Виктор Иванович Носатов

«Лонгхольмский сиделец» и другие…

© Носатов В.И., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Война – это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его…

Великий китайский полководец Сунь-Цзы

Глава I. Юго-Западный фронт (Май-июнь 1915 года)

1

Родившийся на бескрайних просторах Среднерусской возвышенности штаб-ротмистр Аристарх Баташов с нескрываемым волнением и восторгом обозревал возвышающиеся перед его взором загадочные и величественные отроги Карпат. После ставших уже привычными холмов и пригорков Галиции, теряющиеся в поднебесье горные вершины вызывали у начальника команды войсковых разведчиков неприкрытую озабоченность и даже некоторую растерянность. Это и понятно: ведь для него, так же, как и для его охотников, было более привычным совершать ночные рейды в тыл противника на изобилующей холмами и неглубокими балками равнине. А тут неожиданная напасть. Горы. И не просто отдельные пологие или скалистые вершины, заросшие лесом и кустарником, а целые горные массивы со своими остроконечными хребтами, редкими перевалами, крутыми, труднопреодолимыми склонами, узкими грунтовыми дорогами, вьючными тропами и стремительными горными речками, где без опытного проводника немудрено и заблудиться.

Обо всем этом штаб-ротмистр узнал по прибытии в полк после лечения и отпуска. Много воды утекло с тех пор, как он, со своими гусарами сдерживая в горном ущелье австрийский батальон, был тяжело ранен, пленен, бежал, попал в военно-санитарный поезд великой княгини Ольги Александровны, а затем и в Царский лазарет. За это время фронт остановился на рубеже Днестра и вот уже несколько месяцев не двигался с места. Чтобы кавалерия не засиживалась на позициях, Ставка Верховного главнокомандования Российской императорской армии приняла решение о создании партизанских отрядов по образу и подобию тех формирований, которые постоянно беспокоили французов во время Отечественной войны 1812 года. И как только Аристарх доложил полковому командиру о своем прибытии после отпуска, тот сразу же отправил боевого офицера формировать партизанский отряд, основу которого составили его охотники, с которыми он уже воевал в Карпатах и знал цену каждому из них. Рейды по тылам австрийских войск заставляли противника постоянно держать для отражения партизанских отрядов немало сил, и это приносило свою пользу русскому командованию. Но привыкшие к маневренной войне русские войска жаждали наступления. Жаждал наступления и Аристарх.

Так уж повелось в 12-й кавалерийской дивизии, что перед началом боевых действий генерал Каледин непременно собирал в штабе дивизии всех начальников разведывательных и партизанских команд, беседовал с каждым офицером и зачастую лично доводил им приказ. Ставя задачу Аристарху, отряд которого должен был выдвинуться в глубь территории, занятой противником, начальник дивизии отметил, что на него возлагается особая задачи. За сутки до подхода основных сил к предгорью Карпат проверить все встречающиеся на пути движения дивизии перевалы, вершины и населенные пункты на предмет оставления там австрийцами засад или опорных пунктов…

Раскинув перед собой карту, Баташов-младший, мысленно прокладывая маршрут движения своего отряда, подумал: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним идти…»

И в самом деле, карта давала лишь однобокое представление о предстоящем нелегком и опасном горном рейде. Выполнение боевой задачи осложняло прежде всего то, что весной в горах довольно частыми были осадки и туманы. В доказательство этому вот уже второй день шли проливные дожди, и единственная дорога, ведущая к перевалу, из-за вероятных оползней, скорее всего, стала непроходимой даже для кавалерии. Но подходя к своему ратному делу профессионально, он полагал, что размокшая на склонах гор почва давала возможность разведчикам заблаговременно обнаружить следы противника. Благоприятными были и утренние туманы, непроглядной пеленой окутывающие долины…

«Несмотря на то, что Карпаты представляют собой весьма мощную и сложную систему естественных препятствий на нашем пути, все это дает нам более широкие возможности для маневра и незаметного просачивания в глубокий тыл противника», – с этой бодрой, обнадеживающей мыслью Аристарх свернул карту-двухверстку и привычным движением засунул ее в командирскую сумку.

Пока он колдовал над картой, в предгорьях распогодилось. Выглянуло теплое весеннее солнце, и лес сразу же наполнился пением и щебетом птиц. Привыкший все примечать Баташов вывел для себя некоторую закономерность. В большинстве своем леса в прифронтовой полосе, несмотря на войну, изобиловали самыми разнообразными пернатыми, которые, казалось, только и ждали затишья, чтобы воздать разноголосую хвалу этому прекрасному и неповторимому миру, который люди в очередной раз зачем-то перекраивали по-своему далеко не мирному образу и подобию. И чем громче гремели пушки, тем голосистей заливались Божии создания в минуты затишья, словно побуждая своим сладкоголосым пением людей к миру и любви. Но если бои затягивались, то вскоре на смену сладкоголосым дроздам, жаворонкам и малиновкам прилетало каркающее воронье, хищное коршунье, чтобы незамедлительно приступись к своей кровавой тризне, и тогда лес мертвел, погружался в глубокий летаргический сон, оплакиваемый лишь тянуще плачущими чибисами. И тогда казалось, что еще недавно такой чистый и прямоствольный лес, устланный прошлогодней листвой и изумрудной зеленью залитых солнечным светом полян, превращался в захламленный искореженными деревьями и сучьями, посеченными вездесущими осколками, израненный рытвинами окопов и огромных воронок, неухоженный, непроходимый бурелом, не пригодный не только для певчих птиц, но и для людей. Этот природный апофеоз ранил не только чувствительную душу, но и уже довольно загрубевшее на войне сердце, привычное к смерти, крови и грязи боев. Погибшие товарищи уходили в землю, а омертвевшие леса оставались как трагическое напоминание грядущим поколениям о войне.

Вот и сегодня покрытые густым смешанным лесом предгорья Карпат встречали Аристарха многоголосием птиц, обрадованных внезапно появившимся из-за туч теплым солнечным лучам. Казалось, что природа, уставшая от пасмурной весенней непогоды, встрепенулась, стряхнула с себя серый дождливый наряд и зазолотилась прямоствольными стволами сосен, забелела многочисленными стайками многоглазых берез, изучающе разглядывающих с изумрудной лесной опушки нежданных пришельцев. Предгорья огласились торжественным щебетанием, пересвистыванием, кукованием и стрекотанием, от которого перехватило дух и сладко защемило сердце. Все это напоминало Аристарху родной приоскольский летний сад, в котором водились девичьи хороводы, в одном из которых он приметил свою Дуняшу, ее огромные и бездонные, как колодцы с ключевой водицей, глаза, маленький носик и пухленькие, алые губки, так и манящие к себе чистотой и обещанием неземного блаженства…

«Простишь ли ты меня за то, что так и не удосужился тебе написать…»

– Ваше благородие, – прервал горькие и в то же время радостные думы штаб-ротмистра, вестовой, – вас вызывает командир полка.

…В просторной палатке было довольно тесно от присутствия почти всех полковых офицеров.

– Господа! – повысил голос полковник. – Я пригласил вас, чтобы объявить долгожданное известие. После продолжительного стояния и отдыха второго дня мы выступаем. Нашей 12-й кавалерийской дивизии предстоит форсировать Днестр и начать наступление в юго-западном направлении по территории Буковины к Пруту. Южнее нас наступает Кавказская конная дивизия.

Это сообщение было встречено офицерами восторженными восклицаниями и криками, призывающими к победоносному шествию…

– Я хочу предупредить вас, господа, от чрезмерного благодушия и самонадеянности, – вновь повысил голос полковой командир. – Вы должны знать, что противник еще достаточно силен и может использовать эти, мало знакомые нам горы и долины для засад, внезапных обходов и охватов, что требует от каждого из нас еще большей осторожности и ответственности в принятии решений. Вы всегда должны помнить, что условия проходимости по юго-западным отрогам Карпат значительно сложнее, чем на равнине и даже в предгорьях, так как здесь мало продольных и поперечных долин, а сами горы имеют крутые склоны и на всем протяжении покрыты густыми высокими лесами. Здесь нелегко ориентироваться, особенно при движении по запутанным горным тропам, и требуется особая натренированность эскадронов в хождении по азимуту. Но не все здесь так плохо, как кажется на первый взгляд. Вследствие обилия лесов в Карпатах создались прекрасные условия для маскировки и удовлетворительные условия для размещения войск вне населенных пунктов. Скажу откровенно: по всем военным законам, в горах впереди кавалерии должна идти всепроходимая пехота, которая в состоянии преодолевать горные массивы почти по всем направлениям, в том числе и по многочисленным вьючным и пешеходным тропам. Но задача поставлена нам, и потому, несмотря ни на что, мы должны ее выполнить! В таких условиях очень важное значение приобретает разведка местности – горных дорог, перевалов, теснин, обходных путей, укрепленных районов и опорных пунктов противника. И здесь наша надежда лишь на бдительность, опыт охотников и их славного начальника штаб-ротмистра Баташова…

Нам приказано в несколько переходов выйти на направление Стрый – Моршин по реке Прут и закрепиться там в ожидании подкрепления. На Моршин ведет единственная в этих горах дорога. Вы сами прекрасно понимаете, что кавалерийская колонна с обозами, движущаяся по единственной дороге, представляет собой бесконечную кишку. Одна лошадь занимает больше места, чем трое пеших. Вследствие этого движение рысью невозможно. Без четкого управления эскадроны будут то растягиваться, то сужаться, внося тем самым сумятицу в продвижение войск. В случае внезапного нападения противника у нас даже не будет возможности собрать в одном месте для предстоящего боя не только эскадрон, но и полусотню. И потому нетрудно предположить, к какому исходу все это может привести…

– Отчего же все-таки эта задача не была дана пехотному полку, вдвое более сильному по огню, чем наши дивизии, вместе взятые… – неожиданно раздался недовольный голос ротмистра Обухова, встреченный гулом одобрения.

– Господа офицеры, все подобные разговоры излишни! – сурово взглянув на офицера, сказал полковой командир. – Как объяснил мне командир армейского корпуса, других резервов у него нет. Пехота вся в деле. Конечно, легче всего сказать, что, мол, «не по Сеньке шапка», и топтаться на месте в ожидании пехоты. Но на то мы и офицеры, чтобы выполнять даже самые нежданные приказы. Трудности заставляют нас мыслить, а хорошая мысль может помочь в преодолении даже непреодолимых препятствий. Вспомните неунывающего гусара Дениса Давыдова:

…Но коль враг ожесточенный

Нам дерзнет противустать,

Первый долг мой, долг священный,

Вновь за Родину восстать… —

восторженно продекламировал полковник и, окинув офицеров ободряющим взглядом, торжественно произнес: – Для русского офицера нет большей чести, чем сражаться за Бога, Царя и Отечество! Так будем же верны доблестным заветам наших героических отцов и дедов, отстоявших Россию от многочисленных врагов!

Воодушевленные словами командира офицеры все как один прокричали троекратное «Ура!».

Дождавшись, пока все в палатке утихомирятся, полковой начальник уже деловым тоном продолжил:

– Нашему гусарскому полку поставлена боевая задача выдвинуться в голове походной колонны и, в случае обнаружения противника, с ходу его атаковать, обеспечивая тем самым незамедлительное продвижение дивизии. Вы наверняка представляете себе, что гусарский полк, могущий вести бой в горах лишь в пешем строю, по силе огня слабее пехотной роты. Но так как спешенная конница в бою связана своими коноводами, то ее фактическая сила становится еще меньше. Поэтому наша сила во внезапности и в гусарской лихости, построенной на трезвой оценке обстановки, скоротечности и напористости боя. А это возможно лишь при наличии у штаба своевременной и полной информации о точном местонахождении, численности и вооружении противника, а также о его фортификационных сооружениях… – Полковник замолчал, внимательно всматриваясь в возбужденные лица офицеров. Найдя глазами Аристарха, стоящего у входа в палатку, он с нескрываемой надеждой в голосе произнес:

– И здесь я надеюсь на опыт и удачу охотников штаб-ротмистра Баташова.

– Мы сделаем все, что будет в наших силах, – откликнулся, явно смущенный всеобщим внимание, Аристарх, – и за ценой не постоим!

…Выступив почти на сутки раньше начала выдвижения дивизионной колонны, команда разведчиков лишь к полудню достигла пределов горного селения Брошнев-Осада. Двигались лесом, скрытно, по обе стороны от дороги, не привлекая внимания противника.

– Ваше благородие, – громким шепотом остановил офицера вахмистр Стронский, недавно прибывший в полк после излечения, – в овраге полно убитых австрийских кавалеристов.

Аристарх, подав условный сигнал всем остановиться, направился вслед за вахмистром. И в самом деле, по всему склону, поросшему густым кустарником, пестрели красные чакчиры австрияков.

«Судя по тому, что тела задеревенели, можно предположить, что бой здесь был недавно, возможно, прошлым днем», – подумал Баташов, пытаясь с помощью гусар перевернуть лицом к себе австрийского офицера, сраженного пулей в спину.

На лице австрияка застыла гримаса удивления и ужаса.

Удивлен и озадачен был и командир охотников. Прекрасно зная о том, что русские войска находятся на слишком большом удалении, чтобы встретиться здесь с противником, он, еще раз более внимательно осмотрев местность, пришел к довольно неожиданному выводу. По всей видимости, разъезд австрийских гусар, пробираясь из разведки, напоролся на своих, отчего и произошла перестрелка между австрийцами.

«Это говорит о том, что австрийцы, по всей видимости, решили оборонять село Брошнев-Осада, находящееся у нас на пути, и в то же время кем-то напуганы до такой степени, что стреляют даже по своим, чтобы чужие боялись», – сделал вывод Аристарх.

Словно в подтверждение его мыслей, вахмистр Стронский нашел в командирской сумке австрийца карту, на которой горная деревня была окружена красным кружком, в центре которого стояла цифра 240. А Баташов знал, что, именно столько солдат и офицеров насчитывалось в австрийском пехотном батальоне.

– Спаси нас, Господи! – невольно вырвалось у него. – Ведь и одной пехотной роты противника достаточно, чтобы надолго задержать продвижение дивизионной колонны, – вспомнил он слова полкового командира.

Стоявший рядом вахмистр Стронский удрученно покачал головой.

– С налета здесь не возьмешь, – задумчиво промолвил он, – много людей положим, а заслон с ходу не собьем.

– А зачем нам голова дадена? – спросил офицер. – В горах идти в лоб – значит обречь себя на погибель. Нужно малыми силами ошарашить врага так, чтобы он сам, боясь охвата, кинулся наутек. Австрияки после поражения в Галиции сами себя боятся. Пример тому – разгром своего же разъезда.

Баташов вытащил свою карту и, расстелив ее на плоском камне, наполовину вросшем в землю возле разлапистой сосны, задумался.

Выйти незаметно в тыл противника, как он задумал, не было никакой возможности. С западной стороны склоны были довольно крутыми и безлесными, а противник наверняка возвел оборонительные сооружения именно на западной, более возвышенной стороне села, откуда можно было беспрепятственно обстреливать не только дорогу, ведущую к селению Долина, но и ее ответвление на Торунь.

Так ничего определенного и не решив, Аристарх подозвал вахмистра Кузьмина.

– С двумя гусарами обойди село справа и с лесины, растущей на господствующей высоте, постарайся поточнее разведать, где находится противник, – поставил он задачу, – только постарайся до времени не обнаружить себя. С Богом!

Гусары, передав коней коноводу, споро скрылись за деревьями, словно их и не было.

Ожидая прибытия разведчиков, Аристарх еще и еще раз прокручивал в голове самые неожиданные варианты предстоящих действий, желая лишь одного: во что бы то ни стало выполнить приказ полкового командира с наименьшими потерями, а лучше, конечно, вобще без оных.

Верный принципу «доверяй, но проверяй», он с нетерпением ждал доклада Кузьмина. От того, подтвердит тот его предположения или опровергнет, во многом зависело решение. О том, чтобы ретироваться от встречи с превосходящими силами противника, у него не возникало и мысли.

«Хуже нет ждать да догонять», – неожиданно вспомнил он слова Баташова-старшего и воочию представил его. Прошло уже несколько месяцев со дня их последнего свидания в Царскосельском госпитале, и все это время они ограничивались лишь редкими весточками да короткими телефонными разговорами. Тысячи верст разделяли Юго-Западный и Северный фронты, что по меркам войны было равносильно непреодолимой пропасти…

«Вот закончится война, и мы заживем прекрасной мирной жизнью», – думал Аристарх. Но время шло, а война не только не заканчивалась, а лишь только набирала обороты, вовлекая в свою кровавую мясорубку все новые и новые страны, все новые и новые миллионы человеческих жизней. Он со страхом все чаще и чаще ловил себя на мысли, что постепенно привыкает к походной жизни, крови и смертям своих боевых товарищей. А, когда полк, после кровопролитных боев, направлялся на отдых и доукомплектование в тыл, начинал тосковать по своему делу. Лишь грохот канонады, постоянные рейды в тыл противника, жестокие и скоротечные бои приносили ему некоторое удовлетворение и душевное равновесие. Конечно, в ходе боев возникали и непредвиденные ситуации, которые, бывало, немного охлаждали боевой пыл, и тогда он мысленно призывал на помощь отца: задавал ему свои вопросы и, как правило, всегда получал ясные и мудрые советы. Да по-другому и не могло быть, ведь Баташов-старший и в кадетские, и в юнкерские годы приучал его к самостоятельности и ответственности за каждое принятое решение. Они вместе частенько анализировали не только всем известные, но и малозначимые победы и поражения русского оружия во время Русско-японской войны. Все это позволило заранее подготовить Аристарха к нелегкому ратному труду, к той большой и кропотливой работе, которая легла ему на плечи вместе с офицерскими погонами. Вот и сегодня, не находя выхода из создавшегося положения, он мысленно обратился к отцу: как бы тот поступил в нынешней ситуации. Обычно, выслушав вопрос, отец, загадочно улыбался. Потом, покопавшись недолго в своем «мозговом архиве», предлагал в ответ почти всегда что-то достаточно оригинальное. И, что самое главное, он никогда не повторялся. К этому в своей непредсказуемой и довольно опасной деятельности стремился и Аристарх, стараясь найти выход из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций.

«А что если на полном скаку внезапно продебушировать перед позициями австрийцев? – неожиданно пришла ему в голову шальная мысль. – Но это возможно лишь в том случае, если основные позиции противника и в самом деле находятся на западной стороне селения…»

– Ваше благородие, австрияки силами до батальона пехоты закрепились на западной окраине села, – прервал размышления штаб-ротмистра старший унтер-офицер Кузьмин, внезапно появившийся из-за ствола ближайшей сосны.

– Я так и предполагал, – удовлетворенно заметил офицер и, взглянув на запыхавшегося гусара, торжественно добавил: – Благодарю за службу!

– Рад стараться, ваше благородие! – расплылся в радостной улыбке Кузьмин.

– А с чего ты взял, что там целый батальон, – неожиданно спросил Баташов, – каждого солдата пересчитал, что ли?

– Нет, ваше благородие. Я, как вы учили, пересчитал только офицеров и пулеметы…

– И каков результат?

– Четыре офицера и столько же пулеметов.

– Покажешь на карте укрепления австрийцев?

– А что, мы и это могем, – бодро ответил Кузьмин, и, подойдя к разложенной на камне карте, нерешительно склонился над ней.

– Ну что остановился? Показывай! – нетерпеливо произнес Аристарх.

– Кажись, вот здесь, – неуверенно сказал Кузьмин, ткнув пальцем в карту.

– Какие могут быть укрепления в центре села? – удивился Аристарх. – Наверное, вот здесь, – он провел остро отточенным синим карандашом полукруг по восточным склонам высотки.

– Да! Здесь! – радостно воскликнул гусар. – Я совсем запутался в этих чертовых черточках и закорючках.

– А где находятся пулеметы, заметил?

– Так точно, вашбродь. Здеся они, – Кузьмин указал пальцем три точки по краям и в центре синей линии, проведенной офицером. – И еще один вот здесь, – указал он на обратную сторону высоты.

– Что еще подметил? – продолжал Баташов вытягивать сведения из мало разговорчивого гусара.

– Боюсь ошибиться, вашбродь, но мне показалось, что среди солдат много людей в гражданской одежде, с какими-то необычно длинными карабинами.

– Молодец, что это заметил, – похвалил Кузьмина офицер и, заметив его недоуменный взгляд, объяснил: – Это, скорее всего, резервисты, которых за недостачей в армии современных винтовок вооружают всяким старьем. А где их больше всего?

– «Длинные карабины» держат оборону со стороны села, а те, которые в форме, находятся с западной стороны, там же находятся и три офицера.

«Охвата опасаются, – сделал вывод Аристарх, – значит, чего-то боятся, если более тщательно подготовились к обороне именно с запада. Но почему? Возможно, наши войска, наступающие южнее и севернее, уже продвинулись в глубь Карпат? Тогда все становится на свои места, – удовлетворенно подумал он, – и, если нам удастся создать достаточно много шума, дебушируя перед австрийцами по дороге к Долине и обратно, то, возможно, от неожиданности и боязни окружения они поспешат оставить свои позиции».

В пользу этого лихого рейда говорило и то, что дорогу, по которой он решил проскочить мимо села, обстреливать смогут лишь слабо вооруженные и недостаточно обученные резервисты.

Зная о том, что ночь в горах наступает быстро, Аристарх решил совершить свой неожиданный рейд перед позициями австрийцев с наступлением сумерек.

– Передайте вахмистру Загородину, чтобы он со всем своим взводом незаметно направлялся ко мне, – приказал Аристарх вестовому.

Дождавшись, пока все охотники соберутся в лощине, он объявил:

– Гусары! Главная наша задача – обеспечить беспрепятственное продвижение дивизионной колонны. На нашем пути стоит хорошо укрепленный противник. Но мы не будем атаковать его в лоб. Мы пойдем другим путем. Производя как можно больше шума галопом, продебушируем перед австрияками, а затем вернемся таким же путем обратно. Впереди враг, сзади, на подходе, наш легендарный полк. Так не посрамим же гусарское племя!

Аристарх вскочил на коня и первым выскочил на дорогу, ведущую к селу. За ним, заполнив ее от края до края, гикая, завывая и стреляя на ходу, понеслась кавалерийская лава. Австрийцы сумели опомниться, лишь когда конь штаб-ротмистра поравнялся с крайними хатами. Сухо зящелкали недружные выстрелы резервистов. Запоздало, лишь когда охотники свернули на дорогу, ведущую в сторону Долины, застрекотали пулеметы, не причинив отряду никакого вреда. Проскакав еще версты две под сенью деревьев, офицер подал команду остановиться.

– Всем спешиться! Оказать помощь раненым. Приготовиться к отражению атаки, – приказал он.

– Ваше благородие, у меня кони целы, люди тож, и даже раненых нет, – доложил вахмистр Стронский.

– У мэнэ тоже вси живы и здоровы, – откликнулся вахмистр Загородин, – только у мэнэ фляжку с водой покоробило, – удрученно добавил он, снимая с ремня баклажку. Чтобы добро не выливалось зря, он тут же приник к рваному отверстию губами. К всеобщему удивлению, фляжка оказалась пробитой лишь с одной стороны. Вахмистр потряс ей из стороны в сторону, и все услышали бряцание пули.

– Да, братец, тебе крупно повезло. Возьми австрияк, чуть левее – и все… – сказал Аристарх.

– Ни-ни, ваше благородие, – возразил весело Загородин, – така пуля и ремня не пробьет. Поглядайте, вона в баклажке застряла.

В три глотка выдув оставшуюся воду, вахмистр, вытащил изо рта расплющенную пулю.

– Рази така вахмистра Загородина возьме? Ни за что! – И, весело крякнув, заулыбался во все свое широкое лицо.

От этого поистине трагикомического действа еще минуту назад напряженные, задубевшие в яростном оскале лица гусар разгладились, посветлели. Послышались бодрые голоса. Охотники делились своими впечатлениями от удачно проведенного рейда, искренне радуясь, что все остались живы.

– Занять позицию для отражения возможной атаки противника! – прозвучала команда вахмистра Стронского, и гусары тут же принялись ее выполнять, ожидая с минуты на минуту нападения врага. К всеобщему удивлению, австрийцы преследовать их не стали.

– А что, братцы, – сказал удовлетворенно Аристарх, – видно, мы и в самом деле до самой смерти напугали австрияков. Да так, что они до сих пор пуляют в белый свет, как в копеечку.

– Ни ча! Пусть пуляют. Нам меньше достанется, – откликнулся Загородин и, показав свой огромный кулак в сторону австрийцев, добавил: – Они еще сабель наших не пробовали. Ну ничего, еще подывятся, на что способны гусары!

Только с наступлением темноты стрельба начала стихать, а затем и вовсе прекратилась. Аристарх приказал Кузьмину незаметно для противника разведать обратный путь.

После доклада о том, что путь свободен и что австрийцы толпятся у походных кухонь, Аристарх вскочил на коня и властно прокричав:

– За мной, гусары! С нами удача! – Пришпорил коня и помчался в сторону неприятеля. Подскакав почти до околицы, он скомандовал: – Аллюр, три креста! – И, дав шпоры коню, перешел в галоп. Перед позициями противника охотники, как и в первый раз, появились внезапно и с ходу открыли по замешкавшимся австрийцам огонь. Не дожидаясь ответной стрельбы, быстро проскочили по темной околице села обратно на восток.

Долго слышалась незатихающая стрельба в растревоженном лагере противника, пока вдруг в полночь внезапно не прекратилась.

– Устали бедные, – усмехнулся Кузьмин, заботливо расстилая на мягкой, душистой траве конскую попону, – спать, наверное, улеглись.

– Дай-то бог! – удовлетворенно промолвил офицер, укладываясь на ней спать, предварительно уложив под голову седло.

Рядом фыркали кони, вспотевшие от быстрой скачки. Сквозь густую хвою сосен задумчиво поглядывала на отдыхающих после ратного дела гусар круглолицая луна. В лесу воцарилась тишина, изредка прерываемая мелодичным стрекотанием цикад, словно и не было в горах ни опасных рейдов, ни войны. Иногда до чуткого слуха Аристарха доносились чуть слышные переклички дозорных, да фырканье коней. Казалось, что природа убаюкала и русских, и австрийцев, давая возможность восстановить силы для последующих боев…

– Ваше благородие, – разбудил командира с рассветом Кузьмин, – а австрияков-то тю-тю!

– В самом деле? – удивленно воскликнул Аристарх, протирая глаза.

– Я еще затемно прокрался в село. В окопах ни души!

– Может быть, австрийцы засаду замыслили?

– Никак нет, ваше благородие. Я до самих евоных позиций прогулялся. Там все пусто. Даже пучка сена не нашел. Потом с версту прошел лесом вдоль дороги. Тоже никого не встретил. Ушли. Вот вам крест ушли! – Кузьмин истово перекрестился.

Аристарх ожидал ретирады австрийцев, но не так скоро. Рассчитывая в основном на то, что пехота противника, сосредоточенная на пересечении горных дорог, особенно чувствительна к разного рода слухам и неожиданностям, он предпологал, что его неожиданный маневр может навести австрийцев на мысль о том, что вслед за конницей ночью к селу могла подойти и русская пехота. И вот оказалось, что все в его решении оказалось верным. Противник, видя ничем не объяснимые маневры русской кавалерии, поспешил уйти от греха подальше.

– Ну что же, раз ты принес радостную весть, тебе мою реляцию и в руки! – удовлетворенно произнес офицер, набросав несколько строк на бумаге, которую запечатал в конверт. – На словах передашь полковому командиру о том, что сегодня наблюдал. Авось полковник не забудет тебя при составлении наградного листа.

– Рад стараться! – словно его уже наградили, задорно воскликнул Кузьмин и, быстро оседлав коня, галопом припустил на восток, откуда в горы медленно, но неукротимо вползала многоверстная кавалерийская колонна.

2

Аристарху уже не раз приходилось сталкиваться с поспешным отступлением австрийцев зачастую без достаточного к тому повода, и поэтому боевой эпизод в селении Брошнев-Осада его не очень-то удивил. Его всегда поражало лишь то, что, несмотря на свою спешную ретираду, противник никогда и ничего после себя не оставлял. Ни обозов, ни артиллерии, ни даже разбитой винтовки, не говоря уже о боеприпасах и фураже.

«Да-а, – усмехнулся про себя он, осматривая оставленные противником позиции, – в чем в чем, а в вопросах отступления за австрийскими офицерами можно признать большие организаторские таланты».

Выслав разъезд гусар во главе с вахмистром Стронским в сторону соседнего горного села, Аристарх с вахмистром Загородиным в ожидании полка решили проехаться по занятому ими селу с тем, чтобы договориться с жителями о покупке овса и кое-каких продуктов для гусарского котла. Несмотря на утро, ворота и двери домов были наглухо заперты. Только вьющиеся над избами дымки указывали на то, что хозяева дома и настороженно ждут обещанных австро-немецкой пропагандой разбоя и насилия со стороны варваров-русских.

Подъехав к двухэтажному каменному дому, возвышающемуся посреди села, конники спешились. Передав повод своего коня вахмистру, офицер, бряцая по вымощенной брусчаткой дорожке шашкой, направился по широкой каменной лестнице к двери. Не успел он стать на первую ступеньку, как дверь дома широко распахнулась, и на пороге возник кряжистый высокорослый гуцул в просторном плаще с длинным воротником, свисающим за плечи до уровня пояса. Плащ был украшен длинной свисающей бахромой, сплетенной в косы. Все его одежда говорила о том, что это человек достатка, а возможно, что и местный богатей. Он словно ожидал, что русские направятся именно в этот самый большой и богатый дом и заранее к этому приготовился. По испещренному морщинами, прокопченному лицу его трудно было понять, рад он неожиданным гостям или держит за пазухой заряженный пистолет, чтобы в случае чего защищаться.

– Guten Tag, Wirt![1] – приветствовал горца штаб-ротмистр остановившись у порога.

– Ich weiß, dass Sie kamen, um zu plündern und zu vergewaltigen. Ich beschwöre Euch beim Heiligen Madonna, mein Haus nicht verbrennen. Ich gebe Ihnen alles, was ich habe, nur berühren Sie nicht meine Frau und Töchter![2] – Хозяин обреченно рухнул на колени и, вознеся к небу руки, обратился к Богу с слезной молитвой о защите.

– Gott bewahre! – воскликнул офицер. – Nein, haben Sie keinen Finger rührt, wenn die Untertanen des österreichischen Kaiserreiches besitzen keine böse Absicht gegen uns[3].

Аристарх наклонился к хозяину, чтобы поднять того с колен. Гуцул же понял намерение офицера превратно и, неожиданно резво вскочив на ноги, схватил стоящие за дверью вилы и наставил их на него.

– Ты что, лешачья твоя душа, на русского офицера руку поднимаешь? – грозно рыкнул в одно мгновение взлетевший на крыльцо вахмистр Загородин и, не обращая внимания на предупреждение Аристарха, выхватил из рук гуцула вилы и крепко саданул его по лбу массивным черенком.

– Ну это ты, братец, зря, – с явной досадой в голосе пробурчал штаб-ротмистр, – я только-только договариваться с ним начал, а ты всю мою дипломатию – кобыле под хвост.

– Вин же на вас, ваше благородие, з вилами кинувся. Не мог же я вас віч-на-віч з отаким бугаэм оставити, – обиженно пробурчал Загородин.

– Ну ничего не журысь, гусар, – ободряюще похлопал вахмистра по плечу офицер, – лучше помоги ему встать после твоего сногсшибательного удара.

– Nichts für ungut Wirt auf meinen фельдфебеля, er ist ein wenig aufgeregt war. Ja und du hast mich nicht verstanden beim ersten mal. Ich wiederhole für Sie noch einmal – wir, mit Bürgern, die nicht im Krieg[4]. – И в подтверждение своих слов, он вытащил из командирской сумки лист плотной бумаги с царскими вензелями в заглавии и, дождавшись пока взгляд хозяина придет в себя, громко зачитал:

«Императорские Российские войска перешли границу Пруссии и Австро-Венгрии, двигаются вперед, сражаясь с войсками Германии и Австро-Венгрии.

Воля государя императора – миловать мирных людей.

По предоставленной мне власти объявляю:

1. Всякое сопротивление, оказываемое императорским войскам Российской армии мирными жителями, будет беспощадно караться, невзирая на пол и возраст населения.

2. Селения, где будет проявлено хоть малейшее нападение или оказано мирными жителями сопротивление войскам или их распоряжениям, немедленно сжигаются до основания.

Если же со стороны жителей Восточной Пруссии не будет проявлено враждебных действий, то всякая даже малейшая оказанная ими Российским войскам услуга будет щедро оплачиваться и награждаться.

Селения же и имущества будут охраняться в полной неприкосновенности».

Видя, что хозяин по-русски не понимает совсем, Аристарх перевел содержание листовки на немецкий язык.

– Ich möchte hinzufügen, dass ich beabsichtige, kaufen Sie drei Sack Hafer und ein Schaf. Nen kleinen deutschen Marken[5].

Поняв, что русские не хотят причинить ему зла и готовы за деньги купить необходимые им продукты и фураж, богатей бухнулся в ноги офицеру теперь уже благодаря Бога за заступничество.

После этого гуцул созвал все свое семейство и от имени их всех поблагодарил Бога за спасение от «русских варваров».

Вскоре был накрыт богатый стол, расставлены всевозможные кушанья и напитки, и хозяин широким жестом пригласил гостей за стол.

– Скажи остальным, что сегодня обедать будем у гостеприимных хозяев. Оставь на позициях только охранение, – распорядился Аристарх многозначительно взглянув на Загородина.

– Будет исполнено, – радостно воскликнул вахмистр. Благодушно подмигнув хозяину, он степенно прошествовал во двор, лихо вскочил на коня и, задорно гикнув, был таков.

Весть о дружелюбии русских быстро облетела все село, и на единственную улицу, словно тараканы из нор, с опаской выползли горцы. Только после того, как они еще раз убедились в том, что русские их не собираются жечь и грабить, к каменному дому богатея потянулись любопытные. Вскоре во дворе стало тесно от спешивающих гусар и осмелевших селян, которых хозяин грубо выпроваживал на улицу, благоволя лишь к русским гостям. Встречая их, он то и дело прикладывал ко лбу медный пятак, подаренный ему вахмистром и вежливо здоровался с каждым за руку то и дело повторяя: «Guten Tag, mein Herr!», «Guten Tag, mein Herr!».

– Какой же я тебе «херр», – неожиданно обиделся на хозяина ефрейтор Попелюшко, – лучше называй меня Иваном.

– Guten Tag, mein Herr Ivan, – быстро исправился хозяин, стараясь угодить.

Прежде чем усадить своих охотников за стол, штаб-ротмистр попросил радушных хозяев убрать со стола все вино. Впереди предстояла дальняя, незнакомая дорога, которая в любой момент могла преподнести самые неожиданные сюрпризы, а он не хотел рисковать своими людьми.

Обед уже подходил к концу, когда на улице раздались заполошные крики селян: «Казаки! Казаки!» Услышав это, хозяин побледнел и, вскочив с места, кинулся к двери намереваясь запереть ее на все засовы.

– Отставить, – остановил его Аристарх. – Вахмистр, разберитесь, кто там так всех перепугал.

Загородин выбежал на улицу. Послышался цокот копыт и его грозный рык:

– Кто старший?

– Мирошниченко, – раздался звонкий молодой голос, и вскоре в дверях вместе с вахмистром появился среднего роста жилистый крепыш, одетый в изрядно потрепанную черную черкеску с газырями, черные шаровары с малиновым полулампасом, в лихо заломленной кубанке.

Аристарх при виде нового гостя встал с места и сделал несколько шагов навстречу.

– Разрешите представиться, подхорунжий Мирошниченко, командир пластунов, – доложил тот.

– Штаб-ротмистр Баташов, – в свою очередь, представился Аристарх, – начальник отряда охотников генерала Дениса Давыдова гусарского полка.

– Я со своими станичниками прислан генералом Павловым вам в помощь, – обрадованно воскликнул подхрунжий. – Скажу откровенно – всегда мечтал повоевать локоть к локтю с доблестными гусарами.

– Добрые желания обычно исполняются в первую очередь, – улыбнулся Аристарх, – я слышал, что и ваши пластуны не лыком шиты.

Крепко пожав друг другу руки, офицеры вышли на улицу.

Казаки с гиканьем и воплями лихо въезжали во двор богатого гуцула вслед за своим командиром, представляя собой формирование, казалось бы, не имеющее ничего общего с воинским подразделением. Нагруженные самой разнообразной добычей, они и в самом деле больше походили на разбойников из дикой дивизии, только что поживившихся в городе, отданном командованием на разграбление. Трое из них выделялись особо. Накинув на плечи в виде бурок зеленые портьеры с розовыми попугаями, они гарцевали на свих лошадках у всех на виду. Аристарх, с малых лет привыкший к военному порядку во всем, хотел было приструнить зарвавшихся казачков, но, подумав о том, что в дальнейшем им придется бок о бок выполнять боевую задачу, лишь негромко выразился:

– Ну и сукины же дети эти казаки!

Поняв, что он этим хотел сказать, штаб-ротмистр Мирошниченко лишь руками развел. Мол, такие уж у нас, у станичников, порядки.

– Здесь не шалить, – строго взглянув на подхорунжего, сказал Аристарх.

– Знамо дело, ваше благородие, – понятливо отозвался Мирошниченко, – тех, кто руку супротив рассейского воинства не поднимает, мы не трогаем.

В это время во двор вышел перепуганный хозяин. Но, услышав в голосе гостя, который разговаривал с казаком, повелительные нотки, он сразу же успокоился и, подойдя к Мирошниченко, пригласил его и сотоварищей к столу.

