда слышится голос Оушен через открытое окно кухни.

Я подпрыгиваю и бегу в дом.

— Доброе утро, милая.

Она улыбается и протягивает руки. Я поднимаю её, покрываю поцелуями и крепко обнимаю.

— Вафли со свежими фруктами? — спрашивает Лотнер, глядя только на Оушен.

Её светящиеся от счастья глаза и неотразимая улыбка становятся ответом на его вопрос.

Мы едем в Пасифик Парк.

— Это будет её первый раз в парке развлечений? — спрашивает Лотнер, когда мы отъезжаем от его дома.

— Да. И мой тоже.

— Что? Да ты шутишь! — глаза Лотнера едва не вываливаются из орбит, а челюсть чуть ли не падает на колени.

— Мама всегда считала, что аттракционы никогда не проверяются нужным образом, а отец предполагал, что все люди, работающие там, это наркоманы и растлители детей. Но однажды мне довелось прокатиться на водной горке во время ярмарки.

— Мне… мне нечего сказать. Наркоманы и растлители детей? Разве он не придерживается Десяти Заповедей? Не суди, да….

Я смеюсь.

— Это не одна из Десяти Заповедей.

— Ну, всё равно это где-то есть в Библии.

— Лука 6:37.

— Показушничество дочери священника.

Я закатываю глаза.

— В любом случае, я горд тем, что именно я буду тем человеком, который первый раз отвезёт вас в парк развлечений.

— Не нужно гордиться. Водная горка довела меня до тошноты.

— Нууу, я уже как-то раз имел дело с твоей «тошнотой», так что могу сделать это снова.

Уставившись в окно, я не могу сдержать улыбку. Думаю, именно тогда я поняла, что Лотнер любит меня. Человек должен испытывать довольно сильные чувства по отношению к другому, чтобы убирать его рвоту и никуда не уходить.

Мы находим пустое место для парковки и, конечно же, Оушен уснула в машине.

— Не возражаешь, если мы оставим её поспать ещё немного. Если дадим ей ещё время, то её настроение будет лучше после этого.

Лотнер немного открывает окна и глушит двигатель.

— Хорошо. Вы двое являетесь моими планами на эти выходные, поэтому буду делать всё, что захотите.

Я снимаю сандалии и кладу ноги на переднюю панель. Телефон Лотнера вибрирует на консоли.

— Привет, — отвечает он, по его интонации можно понять, что он знает, кто звонит.

— Тоже по тебе скучаю. Как дела у мамы?

Сердце колотится, а тело напрягается. Это Эмма… и он скучает по ней тоже. Скучал ли он по ней тоже, когда его член находился глубоко во мне?

— Да, мы в Пасифик Парк, но Оушен уснула по дороге сюда, поэтому мы сидим ждём, когда она проснётся.

Мне кажется, будто я подслушиваю их, но ничего не могу с этим поделать. Нужно ли мне выйти и оставить их немного наедине? Или, может, он должен выйти из машины.

— Хорошо, тогда до встречи в аэропорту… тоже люблю тебя, пока.

А вот она реальность. Словно удар в живот. Словно вскрытие вен. Пуля в сердце.

Это все мужчины такие или только тот, в которого я влюбилась? Как можно быть таким равнодушным? Мне казалось, будто кто-то сделал мне укол гнева, который разливается по венам. Кровь закипает, словно готова к огромному извержению.

— Эмма передаёт привет.

Какого… хрена?

Моё тело реагирует быстрее, чем мозг, который сегодня, по всей видимости, завис на линии ожидания, когда дело доходит до рациональности мыслей.

Хлоп!

Я ударяю его так сильно, что даже кажется, что сейчас проснётся Оушен просто от этого громкого звука. Затем слышится что-то вроде рычания от него, когда он прижимает ладонь к щеке.

— Какого чёрта? — шепчет он так громко, как может.

— «Эмма передаёт привет». Серьёзно? Ты трахал меня так жестко прошлой ночью, что я подумала, что у меня на всю жизнь останется отпечаток стены на заднице и меньше, чем через сутки ты «скучаешь по ней» и «любишь её», сидя прямо рядом мной. А потом ты ещё смеешь говорить, что она передаёт мне привет, будто мы тут все, нахрен, лучшие друзья?!

Мы оба оборачиваемся на заднее сидение. Оушен ворочается, но так и не просыпается.

— Прости, — говорит он и проводит рукой по волосам.

— Прости, за что? За то, что трахал меня или за то, что любишь её?

Он откидывает голову на сиденье и закрывает глаза.

— И за то, и за то… то есть, ни за что… не знаю.

— Ну, не беспокойся так. Я не приехала сюда на эти выходные, чтобы украсть тебя у твоей невесты. Ты был прав тогда, нам нужно поговорить с нашими адвокатами о родительских правах. Если мы составим договор, то оба будем знать, чего ожидаем друг от друга. Так будет проще для всех.

Выпрямившись снова, Лотнер поворачивается ко мне.

— Поэтому ты здесь… чтобы обсудить права на ребёнка?

Надев обратно сандалии, я тихо смеюсь.

— Ну уж точно уверена, что не приехала сюда за тем, чтобы моё сердце выдрали из грёбаной груди… снова. Это оказалось бонусом ко всему. Я такая везучая.

Я открываю дверь и выпрыгиваю из машины, решая, что Оушен поспала уже достаточно времени. На самом деле, нет, даже с открытыми окнами в машине слишком сложно дышать.

Поездка обратно к дому Лотнера такая же неуютная, как и все те три часа проведённые в Пасифик Парк. Оушен наше связующее звено. Мы разговариваем с ней, но не друг с другом. А ей нравится каждая минута, проведённая там. Я делаю так много фотографий сегодня, что уйдут часы на то, чтобы все их разгрести. Я подумываю о том, чтобы уехать сегодня вечером домой, но это кажется нечестным по отношению к Оушен. Ей нравится проводить время с Лотнером, даже если я не могу находиться рядом с ним. Если мы останемся, то это будет ради неё, и я занесу этот поступок в список маминых принесённых жертв.

— Ты не закончила рассказ о том, как пришла ко мне ещё раз, — нарушает тишину Лотнер, пока мы проезжаем мимо холмов, подъезжая к его дому.

— Это не имеет значения, — пожимаю я плечами, выглядывая в окно.

— Для меня имеет.

— Почему?

Он вздыхает.

— Потому что я пытаюсь понять, как мы оказались здесь, в этой запутанной ситуации.

— Неподходящее время… я думаю, — качаю я головой. — Это случилось спустя некоторое время после моего первого похода к гинекологу. Тебя не было дома, но Роуз спустилась ко мне и сказала, что у тебя сейчас тяжелые времена, потому что к твоей маме вернулся рак. Она сказала, что ты был на грани, а Клэр, одним словом, поддерживала тебя. Я не хотела разрывать вашу связь, поэтому решила подождать. Вскоре после этого я попала в больницу. Я была обезвожена и вымотана. Это стало тревожным сигналом для меня: я поняла, что нужно поставить на первое место своего ребёнка, поэтому решила не пытаться связаться с тобой, пока не рожу.

Я вспоминаю, как Лотнер говорил, что на прошлой неделе они с Эммой останутся дома «у отца», поэтому, покосившись на него, я размышляю, задать ему этот вопрос или нет.

Он кивает, но ничего не говорит мне. Даже не поворачивается в мою сторону.

— А твоя мама… — я не решаюсь закончить предложение.

Он резко поворачивает голову ко мне.

— Ты не знаешь? — напряженно спрашивает он, в голосе слышится замешательство.

Я качаю головой.

— Нет, откуда я могу знать?

Лотнер заезжает на подъездную дорогу, глушит машину и выбирается из неё.

— Невероятно. Я должен был догадаться.

Он вытаскивает Оушен с её сиденья и несёт в дом.

— О чём ты говоришь? — бегу я вслед за ним.

Он сажает Оушен на пол и идёт на кухню. Я кладу ей новую раскраску и карандаши на кофейный столик, а она только и делает, что улыбается, вытаскивая карандаши из упаковки.

Когда я захожу на кухню, Лотнер залпом пьёт свой протеиновый коктейль, стоя у открытого холодильника.

— Что «невероятно»?

Он допивает и бросает пустую бутылку на стол.

— Моя мама умерла за два дня до наступления Рождества в тот год.

— Мне жаль, — шепчу я.

— Мне тоже, — он ставит руки на бока и оборачивается ко мне. — Дэйн знает об этом, поэтому я предположил, что ты тоже.

А теперь он говорит какой-то бред. Как Дэйн может знать об этом?

— Дэйн не знает.

— Он ЗНАЕТ. Я встретил его в хозяйственном магазине следующей весной после этого. Оушен, должно быть, уже почти исполнилось два месяца.

В голове у меня всё перемешивается. Это всё ещё не имеет смысла.

— Когда я спросила у Дэйна, что ты имел в виду там, в больнице, он сказал, что вы встретились с ним в кафе ЗА МЕСЯЦ до рождения Оушен. Он сказал, что не ему было решать, говорить тебе или нет, что я беременна, а мне он не сказал, потому что заботился обо мне и Оушен.

Лотнер резко поворачивается ко мне.

— Ты серьёзно? Хорошего же ты парня нашла, Сид. Он грёбаный лжец.

Я поднимаю на него глаза и киваю головой в сторону юных ушей, которые находятся в соседней комнате. Он с сожалением вздыхает и выходит из дома. Я иду за ним.

— Дэйн не стал бы мне врать, — говорю я и складываю руки на груди.

— Тогда спроси его о нашем разговоре в хозяйственном магазине ПОСЛЕ рождения Оушен. Увидим, скажет ли он тебе о том, что я рассказывал в какую абсолютнейшую развалину я превратился после того, как две самые важные женщины в моей жизни оставили меня в течение полугода и о том, что я даже смотреть не мог на других — так глубоко ты оставила свой след у меня в душе. А затем я спросил, не слышал ли он что-нибудь о тебе или может Элизабет с Тревором говорили о том, как твои дела, — с каждым словом его голос всё больше и больше повышается.

Каждое слово наполнено болью, но эмоция, скрывающаяся за ней — чистый гнев.

Я устало приземляюсь на скамейку, ссутуливаюсь и опускаю голову.

— Почему бы он стал врать? — это вопрос к самой себе.

— Потому что он хотел то, что должно было быть моим! — кричит Лотнер.

Потирая лицо, я качаю головой.

— Нет, в этом нет никакого смысла. Он был тем, кто самый первый убедил меня идти и рассказать тебе. Он был причиной тому, что я появилась у тебя на пороге, когда Роуз встретила меня. В этом нет никакого смысла, что он был на твоей стороне, а потом вдруг резко начал врать.

Лотнер смеётся.

— Возможно, как только он забрался к тебе в трусы, его рассудок помутился.

— Да пошёл ты! — кошусь я на него. — Именно Дэйн нашёл меня без сознания и отвёз в больницу. Он ничего не предпринимал, а просто присматривал за мной и Оушен, даже когда я держалась за тебя, надеясь, что каким-то чудом мы с тобой снова будем вместе. Он всегда заботился о том, чтобы у нас была крыша над головой и еда на столе. Когда мне нужно было вернуться на работу, он проводил всё своё свободное время, сидя с ребёнком или выгуливая мою собаку. Поэтому не смей говорить о том, что единственной целью Дэйна было «залезть ко мне в трусы»!

Лицо Лотнера краснеет, грудь тяжело вздымается, становятся видны каждый мускул и каждая вена на лице и руках. Возможно, дело во мне или просто потому, что когда мы вместе, то следуем девизу «всё или ничего», но я сокращаю дистанцию между нами так быстро, что даже не помню, как оказываюсь в его руках. В этот раз мои губы требовательно впиваются в его, а он не отталкивает меня. То, что я испытываю к Лотнеру практически то же самое, что я испытываю к Оушен, а так как у меня есть она, и я каждый день на протяжении последних двух лет вижу его глаза в её, мои чувства лишь усиливаются.

Разорвав наш поцелуй, я прижимаюсь лицом к его шее и обнимаю его так крепко, что мышцы начинают болеть.

— Почему всё это случилось? Это так нечестно.

— Я знаю, — шепчет он мне в волосы, крепко прижимая к себе.

Мучение и боль преследуют нас на протяжении всего оставшегося вечера, и это просто невыносимо. С Лотнером мы говорим очень мало, лишь время от времени грустно улыбаемся друг другу во время ужина и фильма, который мы ставим Оушен. Это должно было быть легко. Сказать Дэйну и Эмме, что мы не может жить друг без друга, и после этого начать процесс заживления ран и стать полноценной семьёй. Но всё не так просто. Мои чувства по отношению к Дэйну сложно описать. А ещё чувства Лотнера к Эмме… Я видела их вместе, и когда он смотрит на неё, в его красивых голубых глазах светится любовь. Я бы никогда не попросила его сделать выбор, потому что больше не уверена, что он выбрал бы меня. Он больше не обязан быть со мной, чтобы видеться с дочерью, и он знает об этом. Эмма не просто мимолётное увлечение. И я знаю, что то, что у них есть, это по-настоящему.

— Я отнесу её наверх, — шепчет Лотнер, взяв на руки нашего спящего ребёнка, когда по телевизору идут титры.

Я переключаю каналы, в попытке найти что-то, что, по моему мнению, забьёт эту боль в груди.

— Пойдём со мной, — протягивает Лотнер руку.

Я смотрю сначала на неё, потом на голубые ирисы. Выключая телевизор, я принимаю его руку. Он ведёт меня наверх. И как я понимаю, прямо в свою комнату. Оушен лежит посередине его кровати. Повернув налево, он толкает меня в гостевую комнату, где мы спали прошлой ночью. Он снимает с себя рубашку и садится на краю кровати, притягивая меня к себе, чтобы я стала у него между ног.