Передав приглашение хозяина дома, Аристарх добавил:

– Если есть необходимость, можете купить у богатея овес, цены у него божеские.

– Пропитание себе и своим коням казаки добывают, а не покупают, – многозначительно промолвил подхорунжий и, поманив станичников за собой, направился в гостеприимный дом.

Вскоре к околице села вышел передовой эскадрон гусарского полка во главе с ротмистром Лермонтовым.

– Наслышан о ваших геройских похождениях, штаб-ротмистр, – вместо приветствия с ходу выпалил тот, – ну дайте я вас облобызаю. Думаю, что имею на это право, как первый ваш командир.

Он крепко обнял смущенного разведчика и трижды его поцеловал.

– Ну что вы, господин ротмистр, это все мои орлы. Им и слава.

– Я не за то искренне благодарен вам, что лихо рейд провели, это, в конце концов, долг всякого профессионального военного, а за то, что боевую задачу выполнили и гусаров не погубили…

Заметив увешанных самым разнообразным барахлом коней, привязанных во дворе, ротмистр удивленно взглянул на Аристарха.

– А это что за цыганский табор?

– Пластуны здесь заправляются. Присланы командованием мне в помощь.

– А-а, – махнул рукой Лермонтов, – узнаю станичников. Без озорства никак не могут, – беззлобно добавил он.

Дождавшись, пока казаки отобедают у гостеприимных хозяев, Аристарх подозвал подхорунжего.

– Взвод своих охотников я выслал вперед, – проинформировал он его, – через пять минут выступаю с остальными. Если вы намерены идти с нами, то через десять минут встречаемся на околице.

– Мы будем рады выступить под вашим командованием, – неожиданно почтительно козырнул Мирошниченко, – распоряжайтесь нами по своему усмотрению. Пластуны в полном вашем распоряжении.

Аристарх был несколько удивлен тому, что подхорунжий так просто и без уговоров распростился со своей вольницей и стал под его руку. Обычно казаки редко соглашались на то, чтобы ими командовали «чужаки». Видимо, здесь сыграла роль солдатская молва, которая уже залегендировала удачно проведенную накануне операцию. Он не мог не заметить любопытных и довольно почтительных взглядов пластунов, которые те изредка бросали в сторону охотников. А все в армии прекрасно знали, что уважения казаков и тем более пластунов можно было заслужить, лишь совершив в бою что-то из ряда вон выходящее.

Гусары под командой штаб-ротмистра направлялись к околице, когда в небе послышался гул, а некоторое время спустя появился аэроплан, который, то снижаясь чуть ли не до деревьев, то взмывая вверх, начал кружить над селом.

– Спешиться, – приказал Аристарх, видя опасные маневры воздушной машины, явно примеривающейся, куда лучше сбросить на кавалерийскую колонну бомбы.

В полку тоже поняли намерение авиатора, и вскоре кавалерия быстро растворилась в близлежащем лесу. На дороге остались лишь груженные фуражом и нехитрым армейским скарбом повозки. Офицеры, спешившиеся в центре села, с любопытством наблюдали за эволюциями летательного аппарата, довольно рискованно маневрирующего меж мачтовых сосен, гадая, когда же военлет зазевается и врежется в лесину или в сопку, возвышающуюся к западу от села. Наконец, выбрав момент, летчик сбросил бомбу, которая упала на южной окраине населенного пункта. Взрыв никому вреда не причинил. На воздух взлетели лишь комья земли да образовалось облако пыли. Но грохота было много. Гусары вовремя успели подхватить внезапно взбесившихся лошадей и, немного успокоив их, открыли беспорядочную стрельбу. Эта первая сброшенная на глазах Аристарха бомба произвела на него довольно сильное впечатление.

«Теперь и с воздуха будут нас долбить, – с досадой подумал он, – мало того, теперь противник будет знать о нашем продвижении и своевременно подготовится к обороне. И тогда потерь не избежать».

Прибыв к месту сбора, он обнаружил отдыхающих под деревьями казаков, которые, казалось, не обратили никакого внимания ни на аэроплан, ни на грохот разорвавшейся бомбы. Увидев его, пластуны не мешкая вскочили на коней и во главе с подхорунжим выехали навстречу. Зная, что в боевой обстановке подразделения ни в коем случае смешивать нельзя, Аристарх, дождавшись казаков, объявил:

– Выдвигаемся в сторону Долины. Впереди пойдет разъезд пластунов под командой подхорунжего Мирошниченко. Двигаться рысью, наблюдая за окружающей местностью. На пути возможны засады противника. В случае обнаружения таковых, в бой не вступать, доложить мне и ждать подхода основных сил. Довожу до вашего сведения, что в трех верстах в районе хутора Ясеница находится наш разъезд, под командой вахмистра Стронского. Вопросы есть?

– Вопросов нет! – звонко отчеканил подхорунжий. – Вахмистр Колода, со своими станичниками в передовой дозор, – приказал он низкорослому, широкоплечему казаку с усами, похожими на укороченные турецкие ятаганы.

Вахмистр по-разбойничьи гикнул и рванул на своем рослом скакуне вперед. Вслед за ним порысила дюжина казаков. Пригнувшись к холке своих разномастных коньков, разъезд вскоре скрылся за поворотом дороги.

3

Оставив в селении Брошнев-Осада обозы и полусотню для их прикрытия, часом позже дивизионная колонна двинулась вслед за разведчиками.

Не доходя версты до хутора Ясеница, охотники услышали впереди разрозненную пальбу. Через несколько минут со стороны хутора прискакал вестовой.

– Всем спешиться! Занять оборону, – приказал штаб-ротмистр.

– Ваше благородие, – обратился посыльный, переведя дыхание, – в районе высоты 285 обнаружены замаскированные позиции противника, которые занимают до роты пехотинцев с двумя пулеметами и тремя артиллерийскими орудиями. Вахмистр Стронский приказал взводу спешиться и до вашего прибытия скрытно наблюдать за противником…

– А что это за стрельба? – недовольным тоном спросил Аристарх. – Я же приказал в бой не вступать.

– Это казаки столько шума наделали, – начал виновато оправдываться гусар, – их передовой дозор промчались мимо так внезапно, что мы не успели их даже предупредить…

– Как они?

– Ничего. Пока держатся. Австрийцы тоже не сразу пластунов обнаружили. А когда открыли огонь, казаки уже у дороги под защитой пригорка укрылись. И теперь ни вперед, ни назад, вся дорога с сопки простреливается.

– Вперед, – приказал Аристарх и, ведя коня в поводу, направился вслед за вестовым. За ним двинулись остальные.

– Отсюда лучше идти лесом, – предложил гусар, когда отряд добрался до поворота дороги, ведущей к хутору.

– Лесом так лесом, – согласился офицер, – главное, чтобы противник нас до времени не заметил.

Вскоре отряд вышел к густо поросшей кустарником опушке леса, за которой открывался вид на занятую противником высотку и хутор, притулившийся к ее подножию.

Подозвав к себе подхорунжего Мирошниченко и вахмистра Загородина, Аристарх распорядился:

– Прикажите вашим казачкам прикрыть отряд со стороны дороги. Мало ли что может прийти в голову противнику.

– Не беспокойтесь, ваше благородие, казаки уже заняли позиции у дороги.

– А вы, вахмистр, отправьте вестового к полковому командиру с докладом об обстановке.

– Слушаюсь, ваше благородие, – поспешил выполнять приказание Загородин.

– А мы пока посмотрим, как помочь вашим станичникам, попавшим в западню, – обратился к Мирошниченко Аристарх.

Внимательно осматривая местность в бинокль, штаб-ротмистр пытался найти овраг или лощину, ведущую к залегшим под бугром пластунам. Но вдоль дороги видны были лишь крутые склоны и осыпи с небольшими пожелтевшими заплатками травостоя, где просто невозможно было пройти незаметно.

– Ваше благородие! – встревоженно воскликнул подхорунжий. – Австрийцы направляют к подножию солдат. Непременно попытаются закидать казаков гранатами. Этого нельзя ни в коем случае допустить…

– Все это верно, но нам пока что не время загодя открываться, – озабоченно сказал Аристарх, – я предлагаю внезапно атаковать, когда они подойдут поближе.

– Только людей положим, ваше благородие, – откликнулся подхорунжий. – А что, если взять их в ножи? Вон, видите, густо поросшую лесом лощину, между подножием сопки и пригорком, за которым спрятались станичники. Австрияки и пикнуть не успеют, как мы их всех там положим.

– Вижу, – перевел бинокль на захваченную противником гору Аристарх, – но перед этой лощиной голое место, поросшее лишь травой да мелкими кустарниками. За ними особо не спрячешься…

– Пластуны мы аль нет? – возбужденно прервал его Мирошниченко. – Святое дело погибнуть за други своя…

– Только этого не надо. Сделайте так, чтобы все остались живы. А вас, если понадобится, мы прикроем огнем.

– Спаси Христос, ваше благородие! Другого ответа от вас я и не ждал.

Отобрав шестерых пластунов, подхорунжий сказал на прощание:

– За меня остается вахмистр Цибуля. Если что, не поминайте нас лихом, господа гусары. – И поглубже нахлобучив на голову кубанку, словно ящерица, юркнул под покров леса. Вслед за ним растворились в осенней сени и остальные пластуны.

Пока австрийцы не спеша спускались по довольно крутому склону и успели добраться лишь до густого перелеска, Мирошниченко со своими казаками, незаметно преодолев ползком открытый участок местности, уже ждал их там. Аристарх заметил мелькнувшую среди желтолистых берез черную кубанку подхорунжего.

Наблюдая в бинокль, он обнаружил, что все восемь австрийских драгун, направленных для ликвидации попавших в западню казаков, были без своих обычных карабинов, по-видимому, самоуверенно предполагая, что они им не понадобятся. Вскоре они исчезли в перелеске.

– Приготовиться к бою, – приказал Аристарх, – без моей команды огня не открывать! – строго предупредил он.

Продолжая наблюдение за перелеском, он неожиданно для себя обнаружил выходящих из-за деревьев как ни в чем не бывало драгун. Правда, было их почему-то всего семь. Внимательно присмотревшись, он к своему удивлению, узнал в шагающем впереди австрийце подхорунжего Мирошниченко.

«Ну, пластуны дают! – подумал он, сообразив, что казаки не только тихо, без шума взяли в ножи австрияков, но и переоделись в их форму и теперь будут пытаться вывести попавших в западню станочников из-под удара противника. – Но это же не по правилам, – неожиданно пронеслось в мозгу, – разве можно переодеваться в форму врага?» Но немного подумав, Аристарх отмел эти навеянные незримым кодексом офицерской чести традиции, усвоенные им еще в кадетке и закрепленные в училище, как рудимент, мешающий выполнению главной задачи – освобождению людей, независимо от того казаки это или его гусары. Ради этого подхорунжий и его пластуны рисковали своими жизнями, и тут было не до сантиментов, тем более, что офицеры противника уже давно забыли о таких понятиях, как рыцарство и офицерская честь, применяя отравляющие газы и разрывные пули, частенько используя в своих преступных целях даже белый флаг…

– Ваше благородие, – оторвал Аристарха от мрачных мыслей внезапно возникший рядом младший унтер-офицер Кузьмин, – батарея горных пушек и 6-й эскадрон ротмистра Лермонтова на подходе

– Ах, это ты! А я-то думал, что полковой командир тебя при штабе оставил, – явно обрадовался появлению гусара штаб-ротмистр.

– Хотел оставить, – смущенно ответил Кузьмин, – да я до вас обратно попросился.

– Ну и молодец, – похвалил его офицер. – Так ты говоришь, что артиллерия на подходе?

– Точно так, ваше благородие, целая конная батарея, через полчаса непременно будет здесь.

– Скачи к командиру батареи да поторопи его, надо как можно скорее поддержать огнем казаков, которые попали в переделку. Как только австрияки начнут стрельбу, надо будет открыть по их позициям массированный артиллерийский огонь. Одна нога здесь, другая там. Выполняй!

– Слушаю, ваше благородие. – Кузьмин стремглав кинулся к лесу, вскочил на коня и вскоре исчез между деревьев.

В это время со стороны пригорка, за которым прятались пластуны, послышались три револьверных выстрела.

Аристарх навел туда бинокль и увидел, что мнимые драгуны на глазах противника изображают пленение попавших в западню русских. Вскоре, забрав у казаков винтовки и шашки, они под радостные крики «соотечественников», наблюдающих с горы, повели пленных к своим позициям.

Аристарх нетерпеливо взглянул на часы.

«Неужели артиллеристы не успеют, – с тревогой глядя на лесную прогалину, подумал он, – ведь сколько хороших солдат может погибнуть». И словно в ответ на его мысли из леса показалась лошадь, а за ней прикрепленное к передку орудие. Подошел подпоручик-артиллерист и лихо представился:

– Командир батареи подпоручик Великосельский. Где там у вас казаки прорываются?

– Покорнейше прошу ко мне, – подвинулся на своей наблюдательной позиции Аристарх, – пластуны будут прорываться по открытой лощине между подножием высоты, занятой противником, и лесом. Видите?

– Вижу!

– Когда станичники пойдут на прорыв, надо бы накрыть массированным огнем первую линию окопов и командный пункт австрийцев, находящийся на самой вершине.

– Цель вижу! – кивнул подпоручик и, подозвав своего унтер-офицера, поставил ему боевую задачу.

Артиллеристы быстро и скрытно установили пушки и, зарядив орудия, приготовились к бою.

Пока шла подготовка батареи, Аристарх продолжал наблюдать за тем, как разворачивались события. Выйдя из перелеска, «драгуны» вместе с «пленными» вместо того, чтобы карабкаться вверх, направились по лощине вниз. Сначала это не вызвало у австрийцев удивления, но, когда и пленные, и «австрияки» кинулись наперегонки к спасительному лесу, до которого оставалось метров сто, враги вдруг поняли, что русские их каким-то образом обмишурили, и поспешно открыли пальбу.

– Огонь! – крикнул подпоручик, и орудия почти одновременно дали залп по позициям австрийцев.

– Первое и третье орудие дальше сто, остальные ближе пятьдесят, огонь! – на ходу корректировал стрельбу батареи Великосельский.

Второй залп был точнее. Разрывы окутали почти всю первую линию вражеских окопов. Только до НП противника снаряды почему-то не долетали.

– Первое второе орудие выше десять, огонь!

Вскоре вся макушка горы окуталась всполохами разрывов. Но не остались в стороне и австрияки. Вскоре над головами гусар и артиллеристов с шорохом пронеслись снаряды и взорвались глубоко в лесу. Сшибая ветки зацвиркали пули. Зная по себе, что австрийские шрапнели даже при близком разрыве не причиняли большого вреда, Аристарх поспешил отвести гусар от греха подальше, тем паче, что над головами все чаще и чаще начали свистеть разрывные пули.

В это время к ним присоединился и подхорунжий со спасенными им станичниками.

– Ну, ваше благородие, теперь я по смерть ваш должник! – воскликнул Мирошниченко, стаскивая с себя австрийскую форму. – По казацкому обычаю, я обязательно должен с вами побрататься…

– Еще не раз успеем на выручку друг другу прийти, – благодушно ответил Аристарх, – наш карпатский рейд только начался. Да и не меня вы должны благодарить, а артиллерийского подпоручика Великосельского, который вовремя подоспел со своими пушками.

Видя, что пушкари с трудом вытаскивают орудия из-под огня, Мирошниченко крикнул:

– За мной, станичники! – И, несмотря на усиливающийся обстрел, первый кинулся им помогать.

– Гусары, за мной! – запоздало прокричал Аристарх, и вместе с казаками они быстро выкатили орудия из-под обстрела.

К этому времени подоспел и гусарский эскадрон. Доложив обстановку ротмистру Лермонтову, Аристарх предложил до прибытия основных сил ничего не предпринимать, а лишь ограничиться беспокоящим обстрелом позиций противника из орудий. Согласившись с его решением, ротмистр приказал гусарам спешиться и занять на случай внезапного нападения австрийцев круговую оборону.

По прибытии к хутору гусарского полка Аристарх доложил командиру о бое, больше всего нахваливая удаль и смелость казаков и мастерство артиллеристов.

– И что ваши охотники были не у дел? – удивленно воскликнул полковник.

– Постреляли малость, ваше высокоблагородие, – смущенно ответил Аристарх, – но мы свою главную задачу выполнили. Противника обнаружили, даже взгрели немножко. Думаю, что к утру австрияков и след простынет.

– Не будьте слишком самоуверенными, – предостерег его полковник, – в военном деле раз на раз не приходится. Кто это там из пушек палит? – услышав канонаду, спросил недовольно он.

– Это я попросил артиллеристов тревожить противника огнем с закрытых позиций. И для пушкарей безопасно, и австрийцам во вред.

– Не слишком ли много, штаб-ротмистр, вы на себя берете? – неожиданно вскричал полковой командир. – Думаете, что в случае чего можете за отцовскую спину спрятаться? Так знайте, я не позволю вам самовольства! Будьте добры исполнять приказы отсель и досель. Мне ваша самодеятельность слишком дорого обходится. Занимайтесь своими людьми и не суйте нос не в свои дела.

Ошарашенный словами и тоном, которым разговаривал с ним полковник, Аристарх обиженно произнес:

– Честь имею. – И, понурив голову, направился к уже расположившимся на отдых охотникам.

– Что с вами? – оторвал его от тяжелых дум ротмистр Лермонтов. – Идете и никого не замечаете вокруг.

Аристарх как на духу рассказал ему о холодном приеме, оказанном ему полковым командиром.

– Я так ничего и не понял, почему полковник так набросился на меня, – удрученно промолвил он, – и чем я ему не угодил?

– Может быть, это связано с посещением полка Генерального штаба полковником Брыксиным из генерал-квартирмейстерской службы армейского корпуса? – предположил ротмистр. – После его отъезда полковник ходил хмурнее черной тучи. Вообще-то я по себе знаю, что приезд штабного перед боем – плохая примета. А после отъезда Брыксина полковой командир был необычайно раздражен, придирался к каждой мелочи. Что же такое Брыксин мог сказать нашему, всегда спокойному и тактичному полковнику, что вывел его из себя? Не знаю. Даже вообразить не могу. А, впрочем, вы не принимайте близко к сердцу его слов, потому что он наверняка сказал их в запале и конечно же не со зла…

Аристарх благодарно взглянул на ротмистра и уже спокойно произнес:

– Да я и сам не в обиде на полкового командира. Возможно даже, что он кое в чем прав. Не надо было мне брать на себя командование батареей. Надо было хотя бы дождаться вас. Но тогда австрияки многих казаков бы у меня на глазах положили, – отчаянно воскликнул он, – и я бы никогда себе этого не простил. Что же мне теперь после такого командирского нагоняя делать? Действовать лишь отсель и доселе?

– А вот это вы зря! – назидательно заметил Лермонтов. – Для начальника охотников в каждом непредвиденном случае ждать указаний сверху – непозволительная роскошь. В разведке, как нигде, нужна самостоятельность и решительность в принятии решения. Не хочу критиковать командира, но в данной обстановке вы приняли единственно верное решение! Я бы на вашем месте поступил бы точно так же.

– Спасибо за поддержку, господин ротмистр, – искренне поблагодарил офицера Аристарх, – но меня сейчас больше всего удручает неприязнь полкового командира…

– А вы не думайте об этом. Только что, ставя задачу на дальнейшее продвижение вперед, полковник дал мне понять, что по-прежнему доверяет вам и надеется на вашу привязанность к полку. Он поручил мне передать вам новый приказ – совершить ночной рейд в обход хутора с тем, чтобы разведать обстановку в районе населенного пункта Болехов…

– Спасибо за доверие! – радостно воскликнул Аристарх и, попрощавшись с ротмистром, направился к биваку охотников.

Навстречу ему попался Кузьмин, который нес котелок с аппетитно пахнущей гречневой кашей.

– А я вас, ваше благородие, ищу. Вот каша поспела. – Он протянул доверху наполненный котелок с ароматной гречкой. – Вот здесь и можно присесть, – указал младший унтер-офицер на застеленное попоной седло.

– Спасибо, братец, – умилился заботе расторопного гусара офицер, – без тебя я бы уже давно отощал, – добавил он, торопливо, не чувствуя вкуса, пережевывая разваристую гречку, обильно сдобренную салом.

– Да вы не торопитесь, ваше благородие, – многозначительно промолвил Кузьмин, – я слышал, что сегодня полк заночует здесь, в лесочке…

– А что ты еще слышал? – доедая остатки каши, неожиданно спросил Аристарх. – Что говорят о залетном штабном, который накануне наведывался в наш полк?

– А-а, вы об нем, – нехотя начал гусар, – так он, это… – Кузьмин замялся.

– Ну, не тяни ты кобылу за хвост, говори! – потребовал раздраженно офицер.

– Так он это об вас с полковым командиром разговор вел…

– Обо мне? – удивился штаб-ротмистр. – Откуда ты знаешь?

– Так это… После доклада о нашем успешном рейде в селе Брошнев-Осада, полковник облобызал меня и на радостях посулил пожаловать Святого Егория! Вот! А потом он услал меня с реляцией до штаба дивизии. Там меня сразу же отправили к полковнику из корпусной разведки. Не помню фамилию. Кажись Брынкин, или Бричкин…

– Брыксин, наверное.

– Верно, ваше благородие, Брыксин! Так эвтот полковник пытал меня, пытал, пока я не поведал йому головную вашу задумку. Как мы австрияков энтих до смерти напужали. Начальник энтот залыбился и казал, что такого охвицера непременно надо к генеральной квартире приписать. Потом мы вместе поскакали до полка. После разговора со штабным командир незнамо почему накричал на меня и отправил догонять вас. Вот и все.

– Может быть, полковник говорил не о генеральной квартире, а о генерал-квартирмейстерской службе, – уточнил он.

– Ваша правда, господин штаб-ротмистр, – сразу же согласился Кузьмин, – об ентой службе он и гутарил. Только я выговорить как следует не мог.

– Ну что же, все постепенно проясняется, – удовлетворенно воскликнул Аристарх, – видно, полковник и в самом деле приезжал сватать меня в генерал-квартирмейстерскую службу. А полковой командир подумал, наверное, что это рара обо мне хлопочет, вот и сорвался…

– А вы, ваше благородие, не ходите в эту едренную службу. Уж больно мы все к вам привыкшие. Пришлют заместо вас какого-никакого, и нахлебаемся мы тогда лиха, – мрачно пробубнил Кузьмин и вопросительно взглянул на офицера.

– Не журись, гусар, никуда я от вас не денусь, – твердо заявил Аристарх, – мне больше кочевая жизнь по душе, а не штабная.

Глава II. Могилев (Сентябрь-октябрь 1915 года)

1

Генерал Баташов, отставленный от штаба Северо-Западного фронта, отбыв в течение нескольких месяцев цензовое командование гвардейским полком и бригадой, был направлен в распоряжение Ставки и занимался упорядочением архива генерал-квартирмейстерской службы. А после неожиданной отставки великого князя Николая Николаевича он вместе с офицерами Ставки участвовал в подготовке служебной документации для передачи дел новому Верховному главнокомандующему – государю императору Николаю Александровичу.

Весть о необходимости смены военной власти носилась в офицерской среде уже давно и достигла апогея после так называемого Великого отступления, когда под напором прекрасно снабженных и вооруженных сил противника почти безоружные русские армии оставили Галицию и большую часть Царства Польского. Ответственность за отступление и неорганизованную эвакуацию армии, а также местного населения общественное мнение возложило на начальника штаба Ставки генерал-адьютанта Янушкевича. Вскоре и в столице все в один голос стали ругать его, хотя до обвинений в шпионаже, даже несмотря на его близость к военному министру Сухомлинову, все же не дошло.

Баташов, выполняя обязанности генерала для поручений, однажды, будучи в Брест-Литовске, пытался наладить взаимодействие местных властей и служб, ведавших эвакуацией учреждений и жителей города. Но у него из этого ничего не вышло. Он только смог с сожалением констатировать, что движение огромной массы беженцев на восток практически не было организовано и больше походило на паническое бегство от преследующего по пятам противника, хотя оставление города русскими войсками планировалось несколькими днями позже. Картина была ужасающая. Вдоль железной дороги почти на 30 километров растянулась нескончаемая вереница людей, животных, повозок. Здесь в общей массе сплетались и бесхозяйственность военных обозов с безразличными ко всему возчиками, и старательно уложенный последний скарб бросившего свой дом хозяина-беженца, и гонимые гурты скота, и временные шалаши-отдыхи измученных людей, выбившихся уже из сил, но пока еще живых. И, наконец, могилы, кресты и трупы, трупы человеческие вперемешку с трупами животных. Обо всем увиденном и о своих предложениях по предотвращению подобной «эвакуации» из других городов, оставляемых армией, Баташов доложил Янушкевичу, но тот, занятый разборками внутри Ставки, лишь равнодушно отмахнулся от его советов.

Все это требовало от государя императора кардинальных перемен в Ставке. Значительная часть высших офицеров и столичного общества придерживалась той точки зрения, что наилучшей для фронта была бы комбинация: великий князь – Верховный главнокомандующий, генерал Алексеев – начальник штаба. Правда, были и другие предложения, например, сделать на короткое время из Алексеева Верховного главнокомандующего. «Мол, пусть лучше Алексеев станет козлом отпущения за все былые просчеты, главный из которых – нехватка боеприпасов и оружия». Однако эта мысль так и не была поддержана в верхах. Несмотря на то, что большинство мнений были в пользу Алексеева, офицерская каста смотрела на генерала как на выходца из простого народа, обязанного своей карьере исключительно личным способностям, а не протекции, что в сословной армейской среде не всегда работало на пользу человеку. Все были единодушны лишь в одном – Янушкевича необходимо немедленно сменить.

Баташов, как и многие другие офицеры-монархисты, встретил решение государя императора стать во главе армии с огромным воодушевлением и радостью. Он искренне верил в то, что, став Верховным главнокомандующим, помазанник Божий вдохновит войска на победу, что непременно поспособствует перелому ситуации на фронтах в пользу русских армий. Он надеялся, что это в конечном счете будет способствовать и повышению престижа императора, углублению народной любви и доверия к нему армии, пошатнувшегося в связи с раздуваемыми левой прессой небылицами о предательстве немки-императрицы и дружбе царской семьи с Григорием Распутиным. Разногласия среди офицеров вызывал лишь бывший главковерх и причины его отставки. В ходе разбора архива у Баташова было достаточно времени для того, чтобы понять основные причины стратегических просчетов, в конечной мере приведших к оставлению Галиции и смене Верховного главнокомандования. Многие недостатки в руководстве войсками имели место в связи с неспособностью Николая Николаевича самостоятельно принимать решения и в полной мере за них отвечать. Все это и привело к тому, что большинство стратегических решений за него принимал возомнивший себя великим стратегом генерал-квартирмейстер Ставки Данилов. Эта непререкаемая личность постоянно довлела над начальником штаба Ставки Янушкевичем. Верховный лишь подписывал приказы слепо, доверяя их подготовку и реализацию своим заместителям. А когда настало время отвечать за просчеты, Николай Николаевич, вместо того чтобы тщательно проанализировать их и в дальнейшем не допускать, пошел по наиболее легкому пути – обвинил во всех смертных грехах шпионов и диверсантов. Одним из результатов этого стало его распоряжение о выселении из прифронтовой полосы евреев и немцев, а также всех подозрительных личностей. А его не всегда обоснованные обвинения в адрес военного ведомства, закончившиеся отставкой военного министра Сухомлинова, обвиненного к тому же еще и в шпионстве, тоже ни в коей мере не улучшили обстановки на фронте. Кроме неспособности руководить и принимать ответственные решения Николай Николаевич был упрям и, несмотря ни на что, не хотел расстаться с неспособными советниками. Да и кадровая политика, основанная на протекции и кумовстве, привела к тому, что армиями и фронтами за небольшим исключением командовали влиятельные, но недалекие люди и слабые военачальники. В связи с этим, Баташов искренне надеялся на то, что новый Верховный главнокомандующий начнет свою деятельность с замены неспособных военачальников одаренными офицерами Генерального штаба. Думая об этом, он вспомнил вдруг своего коллегу по генерал-квартирмейстерской службе Пустошина и товарища по Академии Генерального штаба Юдина, части которых отчаянно сражались в Галиции, цепляясь за каждый населенный пункт, каждую возвышенность, чтобы сдержать стремительный натиск врага. Вот они-то ни за что бы не сдали такие мощнейшие крепости, как Ковно, Брест-Литовск и Новогеоргиевск. Вспомнил он и последний разговор с Пустошиным в поезде, направлявшемся из Царского Села в Петроград.

«Как прав был Константин Павлович, утверждая, что виновником большинства наших неудач на фронтах был Николай Николаевич». Он почти дословно вспомнил этот их доверительный разговор:

«…Вы наивный человек, если все еще думаете о победе русского оружия, – ответил Пустошин на возвышенные слова Баташова о Верховном главнокомандующем и его штабе. – В Ставке этому уже не верит никто, обвиняя во всех смертных грехах царскую семью. Скажу больше, в верхах зреет заговор против императора. Я недавно из Барановичей и знаю не понаслышке, что в последнее время туда уж больно зачастили гости из Государственной думы и либералы, которые распространяют среди офицеров ложные слухи о том, что государь – слабый, ничтожный, пустой человек, ничего не понимающий в военном деле, что России нужна твердая рука, чтобы навести порядок не только на фронте, но и в тылу…

– Если бы я вас не знал, как истинного патриота и монархиста, то непременно бы принял ваши слова за провокацию и ложь, – возмутился тогда Баташов, – неужели у вас есть этому веские доказательства, а если так, то почему вы до сих пор не проинформировали об этом Верховного главнокомандующего?

– Но Николай Николаевич и есть самый главный недруг государя императора!

– Вы отдаете себе отчет о том, что вы говорите?

– Вполне. Поймите это и вы. Ведь на наших глазах только в нынешнем году произошло столько трагических для русской армии событий, напрямую связанных с поспешными, я бы сказал, нерешительными действиями Верховного, что Ставке ничего не остается, как только объяснить слишком частые поражения наших войск диверсиями агентов противника, повальным шпионством местечковых евреев, а также отдельных предателей-военных. Не обвинять же во всем этом бездарных генералов, которых поставил на армии и фронты великий знаток военного дела и генеральских душ, любимец армии – дядя царя великий князь Николай Николаевич. Это он после потери армии Самсонова сменил бездарного Жилинского на самолично присвоившего лавры покорителя Галиции, нерешительного и болезненного Рузского, который стал издавать приказы, насквозь проникнутые безнадежным пессимизмом, если еще не хуже – пораженчеством. Не мне вам рассказывать о том, что под Лодзью от полного разгрома войска Северо-Западного фронта спасла лишь стойкость войск и энергия штаба 5-й армии, возглавляемой генералом Плеве. Это он на свой страх и риск не только заставил немцев драпать, но и имел все возможности преследовать их до полного разгрома, но ваш явно растерявшийся командующий Рузский запретил ему наступать, и в этом его поддержал не кто иной, как Верховный. Эти два великих военачальника по сути дела способствовали гибели 20-го корпуса в Августовских лесах и беспрепятственному отходу окруженной германской армии. По своему опыту скажу вам, что наши победы были победами батальонных и полковых командиров, а наши поражения были поражениями главнокомандующих. Так кто, скажите мне откровенно, является главными виновниками наших военных неудач?»

Тогда Баташов не нашелся, что ответить на этот вопрос. Теперь же он наверняка знал, кто своей неспособностью грамотно и ответственно руководить войсками загнал армию в тупик, выход из которого должен непременно найти государь император. Он искренне верил в это и готов был свою оставшуюся жизнь положить на алтарь победы русского оружия. Все эти довольно бравурные мысли, зародившиеся в душе генерала-контрразведчика, несколько потускнели лишь только он начал знакомиться с прибывшей накануне, заграничной прессой, которая довольно неоднозначно встретила весть о смене Верховного главнокомандования своего главного союзника на Востоке. Британская «Times» уверяла, что «…Великий князь Николай Николаевич был искусным стратегом; ему удалось соединить северную и центральную армии. Вся Англия верила в него». В этой же газете описывалась и любовь солдат к великому князю Николаю Николаевичу, которую он приобрел как в мирное время, так и на войне. «…Николай Николаевич был железным человеком и отличался необычайным умением присутствовать именно в тех местах, где это требовалось. Войне была посвящена вся жизнь великого князя. Никто не сделал для русской армии более, чем Николай Николаевич».

«Daily Mail» была более категоричной, заявляя: «Перемена Верховного командования указывает на серьезность положения. Великий князь Николай Николаевич оказал союзникам огромные услуги. Он внушал доверие всем, с кем встречался. Его искренность, простота и отвага снискали ему симпатии и преданность русских армий и восхищение русского народа. Его уважение к Англии и Франции сравнимо лишь с ненавистью, которую он питал к германским влияниям, причинившим России столь много зла. Цивилизация должна быть ему признательна за то, что он в течение долгих месяцев сдерживал немецкие полчища, особенно за вторжение в Восточную Пруссию, которое в самом начале войны оказало заметное влияние на ход военных действий на Западном фронте. Если впоследствии ему пришлось отступить, это объясняется двумя факторами, в которых он неповинен: недостатком боевых припасов и мало развитой железнодорожной системой…»

«За этими и другими статьями чувствуется стремление союзников заступиться за Николая Николаевича, – думал Баташов, закончив просмотр газет. – Это и понятно, ведь на протяжении года он был послушным исполнителем их просьб и требований по активизации действий русских войск в угоду их армий, терпящих поражение. Именно поэтому они не очень-то довольны смещением Николая Николаевича и потому, нахваливая его, надеются на то, что царь еще передумает и оставит его на прежнем месте».

К еще большему удивлению Баташова, бывшего Верховного главнокомандующего нахваливала и берлинская печать. Так центральный рупор германской пропаганды газета «Berliner Tageblatt» писала: «Великого князя Николая Николаевича удаляют потому, что он, несмотря на несомненно проявленные им способности при наступательном движении, отвечает за русские катастрофы в Польше и Галиции, а также потому, что после этих неудач его влияние сломлено». «Ни для кого не секрет, что царь и многие члены царской семьи неохотно подчинялись воле великого князя. Его терпели, его не могли удалить, так как он пользовался авторитетом и имел много сторонников в армии и в политических кругах. Теперь слава его исчезла и появилась возможность удалить его…»

Хвалила великого князя и «Berliner Lokal-Anzeiger», которая вещала: «…Падение великого князя Николая Николаевича произведет сильное впечатление и вне России, особенно в Париже, где его обожали. Мы не можем не признать, что наш бывший противник был храбрым и честным врагом. Может быть, и он был лишь жертвой отсутствия системы и царящих в России беспорядков, последствия которых, вероятно, сказались сильнее, чем несомненная энергия великого князя. Судьба его незавидная. Когда-то всеми чествуемый любимец и национальный герой, он ныне с глубокой горестью покидает европейский театр военных действий, чтобы стать во главе Кавказа. Может быть, в глубине его души таится надежда вернуться когда-нибудь в роли спасителя отечества от внутреннего врага…» «Он обладал не только огромной энергией, но доказал свою талантливость в составленных не без его участия военных планах. Его план вступить в Пруссию с двумя армиями и соединить их в одну неотразимую силу был так же умен, как план нашествия на Восточную Галицию, чтобы парировать удар, направленный против русской территории. Но великий князь обладает и большим упрямством, которое и заставило его вцепиться в идею взять Карпаты». «Его престиж достиг апогея, когда армия заняла почти всю Галицию и Буковину и когда он, к удивлению всего мира, пожертвовал тысячами людей в Карпатах. Вместе с тем тайный ужас охватил союзников. В газетных статьях чувствовалось, что великий князь внушал им страх. Он – идеальный тип для драм Шекспира. После его ухода поля сражений очистятся, но удастся ли царю найти человека, который мог бы заменить энергию великого князя, – сомнительно. Не следует забывать, что русская армия привыкла к его железной руке…»

За этими хвалебными берлинскими статьями Баташов разглядел руку шефа Германской разведки Николаи, который в своей тайной деятельности, наряду с разведкой и контрразведкой довольно высоко ставил и пропаганду, умело манипулируя средствами массовой информации. Он лично направлял разрушительную работу германской печати, неустанно подрывающей главные устои, на которых зиждется государство Российское, и газеты, в том числе и либеральные российские, зачастую являлись главною цитаделью этого всеобъемлющего разрушителя.

«Когда человека нахваливают и союзники, и враги, этот факт наводит на тревожные мысли, – размышлял Баташов, – выходит, что все они, и союзники, и враги делали ставку на „Николашу“. Союзники видят в нем послушного исполнителя, готового по их первому требованию бросить в жерло войны любое количество российского „пушечного мяса“, чтобы оттянуть на себя побольше германских корпусов, и потому всячески пытаются задобрить его в трудную минуту на случай, если, не дай бог, что-то произойдет с царем. А немцы видят в нем примитивного полководца, не признающего маневренной войны и постоянно оглядывающегося на своих ординарных советников, что позволяло и позволяет Гинденбургу своими нестандартными действиями выигрывать даже успешно начатые нами сражения. Кроме этого, противник, видя в лице восторженного англофила Николая Николаевича главную помеху в сепаратных переговорах о мире, своими хвалебными статейками пытается „навести тень на плетень“. Как неприятно это осознавать, но таковое тоже может иметь место».

С этими грустными мыслями Баташов направился в гостиницу «Бристоль», где он в ожидании назначения проживал уже почти полмесяца с тех пор, как его отозвали в Могилев. За делами да заботами он так и не смог как следует осмотреть этот тихий губернский городок, расположенный на берегу Днепра. На первый взгляд это был небольшой грязный и пыльный, лишенный примитивных удобств городишко с конкой вместо трамвая, населенный в основном еврейской беднотой. Но за то время, что Баташов был здесь, многое изменилось. Как говорится, положение обязывало. Губернаторским указом улицы очистили от грязи, облагородили парк вокруг губернаторского дома, открыли несколько новых лавок и общественных заведений. Заметно увеличилось число полицейских, следящих за порядком в центре. Баташов слышал о периодически гастролирующих в городе драматических труппах, но из-за постоянной загруженности так и не удосужился побывать ни на одном спектакле. Основной маршрут его движения ограничивался гостиницей, в которой он ночевал, и Ставкой, где он временно трудился «архивариусом». Так контрразведчик называл себя в шутку, по долгу службы помогая штабным приводить в порядок архив первого года войны. Знакомство с приказами, распоряжениями, указами, уложениями и прочими документами вызывало у Баташова чисто профессиональный интерес. Чем больше он с ними знакомился, тем больше удивлялся противоречащим друг другу приказам и распоряжениям, исходящим из Ставки. Особенно много противоречивых и довольно абсурдных указаний поступило в войска в период летнего отступления. В ответ на них из частей и соединений шли зачастую панические телеграммы, по тону которых чувствовалось, что положения войск без достаточного снабжения оружием и боеприпасами постоянно ухудшается. В складывающейся обстановке на фронте и в армейских тылах каждую минуту ждали непоправимой катастрофы. Армия уже не отступала, а попросту бежала. Было видно, что Ставка окончательно потеряла голову. Эти тревожные выводы вкупе с информацией, полученной из зарубежных изданий, не давали генералу покоя почти всю ночь. Только под утро он, сморенный усталостью, заснул.

2

Утро следующего дня выдалось пасмурным и дождливым. Приведя себя в порядок, Баташов торопливо спустился на первый этаж. И вовремя. По гулкому коридору в штабное собрание, устроенное из кафешантана, бывшего при гостинице «Бристоль», направлялись начальник штаба Ставки Алексеев и генерал-квартирмейстер Пустовойтенко, которые входили, как правило, последними. В довольно просторном зале с небольшой сценой, занавешенной пурпурным занавесом, находилось с десяток накрытых белыми скатертями и уставленных закусками столиков, большинство из которых были уже заняты. Как только Алексеев переступил порог офицерского собрания, все дружно встали.

– Господа офицеры… – устало промолвил начальник штаба, и все, заняв свои места, начали шумно обсуждать последние новости с фронта. Досыта наговорившись, офицеры в ожидании омлета и кофе, принялись уничтожать закуски.

Столик, где вместе с Баташовым столовались прикомандированные к Ставке офицеры, стоял за полупрозрачной ширмой, отделявшей часть зала, где размещались чины Ставки и прибывающие из Петрограда по разным надобностям министры, сановники и генералы свиты Его Величества, если они не были приглашены к царскому столу. Прямо напротив его столика за ширмой располагались представители военных миссий дружественных держав.

Извинившись за неудобство, распорядитель офицерского собрания приказал служителям подвинуть стол, за которым сидел Баташов, поближе к ширме, и впритык к нему был установлен другой. Официанты тут же накрыли его и замерли в ожидании приказаний. Вскоре в дверях показались два бравых кавалерийских генерала, в одном из которых Баташов к своей большой радости узнал давнего коллегу и боевого товарища по Туркестанскому военному округу Пустошина. Распорядитель пригласил вошедших следовать за собой. Генералы поочередно представились Алексееву и после этого расселись на приготовленные им места рядом с прикомандированными к Ставке офицерами.

Увидев Баташова, Пустошин расплылся в радостной улыбке.

– Я искренне рад видеть вас, Евгений Евграфович! – простуженным басом воскликнул он. Обнявшись, как старые и добрые друзья, генералы, чтобы не мешать другим, уселись на самом краю стола и с ходу забросали друг друга вопросами. Вместо того чтобы ответить на очередной вопрос, связанный с их общей деятельностью, Баташов, покосившись в сторону союзников, поднес к губам палец.

– Константин Павлович, давайте лучше о семье. Как поживает Любаша, ваша красавица дочь? Небось замужем уже?

– Нет. Я же обещал ее за вашего Аристарха выдать. До сих пор сватов жду, а от вас ни слуху ни духу.

От этих слов Баташов смущенно крякнул и, не отвечая, вплотную занялся закуской. Молча и сосредоточенно покончив с ней, он подозвал официанта, приказав подавать следующее блюдо.

– Небось с сыном опять что-то приключилось? – догадался Пустошин. – Так ты не увиливай, говори прямо.

– Аристарх-то мой женился, – виновато взглянув в глаза боевого товарища, сказал Баташов.

– Ну и делов-то, – нисколько не удивился Пустошин, – моя Любаша другого найдет. Будет потом твой гусар локти кусать, попомни мое слово.

– Современная молодежь не очень-то жаждет родительского благословения. Сам все порешил и меня перед фактом поставил…

– Да-а-а, молодежь нынешняя нас, стариков, ни во что не ставит. Но откровенно скажу тебе, по смелости и отваге нам они не уступят ни йоты. Слышал я, Аристарх твой Георгия 4-й степени получил. А у меня, старика, такой боевой награды не было и нет. Откровенно говоря, я бы все свои «Анны» и «Станиславы» на одного такого Георгия поменял.

– И я бы не отказался, – с нескрываемым чувством гордости за сына сказал Баташов, – но у нас еще есть время доказать, что и мы не лыком шиты!

– Воистину, – воскликнул Пустошин, – даст бог, мы еще покажем, что не лаптем щи хлебаем!

Услышав сдержанный смех за перегородкой, кавалерист недовольно поморщился.

– В Ставке, несмотря на резкие перемены, мало что изменилось, – с сожалением промолвил он, – на фронте солдаты кровь проливают, а штабные благодушествуют…

– Там не штабные, – поспешил заступиться за офицеров Ставки Баташов, – это союзники радуются успешно начатому сражению в Артуа. Пришло сообщение, что немцы на северо-востоке Франции и на юго-востоке Шампани отступили на несколько километров…

– А-а, это союзнички наши там заливаются, – возбужденно воскликнул Пустошин, – что ж, им есть чему радоваться, зная, что накануне противник перебросил с Западного фронта на наш Восточный еще три армейских корпуса и всю свою кавалерию.

За ширмой завтракали французский военный атташе де Ля-Гиш и давний знакомый Баташова, помощник британского военного атташе майор Джилрой.

В бывшем кафешантане было довольно шумно. За завтраком офицеры судачили прежде всего о последних неудачах армии, оставившей за лето ряд важных крепостей и почти всю территорию Царства Польского.

Неожиданно двери офицерского собрания широко распахнулись, и в зал один за другим плавно выплыла дюжина вышколенных официантов, на высоко поднятых подносах которых искрилось шампанское.

В отличие от Николая Николаевича, который не запрещал в Ставке офицерские застолья с вином, Алексеев установил сухой закон и нарушал его лишь в самых торжественных случаях. Поэтому появление шампанского шумно приветствовалось офицерами.

– Господа офицеры! – чуть повысил голос Алексеев. – Представитель союзной нам Франции, присутствующий здесь, хочет выразить нам свою искреннюю признательность за то, что в результате нашего хоть и не удавшегося в полной мере наступления Германия сняла с Западного фронта три армейских корпуса и кавалерию, позволив тем самым французской армии не только сдержать напор превосходящих сил противника, но и начать успешную наступательную операцию в Артуа. Прошу, господин генерал!

Де Ля-Гиш встал и, заложив руку за отворот своего генеральского мундира, словно новый Наполеон, произнес короткую и напыщенную речь:

– Ваше высокопревосходительство, господа офицеры, от имени французского правительства благодарю вас и выражаю вам искреннюю признательность за своевременное и точное выполнение требований франко-русской военной конвенции, в результате чего французская армия сумела не только сдержать натиск германских войск, но и подготовиться к наступлению в Артуа. За русскую армию, уже неоднократно спасавшую Францию от врага! – провозгласил француз.

– За русскую армию, – подхватили офицеры и молча без обычного троекратного «ура» выпили.

Прекрасно понимая настроение русских, французский генерал добавил:

– Я вместе с вами скорблю по солдатам и офицерам, погибшим при выполнении своего святого долга перед союзниками, которые из последних сил отбивают натиск немецких полчищ. Франция никогда не забудет этого…

В офицерском собрании воцарилось молчание. Слышно было лишь, как постукивали о фарфор ножи и вилки, да звенели пустые бокалы, которые убирали со столов неспешные официанты. Офицером было что вспомнить в эти трагические дни и ночи отступления русских войск, названного впоследствии историками Великим. Только француз с англичанином радостно потирали руки, то и дело с опаской поглядывая в сторону Алексеева.

Баташов, сидя спиной к союзникам, невольно прислушался к разговору военных агентов, благо, что их столики разделяла всего-навсего полупрозрачная перегородка.

– Как вовремя русские бросили в летнее наступление все свои войска! – забыв о своей только что произнесенной скорбной речи восторгался де Ля-Гиш. – Но мир должен больше скорбеть о наших потерях.

– Это так, но жертвы русских и в самом деле огромны, – пожал плечами британский майор.

– Как можно сравнивать невежественную и бессознательную русскую массу и нас – «сливки и цвет человечества»? – возразил француз. – Так что, с цивилизованной точки зрения, наши потери чувствительнее русских. Но не это самое важное. Главное, что бошам пришлось сразу же снять с Западного фронта два армейских корпуса и всю кавалерию.

– Вы, наверное, ошиблись генерал, – вкрадчивым голосом произнес майор Джилрой, – ведь Алексеев сказал, что боши сняли с Западного фронта три армейских корпуса…

– Я знаю наверняка, – уверенно произнес де Ля-Гиш, – просто русские, как всегда, завышают свою помощь нам.

– И все-таки вам здорово повезло! – воскликнул англичанин. – Если бы не русские, боши уже вовсю забавлялись бы на Монмартре с французскими красотками…

– Но и вашему экспедиционному корпусу пришлось бы несладко, – отпарировал французский генерал, обиженно поджав губы.

– Что правда, то правда, – согласился майор, – теперь, когда стало известно о миротворческих потугах кайзера, нашедших своих сторонников в окружении российского императора, перед нами стоит единая задача: сделать все от нас зависящее, чтобы Россия, несмотря ни на что, продолжала войну. Как только русский солдат воткнет штык в землю, Германия сразу же всей своей мощью обрушится на нас…

– Вы правы в том, что безопасность наших стран во многом зависит от того, как дерутся русские, – откликнулся Ля-Гиш, – хотя, откровенно говоря, я ждал от русского солдата большей стойкости. Но потеря крупнейших крепостей, оставление Галиции и большей части территории Польши говорит о том, что им просто не по плечу воевать с цивилизованными армиями. Боши подавили славян не только превосходством тактической подготовки, искусством командования, но и обилием боевых запасов…

– Вы правы, до войны и я более высоко оценивал русское «пушечное мясо»…

– Вы же знаете, что русский солдат на военном рынке сегодня довольно дешев, – прервал размышления майора де Ля-Гиш, – так пусть Ставка за неимением у нее стратегических талантов по-прежнему вводит в наступление новые и новые дивизии, прибывающие из Сибири. Недостатка в этом не предвидится. Русские бабы нарожают еще. Чем дольше и больше русские будут воевать германца, тем меньшие силы будут противостоять нам на германском фронте…

– Для этого необходима война «до победного конца», – согласился Джилрой, – но сегодня среди миротворцев сама императрица, которая почти в открытую, уговаривает супруга поскорее выйти из войны, заключив сепаратный мир с Германией…

– Скажу вам больше: царица следует советам Распутина – ярого противника войны. Именно поэтому с ним и с его последователями надо поступать, как с самыми заклятыми нашими врагами, – понизил голос французский генерал, – и, хотя время дворцовых переворотов кануло в Лету, мы с вами должны задуматься о дальнейших перспективах принятого царем решения – возглавить армии. Отставка великого князя Николая Николаевича, которого союзнические правительства всячески поддерживали, ни в коей мере не должна поколебать нашего единства в вопросе о нем. Мне кажется, великий князь еще не раз сослужит нам хорошую службу, тем более, что этот русский богатырь-боярин, недолюбливает своего племянничка-императора и яро ненавидит императрицу с ее довольно темным окружением. Вот на этом-то и надо разыграть нашу российскую карту.

– Предложение заманчивое, – задумчиво промолвил Джилрой, – но мы готовы разыграть русскую карту лишь при условии, что козыри у нас на руках будут разделены поровну. Первую половину дела мы уже почти осуществили, следующий наш ход – операции под кодовым названием «Abdication», – многозначительно добавил он.

– «Отречение», – чуть слышно повторил де Ля-Гиш, – заманчивая идея, но дальше развивать эту тему опасно. Встретимся после завтрака на пустынном берегу Днепра.

От того, с каким высокомерием и презрением союзники говорили о России и ее христолюбивом воинстве, ценой огромных потерь заслонивших Францию от позора порабощения жестокими тевтонами, у Баташова кровь ударила в голову. Сначала он порывался встать, чтобы раздать союзникам пощечины и вызвать их на дуэль. Лишь огромным усилием воли, закаленной в борьбе с тайными и явными врагами, он заставил себя сдержаться. Только желваки заиграли на его покрасневшем от гнева лице, вызвав у сидящего напротив Пустошина явное удивление и сочувствие.

– Вам плохо, Евгений Евграфович? – оторвавшись от трапезы, озабоченно спросил он.

– Да мне очень плохо! – хриплым голосом ответил Баташов. – Мне так плохо, что хочется побыстрее отсюда выйти, чтобы больше никогда не видеть этих свиных рыл, – указал он взглядом на мирно жующих пожарские котлеты союзников.

– Простите, господа, – извинился перед офицерами Пустошин, – Евгению Евграфовичу отчего-то нехорошо. – И, взяв под руку Баташова, он вместе с ним поспешил к выходу.

3

Только вдохнув полной грудью по-осеннему влажный и прохладный воздух, пахнувший преющими листьями и речной тиной, Баташов начал понемногу отходить от праведного гнева.

– Константин Павлович, приглашаю вас ко мне в номер, – предложил он уже спокойным умиротворенным голосом, – кажется, Варвара Петровна упаковала мне кой-чего на дорожку.

Прикрыв наглухо дверь, Баташов подробно пересказал Пустошину невольно подслушанный им разговор союзников. Не стал он говорить лишь о том, что те сговариваются о проведении операции под названием «Abdication», потому что хотел сначала сам разобраться, в чем ее суть.

Поморщившись, словно от зубной боли, кавалерист, глубоко вздохнув, убежденно сказал:

– Этим христопродавцам вновь неймется. Это и понятно, ведь Европа никак не может забыть побед русского воинства под предводительством Суворова, Кутузова и Скобелева, поставив себе целью всячески ослаблять мощь России любыми средствами. Вся новейшая история говорит об этом. Как только Российская империя начинает подниматься после очередной своей кровопролитной победы на ноги, бывшие и настоящие союзники, не дожидаясь, пока она станет сильнее их, вновь вовлекают ее в войну. Так было! Так будет всегда! Такова доля православного воинства! – глухо произнес пророческие слова генерал и перекрестился.

Баташов хотел ему возразить, но не стал. Уж больно похожи были его слова на правду.

Достав из походного чемодана бутылку коньяку, он разлил золотистую влагу в две серебряные чарочки, которые всегда возил с собой, и, взглянув в глаза своему давнему и любимому товарищу, грустно произнес:

– Давайте выпьем просто так, не чокаясь и не произнося тосты. Мне за сегодняшний день так опостылела праздная говорильня, что охота податься куда подальше, в самый глухой монастырь братьев-молчунов.

Пустошин понятливо кивнул головой и, не произнося ни слова, опорожнил стопку. Следом выпил и Баташов.

– С союзниками все понятно, – задумчиво произнес Пустошин после явно затянувшейся паузы, – они будут делать все для того, чтобы Россия ни в коем случае не вышла из войны. Это для нас с вами не в новинку. Россия всегда была, словно кость в горле Западным державам, особенно Великобритании. На Востоке мы с вами не раз встречались с британцами в ходе «Большой игры». И за все это время я не встретил там ни одного настоящего джентльмена…

– Я тоже, – откликнулся Баташов. – Скажу больше: разглагольствовавший за ширмой британский майор лет двадцать назад чуть было не отправил всю мою экспедицию на тот свет…

– Наслышан о ваших похождениях в Памирах, – сочувственно взглянув на товарища, сказал Пустошин. – Неужели это тот самый англичанин, который сделал все, чтобы направить ваш экспедиционный отряд через высокогорную пустыню?

– Да! У меня взгляд наметанный. Я его сразу узнал, как только он появился в Петрограде. Хотя майор Джилрой и делает вид, что познакомился со мной всего лишь год назад. Очень скоро мне предстоит наконец-то раскрыть некоторые британские секреты, вот тогда-то я и возьму его за жабры и заставлю вспомнить былое. Но все это, уважаемый Константин Павлович, мелочи по сравнению с нынешней летней катастрофой, обрушившейся на нас. Неужели мы не в состоянии были ее предотвратить?

– Могли, – твердо заявил Пустошин, – если бы в Ставке хоть кто-то мыслил стратегически и не игнорировал предложений государя…

– Что вы имеете в виду? – удивился Баташов.

– От близких мне офицеров Генштаба я узнал, что при обсуждении плана весенней кампании 1915 года в Ставке вновь вышел спор о том, чей фронт важнее: Юго-Западный или Северо-Западный. Иванов доказывал, что Северо-Западный фронт находится в исключительно благоприятных условиях и что за него нечего беспокоиться, а вот его фронт, самый важный, в тяжелом положении, хотя знал, что три корпуса Северо-Западного фронта понесли огромные потери и при этом правый фланг обойден противником и находится под постоянной угрозой окружения. Исходя из этого, Рузский предложил после пополнения войск и подвоза боеприпасов решительными действиями опрокинуть неприятеля, для чего необходимо было отойти на ближний укрепленный рубеж, с тем, чтобы избыток войск перебросить на правый берег Вислы и упереться левым флангом не в Вислу, а в укрепленный пояс Новогеоргиевск – Згеж. Этим, по его мнению, он планировал сократить свой фронт для того, чтобы создать сильные резервы до выяснения направления главного удара неприятеля. При этом он считал, что отход под давлением противника очень труден и рискован, чреват потерей тяжелых орудий и техники, поэтому предлагал заблаговременно оставить позиции. Иванов категорически заявил, что такой отход оголит его правый фланг и заставит и его войска также отойти. Верховный его поддержал и по рекомендации Данилова-Янушкевича приказал позиций не покидать, быть в готовности контратаковать противника и при первой же возможности начать наступление в Карпатах. Гора вновь родила мышь.

Начавшаяся в начале 1915 года англо-французская операция на Черном море продемонстрировала нам, что, несмотря на все свои заверения, союзники не хотят пускать Россию в Константинополь. Обеспокоенный таким поворотом событий, государь распорядился начать немедленно основательную подготовку к собственной Босфорской операции, подписав соответствующую Директиву. По оценкам морских офицеров, она, при минимальном риске, могла сыграть в войне решающую стратегическую и политическую роль. Даже при самом неблагоприятном исходе десанта, мы бы рисковали лишь одной бригадой, а если бы даже при этом погиб весь Черноморский флот, состоявший из устарелых судов, то и это не было бы бедой, ибо как раз весной 1915 года должны были вступить в строй мощные современные корабли и истребители. Но государь император не был понят Николашей. Вместо того чтобы начать формирование десантной группировки, Верховный погубил без всякой пользы десантные войска, бросив их на Сан и Днестр. Босфорская операция была отодвинута на неопределенное время. В ходе летнего отступления Иванов пытался сразу же после горлицкого разгрома помочь третьей армии переброской туда 33-го армейского корпуса из Заднестровья, но Ставка запретила трогать этот корпус: он был ей нужен для задуманного Николашей наступления девятой армии в Карпатах, и он распорядился отправить в помощь истекающей кровью армии 5-й Кавказский корпус, несколько частей которого были предназначены для овладения Константинополем. Таким образом, совершена была величайшая стратегическая ошибка. Отказавшись от форсирования Босфора и овладения Константинополем, Николаша обрек Россию на затяжную позиционную войну, – с болью в голосе констатировал Пустошин.

– Вы как всегда правы, – согласился Баташов. – Если мы сами не сможем открыть Босфор для свободного прохода русских судов, то после провала десантной операции союзников на Галлиполи надеяться на них просто бессмысленно. Но, даже завладев Босфором, они непременно начали бы ставить нам всевозможные препоны.

– И я бы нисколько этому не удивился, – усмехнулся кавалерист, – все эти европейцы на протяжении веков были нашими недругами. Но в самое сердце поразило меня предательство Болгарии, правительство которой пошло на союз с Германией. Конечно, я понимаю, что болгары, которых мы освободили от туретчины, в большинстве своем против этого союза. Но тем не менее, насколько я знаю, Фердинанд уже готовит против нас армию в 300 тысяч штыков и 7 тысяч сабель…

Так за разговором, попивая коньяк, словно водичку, генералы засиделись за столом до самого вечера. И только когда в стоящем напротив губернаторском присутствии зажглись огни, они, распрощались. Генерал Пустошин, назначенный командиром армейского корпуса Западного фронта, убывал вечерним поездом в расположение своих войск.

4

Решив прогуляться перед сном, Баташев как обычно направился на окраину города, где свежий ветерок, лохматя золотисто-багровые кроны развесистых кленов, приятно бодрил, настраивая все его помыслы на оптимистический лад. Проходя мимо ставшей недавно штабной Спасской церкви, он, заметив пробивающийся из-за приоткрытой двери свет, заглянул во внутрь и в глубине храма у самого иконостаса увидел рослого священника, страстно отбивающего поклоны. Боясь побеспокоить молящегося, генерал, тихо ступая, вошел и услышал знакомый голос протопресвитера армии отца Шавельского, который проповедовал на воскресных обеднях, где обычно присутствовали почти все офицеры Ставки. От вида страстно и самозабвенно бьющего низкие поклоны Богу воинского заступника у Баташова выступили на глазах слезы умиления. Он, стараясь ступать как можно тише, чтобы не отвлечь священника от страстной молитвы, подошел поближе и услышал явно возвышающие души паствы слова: «…Ты с нами, Господи! Да уразумеют народы, что Ты с нами! С Тобой страха не имеем, смерти не страшимся! С Тобой единицы нас будут гнать тысячи врагов, а десятки – тьмы их! Даруй единомыслие и согласие вождям нашим и даруй нам скорую решительную и бескровную победу! Да вознесется тогда к престолу Твоему из миллионов братских сердец могучее и радостное песнопение: „Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение. Осанна в вышних!“ Помоги же нам, Господи, победить врага и озари нас лучом милости Твоей и счастья! Да не в суд и не в осуждение будет мне ратный подвиг мой, но в возрождение Великой России! Аминь».

«Вот, наверное, единственный в Ставке человек, искренне страждущий за всю армию, за всех ее больших и малых начальников, причастных и совсем не причастных к трагическому исходу сражений…» – подумал Баташов, и ему неожиданно захотелось припасть к руке этого подвижника, облеченного саном страдать и молиться за всех человеков. Услышав за спиной шаги, отец Шавельский встал с колен и обернулся.

– А-а, это вы, Евгений Евграфович! – обрадованно воскликнул он. – Я искренне рад видеть вас в храме. Исповедоваться пришли?

– Нет, ваше преосвященство. К исповеди я сегодня не готов, – виновато сказал Баташов, – может быть, позже, – добавил он, припадая к руке, осенившей его крестным знамением.

– Это вы, батенька, зря, – мягким, доверительным голосом продолжал уговаривать священник, – вижу, и вы сегодня не в духе. А знаете, перед отъездом в войска у меня побывал Константин Павлович. Пришел он ко мне какой-то смурной, словно в воду опущенный, а после исповеди ушел просветленный и, как всегда, неунывающий.

Баташов после этих проникновенных слов невольно улыбнулся.

– Вот и вы, зайдя в Божий храм под сенью лучезарных ликов святых земли Русской словно и в самом деле в раю побывали. И на ваше чело, я вижу, снизошла благодать Божья, – умиротворенно изрек отец Шавельский.

– В этом нет ничего удивительного, – неожиданно заявил Баташов, чем поставил священника в тупик.

– Я же родился в трех верстах от Рая! – углубил он искреннее удивление святого отца.

– Не богохульствуйте, сын мой! – строго сказал отец Шавельский.

– Я говорю вам чистую правду, – глядя в построжавшее лицо протопресвитера, настаивал на своем Баташов, – просто имение, где я появился на свет, находится в трех верстах от железнодорожной станции Рай.

Услышав это, священник облегченно вздохнул.

– Неисповедимы пути Господни! – воскликнул он. – Только вы, Евгений Евграфович, больше никому об этом не говорите.

– Но почему?

– Могут неправильно понять. Ведь не всем дано познать перипетии человеческих судеб и вечную человеческую душу…

– Благословите, святой отец!

– Благословляю, во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь! – Отец Шавельский трижды перекрестил генерала.

Одухотворенный благословением протопресвитера, Баташов продолжил свою прогулку. Выйдя на берег, он глубоко вдохнул в себя влажный сырой воздух, пахнувший речной тиной и рыбой. Тихо и умиротворенно катил свои воды Днепр, купая в них звезды, среди первых воссиявшие на небосклоне. Устоявшуюся вокруг тишину изредка нарушали прибрежные всплески волн да крики рыбарей, перекрывающих стремнину сетями. В такие минуты особенно хорошо думалось.

Плотнее закутавшись в шинель, генерал еще и еще раз прокручивал в голове последние слова союзников, случайно подслушанные им в офицерском собрании и, как он думал, напрямую связанные с отречением государя. По тону, как это было сказано британским майором, он понял, что союзники настроены именно против государя императора, который, по всей видимости, своим неожиданным решением стать во главе русской армии спутал все их карты. Отставленный от командования и сосланный на Кавказ великий князь Николай Николаевич уже не представлял собой той мощной силы, могущей заменить собой царя в случае «дворцового переворота». Что было вполне возможно, в случае, если бы государь всерьез задумался о сепаратном мире, слух о котором проник уже не только в высшие круги Петрограда, но и в Ставку.

Баташов, зная о секретных потугах немцев, пытавшихся любыми средствами склонить государя императора к миру, относился к этому скептически. Император был непреклонен, несмотря ни на миротворческие письма и телеграммы Распутина, ни на советы Александры Федоровны. Правда, одно время генерал чуть было не поверил слухам, повсеместно распространяемым либералами среди офицеров о возможной причастности к шпионству немки-царицы и ее главного советника – Распутина, но, проанализировав эти недалекие домыслы, понял, что все это всего лишь бездоказательные бредни, отголоски шпиономании, захлестнувшей после ряда трагических поражений и неоправданно быстрого отступления не только армию, но и всю страну. Для него император и императрица были и оставались помазанниками Божьими. Он только мог втайне от всех скорбеть о том, что государыня считала Распутина святым чудодейственным человеком, который из-за своих каких-то особенных качеств облегчал страдания неизлечимо больного наследника цесаревича и этим завоевал доверие и известное положение у государя и государыни. Он считал это временным несчастьем для престижа трона, полагая, что после полного выздоровления наследника Распутин просто за ненадобностью исчезнет. Баташов прекрасно знал, что все те, кто больше всех кричат о Распутине и готовы гнать его вон, находятся в оппозиции государыне, следовательно, и государю. Таким образом, переставая быть верноподданными, они увеличивали ряды врагов верховной власти. Вместо того чтобы помогать Верховному правителю в трудную годину войны, либеральная Дума, должная выражать чаяния общества, раздувала всевозможные грязные слухи о царской семье, занималась науськиванием общественности против правительства, а через правительство и против самодержавия. Поэтому министры, которые «стремились» быть ближе к обществу, попросту не могли быть лояльными в отношении власти, там царил, так называемый Прогрессивный блок, который вел «беспощадную войну» с правительством. Высших чиновников, которые ставили волю государя выше пожеланий блока, огульно называли «распутинцами». Находясь по делам службы в Петрограде и периодически бывая в знаменитом Яхт-клубе, Баташов не раз слышал великосветские разглагольствования о Распутине и «распутинцах», засевших в верховной власти, которые полностью зависят от известного всем Тобольского старца, который, в свою очередь, постоянно кичится своими близкими связями с царской семьей и т. п. Как это было не прискорбно, слышал это он и от великого князя Николая Михайловича. Тема «распутинцев» открыто обсуждалось не только в великосветских салонах и правительственных комитетах, но и в армии. Подобные разговоры не вызывали у Баташова ничего, кроме откровенной брезгливости. Это и понятно, ведь он относился к Распутину, как к необходимому злу. История знала немало таких вот проходимцев, при дворах королей, царей, рыцарей и бояр от веку были фавориты, шуты, чудаки, лекари, советчики и юродивые. Для Баташова и Распутин был тоже в этом ряду, являясь «дворовым» слугой с пороками, которые водились у бар, был «фаворитом», какие существуют у всякой толпы. Наверное, такими же были «пирожник» Меншиков, «царский забавник» Балакирев, дворецкий Кутайсов и иже с ними…

Перечитывая приказы и распоряжения, находящиеся в архиве Ставки, общаясь с хорошо знакомыми ему офицерами, бывшими в окружении «Николаши», Баташов еще и еще раз убеждался в том, что главными распространителями мифов о царице, ее советниках и евреях-шпионах были не только либералы, но и генералы во главе с «Николашей». Великий князь занял по отношению к государю, его семье и правительству нелицеприятную позицию, основанную на бесцеремонной и суровой критике действий государя императора снисходительными насмешками над ним и высокомерным пренебрежением, которые угодливо был приняты его ближайшим окружением и постепенно начали распространяться не только в тылу, но и на фронте. Такое оппозиционное по отношению к царю и правительству положение стало для него основным средством к оправданию себя в военных неудачах и в то же время первопричиной его явно разрекламированной популярности. Баташов прекрасно знал о стратегических талантах «Николаши», который расценивал явления войны по-обывательски просто. Для него победоносным было безостановочное движение войск вперед с обязательным занятием городов и поселков, и чем крупнее был занятый город, тем была крупнее и победа. Поэтому, узнав о неожиданном и скоротечном захвате армией Рузского города Львова, он тут же, не разбираясь в сути произошедшего, ходатайствовал перед государем императором о награждении командарма сразу двумя Георгиевскими крестами, хотя того за самовольное изменение решения Ставки о наступлении в Галиции надо было отрешить от должности. Именно поэтому, когда под мощным нажимом врага русские армии начали отступать, «Николаша» и возглавляемая им Ставка не смогли оказать должного отпора германскому наступлению и способствовали созданию панического настроения не только на фронте, но и в стране. Мало того, в тайне от всех Ставка уже составляла планы эвакуации Киева…

Все это не могло не повлиять на отношение Баташова к «Николаше», которого он не только не уважал, но и искренне презирал, особенно после последних неудач, приведших к поспешному отступлению на всех фронтах. Именно поэтому он с огромным облегчением и воодушевлением встретил весть о вступлении Николая II в должность Верховного главнокомандующего. Вопреки предсказаниям скептиков, что с принятием на себя Верховного командования государь встретится с непреодолимыми препятствиями и дела на фронте пойдут еще хуже – этого не произошло. Армия в своей основе реагировала на это совсем не так, как предсказывали некоторые министры, думцы и великие родственники. Военные действия несколько стабилизировались и пошли как-то активнее, с меньшими потерями. Кончилась паника, которой была охвачена старая Ставка во главе с великим полководцем «Николашей». Инициатива постепенно переходила в руки русского командования. И самое главное – начальник штаба Алексеев наконец-то вышел из паническое состояния, навеянного продолжительным отступлением на всех фронтах. Ставка остепенилась. Настроение в ней сменилось деловой атмосферой и спокойствием. Спокойствие и уверенность в своих силах своим уравновешенным отношением и к людям, и к событиям на фронте дал государь. Вера в своего царя и в Благодать Божию над ним создала благоприятную атмосферу…

С этой мыслью и уже в более благодушном настроении Баташов возвратился в гостиницу. В номере было тепло и уютно. Мягкая постель с радостью приняла его уставшее тело. Лишь настойчивая мысль о заговоре союзников долго не давала заснуть. И только приняв окончательное решение – тайно понаблюдать за союзными военными агентами, он наконец-то смежил глаза и сразу же провалился в небытие. Под утро ему приснилась супруга Варвара Петровна, которая, держа в руках газету «Русский инвалид» с портретом Самодержца Российского и глядя в пустоту, вопрошала глухим, скорбным голосом: «Кто виноват? Кто виноват?»…

«Не к добру это», – подумал Баташов, проснувшись. Совершив свой туалет, он, сославшись на неважное самочувствие, на завтрак не явился. Генерал и в самом деле нехорошо себя чувствовал только от одной мысли о том, что там он может вновь лицезреть ненавистные физиономии надменных и довольных собою союзничков, многозначительно потирающих руки.

«Но дело прежде всего», – сказал он себе и, встретив в коридоре гостиницы рыжеусого британского майора, сдержанно ему улыбнулся и даже сделал комплимент его неувядаемой жизнерадостности. На что Джилрой с деланым восторгом поблагодарил генерала:

– Спасибо, сэр, вы тоже как всегда бодры и деятельны, несмотря ни на что.

– Русские не привыкли плакаться в жилетку, – сдержанно ответил Баташов с намеком.

– Жилетка – это есть одежда, я правильно понял?

Баташов кивнул.

– Но у меня, чтобы смахнуть слезы, есть платок, – майор вытащил из кармана шелковый белый платочек и недоуменно уставился на Баташова.

– Это такая русская поговорка, – пояснил генерал.

– О-о, я очень люблю русские пословицы и поговорки, – удовлетворенно воскликнул британец и, спрятав шелковый лоскуток, достал из нагрудного кармана записную книжку и что-то там записал.

– А знаете, завтра утром Его Величество прибывает из Царского Села в Ставку, – видимо, желая сделать что-то приятное генералу, сообщил он новость.

Это сообщение насторожило контрразведчика. Он знал, что император периодически оставляет Ставку, наведываясь в Царское Село для того, чтобы принимать послов и вершить государственные дела. Но о времени прибытия его в Могилев, могли знать только самые доверенные лица.

«Что это? Провокация или желание майора показать свою сверхосведомленность и вызвать меня на доверительный разговор? – мелькнула в голове мысль. – От такого можно ожидать всякого…»

– Государь волен появляться тогда, когда ему будет угодно, – неопределенно ответил генерал, натягивая на руки перчатки и давая этим понять, что разговор окончен.

– Сэр, прошу вас выслушать меня, – настойчиво промолвил британец, – я хочу сообщить вам о деле государственной важности.

– С государственными делами обращайтесь к Воейкову, – посоветовал Баташов.

– Сэр, я бы хотел, чтобы все, что я скажу, осталось в тайне, – неожиданно предложил Джилрой, заговорщицки оглянувшись по сторонам. В коридоре никого, кроме копошащейся невдалеке горничной, не было видно.

– Я слушаю вас, сэр.

– Вы знаете, откуда я узнал о приезде царя?

– Если хотите что-то сказать, то говорите, а не тяните кота за хвост, – с деланым раздражением в голосе промолвил Баташов.

– Мне по большому секрету сообщил об этом де Ля-Гиш, а он, в свою очередь, узнал об этом из телефонного разговора с генералом Амадом, который накануне был у императора на приеме в Царском Селе. От имени французского правительства он как руководитель военной миссии в России поздравлял Его Величество с награждением Георгиевским крестом…

– Ну сболтнул Ля-Гиш лишнего, что здесь такого? – пожал плечами генерал. – Французы любят прихвастнуть, – с деланым равнодушием добавил он.

– Но вы, как профессиональный разведчик, должны меня понять, сэр…

– Что я должен понять?

– Что все это неспроста. А если об этом узнают враги?

– Но я не могу допустить и мысли о предательстве нашего уважаемого союзника, – возмутился Баташов. – Как вам это могло прийти в голову?

Джилрой замялся, не зная, как реагировать на искреннее возмущение русского генерала.

– А вы знаете, что для того, чтобы Россия и не думала о сепаратном мире с немцами, французы готовы на все… – сделав вид, что сболтнул лишнее, осекся британец.

Баташов сознательно построил эту беседу так, чтобы выпытать у союзника больше того, что тот хотел ему сказать. И он не ошибся.

Взяв явно растерянного британца под локоток, он решительно повлек его к своему номеру и, только плотно притворив за собой дверь, грозно вопросил:

– О каком это сепаратном мире вы говорите, сэр?

– Сэр, я рассказал вам лишь о том, что сказал мне накануне Ля-Гиш, – нерешительно пролепетал Джилрой, – больше я ничего не знаю.

– Но, сэр, я знаю вас, как истинного друга России и джентльмена, – подсластил пилюлю контрразведчик, – и поэтому хочу услышать от вас правду и ничего, кроме правды.

Поняв, что так просто генерал его из номера не выпустит, Джилрой, задумчиво покручивая свои пышные рыжие усы, кисло улыбнулся.

– Сэр, от Ля-Гиша я узнал, что перед отъездом в Ставку он получал инструктаж от своего генерала Амада, который и сообщил ему, что по инициативе немцев идет тайная переписка с людьми, близкими к императору. В подтверждение этому Амад ознакомил его с содержанием письма императрицы к своему брату великому герцогу Эрнсту Людвигу Гессенскому, в котором она просит его решить с Вильгельмом вопрос о необходимости гуманного отношения к русским военнопленным и в то же время намекает на стремлении России к миру и даже предлагает ему стать посланником мира. Амад дал указание Ля-Гишу настраивать офицеров Ставки на войну до победного конца и всячески препятствовать возможным сепаратным переговорам. Поэтому действия француза сегодня трудно предсказать…

– Возможно, Амад через Ля-Гиша просто хотел ввести вас в заблуждение, как ввел в заблуждение командующего десантной операцией в Дарданеллах генерала Гамильтона, завысив боевые возможности своих сил и средств.