Я прижимаюсь ладонями к его щекам и провожу большими пальцами у него под глазами.

— Не хочешь, чтобы Эмма узнала, что я была в её кровати? — мой голос мягкий и грустный.

Я закусываю губу и часто моргаю, чтобы слёзы не начали стекать по щекам. Моя ревность просто разрывает на куски.

Нежным касанием он накрывает мою левую ладонь и прижимается губами к внутренней стороне запястья.

— Это не ради неё. Это ради тебя… всегда ради тебя, Сидни.

Я отрывисто вздыхаю и задерживаю дыхание, а затем выдыхаю, выпуская слёзы наружу.

Он проводит пальцами по моим щекам, собирая по капельке все мои эмоции. Я закрываю глаза, когда его губы с нежностью прикасаются к моим. Прошлой ночью он брал, сегодня ночью он отдаёт.

Не спеша продолжая наш поцелуй, Лотнер медленно расстёгивает пуговицы на моей блузке, а затем стягивает её с меня и бросает на пол. Я снимаю лифчик, и он присоединяется к блузке. Я оборачиваю руки вокруг его шеи, а он обнимает меня за талию, и мы вместе падаем на кровать. Наши языки сплетаются вместе — пробуя, дразня друг друга. Его руки поднимаются по моей спине и запутываются в волосах.

— Ты грёбаная богиня, — его губы перемещаются на мою шею, и он переворачивает меня на спину.

Животное одобрение в его голосе просто сводит меня с ума. Выгнув спину, я стону, когда его рот накрывает мою грудь. Мои пальцы впиваются в его волосы, а бедра трутся о Лотнера. Он продолжает двигаться вниз по моему телу, останавливаясь, чтобы расстегнуть мои шорты, а затем встаёт, чтобы снять их с меня. Я обожаю вид его голого тела. Он внимательно рассматривает каждый сантиметр моей кожи. Облизывает свои губы, словно хищник, готовящийся атаковать. Как он это делает? Я физически могу чувствовать его взгляд на себе. И это никогда не пройдёт. То, что между нами, оно длиннее времени и глубже целой вечности. Даже если мы и проведём наши жизни в объятиях других, я должна верить в то, что мы будем вместе вновь… где-нибудь, когда-нибудь.

Я извиваюсь, но Лотнер не шевелится. Он что, начинает сомневаться? Боже, я надеюсь, что нет. Я уже на полпути. Он должен ко мне прикоснуться… и очень скоро! Может он ждёт, что я начну его умолять. Я настолько отчаялась?

Да.

Зарывшись пальцами в волосы, я перебрасываю их через плечо.

Вот так… иди и получи свою богиню. Чёрт возьми, прикоснись ко мне!

Я касаюсь руками груди, прокручивая соски между пальцев.

Чёрт возьми! Так хорошо. Я никогда не прикасалась к себе вот так. И мне так хорошо!

Его рот открывается и приближается ко мне. Я смотрю ему в глаза, но его взгляд направлен на мои руки. Он всё ближе и ближе.

Эта стимуляция сосков играет просто разрушающую роль для маленького местечка, находящегося чуть ниже.

— Лотнер… — хнычу я.

Его глаза сразу же находят мои, и он улыбается. Заносчивый говнюк думает, что это игра. Я перехожу от слёз до касаний себя за мгновения. Вот какой эффект он на меня производит.

Да пошло оно всё! Я уже и так зашла далеко.

Поместив два пальца в рот, я медленно обвожу их языком, всё ещё глядя на Лотнера. Затем провожу ими вниз по шее, груди и ниже… Пройдясь пальцами между ног, я потираю клитор. Его улыбка сходит, глаза прикрываются, а руки расстёгивают пуговицы и молнию на шортах.

Боже мой, мне действительно очень хорошо.

Кто бы мог подумать? Все эти годы я не прикасалась к себе, потому что родители говорили, что мастурбация приведёт к слепоте. Я всегда смотрела с осуждением на слепых людей, думая, не стыдно ли им за то, что они делали.

Если Лотнер не поспешит, то мне он уже и не понадобится.

— О боже, — стону я, закрывая глаза.

Я открываю их, когда чувствую, что он располагается у меня между ног. Он хватает мою руку и прекращает эти движения. Глядя на меня своими тёмными голодными глазами, он втягивает мои пальцы к себе в рот.

— Сидни Энн Монтгомери, ты маленькая соблазнительница, — усмехается он и целует мой живот, затем продвигается поцелуями к моей груди.

— Лотнер… я не могу больше ждать.

Он ведёт языком вверх по моей шее и посасывает мою мочку.

— Я знаю, малышка, — шепчет он, погружаясь в меня.

— О боже, — стону я, разводя ноги шире, чтобы он мог войти ещё глубже.

Он замирает на секунду, немного выходит из меня, а затем очень медленно входит. Я больше никуда не спешу. Сейчас я молю о том, чтобы время замерло, а вместе с ним и мы. Я хочу всегда помнить эти ощущения. Он заполняет меня и физически, и эмоционально.

— Не останавливайся… — эмоции ударяют с новой силой, а из глаз текут слёзы. — Никогда. Не. Останавливайся.

— Сидни… скажи это, — выдыхает он, глядя мне в глаза с каким-то… отчаяньем?

— Разве ты не чувствуешь это? — он целует меня, его язык двигается у меня во рту в таком же ритме, как и его бёдра.

Закрыв глаза, я пытаюсь взять под контроль зарождающееся ощущение, которое уже готово взорваться. Движения Лотнера становятся быстрее, а дыхание более поверхностное.

— Скажи это… пожалуйста, малышка, скажи.

Сказать что?

Я не могу ни о чём думать. Что он хочет, чтобы я сказала? Перед глазами появились белые пятна, и наступило это великолепное освобождение. Мотаю головой из стороны в сторону и выкрикиваю:

— Пожалуйста, не останавливайся… так… так… хорошо.

Один, второй, третий толчок и Лотнер замирает, кончая в меня, а затем падает на меня сверху.

Я едва могу дышать под давлением его сильного тела, но я не говорю ни слова. Я привыкла к щемящему чувству в груди, когда мы были вместе.

Пальцами я ласкаю мускулы на его спине, затем поворачиваюсь и целую его в щеку. Он смотрит на меня некоторое время, прежде чем поцеловать. Поцелуй спокойный, нежный… идеальный.

Он переворачивается на спину, выходя из меня, и мне приходится подавить болезненный вздох от той образовавшейся пустоты, которую он оставляет после себя. Когда он прижимает меня к себе, я кладу голову ему на грудь и вскоре засыпаю от успокаивающего стука его сердца. Сердца, которое, как я считала раньше, билось для меня и только для меня.

— Я люблю тебя… всегда тебя.

Эти слова такие тихие, еле уловимый шепот, что я не уверена, хотел ли он, чтобы я услышала их.

ГЛАВА 31

6 июля 2013 г.

Несколько лучей пробрались в комнату сквозь маленькие прорехи в жалюзи. Ко мне прижимается тёплое тело, только вот не то, рядом с которым я засыпала. Это крохотное, и её спутанные волосы лезут мне в лицо. Я вдыхаю её запах. Мы одни в комнате, Лотнера нет с нами. Я всё ещё голая. Не желая затевать игру в двадцать вопросов от своей двухлетней дочери, почему я не надела пижаму, выбираюсь из постели и надеваю футболку и шорты.

На кухне я слышу какие-то звуки, поэтому на цыпочках спускаюсь вниз. Завернув за угол, я замираю.

Ох чёрт!

— Доброе утро. Надеюсь, не разбудила тебя кофемолкой? — морщит нос Эмма.

Я очень сильно стараюсь скрыть взгляд перепуганного оленя, но так шокирована, что не знаю что сказать. Теперь, конечно, понятно, зачем он положил Оушен ко мне в кровать. Когда Эмма приехала сюда? И где Лотнер?

— Кофе? — спрашивает она и тянется к шкафчику за ещё одной кружкой.

— Эм… нет, спасибо, — отвечаю я, приглаживая волосы, понимая, что сейчас, скорее всего, выгляжу как старая ведьма.

— Не любитель кофе, да? А для меня это просто спасение, особенно после долгих перелётов. Я должна была вылететь домой завтра, но они отменили вылет, поэтому мне пришлось выбирать, либо вылетать вчера ночью, либо ждать до вторника. К счастью, Лотнер получил моё сообщение, которое я оставила ему перед тем, как сесть в самолёт. Я отчитала его за то, что он не отвечал на телефон, когда я ему звонила, особенно, когда ему могли позвонить с больницы в любой момент. А он сказал, что Оушен играла с телефоном, и ему пришлось потом искать его после того, как она его спрятала.

Оу, он так сказал, да?

Я молчу, позволяя ей рассказывать всё это, потому что она знает историю полностью, а я — нет. Хотя предпочла бы заблаговременное предупреждение от Лотнера.

— А где Лотнер? — спрашиваю я, посчитав это безопасным вопросом.

— Когда сегодня рано утром он вёз меня из аэропорта, ему позвонили с работы, поэтому он быстренько высадил меня и сразу поехал в больницу. Несколько минут назад он написал, что скоро будет дома, — она делает глоток кофе. — Неприятно конечно, то, что случилось с домом твоей сестры.

Хмм… ей придётся объясниться. Хотелось бы мне, чтобы я получила сообщение со сценарием на сегодня. Вместо этого мне приходится импровизировать.

— Ам… да, — киваю я.

— Клопы, конечно, могут стать той ещё проблемой. Ей нужно получше проверять матрасы в гостиничных номерах, когда путешествует.

— Ммм, да, нужно.

Клопы? Какого чёрта, Лотнер?

— Как дела у твоей мамы? — я нахожу тему разговора, где не нужно ступать по минному полю.

— Очень даже хорошо. Рано утром приехал брат, чтобы остаться с ней, поэтому я и смогла прилететь пораньше. Ещё несколько дней и она совсем оправится.

— Это хорошо, — улыбаюсь я и подхожу к окну. — Ваш вид из окна просто потрясающий.

— Это да. Буду скучать по нему, когда мы переедем.

Я поворачиваюсь к ней.

— Вы собираетесь переезжать?

— Как только найдём хорошее место. В Лос-Анджелесе, конечно же, но что-то более пригодное для детей. Мы хотим немедленно расширить нашу семью, а теперь сюрприз в виде Оушен заставил ещё более решительно найти такое место как можно скорее. Возможно, когда наши дети подрастут, мы сделаем большой задний двор и построим место, с которого можно будет смотреть на подобный пейзаж.

Всё это звучит так круто. Меня так не мутило с тех пор, как я была беременной. Думать о том, как Лотнер и Эмма создадут семью и будут стареть вместе, это просто… великолепно!

— О, кстати, Лотнер не говорил, что примерка платья будет на следующей неделе?

Не разжимая губ, я улыбаюсь и качаю головой.

— Платье Оушен будет уже готово. Ей просто нужно примерить его, чтобы, если что, сделать последние поправки, — говорит Эмма и ставит пустую чашку в посудомойку.

— Конечно… эм, в следующую субботу я фотографирую свадьбу, но уверена, что вы с Лотнером позаботитесь о малышке.

— Оу… работаешь на свадебной вечеринке? Классно! Видела фотографии в его кабинете, о которых я рассказывала?

Да, я пялилась на них, когда твой жених трахал меня у противоположной стены.

— Видела. Ты была права, у этого фотографа действительно есть талант.

— Точно, — Эмма смотрит на часы. — Лотнер в любую минуту может вернуться, не возражаешь, если я быстренько приму душ наверху?

— Да, конечно, — отвечаю я, фальшиво улыбаясь во весь рот.

Как только я слышу, что включается вода наверху, то залетаю в спальню и упаковываю вещи, пока Оушен продолжает спать. Нам нужно, нахрен, выбираться отсюда как можно скорее!

Отложив в сторону чистую одежду для Оушен, я отношу наши сумки в джип, когда на подъездную дорожку въезжает Лотнер.

Я не буду плакать… я не буду плакать.

— Нужна помощь? — спрашивает он, подходя к багажнику джипа.

— Нет, сама справлюсь, — попытки остаться вежливой и не задетой полностью провалились.

Я запихиваю сумки в машину, а он присаживается на бампер.

— Мне жаль.

Поднять голову и посмотреть на него — не лучший выбором для выживания Сидни.

— О, не нужно, — отвечаю я и иду обратно в дом.

— Сидни? — зовёт он меня, но я не останавливаюсь.

Опускаюсь на колени перед кофейным столиком и скидываю книги и игрушки Оушен в сумку.

— Нам нужно поговорить.

Я качаю головой, продолжая заниматься делом, стараясь при этом не смотреть в грёбаные глаза медузы.

— Здесь не о чем говорить.

— Здесь много о чём нужно поговорить! — говорит он громко и резко.

Я останавливаюсь и поднимаю на него глаза.

— Ты собираешься рассказать Эмме о том, что случилось на этих выходных?

Он морщит лоб.

— Я… я… а ты собираешься сказать Дэйну?

— Да, — невозмутимо заявляю я.

— Ты собираешься? — глаза Лотнера расширяются.

— Да.

— Так свадьбы не будет? — спрашивает он, наклонив голову набок.

Я смеюсь.

— А у тебя?

Лотнер открывает рот, но так ничего и не может произнести.

— Смотрите, кто только что проснулся, — говорит Эмма, спускаясь вниз в халате и держа за руку Оушен.

Поднявшись, я раскрываю объятия, и Оушен бежит ко мне.