– Вы имеете в виду нашу безрезультативную высадку в Галлиполи?

– Именно это я и имею в виду, – ответил Баташов. – Хотя, анализируя ход этого кровавого сражения, можно с полной уверенностью сказать, что и Гамильтон не без греха, ибо подготовил операцию наспех.

– Мне трудно судить о военной стороне дела, – задумчиво изрек майор, – но я с уверенностью могу сказать, что в отличие от сухопутной агентурной составляющей морская разведка была поставлена там из рук вон плохо. Я слышал, что Ставка готовит в Дарданеллах свою десантную операцию. Будучи в Одессе, я видел, как солдаты тренируются в посадке на транспорты и корабли…

– Возможно, – многозначительно взглянув на британца, промолвил Баташов. – Только вы перепутали восток на запад.

– Неужели идет подготовка к выводу из войны Болгарии? – обрадованно воскликнул Джилрой. – Надеюсь, что это вскоре поубавит пыл не только болгар, но и немцев.

– Возможно, – неопределенно ответил генерал, – но меня сегодня больше волнует, насколько достоверна информация о так называемых сепаратных переговорах.

– Других данных у меня нет, сэр – с вызовом отрезал майор, то ли от злости на себя, то ли от вырвавшейся внезапно лжи наливаясь кровью.

– А вы, оказывается, не джентльмен, сэр, – бросил Баташов в лицо Джилроя обидные для любого англичанина слова.

– Вы задели мою честь, сэр! – взревел британец. – Такие слова смываются только кровью!

– А я не буду с вами драться, – с деланым равнодушием ответил генерал, – потому что вы еще лет двадцать назад лишились своей офицерской чести.

Ошарашенный больше спокойным тоном, которым были произнесены эти страшные слова, чем самим фактом, британец побагровел. Казалось, еще минута – и его хватит апоплексический удар.

Баташов подвинул стоящее рядом кресло, и майор обессиленно рухнул на мягкую кожаную подушку.

– Выпейте воды, – генерал подал Джилрою стакан содовой.

Тот судорожно его схватил и несколькими глотками осушил полностью. И только после этого вперил свой ненавидящий и в то же время обескураженный взгляд в лицо русского генерала.

– Двадцать лет назад я служил в Индии, – недоуменно провозгласил он, – в России я в то время не был.

– А вы вспомните княжество Читрал, высокогорную крепость и то, как вы, поклявшись Аллахом, направили мой экспедиционный отряд по самому короткому пути в Кашмир, а на самом деле кинули нас в ад. Я понимаю, что на Памире мы находились по разные стороны баррикад в вашей большой игре, но тем не менее я да и никто другой из русских офицеров не стали бы поступаться своей честью, с тем, чтобы отправить на погибель целую экспедицию. Из-за того, что вы заранее предупредили британского агента в Кашмире, чтобы он не выдавал нам разрешения для прохода по территории этого княжества, экспедиционному отряду пришлось преодолевать высокогорную пустыню, где от холода и голода погибли люди. Только части отряда удалось достичь Туркестана. Высочайшим именем было проведено расследование. Вердикт следственной комиссией был вынесен суровый, но справедливый: в случае появления вас и вашего сообщника в Кашмире на территории Российской империи, вы непременно будете привлечены к суду. Ваше счастье, что я еще не успел обнародовать этот убийственный факт вашей биографии. Но, если вы и дальше будете молчать, мне придется сообщить о вашей неблаговидной роли, чуть ли не приведшей к гибели военной экспедиции, государю, и тогда меньшее, что вас ожидает, это позорное увольнение из армии, без пенсии и пособия. Вам все понятно, сэр?

– Да, сэр… – глухим загробным голосом ответил майор. – Вы тот самый русский офицер, которого туземцы называли Баташ-хан, – прохрипел догадливо он. – Как же я раньше не догадался, что это вы…

– Время никого не щадит, – философски заметил генерал, – и в то же время оно рано или поздно расставляет все по своим местам. Как говорят у нас в народе: «Богу – Богово, а кесарю – кесарево».

– Что вы хотите знать? – придя в себя, уже по-деловому спросил Джилрой. – Если вы дадите слово чести, что мое прошлое останется тайной, то я готов открыть вам многое из того, о чем вы даже не догадываетесь…

– Не будем говорить загадками, сэр, – оборвал британца Баташов, – я обещаю, что все происшедшее раньше останется между нами. Вас это устраивает?

– Да, сэр.

– Скажите, с какой целью вы завели со мной разговор о французах? – задал контрразведчик контрольный вопрос, от которого во многом зависело, стоит ли верить майору на слово или нет.

– Я заметил вашу реакцию в офицерском клубе на мой разговор с Ля-Гишем и заподозрил, что вы, возможно, что-то поняли о готовящемся заговоре. Все хорошенько обдумав, я решил направить ваше подозрение на французов…

– Хотели навести тень на плетень, – удовлетворенно промолвил генерал, – но не на того напали.

– Да, сэр, – угодливо закивал головой Джилрой.

– Спасибо за откровенный ответ, – удовлетворенно сказал контрразведчик, – а теперь прошу вас, сэр, ответить на вопрос, от которого будет зависеть ваше будущее. Что вы можете сказать об операции под кодовым названием «Abdication»?

– Вы и об этом знаете, сэр? – удрученно воскликнул майор и задумался.

– Abdication в переводе с английского значит – отречение, – начал он свой рассказ. – На тайном совещании, которое проводил посол Бьюккенен в Петроградском Английском клубе в мае этого года, присутствовали сотрудники всех британских спецслужб, работающих в России. После подробного отчета каждого из нас по военной, экономической и политической обстановке в вашей стране, посол заключил, что в России существуют две противоборствующие силы – те, кто стоят за войну до победного конца, и те, кто мечтают о сепаратном мире. В этой ситуации союзникам необходимо всеми силами поддерживать сторонников войны, а противников уничтожать морально и физически…

– О ком конкретно шел разговор? – прервал майора Баташов.

– Среди главных миротворцев посол назвал Александру Федоровну, ее заграничных родственников, графиню Васильчикову и Григория Распутина, которые имеют при дворе немало сторонников…

– А при чем здесь отречение?

– Есть достоверная информация о том, что ваш император после получения миротворческих писем, инициированных Берлином, склоняется к тому, чтобы выйти из войны. И если это окажется правдой, то будет приведен в действие план «А», суть которого и заключается в физическом уничтожении миротворцев и организации переворотов – дворцового в Петрограде и генеральского в Ставке, в результате которых к власти придет великой князь Николай Николаевич. Императорская чета со всеми чадами будет отправлена в монастырь на Соловки. Отдельно обговаривался вопрос физического уничтожения Григория Распутина. Уже сегодня над ним нависла реальная опасность расправы…

– Ну это меня меньше всего касается, – сказал Баташов. – Вы мне лучше назовите участников этого заговора.

– Всех, как вы понимаете, я знать не могу по условиям конспирации. Но кое-кто мне известен. Среди явных сторонников дворцового переворота можно назвать, прежде всего, руководителей «Земгора» князя Львова и промышленника Челнокова, которые сами предлагают развернуть в британских газетах информационную кампанию не только против коррумпированного и бездеятельного правительства, но и против царя. Среди наших близких и наиболее деятельных друзей – члены Думы Гучков и Родзянко, министры Хвостов, Белецкий, Трепов, московские богатеи Милюков, Некрасов, Коновалов, господин Кокошкин – крупный российский специалист по международному праву, Мануйлов – ректор Московского университета, все – убежденные либералы и англоманы. Кроме того, я довольно близко сошелся с самым большим англоманом среди великих князей Дмитрием Павловичем. Кстати, Гучков кроме думцев привлекает на нашу сторону и генералитет. В ходе частых поездок в Ставку и на фронт он сумел привлечь на свою сторону великого князя Николая Николаевича, князя Орлова, генералов Данилова, Янушкевича, Поливанова, Рузского, Борисова, Крымова, Бонч-Бруевича, Монкевица, Деникина, Маннергейма, Генерального штаба полковника Дрентельна… Есть все основания полагать, что все свое недовольство новым Верховным главнокомандующим и его правительством великий князь передал новому начальнику штаба Алексееву, на которого имеет определенное влияние… Мне лично удалось привлечь на свою сторону всего лишь несколько офицеров, падких до денег и славы, хотя пока что я им ни о каком заговоре не говорил. К сожалению, среди моих близких друзей нет генералов и полковников…

– И не будет, – оборвал британца генерал. – Назовите имена ваших агентов, – нетерпеливо повысил он голос.

– Капитан Вершинин, штабс-капитан Папке, поручик Гильдербрандт и служащий Малинин.

– Папке, Папке… Знакомая фамилия… – задумчиво промолвил генерал. – Расскажите о нем подробнее.

– Штабс-капитан Папке появился в Ставке благодаря своему очень давнему знакомству с генерал-квартирмейстером Пустовойтенко. Сначала его привлекали к работе по делам печати, а затем и к дежурству по секретной аппаратной, где по аппарату Юза передаются совершенно секретные оперативные и другие распоряжения Ставки и Военного министерства. После того как Папке согласился сотрудничать с нами, он, используя свое служебное положение, еженедельно готовит для меня отчеты и копии особо важных документов, касающихся союзников. Однажды ему удалось даже вскрыть письмо Александры Федоровны на имя царя и прочитать его содержание…

– Продолжайте, – заинтересованно промолвил Баташов, видя, что Джилрой замолчал, достал платок и вытер выступивший от волнения пот на лбу.

– К сожалению, Папке не представил мне копию, а коротко пересказал содержание письма. У него было слишком мало времени, – майор достал из кармана кителя сложенный вдвое лист плотной бумаги и протянул его Баташову. – Вот все, что я успел запомнить и записать.

«…Императрица писала государю, что отправила письмо, в котором вложена весточка от „Маши из Берлина“, которая пишет: „Все здесь держатся того мнения, что мир между Германией и Россией – вопрос жизни и смерти для обеих стран. Необходимо прекратить бойню именно теперь, когда, несмотря на большие потери и с той и с другой стороны, ни одна из воюющих стран не разбита. Россия выиграет гораздо больше, если она заключит выгодный мир с Германией, даже и вопрос о Дарданеллах, который Германия рассматривает, как вопрос, имеющий первостепенное значение для России. Германия нуждается в России сильной и монархической, и оба соседние Царствующие Дома должны поддерживать свои старые монархические и дружественные традиции. Продолжение войны считают здесь опасностью для Династии. Здесь отлично понимают, что Россия не хочет покинуть Францию, но и в этом вопросе – вопросе чести для России – Германия понимает ее положение и не будет ставить ни малейших препятствий к справедливому соглашению…“

В заключение она испрашивала разрешения прибыть в Царское Село, чтобы лично передать Ее Величеству письмо для Его Величества».

– Кто такая «Маша из Берлина»? – спросил генерал, закончив читать.

– По всей видимости, это фрейлина Александры Федоровны графиня Васильчикова, которая была интернирована в Австрии и о которой я уже вам говорил. Это, кстати, не первое ее письмо к императору с миротворческими предложениями.

– И как вы распорядились этим письмом? – спросил Баташов, окинув майора проницательным взглядом.

– Я хотел передать его своему шефу, генералу Ноксу. Теперь письмо у вас. Я поступлю так, как скажете вы. Но я хочу предупредить вас: вполне возможно, что Папке работает и на французов. Это очень изобретательный и ловкий офицер, к которому очень подходит ваша пословица, – майор вытащил записную книжку и, полистав ее, процитировал: – «Ласковое дитятя, двух маток сосет». Французы не преминут раздуть мировой скандал, и эта информация станет достоянием общественности. Кстати, Ля-Гиш уже что-то намекал мне о возможных действиях своего правительства в случае получения доказательства о начале сепаратных переговоров.

Баташов прекрасно понимал, что листок, исписанный корявым почерком британца, не сможет послужить подтверждением предательства штабс-капитана Папке. Кроме того, он обещал не раскрывать только что завербованного им британского агента, майора Джилроя. Генерал решил спрятать компромат на государыню, написанный рукой британского разведчика, в сейф. Так, на всякий случай, чтобы майор и не думал вести с ним двойную игру…

– Вот и все, – сказал Баташов, – будем считать, что никакого письма не было… А чтобы не навредить союзнической дружбе наших держав, я хочу поставить вас в известность, что намерен организовать за Папке и остальными названными вами офицерами негласное наблюдение и рекомендую вам больше с ними не встречаться. Постарайтесь найти предлог для того, чтобы немедленно выехать в Петроград, а там я найду вас, и мы продолжим нашу беседу о заговоре и заговорщиках…

5

На достаточно осторожный вопрос Баташова о том, насколько можно доверять штабс-капитану Папке при планировании оперативных контршпионских мероприятий, генерал-квартирмейстер Пустовойтенко чуть ли не взахлеб начал перечислять достоинства этого офицера:

– Вы же прекрасно понимаете, что на эту должность я не могу рекомендовать абы какого человека, – сказал он в заключение. – Папке я знаю еще с пеленок, – как последнее самое веское доказательство надежности своего протеже добавил он.

– А что у вас есть какие-то сомнения в нем? – после непродолжительной паузы, спросил Пустовойтенко окинув Баташова подозрительным взглядом.

– Не кажется ли вам, что оный офицер допущен к слишком многим тайнам Ставки? – ответил контрразведчик.

– Не кажется! – категорично заявил генерал-квартирмейстер. – Я ручаюсь за него, как за самого себя…

Баташов, прекрасно понимая, что любое бездоказательное подозрение, которое он сей момент представит Пустовойтенко, вызовет у того только еще большее раздражение и может навсегда испортить их отношения, не стал продолжать эту щепетильную тему, решив втайне от него лично заняться штабс-капитаном.

– Михаил Саввич, – доверительно начал он, переводя разговор в другую плоскость, – я знаю, что разбор архива Ставки – это важная и нужная работа, могущая в дальнейшем предотвратить многие недочеты и ошибки нового руководства войсками. Но я боевой офицер и хотел бы применить свои знания и опыт на фронте. Если нет работы по моей основной специализации, то я могу командовать бригадой, полком, батальоном, ротой, наконец…

– Я прекрасно вас понимаю, – нетерпеливо прервал Баташова генерал-квартирмейстер, – и уже имел разговор с Михаилом Васильевичем о вашей дальнейшей службе. Хочу обрадовать вас. Генерал Алексеев ходатайствовал перед Его Величеством о назначении вас вторым генерал-квартирмейстером штаба Северного фронта. Мы решили, что первый генерал-квартирмейстер будет заниматься только разработкой и планированием стратегических операций, а вы будете отвечать за разведку и контрразведку…

Эта неожиданная весть одновременно и обрадовала Баташова, и в то же время смутила. Конечно, он был искренне рад тому, что на смену рутинной штабной деятельности придет захватывающая и жизненно важная работа на достаточно знакомом участке военных действий. И в то же время он, зная, что командующим фронтом назначен генерал-адъютант Рузский, по своему прежнему опыту представлял, как нелегко будет наладить действенную работу спецслужб.

– Я вижу вы не очень-то и рады своему назначению, – удивленно произнес Пустовойтенко, явно ожидая от генерала бурной радости и искренней благодарности в свой адрес.

На невозмутимом лице Баташова промелькнула мимолетная улыбка.

– Я благодарен за вашу заботу обо мне, – как можно искренне промолвил он, – и прошу вашего ходатайства о переводе в Псков некоторых моих прежних помощников из штаба Западного фронта, которые хорошо знакомы с оперативной обстановкой на севере Польши и в Прибалтике.

– Вот за что я вас, Евгений Евграфович, уважаю, так это за вашу хватку. Вы сразу «берете быка за рога»! Хорошо, я даю вам полный карт-бланш и непременно удовлетворю вашу просьбу, но остальных офицеров покорнейше прошу отбирать уже на месте.

– Разрешите выразить вам мою искреннюю благодарность! – радостно воскликнул Баташов. – Позвольте отбыть к месту назначения?

– Не спешите, прежде чем вы направитесь в Псков, с вами по приезде из Царского Села, хотел поговорить государь император, – охладил пыл Баташова генерал-квартирмейстер.

– Но мне пока еще нечего доложить Его Величеству о своей работе, – недоуменно взглянул на Пустовойтенко генерал.

– Мне кажется, что государя будет интересовать не только оперативная обстановка на участке Северного фронта, но и некоторые итоги вашей работы с архивом Ставки и, в частности, недостатки в руководстве войсками его предшественника.

Явно намеренно Пустовойтенко не произнес имени великого князя Николая Николаевича, но сделал на последнем слове ударение и многозначительно взглянул на Баташова.

– Вы понимаете, что Его Величество желает от вас услышать? – спросил он.

– Видимо, о просчетах командующих в руководстве войсками, – задумчиво промолвил контрразведчик, гадая о том, что кроется за этим каверзным вопросом…

– Вы же неоднократно присутствовали на совещаниях в Ставке и знаете, чем руководствовалось прежнее Верховное командование при разработке стратегических планов! – возбужденно воскликнул Пустовойтенко, явно досадуя на непонимание Баташова.

– Вы имеете в виду самоустраненность от планирования операций и пьянство Верховного, – ответил Баташов, – так это ни для кого не секрет. А еще все в Ставке прекрасно знают, что Данилов, наш непризнанный «Наполеон», планировал все операции. Янушкович не глядя подписывал карты, а великий князь представлял все это как свою задумку. И был довольно резок по отношению к любому, кто пытался хоть частично поправить эти его стратегические замыслы, которые зачастую заканчивались для нас плачевно. Скажу больше: все наши победы благодаря стойкости и мужеству русского солдата были победами тактическими, а поражения благодаря бездарным командующим – поражениями стратегическими. С самого начала военной кампании наши войска начали терпеть поражение за поражением, а добытые большой кровью победы Николай Николаевич и его штаб своей нерешительностью и недальновидностью превращали в заурядные бои с огромными потерями. Все это и привело к тому, что мы потеряли не только Галицию, но и западную часть Царства Польского вместе с Варшавой…

– Ну, наверное, не надо докладывать государю в такой резкой и категоричной форме, ведь Николай Николаевич все-таки его дядя, – прервал Баташова генерал-квартирмейстер…

– А еще, знакомясь с архивом Ставки, – продолжал Баташов проигнорировав реплику Пустовойтенко, – я понял, что большинство назначений высшего командного состава происходило далеко не по деловым качествам. В архиве сохранились письма высокопоставленных просителей, протежирующих своих родственников и друзей на высшие командные и штабные должности, на которых стоят визы Верховного о назначении отставных генералов на ту или иную должность. Я думаю, что государь непременно разберется с кумовством и отправит рукоположенных дядей-бездарей в отставку.

– Ну зачем же так категорично отзываться обо всех назначенных Николаем Николаевичем офицерах? – неожиданно возмутился Пустовойтенко. – Вы не боитесь своим излишним откровением перед Его Величеством нажить себе врагов?

– Мне бояться нечего, ведь я не в тылу подвизаюсь, а еду на фронт, – откровенно ответил Баташов, смело взглянув в глаза своего нового начальника. По тому, как тот увильнул от его прямого взгляда, контрразведчик понял, что, возможно, и путь самого Пустовойтенко в штаб фронта, а затем и в Ставку был явно кривым и нечистым.

– Завтра Его Величество прибудет в Могилев, – сухо промолвил генерал-квартирмейстер. – В 11.00 вам, Евгений Евграфович, надлежит быть в штабе и ждать приглашения на аудиенцию.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – щелкнув каблуками, так же сухо ответил Баташов. – Честь имею!

Прошло уже больше года с тех пор, как Баташов по случаю получения генеральского чина был принят в Зимнем дворце и имел беседу с государем императором, но он помнил все до мелочей, словно аудиенция состоялась всего лишь вчера. Много разных разговоров ходило в среде офицеров о странностях царя, но Баташов не хотел им тогда верить, мало того, одергивал отдельных балагуров, которые «для красного словца не пожалеют и отца», за что сослуживцы считали его не только ярым монархистом, но и некампанейским человеком. Тогда, познакомившись с императором поближе, он понял, что вся его царственная простота – атрибут чисто внешний, а его значимость – зачастую показная. Это было видно по непонятной суетливости Николая II, постоянных скачков от стола к столу, где лежали вспомогательные записки, специально подготовленные флигель-адъютантами. Резкие переходы от одной темы к другой, туманность и сбивчивость речи говорили прежде всего о его ограниченности и некомпетентности. Мало того, нежелание углубляться в суть происходящих в армии, стране и за рубежом процессов показывали равнодушие императора. Да и зачем ему лишние думы, ведь для этих целей у него всегда под рукой находятся министры и военачальники, которые в любой момент готовы дать совет своему царю? В армейской среде ходила расхожая фраза о бездарных полководцах, которая била не в бровь, а в глаз: «Обладает средним образованием гвардейского полковника хорошего семейства». Так вот, это можно было с полной уверенностью сказать и о царе, которому Бог даровал право управлять крупнейшим в мире государством и многими миллионами человеческих душ. Конечно, многое зависит от его ближайшего окружения. Еще Макиавели сказал, что «короля делает свита». Кто же окружал Николая II? Это в большинстве своем серые неприметные личности, имеющие всего одно важное качество – личную преданность императору.

Несмотря на высочайшую милость царя, произведшего его в генералы и назначившего на вышестоящую должность, Баташов не ощущал от всего этого ни духовного подъема, ни особой радости. Из этой аудиенции он вынес тогда двоякое чувство. Ради великой цели нерушимости и процветания Российской империи его монархическое кредо требовало не замечать все эти недостатки Помазанника Божьего, а его офицерская честь и совесть восставали против этого. Тогда же у него и зародилась надежда на то, что война ускорит процесс познания мира не только для народа, который несет на себе все основные тяготы войны, но и для его главного правителя и самодержца и наконец-то укрепит его в сознании главного и единственного защитника Отечества. С этой великой надеждой в душе, постоянно рискуя жизнью, Баташов самоотверженно отдавал всего себя служению Богу, Царю и Отечеству, и никакие трудности и наветы не могли поколебать эту его надежду. А сознание того, что против Помазанника Божьего готовится заговор, только усилили его веру в самодержца. После разговора с британским майором, посвятившем его в тайну операции «Отречение», Баташов много думал над тем, как предупредить государя императора о готовящемся дворцовом перевороте, и ловил себя на мысли, что идти к нему с этой, довольно голословной информацией еще рано. Ведь он потребует веских доказательств, а таковых у Баташова пока нет. Ссылаться же на британского разведчика более чем опрометчиво. И лишь бессонной ночью накануне аудиенции у императора он вдруг прозрел. У монархиста-контрразведчика зародилась мысль – глубочайшим образом проанализировать все персоны, на которые пало подозрение в измене, и выявить среди них людей, по своим моральным и иным качествам способных на клятвопреступление. Он набросал список этих лиц и до глубокой ночи, пока его не сморил сон, записывал все, что знал о них лично или от людей, которым доверял. Это было началом его глубокой и кропотливой работы по добыванию фактов преступного падения веры в Помазанника Божьего, ставшей потом первопричиной крушения Российской империи…

6

Как только Баташов вошел в просторный кабинет Верховного главнокомандующего, Николай Романов легко вскочил с громоздкого, явно германской работы кресла, стоящего у заваленного картами и бумагами стола, и легкой походкой направился ему навстречу. Солнечный луч сквозь тучи, на несколько мгновений заглянувший в окна губернаторского дома, осветил сосредоточенное лицо самодержца, его темные, чуть тронутые сединой волосы и черные круги под глазами. Баташову показалось, что это совсем другой человек, так разительно изменился облик царя всего лишь за год. Как и во время предыдущей их встречи, он был в походной форме полковника лейб-гвардии Конного полка, правда, теперь на его узкой груди блестел белой эмалью новенький крест – орден Святого Георгия 4-й степени, и, самое главное, вокруг него не чувствовалась все подавляющая атмосфера царского равнодушного величия, так поразившая Баташова в прошлой аудиенции. Навстречу генералу шел простой человек, явно уставший после многих бессонных ночей, но не показывающий вида, что ему нелегко.

– У вас был ранен сын? – неожиданно спросил император после того, как, прервав официальный доклад Баташова, обменялся с ним рукопожатиями.

– Так точно, Ваше Величество, в ногу навылет.

– Раздроблена ли кость? – озабоченно спросил самодержец.

– Бог миловал, – ответил Баташов. – Хорошо известный вам хирург Вреден сделал все возможное, чтобы спасти сыну и ногу, и жизнь. После излечения в Царскосельском лазарете Аристарх возвратился в свой родной гусарский полк, шефом коего является сестра Вашего Величества великая княгиня Ольга Александровна.

– Наслышан от Ольги Александровны о героических действиях гусарского полка в Карпатах, – удовлетворенно промолвил царь. – Давно ли сын ваш произведен в офицеры и где обучался военному мастерству? – поинтересовался он.

– Накануне войны, Ваше Величество. До производства в офицеры сын мой был портупей-юнкером в Николаевском кавалерийском училище.

– В славной школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров! – воскликнул император. – Отменно, скажу я вам, отменно! Прекрасно помню парад и производство офицеров в Красном Селе. И сына вашего, кажется, припоминаю – высокий, статный красавец, представился мне так громко, что уши заложило. И если мне не изменяет память, то я с ним ныне похристосовался на Святую Пасху и пасхальное яичко вручил.

– Так точно, Ваше Величество, на Святую Пасху в Царском Селе вы Аристарха и меня пасхальным яйцом одарили. Он передал мне ваш благодатный подарок, за что я вас искренне благодарю.

– Да, прекрасного сына вы воспитали! Насколько я знаю, он у вас ныне уже штаб-ротмистр и Георгиевский кавалер, – сказал добродушно царь, мимолетно взглянув на шпаргалку, лежащую на столе. – Даст бог, он и вас скоро догонит. Кстати, я могу порекомендовать генералу Кондзеровскому предложить вашему сыну должность обер-офицера в формирующийся при Ставке Георгиевский батальон. Для этого из армии вызваны наиболее достойные, получившие ранения, георгиевские кавалеры из числа офицеров и нижних чинов…

– Покорно благодарю, Ваше Величество, я прекрасно знаю своего сына и уверен, что он ни в коем случае не согласится на такую рокировку. Для Баташова-младшего родной гусарский полк – вторая семья. Аристарх привык быть всегда на передовой линии, там, где в полной мере он может проявить все свои командирские и бойцовские качества.

– Я горжусь тем, что у меня такие офицеры, как вы, Евгений Евграфович, и ваш героический сын. При встрече непременно передайте Аристарху Евгеньевичу мое благоволение и пожелания высокой карьеры.

– Благодарю, Ваше Величество, обязательно передам сыну все ваши искренние пожелания.

Весь этот неожиданный разговор случился так сердечно, а в словах государя было столько доброты и участия, что Баташов был тронут до глубины души.

«Непременно отпишу обо всем этом Варваре Петровне», – подумал он, с интересом наблюдая, как неожиданно меняется лицо императора, когда на смену сердечному сочувствию и участию постепенно приходила деловая строгость и озабоченность.

– Еще вчера я был в Пскове, – уже деловым тоном, продолжил разговор царь, – встречался там с Рузским. Фронт у него нелегкий и довольно ответственный. Необходимо закрыть пути немцев к Петрограду из Восточной Пруссии и со стороны Балтийского моря. Командующий больше всего жаловался мне на непрекращающийся поток беженцев. Прифронтовая полоса кишит немецкими шпионами и диверсантами, которые взрывают мосты и склады. Нужен опытный специалист-контрразведчик. Рузский надеется на вас, – он говорил отрывистыми, рублеными фразами, явно озабоченный состоянием дел на этом, довольно протяженном участке фронта.

– Смотрел войска, – продолжал император, предложив Баташову стоящее с другой стороны стола кресло с высокой спинкой, – отличились сводные полки Сибирской стрелковой дивизии и офицеры Кавалерийской школы. Во всех частях видно было много георгиевских кавалеров. Так что есть еще порох в пороховницах. Сам Бог велел нам вернуть потерянное и с викторией войти в Берлин! – бодро заключил он.

– Дай-то бог! – обрадованно воскликнул Баташов, беззаветно уверовав в слова императора, сказанные скорее под воздействием внезапно нахлынувших на него патриотических чувств, а не по зову разума.

– А вы оказались правы, когда предлагали создать в западных военных округах резерв для формирования армейских разведывательных и контрразведывательных отделений, – неожиданно сменил тему разговора император. – Признаю, что был недальновиден. Не только Генеральный штаб, но и я – про-счи-та-лись, – произнес он по слогам слово «просчитались», чтобы особо его выделить. – Да что греха таить, ведь никто и не предполагал того, что война может затянуться, что к концу первого года боев наши войска оставят не только захваченную ранее Галицию, но и большую часть Польши, вместе с Варшавой. Единственно, что в этой ситуации радует, то только то, что просчитались не только мы, но и германские стратеги, планировавшие блицкриг. Молниеносной войны у них тоже не получилось! Но за это мы уже заплатили слишком высокую цену!

Император встал и направился к закрепленной на стене кабинета карте.

– Я недавно пытался проанализировать причины нашего летнего отступления и знаете к какому выводу пришел? Оказывается, немцы превосходят нас не только в силах и средствах, но и в довольно разветвленной разведывательной сети, как глубинной, так и тактической…

– Вы правы, Ваше Величество, я тоже думал об этом, – с энтузиазмом отозвался Баташов, – и тоже пришел к такому же выводу. Если позволите, Ваше Величество, я вкратце изложу свои наблюдения и выводы.

Получив разрешение, генерал, продолжал:

– Об эффективности германской разведки свидетельствуют десятки перехваченных и расшифрованных наших радиограмм, которые были найдены среди штабных документов внезапно отступивших немецких корпусов. А это говорит о том, что враги знали почти о каждом нашем шаге. Именно поэтому сегодня необходимо расширить диапазон секретных сведений, которые следует беречь как зеницу ока. Новейшие технические средства, такие, как радиоперехватчики, усовершенствованные воздушные шары и самолеты, сделали работу военной контрразведки против шпионов и диверсантов малоэффективной. Пока в нашем Генеральном штабе пылились под сукном мои предложения по реорганизации и укреплению армейской и корпусной контрразведки, шеф германской разведки подполковник Вальтера Николаи многократно расширил свою спецслужбу, оснастил ее самыми современными средствами ведения разведки и контрразведки. И вот теперь мы вынуждены пожинать плоды нашей, мягко говоря, недальновидности. Что и говорить, до сих пор в контрразведывательных отделах и отделениях нет специалистов, способных противодействовать шпионажу противника с помощью современных технических средств, а также способных обеспечить военный контроль за обслуживанием всего комплекса новейших средств ведения войны – радио, телеграфа, шифров, секретного делопроизводства и целого круга специалистов, причастных к этому делу…

– Да, мне что-то говорил об этом Михаил Саввич, – поморщился, как от зубной боли, император. – Я попросил его подготовить соответствующие распоряжения и приказы. Думаю, что новый генерал-квартирмейстер не будет класть под сукно ваши предложения, а станет активно вам помогать!

– Генерал Пустовойтенко дал мне карт-бланш, – удовлетворенно произнес Баташов, – но сегодня меня больше всего беспокоит несовершенство утвержденного недавно «Наставления по контрразведке в военное время»…

– Вы хотите сказать, что почти целый год контрразведка велось по наставлению мирного времени, – удивленно воскликнул император.

– Да, Ваше Величество, почти весь первый год войны контрразведкой никто из высших военных органов не интересовался совсем, и потому она велась бессистемно, спустя рукава. Контрразведка, как и тайная разведка, были оставлены Главным управлением Генерального штаба на произвол судьбы. В особенно тяжелом положении оказались вновь сформированные штабы тыловых военных округов на театре военных действий. Все во многом зависело от личной инициативы и знаний руководителей КРО. Лишь в начале 1915 года Ставка спохватилась, и Данилов в циркулярном письме на имя генерал-квартирмейстеров фронтов нарисовал печальную картину работы контрразведок армий и военных округов, заключив, что основы «Положения о контрразведывательных отделениях» ими не соблюдаются и многие из таковых отделений, сформированных с объявлением мобилизации и после ее, как о том доходят сведения, вовсе этих Положений не имеют. Насколько контрразведка была в загоне, видно хотя бы из того, что военный контроль для обеспечения деятельности самой Ставки был сформирован лишь после принятия Вашим Величеством на себя Верховного главнокомандования. Это обстоятельство было конечно же учтено врагом, который несомненно имел там свои уши. Пользуясь доверчивостью и халатностью чинов Ставки, агенты противника неоднократно похищали секретные военные документы, копировали их почти что на глазах у всех и ежедневно в казенных пакетах отправляли в Петроград с фельдъегерями. После отступления немцев мы находили в штабах не только копии секретных приказов и распоряжений Ставки, но и графики движения вашего литерного поезда. Только благодаря провидению ваш состав не разбомбила немецкая авиация…

– Все в руках Божьих… – истово перекрестился император на икону Георгия Победоносца, стоящую на столе. – А как по-вашему, изменилось ли что-то в работе штабов после повсеместного внедрения нового наставления? – поинтересовался он.

– Пренепременно! Передача дела контрразведки в руки военного ведомства, ассигнование на ведение ее значительных денежных средств и проведение нового закона о шпионстве значительно облегчили борьбу с иностранной разведкой. Благодаря привлечению к этому нелегкому делу опытных в политическом сыске жандармских офицеров военный контроль значительно скорее становится на ноги. Об этом говорят и результаты работы. Только за три последних месяца КРО армий и фронтов было задержано свыше ста шпионов и диверсантов, большая часть из которых были осуждены.

– Оказывается все не так уж плохо, – удовлетворенно промолвил император. – В чем же вы видите несовершенство новой инструкции?

– Прежде всего в том, что военному времени соответствуют всего лишь несколько статей. Остальные девяносто статей «Наставления» мало чем отличаются от «Положения о контрразведывательных отделениях» мирного времени и касаются техники и регистрации работы. Главный недостаток нового «Наставления» – отсутствие органа для руководства всей контрразведкой вообще и на театре военных действий, в частности, ибо Ставка этим делом совсем не занималась и не занимается. Главное же управление Генерального штаба является лишь регистрационным и отчетным учреждением, а не руководящей инстанцией…

– Не продолжайте больше, – оборвал Баташова царь. – У меня от вашего продолжительного доклада просто мигрень разыгралась. Вы лучше представьте ваши предложения для внесения необходимых поправок в инструкцию военного времени и передайте их генералу Пустовойтенко. Пусть он лично разбирается в этом деле. А мы поговорим о делах насущных, – после небольшой паузы добавил он.

Подойдя к карте, император, очертил рукой северную часть Польши, Финляндию, Прибалтику и, доверительно взглянув на Баташова, заявил:

– Следующий год будет для нас периодом наступательных действий всех наших фронтов. Мы должны очистить от немцев Польшу и вновь завладеть Галицией. Только наступая, мы можем победить противника, который использовал для борьбы с нами все свои людские и материальные ресурсы. Еще мощный нажим – и немцы сдадутся! Мы должны заставить Германию и Австро-Венгрию капитулировать, иначе России грозит катастрофа.

Баташов прекрасно понимал, что стратегический план военной кампании 1916 года, только что в общих чертах озвученный Верховным главнокомандующим, далек от совершенства и не учитывает всех тех сюрпризов, которые Германские и Австро-Венгерские армии готовят, соблюдая высочайшую секретность. Агентурная разведка, насажденная им в Германии и Австро-Венгрии еще в бытность помощником генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа, постоянно информировала его о скоплении германских войск против Северного фронта. На основе полученных за последний месяц данных Баташов мог предполагать, что противник готовит удар на Ригу и далее – на Петроград. Его успокаивало лишь то, что между Фалькенгайном и Гинденбургом не было единодушия в планировании военной кампании 1916 года. Начальник Генерального штаба германской армии Фалькенгайн не считал выигрышным для Германии войти в собственно Россию по причине того, что это усилит русское сопротивление и еще более осложнит проблемы снабжения. Он считал, что операции на востоке следует остановить на линии Брест-Литовск – Гродно. Генерал-фельдмаршал Гинденбург ратовал за поход в глубь России. Зная обо всем этом, Баташов не стал разубеждать императора в его стратегическом замысле, надеясь на то, что Алексеев, опираясь на данные разведки, подготовит более реалистичный план кампании.

Посчитав молчание генерала за одобрение своего плана предстоящей военной кампании, император неожиданно спросил:

– А что вы можете предложить из опыта вашей довольно плодотворной деятельности в штабе Северо-Западного фронта в деле пресечения шпионства и диверсий в тылу Северного фронта?

– Прежде чем представить свои соображения, я бы хотел проинформировать вас о настоящем и будущем агентурной деятельности противника, – ответил Баташов, чем вызвал у царя искреннее удивление. – В настоящее время разведшколы противника, расположенные в Вене, Кракове и Кошице, форсированно готовят для засылки на нашу территорию профессиональных агентов, численностью до ста человек. Кроме этого, к засылке в прифронтовую полосу немцы и австрийцы готовят разведчиков и диверсантов, из числа наших солдат и офицеров, попавших в плен и ими завербованных. Но, как показывает практика, попадая на нашу территорию, многие тотчас идут с повинной в контрразведку. Таких может набраться по всему фронту до тысячи человек.

– Вы считаете, что не все из плененных противником наших солдат и офицеров являются в контрразведку?

– Я думаю не все, но большинство, – твердо сказал Баташов.

– А как же выявить из их числа тайных вражеских агентов? – с нескрываемым любопытством спросил император. – Ведь, насколько мне известно, из плена самостоятельно возвращаются самыми различными способами тысячи офицеров и нижних чинов.

– Существует уже давно отработанная система фильтрации, – уверенно начал объяснять Баташов, – но я не хочу отвлекать ваше время на подробности, скажу лишь главное. Для того чтобы фильтрационные пункты могли постоянно и плодотворно работать, нужны специально подготовленные люди из числа офицеров армии, жандармского корпуса, а также Отдельного корпуса пограничной стражи. Самый сложный вопрос – привлечь к работе в контрразведке армейских офицеров. Вы же знаете, что менталитет кадрового офицерства изначально негативен по отношению к любому виду оперативного розыска и особенно в своей среде. Все это и сейчас затрудняет выявление завербованных иностранными спецслужбами офицеров в нашей армии…

– Как я заметил, для вас это нескончаемая тема, – прервал Баташова царь, – и прекрасно понимаю вас. Но время вашей аудиенции уже давно истекло, и генерал-адъютант уже дважды делал мне знаки. В заключение нашей беседы я бы хотел сказать главное. По просьбе генерал-адьютанта Рузского мною предоставлена ему вся полнота власти не только в районе дислокации армий фронта, но и на территории столичного военного округа и в самом Петрограде. Вам, генерал, предстоит контролировать весь этот довольно обширный регион. Бог вам в помощь!

– Я сделаю все, что в моих силах, – ответил Баташов.

– Я знаю, вы меня не подведете. – Император встал, и, сделав знак генерал-адъютанту, торжественно объявил: – За отлично-усердную службу и труды, понесенные во время военных действий, я награждаю вас орденом Святой Анны 1-й степени с мечами и бантом!

Взяв из рук генерал-адъютанта орден, император собственноручно прикрепил его на грудь военного контрразведчика.

Глава III. Петроград (Октябрь 1915 года)

Прибыв в Петроград, майор Джилрой с вокзала сразу же направился в Английское посольство, чтобы доложить своему шефу, Британскому военному атташе генералу Ноксу о проделанной в русской Ставке работе.

– Майор, как вовремя вы прибыли! – обрадованно воскликнул генерал, увидев Джилроя. – Через час с четвертью я должен представить сэру Бьюкенену отчет о нашей работе в России. Зная вас, сэр, я уверен, что вы прибыли из Ставки не с пустыми руками.

– Да, сэр, – хриплым от волнения голосом промолвил майор. – У вас не будет чего-нибудь, чтобы смочить горло?

– Виски я вам не предлагаю, – удивленно взглянул на помощника Нокс, – выпьем после аудиенции у посла, а вот сельтерской налью.

Генерал, подойдя к бару, распечатал бутылку с водой и налил полный бокал.

– Благодарю, сэр, – звонким голосом поблагодарил Джилрой своего шефа после того, как вдосталь напился.

– Чем же вы меня обрадуете, сэр? – спросил генерал, нетерпеливо потирая руки.

– Прежде чем начать доклад, я прошу вас, сэр, в связи с непосильным объемом работы, которую мне приходится выполнять, будучи вашим помощником, освободить меня от задачи надзора и связи в вопросах поставок военных материалов в Россию.

– Я понимаю, как вы сильно загружены еще и этой работой, но ничего поделать не могу. Могу лишь обещать, что доведу до сведения сэра Бьюкенена о вашей загруженности, но и вы должны доказать, что «недаром хлеб едите», как говорят русские.

– Вы сомневаетесь, сэр? – обиженно промолвил Джилрой. – Могу вас успокоить, что недаром ел хлеб в русской Ставке. Там я познакомился с офицером, который вхож в секретную комнату, – тоном победителя на Марне сказал он, доставая из портфеля несколько фронтовых сводок и десяток копий секретных документов, полученных от штабс-капитана Папке.

– Я же говорил, что русские не доводят до нас и десятой доли того, что происходит на фронте, – удовлетворенно и в то же время возмущенно заявил Нокс, пробежав глазами несколько сводок и копий.

– Да, сэр, за русскими это водится. Мне кажется, что с назначением Алексеева начальником штаба Ставки нам стали меньше доверять…

– Вот об этом мы и доложим сэру Бьюкенену! – воскликнул Нокс. – Я думаю, он пойдет вам навстречу и включит в состав нашей военной миссии парочку квалифицированных специалистов по военным поставкам…

В кабинете посла было довольно просторно. Невысокий и худой Бьюкенен, утонувший в своем огромном кресле, увидев входящих разведчиков, резво встал и мелкими шажками направился им навстречу.

– Генерал, майор! – неожиданно мощным басом воскликнул он, здороваясь с каждым за руку. – Я уверен, что вам есть чем меня порадовать.

– Да, сэр, – радостно промолвил генерал Нокс, – майор привез веские доказательства того, что русские все меньше и меньше нам доверяют…

– Это для меня не новость, – нахмурился посол, – даже Сазонов, наш лучший друг и тот престал принимать меня после того, как я предложил Его Величеству отдать Японии оставшуюся половину Сахалина за то, чтобы японцы прислали для поддержки российской армии два японских армейских корпуса. А на последнем дворцовом балу императрица так холодно посмотрела, что у меня отпала вся охота прикладываться к ее ручке. Так что для нас настали не лучшие времена. Кстати, как, по-вашему, относится армия к отстранению от Верховного главнокомандования великого князя?

– Мне достоверно известно, что в Ставке к этому отнеслись взрывом негодования. Гвардейцы из окружения великого князя вне всякой меры, не стесняясь, громко критиковали решения царя и иронически рисовали последствия этого легкомысленного, необдуманного, неумного, политически неверного и просто рокового шага, который расценивается ими как тяжкая и незаслуженная обида, нанесенная Николаю Николаевичу. Отчего и последовала жестокая и беззастенчивая критика и осуждение решения государя, причем причины этого решения видели в зависти царя к возрастающей популярности великого князя, а также в интригах государыни и ее сторонников. В войсках не мыслят счастливого исхода войны иначе как под предводительством Николая Николаевича и уверены, что если до сих пор фронт еще держится, то исключительно его авторитетом и верой в него солдат. Таковы в общих чертах настроения Ставки после получения известия о намеченных царем переменах. Но мне удалось узнать главное, – загадочно изрек майор Джилрой, – гвардейцы замыслили в Ставке переворот…

– Неужели? – скептически улыбнулся Бьюкенен, словно знал или догадывался об этом.

– Да, сэр, – не заметив иронии посла, твердо сказал разведчик. – Среди гвардейцев из ближайшей свиты великого князя эти настроения чуть было не вылились в активные действия. Для обеспечения благополучного исхода войны, а отсюда и «спасения страны», ими было решено просить Николая Николаевича не подчиняться решению государя и командования не сдавать. А царя, если это будет нужно, по приезде в Могилев арестовать вместе со свитой. Представителем заговорщиков стал протопресвитер Шавельский. Насколько мне известно, выслушав предложение протопресвитера, великий князь не дал немедленного ответа, а лишь на следующие сутки приказал Шавельскому передать лицам, его пославшим, что он прежде всего верноподданный, а потому сделанное ему предложение отвергает, как провокационное, могущее поссорить его с царем…

– Все ясно! – воскликнул взволнованно Нокс. – Великий князь конечно же колебался между долгом данной им присяги на верность и долгом в отношении Отечества, которое его призывали спасать от пагубного правления Николая Романова.

– А, по-моему, он просто струсил, – брезгливо поморщился Бьюкенен. – Да и что другого можно ждать от нынешних русских генералов, которые со времен Суворова и Скобелева разучились принимать самостоятельные решения? А мы делали на него ставку, – с явным сожалением добавил он.

– Но не все еще потеряно, сэр, – многообещающе заявил майор, – одно то, что Николай Николаевич не арестовал попа и не доложил об этом неудавшемся «дворцовом перевороте» своему величественному племяннику, говорит о многом. Может быть, его время стать во главе государства и армии еще не настало?

– Может быть, вы и правы, – задумчиво пробасил посол. – Совмещать обязанности самодержца великой империи и главнокомандующего – задача непосильная для одного человека, а тем более для Николая Александровича, который, как и его знаменитый прапрадед Павел, больше любит принимать парады, чем ломать голову над стратегическими планами военной кампании и заниматься управлением страной.

– И как результат этого, Павел плохо кончил… – после небольшой паузы добавил Бьюкенен. – Такой же финал ждет и его потомка.

– Да, сэр, – услужливо поддакнул Нокс, – царь в военном деле представляет пока что неизвестную величину: его военные дарования и знания доселе ни в чем и нигде не проявлялись. Насколько мне известно, самым значительным вкладом Его Величества в развитие Российских вооруженных сил после поражения в войне с Японией было восстановление былой мощи Военно-морского флота, который бездействует сегодня в Рижском и Финском заливах Балтики.

– Вы правы, сэр, русский царь отнюдь не Наполеон, – с сожалением изрек посол. – А что вы можете сказать о начальнике штаба Ставки Алексееве?

– Генерала Алексеева могу характеризовать, как человека, стремящегося вникать в ненужные командующему такого ранга мелочи и неспособного быстро принимать решения… Он привык брать на себя решительно все и при разработке планов военных операций от этого страдает прежде всего общее руководство войсками.

– Тоже не Кутузов, – самодовольно перебил разведчика Бьюкенен. – Для нас, кто бы ни стоял во главе Ставки, лишь бы русские побольше германских корпусов на себя оттягивали. Говоря о Восточном фронте, начальник Генштаба сэр Арчибальд Меррей недавно представил Военному кабинету доклад, из которого следует, что у Германии есть всего лишь два выбора: остановиться в своем восточном наступлении на Висле, зафиксировать достигнутое и быстро повернуть на Запад или постараться продолжить наступление и достичь стратегически важной Двины.

Второй вариант отвлекает от Запада немецкие ресурсы на значительно более долгое время и объективно нам более желателен. Меррей категорически против авантюр, типа дарданелльской, и поисков «ахиллесовой пяты» центральных держав. Он за концентрацию всех ресурсов на Западном фронте. А вот если немцы остановятся на первом варианте, то я боюсь, что и русская армия перейдет к позиционной войне, тем самым давая противнику возможность перебрасывать свои корпуса на западный театр военных действий. А это не есть хорошо…

– Но не будем ломать форму вашего доклада, сэр, – промолвил посол, после небольшой паузы обратившись к Ноксу, – и потому сначала я бы хотел услышать об экономическом и политическом положении в России на основании последних агентурных данных.

– В ходе предпринятой правительством так называемой «мобилизации промышленности» многие частные заводы приняли государственные заказы на производство военной продукции лишь с единственной целью – получить дополнительную рабочую силу и топливо. Как и следовало ожидать, никто из них так ничего и не сделал по этим заказам, – начал свой доклад генерал, – все это время заводчики вместо того, чтобы наращивать производство боеприпасов и оружия, использовали рабочих и предоставленное им в рамках государственных программ топливо для выполнения выгодных частных заказов. Как результат этого, производство винтовок и боеприпасов упало. Казенные и частные предприятия производят менее тысячи винтовок в день, в то время как ежедневные потери винтовок русской армией почти в пять раз больше. Артиллерийский департамент заказал девять тысяч пушек, а получил только восемьдесят восемь. Один из крупнейших оборонных заводов России – Путиловский производит теперь в пять раз снарядов меньше, чем выпускал до секвестра предприятия. Резидентура в Петрограде информирует, что произошла смена руководства завода, откуда напрочь изгнали немцев, а на их должности назначили совершенно неквалифицированных русских…

– И что же правительство? – спросил посол.

– Недавно, выступая на заседании Совета министров, руководитель военного ведомства Поливанов заявил, что верит «в необозримые пространства, непролазную грязь и милость Святого Николая Чудотворца, покровителя святой Руси». Остальные царские министры считают, что поскольку Россия в связи с обширностью территорий и недостаточно развитой сетью дорог плохо управляется, то не может в полной мере использовать свои обширные природные ресурсы для ведения войны. Поэтому, по их мнению, практически все военное имущество должно поступать из-за границы…

– Но неужели они не понимают, что наши ресурсы и наши поставки ограничены и нашей единственной целью является оказание помощи, а не полное обеспечение русской армии оружием и боеприпасами? – возмущенно пробасил Бьюкенен.

– Промышленники просят поставить из Англии кроме оружия и боеприпасов еще и всевозможные стратегические материалы, включая сталь, которой раньше Россия вполне была способна обеспечить себя сама. А Поливанов сразу же после вступления в должность запросил у нас шестнадцать 60-фунтовых орудий, тридцать две 6-дюймовые гаубицы, четыреста 4,5-дюймовых гаубиц, 8 тракторов, более 600 грузовых автомобилей и даже 1300 повозок со всей упряжью. Поставки осуществляются в Архангельск своевременно, но грузы из-за дезорганизации и неразберихи, которая царит на железной дороге, приходят несвоевременно. Наши гражданские моряки рискуют жизнью, доставляя в Архангельск военные грузы, а русские даже не пытаются ускорить их транспортировку в войска. По информации нашего агента, инженера Архангельского порта, пароход добровольного флота доставил в порт 140 вагонов пороху для армии и уже три дня стоит на рейде. Почему? Неизвестно. Вагоны готовы, люди ждут, вскрыты люки, но уполномоченный Главного артиллерийского управления заявляет: «Грузить в вагоны порох нельзя, ибо неизвестно куда отправлять груз». – «Да ведь вы две недели тому назад знали, что придет пароход и привезет груз». – «Да знал, но Петроград на наш запрос молчит и не дает назначения грузу». Пароход «Тородаль» пришел в Архангельск. На нем 5500 тонн селитры – весьма нужный и срочный для военных заводов груз. В течение 16 дней никто в порту не знает, кому именно адресован пароход. Подобные факты весьма ярко иллюстрируют работу русского Военного министерства, облепленного со всех сторон немецкими шпионами и русскими мздоимцами. Это и понятно, ведь транспортировка военных материалов доверена таким прогерманским фирмам, как «Дейтрих Гейдеман», «Гергард и Гей», «Книпп и Вернер», «Мартенс», «Плюйм-Окс» и многим другим, которые, пользуясь поддержкой чиновников военного ведомства, всячески тормозят и путают дело снабжения. Нередки случаи, когда один пароход привозит пушки, а другой – замки от них. На один участок фронта идут пушки, а на другой – замки. В порт доставлена подводная лодка, а ящик с аккумуляторами и камерами для сгущения и сжатия воздуха бесследно исчезли. И как результат такой транспортировки военных грузов – в портовых складах скопилось миллион ружей, восемь миллионов гранат, триста самолетов, 650 авиационных моторов, два с половиной миллиарда патронов и не менее 700 автомобилей. Кроме этого, ожидают транспортировки огромное количество так необходимой промышленности меди, свинца и алюминия, резины и угля. За всем этим необходим постоянный контроль, поэтому я прошу вас, сэр, освободить меня от обязанности надзора и связи в вопросах поставок военных материалов в Россию. Этим должна заниматься компетентная группа технических специалистов.

– Хорошо, я об этом подумаю, – неопределенно пообещал посол. – А как осуществляют поставки французы?

– Несмотря на то, что русские армии почти безоружны перед лицом немецкой артиллерии, французы вместо того, чтобы, как верные союзники, им помочь, копят свои снаряды и орудия, как будто это заложенные на хранение в банке золотые франки. Ля-Гиш с гордостью хвалился мне об огромных запасах в резервных складах, находящихся в тылу французской армии…

– Мне кажется, в этом есть свой резон, – задумчиво промолвил Бьюкенен. – Необходимо и нам попридержать поставки оружия и боеприпасов, авось русские станут сговорчивее и в обмен на вооружение выделят больше войск в состав русского экспедиционного корпуса во Франции. Тем самым мы сохраним жизни сотен и тысяч наших соотечественников.

– Но, сэр, – неожиданно возразил генерал Нокс, – в случае развития немцами их успехов на Восточном фронте они могут стабилизировать фронт в России, а затем можно ожидать их победоносного обращения к Западу, что может привести к захвату Парижа и последующей высадке на Британские острова…

– У вас, сэр, есть конкретные данные? – насторожился посол.

– Нет, сэр, – развел руками разведчик, – это всего лишь мои предположения.

– Тогда оставьте свои предположения, сэр, при себе, – осадил генерала Бьюкенен. – Вы должны знать главное: поражение во Франции будет иметь для нас непоправимый характер. В то время, как поражение в Египте, на Балканах или даже в России имеет значение постольку поскольку оно ослабляет франко-английские силы или освобождает немецкие части для действий на Западе… Вам все понятно?

– Да, сэр.

– Тогда продолжайте доклад. Я хотел бы знать, что думают о ситуации на фронтах наши друзья и сторонники в Думе и правительстве.

– Разное, сэр. К сожалению, после оставления русскими войсками Галиции, Польши и части Прибалтики, самые верные наши друзья начинают верить в непобедимость Германии. Даже Сазонов уже не тот, что прежде. Обсуждая внешнеполитическую перспективу Европейского развития, он неоднократно утверждал о том, что Германия, ввиду своих ресурсов, индустриального потенциала, образованности населения и географического положения в любом случае останется великой державой. Союз с противниками Германии на Западе в свете этого становится не проблемой выбора, а делом абсолютной необходимости. Ибо раненая Германия будет смертельно опасна даже в случае победы над ней– такова новая подспудная линия размышлений многих русских политиков…

– Что же, доля истины в его словах есть, раз он призывает к укреплению нашего союза, – задумчиво сказал Бьюккенен, – но я хотел бы услышать от вас о наших более решительных друзьях и соратниках.

– Прежде всего, сэр, я бы хотел сказать о роли председателя военно-промышленного комитета Гучкова в подготовке к дальнейшей реализации, намеченного нами плана «А»…

– Насколько можно доверять этому господину Гучкову, – озабоченно перебил генерала Бьюкенен, – и кто может гарантировать его верность нашим идеалам? Ведь рано или поздно его придется хоть и частично посвятить в наши планы.

Эти неожиданные вопросы и замечания вызвали у генерала некоторое замешательство, и пока он искал вразумительный ответ, на первый план выступил майор Джилрой.

– Сэр, я думаю такие гарантии в отношении Гучкова может дать сэр Уинстон Черчилль, – эти слова майора прозвучали в тиши кабинета, как гром среди ясного неба, от которого вздрогнул Нокс и резко вскинул свою заостренную голову посол.

– Перед отъездом в Санкт-Петербург я был на аудиенции у первого лорда Адмиралтейства. Говоря о людях, которым можно доверять в России, он назвал и имя Гучкова, с которым познакомился еще во время Англо-бурской войны, будучи молодым офицером, когда попал в плен. Несмотря на то, что Гучков воевал не на стороне английского экспедиционного корпуса, он помог ему бежать из концлагеря.

– Я тоже присоединяюсь к рекомендации сэра Уинстона, даже несмотря на то, что он сегодня не у дел, – решительно заявил Нокс. – Господин Гучков уже многое сделал и сделает еще в наших общих интересах. Еще перед войной ему удалось создать так называемую «Военную ложу». Не будучи масонской по существу, эта организация связана через того же Гучкова с думской оппозицией. Его соучредителями по «Военной ложе» стали генералы Поливанов, Лукомский, Бонч-Бруевич, Гурко. Кстати, тесная дружба между Гурко и Гучковым началась еще со времени Трансваальской войны, в которой они принимали участие на стороне буров. В настоящее время Гучков продвигает идею о насущной необходимости милитаризации труда, как это осуществляется не только в Англии, но и во Франции. Он открыто заявляет, что подобный шаг должно предпринять лишь правительство, пользующееся доверием народа, тем самым составляя неблагоприятное общественное мнение о нынешнем Совете министров. Говоря о хаосе, царящем на железных дорогах, он требует заменить министра путей сообщения Войновского-Кригера, который, по его мнению, не является человеком действия и сторонником чего-то нового в своей отрасли, такие же у него и подчиненные. Самым главным дезорганизатором снабжения армии он по праву считал Сухомлинова. Гучков объединил в негодующем протесте против него и правительства все фракции Думы, признавшей дальнейшую бездеятельность военного министра опасной для страны, и позже инициировал в отношении его следствие. Недавно вышло высочайшее повеление об образовании верховной комиссии под председательством члена Государственного совета инженер-генерала Петрова «для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиною несвоевременного и недостаточного пополнения запасов военного снаряжения». Гучков заявил также, что экономические и военные проблемы России имеют место быть оттого, что что в стране правят бал германофилы, преуспевающие во всех слоях Российской империи. Особенно влиятельны они при дворе, где всем распоряжается царица-немка, которая находится под влиянием Распутина и его приспешников. Сторонники немецкой партии есть в коммерческих и в консервативных кругах и даже в партии кадетов. Среди активных борцов с этими миротворцами – руководимая либералами Дума. Первый выпад, против «неприкасаемого» Распутина и «распутинцев» был осуществлен именно с трибуны Государственной думы Гучковым. По его инициативе в Думе был создан так называемый «Прогрессивный блок», в котором объединилось шесть фракций Государственной думы, такие, как прогрессисты, националисты-прогрессисты, группа «Союза 17 октября», земцы-октябристы, кадеты и партия центра с тремя фракциями Государственного совета. Основная цель этой организации – уничтожение самодержавия и замена его конституционным на западный образец строем. То есть речь идет о государственном перевороте. Основными положениями программы являются – война до победного конца и приведение власти в «соответствие» с требованиями «общества», которое и представляют образованные для помощи армии Военно-промышленный комитет «Земгор» и другие общественные организации. Прогрессивный блок и примыкающие к нему выше поименованные организации считают себя выразителями политической воли страны и уже сегодня требуют от верховной власти широкой политической амнистии и возвращение всех административно высланных, а также польской автономии и отмены ограничений в правах евреев. И наконец Гучков от имени Военно-промышленного комитета в резком письме к премьеру Горемыкину потребовал ухода правительства в отставку. Это не могло не встревожить царя, и тогда он поспешил распустить Думу. По докладу лейтенанта Рейли, в Москве прошли съезды Всероссийского земского и Городского земского союзов, на которых были избраны представители в депутацию, намеревавшуюся высказать свои предложения царю по прогрессивному обустройству страны. Но, как и следовало ожидать, царь их не принял, что привело к окончательному разрыву с ним либералов-оппозиционеров…

– Чего же конкретно добиваются эти либеральные образования? – скептически сморщился Бьюкенен. – Неужели выдвигают что-то достаточно серьезное?

– «Земгор» и Прогрессивный блок требуют создания «правительства народного доверия» и немедленного возобновления работы распущенной царем Государственной думы. Царящие в войсках настроения говорят о том, что армия правительством недовольна и верит, что только вмешательство Государственной думы может помочь делу. Но, самое главное, все они настроены на войну до победного конца. Особенно «Земгор». Это и понятно, ведь с тех пор, как за этой организацией закрепились функции по распределению государственных оборонных заказов, по информации МВД в магазинах моды у ювелиров и меховщиков наступил бум продаж жемчуга, бриллиантов, мехов, шелка, несмотря на рост цен. То же самое наблюдается и в ресторанах. При этом две трети счетов выписывалось на имя инженеров и поставщиков припасов в действующую армию, большинство из которых являются или «земгусарами», или сотрудниками военно-промышленных комитетов. Так что эти организации, несмотря на их мздоимство, можно в полной мере причислить к числу наших надежных сторонников, – заключил Нокс, победоносно взглянув на посла…

Несмотря на бравурную речь разведчика, лицо Бьюкенена все больше и больше мрачнело. Он взялся было что-то записывать в лежащем на столе блокноте, но карандаш от излишнего нажатия сломался.

Не обращая внимания на нервные манипуляции посла, генерал плавно перешел к обзору положения дел на русском фронте:

– В результате недопоставок оружия и боеприпасов солдаты вооружены разнокалиберными винтовками, для которых постоянно не хватает патронов. Мне удалось раздобыть достаточно курьезную телеграмму, направленную из штаба Юго-Западного фронта в адрес 9-й армии, в которой говорилось, что в связи с недостачей стрелкового орудия требуется вооружить части пехотных рот топорами, насаженными на длинные рукоятки. Предполагалось, что эти роты могут быть употребляемы для прикрытия артиллерии…

– Невероятно! – удивленно воскликнул Бьюккенен. – И это наши союзники… Они бы еще пики своей пехоте выдали. Я прошу прощения, что прервал вас, – извинился он, – но такого абсурда я еще не слышал. Продолжайте, сэр.

– В условиях недостаточного вооружения и снабжения боеприпасами только строгая военная дисциплина и заряд патриотизма, полученный военными с началом войны, еще делают свое дело, и открытых выступлений среди солдат пока не выявлено. В сводках и приказах, которые нам удалось раздобыть в Ставке, отмечается, что в солдатских разговорах стали проскальзывать ноты недовольства, обиды за то, что у армии не оказалось достаточного количества боевых припасов и оружия, а также наивное недоумение глупостью генералов. И это неудивительно. По подсчетам аналитиков, каждый выведенный из строя противник обходился российской армии ценою гибели двух солдат. Из этого становится очевидно, как щедро и неэффективно расходуется русское «пушечное мясо». В офицерских кругах все винят правительство, которое так и не настроилось на военный лад, в результате чего промышленность не успевает поставлять на фронт необходимое количество вооружения. Русским гораздо веселее было создавать мировую литературу, трансцендентальный балет и анархические теории, чем развивать культуру материальную, – ухмыльнулся генерал, пытаясь найти во взгляде Бьюкенена поддержку, но вместо этого заметил нетерпеливый жест. Сделав серьезным лицо, разведчик продолжил:

– И как результат этого, в Петрограде, Москве и других промышленных центрах вместо того, чтобы наращивать производство оружия и техники, в результате недальновидного и неквалифицированного управления, а также взяточничества, все чаще и чаще вспыхивают недовольство, антиправительственные забастовки, сопровождаемые в некоторых случаях стрельбой казаков. В Ставке – уныние, есть данные о том, что Верховный главнокомандующий под давлением Александры Федоровны уже почти согласен на заключение сепаратного мира, мало того, он, с целью зондирования этого вопроса, окольными путями отправил князя Думбадзе, который до войны довольно продолжительное время жил и учился в Германии и имел там обширные связи…

– Я бы хотел узнать об этом князе поподробней, – заинтересованно промолвил Бьюкенен.

– Князь Василий Думбадзе после окончания Лейпцигского университета в 1906 году вернулся в Петербург с дипломом инженера. Занимаясь коммерцией, он одновременно служил главным управляющим наместника на Кавказе графа Воронцова-Дашкова. Был весьма близок к Сухомлинову. Военный министр настолько доверял ему, что снабдил молодого князя материалами для издания своей биографии. Думбадзе располагает обширными связями в петербургских, берлинских и венских кругах и, самое главное, характеризуется в высшем свете, как человек находчивый, имеющий смелость делать довольно рискованные шаги. Наверное, поэтому на него и была возложена деликатная миссия – выяснить через своих старых знакомых в Берлине об участии немцев в разжигании сепаратистского движения на Кавказе, чтобы таким образом втереться в доверие к германцам и выдать себя за сторонника отделения Грузии от России. Но, как вы понимаете, сэр, основной его задачей было прозондировать отношение немцев к сепаратным переговорам…

– И каков же результат? – нетерпеливо теребя ус, спросил посол.

– В Германском МИДе князя приняли Пурталес и Циммерман, а в Генеральном штабе – Фалькенгайн. По всей видимости, германские высокопоставленные представители выступили с инициативой проведения переговоров о сепаратном мире. Достоверно известно только то, что в ответ на их предложение князь Думбадзе предложил себя в качестве посредника, через которого должны осуществляться тайные контакты российского и германского руководства…

– И что же князь? – все более и более распаляясь спросил нетерпеливо Бьюкенен.

– После того как Сухомлинов был смещен со своего поста, в его ближайшем окружении начались аресты, одной из жертв которых стал и князь Думбадзе. Его отчет о поездке, рассмотренный особой комиссией офицеров Генерального штаба, признан неправдоподобным, а его автор – германским шпионом. Он за тайный визит в Берлин и связь с врагами по закону военного времени был приговорен к смертной казни, которая была заменена 20 годами каторги. Мне достоверно известно, что по приезде в Петроград Думбадзе встретиться с царем так и не успел…

– Воистину Всевышний на стороне Британии! – воскликнул посол, воздев руки к небу. – Но это ни в коей мере не умаляет вины царя за отступничество от нашего общего дела. Вместо того чтобы, согласно договору, помогать союзникам, он хочет помириться с кайзером, – возмущенно добавил он, и на его остроносом орлином лице заиграли желваки.

– Но это не все о сговоре за нашей спиной, сэр, – решительно заявил генерал, отметив про себя довольно возбужденное состояние посла, что бывало с ним довольно редко.

– Что еще доносят ваши агенты? – пробурчал Бьюкенен.

– По данным, полученным нашей агентурой из достоверных источников в Вене, начальник Генерального штаба Австро-Венгерской армии фон Гетцендорф для заключения сепаратного мира с Россией решил предложить ей всю Галицию вплоть до реки Сан и признать сферой ее влияния Румынию и Болгарию, а также дать согласие на то, чтобы России принадлежало главенство над Босфором и Дарданеллами. С этими предложениями к графине Васильчиковой выезжал австрийский эмиссар. Но дальше этого процесс не пошел, видимо, шеф германской разведки Николаи, контролирующий все связи Васильчиковой, предупредил об этом своего австрийского коллегу Ронге. Насколько мне известно, из России в Вену эмиссары не выезжали и разговоров об этом не было…

– Дай-то бог… – уже успокаиваясь, пробасил Бьюкенен. – А каково сегодня положение в Москве? – с надеждой в голосе спросил он.

– Вот последняя телеграмма от нашего Генерального консула лейтенанта Рейли, – засуетился генерал, доставая из папки бланк с текстом: «Положение в правительственных кругах катастрофическое. Германская партия вплотную подошла к заключению сепаратного мира. Силы, намеревающиеся добиться отречения от престола Николая и Александры, еще слабы и недостаточно организованы. Русская армия разваливается. Полагают, что здесь имеется партия мира в народе и среди революционеров…»

– И что вы на это скажете? – спросил Бьюкенен, обратив свой орлиный взор на генерала.

– Я думаю, сэр, что Россия стоит на пороге кардинальных перемен, – не задумываясь, ответил разведчик.

– Вы правы, сэр, – согласился Бьюкенен, – и мы должны воспользоваться этим во благо нашей Великой Британии. После тяжелых потерь Франции и России Антанта уже не может далее представлять собой союз равных. Ослабление союзников дает Британии шанс возглавить Антанту. Имея кошелек коалиции, Англия становится важнейшим арсеналом. Для признания союзниками английского лидерства необходима лишь наглядная демонстрация нашей военной мощи. В связи с этим министр вооружений Ллойд Джордж поставил перед правительством двуединую задачу: создать британскую армию в 100 дивизий и обеспечить адекватную помощь России. Согласно англо-русскому финансовому соглашению, Британия уже в ближайшее время предоставит России кредит в 25 миллионов фунтов стерлингов на закупку необходимого оружия, боеприпасов и техники. Но все это, как говорится, дела ближайшего будущего, а сейчас перед нами стоит более насущная задача… – заключил он, окинув пытливым взглядом разведчиков.

– Я думаю, сэр, что пора не на словах, а на деле приступать к плану «А», – сказал Нокс, пытаясь по лицу посла понять, угодил он ему своим ответом или нет и, заметив, что складки на лбу у него разгладились, а в глазах мелькнул интерес, торопливо добавил:

– Время не ждет, сэр.

– Вы правы, генерал! Время не ждет.

Глава IV. Юго-Западный фронт (Сентябрь-октябрь 1915 года)

1

Ранним осенним, довольно туманным утром, наблюдая через бойницу башни давно заброшенной Хостинской крепости за мирно несущим свои воды Днестром, Аристарх заметил, что австрийские патрули довольно редко обходят левый берег, с которого ветер еще с ночи унес туманную завесу.

«Когда они зайдут за мыс, у нас будет достаточно времени для того, чтобы переправиться через реку и укрыться в близлежащем лесу, – подумал он, – а там по долине, ночью, можно беспрепятственно добраться и до наших позиций. Вот только проходит там сплошная линия обороны противника, или в ней есть разрывы? – спрашивал он себя, досадуя на то, что накануне очередного партизанского рейда по тылам австро-венгерской армии удосужился тщательно изучить оборону противника только на участке родной дивизии. Спешно готовясь к рейду, он не успел изучить позиции соседней Кавказской конной дивизии, которую солдаты и офицеры, называли между собой „Дикой“. Небольшая речушка, впадающая в Днестр, за свою многовековую жизнь вымыла в прибрежных скалистых породах глубокую расщелину, которая тянулась почти до селения Шупарки, где после летнего отступления проходила линия фронта. Даже в мощный цейсовский бинокль трудно было разглядеть, проходят ли поперек расщелины проволочные заграждения или нет…»

– Господин штаб-ротмистр, австрияки в двух верстах от нас! Семь кавалеристов внезапно появились из тумана и направляются к крепости, – оторвал Аристарха от наблюдения вахмистр Стронский, – видимо, что-то заподозрили гады.

– Всех немедленно в развалины комендантского дома, – приказал офицер, – у ворот крепости оставить четверых самых крепких гусар. Я сам поставлю им задачу.

– Слушаюсь, ваше благородие! – ответил вахмистр и стремглав, перепрыгивая через две ступеньки, слетел с верхней башни крепости вниз.

Вскоре во дворе послышались стук копыт и сдержанная ругань гусар, пытающихся загнать животных в полуразвалившееся от попадания артиллерийского снаряда здание.

– Скорее, враг не ждет, – спустившись вниз поторапливал Аристарх бойцов. Только увидев, как последний солдат скрылся за стенами комендантского дома, он направился к воротам, где его уже ждали гусары во главе с вахмистром Стронским.

– Я же сказал, что хватит четырех молодцов, – недовольным голосом промолвил Аристарх, – неужели ты думаешь, что мы впятером не справимся с австрийским патрулем. Да и не австрияки это вовсе, а какие-то оборванцы, то ли казаки, то ли кавказцы из состава Дикой дивизии, – добавил он, внимательно рассмотрев приближающихся конников в бинокль. Они были в черных бешметах. При ближайшем рассмотрении шашки и кинжалы у всех без исключения были богато разукрашены. Черные папахи всадников были лихо откинуты назад, открывая до черноты обожженные солнцем лица с резким очертанием морщин, без слов говорящих о том, что все они прибыли на фронт из далекой стороны с жарким светилом и скалистыми, обдуваемыми ветрами вершинами…

Заметив, что, не доезжая с полверсты до крепостного моста, кавалеристы спешились и залегли, штаб-ротмистр, взглянув на гусар, радостно воскликнул:

– Да это же пластуны с дела возвращаются! Ну что же, устроим им дружественный прием и хотя бы разомнемся от долгого сидения в крепости.

Гусары довольно заулыбались, предвкушая молодецкую забаву, только вахмистр, укоризненно покачав головой недовольно пробурчал:

– Как бы эта забава нам боком не вышла, ваше благородие.

– Ничего, посмотрим кто кого. Заодно и проверим легенду, которая ходит в войсках о зверином нюхе и осторожности пластунов.

Расставив людей по обе стороны от входа, Аристарх через широкую амбразуру в стене с интересом наблюдал за дальнейшими действиями конников.

Через четверть часа после того, как кавалеристы спешились и залегли, на дорогу, ведущую к воротам крепости, вышел один из них и, опустившись на четвереньки, начал изучать следы, затем, увидев конские яблоки, внимательно их рассмотрел, буквально обнюхал со всех сторон и только после этого возвратился к своим.

– Всем внимание… Сейчас эти «башибузуки» будут атаковать, – задорно промолвил Аристарх. – Шашки к бою! Использовать плашмя и только для отражения ударов.

Но к удивлению гусар, атаки не последовало. Все семеро всадников выехали к воротам в конном строю и, не доезжая до стен крепости полсотни саженей, остановились.

– Ваше благородие, разрешите моим охотникам укрыться в крепости до ночи! – прокричал выехавший вперед конник в долгополом черном халате с серебряными газырями на груди и в высокой черной папахе.

Аристарху ничего не оставалось делать, как откликнуться:

– С кем имею честь? – грозно спросил он.

– Честь имею представиться, прапорщик Ингушского полка Кавказской кавалерийской дивизии Муса Аушев со товарищи.

– Заезжайте шагом и только по одному, – приказал штаб-ротмистр.

Конники, выстроившись в колонну по одному, медленно направились к воротам.

Поравнявшись со стоявшим у ворот русским офицером, ингушский командир лихо спешился и, засунув плетку за обшлаг сапога, доложил:

– Господин штаб-ротмистр, отряд охотников под моим руководством, выполняя приказ командира ингушского полка полковника Мерчуле, провел разведывательный рейд по ближайшим тылам противника с целью обнаружения его скрытых резервов. Нами выявлены скопления германских и австрийских войск: до полка с артиллерийским дивизионом в районе селения Тороповцы и до трех батальонов австро-венгерских войск с артиллерийской батареей в районе селения Клишковцы. Все наши попытки переправиться через Днестр в районе селения Залещики, чтобы потом выйти в район селения Дзвиняч, не увенчались успехом. В этом районе у австро-германских войск усиленные патрули, поэтому я принял решение выходить южнее, но прежде переждать день в хотинской крепости, а с наступлением темноты пытаться пробиться к своим в направлении селения Шупарки.

– Честь имею представиться, штаб-ротмистр гусарского полка Баташов, – обрадованно промолвил Аристарх. – Рад встрече с соратниками по оружию.

Офицеры обменялись рукопожатиями и отошли в сторону от спешившихся кавказцев, которые, дав коням корм, уже оживленно общались с гусарами.

– Вы прекрасно говорите по-русски. – Баташов с интересом окинул взглядом крепкую, ладную фигуру горца, выглядевшего лет на двадцать пять.