— Доброе утро, малышка, — обнимаю я её. — Давай оденем тебя, мы скоро уезжаем домой.

— Я приготовлю ей завтрак, — говорит Лотнер и идёт на кухню.

— Не беспокойся. Я куплю ей что-нибудь по дороге.

Он разворачивается ко мне и хмурится, но я не обращаю на это внимания. Вместо этого я отвожу Оушен наверх и собираюсь к отъезду. Как бы мне хотелось иметь волшебную палочку. Сейчас бы мы уже были в Пало-Альто вместо того, чтобы планировать наш побег отсюда. Не знаю, расскажу ли я Дэйну о своей неверности. Это скорее была проверка — я хотела увидеть выражение лица Лотнера. Ответ последовал предельно ясный и незамедлительный. Он до чёртиков боится рассказать Эмме, а это означает, что он боится потерять её. И это всё, что я хотела узнать.

— Всё, идём, — я веду Оушен по лестнице, но замираю на полпути.

— Боже, я скучала по тебе, — говорит Эмма. Затем я слышу её стон. Думаю, они целуются. — После того как они уедут, нам нужно будет восполнить все дни разлуки.

— Ммм… — мычит он.

Огромный разрушающий шар врезается мне в грудную клетку. То же самое я чувствовала в ресторане. Мне нечем дышать. Слёзы жгут глаза и Мне. Нечем. Дышать.

— И-иди вниз, я… с-скоро… спущусь, — выжимаю я из себя слова для Оушен.

Она не замечает моего состояния и просто бежит вниз. Я заскакиваю в ванную комнату, не специально громко захлопывая за собой дверь. Сидя на крышке унитаза, пытаюсь отдышаться. Я сделала это. Я позволила этому случиться. Теперь я плачу мучительную цену за выходные удовольствия. Дверь приоткрывается, но прежде чем я успеваю её закрыть или сказать что-то Лотнеру, он входит и закрывает её за собой.

— Дыши, малыш… дыши. Медленно, — он присаживается на корточки возле меня, опуская свои руки на мои.

Я задерживаю дыхание, а затем пытаюсь контролировать выдох, пытаясь чувствовать сначала пальцы на ногах, затем ступни, сфокусироваться на каждом вдохе и соединить всё это с остальными частями тела. Когда я успокаиваюсь, он вытирает слёзы с моего лица.

— Мне не следовало…

— Не смей! Не смей этого говорить. Если скажешь, что жалеешь о проведённых выходных, я возненавижу тебя до конца своей жизни, так что просто… не надо.

Он берёт моё лицо в ладони и целует меня. Я делаю то же самое, целуя его между всхлипываниями и потоком слёз.

Упираюсь лбом в его лоб.

— Ты любишь её, — и это не вопрос.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

— Но её ты тоже любишь.

Он ничего не говорит, но я чувствую его кивок. Я сейчас уеду, а они займутся любовью. Он женится на ней, а мне придётся смотреть, как эти двое будут счастливо проживать свою жизнь даже, если у нас с ним есть общий ребёнок.

— Иди, посади Оушен в машину.

— Сидни.

— Просто иди!

Он поднимается, а я отрываю туалетную бумагу и протираю глаза и нос. Подняв сумку с пола, я копаюсь в ней и достаю солнечные очки.

— Иди!

Лотнер выходит, а я продолжаю вытирать лицо перед тем, как надеть очки. Я смотрю на себя в зеркало.

— Шикарно, Сид! Если собралась опуститься на самое дно, то решила сделать это с максимальными спецэффектами.

Эмма, всё ещё одетая в халат, стоит возле Лотнера, который разговаривает с Оушен, сидящей на заднем сидении джипа. Я залезаю в машину и пристегиваюсь.

— Мы свяжемся с вами на следующей неделе, а сейчас мне нужно высушить волосы, — говорит Эмма, помахав нам рукой, и идёт в сторону дома.

— Пока, моя маленькая принцесса, — Лотнер напоследок ещё раз целует Оушен.

Я уже начинаю заводить джип и пытаюсь надавить на газ, но оказываюсь не такой быстрой. Лотнер открывает водительскую дверь.

— Сидни.

— Закрой дверь.

— Скажи это. Почему ты не можешь этого сказать?

О чём он говорит?

— Сказать что? Я не понимаю, о чём ты говоришь, так что закрой дверь. Думаю, Эмма ждёт тебя дома, чтобы «восполнить все дни разлуки».

Он качает головой и, стиснув зубы, закрывает дверь.

Дорога в Пало-Альто оказывается мучительной. Что Лотнер хочет от меня услышать? Брось Эмму, выбери меня? Не заходи в дом, не занимайся с ней любовью? Мне жаль? Что? От всех этих мыслей я на грани сумасшествия. Когда я с ним, я всегда на грани.

— Мы дома, малышка, — я вытаскиваю сонную Оушен из машины.

Я удивлена тем, что Дэйн не выбегает встречать нас. Дверь гаража открыта и его «Лексус» стоит там. Оушен бежит в дом, пока я вытягиваю сумки из машины.

— Привет! — улыбаюсь я Дэйну, сидящему на диване с хмурым выражением лица, которое чуть дрогнуло только, чтобы немного улыбнуться Оушен.

— Привет, кукла, — он крепко обнимает её, и она бежит дальше, чтобы увидеться со своими собаками.

Я кладу наши сумки у лестницы, а потом сажусь возле него на диване.

— Что-то не так?

Он кладёт руки на колени, а затем проводит по волосам.

— Как дела у Эйвери? — его холодный тон говорит мне о том, что он знает.

— Дэйн…

— Ты спала с ним?

Это новая для меня сторона Дэйна. Я никогда не видела его таким злым. Руки сжаты в кулаки, жилы на шее подрагивает.

— Нам нужно погово…

— Ты. Спала. С. Ним?

Закусив подрагивающую губу, я киваю и часто моргаю от появившихся слёз. Он встаёт и бежит по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

— Дэйн! — мчусь я за ним.

Он переодевается для поездки на велосипеде.

— Разве мы не поговорим об этом?

Надевая футболку, он смеётся.

— Поговорим о чём? Ты врала мне. Ты изменила мне! Здесь не о чем разговаривать, — говорит он и быстро проходит мимо меня, а я больше не могу сдерживать слёзы.

— Дэйн, подожди!

Прежде чем успеваю добежать до конца лестницы, я слышу, как громко хлопает дверь.

— Мамочка? — зовёт меня Оушен.

Вытирая лицо от слёз, я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание, а затем медленно выдыхаю. Оушен не нужно быть участницей всего этого. Я должна собраться ради неё. Она — это всё, что важно для меня сейчас.

— Иду, милая.

Я даю ей снек и иду смотреть, как там собаки. Будет легко сожалеть о том, что случилось у нас с Лотнером, особенно, если я потеряю Дэйна, а Лотнер женится на Эмме. Однако я ни о чём не жалею. Ни на минуту. Ничто настолько неправильное, не ощущалось таким правильным. Хотя я жалею, что причинила боль Дэйну. Я не ожидаю, что он простит меня, и даже если и простит, то между нами уже не будет так, как прежде, потому что он никогда не забудет это, так же, как не забуду и я.

Спустя два часа я начинаю волноваться. Солнце уже садится, а Дэйна всё ещё нет. Я пытаюсь ему звонить, но меня перекидывает на голосовую почту. Оушен хочет принять ванную, поэтому я набираю ей воды и слежу за тем, как она купается. Звонит мой телефон, но номер незнакомый.

— Алло?

— Сидни Монтгомери?

— Да.

— Меня зовут Джиллиан, я медсестра в больнице Стенфорд. Вы занесены в список звонков Дэйна Эббота на случай экстренных вызовов.

Боже, Боже, Боже!

— Что случилось? С ним всё…

— Он попал аварию. Его сбил мотоциклист, когда он ехал на велосипеде…

Я роняю телефон, мне снова нечем дышать. Оушен играет в ванной, абсолютно не подозревая о моём состоянии.

Дыши… успокойся…

Карма есть карма. Я делаю это.

— Иди сюда, милая, — я вытаскиваю Оушен из ванной и вытираю её.

Включились мои инстинкты, и я беру Оушен и еду в больницу.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает медсестра за стойкой.

— Дэйн Эббот, позвонила медсестра и сказала, что он…

— Да, палата 238.

Я поднимаю Оушен на руки и несу её, чтобы ей не пришлось бежать из-за моих поспешных шагов.

В животе будто узлы завязываются, а сердце бьётся от тупой боли в груди, когда мы заходим в его палату. Дэйн спит со слингом на левой руке и плече, его нога закреплена в подвешенном состоянии, загипсованная от колена до пальцев.

— Дэйн, — шепчет Оушен.

— Шшш… милая. Дэйн упал с велосипеда. Ему нужно поспать.

Облегчение, которое поглощает меня с ног до головы, просто неописуемо. Я себе уже такого напредставляла с тех пор, как уронила телефон, не дав медсестре даже договорить. Сильная травма головы, повреждение спинного мозга, я даже боялась, что… может случиться худшее.

— Вы Сидни? — спрашивает позади меня мягкий голос.

Я поворачиваюсь.

— Да.

— Я Джиллиан, я вам звонила…

— Боже, да. Простите, я запаниковала. Дочь была в ванной и…

— Всё нормально. Мне следовало начать с фразы «с ним всё в порядке», так что это моя вина. Вы его жена?

Я поднимаю левую руку, но замечаю, что кольца там нет. Впервые я понимаю, что не надевала его со времени свадьбы. Мы ещё не успели обменяться кольцами. И я даже не уверена, где именно они лежат.

— Невеста. Что произошло? — я разворачиваюсь, пододвигаюсь поближе к кровати и сажаю Оушен на стул, а затем беру Дэйна за руку.

— Свидетели говорят, что он ехал по перекрёстку, когда мотоциклист поехал на красный. У него сотрясение мозга, вывих плеча и трещина на берцовой кости. Мы оставим его на ночь, чтобы проследить за сотрясением, ну, а завтра днём его уже можно будет забрать домой.

— Спасибо.

Медсестра выходит, и мне приходится сильно постараться, чтобы сдержать свои слёзы. Мне не хочется, чтобы Оушен думала, что я волнуюсь за Дэйна. Хоть это отчасти и так, но в основном мне хочется плакать из-за разрывающего изнутри чувства вины.

Рука Дэйна дергается, и он пытается открыть глаза.

— Привет, — я ненавижу себя за то, что не знаю, что ещё сказать кроме приветствия.

— Привет, — бормочет он.

— Дэйн, — зовёт его Оушен.

Я поднимаю её, и он выдавливает из себя улыбку.

— Привет, кукла.

— Бо-бо? — спрашивает она.

— Да, бо-бо. Упал с велосипеда.

Она ворочается у меня на руках, залезает обратно на стул и роется у меня в сумке, очевидно в поисках угощения. Глаза заполняются слезами. У него тоже. Что-то подсказывает мне, что эмоциональная боль, которую он переживает, намного сильней физической.

— Прости, — шепчу я, вытирая слёзы.

Он качает головой, указывая взглядом на Оушен.

— Не сейчас.

Я киваю.

— Хочешь, чтобы я позвонила твоим родителям?

— Я позвоню им завтра, когда вернусь домой.

— Может, хочешь, чтобы я попросила нашу соседку Хезер взять к себе на ночь Оушен, чтобы я могла остаться здесь с тобой?

Он закрывает глаза и качает головой.

— Просто уходи.

Ещё несколько слезинок катятся по лицу, я вытираю их и всхлипываю. Он зол и ему больно. Не могу винить его за это и ожидать, что он будет чувствовать что-то другое. Отказ, который следует от него, также болезнен и для меня, но я заслуживаю это и не только это.

Я сжимаю его руку.

— Хорошо, я вернусь утром, чтобы забрать тебя.

Он кивает.

— Пожелай Дэйну спокойной ночи, милая. Ему придётся остаться здесь на ночь точно так же, как и тебя однажды оставляли в больнице. Но уже завтра он будет дома.

Он немного приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на Оушен.

— Спокойной ночи, кукла.

Я наклоняю её, и она целует его.

— Спокойной ночи.

ГЛАВА 32

7 июля 2013 г.

Дэйн не хочет, чтобы я звонила его родителям, но я всё равно это делаю прошлой ночью. Наверное, во мне говорит материнское чувство. Не могу представить, что когда-либо смогу не переживать за Оушен или не захочу узнать, если с ней что-то случится, и неважно два года ей или тридцать два. Они выезжают сегодня рано утром, чтобы добраться сюда вовремя и остаться с Оушен, пока я буду забирать Дэйна с больницы.

— Уверена, что не хочешь, чтобы мы поехали и забрали его? — спрашивает его мама Ширли.

— Нет. Он не хотел, чтобы я звонила вам, не думаю, что появиться в больнице, чтобы забрать его, будет отличной идеей. Я скажу ему о вашем приезде по дороге домой, — я беру сумку и открываю дверь. — Надеюсь, я скоро вернусь.

— Хорошо, милая. Езжай осторожно.

— Хорошо.

Когда я приезжаю в больницу, Дэйн уже не спит и смотрит телевизор.

— Доброе утро.

Он поднимает голову. Уголки его губ пытаются изогнуться в подобии улыбки, но я вижу, что это даётся ему с трудом.

— Я привезла тебе одежду, — говорю я и протягиваю ему сумку.

— Спасибо.