– Здесь нет ничего удивительного, – воскликнул Муса, – у меня были хорошие учителя во время Японской кампании.

– А я о Русско-японской войне знаю только от отца, – с сожалением сказал Аристарх. – Но оставим воспоминания и вернемся к нашим реалиям. Мой партизанский отряд вот уже в течение недели осуществляет ночные рейды по тылам врага и порядком подустал. Да и продовольствие, так же, как и фураж, на исходе. И кони совсем измучились…

– Я понимаю вас, господин штаб-ротмистр, и готов с вами поделиться. Мои джигиты – люди запасливые. Правда, у меня двое раненых. Нет ли у вас опытного лекаря?

– Конечно, есть, целый фельдшер! – обрадованно воскликнул Аристарх. – Он ваших раненых быстро на ноги поставит.

– Ибрагим, – обратился прапорщик к самому старшему бородатому всаднику, – раскрывай вьюки, поделись овсом с нашими гостеприимными товарищами.

– Вахмистр, распредели фураж поровну, – распорядился штаб-ротмистр, – и пригласи ко мне фельдшера Серегина, да побыстрее, у охотников двое раненых.

Вскоре фельдшер уже делал перевязку горцам. Одному перевязал левую руку, задетую осколком, другому долго бинтовал иссеченную осколками спину.

– Где это их угораздило? – указав на раненых, спросил Аристарх.

– Прошлой ночью у селения Троповцы мы наткнулись на хорошо охраняемый склад. Решили узнать, что там хранится. Взяли беспечную охрану в ножи и, пользуясь темнотой, проскользнули на территорию склада. В ящиках, наспех прикрытых брезентом, оказались снаряды, наверное, на целый артиллерийский полк. Я принял решение уничтожит склад. Но как? И тут я припомнил случай из своего опыта на Русско-японской войне. Будучи в составе разведывательного дозора, который возглавлял поручик Николаенко, недалеко от линии фронта мы обнаружили подобный склад. Вот тогда-то поручик и показал мне, как можно подорвать снаряды, не имея с собой ни взрывчатки, ни запала. Он взял из ящика взрыватель, вкрутил его в снаряд и, подняв тот на самый верх штабеля, закрепил вниз головкой. Прямо под ним поставил ящик со снарядами. К верхнему ящику, удерживающему заряженный фугас, прикрепил веревку и, отойдя на сотню саженей, резко потянул за нее. Раздался оглушающий взрыв, и нас всех засыпало шрапнельными осколками, правда, тогда они уже были на излете. В общем, я поступил с тем складом подобным же образом, только немного не рассчитал. Веревка коротковатой оказалась, так что джигит, бежавший последним, получил небольшую порцию осколков. Но, как у вас говорится, – до свадьбы заживет. Так, Темир-Султан?

– Точно так, ваше благородие, – отозвался горец. – Только не рассказывайте односельчанам, что я в спину ранен, а то засмеют, скажут, что от немцев драпал.

– Слово горца, – торжественно словно о награде объявил Муса, – а чтобы в аиле тебя больше уважали, за подрыв склада представлю тебя к награде.

– Благодарю, ваше благородие! – обрадовался джигит и, накинув на бинты широкополый халат, направился как ни в чем не бывало к своему коню, чтобы, прежде чем самому подкрепиться, вдосталь накормить четвероногого друга.

– Утром второго дня я тоже наткнулся на склад, находящийся на северной окраине Тороповца. Но сколько мы ни пытались проникнуть за забор, у нас ничего не вышло, – с сожалением промолвил Аристарх. – То ли заметив наши приготовления, то ли что-то предчувствуя, охрана открыла огонь из пулеметов по открытому пустырю, где залегли мои гусары. Потом почти всю ночь освещала местность ракетами.

– Именно этот склад, скорее всего, мы и взорвали, – с гордостью воскликнул Муса, окинув своих джигитов победоносным взглядом.

– Поздравляю вас, прапорщик, – как можно душевней промолвил Аристарх. – За этот подвиг ваш полковой командир непременно будет ходатайствовать перед вышестоящим командованием о награждении вас орденом Святого Георгия 4-й степени.

– Благодарю вас, штаб-ротмистр, за такую высокую оценку наших действий, – явно смутился Муса, – но это слишком большая для меня награда.

– Но вы рисковали, – настаивал Аристарх, – и все обошлось лишь потому, что летящие осколки принял ваш богатырь-соплеменник.

– Нам с вами прежде всего надо выбраться отсюда, – неожиданно переменил щекотливую для горца тему прапорщик, – и сделать все, чтобы не получить заслуженные награды посмертно.

– Вы правы, – сдержанно ответил Аристарх, – прежде всего нам надо возвратиться. До вашего прибытия я наблюдал за противоположным берегом и пришел к выводу, что здесь самое удобное место для переправы. Переплыв реку ночью, мы можем по заросшей лесом лощине выйти к линии фронта в районе селения Шупарка. Это как раз участок вашей дивизии, и вам, наверное, хорошо известно, где лучше пересечь линию фронта.

– Я не раз уже пользовался этим путем, – ответил Муса, – только в одном месте нам придется прорываться с боем, – предупредил он, – австрийцы установили пулеметные точки по краю оврага, выходящего к линии фронта, поэтому нам лучше обойти овраг по лесу севернее и внезапно атаковать их на рассвете. Здесь самое главное – быстрота и натиск. Противник спросонья даже не успеет занять траншеи, и мы успеем проскочить. А там до наших – рукой подать.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить… – задумчиво процитировал штаб-ротмистр графа Толстого. – А вот мы-то как раз про овраги-то и не забыли.

– Выходит так, – согласился Муса. – Но тем не менее прорыв будет нелегким. В прошлый раз я потерял двух бойцов и три лошади, – с сожалением добавил он.

– Нам торопиться некуда, – неожиданно заявил штаб-ротмистр, – поэтому я предлагаю проиграть всю нашу переправу и прорыв на ящике с песком. Может быть, таким образом мы с вами и выберем самый оптимальный и безопасный для наших солдат вариант совместных действий… Стронский, – позвал Аристарх вахмистра, занимавшегося устройством отдыха гусар и кавказцев.

– Слушаю, ваше благородие, – отозвался Стронский, – что прикажете?

– Сооруди-ка ты нам, братец, ящик с песком, – распорядился офицер.

– Слушаюсь, ваше благородие, – нисколько не удивляясь полученному приказанию, ответил вахмистр, – через полчаса все будет исполнено!

В полуразрушенном доме коменданта гусары нашли доски и, сколотив саженный ящик, насыпали туда сырого песка, которого во дворе крепости было в избытке.

– Ну что, приступим с Божьей помощью, – сказал Аристарх и, засучив рукава, начал умело возводить ландшафт левого обрывистого берега.

После того как обозначились линии окопов русских войск и противника, находящиеся на участке 12-й кавалерийской дивизии, Аристарх, с любовью осмотрев созданное на скорую руку произведение, удовлетворенно промолвил:

– А теперь, господин прапорщик, ваш выход. Если я был в чем-то не точен, то можете подправить, я не претендую на абсолютную достоверность.

Муса с интересом и каким-то внутренним трепетом по отношению к рукотворному творчеству штаб-ротмистра подошел к ящику и вопрошающе взглянул на русского офицера, словно ожидая от него подсказки.

– Смелее, – подбодрил его Аристарх.

– Австрийские окопы подходят к оврагу не прямой линией, а вот так, – Муса провел кончиком плетки по песку характерный зигзаг, – а здесь и здесь находятся огневые точки. Вот теперь картина полная.

– Полная, да не очень, – не согласился с прапорщиком штаб-ротмистр, – я уверен, что в лесу австрияки наверняка выставили посты и секреты.

– И в самом деле, – воскликнул Муса, – я совсем забыл, что в прошлый раз мимо одного поста нам удалось пройти незаметно, а другой пришлось взять в ножи. Здесь и здесь, – отметил он на песке.

– Нам придется идти довольно многочисленным отрядом. Ведь у меня, как вы видите, полусотня, да плюс вас – семь! Поэтому так просто мимо австрийских постов нам не пробраться. Чтобы тихо без стрельбы пройти лес, нам необходимо что-то придумать. Жаль, что нет с нами казаков, они обязательно сотворили б какую-нибудь хитрость.

– Пятьдесят семь, кончается на семь, а это счастливое для восточного человека число! – неожиданно воскликнул Муса. – Значит, мы обязательно прорвемся. И дагестанский джигит не хуже казака может выйти из любой, даже самой опасной переделки.

Прапорщик задумался, наклонившись над ящиком с песком.

– Я не знаю, как к этому отнесетесь вы, но мои джигиты уже к вечеру могут доставить в крепость несколько комплектов австрийской формы и оружие. Несколько человек переодеваются в эту форму и, изображая патруль, идут впереди отряда. Австрияки пропуск у своих могут спросить, а могут и не спрашивать. Но в любом случае подпустят достаточно близко, чтобы можно было их тихо снять. По прибытии на позицию возле оврага таким же образом можно снять полусонное охранение и пулеметчиков. И мы у своих. Единственно, что меня смущает, то это то, что ни я, ни мои джигиты не знают немецкого языка. Одна надежда на вас, господин ротмистр.

Аристарх задумался. Несмотря на то, что противник был безжалостен и коварен, раньше его офицерская честь не могла и допустить какой-нибудь хитрости в отношении врага. «Иду на вы!» – девиз, который со времен Древней Руси был присущ русским дружинникам, а во времена Петра Великого стал символом чести и достоинства дворянского сословия и в большей мере офицерства, Баташов впитал в себя с молоком матери. Взрослея, он укреплял, воспитывал в себе это чувство, слушая воспоминания деда – героя Бородинского сражения, рассказы отца – покорителя Восточных задворок Российской империи. В училище все эти юношеские понятия выкристаллизовались в романтический кодекс офицерской чести, который необходимо было соблюдать даже ценой собственной жизни. Только страшная и беспощадная война перевернула многое в его жизни. Аристарх воочию видел и чувствовал, что нынешняя кровавая бойня мало походила на облагороженные историками и романистами рыцарские войны былых времен. Но он так же, как и его предки, продолжал идти на врага открыто, не прячась за спины солдат, а в запале атаки зачастую вырывался вперед. То есть делал то, что подсказывала ему офицерская честь. Но из боя в бой Баташов видел, что враг ради достижения победы готов на все, манкируя все общечеловеческие законы и христианские заповеди. Впервые он задумался об этом во время рейда в Карпатах, когда хорунжий казачьих войск для того, чтобы освободить своих станичников, попавших в западню, переоделся в форму австрийских стрелков и благодаря этому, введя в заблуждение противника, их спас. Сначала Баташову показалось, что казачий офицер пошел на хитрость только потому, что не был дворянином и не имел понятия об офицерской чести. Но при виде восторженных лиц своих гусар, которые не меньше, чем казаки, радовались освобождению товарищей по оружию, у Аристарха впервые зародилось сомнение: а стоит ли придерживаться в бою кодекса чести, который противник уже давно не соблюдает, пуская в дело не только самую низкую хитрость, но и, вопреки законам войны, изобретая все новые и новые способы и средства убийства, такие, как сверхмощные орудия и отравляющий газ? На фронте нередки были случаи, когда, видя, что атакующие вот-вот взломают линию обороны, австрийцы, так же, как и германцы, поднимали белые флаги, а когда русские цепи подходили ближе, просто расстреливали их из пулеметов в упор. Особенно остро Аристарх прочувствовал всю эту далекую от идеала жестокость и бесчеловечность войны, когда находился в плену у австрийцев, которые относились к пленным офицерам русской армии, как к варварам, людям второго сорта, всячески унижая их, стараясь сломить их моральный дух. Он много слышал о зверствах немцев и австрийцев, но до глубины души его поразил рассказ товарища по полку, штаб-ротмистра Фреймана, который напрочь отмел его последние представления о благородстве современной войны.

– Однажды, – начал свою трагическую повесть Фрейман, – после освобождения очередного польского фольварка я прилег отдохнуть, но не успел задремать, как в комнату без стука ввалился вестовой и, вращая обезумевшими глазами, взволнованно прохрипел:

– Ваше благородие!.. Дозвольте доложить… Привезли солдата без живота и без… – И он сконфуженно умолк.

– И без чего? Ну?!

Вестовой молчал еще некоторое время, а потом все-таки доложил о том, «без чего» привезли несчастного нижнего чина.

Выйдя во двор, я увидел сани, запряженные парой лошадей… В санях, поперек их, лежит что-то странное и длинное, покрытое серой шинелью, из-под которой торчат одни только закостеневшие ноги в теплых носках. Вестовой с неприкрытым ужасом на лице приподнал шинель…

Молодая голова с лицом, изуродованным рукой мучительной смерти, откинута назад и свешивается с саней. На лице, на руках и на истерзанном теле появились уже неровные, серо-синие пятна – страшная печать разложения. На руках – ряд глубоких надрезов, причиненных, очевидно, тупым ножом, штыком, или, быть может, зазубренной саблей. Вместо живота – кровавая пропасть с вывалившимся наружу внутренностями. Но и это еще не все… На том месте, где были половые органы несчастного, – глубокая дыра с изъязвленными краями…

По рядам людей, обступивших сани с трупом, пролетел глухой ропот возмущения:

– Душегубы… Убивцы… Мучители…

– Не пройдет вам это даром…

– Грех-то какой, прости, Господи… Подумать только… Человек человеку… и вдруг «такое» сделал…

Я тотчас ушел… Ведь и мгновения достаточно для того, чтоб оно запечатлелось в душе неизгладимыми знаками, которые всю жизнь будут звучать призывом к расплате…

Все эти мысли и воспоминания спешно пронеслись в мозгу Баташова, выдав единственно верное в этой ситуации решение.

– Хорошо! Я лично возглавлю «австрийский патруль», – решительно заявил Аристарх, – так что дело за вашими «интендантами».

2

В ожидании выехавших на «большую дорогу» дагестанцев, которым Муса приказал любыми средствами достать хотя бы одну офицерскую форму и три мундира нижних чинов, Аристарх снова поднялся на самую высокую башню Хотинской крепости, чтобы продолжить наблюдение за левым берегом Днестра и окрестностями. Вслед за ним последовал и прапорщик. Обстановка вокруг полуразрушенной крепости не вызывала тревоги, и офицеры, периодически осматривая местность, разговорились.

– Вы говорили, что у вас было какое-то совместное дело с казаками, – заинтересованно промолвил Муса, – так что с казацкой вольницей знакомы…

– Да-а! Было дело, – усмехнулся Аристарх. – Станичники живут по принципу черепахи: все свое – ношу с собой! Но это, по-моему, единственная, отрицательная их черта. В остальном это бесстрашные и лихие рубаки. А что, кавказцы не такие?

– Такие и все-таки не такие, – уклончиво ответил Муса. – Мы, мусульмане, а вы – христиане. У нас разные адаты…

– Это верно. Но у нас одно Отечество! – воскликнул Аристарх. – Значит, и закон один – бить врага до победного конца. А кроме того, я слышал, что кавказцы больше всего дорожат наградами, на которых изображен Святой Георгий Победоносец, а не теми, которые установлены для нехристиан с изображением царских орлов.

– Вы правы! Кавказец, как горный орел, любит все, что блестит, будь то медали или погоны, но выше всего для него честь горца, а высшая оценка его боевого труда – слова односельчан и старейшин. Поэтому, чем больше у него будет на груди серебра, тем больше будет почета в аиле. Скажу откровенно, у меня в подчинении самые отчаянные джигиты. Они сделают все, чтобы добыть в бою еще больше наград. Таковы горцы.

– Казаки в отличие от вас более меркантильны. Для них главное выполнить приказ, а затем чем-нибудь поживиться на поле боя. Поэтому их сотни больше напоминают цыганские таборы. Но, если требуется, то бросают все и рубятся не за страх, а за совесть, – подвел итог Аристарх.

– Вам, наверное, часто приходилось воевать бок о бок с ними? – спросил Муса.

– Нечасто, но в Карпатах осенью прошлого года пластуны мне очень помогли. Генерал Каледин поручил нам тогда провести разведывательный рейд от Крапивников до Исаи, а на деле моим охотниками пришлось держать переправу у Исаи против целого австрийского пехотного батальона.

– Слава Аллаху! – неожиданно воскликнул Муса. – А я с первой минуты нашего знакомства силился вспомнить, где слышал вашу фамилию, и только сейчас до меня дошло, что вы и есть тот самый корнет Баташов, отряд которого до последнего человека оборонял мост и тем самым обеспечил выход в долину всего кавалерийского корпуса. Приказ командующего о подвиге гусар зачитывали во всех полках 8-й армии. Но там говорилось, что командир заслона погиб в бою…

– Бог милостив. Получив контузию от разорвавшегося рядом снаряда, я попал к австрийцам в плен, – смущенно продолжал Аристарх, – но это уже другая история.

– Уважаемый штаб-ротмистр, – не по-военному, а чувствовалось, что от всей души, обратился Муса к Аристарху, – расскажите о вашем героическом рейде, а то земляки не поверят мне, что я знаком с таким известным в армии человеком, как вы.

– После того как мы наделали шуму в Крапивниках, – начал свой рассказ Аристарх, – полковой командир приказал мне совершить ночной рейд в обход хутора Ясеница, с тем чтобы разведать обстановку в районе населенного пункта Исае…

Не буду рассказывать вам о том, как нелегко нам пришлось ночью в незнакомых горах, вам это хорошо известно. Подойдя после полуночи к горе, господствующей над населенным пунктом, я отправил часть охотников под командой вахмистра Загородина к большаку, а сам с остальными людьми расположился на вершине, откуда прекрасно просматривалось все село. В свете полной луны оно лежало передо мной словно на ладони.

Меня больше всего интересовала дорога, проходящая по околице села, вдоль реки Стрый. Если бы противник планировал оборону Исае, то он обязательно оборудовал бы позиции на высоте южнее села. Но как я ни всматривался, никаких оборонительных сооружений ни в селении, ни на его подступах так и не заметил. Там все было необычайно спокойно. Лишь изредка до нас доносился приглушенный расстоянием и шумом реки лай собак.

– Возьми трех солдат и разведай, нет ли австрияков в селе и его окрестностях, – приказал я вахмистру Стронскому.

Не успели разведчики раствориться в темноте, как луна спряталась за тучу и все пространство вокруг погрузилось во тьму. Неожиданно послышался хруст сучьев и приглушенная ругань вахмистра Загородина:

– Черт бы побрал эту темень. Ничего не видно, хоть глаза выколи…

– Что случилось, вахмистр? – встревожился я.

– Австрияка поймали, ваше благородие. Оглушили так, что до сих пор не очухается. На себе тащить пришлось…

– Расскажи толком, что там у вас произошло?

– Значится, так, ваше благородие, вышли мы к дороге, глядь, а там два австрияка с мотоциклеткой возятся. Ну мы их сразу же в оборот. Один хотел меня прикладом шибануть, да я успел увернуться. Пришлось успокоить сердешного навсегда. А другого еле дотащили. Уж больно увесистый австрияк попался. Вот сума евоная, – вахмистр протянул тощий кожаный портфель.

– А с мотоциклеткой-то что сделали?

– Сбросили в овраг, с глаз подальше. Там же и австрияка ветками закидали. Я оставил у дороги трех наблюдателей, а сам сразу же к вам.

– Правильно, – похвалил я вахмистра и, открыв портфель, при свете фонарика разглядел там кипу бумаг, в том числе и три запечатанных сургучом конверта.

В первом был доклад командира пехотного полка о внезапном нападении русской кавалерийской бригады в районе Крапивники и Ясеница, а также обоснование необходимости отступления полка в направлении Исае. В другом – донесении начальника пехотной дивизии – говорилось о внезапном наступлении «одной пехотной и двух кавалерийских дивизий русских» в направлении Крапивники – Исае. В третьем был приказ начальника австрийского армейского корпуса об отправке двух пехотных и одной кавалерийской дивизии из Турку в Исае, для проведения операции «по выравниванию фронта Исае – Крапивники» и уничтожению вклинившихся в этом районе войск русских. Операция была назначена на следующий день.

«У страха – глаза велики, – удовлетворенно подумал я, – конечно, хорошо, что противник полагает, что нас больше, чем на самом деле. Но на две наши кавалерийские дивизии, три австрийских это уж слишком. Драка предстоит страшная. Надо немедленно предупредить об этом командование»…

– Ваше благородие! – оторвал меня от тревожных мыслей вахмистр Стронский. – В селе тихо, противника не обнаружено. Бургомистр, которого нам с трудом удалось разбудить, только под страхом смерти показал, что часа два назад отряд австрийских пехотинцев и драгун с шестью пушками проследовал через Исае в сторону Турку…

– Наверное, это австрияки из Ясенице, которых мы накануне немножко побеспокоили. Если б мы узнали об этом раньше, то не пришлось бы полночи по хребтам да по буеракам лазить, – заключил я, – по дороге мы бы за два часа сюда спокойно добрались.

Светало. В глубину долины медленно сползал туман, то и дело цепляясь за кряжистые островерхие лесины. Вместе с природой просыпались и люди. В селе запели первые петухи, замычали коровы. Над хатами задымили трубы. С первыми лучами солнца запели невидимые в лесной чаще птицы.

– Вахмистр, – приказал я Загородину, – вам надлежит как можно быстрее доставить портфель с важными документами полковому командиру. Доложите ему о том, что в районе Исае противника нет, что несколько часов назад через село в сторону Турку проследовала колонна австрийцев силами до батальона. Я предполагаю, что это была часть, которая обороняла позиции в районе Ясеница. Если мои предположения верны, то дорога от Исае свободна, но вам не лишне будет выслать передовой дозор и двигаться у селения Ясеница с опаской, осторожно, так, как могут ходить только настоящие охотники.

– Слушаю, вашбродь! – козырнул вахмистр, и вскоре семеро наиболее выносливых охотников вслед за Загородиным ускоренным шагом запылили по направлению к лагерю.

– А нам до подхода основных сил надо во что бы то ни стало перекрыть дорогу из Турку так, чтобы австрияки не смогли войти в Исае и захватить мост, – поставил я задачу вахмистру.

– Знамо дело, – согласился Стронский, – только надо найти такое место, где можно справиться с этим нелегким делом своими силами.

Я развернул карту и начал внимательно изучать окрестности села.

– Ваше благородие, я знаю где лучше сделать засаду, – оторвал меня от карты вахмистр. – С западной стороны села большак проходит вдоль высокого обрыва впритык к берегу. Если дорогу перекрыть со стороны села и с обрыва, то ни кавалерия, ни артиллерия там не пройдет. Во всяком случае, до тех пор, пока у нас не закончатся патроны. А пехоту, если вздумает карабкаться на обрыв, возьмем в сабли.

С этим предложением трудно было не согласиться, и я его утвердил. Пройдя строем с песней через село, мы взбудоражили все местное население. Мужики и бабы, побросав свое крестьянское дело, прилипли к окнам и частоколам, чтобы взглянуть своими глазами на русских, которые осмелились с оружием в руках выступить против Австрии и теперь, как написано в австрийских листовках, начнут «жечь села и города, насиловать женщин, отрезать пленным уши и языки, нанизывать на пики детей». Но, к их удивлению, эти невиданные здесь ранее варвары-русские почему-то не ломились в их дома, не насиловали их жен, не жгли усадьбы, а гордо и лихо, словно на параде, шествовали по дороге…

Выйдя на западную окраину Исае, я дал гусарам время на отдых и нехитрый походный завтрак, а сам с вахмистром направился к обрыву.

– Да-а, здесь при хорошей организации боя можно надолго задержать не только батальон, но и целый полк, – удовлетворенно сказал я, – что нам и требуется. Молодец, вахмистр, отличную позицию выбрал.

– Рад стараться, ваше благородие! – радостно воскликнул Стронский.

– Если останемся живы, то я непременно буду ходатайствовать о представлении тебя к Георгиевскому кресту. Думаю, что ты будешь достойным кавалером.

– Спаси Христос, ваше благородие, – взволнованно, со слезою в голосе промолвил Стронский, – верьте мне, я голову положу за православную веру, нашего батюшку царя и родимое Отечество.

– Верю! – сказал я. – И поэтому ставлю тебя на самый ответственный и самый опасный участок. Будешь оборонять село со стороны дороги. Я с остальными гусарами займу оборону по гребню обрыва. Подготовь позиции по обе стороны дороги. Окопы должны быть полного профиля. Только там можно будет в полной мере укрыться от шрапнели. И помни, от тебя во многом будет зависеть, успеют ли наши войска первыми войти в Исае или нет. В противном случае эта позиция может стать для всех нас последней.

– Все ясно, ваше благородие! Мои орлы с места не сдвинутся без приказа, – уверенно воскликнул вахмистр.

Вскоре Стронский отправил трех охотников с каким-то заданием в село. Через полчаса гусары вернулись, нагруженные лопатами и кирками. К этому времени вахмистр уже заблаговременно разметил позиции, и вскоре работа на большаке закипела.

Наскоро выпив кофе, услужливо приготовленный денщиком, я с отделением гусар направился на гребень обрыва. Разметив линию окопов, вместе со всеми начал долбить твердую как камень землю. Набив на руках мозоли, передал свою лопату гусару, а сам, сменив наблюдателя на пригорке, стал следить за гравийкой, ведущей в Турку, откуда в любой момент мог появиться неприятель. Петляющая вдоль реки, словно змея, дорога хорошо просматривалась в бинокль лишь до поворота, теряясь в густом сосновом лесу.

«Господи, задержи австрияков, сделай так, чтобы первыми в Исае пришли наши», – мысленно взмолился я, прекрасно понимая, чего может стоить столкновение нашего небольшого отряда с превосходящими силами противника. Я прекрасно понимал, что все это хорошим не закончится. А мне так хотелось жить в свои-то девятнадцать с небольшим годков…

Через два часа траншеи полного профиля были готовы. Придирчиво осмотрев позицию, я похвалил гусар:

– Молодцы, братцы! Теперь обживайте окопы. Бог даст, землица защитит нас от вражеской артиллерии, – добавил я, видя, как охотники, больше привычные к лихому кавалерийскому наскоку, с неохотой вынужденно кланяются земле.

Дав гусарам полчаса на отдых, я направил в сторону Турку дозор. Три моих охотника во главе с ефрейтором Кузьминым, съехав с крутого обрывистого склона прямо на большак, соблюдая маскировку, направились навстречу неизвестности.

Наблюдая за тем, как мои подчиненные, то и дело поправляя свои кавалерийские карабины, понуро бредут по дороге, я всей душой понимал причину их отнюдь не бравурного настроения. Одно дело, когда в дозор выступает вся команда, и совсем другое, когда кому-то приходится действовать в отрыве от основных сил без локтевой поддержки товарищей по оружию. Это я знал по себе. Постоянные рейды в тыл врага научили меня не только всесторонне анализировать обстановку и принимать нестандартные решения, но и особому отношению к солдатам. Я стремился даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях беречь нижние чины и без особой на то необходимости старался никогда не отправлять их на верную смерть. И прежде всего потому, что в каждом из них видел не бессловесное существо, предназначенное для военных экзерсисов, как считали некоторые офицеры, а прежде всего живого человека с его слабостями и героическими порывами. Своих охотников я знал не только поименно, но и по батюшке. Ведал, есть ли у них семьи, дети. Старался проникнуть в душу каждого из них и потому предельно внимательно выслушивал россказни гусар о своей жизни, о своих селах и деревнях, своих любимых или нелюбимых женах и невестах. С особой любовью рассказывали они о своих детях. Непременно вспоминали свое хозяйство или ремесло и то, что они будут делать, когда придут с войны. Видя искренний интерес к их судьбам, их нелегкой деревенской жизни, подлинная суть которой никогда и никому больше не будет сообщена, солдаты тянулись ко мне, доверчиво раскрывали свои души. Зачастую откровенничали о том, как тяжело им воевать на неродной, враждебной всему русскому, православному, земле, как они мысленно прощаются со своими родными перед каждым боем, как в смертельном страхе замирают их сердца при разрывах бомб, свисте пуль и шрапнели. И тогда я старался кого-то из них подбодрить, кого-то утешить, а кого-то и пожурить. А если человек своим поведением в бою отличился, то я, порой, надоедал полковому командиру до тех пор, пока тот не отпускал солдата в отпуск и непременно к уборочной страде, чтобы тот помог своим родителям и семье запастись на зиму продуктами и топливом. Гусары все это видели и отвечали мне взаимностью. Я всегда знал, что они пойдут за мной в огонь и воду и ни за что на свете не подведут. Вот и теперь, наблюдая за высланным навстречу врагу дозором, я в глубине души сожалел, что, возможно, отправил своих охотников на верную смерть. Терзался мыслью, что послал навстречу врагу не только своего услужливого и заботливого денщика Кузьмина, но и главу большого семейства ефрейтора Жданова. Случись что с Кузьминым, его и оплакивать-то будет некому, а вот с ефрейтором – другое дело. У него на руках не только престарелые родители, но и жена с тремя ребятишками, мал-мала меньше. Что будет с ними?

Чем дольше тянулась война, тем чаще я начинал задумываться о ее причинах и страшных последствиях. Для солдат, в большинстве своем крестьян, оторванных от сохи, от родимой земли, эта прекрасно организованная и искусно завуалированная союзниками кровавая бойня, требовавшая все новых и новых человеческих жертв, никаким образом не вписывалась в воззвание «За Бога, Царя и Отечество». Определенно – Богу и Отечеству эта война была не нужна, потому что враг не покушался на православную Русь. Так поговаривали меж собой солдаты, но этого своего мнения они не доверяли даже мне. Случайно услышав подобные разговоры, я понимал, что думают они хоть и вразрез с призывами своих командиров, но по-своему верно. Что для них означало «Отечество»? Село с церковкой посредине, пшеничные поля и тучные выгоны, гулянки за околицей до утра, да нелегкий крестьянский труд от зари до зари. Все это, такое мирное и домашнее, и заключало в сознании нижних чинов Отечество, которое царь своим манифестом, а приходской поп своим торжественным богослужением призвали защищать от злого ворога. И после этого крестьянин, который редко выезжал за пределы уезда и зачастую никогда в жизни не знал и не ведал о существовании Германии и Вильгельма, после объявления всеобщей мобилизации обязан был взять в руки оружие и насмерть драться с ранее неведомым ему врагом, на неведанных ему землях… Конечно, если бы вопрос стоял о защите его земельного надела, общинной пашни, дома, где он родился и вырос, села или деревни, то здесь не надо было призывать солдата выполнять воинский долг и уговаривать защищать свой дом, свой уезд, свою губернию и, наконец, матушку-Россию, потому что все это свое, святое, завещанное пращурами. Все это русский человек впитывает в себя с молоком матери, а повзрослев, питает себя воспоминаниями чудо-богатырей, отстоявших страну от иноземного нашествия.

Но каким образом ефрейтор Кузьмин, вахмистры Загородин и Стронский, другие мои боевые товарищи, с боями преодолевая сегодня эти, далеко не гостеприимные Карпаты, обязаны повлиять на судьбу России, а то и всей Европы? Только одним, ставя на заклание свои жизни. Чем больше русских солдат будет брошено в ненасытное жерло войны, тем увереннее будут чувствовать себя европейские союзники. Тем громогласней будут трезвонить о своих победах французы и англичане на Западном фронте, замалчивая то, что все их известные виктории обильно политы кровью русского солдата на фронте Восточном…

Так размышляя о войне и судьбах нижних чинов, я неотрывно наблюдал в бинокль за дозором, с опаской ожидая появления разъезда австрийских драгун. Увидев, что гусары благополучно добрались до леса, я облегченно вздохнул. В лесу охотники были словно в собственном доме. Каждое дерево, каждый куст был для них отличным укрытием, а густая трава заглушала шаги и не оставляла почти никаких следов.

Но не прошло и четверти часа, как со стороны леса послышались частые выстрелы, и на дорогу, отстреливаясь, выскочили мои охотники. Ефрейтор Жданов тащил на себе раненого, двое других прикрывали этот спешный отход. Заметив, что Кузьмин, отбиваясь от невидимого врага, хромает, припадая на правую ногу, я крикнул:

– Ну что, братцы, пропадают наши товарищи-гусары! Неужели не поможем?

Все десять охотников, которые остались со мной на обрыве, как один, не раздумывая, откликнулись на мой призыв, готовые ко всему.

– Со мной Твердохлебов и Задорожный, – охладил пыл своих кавалеристов я. – Ефрейтор Турчак и все оставшиеся поддержите нас огнем со своих позиций. С Богом, гусары! С нами удача!

Быстро скатившись по крутому склону с обрыва, я, выбежав на дорогу, сразу же заметил, как из леса вслед за гусарами выскочили с десяток австрияков и, не стреляя, бросились в погоню.

«Слава богу, что не видно австрийских улан, а то бы порубили моих молодцов в два счета, – подумал я, оценивая на бегу обстановку. – Враги явно намереваются захватить охотников в плен».

Заметив подкрепление, спешащее на помощь дозору, австрийцы остановились. Недолго посовещавшись, они вскинули винтовки и начали палить. Пули, казалось, свистели со всех сторон, но гусары, ведомые лишь одной мыслью: во что бы то ни стало спасти из рук врага своих товарищей, не обращали на них никакого внимания.

Помощь подошла вовремя. Раненный в ногу Кузьмин уже готов был упасть, когда я подхватил его на руки и вслед за ефрейтором Ждановым кинулся к спасительным позициям. Наш отход прикрывали Твердохлебов, Задорожный и легко раненный ефрейтор Слободько. Они, попеременно останавливаясь, вели по противнику прицельную стрельбу. Массированный огонь по преследователям был открыт и с обрыва. Потеряв трех человек, австрийцы отказались от преследования и начали отходить в лес, где вскоре и скрылись за деревьями.

Добравшись до позиции вахмистра Стронского, я предал Кузьмина на руки фельдшеру Сметанину, который был в команде охотников и за санитара, и за врача. Осмотрев рану на его ноге, тот быстро и умело ее перебинтовал.

– Повезло тебе, ефрейтор, – заявил он, – пуля прошла навылет. Но тебя непременно надо отправить в санитарный обоз. Может быть нагноение. – И, не обращая внимания на стоны Кузьмина, направился к другому раненому, которого вынес на себе ефрейтор Жданов.

Тяжело раненный в бою вольноопределяющийся Абрамов, невысокого роста, худенький гусар, больше похожий на недоучившегося студента, чем на рубаку-кавалериста, до войны работал в мастерских Николаевской железной дороги. Я взял его в свою команду лишь за его обширные познания в технике. Абрамов разбирался не только в паровозном деле, но и чинил брошенные австрийцами из-за поломок автомобили и мотоциклетки. Еще с юности его заветной мечтой была служба в армии. Но по настоянию отца, мастера железнодорожного депо, он пошел в техническую гимназию, а после ее окончания работал на железной дороге. Только с началом войны он во всеобщем патриотическом угаре ушел добровольцем на фронт. В команде охотников со временем он стал не только лихим рубакой, но и незаменимым летописцем, фиксируя в своей записной книжке все самые значимые события и рейды, участником которых был. На отдыхе Абрамов вытаскивал из нагрудного кармана свою записную книжку, огрызок карандаша и делал свои записи, а потом с чувством читал о героических действиях охотников и их командира. Его захватывающие рассказы приходили послушать и офицеры из других эскадронов. И вот сейчас общий любимец, порывисто дыша, лежал с закрытыми глазами, терпеливо перенося все манипуляции, которые производил с ним фельдшер. На обнаженной груди гусара зияла глубокая рваная рана от разрывной пули.

– Без операции здесь не обойтись, – беспомощно развел руками Сметанин и, осторожно вытащив пинцетом из раны кусочки материи, обработав ее края йодом, туго перебинтовал раненому грудь.

– Скоро наши должны подойти, – пообещал я, стараясь успокоить терпеливого гусара, – а там в лазарете – лучший хирург армии профессор Вострецов. Он вас, господин вольноопределяющийся, быстро на ноги поставит! А за проявленное вами геройство я буду ходатайствовать перед командиром полка о внеочередном производстве вас в прапорщики.

Распорядившись перенести раненых в село, я перед тем, как отправить Кузьмина, расспросил его о противнике.

– Мы хотели подойди к австрийцам как можно поближе, чтобы точнее определить их количество и состав, – сдерживая стоны, ответил ефрейтор, – да в лесу напоролись на колючую проволоку, увешанную банками. А дальше случилось то, что случилось. Но я успел заметить, что за лесом разворачивались две артиллерийские батареи. Людей было немного, батальон или два. Но со стороны Турку слышно было, как подходила пехота. Нам крупно повезло, что там не было кавалерии, – возбужденно закончил свой рассказ Кузьмин и устало закрыл глаза.

Пока я разбирался с ранеными, из леса выступила колонна австрийцев и, заполнив всю ширину большака, неотвратимо двинулась в сторону села.

– К бою! – подал команду я и, схватив карабин, оставленный за ненадобностью Кузьминым, и подсумки с патронами бегом припустил на обрыв. С возвышенности в бинокль четко просматривался противник, стройными, словно на параде, рядами приближающийся к нашим позициям.

«Сейчас бы сюда два пулемета, и можно держаться хоть до вечера, – подумал я, разглядывая сосредоточенные лица вражеских солдат и офицеров, марширующих по дороге. – А так придется отбиваться тем, что имеем. Дай бог, чтобы наши поскорее подошли».

Глядя на стройные ряды беспрепятственно шествующих австрийцев, я впервые пожалел о том, что вооружил свою команду укороченными и облегченными карабинами, у которых в отличие от винтовок Мосина прицельная дальность была в два раза меньше. Видя, что в ожидании боя солдаты, с трудом сдерживая волнение, напряженно всматриваются через прицелы карабинов на довольно многочисленного врага, что многие из них уже приникли к ложам прикладов, чтобы дать первый залп, я громко, чтобы услышали все, скомандовал:

– Гусары, без моей команды огня не открывать!

Я приметил для себя изгиб дороги, до которого было около полуверсты, где огонь карабинов мог быть наиболее эффективным, и теперь с нетерпением и охотничьим азартом ждал, когда же первые шеренги австрийской пехоты его пройдут.

Напряжение чувствовалось и во вражеских рядах. В цейсовский бинокль были хорошо видны офицер и солдаты первой шеренги. Чем ближе подходил австрийцы к селу, тем короче становились их шаги, тем сосредоточенней и оскалистей становились их лица.

«А-а, боитесь, голубчики, – злорадно подумал я. – Сейчас мы устроим вам вторую Галицийскую битву!»

Охотники, занимавшие позиции справа и слева от меня, то и дело с нетерпением посматривали в мою сторону в ожидании долгожданной команды.

Вот до изгиба дороги осталось сто метров, пятьдесят, двадцать пять…

– Цель ростовая, прицел пять, целься в пояс, огонь! – спокойно, словно на учениях, скомандовал я и, наведя свой карабин на офицера, плавно нажал на спусковой крючок. Дружно грохнул залп, и первая шеренга мгновенно остановилась. Вправо, влево, вперед и назад падали австрийцы, и второй шеренге пришлось идти по трупам и раненым, чтобы дать свой первый залп.

– Ой-ой-ой! – заполошно прокричал гусар Киреенков и осел на землю. Кинувшийся было к нему фельдшер развел руками.

– Никому лишний раз из-за бруствера не высовываться! – приказал я, и сам, высунувшись чуть ли не наполовину, чтобы получше прицелиться, высадил в австрийцев весь магазин. Увидев, что после четырех выстрелов два австрияка грохнулись в пыль, удовлетворенно подумал: «Если каждый из нас подстрелит хоть с десяток врагов, то передовой батальон мы здесь точно положим».

Пехота, явно не ждавшая дружных и точных залпов русских, потеряв офицеров, топталась на месте. Недружные ее залпы вреда гусарам почти не причиняли. Но вскоре в бой вступила свежая рота, ведомая тремя офицерами, и вражеские пули завизжали, засвистели чаще и плотнее. Вслед за этим послышался знакомый уже гнетущий свист, и над охотниками, засевшими на обрыве, грязно-серой гвоздикой расцвел первый разрыв шрапнели. На дороге, где оборонялись остальные гусары, глухо прогрохотали первые разрывы осколочных снарядов.

В отличие от довольно слабых пулевых снарядов, которые австрийцы использовали в начале войны, крупповские шрапнельные гранаты, которые со страшным визгом лопались сейчас над головой и ложились около позиций охотников, были намного опаснее.

– Ваше… Скабеева… чижало… ранило в живот… прикажите… вынести… – прокричал над ухом Сметанин.

– Неси в село и поскорее возвращайся. Ты нам еще понадобишься, – разрешил я и, перезарядив карабин, продолжал вести огонь, выбирая для своих целей офицеров и фельдфебелей, которые больше всего суетились перед своими явно деморализованными солдатами. На моем счету было уже не менее трех офицеров и двух фельдфебелей, когда шрапнельный осколок, черканувший мне по спине, на несколько минут вывел меня из строя.

– Что с вами, ваше благородие? – озабоченно воскликнул стреляющий по соседству ефрейтор Жданов.

– Все нормально, – превозмогая боль, спокойно ответил я, чувствуя, как пропитывается горячей кровью исподнее.

Видя, что гусары, вместо того чтобы вести бой, испуганно смотрят на меня, я на несколько мгновений встал во весь рост и тщательно прицелившись, выстрелил. Видя, что с офицером все в порядке, охотники занялись своей, уже ставшей привычной ратной работой и дружными залпами вновь вызвали в рядах врага замешательство.

Каждый выстрел отдавался острой, ноющей болью.

«Только бы продержаться, только бы продержаться», – внушал я себе, в кровь кусая губы.

Ведя одновременно бой и наблюдая за людьми, я боковым зрением видел действия каждого бойца. Вот стоящий рядом ефрейтор Турчак, дрожащими руками попытался свернуть цигарку. В это время над головой с шуршанием пронесся снаряд. Ефрейтор запоздало плюхнулся на дно окопа, рассыпав всю махорку, и громко зашептал:

– Господи, спаси, помилуй, сохрани и защити!

Снаряд разорвался с оглушительным треском. Гусар встал и с любопытством посмотрел назад. Видя, что опасность миновала, он отпустил по адресу снаряда трехэтажную ругань. Это повторилось несколько раз, вызвав непонятный, неудержимый смех сквозь слезы. Рана давала о себе знать.

Вскоре, получив подкрепление, густые цепи австрийцев, волна за волной, одновременно повели наступление на позиции вахмистра Стронского и в сторону обрыва.

– Ваше благородие, сюда бы пару пулеметов, – мечтательно произнес ефрейтор Жданов, – мы бы им показали, где раки зимуют и кто такие гусары. И полк бы заставили бежать.

«Этих надо подпустить поближе, чтобы бить поточнее», – подумал я, глядя, как быстро тают запасы патронов. У меня осталось уже меньше половины носимого боекомплекта.

– Прекратить огонь! – крикнул я, и гусары послушно отложили в сторону карабины. – Подпустим поближе. Стрелять только по моей команде.

Подпустив вражеские цепи еще на сотню метров, скомандовал:

– Постоянный, под цель, пли!

Последовал короткий выдержанный залп, следы которого стали видны сразу. Поредевшая почти наполовину первая волна остановилась в нерешительности, но, подгоняемая офицерами и фельдфебелями, двинулась дальше.

– Постоянный. Редко. Начинай! – снова подал я команду, и каждый охотник, пользуясь сравнительной безопасностью, самостоятельно выцеливал и стрелял во врага, благодаря чему огонь стал редким, но весьма действенным.

Австрийцы залегли и стали окапываться примерно в четырехстах метрах от наших позиций. Одновременно противник усилил артиллерийский огонь. Оставив наблюдателей, я приказал всем залечь на дно окопов. От грохота разрывов закладывало уши. Громадные сосны, перебитые снарядами, валились наземь, издавая стонущие звуки, многократно усиленные лесным эхом, и казалось, что от разбоя австрийцев стонут Карпаты.

Когда обстрел немного стих, я взглянул вперед и обомлел. Пользуясь артобстрелом, противник приблизился к позициям почти на двести метров и теперь готовился к штыковой атаке. Поискал глазами наблюдателя, но на его месте увидел глубокую воронку.

– К бою! – что было сил крикнул я. – Постоянный, под цель, пли!

Раздался недружный залп. Но австрийцы, не считаясь с потерями, уже карабкались на обрыв. Сделав еще один редкий залп и прекрасно понимая, что патроны кончились, я, бросил ненужный карабин и, выхватив правой рукой саблю, а левой наган, выскочил из траншеи.

Не ожидая команды, с саблями наголо, в свой последний бой вслед за мной пошли оставшиеся в живых бойцы.

Яростно наседающий противник уже радовался победе, когда перед ним, бешено вращая клинками, словно из преисподней, измазанные землей, черненные пороховыми газами, во всю глотку горланящие «Ура!» появились гусары.

И дрогнули ряды австрийцев. Явно соскучившиеся по кавалерийской рубке гусары, теперь вымещали на них все свои страхи, злость и отчаяние от потери боевых друзей-товарищей.

Выстрел из револьвера, взмах сабли – и два вражеских солдата повержены на землю. Снова взмах клинка и два выстрела из револьвера – и на земле корчится в предсмертных судорогах тощий австрийский офицер. Также методически и страшно мелькали клинки и в руках гусар. Упоенные боем, охотники и не заметили, как оказались на большаке в окружении отступавших от позиций вахмистра Стронского противника.

В следующее мгновение я увидел вдруг перед глазами вспышку, услышал грохот близкого выстрела и почувствовал пронзившую все тело боль…

Дальше ничего не помню. Пришел в сознание только в австрийском лазарете. Чуть заштопав раны, меня отправили в лагерь военнопленных. Только со второй попытки мне удалось бежать. Долго скитался, прежде чем вышел к своим и попал в госпиталь, но это уже другая история, – закончил Аристарх свое грустное повествование и надолго замолчал.

3

– Да-а!.. Нелегкая судьба выпала на вашу долю, – покачал головой Муса, – столько испытали, столько вытерпели. Зачем снова черту на рога полезли? Наверное, после госпиталя вам штабную должность предлагали?

– Предлагали, но это не для меня, – пожал плечами Аристарх. – А вам, как видно, тоже в окопах не сидится, – усмехнулся он.

– А что я, что я? – запальчиво воскликнул Муса. – Я человек одинокий, а вас, наверное, молодая супруга дома ждет.

– А как же, ждет, как и положено офицерской жене, – горделиво промолвил Аристарх, – письма почти каждую неделю получаю. Так вот, женушка моя молодая тоже спрашивает, за каким лешим я по вражеским тылам мотаюсь.

– Так вы уже в и партизанском рейде не впервой? – удивленно воскликнул Муса.

– С тех пор как прибыл после ранения в действующую армию, уже седьмой раз по тылам противника шастаю, – как о чем-то обычном, ответил Аристарх. – Наверное, и вы тоже здесь не впервой? – спросил он.

– На той стороне уже пятый раз, – откликнулся горец и горделиво сверкнул глазами. – Ходил бы больше, если бы не ранение под Шупаркой. Тогда против нашего полка чуть ли не целая австрийская дивизия наступала. С трудом удержали позиции, хорошо соседи, оренбургские казаки, помогли.

– Слышал я об этом сражении! – воскликнул Аристарх. – Не хочу хвалиться, но и мои гусары к этому делу руку приложили. Когда атака австрияков на Шупарку захлебнулась, австрийцы послали на правый берег Днестра, где были сосредоточены основные резервы дивизии, одного за другим трех гонцов, которых мы поодиночке переловили, сделав в прибрежной рощице засаду. Не получив своевременно подкрепления, австрийцы, несолоно хлебавши, возвратились в свои окопы.

– А штабные офицеры говорят, что от партизан толку мало, – глухо изрек Муса, – и что самое обидное, ссылаются на слова генерала Брусилова.

– Не может боевой генерал так говорить! – возмущенно воскликнул Аристарх. – А штабные и сочинить могут все что ни попадя, они только на это и способны.

– Аллах им судья, – согласился Муса. – Мы-то с вами знаем, что в нашем тайном и опасном деле все зависит от людей, от их отношения к выполнению своего святого долга перед Отечеством.

– Вы правы, – уже спокойным тоном промолвил Аристарх, – во многом все зависит от командиров. К слову сказать, за время отступления и сидения в окопах у меня были две нелицеприятные встречи с партизанскими отрядами, которые вместо того, чтобы вредить противнику, грабили местное население или отсиживались в глухих лесах. Конечно, от таких партизан толку мало, хуже того, такие, как они, настраивают местных против русской армии. И это особенно остро чувствуется в прифронтовой полосе. Мы уже почти неделю в рейде и за это время, как видите, остались почти без продуктов и фуража. И если бы не помощь русинов, которые живут на хуторах, мы б из глубокого тыла до Днестра точно бы не добрались.

– А нас, как завидят местные жители, так запираются в своих домах и не выходят, пока мы не уедем. Боятся.

– Ну, этому не стоит удивляться, если вспомнить, что при отступлении казаки здесь хорошо поживились. При мне расстреляли несколько мародеров, но от этого порядка больше не стало.

– Но почему нас-то боятся? Ведь наши джигиты не сделали им ничего плохого.

– А для местных жителей, что вы, что казаки, один ляд. Как завидят черкески и папахи, так в панике и бегут кто куда. Этому во многом способствовала и германская пропаганда, небось видели листовки со зверскими лицами казаков, которые насаживают на свои страшные пики женщин и детей. Но я еще раз повторяю, что все в нашем деле зависит от людей. К счастью, на моем пути попадалось больше достойных людей и среди казаков, и среди вашего брата – кавказцев.

– Спасибо, господин ротмистр, за ваши лестные слова о моих земляках, – сложив на груди руки, склонил голову Муса, – я никогда это не забуду и посчитаю великой для себя наградой, если вы станете моим побратимом.

Аристарха до слез растрогали слова прапорщика, и он, в знак ответной благодарности, обнял его и трижды по русскому обычаю расцеловал.

– Нам сегодня предстоит трудное дело, брат, – сказал Аристарх, незаметно смахнув рукой невольно набежавшую слезу, – и я искренне рад, что в этот трудный час ты будешь со мной рядом.

– Я не подведу тебя, мой русский брат, – гордо, словно клятву, произнес Муса, – вся моя жизнь принадлежит тебе и Отечеству…

– Ваше благородие, – прервал братский разговор вахмистр Стронский, – люди господина прапорщика прибыли с «обновками», только офицерский мундир кровью запачкан. Дак я приказал отмыть. Думаю, к вечеру высохнет.

– Спасибо, вахмистр, за хорошую весть. Как там наши гусары?

– Кони сыты, ваше благородие, люди тож!

– Когда я тебя научу говорить сначала о людях, а лишь затем о лошадях? – проворчал Аристарх, прекрасно понимая, что привычный для вахмистра доклад уже ничем не исправить.

– Дак, если кони будут сытые, то и гусарам хорошо будет, независимо от того сыты они или нет, – мудро ответил вахмистр.

– Видишь, брат, какой у меня доморощенный философ конями заведует? – улыбнулся Аристарх. – Настоящий гусар!

Спустившись во двор, офицеры осмотрели привезенную кавказцами форму и остались довольны. Было решено обрядить в австрийскую одежду двух гусар и двух хорошо знающих русский язык родственников Мусы, которым тот, отозвав в сторонку строго-настрого приказал ни на шаг не отставать от его побратима, русского офицера и, если понадобится, прикрыть его своим телом. Кавказцы вняли этому приказу буквально.

Это Аристарх понял из того, что после разговора с Мусой два джигита неотступно следовали за ним везде, куда бы он ни шел. Чтобы не обидеть прапорщика, он не стал отказываться от их услуг и терпеливо сносил их постоянное присутствие.

Еще засветло офицеры повторно выверили весь маршрут движения на ящике с песком, но теперь уже вместе со своими унтер-офицерами. Когда вопрос зашел о переправе, вахмистр Стронский сделал шаг вперед.

– Ваше благородие, – смущенно сказал он, – мы тут в ваше отсутствие осмотрели местность вокруг крепости и в полуверсте отсюда в камышах нашли довольно-таки большую лодку. Я думаю, человек двадцать за раз вместит посудина, ежели не боле.

– Вот да вахмистр, вот да молодец! – обрадовался Аристарх. – Теперь мы за час с переправой управимся. А как ты думаешь, откуда там лодка?

– Дык, ваше благородие, неприятельская, кабыть. Рыбной чешуи не видно, да и старой шинелишкой устлана. Явно австрийский патруль на этот берег переправлялся. По следам видно, что из пяти человек.

– Ибрагим, а вы где на австрийцев наткнулись? – спросил Муса старшего всадника, отправленного за трофеями.

– В двух верстах отсюда, ваше благородие, они в лощинке, под дубом, как раз обедали. Вы же знаете, у них все по распорядку. Но мы не стали ждать, пока они все съедят, быстро взяли их в ножи так, что мундиры почти не пострадали. Только офицер чуть было не сбежал, пришлось его форму немного подпортить. Но вы не беспокойтесь, ваше благородие, офицерская одежда уже высохла, можно надевать.

– Скорее всего, это те самые австрийцы, которые прибыли на лодке, – вслух размышлял Аристарх, – но это не факт. Чтобы не было никаких неожиданностей, вахмистр, выставьте возле лодки засаду. Человек пять, я думаю, будет достаточно.

– Слушаюсь, ваше благородие, – откликнулся Стронский и с отделением гусар направился в пешем порядке к лощине, заросшей камышом.

– Я думаю, что самое лучшее время для переправы – полночь. Теперь нам надо обдумать порядок переправы. Первыми выдвигаются ваши джигиты и дюжина гусар во главе со мной. Коней переправлять по воде. Вьюки с них надо снять, чтобы легче было. По прибытии на берег, переодеваемся в австрийскую форму и в ожидании остальных занимаем круговую оборону. Ночи достаточно темные и туманные, это нам на руку. После переправы всего отряда лодку необходимо уничтожить, чтобы враг больше ею не воспользовался. Вопросы?

– Ваше благородие, – обратился к штаб-ротмистру вахмистр Загородин, – а если прорыв не удастся и нам придется возвращаться?

– Только вперед, чего бы это нам ни стоило! – воскликнул Аристарх. – Назад пути нет, – уверенно добавил он. – Сверим часы: на моих девятнадцать часов с четвертью. В 23.30 в установленном порядке выдвигаемся к причалу, в 00.00 лодка начинает движение, в 00.30 выходим на берег, в 01.30 заканчиваем переправу всего отряда и по лощине выдвигаемся по направлению к селению Шупарка в таком порядке: я в офицерской форме впереди, за мной переодетые гусары и кавказцы, за ними, на расстоянии 50 саженей, Муса со своими джигитами, за ними два отделения во главе с вахмистром Стронским, в арьергарде вахмистр Зарубин со своими людьми. Со всеми предосторожностями проходим пять верст, на это я отвожу не более часа, дальше переходим в лесной массив, который тянется до самой линии фронта. Первый пост выставлен австрийцами в двух верстах от позиций, второй, в версте. Противник, обычно держит там не более отделения во главе с унтер-офицером, как правило, половина из них отдыхает. Я подхожу, как можно ближе к посту и завожу разговор с нарядом, в это время мои охотники бесшумно расправляются с часовыми. Выдвигаемся дальше и таким же образом ликвидируем второй пост. Не позже 03.30 мы должны выйти ко второй линии окопов противника. Если на нашем пути попадется вражеский часовой, обезоруживаем и берем в плен. Сложнее будет со второй линией окопов, там находится не менее полуроты, а на флангах установлены пулеметы. Если нам удастся бесшумно снять или взять в плен часовых и пулеметчиков то, считайте, что дело сделано. Останется только проделать в проволочном заборе проходы и броском выдвинуться к нашим окопам, до которых не более ста саженей. Если, к счастью, нам удастся избежать шума, то постарайтесь преодолеть соблазн расправиться со спящими солдатами и офицерами врага. По себе знаю, соблазн этот велик!

– Вах-вах, зачем так говоришь, брат? – обиженно воскликнул Муса, поняв, что последние слова больше относятся к его джигитам, чем к дисциплинированным гусарам. – Как ты сказал, так и будет! – твердо заявил он и дико сверкнул своими черными как уголья глазами…

До самых австрийских позиций все шло как по маслу. Джигиты Мусы по-кошачьи подкрались в темноте к часовым и быстро их сняли, а затем расправились и с пулеметными расчетами. Казалось бы, надо думать лишь о скорейшем возвращении к своим, но не тут-то было. Обнаружив самую большую и внешне лучше обустроенную землянку, Муса, больше думая о подвиге и награде, чем о предупреждении своего названого брата, с двумя джигитами ворвался в нее, чтобы захватить кого-то из офицеров в плен, но нарвался на выходящий из палатки наряд, который и поднял тревогу.

Видя, что из землянок выбегают заспанные солдаты, и не разобравшись палят во все стороны, Аристарх приказал:

– Сабли к бою! – И первым ринулся на врага, доставая, кого клинком, а кого и огнем из нагана.

Гусары ринулись вдоль траншей за ним, не давая противнику и головы высунуть из землянок.

Расправившись с нарядом, обнаружившим нападение кавказцев, Муса первым ворвался в офицерскую землянку и уложил двух из ее обитателей – тех, кто успел выхватить пистолеты.

– Господа офицеры, – крикнул грозно он, – сопротивление бесполезно! Прошу сдать оружие.

Оставшийся в живых капитан, увидев зверские лица кавказцев, поднял руки вверх и что-то испуганно залепетал.

Собрав все документы, ценные вещи и оружие, бывшее в землянке, кавказцы связали австрийского капитана и, усадив его на лошадь, поскакали к основным силам отряда, которые уже завершали разгром вражеских позиций.

Оставшиеся в живых австрийцы бросали винтовки и сдавались на волю победителей. Окружив пленных, гусары погнали их в сторону своих позиций. Отряд уже приближался к проволочному забору, разделявшему позиции противников, когда со стороны соседней австрийской роты застучал пулемет, и под его прикрытием на помощь своим бросился неприятельский эскадрон драгун.

Для отражения внезапной атаки противника Аристарх направил гусар Стронского, которые вместе с отрядом прапорщика Аушева спешились и открыли огонь по австрийским кавалеристам. В то же время с другой стороны на помощь конникам начал выдвижение взвод пехотинцев. Заметив нового противника, Аристарх с оставшимися гусарами бросился в атаку и в конном строю смял австрияков и обратил их бегство. Видя это, драгуны повернули вспять, и гусары вместе с кавказцами, вскочив на коней, погнали врага чуть ли не до самых окопов. Только благодаря всегда в меру осторожному и благоразумному вахмистру Стронскому атакующую лаву удалось вовремя развернуть и направить к проходу в проволочных заграждениях, который к этому времени успел проделать оставленный с пленными вахмистр Загородин. Так завершился очередной совместный рейд гусар и кавказских конников.

Глава V. Берлин (Октябрь 1915 года)

1

Направляясь на своем, уже довольно обшарпанном от частой езды по фронтовым дорогам «даймлере» по Унтер-ден-Линден к Дворцовой площади, шеф германской разведки подполковник Вальтер Николаи, заметив изредка снующих по проспекту людей с серыми изможденными лицами, вспомнил вдруг, что творилось здесь год назад, когда после объявления войны России празднично одетые и возбужденные берлинцы шествовали к Дворцовой площади, чтобы приветствовать своего кумира кайзера Вильгельма. Тогда у ворот российского императорского посольства толпа до хрипоты воспевала гимн «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!». Слышалась площадная ругань в адрес России и ее союзников. Главный проспект Берлина был похож на реку, вышедшую из берегов, которая, шумно перелившись через Дворцовый мост на остров Шпрееинзель, затопила собой все пространство Дворцовой площади… В этот пасмурный осенний день площадь была пуста. Лишь по периметру ее сновали взад-вперед шуцманы и однообразно одетые в серые пальто и котелки вездесущие «топтуны», которые выстраивали по периметру площади посуровевших за последнее время берлинцев, недовольных повсеместно вводимой карточной системой на продовольствие.

Резиденция императора готовилась торжественно и хлебосольно принять героев победоносных сражений на Восточном фронте. Но шеф германской разведки знал об этом немного больше, чем все остальные. Он знал, что кайзер вызвал в Берлин Гинденбурга, Людендорфа и начальника Генерального штаба Фалькенгайна не только для того, чтобы поблагодарить за блестяще проведенную операцию по освобождению исконно прусских прибалтийских земель, а в большей мере затем, чтобы подвести итоги заканчивающегося года и наметить стратегию германской армии на 1916 год. Накануне этого секретного совещания Вильгельм признался Николаи, что очень бы хотел, чтобы «восточник» Гинденбург и «западник» Фалькенгайн, умерив свои амбиции, наконец-то помирились. В ответ на это Николаи привел слова Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток и вместе им не сойтись, пока не предстанет небо с землей, на Страшный Господень суд», на что кайзер, окинув его своим пронзительным взглядом, изрек исторические слова: «Только Богом избранная Германская империя, объединив Восток и Запад, наконец-то покончит с этим извечным противоречием! Но, даже если, по воле провидения, великогерманскую идею мирового господства нам не удастся воплотить в этой жизни, то, видит Бог, это непременно совершат наши ближайшие потомки». Вездесущий адъютант тут же занес эти пророческие слова в свой блокнот чтобы позже запечатлеть их на скрижалях истории.

Николаи, глядя не реденькие группки людей, расставленные полицейскими вокруг Дворцовой площади, вспомнил, как в день объявления о начале войны в патриотическом угаре восторженно орала толпа. Народу было столько, что яблоку негде было упасть. Сквозь несмолкаемый гул слышны были восторженные крики и здравицы сытых и радостных бюргеров, рабочих и фермеров. Площадь то и дело озарялась магниевыми вспышками вездесущих фоторепортеров. Все с надеждой смотрели на балкон, где по большим праздникам обычно являлся народу кайзер. Тогда Николаи с большим трудом протиснулся к самому балкону, на котором вскоре во всем своем величии и блеске появился император Вильгельм II в полевой форме и, словно Наполеон, заложив руку за обшлаг мундира, орлиным проницательным взором окинул бурлящую площадь.

«Для Германии настал грозный час испытаний! – громогласно объявил он. – Окружившие фатерлянд со всех сторон враги заставляют нас защищаться. Да не притупится меч возмездия в наших руках… Я призываю вас пойти в церковь, преклонить колени перед Богом, справедливым и всемогущим и помолиться за победу нашей доблестной армии»…

«Неужели я был неправ, когда отговаривал кайзера от похода на Россию, – мелькнула у Николаи неожиданная мысль, но он ее тут же отбросил ее, воодушевленный угаром летних побед, хотя в глубине души прекрасно понимал: все это лишь последние потуги Германии, до предела истощенной войной. В отличие от центральных империй Россия, даже потерпев, казалось бы, самое сокрушительное за время войны поражение, нашла силы, чтобы не только остановить германские войска на своей исторической границе, но и благодаря своим неограниченным людским и материальным ресурсам, а также помощи союзников, имеет все возможности уже в ближайшее время возродить свою былую мощь. Донесение от агента, живущего в Петрограде, о том, что в районе Красного Села полным ходом идет формирование двух русских армий, Николаи получил второго дня и не знал, как на предстоящем победоносном совещании сообщить об этом кайзеру. Чтобы не быть „черным гонцом“, принесшим хозяину дурную весть, Николаи накануне совещания представил в Генеральный штаб справку об обстановке на Восточном фронте, где указал и о ожидаемом пополнении русских войск. А чтобы подсластить горькую пилюлю, которую Фалькенгайн, чтобы раздосадовать своего главного оппонента Гинденбурга, непременно подсунет кайзеру, он приготовил приятный сюрприз, который обязательно обрадует императора. Кроме очередного доклада, который Вальтер знал наизусть, в черной папке у него были отпечатанные фотографии британского сухопутного многопушечного „линкора“ – танка. Начальник разведцентра в Голландии лейтенант Шрагмюллер сумела поставить свое разведывательное дело так, что ее агенты не только сфотографировали прибывшие в обстановке небывалой секретности на Западный фронт стальные чудовища, но и раздобыли техническую документацию на них. Но это еще не все. От своего Лондонского агента Николаи узнал обнадеживающую весть о том, что военный министр Китченер посмеялся над детищем Черчилля – танком, назвав его „продуктом недопустимого вмешательства моряков в сухопутные дела“, и заявил, что даже восемнадцатифунтовые снаряды мигом справятся с этим чудовищем. В результате этого производство танков было приостановлено, и на Западный фронт вместо ожидаемой армады поступило всего лишь несколько опытных образцов».

Этот факт особенно согревал душу подполковника, который, усиливая и расширяя сеть агентурной разведки на Западном театре военных действий, так и не смог принять личного участия в победоносной войне на Востоке. Но это не умаляло его бравурного настроения, ведь, несмотря ни на что, это его агенты довольно результативно поработали там, своевременно информируя штаб Гинденбурга о передвижениях русских войск и состояниях военных коммуникаций, что тоже во многом способствовало победоносному шествию германской армии в Польше и Прибалтике.

В кабинете императора, окна которого выходили в парк, все стены были завешаны картами с западного и восточного театров военных действий, правда, в отличие от прежних, которые Николаи видел раньше, все они были испещрены жирным стрелами, пронзающими территории стран Антанты насквозь.

Когда Николаи по приглашению генерал-адъютанта вошел в кабинет кайзера, тот, не обращая на него никакого внимания, озабоченно изучал карту северо-восточной части Европы, также испещренную жирными, острыми, как лезвие ножа, стрелами, направленными в глубь России. Через несколько минут подойдя к окну, он резко распахнул его створки и подставил свое разгоряченное лицо прохладному ветерку, поднимающемуся со Шпрее.

Подполковник, ожидая, когда кайзер обратит на него внимание, молча стоял перед огромным столом, заваленным картами более крупного масштаба, которые тоже рассекали острые и безжалостные стрелы, и внимательно наблюдал за маневрами кайзера, теряясь в догадках, в хорошем или плохом он настроении.

– Вы видели, что происходит сегодня на улицах Берлина? – услышал он неожиданный вопрос.

– Не знаю, как на окраинах, а на Унтер-ден-Линден сегодня обычная утренняя суета. Народ спешит по своим делам, особо не засиживаясь в остериях, – ответил недоуменно Николаи.

– Почему на улицах, как это было раньше, не звучит музыка, не развеваются флаги? Ведь мы победили русских или нет?! – грозно воскликнул император, пронзая своим гипнотическим взглядом Николаи. Тот, зная правила игры, склонил голову, словно защищаясь от пронзительного взгляда кайзера, и как можно почтительней ответил:

– О да, Ваше Величество, мы победили! Но, несмотря на то, что утренние газеты вышли с праздничными заголовками, полуголодную чернь трудно заставить веселиться, особенно когда пусто не только в карманах, но и в желудках. Да и сухой закон этому не очень-то способствует…

– Но ведь еще и года не прошло с тех пор, как народ в патриотическом угаре готов был на руках носить своих генералов-победителей, – угрюмо заметил император.

– Sis transit Gloria mundi[6], – с сожалением промолвил Николаи. – Народ готов носить на руках любого, кто даст ему хлеба и зрелищ. А пока что ему приходится все туже и туже затягивать пояса.

– Надо было выгнать на Унтер-ден-Линден хотя бы чиновников, уж они-то просто обязаны проявлять патриотизм за мои марки, – пробурчал недовольно кайзер, – ну, хотя бы к тому времени, когда к моей резиденции подъедет кортеж победителей.

– Чиновники и переодетые в гражданское платье резервисты в нужное время непременно появятся на проспекте и на Дворцовой площади, – подобострастно доложил Николаи, – я уже отдал необходимые распоряжение главному полицмейстеру.

– Вот за что я вас, Вальтер, люблю, так это за то, что вы в своей работе всегда мыслите на шаг вперед остальных моих советников, – удовлетворенно промолвил император и дружески похлопал его по плечу. – Присаживайтесь, Вальтер. Как говорят русские, в конечностях – неправда, правильно я говорю?

– Не совсем, Ваше Величество. Русские говорят: «В ногах правды нет».

– Ну, вам виднее, – не стал настаивать кайзер, – а мне предельно ясно то, что, будучи в России, вы зря времени не теряли, так же, как и сегодня ваша Петроградская агентура. Из докладов моих генералов я знаю, что неплохо поработала не только ваша дешифровальная служба, но и подготовленные в Кенигсберге разведчики и диверсанты. Вы заслужили самую высокую награду.

При этих словах створки дверей распахнулись, и, печатая по паркету «прусский шаг», в кабинет вошел флигель-адъютант, неся на вытянутых руках алого бархата коробочку.

– За боевые успехи в деле разведывательного обеспечения Германских войск я награждаю вас Железным крестом II степени, – торжественно провозгласил император, собственноручно приколов к груди Николаи орден.

– Премного благодарен, Ваше Величество! – рассыпался в комплиментах подполковник. – Я безмерно рад получить такую высокую награду из ваших рук и не пожалею жизни для того, чтобы приблизить время нашей окончательной победы!

2

Покончив с официальной частью, император, оседлав свое любимое кресло в виде кавалерийского седла, озабоченно рассматривал карту северо-восточной части Европы, что-то записывая на гербовом листе бумаги, когда неожиданно из-за приоткрытого окна послышалась мелодия тирольской польки.

Кайзер, взглянув на часы, спешно направился к окну.

– Придется и главного полицмейстера наградить! – воскликнул обрадованно он. – Мне отсюда видно, что на площади появился народ с флажками и плакатами. Чувствуется праздничная атмосфера. Значит, скоро должны прибыть и наши славные генералы.

Не прошло и четверти часа, как в кабинет заглянул генерал-адъютант и громогласно объявил:

– Ваше Величество, генерал-фельдмаршал Гинденбург, генерал от инфантерии Фалькенгайн и генерал от инфантерии Людендорф ждут ваших приказаний.

– Приглашай, – коротко объявил император.

Гинденбург и Фалькенгайн одновременно вошли в кабинет, полупоклоном приветствовали кайзера и небрежно кивнули подполковнику Николаи. Людендорф с толстой папкой в руках вошел следом и, поклонившись императору, с деловым видом направился к столу, заваленному картами, чтобы подготовиться к докладу.

– Господа, прошу вас подойти к карте, – распорядился кайзер, направляясь к двухкилометровке, закрепленной на стене, на которой адъютанты уже выделили черным цветом территории, захваченные германскими войсками.

– Благодаря вам, господа генералы, победоносное германское оружие вернуло Германии территории, которые два столетия назад захватили русские, – торжественно начал император, засунув руку за обшлаг мундира, – сбывается давнишняя мечта прусских юнкеров: навсегда вытеснить Россию из прибалтийских провинций. И в этот торжественный момент я спрашиваю вас, какой вы представляете себе военную кампанию 1916 года? Стоит ли продолжать наступление и идти на Петроград или надо остановиться на российской исторической границе и все силы бросить на Западный фронт?

Этот неожиданный вопрос вызвал у генералов, ожидавших пышного приема, поздравлений и наград, некоторое замешательство.

– Я за то, чтобы, продолжая позиционную войну на Западном фронте, часть войск перебросить на Восточный фронт и мощным ударом захватить Эстляндию, Лифляндию и Петроград, – первым высказался Гинденбург. – Пока русские приходят в себя после летнего поражения, мы перегруппируем войска, подтянем резервы и со следующего года начнем…

– А я против таких скороспелых решений! – безапелляционно заявил Фалькенгайн. – Основные силы необходимо сосредоточить на Западном фронте, чтобы мощным ударом сокрушить Верденскую армию и захватить Париж. При этом, я полагаю, что даже в случае поражения Франции англичане не выйдут из войны. Поэтому Англии надо вредить политическими мерами и беспощадной подводной войной. Россию я исключаю как объект стратегического наступления. Удар по миллионному Петрограду, который даже при более счастливом ходе операции мы должны были бы осуществлять из наших слабых ресурсов, не даст нам никаких значимых результатов. А движение на Москву введет нас в область безбрежного. Поэтому я не считаю выигрышным для Германии войти собственно в Россию, еще и потому, что это усилит русское сопротивление и осложнит проблемы снабжения. Операции на Востоке следует остановить на линии Брест-Литовск – Гродно. А вас, господин фельдмаршал, я хочу спросить, где вы, кроме как на Западе, можете взять необходимые для вашего наступления корпуса? Лишних у меня нет и в ближайшее время не предвидится. Мобилизация юношей, годных к службе, в лучшем случае закончится весной. Но это сырой материал, который необходимо обучить. Так что пополнение следует ждать не раньше середины будущего лета. А снимать корпуса с Западного фронта просто непозволительно, потому что англичане готовят к высадке через Ла-Манш свежий армейский корпус. Что вы на это скажете?

Видя, как напрягся фельдмаршал, как побагровело его лицо, кайзер подошел к нему вплотную и сказал что-то отрезвляющее на ухо.

– Яволь, Ваше Величество! – неожиданно спокойным тоном сказал Гинденбург. – Вместо того чтобы помогать, Генеральный штаб то и дело пытается ставить нам палки в колеса. Но старого солдата трудно сбить с толку, потому что у меня опытный и всезнающий помощник. Поэтому, прежде чем ратовать за наступление в глубь России, мы с Людендорфом все тщательно обдумали и взвесили. Даже прошедшие изменения в русской Ставке Верховного главнокомандования нас вполне удовлетворяют и прежде всего потому, что великий князь Николай Николаевич был жестким, но умелым и грамотным противником, обладающим железными нервами. Некоторые его стратегические идеи я оцениваю, как в высшей степени смелые и блестящие, чего не скажешь о русском царе, занявшем этот важный пост. Чем-чем, а стратегическими дарованиями он никогда не блистал. Поэтому принимать во внимание его стратегический талант и возможность использования им передовых достижений европейской военной мысли, я думаю, не стоит. В свою очередь, при планировании наступления на достаточно ослабленную русскую армию я использую последние достижения европейской военной науки, отдавая предпочтения ударам по флангам лобовым действиям. В этом случае мне будет вполне достаточно имеющихся у меня войск, и просить новые резервы у Генерального штаба я не буду. Что вы на это скажете? – обратился он к Фалькенгайну.

– Теоретически все, о чем вы сейчас сказали, может быть, и имеет место, но на практике удачные действия на флангах возможны лишь в случае жесткого давления в центре, – парировал начальник Генерального штаба. – Вспомните Лодзинскую операцию, когда вы хотели фланговыми ударами без давления в центре окружить русских, а в результате чуть было не потеряли свою 9-ю армию и группу Шеффера. Ведь тогда только нерешительность командования Северо-Западного фронта во главе с Рузским позволила вам избежать окружения и хотя бы с большими потерями, но вовремя отступить. Теперь вы вновь планируете фланговые удары по армиям Рузского, который, как вы знаете, командует теперь Северным фронтом. Я думаю, что второго шанса уйти из его клещей он вам не даст.