Он не хочет, чтобы я помогла ему переодеться, но не требуется много времени, чтобы он понял, что нуждается во мне. После того как его выписывают, я завожу джип и подъезжаю ко входу, где меня уже ждут медсестра и Дэйн, сидящий в инвалидном кресле. Его левая рука и нога неподвижны, поэтому ему приходится использовать только один костыль, который он держит под правой рукой. Медсестра помогает мне усадить его в машину, и мы, наконец, едем домой.

— Не злись, но…

— Боже, Сидни, а теперь-то что? — ворчит он.

— Прошлой ночью я позвонила твоим родителям. Сегодня рано утром они приехали сюда. Вот, кто сидит сейчас с Оушен.

— Отлично… без разницы, — он отворачивается и смотрит в окно.

— Я также позвонила Кимберли. Она отменила все приёмы до следующей недели.

Он смеётся.

— До следующей НЕДЕЛИ? Посмотри на меня, Сидни! Это будет чертовски дольше, чем одна неделя прежде, чем я смогу снова выполнять свою работу.

Я подавляю эмоции, рвущиеся наружу, я заслуживаю этот гнев. Сначала он узнаёт, что я изменила ему, потом его сбивает мотоциклист, а теперь он ещё не может работать, а вишенка на торте то, что ему придётся застрять дома в моей компании, полагаться на мою помощь, нуждаться во мне, в то время как, я уверена, больше всего на свете ему хочется сказать, чтобы я проваливала отсюда.

Слова о том, что мне жаль, что я не хотела причинять ему боль, и мольбы его о прощении, рвутся наружу, но я понимаю, как жалко и тускло они будут звучать. Лотнер пытался извиниться, и меня бесило то, что он хотел сказать это вместо того, чтобы помалкивать.

Фил, отец Дэйна, помогает мне завести его в дом. Ширли ведёт себя, как настоящая мать — подкладывает подушки ему за спину и под ногу, готовит еду, складывает на диване все пульты. Оушен сворачивается рядом с Дэйном, и он обнимает её своей здоровой рукой. Он принимает её, как свою дочь, и знаю, что она тоже его любит. Чем больше времени проходит, тем хуже я себя чувствую по поводу… всего.

После обеда я укладываю Оушен на дневной сон. Как только она засыпает, я иду в свою комнату (в комнату Дэйна) и звоню Эйвери.

— Привет, Сэм.

— Привет, занята?

— Нет, до вечера у меня не больше будет клиентов. Что у вас там произошло с Дэйном? На этих выходных вы не могли связаться друг с другом? Он оставил мне сообщение, сказал, что ты не отвечаешь ему. Я перезвонила и сказала, что в Вегасе. Он извинился и сказал, что, наверное, вышло какое-то недопонимание.

— Я отвозила Оушен повидаться с Лотнером.

— На этих выходных?

— Да.

— О, это было мило с твоей стороны. А почему Дэйн не поехал?

— Он не смог, но он думал, что я еду проведать тебя, так что…

— Ох, чёрт! Извини, Сэм. Я не хотела тебя сдавать. Почему ты мне не сказала?

— Не знаю. Всё так запутано сейчас, — вздыхаю я.

— Что случилось?

— Ну, если коротко, то я поехала в Лос-Анджелес, чтобы Оушен с Лотнером могли провести время вместе и чтобы мы с ним могли обсудить условия посещений и родительских прав. Эмма была на Гавайях со своей мамой, и всё закончилось тем, что мы остались жить у Лотнера, но об этом я не рассказала Дэйну.

— Ну, ему незачем сильно расстраиваться, ты же, в конце концов, не… Господи, Сэм, пожалуйста, только не говори мне, что…

— Да, мы переспали.

— Боже мой! И что это всё означает? Его невеста в курсе?

— Нет.

— Но Дэйн уже да?

— Да. Он спросил меня, и я не смогла соврать.

— И что же ты собираешься делать? — её тон мягкий и сочувствующий.

— А вот в этом-то всё и дело. Дальше всё становится ещё «лучше». После того как я призналась ему в том, что случилось, он уехал на велосипеде из дома. Спустя несколько часов мне позвонили из больницы и сказали, что его сбил мотоциклист.

— Боже! Он…

— Он в порядке. Всё могло быть намного хуже. У него вывихнуто плечо и трещина на берцовой кости. Прошлую ночь он провёл в больнице, потому что у него ещё и сотрясение мозга.

— Сэм… я не знаю, что сказать. Хочешь, чтобы я приехала?

— Его родители здесь. Не знаю, сколько они планируют тут пробыть. Дэйн не может работать, и я не знаю, сколько времени займёт, чтобы он мог выйти на работу снова. Я… я так сильно налажала и ради чего?

— Любовь. Всё это из-за любви.

Я качаю головой и откидываюсь на подушку.

— Это не имеет значения. Лотнер любит Эмму. Он собирается на ней жениться. Реальность всего этого делает прошлые выходные такими эгоистичными, а теперь ещё то, что случилось с Дэйном…

— Вам с Оушен нужно приехать и пожить у меня.

— Я не могу! В том-то и дело. Родители Дэйна не будут здесь вечно. Они не в курсе того, что произошло между нами. Дэйну нужна моя помощь в той же мере, в какой он не хочет, чтобы я помогала ему. Я не могу его оставить… я в долгу перед ним.

— Ты рассказала папе?

— Что? Нет, ни за что!

Эйвери не знает о нашем личном и очень откровенном разговоре с отцом. Последнее, что мне хотелось бы сделать, это сказать папе, что я превратилась в нашу мать… в шлюху.

— И я была бы тебе очень признательна, если бы тоже ничего ему не рассказывала.

— Эй, твои секреты под надёжным замком. Но пообещай мне, что позвонишь, если тебе что-то понадобится.

— Обещаю. Спасибо, Эйв.

— Люблю тебя, сестра.

— И я тебя.

Я остаюсь наверху, пока Оушен спит. Если спущусь вниз без ребёнка, который служит нашим буфером, то Ширли и Фил с лёгкостью заметят, что между мной и их сыном есть какое-то напряжение. Мой телефон вибрирует, и я вижу, что звонит Лотнер. Мне не хочется отвечать, но я не могу игнорировать его до скончания веков.

— Да, — отвечаю я мрачно.

— Привет, ты в порядке?

Да, я отлично. С чего бы мне грустить?

— Что ты хочешь?

— Нам нужно поговорить, — медленно произносит он.

— О чём?

— О нас.

Я саркастично смеюсь.

— О нас? Серьёзно? А о каких нас? О нас, о которых ты не мог дождаться, чтобы забыть, пока трахал Эмму, когда я уехала? О нас, о которых узнал Дэйн, даже прежде, чем я успела добраться до дома? Оу, о нас, из-за которых Дэйн загремел в больницу после того, как уехал на велосипеде из дома, обиженный и злой? О каких именно «нас» ты ведёшь речь?

— Боже, Сид, с ним всё нормально?

— Нормально? О да, с ним определённо всё нормально. Его выписали из больницы, но он довольно потрёпан. Мы не уверены, сколько времени у него займёт прежде, чем он снова сможет выйти на работу. Оу… и давай не забывать, что я практически уверена в том, что он ненавидит меня, но нуждается в моей помощи, так что мы застряли друг с другом под одной крышей, пока его нога не заживёт, чтобы он физически мог выставить мою задницу на улицу. Ой, а как там дела с вашими свадебными планами? — у меня явный прогресс в том, как от злости я перехожу к сарказму, а иногда это доходит до полнейшего сумасшествия… вот что я представляю собой прямо сейчас.

— Сидни…

— Сидни, что? Ты позвонил мне, чтобы сказать, что ты рассказал всё Эмме? Она ушла от тебя?

Тишина служит мне ответом.

— Ну, я так и подумала. В общем, я уверена, что примерка платья всё ещё в силе. В любом случае, никаких проблем. Ты знаешь, где нас найти.

И я нажимаю на завершение вызова, а затем бросаю телефон на кровать.

ГЛАВА 33

12 июля 2013 г.

Родители Дэйна хотят остаться на неделю. Я выбираю следовать за ним. Он решает играть счастливую пару, и я соглашаюсь. Правда должна выйти наружу на его условиях, когда он будет готов. Злость в его глазах немного угасает, но боль всё ещё там. Оушен хорошее отвлечение, и так как роль выгуливающего собак теперь лежит на мне, большую часть времени я провожу вне дома. И, знаете, я не жалуюсь.

По большей части Ширли и Фил решают остаться на такой срок из-за свадьбы, которая запланирована у меня на сегодня. Лотнер с Эммой должны приехать за Оушен в любую минуту, но Дэйну всё ещё требуется моя помощь, поэтому я постоянно слежу за подъездной дорогой. Последнее, что нам нужно, это столкновение Лотнера и Дэйна лицом к лицу. Это может стать последней каплей для Дэйна.

Чёрный «ФоРаннер» появляется на горизонте, я подхватываю Оушен и вылетаю из дома.

— Привет, Оушен, я скучал по тебе, — Лотнер берёт её у меня, нежно обнимает и целует в щеку.

На пассажирском сиденье никого нет.

— А где Эмма? — спрашиваю я у Лотнера, когда он пристёгивает Оушен.

— Эм… она не была до конца готова, поэтому я решил съездить за Оушен, а после этого заеду за ней, — говорит он и закрывает дверь.

Сложив руки на груди, я ухмыляюсь.

— Ты боишься, что я ей всё расскажу, да?

Он пожимает плечами.

— Нет. Если хочешь, чтобы она узнала, то говори, — он протягивает мне телефон. — Хочешь, чтобы я набрал её?

Охх! Чего он добивается этим? Почему он так говорит?

— Не я ей должна рассказывать. Тебе следует это сделать.

Он наклоняет голову набок.

— Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Грёбаные игры разума!

— Я сказала, тебе СЛЕДУЕТ рассказать.

— А я спросил, ХОЧЕШЬ ЛИ ТЫ, чтобы я сделал это?

Я поворачиваюсь и иду в дом.

— Говори ей, не говори. Без разницы, это не моё дело.

Нет ничего спокойнее, чем фотографировать свадьбу, чтобы занять свои мысли о собственной свадьбе, которой не будет, и о свадьбе Лотнера, которая всё-таки будет. Под конец праздника все мои флешки заполнены, так что можно будет найти какие-нибудь отличные фотографии. Но сегодня я не чувствую прилив вдохновения, моя творческая сторона сегодня отдыхает.

Как только я уезжаю со свадьбы, мой телефон вибрирует. Это сообщение от Лотнера, он пишет, что Оушен всё ещё с ним, и я могу забрать её из дома его отца, когда освобожусь, адрес он написал тут же. Когда я доезжаю до них, то уже полностью истощена. День выдаётся долгий.

— Привет, — улыбается Лотнер, открывая мне дверь. — Заходи.

Я не в настроении для посещения кого-либо, но у него моя дочь в заложниках, так что у меня не остаётся выбора.

— Помнишь моего отца Джеймса? — говорит он, когда мы входим в гостиную.

Джеймс сидит в кресле, а Оушен спит у него на груди. Он улыбается.

— Рад тебя снова видеть, — он целует волосы Оушен. — Спасибо за то, что подарила мне такую прекрасную внучку. У неё глаза Ребекки.

Я киваю и немного улыбаюсь. Я устала, но его слова всё-таки трогают меня.

— Привет, Сидни, — входит в комнату Эмма. — Вот, — и она протягивает мне пакет. — После примерки мы пошли по магазинам. Там просто немного девичьих вещичек, не смогла устоять, а ещё новая кукла.

Я беру пакет, чувствуя глаза Лотнера на себе, но не поворачиваюсь к нему.

— Спасибо. Ну, уже поздно и я устала, так что…

— Возьми её вещи, а я отнесу её в машину, — говорит Лотнер и берёт Оушен у Джеймса.

Я машу Эмме и Джеймсу, пока придерживаю дверь для Лотнера.

— Спокойной ночи.

Он пристегивает дочь, даже не разбудив её, и закрывает дверь. Я открываю багажник, кладу её пакеты внутрь и подпрыгиваю от неожиданности, когда чувствую, как руки Лотнера оборачиваются вокруг моей талии. Я оглядываюсь по сторонам, обеспокоенная, что нас могут увидеть, но я припарковалась у подъездной дорожки возле той части дома, где нет окон, а с другой стороны дороги растут высокие кусты.

Развернувшись в его руках, я упираюсь ладонями ему в грудь и вздыхаю.

— Зачем ты делаешь это?

Лотнер наклоняется и целует меня в шею.

— Скажи это, — шепчет он.

Я закрываю глаза, вцепившись в его футболку.

— Что сказать? — слабо произношу я.

Его губы приближаются к моим. Его язык врывается ко мне в рот, и я стону. Где, чёрт возьми, моё самоуважение? Я просто какая-то наркоманка: продолжаю возвращаться к этому, считая, что, в конце концов, мне оно больше не понадобится… я больше не захочу. Что, если Эмма выйдет на улицу или его отец? Ему разве не всё равно?

Я прижимаюсь к нему, так сильно желая, чтобы он стал моим.

— Я хочу тебя, — выдыхаю я у его губ.

— Я тоже тебя хочу, — шепчет он в ответ, путаясь пальцами в моих волосах, и целует снова.

Я обнимаю его за шею и целую в ответ, отдавая всё, что только можно. Разве он не чувствует этого?

Немного потянув меня за волосы, он разрывает поцелуй и прижимается своим лбом к моему.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

Глаза щипает от слёз. Это такая пытка.

— Тогда не женись на ней, — умоляю я.

Вот. Это он хочет от меня услышать? Ладно, я произношу это. В моём голосе слышится отчаяние. Что ещё я могу сделать?

Он берёт мои руки, убирая их со своей шеи. Крепко сжав их, он наклоняется ко мне, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Почему?

— Почему ты не должен жениться на ней? — моё лицо искажается от растерянности.

Он кивает.

— Потому что ты любишь меня! Вот почему! — кричу я громче, чем следовало бы.

Выпрямившись, Лотнер бросает мои руки и идёт в дом. Я больше ничего не могу сказать или сделать. Я попросила его не жениться на ней. Попросила выбрать меня. Больше ничего не осталось.

Дэйн спит на диване. Наверху он не спит с тех пор, как попал в аварию. Его родители думают это потому, что ему слишком тяжело подниматься на второй этаж, но я знаю, что он просто не хочет делить со мной постель.

После того как я укладываю своего наполовину спящего ребёнка в кровать, я иду на кухню и беру сэндвич. Я не ела с полудня.

— Как прошла свадьба? — спрашивает Дэйн хриплым ото сна голосом.

Я беру тарелку и сажусь на краешек кофейного стола рядом с той стороной дивана, где он лежит головой ко мне.

— Это было долго, — говорю я и откусываю кусочек. — Как ты себя чувствуешь?

— Как-то тревожно.

Я грустно ему улыбаюсь.

— Твои родители всё ещё планируют уехать завтра?

— Только отец, — Дэйн пытается немного подняться на диване. То, как он кривится, показывает, что ему всё ещё больно при каждом движении.

— А почему только твой отец? — спрашиваю я, кусая сэндвич.

Он отводит взгляд от меня.

— Мама знает, что ты съезжаешь.

Я перестаю жевать. Взгляд Дэйна встречается с моим. Медленно кивая, я продолжаю жевать.

— Он всё ещё собирается жениться на Эмме.

Дэйн качает головой.

— Это ничего не меняет.

— Ты мне не безразличен, — я накрываю своей рукой его руку.

— Ты любишь меня?

Я резко поднимаю голову.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что ты никогда не говорила мне этого.

— В смысле? Конечно же, я говорила.

— Нет, я говорил тебе эти слова, а ты отвечала «я тоже».

— Это то же самое.

— Правда? — выгибает бровь Дэйн.

Я отвожу взгляд.

— А это имеет значение?

— Для меня имеет. Если ты посмотришь мне в глаза и скажешь, что любишь меня, только не как друга или брата, а как мужа… как любимого человека, тогда, возможно, у нас есть шанс.

Я смотрю ему в глаза, но не говорю этих слов.

— Почему ты соврал мне?

Он отводит взгляд.

— Ты видел Лотнера не до рождения Оушен, а уже после. Он рассказал тебе, что его мама умерла, сказал, что у него нет никого, потому что он всё ещё любит меня. Лотнер был разбит, и ты бы мог рассказать хоть что-то… если не ему, то хотя бы мне. Ну почему, Дэйн?

Он сжимает челюсть, всё ещё не поднимая на меня глаза.

— Я хотел, чтобы ты была моей. Затем я увидел Оушен, и оберегающая часть меня взяла верх. Но я сделал это, потому что люблю тебя, — он смотрит мне в глаза. — Возможно, я и соврал тебе, но я никому ничего не испортил.

— Ты испортил мне! — громко говорю я и затем останавливаюсь, чтобы убедиться, что никого не разбудила. — Ты испортил мне, Дэйн. Ты украл у Оушен шанс иметь настоящую семью, не то подобие, где ей придётся разрываться между двух домов, а настоящую семью с мамой и папой, которые вместе. Украл семью, которая была у тебя. Ты лишил её этого и теперь уже слишком поздно. Так что можешь злиться на меня из-за того, что я хотела сделать последнюю решительную попытку вернуть это всё для неё и для меня, но у нас с тобой не состоялся бы этот разговор, если бы ты рассказал МНЕ правду.

Ему больно. Мои слова, должно быть, ранили его. Я готова отвечать за своё поведение, но не позволю ему взвалить всё это только на меня. Дэйн так много дал мне, но в то же время так много отнял.

ГЛАВА 34

27 июля 2013 г.

Две недели назад я беру свои пожитки, свою дочь, собаку и эмоционально прощаюсь с Дэйном. Мы немного плачем, и к тому времени, когда я выезжаю с его подъездной дорожки, отношения между нами немного налаживаются. Тот факт, что Дэйн готов рассмотреть вариант, чтобы мы снова сошлись, настоящий пример того, как он любит меня. И подобной любовью я никогда не смогу ему ответить. Мои чувства к нему, возможно, не такие сильные, но я слишком забочусь о нём, чтобы не дать ему шанс обрести своё счастье. Он достоин любви, которая есть у нас с Лотнером. Понятно, что прощание с Оушен далётся ему ничуть не легче. Она не один раз спрашивает о нём, но я знаю, что через время воспоминания о Дэйне потускнеют, но в его сердце она останется навсегда.

А что касается моей сестры… она принимает нас у себя дома на время. Её соседка соглашается пожить у своего парня до тех пор, пока мы не найдём себе жильё. Взамен я должна платить вместо неё арендную плату. Со Сворли тоже возникают проблемы. Эйвери не разрешено держать животных, поэтому нам каждый раз приходится втихаря выводить его из здания.

Свадьба Лотнера и Эммы состоится на следующей неделе. Я общаюсь с ним только через смс и то, все они касаются Оушен. Он не видит её уже две недели, и я знаю, что это убивает его, особенно, учитывая, сколько ещё он с ней не увидится, пока будет на Бали делать «кое-что» с Эммой.

Каким-то образом я не оправдала его надежд. Я видела это в его глазах той ночью возле дома его отца. Не уверена, хотел ли он услышать мои извинения или обещание, что я больше никогда не буду врать ему или что-то подобное, но мои слова никак не удовлетворили его. Я прихожу к выводу, что если он в итоге всё-таки женится, то им суждено быть вместе. Я не вломлюсь в церковь, как это делают в модных голливудских драмах, и не начну умолять его не жениться на ней как раз в тот момент, когда священник спросит, есть ли те, кто против этого союза.

— Итак, если Дэйн у нас отпадает, то с кем ты пойдёшь на свадьбу? — спрашивает Эйвери за завтраком.

— Ну, вообще-то я не иду.

— В смысле, ты не идёшь? — она посылает мне неодобрительный взгляд, глядя на меня поверх кружки с кофе.

Я пожимаю плечами и даю Оушен кусочек тоста.

— Я не приглашена.

— Что? Конечно же, ты приглашена. Оушен будет нести букет.

— Что означает, что приглашена Оушен. Лотнер прислал мне смс, из которого я поняла, что должна привезти её после обеда к его отцу. Она пойдёт на репетицию обеда, а потом останется с ночёвкой с ним и его отцом у него дома, чтобы с утра она могла пойти в салон с девочками.

— И ты нормально воспринимаешь тот факт, что она остаётся на всю ночь с ними?

Я протягиваю руку и убираю волосы с лица Оушен.

— Не нормально, но у меня нет особого выбора. В конце концов, в ближайшем будущем она всё равно будет это делать.

— И что ты собираешься делать, пока будет свадьба?

Я смеюсь.

— А вот это самая смешная часть. По всей видимости, богатые родители Эммы селят меня в хорошую гостиницу и даже записывают на какие-то крутые спа-процедуры меня и любого моего «друга». Так что скажешь, «друг»?

— Ам… конечно же, да! С удовольствием погуляю за чей-то счёт, — улыбка Эйвери огромная. — Как думаешь, доставка еды в номер включена?

Я широко улыбаюсь ей в ответ.

— Нуу, я не собираюсь давать им номер моей кредитной карты, так что, думаю, да. Еда, шампанское… всё, что мы пожелаем.

— Поберегись, мир, сёстры Монтгомери собираются напиться в стельку!

Я качаю головой.

ГЛАВА 35

2 августа 2013 г.

Нам остаётся проехать ещё немного, и мы окажемся у дома отца Лотнера. Хотелось бы мне сказать, что моё беспокойство насчёт того, что Лотнер и Эмма украдут Оушен, утихло, но это не так. Часть с ночёвкой — вот, что меня беспокоит. Она может намочить постель, ей может присниться кошмар или она заскучает по мне и начнёт плакать. А что, если ей станет плохо точно так же, как и на моей свадьбе?

— Выбрось это из головы, — говорит Эйвери, ухмыльнувшись.

— Что? — спрашиваю я, бросив на неё быстрый взгляд.

— Хватит быть такой помешанной.

— Что… я… я не понимаю, о чём это ты говоришь — говорю я, и мой голос повышается на октаву.

— Я слышу, как у тебя в голове шестерёнки крутятся. Ты беспокоишься о том, что оставляешь её, о том, кто будет нарезать ей еду сегодня вечером, и что если ей приснится кошмар ночью. А завтра ей может стать плохо, ну или, конечно же, её украдёт отец со своей новоиспеченной невестой.

— Пфф… думаешь, ты знаешь меня, но… это даже… и… рядом… не… стоит.

— Врёшь без зазрения совести, Сэм… без зазрения совести, — смеётся она и заезжает на подъездную дорожку. — Пойти с тобой?

Я закатываю глаза и открываю дверь.

— Спасибо за заботу, но я уже большая девочка. Сама справлюсь с этим.

Взяв Оушен, я вешаю через плечо две сумки, которые собрала для неё, и мы идём к входной двери. Кажется, будто я её в лагерь отправляю.

Не плачь… не плачь.

— Оушен! — Джеймс открывает дверь с таким восторгом на лице, что не остаётся сомнений, как он рад видеть свою внучку. — Сидни, рад видеть тебя снова.

Я улыбаюсь.

— А где Лотнер? — я пытаюсь произнести это обычным тоном, будто ничего такого не происходит, и я не уверена, зачем так себя веду.

— Он со своими друзьями всё ещё на гольфе, но они должны скоро вернуться. Я предложил остаться дома, чтобы встретить Оушен. Он хотел остаться, но я сказал, что это будет неправильно для жениха пропустить свой собственный выезд с друзьями на гольф.

— Оу, хорошо… эм…

Джеймс хлопает меня по плечу.

— С ней всё будет в порядке. Буду оберегать её как никого другого.

Я часто моргаю, от нахлынувших слёз, тяжело сглатываю, а затем неуверенно киваю.

— Иди сюда, малышка. Обними и поцелуй меня.

Оушен обнимает меня и со слегка чрезмерной охотой входит в дом.

— Так вы позвоните мне после праздника, и я приеду за ней обратно?

— Точно. Увидимся завтра, — отвечает он и начинает закрывать дверь.

— А у вас есть мой номер телефона?

— Да-да.

Дверь закрывается, и я понимаю, что сейчас получу порцию дерьма от Эйвери за свои наполненные слезами глаза, но пусть поцелует меня в зад.

— Чёрт побери! ЗДЕСЬ мы будем жить? — изумлённо выдыхает Эйвери, когда мы заезжаем на парковку гостиницы.

— Прикрой рот, ты меня позоришь, — смеюсь я и вылезаю из джипа.

Парковщик здоровается со мной, будто я только что из «Бентли» вышла. Мило!

Регистрация проходит легко, потому что всё уже урегулировано заранее. Мне интересно, а не было ли это просто отвлекающим манёвром. Занять чем-то сумасшедшую Сидни, чтобы она не заявилась на свадьбу и не испортила ничего. Оглядев шикарный дизайн вокруг, я улыбаюсь про себя. Впервые в жизни моё сумасшествие окупится.

— Посмотри на это, — бежит Эйвери к окну, как только мы заходим в номер.

Я копаюсь в сумке, чтобы дать чаевые посыльному, но он выставляет руку вперёд.

— Обо всём уже позаботились, мэм.

Я улыбаюсь ему.

— Спасибо.

Это оказывается не просто номер, это шикарный люкс, который больше дома, который я арендовала у Дэйна.

— Беги сюда, сейчас же! — зовёт меня Эйвери.

Застеклённые двери ведут на огромный личный балкон, с которого открывается замечательный вид на залив и часть города.

— Неплохо.

— Неплохо? Ну ладно, мисс «я успела попутешествовать по миру», но позволь тем, кто этого ещё не сделал сказать, что это просто невероятный вид.

Я усмехаюсь и толкаю её локтём.

— Шучу. Я много чего повидала в мире, но это всё ещё прекрасная картина.

Она разворачивается и бежит внутрь, чтобы осмотреть остальную часть нашего номера. Я смотрю на часы.

— Нам пора выдвигаться. У нас через полчаса спа-процедуры, — кричу я ей.

Она выплывает из спальни, болтая со своим дурацким британским акцентом.

— Оу да, нам, безусловно, стоит немного побаловать себя.

Я закатываю глаза и открываю дверь.

— Пойдём уже?

Мы приезжаем рано и заполняем все нужные бумаги, нам даже предлагают любые напитки, какие только захотим. Эйвери приспичило шампанского, а я выбираю чай со льдом, решив повременить с тем, чтобы топить свои горести в алкоголе, пока не сделаю все спа-процедуры.

— Так ты ни о чём не жалеешь, да? — спрашивает она, пока мы пьём наши напитки в ожидании процедур.

— Жалею? — уточняю я и наклоняю голову набок.

— Эти выходные. Любовь всей твоей жизни женится на ком-то другом, и я поэтому спрашиваю… нет никаких сожалений?

— Я всё поставила на карту, просила его не жениться на ней, но вот мы здесь, так что я не знаю, что ещё он хотел от меня услышать.

Эйвери кивает и делает глоток шампанского.

Молодая пара выходит из кабинета спа-процедур, остановившись у полок рядом с какой-то продукцией. Он обнимает её и целует.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Я люблю тебя, — шепчет она в ответ.

Я улыбаюсь и пытаюсь перестать пялиться. Как мило, думаю я про себя.

На завтра у нас запланирован массаж, а сегодня у нас маникюр и педикюр. Эйвери захотелось сумасшедшего розового лака с блёстками, я же выбрала сексуальный красный для педикюра и французский маникюр на руках.

— Ты привезла с собой то коктейльное платье для крутого местного ресторана? — узнаёт Эйвери, пока наши ногти сушатся под лампой.

— Да, но скорее всего, оно недостаточно крутое для этого места.

— С твоими бровями нужно немного поработать, если хочешь, могу спросить, не могут ли они нас по-быстрому записать на воск.

Я качаю головой.

— С моими бровями всё в порядке. Ты выщипываешь свои слишком тонко. Должно быть, фишка жителей Лос-Анджелеса.

— Ну, зато я потом всё же запишусь на воск. Я не собираюсь пропускать БЕСПЛАТНЫЕ процедуры.

Я машу на неё рукой возле выхода.

— Наслаждайся, но не задерживайся, а то я уйду на ужин без тебя.

Пройдя через фойе спа-салона, я мысленно возвращаюсь к той парочке, которую видела ранее, а затем прокручиваю в голове свой короткий разговор с Эйвери.

Сожаления…

Зайдя в наш номер люкс, я беру сумку и роюсь в ней в поисках телефона.

Сожаления… «Скажи это»… Та пара внизу…

Я набираю буквы на экране телефона.

— Какого чёрта ты делаешь, Сидни? — спрашиваю я себя, всё ещё сумасшедшая, всё ещё разговаривающая сама с собой.

В одной руке я держу телефон, а другой играю с волосами.

— К чёрту! — палец завис над кнопкой «отправить», и я делаю это.

Отбросив телефон на диван, я хватаю платье, косметичку и иду в ванную. Накрасившись, я скольжу в своё серебряное коктейльное платье с блёстками и снова смотрю в зеркало.

— Ох чёрт! Что же я наделала? — на меня обрушивается реальность моего импульсивного шага.

Я слышу, как закрывается дверь в наш номер.

— Эйв… ты ни за что не поверишь, что… — и я открываю дверь ванной.

О… мой… Бог!

Цветы. Приглушенный свет. Тихая музыка и… Лотнер.

Он стоит в трёх метрах от меня, на нём смокинг с серым галстуком. Никогда не видела его одетым в нечто подобное. Он… идеален. Держа в руках телефон, он качает головой.

— Получил твоё сообщение… наконец-то.

Мой только что нанесённый макияж в серьезной опасности. У меня в горле образовывается ком размером с Сатурн и от этого мои глаза слезятся… сильно!

Лотнер делает шаг вперёд.

— Итак… вот как мы поступим… Я выжму из тебя все твои слёзы, потому что это получается у меня лучше всего, затем ты скажешь мне эти три слова… — он снова поднимает телефон. — Затем я встану на одно колено и задам тебе один очень важный вопрос. Ты скажешь «да», и после этого я сниму с тебя всю одежду и заставлю кричать так, что мост Золотые Ворота рухнет, а затееем мы медленно… страстно… будем заниматься любовью… до конца наших дней. Понятно?

Самый болезненный всхлип вырывается из меня, когда поток слёз катится из моих глаз настолько быстро, что я едва могу видеть Лотнера, но всё же я киваю.

Он делает ещё один шаг.

— Вот в чём проблема. Я не знаю, как жить и при этом не любить тебя. Это как просить свои лёгкие работать без воздуха, сердце биться без крови, а глаза — видеть без света. Но всё же ты такая глупая…

Одновременно я смеюсь и всхлипываю.

— Как ты вообще могла подумать, что я когда-либо смогу любить кого-то так, как я люблю тебя? — Лотнер делает ещё один шаг, лезет во внутренний кармашек пиджака, вытаскивает оттуда платок и нежно проводит по моему лицу. — Очевидно, ты не услышала меня в первый раз, так что придётся повторить.

Он улыбается.

— Готова?

Я киваю и всхлипываю.

— Я. Люблю. Тебя. И точка. Это чёртова любовь, которая потрясает до самой глубины души, и никогда, НИКОГДА ни с чем не сравнится. Моя любовь к тебе неизмерима и вечна.

Он убирает обратно носовой платок и берёт в ладони моё лицо.

— Я люблю тебя… только тебя… всегда тебя… навсегда только тебя, — он тянется к карману и вытаскивает оттуда свой телефон, показывая моё сообщение. — Ты закончила со слезами? — ухмыляется он.

Шмыгнув носом, я киваю и улыбаюсь.

— Хорошо, твоя очередь, — он вертит в руках телефон, а затем засовывает его обратно в карман.

— Лот…

— Нет-нет-нет, — качает он головой и прикладывает палец к моим губам. — Три слова, Сид. Это всё, что я хочу услышать.

Он медленно убирает палец от моих губ и оставляет на них лёгкий поцелуй.

В этот самый момент я осознаю истину, в которую думала, что никогда не поверю. Судьба — это реальная и невероятная сила, а сказки не всегда бывают вымыслом.

— Я люблю тебя, — я никогда не вкладывала столько эмоций в три простых слова.

Огромнейшая счастливая улыбка сияет на его губах и в красивых голубых ирисах. Не могу поверить, что у меня заняло так много времени сказать эти слова.

Он опускается на одно колено, лезет во внутренний карман пиджака и достаёт оттуда кольцо.

— Мама отдала мне своё бриллиантовое кольцо перед смертью, — Лотнер сглатывает, и из его глаз тоже катятся непрошеные слёзы. — Она сказала отдать его той девушке, которая завладеет моей душой, — он закрывает глаза, когда я большими пальцами стираю слёзы с его щёк. — Я не отдал это кольцо Эмме.

Наши взгляды встречаются, и ему больше ничего не нужно говорить. Больше нечего сказать. Он уже всё сказал.

— Сидни Энн Монтгомери, любовь всей моей жизни, владелица моей души, мать самой ангельской девочки на всём белом свете… ты выйдешь за меня замуж?

— А где моя малы….

— Сидни! Одно слово, детка. Я тебе уже сказал, как всё должно пройти.

Я смеюсь и протягиваю левую руку.

— Да!

Он надевает кольцо на мой палец, а затем целует его.

— Где моя сестра? Где Оушен? Почему ты не…

И он затыкает меня одним единственным способом, который знает. Когда я расслабляюсь и сдаюсь под его напором, он отпускает мои губы. Посмотрев на мои босые ноги, Лотнер закусывает нижнюю губу.

— Как выглядят твои туфли, которые ты привезла под это платье? — спрашивает он и кладёт руку мне на бедро.

— Туфли на шпильке серебряного цвета, а что? — соплю я.

— Обуй их.

— Что? А разве мы не…

— Обуй. Их, — говорит он твёрдо, но при этом хитрая улыбка растягивает его губы.

Я закатываю глаза, вытаскиваю обувь из чемодана и обуваюсь. Их каблук десять сантиметров, и выглядят они так, будто их носит какая-то танцовщица у шеста. Я их обуваю только когда иду куда-то с Эйвери.

Лотнер стоит у стеклянной балконной двери. Я встречаюсь с его сексуальным разгоряченным взглядом. Мы собираемся делать это на балконе? Тогда зачем мне обувать туфли? Он манит меня пальцем, и я слушаю его немую просьбу. Когда я встаю перед ним, он изучает моё тело, а затем сбрасывает пиджак с плеч.

— Мы остаёмся в номере? — спрашиваю я, пока он развязывает галстук.

Лотнер кивает.

Я наблюдаю за тем, как он снимает рубашку, и облизываю губы.

— Ты собираешься снять ВСЮ одежду? — тихо выдыхаю я.

Он снова кивает.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки и играю с волосами, пока размышляю о своих туфлях.

— Мы собираемся делать что-то немного извращенное, да?

Он ухмыляется и снимает боксеры. Я задерживаю дыхание, когда он предстаёт передо мной голый и очень возбуждённый. Посмотрев сначала на окно, я рассматриваю Лотнера широко открытыми глазами.

— Никто нас не увидит, — усмехается он, поворачивает меня к себе спиной и расстёгивает моё платье.

Оно без бретелек, поэтому без проблем падает мне в ноги, так что в итоге я остаюсь стоять только в одних чёрных трусиках и своих туфлях.

— Выйди из платья.

Я так и делаю. Он берёт мою ладонь и прижимает её к окну.

— Расставь ноги.

— Когда ты превратился в такого извращенца? — интересуюсь я, повернув голову к нему.

Лотнер перекидывает мои волосы на одну сторону, обнажая шею, и проводит по ней языком. Затем он прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моей спине.

— Говорит девушка, которая удовлетворяла себя у меня на глазах, — бормочет он у моей кожи.

Вот оно… его улыбка. Я чувствую его улыбку у моей кожи, и это посылает мурашки по всему телу.

— Это выглядело нелепо, — вздыхаю я, когда руки Лотнера ласкают мою грудь.

— Это было чертовски сексуально, — парирует он и щипает мои соски.

— Ахх… — я выгибаю спину, сильнее толкнувшись грудью в его ладони, а задницей прижимаюсь к нему.

— Детка, ты такая чертовски сексуальная, — его член скользит у меня между ног, потираясь о мои трусики. — И это моё, всё моё.

Правой рукой он медленно продвигается по моему животу вниз, пока не ныряет под кружевную часть трусиков. Я запрокидываю голову и облокачиваюсь на него, пока он массирует мой клитор.

— Лотнер…

— Что, детка?

— Ох… Боже! — вскрикиваю я.

— Я тебя не слышу, Сид, — говорит он и сильнее сжимает мой сосок.

— Ахх! Лотнер! — кричу я, когда он одновременно сжимает мой сосок и массирует клитор.

Он сжимает в кулак тонкую материю и одним быстрым движением мои трусики превращаются в маленький ничтожный клочок кружева. Качнув бёдрами, он входит в меня. Я царапаю ногтями окно, когда мои колени немного подкашиваются.

Подняв взгляд, я наблюдаю за нашими отражениями в стекле, и удивляюсь, насколько меня это заводит. Лотнер сжимает мою грудь, а затем продвигается ниже мне между ног. Я вижу, что он тоже за нами наблюдает. Наши взгляды встречаются в отражении.

— Это не извращённо, детка… просто… сексуально, — с каждым толчком, который он делает, его голос становится всё более натянутым, дыхание поверхностным. — Боже мой… Люблю… каждый сантиметр… тебя.

— Лотнер! — кричу я снова, опрокинув голову назад, пока его опытные пальцы доводят меня до сумасшествия.

— Я близко… О боже… так… близко! — кричу я, пока он затрагивает каждый мой сексуальный нерв.

Он врезается в меня сильнее, его толчки более беспорядочные, и я толкаюсь назад к нему, сжимаясь вокруг него.

— Да! Да! Да! — кричу я, будто пыталась разбудить весь город.

Меня накрывают одна за другой волны потрясающего удовольствия. Я прижимаюсь лбом к стеклу.

Лотнер врезается в меня последний раз.

— Сидни! Боже, так хорошо! — рычит он, обернув руки вокруг моей талии и изливаясь в меня.

Я перестаю чувствовать свои ноги. Я благодарна ему за то, что он так крепко меня держит. Лотнер разворачивает меня к себе лицом, сгребая меня в свои любящие объятия, и несёт в кровать. Убрав одеяло, он кладёт меня на простыни, снимает туфли и массирует мои ноги.

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Чёрт возьми… говори что хочешь, но это было извращенство.

Он целует каждый мой напедикюренный палец.

— Так как ты теперь официально со мной навсегда, мы должны добавлять каплю извращенства то туда, то сюда, чтобы была какая-то… внезапность.

Я поднимаю вверх левую руку и смотрю на своё кольцо.

— Оно красивое. А как твой папа отнесётся к тому, что я буду носить кольцо твоей матери?

Он забирается ко мне на кровать, оставляя на мне поцелуи по мере того, как поднимается вверх.

— Он польщён.

Я поднимаю голову.

— Он знает?

— Конечно.

— Хмм… интересно.

Лотнер целует меня в губы. Это медленный, почти ленивый поцелуй, будто у нас в запасе всё время мира. Я улыбаюсь про себя потому, что только сейчас до меня доходит смысл того, что мы делаем. Пожалуйста, пусть это не будет сном, а если сон, то я никогда не хочу просыпаться.

Я тяну его за волосы, и он прекращает поцелуй.

— Я люблю тебя.

На его губах снова появляется улыбка человека, выигравшего в лотерею. Если он будет улыбаться так широко каждый раз, как я говорю ему это, то ему придётся слышать это как минимум сотню раз в день.

— Я тоже тебя люблю, — он переворачивает меня так, что я оказываюсь распластанной на его груди, мои волосы на его лице, а под ухом бьётся его сердце.

— Итак…

— Вот оно, игра в двадцать вопросов, — понимающе смеётся он.

— Хорошо, умник… — я немного впиваюсь ногтями в его грудь, что заставляет его чуть подпрыгнуть. — Если ты такой умный, то не заставляй меня задавать вопросы, расскажи всё сам.

— С чего бы начать. Посмотрим… Оушен сегодня ночует в доме моего отца с… давай просто скажем, что с семьёй, и завтра ты узнаешь об этом побольше.

Я поднимаю голову, но Лотнер кладёт руку на неё и прижимает меня обратно к своей груди.

— Просто выслушай. Свадьба была отменена две недели назад сразу после того, как я видел тебя последний раз… — он продолжает крепко прижимать меня к себе, зная, что я умираю как хочу посмотреть на него и узнать побольше деталей. — Но, думаю, я знал, что не женюсь на Эмме с тех пор, как узнал, что ты не замужем за Дэйном. Так что, отвечая на твой следующий вопрос… Я умолял своё временное помешательство не разорвать всё сразу же, и я почти уверен, что мне нужно будет крепко держаться за свою работу, потому что один руководитель по набору персонала больше не даст мне блистательные рекомендации. Хотя Эмма не ненавидит меня. Она сказала, что завидует тому, что есть у нас с тобой, и знает, что найдёт себе человека, который будет смотреть на неё так же, как я смотрю на тебя.

Я расслабляюсь, хотя мой следующий вопрос это не то, что бы мне хотелось знать, и ничего хорошего не будет с того, что я задам его, но…

Он перестаёт прижимать мою голову к себе, и я смотрю на него со смешанными эмоциями на лице.

— Нет, — отвечает он.

Я хмурюсь.

— Но ведь я даже ещё ни о чём не спрашивала тебя.

— Ты хотела знать, занимался ли я сексом с Эммой после того, как вы с Оушен уехали из моего дома.

Я отворачиваюсь и киваю.

Он тянет меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Давай просто скажем, что у меня начались неестественные ужасные головные боли и были слишком долгие рабочие часы в больнице, — подмигивает он.

Поджав губы, я пытаюсь скрыть довольную улыбку.

— Я люблю тебя.

— Знаю, что любишь. И всегда знал.

— Тогда к чему такая драма? Зачем заставлять меня произносить это?

Лотнер заправляет волосы мне за ухо.

— Мне нужно было, чтобы ты это знала… чтобы призналась в этом самой себе. Я не хотел, чтобы твоя любовь ко мне была скрытой эмоцией и виноватым удовольствием. Я хотел, чтобы ты произнесла это, почувствовала, показала. Сдалась этому, сдалась мне, нам.

Я целую его.

— Я сдалась.

— Ммм… самое время, — бормочет он.

Я улыбаюсь у его губ.

— Ты планировал это, даже не зная, что я собираюсь написать тебе. Что бы ты делал, если бы я не сказала это первая?

— Ну, скажем так, ты бы всё равно была на каблуках, прижатая к окну.

У меня рот открывается от удивления.

— Ты собирался выколачивать из меня это признание?

— Что-то вроде того.

Сжав мою попу, Лотнер толкается бёдрами ко мне.

— Ммм… что там дальше по списку? — облизываю я губы и двигаю бёдрами у его эрекции.

Он перекидывает меня на спину, размещаясь у меня между ног, и наконец-то входит в меня.

— Мы медленно… страстно… будем заниматься любовью… до конца наших дней…

ГЛАВА 36

3 августа 2013 г.

— Я тебя люблю, — поцелуй. — Я тебя люблю, — поцелуй. — Я тебя люблю.

— Детка… что же ты делаешь со мной, — слышу я сексуальный и хриплый ото сна голос Лотнера.

Он ещё не открывает глаза, но его губы превращаются в ухмылку, когда я целую заднюю часть его ног, затем перехожу на его крепкую задницу и перемещаюсь на неровную от мускулов спину.

— Извини, не могу спать. Должна убедиться, что ты всё ещё мой, — шепчу я ему на ухо.

— Ну, тогда не останавливайся. Я твой, малышка, весь твой.

Я сажусь на его задницу и массирую ему спину.

— Итак, я, вероятно, должна была упомянуть об этом ещё прошлой ночью, чтобы ты знал, во что ввязываешься, но я как бы сейчас бездомная с ребёнком и собакой на руках. Это будет для тебя проблемой?

Он тихонько смеётся.

— Я решу этот вопрос. Я уже нашёл новый дом для нас, в котором мы будем жить после свадьбы.

— Оу, — я прикусываю язык, ни к чему испытывать свою удачу. Однако мне нужно где-то жить СЕЙЧАС. Это только дело времени, когда у Эйвери начнутся проблемы из-за того, что она держит в помещении собаку.

— Завтрак, а потом секс или секс, а потом завтрак или секс вместо завтрака? — спрашивает он.

Я щипаю Лотнера за бока, и он переворачивается, скинув меня со своей спины, а затем прижимает к матрасу.

— Как поступим? — он переплетает наши пальцы у меня над головой.

— Хмм… а как насчёт секса вместо завтрака, так что это будет нашим завтраком, потом хмм… ещё секс, и к тому времени нам уже действительно захочется немного поесть.

Он улыбается.

— Секс в кровати, в ванной или в душе?

— Да, да и да! — улыбаюсь я.

— Боже я люблю тебя, Сид.

Как и было обещано вчера, я сегодня иду на массаж и даже делаю причёску в салоне. Хотя теперь я чувствую себя более виноватой, потому что знаю, что платит за всю эту тщательно спланированную ночь и спа-процедуры Лотнер. Мне до ужаса хочется увидеться с Оушен, но Лотнер хочет, чтобы я была предоставлена только ему ещё несколько часов перед тем, как мы покинем гостиницу.

Мы приезжаем на побережье и наслаждаемся компанией друг друга. Он держит меня за руку, время от времени играя с бриллиантовым кольцом у меня на пальце.

— Ты же понимаешь, что мой отец убьёт тебя, когда узнает, что ты сделал мне предложение, не попросив сначала благословения у него.

Он смеётся.

— Ну вот теперь знаю. Но «не убей» — это точно одна из десяти заповедей. Какого, ты говорила, вероисповедания твой отец?

Я усмехаюсь.

— Его это испугает, наверное. Когда я сказала ему, что мы с Дэйном разошлись, он настоятельно советовал мне побыть одной и не спешить с новыми отношениями.

— Ему придётся просто смириться с этим.

— Однажды то же самое тебе скажет и Оушен.

Лотнер хмурится.

— Ага, да, мы обсудим это, когда ей исполнится тридцать.

— Замужество?

— Встречи с парнями, — говорит он серьёзно.

Мы приезжаем на знакомую пустую грязную парковку. Наш пляж.

— Мой купальник лежит на дне сумки на заднем сидении.

Лотнер наклоняется и целует меня, а затем забирается рукой под сарафан, сжав моё бедро.

— Я очень даже уверен, что нам не понадобятся купальники, чтобы делать то, что я запланировал, — его низкий соблазнительный голос заставляет меня ёрзать на сидении.

Он выходит из машины и идёт открыть мне дверь.

— Доктор Салливан, почему я не знала, что вы любите прелюбодейство на публике, — я выхожу из машины, и он шлёпает меня по заднице.

— Не забывай, небольшое извращение это хорошая вещь, детка.

— Оу, я помню. Мышцы на ногах у меня всё ещё горят. В следующий раз ты обуешь шпильки, а не я.

Я слышу его раскатистый смех, а потом он берёт меня за руку и ведёт к тропинке, идущей вокруг холмиков, покрытых травой. Перед глазами возникает наш пляж, и я останавливаюсь. Лотнер сжимает мою руку и смотрит на меня с обожанием и любовью. Я снова смотрю на пляж.

Там стоят его отец. Мой отец. Эйвери. Оушен и… Сворли.

Наши отцы одеты в красивые шорты и рубашки на пуговицах. Эйвери и Оушен надели сарафаны и держат в руках букеты.

— Мамочка! — Оушен бежит ко мне, я поднимаю её и крепко обнимаю. — Цветы, — и она отдаёт мне маленький букетик.

Конечно же, я плачу.

Лотнер целует Оушен, а потом меня.

— Мы зарегистрируем это попозже, но выходи за меня замуж… сегодня… прямо здесь и сейчас.

Оушен ёрзает у меня на руках, поэтому я ставлю её на землю, и она бежит обратно на пляж.

Мне нечего сказать.

Лотнер прижимает меня к себе и вытирает мои слёзы.

— Выходи за меня, Сидни, — шепчет он.

Я киваю.

— Да!

Он целует меня, и это всё так поглощает нас.

— Кхм! — слышу я, как мой отец подходит к нам. — Я пока не давал тебе разрешения целовать невесту.

Лотнер отпускает меня и пожимает папину руку.

— Том.

А затем отец обнимает меня.

— Как… когда… ты здесь, — заикаюсь я.

— Десять дней назад мне позвонили. Какой-то парень представился отцом Оушен и хотел узнать, соглашусь ли я поженить его и девушку, по которой он сходит с ума… на пляже.

Лотнер идёт на пляж, но разворачивается и улыбается мне, не забыв сексуально подмигнуть. Я качаю головой, стирая слёзы с лица.

Папа целует меня в лоб.

— Ты счастлива, малышка?

Я киваю.

— Все мои мечты сейчас сбылись.

— Начнём? — предлагает он, протянув мне руку, и я её принимаю.

Множество сердечек нарисованы на песке, а к месту, где меня ждёт Эйвери, Оушен, Джеймс, Сворли и Лотнер, ведёт дорожка, усыпанная лепестками роз.

Папа отходит от меня, поцеловав перед этим в щеку, и Лотнер берёт мою руку… и всё моё сердце.

Папина речь короткая и милая, затем Лотнер говорит мне свою клятву.

— Сидни Энн Монтгомери, я обещаю тебе долгую жизнь, наполненную цветами, пряным чаем латте и вишнёво-миндальными галетами. Обещаю научить тебя кататься на серфе и играть в настоящий футбол…

Все смеются.

— …обещаю прислушиваться к каждому твоему слову, даже если большую часть времени ты разговариваешь сама с собой.

Я прищуриваюсь и качаю головой.

Он прочищает горло и на секунду опускает взгляд на наши руки, а затем смотрит на меня, в голубых ирисах стоят слёзы.

— Я много чего хотел от жизни до того, как встретил тебя. Затем я ничего не хотел… кроме тебя. Я существую только ради тебя… — он смотрит на Оушен, — … ради каждой части тебя. Пока я дышу, я тебя люблю. Только тебя… всегда тебя… навсегда тебя.

Я протягиваю руку, вытираю большим пальцем слёзы с его щеки, и он прижимается к моей ладони. Ту любовь, которую я чувствую от него, нельзя описать словами, но всё же теперь приходит мой черёд сказать что-то, что, как я знаю, будет коротким, но выражающим все мои эмоции.

— «Что если» ты бы не ошибся домом по правильной причине? «Что если» моменты бы ускользнули? «Что если» до конца наших жизней нам бы пришлось жить с мучительной болью, порождённой разрывающими душу «а что если»… — я качаю головой и улыбаюсь, — ЛУЧШИЙ выбор слов за всю жизнь?

Лотнер улыбается и в этот самый момент неважно, что никто не понимает наши клятвы. Это касается только нас, и остальной мир перестаёт существовать, когда мы вместе.

— Голубые ирисы… ты был прав. Я вижу своё отражение в твоих глазах. Мой весь. Огромный. Мир. Всё это в твоих глазах. Моё прошлое, настоящее и будущее… это всё там. Когда я потеряна, то нахожу себя в твоих глазах. Всё красивое в этом мире я вижу в твоих глазах. Я вижу океан и бесконечность в твоих глазах.

Я смотрю на Оушен.

— Я вижу «наш Океан» в твоих глазах. Лотнер Ашер Салливан, если мне придётся прожить миллион жизней, мне всё равно не хватит времени, чтобы показать тебе, как сильно я тебя люблю, но я буду стараться. Я. Тебя. Люблю.

Я смотрю на своего отца, и в его глазах стоят слёзы. Откашлявшись, он продолжает церемонию.

— Лотнер, берёшь ли ты в жёны Сидни и обещаешь ли любить и ценить её до конца своих дней?

— Да, — улыбается он.

— Сидни, согласна ли ты выйти замуж за Лотнера, любить и ценить его до конца своих дней?

— Да, — моя головокружительная улыбка старается посоперничать с его.

— А теперь объявляю вас мужем и женой. Можешь поцеловать мою дочь.

Лотнер смотрит на моего папу и смеётся.

— Спасибо, думаю, поцелую.

Мы целуемся, и наша маленькая компания оживляется, когда Оушен протискивается между нами. Лотнер поднимает её на руки, и мы оба зажимаем её между собой.

— Поздравляю! — Эйвери отдирает меня от Лотнера и прижимает к себе.

— Ты! Настоящая тихушница, — я обнимаю её в ответ и качаю головой. — И как долго ты это знала?

Выпустив меня из объятий, она усмехается.

— Не так долго. Неделю, возможно. Но я умирала от смеха, наблюдая за тем, как ты ходишь надутая, зная при этом, что твой Прекрасный Принц готовится к тому, чтобы сбить тебя с ног.

Я провожу пальцем по её бровям.

— Ты что действительно прошлась по ним воском?

— Чёрт, да. Бесплатные процедуры!

Я закатываю глаза.

Джеймс прикасается к моей спине. Я поворачиваюсь к нему, и он берёт мою левую руку и улыбается.

— Идеально. Ребекка была бы в восторге.

Я моргаю и по щекам катятся несколько слезинок.

— Спасибо, — и мы обнимаемся до тех пока, пока меня снова кто-то не выдергивает из объятий.

Лотнер поднимает меня на руки и несёт в сторону воды.

— Лотнер! — верещу я, но он заходит всё глубже в пучину волн, пока мы полностью не промокаем.

Он целует меня, исследуя каждый миллиметр моего рта. Когда он отпускает мои губы, я оборачиваю руки вокруг него, а он берёт моё лицо в свои любящие ладони.

— Итак, миссис Салливан, слышал, у вас проблемы с жильём.

ЭПИЛОГ

3 сентября 2013 г.

Мой сексуальный доктор довольно милосерден и взял свою бездомную жену, нашего ангельского ребёнка и неугомонную собаку к себе. У нас огромный задний двор, вокруг которого растут высокие деревья, а внутри — качели и бассейн. Должна заметить, что мой «парень по бассейнам» безбожно горяч… а иногда даже немного непристойный.

Свадебным подарком для меня стала дополнительная комната, расположенная над гаражом, которую превратили в фотостудию. Я чувствовала себя немного виноватой за то, что всё ещё не нашла идеального подарка для него, но уверена, что пойму, что это он, когда увижу его.

День рождения Лотнера завтра, поэтому Эйвери забрала детей, Оушен и Сворли, и оставила их с ночёвкой у себя. Он должен быть дома с минуты на минуту. У меня уже стоит готовый ужин на столе, зажженные свечи и Эд Ширан, доносящийся из колонок. Красное платье на мне приталенное и короткое, а на ногах чёрные каблуки, которые намекают на какое-нибудь извращение. Обычно я поднимаю волосы наверх, но Лотнеру нравится образ длинноволосой богини, так что сегодня они распущены.

Желудок крутит, и это продолжается весь день. Боже, мы были близки с Лотнером любыми возможными способами, поэтому я не знаю, почему мои нервы так сильно завязываются в узлы прямо сейчас у меня в желудке.

А вот и он!

Я приглушаю свет и запрыгиваю на кухонный островок, скрестив свои голые ноги, а волосы кладу на ложбинку у декольте. Лотнер открывает заднюю дверь и замирает.

— С днём рождения, доктор Салливан, — говорю я низким сексуальным голосом.

Голодные голубые ирисы внимательно осматривают моё тело, и он облизывает губы. Бросая ключи на стойку, одобрительно улыбается и медленно идёт ко мне, будто он дикий кот в джунглях.

— Миссис Салливан… — он разводит мои ноги и встаёт между ними, поднимая моё платье вверх.

Его ладони поднимаются по моим голым ногам.

— Красивые туфли. Надеюсь, тебе удобно, потому что я думаю, что тебе придётся побыть в них некоторое время.

Полные жадные губы прижимаются к моим. Я тяну его за галстук, прижимая ближе к себе, и стону, когда наши языки сплетаются в танце. Это радушное приветствие после долгого дня в разлуке.

— Ужин, — я пытаюсь сказать что-то ему в губы.

— Он может подождать, — его руки скользят по моим ногам и лезут под платье.

— Я не хочу, чтобы он…

О боже!

Я отталкиваю его, спрыгиваю вниз и несусь в ванную, как-то умудрившись не подвернуть лодыжку по пути туда. Любящие руки убирают у меня с лица волосы, когда я бросаюсь к унитазу.

Лотнер садится на пол, положив ноги по обе стороны от меня, прижимает меня к своей груди и протягивает мне влажную салфетку.

— Как мой малыш?

— Ох! Сегодня я не очень хорошо себя чувствую.

Он смеётся.

— Ну, это я вижу. Но я имею в виду как там мой МАЛЫШ? — я чувствую, как его рука поглаживает мой живот.

— О чём ты говоришь? Я не беременна, — я прижимаюсь к его плечу.

Лотнер целует меня в шею.

— У нас был секс каждую ночь с тех пор, как я сделал тебе предложение. На дверях я не видел ни одного «держись от меня подальше» знака или тампонов в мусорном ведре, а твоя грудь… ну, скажем так, я не жалуюсь.

Чёрт возьми! Он прав.

— Ради Бога! Почему ты всегда пытаешься сделать меня беременной?

— Я? — он тихо смеётся. — Это ты у нас принимаешь таблетки «большую часть времени».

Я поднимаюсь и хмуро на него смотрю, а затем чищу зубы.

Лотнер опирается о дверную раму, выглядя чертовски самодовольным.

Сплюнув, я отбрасываю щётку в сторону и поворачиваюсь к нему.

— Для доктора, ты ужасно неответственный, когда дело касается предохранения, — я прищуриваюсь и тычу пальцем в его грудь. — Если ты знал, что на меня нельзя положиться в плане таблеток, то почему не надевал презерватив?

Взяв меня за руку, он целует мой «обвиняющий» палец.

— Потому что, кажется, ты изо всех сил пытаешься заиметь от меня детей, а ещё ты ведь знаешь, что я не могу отказать тебе.

— Ты хотел, чтобы я забеременела? Оба раза? — мой голос поднимается с каждым словом.

Он пожимает плечами, и на его лице появляется ухмылка типа «я здесь самый главный жеребец».

Я протискиваюсь мимо него.

— У вас извращённые мысли, доктор Салливан.

Он берёт меня за руку и прижимает к своей груди.

Вся игривость пропадает, но его глаза светятся от обожания и любви.

— Я люблю тебя, Сидни, — он встаёт передо мной на колени и снимает с меня туфли. Мои пальцы кричат от удовольствия.

Оберачивая руки вокруг меня, Лотнер целует мой живот, голубые ирисы смотрят на меня.

— У нас будет ещё один ребёнок.

Я улыбаюсь и провожу пальцами по его волосам.

— У нас будет ещё один ребёнок.

Он только что получил свой свадебный подарок.

3 апреля 2014 г.

ОТ ЛИЦА ДОКТОРА САЛЛИВАНА

Почти четыре года назад я встречаю свою жену. Она не знает этого, но я знаю. Сидни приезжает в Пало-Альто с одной причиной… быть со мной. Как я понимаю, что она та самая женщина для меня? Это легко. В тот день, когда она приползает на пляж после того, как пыталась поймать несколько простеньких волн. Акулы? Чёрт, там нет акул в радиусе двух миль. Да даже они уплывают прочь, так как им становится стыдно за неё после того, как она столько раз падает в воду. На четвереньках она выползает из воды, останавливаясь у моих ног. Её волосы как у Богини превращаются в спутанный клубок, а огромная какашка из песка оттягивает нижнюю часть её купальника. Тогда две мысли проносятся у меня в голове: «Чёрт! Эта девушка сексуальная, неуклюжая, упрямая катастрофа». И вторая: «Да, я вероятнее всего, женюсь на ней».

Быть с ней — это моё спасение. Любить её очень легко. Она сияющий центр в моей Вселенной, а её любовь — это луна, которая пускает волны к моему сердцу. Лучшая часть моего дня — это прийти домой и услышать визг «папочка!» от малышки с каштановыми волосами и голубыми глазами, а затем меня тянут за галстук, Сидни прижимает свои губы к моим и соблазнительно шепчет: «Как прошёл ваш день, доктор Салливан?»

Идеально. Это мой день… каждый день.

— О боже! Как больно! — кричит Сидни, крепко сжимая мою руку.

— Я знаю, малышка, но ты отлично справляешься.

— Ты тоже чертовски хорошо справляешься!! Как много детей ты вытолкал из своей вагины?

Доктор Макки, наш акушер-гинеколог, сидящая на стуле у раздвинутых ног Сидни, поднимает на меня глаза, и я уверен, что за маской она ухмыляется так же, как и медсестра, стоящая возле неё.

— Ну, не одного, но…

— Тогда. Просто. Не. Разговаривай, — цедит она, когда начинается ещё одна схватка.

— Вот и всё, Сидни, ещё раз сильно потужься и головка полностью выйдет.

Хмм… почему доктору Макки можно говорить?

— Ай! — Сидни кричит последний раз.

— Ваша очередь, доктор Салли, — заявляет доктор Макки, и я с трудом вытаскиваю свою руку из хватки Сидни, чтобы закончить роды нашего ребёнка.

Сидни не слышит указаний доктора и продолжает тужиться. Ребёнок вышел. ОН вышел. Я легко ловлю его — это лучший захват, который я когда-либо делал… а я сделал их много за свою жизнь. Я вытираю его рот, за этим сразу же следует его плач, и я передаю его матери.

— О боже! — она смотрит на него, затем на меня и слёзы катятся из её неотразимых карих глаз.

И я пропадаю. Взрослый мужчина или нет, но я не могу скрыть свои эмоции. Самая красивая женщина в мире дарит мне ещё одного ребёнка, сына.

Она протягивает свободную руку и вытирает мои слёзы.

— Теперь ты можешь говорить, — усмехается она.

— Великолепно. Ты великолепна, моя любовь, — я целую её и нашего сына.

— Люблю тебя, милый.

— Я знаю, что любишь, малышка. Я тоже тебя люблю.

Сидни всё время говорит о том, как сильно она меня любит. Это три простых слова, но они являются пищей для моей души. Я так долго ждал прежде, чем услышал их. И никогда не устану слушать то, как они звучат в её устах, как она продолжает смотреть на меня, пока я не улыбнусь в подтверждение этому.

Я перерезаю пуповину и беру на руки нашего сына, Ашера, в первый раз. Я кладу его под лампы и рассматриваю. Десять пальцев на руках, десять на ногах и сильные лёгкие.

Идеально. Это мой день… всегда.

17 августа 2014 г.

НАСТОЯЩИЙ ФУТБОЛ

— Оушен, разверни свои наколенники правильно. Очевидно, твой папа нарядил тебя так для первой тренировки.

— Я вообще-то слышу тебя, и она одевалась сама, — говорит Лотнер. Он идёт позади нас и несёт мешок с футбольными мячами на поле.

Я вытаскиваю Ашера из слинга и пытаюсь отдать его Лотнеру. Он поднимает руки вверх.

— Нет, извини, мне нужно проводить тренировку, малышка.

— Я здесь тренер, а ты помощник тренера, — цежу я.

Он поднимает футбольный мяч и ударяет его пару раз, чтобы проверить, что он хороший.

— Ну, мамы на собрании команды сказали, что им бы хотелось видеть, как Я провожу тренировку.

Я закатываю глаза.

— О, я уверена, они бы смотрели на что угодно в твоём исполнении. Припоминаю, что мне пришлось раздавать салфетки на той встрече, чтобы они смогли вытереть слюни с подбородков.

Он кидает мяч Оушен, когда всё больше машин подъезжает на парковку.

— Ты ведь не ревнуешь, нет, малышка? — шепчет мне на ухо Лотнер, а затем целует Ашера в щеку. — Потому что после того как ты трогала себя прошлой ночью, у тебя нет причин, чтобы…

— Лотнер! — я смотрю на него, выгнув бровь, а затем осматриваюсь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не слышал.

Он тихонько смеётся с выражения моего покрасневшего лица.

— А теперь, если ты извинишь, мамы, то есть… ДЕТИ, заждались меня.

Я качаю головой, но улыбка на губах идёт в разрез с фальшивым раздражением, которое я пытаюсь показать.

Лотнер не даёт мне ничего из того, что, я думала, хочу иметь, но даёт мне всё, без чего я не могу жить. За прошедший год он добивается успехов в приготовлении вишнёво-миндальных галет и стряпает «секретный» рецепт пряного чая латте, что заставляет Лотнера понять из первых рук, почему я пью его с удовольствием, сравнимым с оргазмом. Когда он не надевает свой халат «доктора Салли», то выполняет роль отца года, помогая Оушен выучить правила американского футбола, сохраняя таким образом наши корни и заставляя дедушку Салливана гордиться. А ещё он учит её держать равновесие на серфе в нашем бассейне.

Ашер, мини-копия Лотнера, пока ещё не слишком требует его внимания, так как мама всё ещё является его источником питания. Однако они сблизились в родильном отделении. Я, вероятно, сделала самую лёгкую часть, вытолкнув его на этот свет. Лотнер поймал его, перерезал пуповину и проверил его лёгкие, вызвав его первый плач. На этот раз в комнате я была не одна, пускающая слёзы. Голубые ирисы очень сильно слезились в тот день.

— Мамочка! Мамочка! — кричит Оушен. — Я сделала это! Гол! — она атлетического телосложения, даже будучи в нежном возрасте трёх лет.

— Отлично! Хорошая работа, малышка, — я глажу её по волосам, когда она обнимает меня за ноги.

— Пицца! — улыбается она мне.

— Оу, папочка пообещал тебе пиццу?

Она кивает, когда мой ПОМОЩНИК тренера подходит к нам, дав детям час на то, чтобы повеселиться, а матерей обеспечивает наглядным примером, чтобы пойти и использовать свои вибраторы.

— Ну, как я поработал, тренер? — ухмыляется он, взяв за руку Оушен, когда мы идём к нашей машине.

— Было слишком много перехватов мяча.

— Они не перехватывали мяч, иногда они просто запутывались в ногах друг друга, — пожимает он плечами.

— Перехватывали, — бормочу я.

Мы пристегиваем детей на их сидениях и прежде, чем отъехать с парковки, оба оглядываемся на них, а затем друг на друга.

— Они прекрасны, прямо как их мамочка, — Лотнер наклоняется и медленно целует меня.

Голубые ирисы.

Потерянная в бесконечности его глаз, его любви, его сердца, я улыбаюсь.

— Они — это ты… несомненно ты.

©Перевод: Катерина З.

Примечания

1

Понял. — Здесь и далее прим. пер.

G

Американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил.

3

Выступающая на поверхность земли соль, которая привлекает зверей.

4

Состязание между двумя командами, где одна из них должна выиграть три игры, чтобы выиграть всю серию. Если одна из команд выигрывает три раза подряд, то следующие две партии не играются.

5

Нарушение всасывания пищи в результате заболевания тонкой кишки, приводящее к непереносимости глютена.

6

International House of Pancakes. Фирменное название сети экспресс-блинных компании IHOP.

7

Передняя крестообразная связка.

8

Океан (англ.).

9

Имеется в виду американский футбол, где мяч носят в руках.

10

В российской версии «Даша-путешественница».

Content

Несомненно, Ты
Джуэл Э. Энн

ПРОЛОГ Свадьба

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15 Свадьба

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23 Свадьба

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ЭПИЛОГ

Примечания