– Не так страшен черт, как его малюют, – угрюмо отозвался Гинденбург. – В отличие от французских и британских генералов русские военачальники сплошь и рядом – карьеристы. Они не любят ломать головы над картами, а привыкли действовать по шаблонам. Я это уже не раз видел в действии. Рузский из той же категории…

– Я бы вам не советовал плохо думать ни о царе Николае, ни о генерале Рузском, да и вообще о противнике, – вмешался в разговор кайзер, которому надоела очередная перепалка генералов, – тем более, что именно войска Рузского чуть было не окружил вашу 9-ю армию. Я понимаю, вы хотите отомстить русским во что бы то ни стало. А ведь месть – плохой советчик и дело отнюдь не благородное. Вальтер мне недавно докладывал, что по приказу начальника штаба Ставки Алексеева был переведен на русский язык немецкий учебник «Прорыв линии фронта противника». А вы здесь утверждаете, что русские ничему не учатся. Я нисколько не удивлюсь, если Алексеев уже сегодня планирует наступательную операцию по освобождению Варшавы…

– Ваше Величество, вы просто провидец. По имеющимся у меня данным, для прорыва нашей обороны под Петроградом формируются две новые русские армии, – неожиданно огорошил всех Фалькенгайн. – Англичане взяли на себя обязательство снабдить новые формирования необходимым оружием и боеприпасами.

– Не может быть! – чуть ли не в один голос воскликнули удивленные Гинденбург и Людендорф. Было заметно, что от такого же восклицания с трудом удержался кайзер. Найдя глазами Николаи, стоящего у окна, он укоризненно покачал головой.

Явно удовлетворенный эффектом, произошедшем от упоминания о формировании новых русских армий, Фалькенгайн смерил генералов «Обер-Оста» надменным взглядом и, повернувшись к кайзеру, добавил:

– На фоне новых обстоятельств, возникших довольно неожиданно, я считаю бесперспективным планировать наступление в глубь России и повторно предлагаю закрепиться на рубеже Брест-Литовск – Гродно.

– Но позиционная война, как показывает опыт, бесперспективна для обеих сторон, – заявил император.

– Значит, нам необходимо ликвидировать Восточный фронт, а все силы бросить на Западный. Только тогда мы сможем прорвать оборону союзников и наконец-то занять Париж! – заявил начальник Генерального штаба, чем вновь ввел своих постоянных оппонентов в ступор.

– Да как вы смеете об этом даже помышлять? – после небольшой паузы возмущенно вскричал Гинденбург, снова наливаясь кровью.

– Нет, ни за что! – воскликнул кайзер. – Я лучше помирюсь с нашими западными врагами, чем с русскими.

– Ваше Величество, я прошу вас выслушать меня до конца, – настойчиво промолвил Фалькенгейн.

– Нет! Нет! И нет! Я не согласен на такой мир! – категорично заявил император. – Слишком много германской крови пролито, чтобы все вернуть назад, даже если будет реальная возможность заключить мир с Россией.

– А я и не веду разговор об оставлении захваченных нами территорий, – решительно сказал Фалькенгайн. – Для того чтобы склонить Россию на наши условия мира, у нас есть два пути – политический и военный. Прежде всего, нам необходимо поддержать европейских социал-демократов, ратующих против продолжения войны и направить их революционные устремления на Россию. Я думаю, подполковник Николаи более подробно может об этом рассказать. Вы позволите, экселенц, – обратился он к кайзеру.

– Прошу вас, Вальтер, – разрешил Вильгельм, прожигая разведчика своим пронзительно-подозрительным взглядом.

Чуть наклонив голову, Николаи спешно подошел к карте и, войдя в круг генералов, хриплым от волнения голосом, доложил:

– Ваше Величество, господа, я прошу вас извинить меня за то, что ненароком вмешиваюсь в ваш деликатный и в то же время судьбоносный разговор. Но, будучи неделю назад в Полевом Генеральном штабе, я уже имел честь обсуждать этот наиважнейший для Германии вопрос с генералом от инфантерии Фалькенгейном. Имея самые последние разведывательные данные нашей агентуры, действующей, как на Западном, так и на Восточном театре военных действий, мы пришли к единодушному выводу, который генерал только что озвучил. К этому я могу добавить лишь то, что принятые в нынешнем году российским правительство меры по интенсификации и расширению военно-промышленного производства уже дают свои положительные результаты. По данным нашей петроградской агентуры, к концу года армия получит почти в два раза больше оружия, боеприпасов и военной техники, чем в это же время в прошедшем году. По англо-русскому финансовому соглашению Британия предоставила России кредит в 25 миллионов фунтов стерлингов и обязалась до конца года на всю эту сумму поставить оружие, боеприпасы и военную технику. Уже сегодня резко увеличились поставки оружия, боеприпасов и военной техники через северный порт Архангельск. Полным ходом идет строительство незамерзающего порта Романов-на-Мурмане. Все это еще раз говорит о том, что союзники круглогодично готовы наращивать поставки в Россию военного оборудования и техники, лишь бы русские воевали. К сожалению, территориальные и людские потери России мало сказались на боеспособности Российской императорской армии. Есть все основания полагать, что к началу следующего года все понесенные русскими потери будут восстановлены, и, если мы не создадим прочную оборону на линии Брест-Литовск – Гродно, то еще неизвестно чем может кончиться для нас кампания 1916 года…

– К черту все эти ваши рассуждения о возможностях германской армии! Позвольте это делать мне, старому солдату, – перебил Николаи Гинденбург. – Вы лучше расскажите о ваших хитроумных замыслах, направленных на ослабление России изнутри.

– Господа, я не буду вам рассказывать о всех попытках примирения с Россией, предпринятых нашим правительством через влиятельных друзей и родственников, но, как оказалось, в окружении императора Николая Романова слишком сильно англо-французское влияние, а среди офицеров – большинство сторонники войны до победного конца. А тех, кто пытается даже заикнуться о мире с Германией, называют германскими шпионами и всячески третируют. Вам, наверное, известно, что графа Витте, за его попытки замирить Германию и Россию, затравили до того, что он умер от разрыва сердца. Князь Думбадзе, который по поручению Николая Романова и его супруги Александры Федоровны приехал окольными путями в Берлин, чтобы прозондировать вопрос о мирных переговорах, по приезде в Петербург был схвачен и казнен. Дамоклов меч расправы висит и над другом царской семьи Григорием Распутиным, так же, как и над многими другими сторонниками мира между нашими народами. И главными зачинщиками всего этого выступают англичане. В частности, нашим агентом в Стокгольме перехвачена и расшифрована телеграмма, направленная шефу британской разведки, в которой говорится о том, что Григорий Распутин является агентом Германии. По мнению британского агента, «…старец за немецкие деньги дал согласие убедить супругу русского царя Александру Федоровну, немку по происхождению, находящуюся под его магнетическим влиянием, а также самого Николая Второго в необходимости заключения сепаратного мира с Германией. Это вывело бы из войны Россию и высвободило немецкие армии на Восточном фронте. Англии и Франции пришлось бы воевать против значительно более сильного противника». По имеющимся у меня данным, с тем, чтобы осуществить операцию по физической ликвидации старца и дискредитации царицы, в Петроград направлен агент Сикрет интеллидженс сервис Освальд Райнер. Я навел о нем справки. Оказалось, что он учился в Оксфорде вместе с князем Юсуповым, ярым ненавистником Распутина. Но это не самое главное. Британские спецслужбы готовят широкомасштабную операцию под кодовым названием «Abdication», что в переводе означает «Отречение»…

– Вы хотите сказать, что готовится заговор против российского императора? – возмущенно воскликнул кайзер.

– Да, Ваше Величество, британцы не остановятся ни перед чем для того, чтобы заставить Россию воевать до победного конца!

– А кого же они планируют возвести на трон?

– Великого князя Николая Николаевича.

– Тогда и нам необходимо поспешить, – заключил кайзер, многозначительно взглянув на Николаи.

– Вы правы, Ваше Величество, надо опередить англичан. Тем более, что самое последнее наше предложение царю – подписать мир на наших условиях было категорически отклонено. Даже истекая кровью, Россия ответила нам, что мир невозможен до тех пор, пока на российской земле находится хотя бы один немецкий солдат. В этих условиях нам не остается ничего другого, как всеми возможными средствами и способами расшатать устои российского царства до основания, а затем поставить у кормила власти людей, лояльно относящихся к нам и уже сегодня имеющих международный авторитет борцов за мир. В частности, нам удалось связаться с германскими патриотически настроенными социал-демократами и заключить с ними приватный союз. Мы тайно финансируем их деятельность, а они с помощью своих русских соратников готовят в России переворот. Кроме того, мои люди рекрутируют русских военнопленных – революционеров и либералов, снабжают их деньгами, фальшивыми паспортами и прочими документами, а затем посылают в Россию с целью дальнейшего стимулирования революции. С социал-демократами в Швейцарии была осуществлена наша первая совместная акция. В августе прошла так называемая Циммервальдская конференция представителей европейских социалистических партий, которая вынесла осуждение «императорской» войне и объявила борьбу за немедленный мир. Среди российских делегатов выделялись Владимир Ленин и Лев Троцкий, которые имеют достаточно высокий авторитет не только в России, но и среди своих европейских соратников. Думаю, что на них нужно обратить особое внимание. Именно Ленин настаивал на превращении войны в гражданскую, воспользовавшись тем, что под ружьем находятся десятки миллионов «пролетариев». Он призывает к «войне классов» во всей Европе и ведению антивоенной пропаганды не только в народных массах, но и в армии, с тем чтобы политизировать ее и сделать небоеспособной…

– Но «война классов» может перекинуться и на наше многострадальное государство, – перебил Николаи кайзер. – Ни в коей мере нельзя допустить революционного брожения у нас!

– После того как в России придут к власти наши сторонники, мы можем заключить с ними угодный нам мир и потом разделаться с англо-французами. А после победы мы бросим все силы на борьбу с недовольными и революционерами внутри Германии…

– А что еще необходимо для того, чтобы ускорить революционный переворот в России? – озабоченно спросил кайзер.

– Деньги и еще раз деньги!

– Хорошо, я поговорю об этом с премьер-министром. А сколько, по-вашему, может стоить революция в России? – после небольшой паузы спросил император.

– Я думаю, десять миллионов марок на первое время будет достаточно.

– Да-а, это много меньше того, что мы в свое время планировали отдать царю за мирный договор.

– А если новое русское правительство не согласится с нашими условиями? – задал неожиданный вопрос доселе молчащий Людендорф.

– Два-три демарша нашей непобедимой армии на Украине и в Прибалтике – и русские на коленях приползут к нам за миром. Как говорит наш мудрый народ, «лучше воробей в руке, чем голубь на крыше», – подвел итог кайзер. – Будем строить мощную оборону по линии Брест-Литовск – Гродно и одновременно осуществлять перегруппировку сил, запланированных Генеральным штабом для ведения активных действий на Западном фронте. Вы познакомите нас с вашим планом? – обратился он к Фалькенгейну.

– Яволь, Ваше Величество! Я считаю, что развивать военные действия на русском театре нам нецелесообразно еще и потому, что мы теряем свое преимущество в виде развитой сети железных дорог и не сможем, в случае необходимости, быстро перебросить свои силы на другой фронт. Развитие же действий на Западе дает нам возможность нанести серьезный удар по Англии, которая в настоящий момент является наиболее сильным противником, и покончить с Францией, достаточно ослабленной предшествующими сражениями. Действовать на двух фронтах, как раньше, у нас просто не хватает сил. Предлагаю, как только подсохнут дороги, ориентировочно в конце февраля следующего года силами трех корпусов 5-й армии при поддержке трех резервных корпусов нанести мощный удар по Вердену – укрепленному району, имеющему большое значение для всего французского фронта. В случае успеха 5-й армии будет открыт путь на Париж, после чего нам останется только сбросить британский экспедиционный корпус в Ла-Манш…

– Бог на нашей стороне! – словно заклинание торжественно промолвил Вильгельм и, окинув офицеров своим орлиным взором, добавил: – Весь мир еще содрогнется от победоносного тевтонского меча, поднятого нами для защиты Германии!

– Я все равно не дам русским спокойной жизни, – явно не в унисон к очередным пророческим словам кайзера пробурчал Гинденбург.

– И это правильно, – неожиданно поддержал Гинденбурга начальник Генерального штаба, – чтобы русские и не думали о наступлении на Восточном фронте, необходимо осуществлять активную оборону, держать их в постоянном страхе нашими артиллерийскими обстрелами. Мало того, необходимо запустить дезинформацию о формировании в районе Ковно ландверного корпуса. Но это уже по вашей части, Вальтер.

– Яволь, господин генерал, – вытянулся в струнку подполковник Николаи. – Жандармы уже оцепили нужный район, а секретную информацию о формировании нового корпуса в районе Ковно мои агенты продают на черном рынке в Стокгольме и Копенгагене. Думаю, что русские с удовольствием схватят эту свежую наживку…

– Пусть не думают, что Германия выдохлась и в нас ослаб прусский дух! – удовлетворенно воскликнул Гинденбург.

– Вот о возрождении прусского духа на оккупированных нами территориях я как раз и хотел бы сегодня поговорить, – перевел разговор на новые рельсы кайзер, приглашая генералов к столу. – Я очень внимательно ознакомился с проектом генерала Людендорфа о восстановлении на оккупированной территории цивилизаторской работы, поддерживаю его и хочу, чтобы он рассказал об этом более подробно.

– Ваше Величество, господа, как вы знаете, недавно мы перевели свою штаб-квартиру в Ковно, чтобы быть ближе к фронту, – начал свой доклад Людендорф. – Эта штабная рокировка дает нам возможность активно влиять на жизнь населения оккупированных территорий…

– Отличное место, – оценил предложение кайзер. – Кажется, из этого города, расположенного на берегу Немана, столетие назад Наполеон наблюдал за переправой своих войск, движущихся на Москву.

– Да, экселенц, это то самое место, – подтвердил Фалькенгейн, – но только потом, полгода спустя, отсюда же французский император, преследуемый русской армией, еле ноги унес…

– К чему эти неуместные намеки? – возмущенно промолвил Гинденбург. – Французы потерпели поражение потому, что были слишком самонадеянными, и в их армии не было прусского духа, свойственного лишь нам!

– Генерал Людендорф, мы внимательно слушаем вас, – решил прекратить начавшуюся было перепалку кайзер.

– Господа, наконец-то сбывается давнишняя мечта прусских юнкеров: впервые за два столетия после царствования русского царя Петра появлялась возможность вытеснить Россию из прибалтийских провинций. И я полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия. Местное население, представляющее собой невообразимую смесь рас, не может создать собственную культуру и подвержено польскому доминированию. Чтобы избежать этого, Курляндия должна управляться германским принцем и быть колонизованной германскими фермерами. Сама же Польша должна признать германское главенство. Я уже наметил на должность генерал-интенданта оккупированных земель Эрнста фон Айзенхарт-Роте и покорно прошу Ваше Величество утвердить эту кандидатуру. Это он представил мне собственную систему управления освобожденными нами землями, согласно которой на этой территории будет господствовать суд военного трибунала, политическая деятельность будет запрещена, а собрания и митинги объявлены вне закона. Учителями будут лишь немцы, а языком обучения станет немецкий язык. Некогда царь Александр I учредил в Вильне польский университет. Я запретил любое высшее образование на любом языке, кроме немецкого. Я думаю, десяти процентов немецкого населения, уже проживающего здесь, будет достаточно для германизации крестьян, рабочих и интеллигенции. Экономические меры и германские средние школы сделают свое дело, а там, где возникнут трудности, поможет поток германских переселенцев, которых следует расселять на землях русской короны в имениях крупных землевладельцев, а также в вотчинах русской православной церкви. Здесь я также рассчитываю на два миллиона германских колонистов, проживающих во внутренней России и имеющих самый высокий уровень рождаемости в Европе. Через два-три поколения Курляндия станет полностью германской. Поляков со временем необходимо с этих земель депортировать. Только жесткая дисциплина и германский порядок смогут в дальнейшем сделать эти земли и народы, их населяющие, лояльными Германии.

– Господа, я рекомендую вам ознакомиться с проектом генерала Людендорфа, – объявил император. – Он оказался не только великим стратегом, но и прекрасным администратором. Я полностью доверяю ему контроль над оккупированными территориями и утверждаю Эрнста фон Айзенхарт-Роте на должность генерал-интенданта освобожденных нами земель. Думаю, что под нашим контролем Курляндия станет цветущим раем.

Глава VI. Псков (Октябрь-ноябрь 1915 года)

1

Получив новое назначение в Ставке Верховного главнокомандующего, генерал Баташов погожим осенним днем выехал в Псков, где располагался штаб Северного фронта. Любуясь проплывающими в окне лесами, покрытыми осенним золотым багрянцем, и голубыми, словно перевернутое небо, озерами, он размышлял над тем, с чего начать формирование фронтовой контрразведки.

«Прежде всего, необходимо подобрать толковых офицеров, – думал он, – а также опытных судебных работников, благо, что таковых можно отобрать из ликвидируемых в Западном крае учреждений в связи с продвижением неприятеля в глубь империи». Следующей мыслью было, как построить работу на новом месте, чтобы упредить деятельность вражеской разведки не только на участке Северного фронта, но и в тылу.

Развернув атлас Российской империи, которому всегда находилось место в дорожном чемодане, Баташов с лупой в руке обозрел территорию обслуживания фронтовой и армейских контршпионских отделений: Прибалтика, Финляндия, побережье Балтийского моря, Двинский (бывший Петроградский) военный округ. Территория огромная даже по европейским меркам. Конечно же здесь особое внимание необходимо было уделить Петрограду, где большинство заводов работали на оборону, а значит, там всегда будет на первом месте рабочий вопрос. В Финляндии свои проблемы – проявления «центробежных устремлений финнов и шведов», в Прибалтике – столкновения немецких баронов с латышами – представителями коренного населения. Все это представляло живой интерес для немецкой разведки, заинтересованной в вербовке недовольных российским режимом агентов, и должно было непременно входить в сферу деятельности военной контрразведки Северного фронта.

Опираясь на свой богатый опыт, Баташов прекрасно понимал, что в нынешней ситуации функции военного контроля должны быть гораздо шире непосредственного противодействия усилиям вражеских разведок. Сама жизнь заставляла все более и более раздвигать рамки понятия о контршпионаже. Он мог самостоятельно оценивать любую складывающуюся ситуацию с точки зрения оказания помощи боевым действиям войск и принимать решения зачастую на свой страх и риск. И конечно же должен был учитывать в своей работе многие моменты, не предусмотренные в инструкциях и наставлениях.

Правда, никогда раньше Баташов не сталкивался с проявлением финского сепаратизма, который немецкая разведка поставила себе на службу. Будучи в Ставке, он, разбирая в архиве донесения начальников КРО, поступающие к генерал-квартирмейстеру со всех фронтов, неожиданно наткнулся на записку шведского агента, который докладывал, что в конце ноября 1914 года члены финского студенческого комитета в Гельсингфорсе активно налаживали контакты с Германией. С этой целью в Стокгольм прибыли два его представителя – технолог Бертель Паулиг и студент Вальтер Хорн. В шведской столице они при посредничестве Карла Маннергейма (старшего брата генерал-лейтенанта русской армии Густава Маннергейма) встретились с ветеранами сепаратистского движения, которые помогли молодежи составить текст обращения, адресованного германским правительственным кругам. Студенты обращались с просьбой принять финских добровольцев на специальные курсы для военного обучения и помочь в приобретении оружия. 11 декабря 1914 года немецкий посол в Стокгольме Люциус фон Штедтен передал это послание канцлеру Бетман-Гольвегу.

По имеющейся у агента информации, поступившей от неоднократно проверенного источника, немцы благожелательно приняли предложение от финских студентов и намерены оказать им существенную помощь с целью продемонстрировать симпатии Германии по отношению к Финляндии, приобщить финнов к высокой германской культуре, военному духу и в дальнейшем, в случае вторжения Швеции или финляндского восстания, сделать их способными к выполнению непосредственных военных и разведывательных задач на территории княжества.

Этот, несколько запоздавший сигнал требовал немедленной реакции, а на послании агента твердой рукой генерал-квартирмейстера ставки Данилова было начертано: «Проинформировать Бонч-Бруевича и за ненадобностью – в архив».

«Прошло уже больше девяти месяцев и, по всей видимости, „германско-финский ребенок“ уже народился, – с горечью подумал Баташов. – Ведь кто-то из этих студентов уже непременно работает на немцев, ведет разведку и замышляет диверсии. Было бы удивительным, если бы, руководствуясь сложившейся политической конъюнктурой и удобной территориально-географической конфигурацией Финляндии, подполковник Николаи не использовал ее территорию в качестве надежного и многолетнего „плацдарма“ для быстрого и безопасного передвижения своей агентуры и сбора разведывательных сведений о расквартированных там русских сухопутных силах и оборонительных сооружениях. В условиях многолетнего и повсеместного саботажа в Финляндии решений верховной российской власти, о чем Баташов неоднократно слышал от офицеров, побывавших там, надеяться на эффективное сотрудничество с финляндскими властями в вопросах профилактики, розыска, расследования и судопроизводства по делам о немецком шпионаже было просто бессмысленно.

В отличие от простых финнов элита княжества была готова сотрудничать со всеми, кто обещал Финляндии свободу и независимость. Что и говорить, если родной брат генерала Маннергейма, Карл, высланный из России по указу царя за сепаратистскую деятельность, стал в Швеции посредником между финской националистической организацией и немцами. Мало того, он открыто вербовал добровольцев-егерей для обучения военным наукам в германском лагере Локштедт близ Гамбурга. А что, если сепаратистские настроения старшего брата скажутся и на взглядах самого генерала? Недаром же он попал в число людей, поддерживающих замысел англичан, планирующих дворцовый переворот… На сегодняшний день никого из тех лиц, кого майор Джилрой представил мне, как участников заговора, без солидной доказательной базы я обвинить в предательстве не имею права, но попытаться предупредить назревающий в армии и стране заговор против государя я просто обязан, чего бы это мне ни стоило. И начать необходимо прежде всего с ближайшего окружения императора – свиты Его Величества, особенно генералов и сановников, полагающих, что каким-то образом обижены царем».

С этой мыслью Баташов вынул из внутреннего кармана записную книжку, записал на первой странице красивыми готическими буквами: «Густав Маннергейм. В свите Его Величества с 1912 года» – и задумался. Что он знал о начальнике 12-й кавалерийской дивизии Юго-Западного фронта?

Прежде всего то, что барон Маннергейм был выходцем из финской аристократической семьи. По первому разряду закончил Николаевское кавалерийское училище и начал службу в 15-м драгунском Александрийском полку, откуда через два года добился перевода в Кавалергардский полк. Рослый красавец аристократ был приближен ко двору и долгое время подвизался там по конюшенной части. После знакомства с генералом Брусиловым, уже будучи ротмистром, он был прикомандирован к кавалерийской школе, которой тот командовал. Несмотря на достаточно блестящую карьеру, супружеская жизнь кавалергарду не удалась, и, чтобы сбежать от семьи, а возможно, и от любовниц, как и долгов, в качестве подполковника 52-го драгунского Нежинского полка барон Маннергейм курьерским поездом отправился в Маньчжурию на Русско-японскую войну.

Баташов не раз близко сталкивался с бароном по службе и достаточно хорошо знал о его подвигах на Дальнем Востоке и в Китае. В 1905 году Маннергейм получил приказ провести операцию в районе восточной Импени по спасению пехотной дивизии, попавшей в «мешок». Его драгуны под прикрытием тумана зашли в тыл японцам и после стремительной атаки обратили их в бегство. За умелое руководство и личную храбрость Маннергейму было присвоено звание полковника.

Впервые Баташов близко столкнулся с бароном летом 1906 года, когда тот по совету начальника Главного управления Генштаба Палицына перед отъездом со специальным заданием в Китайский Кашгар решил проконсультироваться у него, как у участника двух Памирских экспедиций. Следовал Маннергейм советам Баташова или нет, сказать трудно, но экспедиция завершилась довольно результативно. По итогам двухлетнего похода полковника Маннергейма составлено военно-топографическое описание района Кашгар – Турфан, подготовлены планы приграничных гарнизонных городов, привезены манускрипты и другие археологические находки. По результатам экспедиции барон был принят в почетные члены Русского географического общества.

Второй раз судьба свела их в Варшаве, где Баташов руководил разведывательным отделом штаба Варшавского военного округа, а барон командовал лейб-гвардии Уланским Его Величества полком. Там он был пожалован чином генерал-майора и зачислен в свиту Его Величества. Проживали они в одном доме на Саксонской площади. Угрюмость, скрытность Маннергейма, его излишнее самолюбие, зачастую перераставшее в амбициозность, производили на Баташова не очень хорошее впечатление. По отзывам офицеров штаба округа, это был грамотный и требовательный командир, умело завязывавший нужные знакомства не только в военной, но и в аристократической среде. Барон быстро стал своим в кругу польских аристократов, будучи принятым в домах самых родовитых из них – Тышкевичей, Потоцких, Любомирских, двери которых по политическим причинам были закрыты для большинства русских офицеров. В этой враждебной всему русскому среде барон особо не стеснялся в своих высказываниях о России и русских. Об этом Баташову поведал один из его агентов, служивший у Потоцких. В частности, ему пересказали довольно странные для российского генерала слова, прозвучавшие однажды в гостиной польских аристократов: «Послушайте, господа, завтра, в день 200-летия Полтавской битвы, я должен отправиться на место сражения с одним из эскадронов полка и флагом. Странная ирония хода истории – мне приходится участвовать в праздновании годовщины поражения моих предков!» Тогда-то Баташов и узнал в канцелярии штаба округа, что предками барона были шведы. Он не обратил бы на это особого внимания, если бы позже не получил дальнейших подтверждений русофобских взглядов барона. Варшавскому генерал-губернатору не раз приходили рапорты от полицмейстера, утверждающего, что поляки видели в этом русском генерале предводителя всех недовольных всем русским и Россией, убежденного противника русификации Финляндии и своего активного сторонника в борьбе за независимость Польши. Незадолго до войны Баташов узнал от полицмейстера еще об одной тайне барона. Генерал в штатском костюме периодически посещал ипподром, где инкогнито выставлял своих скакунов на соревнования, манкируя существовавший для старших офицеров гвардии запрет. Его кони не раз выигрывали Варшавское дерби с призом в 10 000 рублей. Эти воспоминания о бароне Баташов занес в правый столбец своей записной книжки, озаглавленный «минусы». В левый столбец под названием «плюсы» он занес все то, что знал о бароне положительного. Всего этого было достаточно, чтобы сделать первый вывод – генерал Маннергейм довольно тенденциозная личность. С одной стороны, это бравый гвардейский офицер, имеющий заслуженные боевые награды, с другой – тайный сепаратист и делец, свысока взирающий на все русское.

Уже в первом сражении с немцами полк генерала Маннергейма, обороняя город Красник, выдержал удары превосходящих сил врага. Получив подкрепление, генерал провел свою кавалерию в стремительную атаку, обратив противника в бегство. За бой при Краснике генерал-майор Маннергейм приказом командующего 4-й армии был награжден золотым Георгиевским оружием. Но и этот факт не поколебал отношения Баташова к барону, потому что ранее, перебирая бумаги генерал-квартирмейстерской службы в Ставке, он нашел рапорт начальника КРО армии с объяснительной запиской старшего адъютанта 12-й кавалерийской дивизии, где тот утверждал, что генерал Маннергейм, получив «весьма секретную» директиву штаба фронта, в которой приводились конкретные примеры шпионской деятельности евреев и этнических немцев в прифронтовой полосе, приказал никому больше об этом не докладывать, а положить документ под сукно. «…Это не приказ, а глупость, – сказал он, – спрячьте его подальше от глаз офицеров. Визировать его не будем». На рапорте стояла виза генерала Данилова: «По распоряжению Н.Н., дело закрыть и отправить в архив». Баташов сразу понял, что «Н.Н», это не кто иной, как великий князь Николай Николаевич, который, познакомившись с бароном через Брусилова еще в Варшаве, ходатайствовал тогда о пожаловании ему чина генерал-майора и зачислении в свиту Его Величества. Таким образом, должностное преступление Маннергема было спущено на тормозах. А ведь именно из-за того, что командирам полков не была своевременно доведена директива о противодействии шпионству и диверсиям, кавалерийскому полку из состава 12-й кавалерийской дивизии, в котором служил Аристарх, пришлось при отступлении форсировать Днестр вплавь с помощью подручных средств, в результате чего полк потерял обоз, много людей и лошадей. И все потому, что в полосе отступления дивизии диверсантами были взорваны мосты и уничтожены паромные переправы. Соседняя Дикая дивизия, заблаговременно выставив на мостах охранение, переправилась через Днестр без потерь…

«И вот этот человек, для которого спокойствие превыше всего, до сих пор, несмотря ни на что, остается начальником дивизии, – думал Баташов, – и в любой момент, вопреки приказам и указаниям свыше, может навредить не только себе, но и своим подчиненным…»

От этих грустных мыслей оторвал генерала кондуктор, который зазвонил в колокольчик, предупреждая пассажиров о том, что поезд подходит к Пскову.

Старинный город встретил Баташова теплым вечером запоздалого бабьего лета. На станции генерала никто не встречал, и он выбрал из десятка стоящих у вокзала лихачей пролетку разбитного на вид и расторопного извозчика, который при виде генерала быстро соскочил с козел и чуть ли не силой выхватил у него из рук дорожный чемоданчик.

Устроившись в коляске, Баташов многозначительно промолвил:

– Небось догадываешься, братец, куда меня везти.

Возница окинул хитрым, оценивающим взглядом генерала и довольно развязно произнес:

– Я, ваше превосходительство, с одного взгляда вижу, кого и куда нужно доставить. Вас либо в штаб Северного фронта, что на Георгиевской, либо сразу в контрразведку…

– С чего это ты, братец, взял? – явно удивился Баташов.

– А я вчера офицеров с вокзала возил. Слышал, как они балакали о том, что на днях два генерала должны из Ставки прикатить. Один в штаб, другой в контрразведку. Даже фамилии называли, да я не запомнил, – таинственно изрек «ванька», направляя лошадь по узким улочкам и переулкам на Георгиевскую.

– А что они еще говорили? – поинтересовался Баташов, заранее рассчитавшись за поездку серебряным рублем.

Обрадованный щедростью пассажира возница разговорился. От него Баташов узнал не только о том, что творилось в штабе, но и о повальных переселениях евреев и арестах немцев из числа переселенцев, проводимых накануне контрразведкой.

– Говорят, что новый начальник контрразведки – чистый зверь… – в доверительном запале выпалил лихач и, вдруг поняв, что пассажир может быть и есть тот самый ожидаемый генерал-контрразведчик, испуганно замолчал. Что есть силы огрев бичом лошадь, он надсадно прохрипел:

– Но-о-о, окаянная! Леший тебя возьми!

Втянув голову в плечи, словно ожидая яростного тычка недовольного его откровением пассажира, «ванька» надолго замолчал, сосредоточив все свое внимание на дороге.

Баташов не стал раскрывать свое инкогнито, а только, с сожалением думая о выведанных у возницы «тайнах мадридского двора», машинально промолвил:

– К штабу!

Услышав это, извозчик облегченно вздохнул и, обернувшись к пассажиру, хотел продолжить свое повествование, но задумчивое и явно помрачневшее лицо генерала, взгляд которого рассеянно скользил по золоченым куполу и шпилю Троицкого собора, заключенного в Псковском кремле, к разговору не располагало.

Провожая взглядом многочисленные башни Псковской твердыни, не раз спасавшие псковичей от нашествий с Запада, Баташов, с воодушевлением подумал:

«Вот и теперь Пскову – охранителю земель русских – предстоит стать нерушимой крепостью на пути многочисленного и хорошо подготовленного к войне врага».

И тут же, при мысли об офицерах, разболтавших первому встречному извозчику немало конфиденциальных сведений, в голову пришло: «Направляясь в Псков, я строил дерзкие планы о том, как понадежнее сохранить в тайне штабные секреты, как оперативно выявить и развенчать тайного противника, и вдруг с порога вокзала узнаю о том, что люди, которые должны блюсти честь российской армии, стоять на страже военных секретов, становятся невольными сообщниками врага, напропалую выбалтывая важнейшую информацию. Чем же тогда занимается начальник КРО? Ну конечно же он не сидит без дела. По сведениям всезнающего извозчика, контрразведка занята повальными переселениями евреев и арестом переселенцев…»

Вскоре впереди показалась невысокая белоснежная церковь с медными, покрытыми благородной патиной куполами и снежно-белой звонницей, которая неожиданно заговорила ясным многоголосым звоном, извещая окрестности о начале вечерней службы.

– Это старейшая церковь Георгия со Взвоза, – многозначительно промолвил возница и истово перекрестился.

– Ты меня к месту поскорее доставь, – буркнул недовольно генерал, осенив себя крестным знамением.

– Тпру, окаянная! – воскликнул «ванька», натягивая вожжи. – Приехали уже, ваше превосходительство. Штаб-от, как раз напротив церкви. В мужской гимназии.

Ничем не примечательное трехэтажное здание, почти не выделялось среди таких же серых и неприметных зданий губернского городка. Лишь выкрашенные в черно-белые цвета караульные будки, примыкающие к этому строению, да караул, замерший у входа, говорили о том, что это военное учреждение.

Отдав чемодан услужливо подскочившему к пролетке фельдфебелю, Баташов торопливо направился к штабу, из распахнутых настежь дверей которого неторопливой и довольно вальяжной походкой вышел офицер с серебряными аксельбантами на груди.

Увидев генерала, штабной встрепенулся и перешел на строевой шаг. Приблизившись к Баташову, он оглушительно громко доложил:

– Ваше превосходительство, адъютант его высокопревосходительства генерал-адьютанта Рузского, штабс-капитан Завьялов! Разрешите от имени командующего поздравить вас с прибытием в наши палестины…

– Полно, капитан, о каких палестинах вы говорите, – оборвал словоохотливого штабного генерал, – скажите мне лучше, могу ли я видеть Николая Владимировича?

– Генерал-адъютант Рузский вместе с генерал-квартирмейстером Бредовым в настоящее время находится на передовой, – обиженно сморщил худое холеное лицо штабс-капитан. – Исполняющий должность начальника штаба Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич может вас принять, – услужливо добавил он.

«Ну что же, хрен редьки не слаще, – подумал Баташев, у которого не было особого желания видеть ни того ни другого, но положение обязывало по прибытии в Псков представиться по случаю назначения вторым генерал-квартирмейстером. С особенностями военного руководства генерала Рузского, который в самое ответственное и критическое время ведения боевых действий своих армий зачастую по болезни или по каким-то другим причинам самоустранялся от руководства войсками, передавая бразды правления своим заместителям, Баташов был знаком еще по совместной службе в штабе Северо-Западного фронта. Там же он на себе испытал и руководство генерала Бонч-Бруевича в бытность того генерал-квартирмейстером. Михаил Дмитриевич, курируя спецслужбы фронта, особое предпочтение отдавал разведке, взвалив все организационные и оперативные вопросы контрразведывательного обеспечения на него. В результате КРО фронта и армий финансировались, как правило, по остаточному принципу и, несмотря на значительные успехи сотрудников военного контроля, в штабах их особо не баловали ни званиями, ни наградами. Это несколько расхолаживало служебное рвение офицеров и служащих КРО».

«Интересно, как он воспримет продолжение нашей совместной службы, – подумал Баташов, – прекрасно понимая, что я никогда не забуду его прежнего небрежного и потребительского отношения к военной контрразведке?»

Бонч-Бруевич встретил контрразведчика довольно неласково. Не предложил даже присесть, а с ходу повлек его к оперативной карте фронта.

– Пока вы, Евгений Евграфович, прохлаждались в Ставке, нам с генералом Бредовым пришлось порядком потрудиться вместо вас, – заявил он и, строго взглянув на подчиненного, вынул небольшой серебряный гребешок и зачем-то начал расчесывать свои пышные усы, видимо, ожидая оправдания.

Баташов пропустил мимо ушей эту нелестную для себя реплику начальника, в свою очередь, ожидая разъяснения от него. Но Михаил Дмитриевич не стал развивать эту тему дальше.

– Как вас встретил Псков? – неожиданно спросил начальник штаба.

– Довольно прохладно, – сухо ответил Баташов, явно намекая на холодную реплику хозяина кабинета, но Бонч-Бруевич, то ли не понял его мысли, то ли просто не захотел ее понять. Взглянув в окно, он озабоченно произнес:

– Осень на дворе. Скоро разверзнутся хляби небесные, и обо всяком наступлении придется забыть, во всяком случае, до зимних холодов.

Он уже более благожелательно взглянул на Баташова, словно приглашая его к продолжению этой довольно нейтральной темы.

– Ваше высокопревосходительство, я бы хотел доложить вам свое видение деятельности военного контроля фронта в ближайшее время, – деловито начал Баташов, манкируя разговор ни о чем, предложенный начальником.

– Я готов выслушать вас, Евгений Евграфович, – сухо промолвил начальник штаба. – Только прошу покороче, меня ждет к ужину генерал-губернатор. Если вы не против, то я могу представить его сиятельству и вас.

– Чтобы осветить основные вопросы, мне понадобится десять минут, – отчеканил Баташов и, подойдя вплотную к карте, начал свой доклад:

– Я не буду информировать вас о положении на фронте и сразу начну с главного направления предстоящей деятельности военной контрразведки. В отличие от прежних методов и направлений работы сотрудников КРО, которые занимались в основном обеспечением наступательных операций, в нынешних условиях позиционных действий войск основное внимание необходимо уделить прифронтовой полосе, в которую входит большая часть Псковской губернии, Прибалтика и Финляндия. В настоящее время в Пскове и губернии постоянно находятся многочисленные военные гарнизоны, насчитывающие до 50 тысяч человек в самом городе и до 10 тысяч человек в уездных центрах. Функционирует распределительный пункт фронта, где сосредоточиваются прибывшие из госпиталей и отпусков солдаты, ожидающие отправки в действующие части. Близ Пскова в поселке Кресты находятся лагеря для военнопленных австро-германцев, коих число достигает 20 тысяч человек. В Пскове и губернии размещается до 30 тысяч беженцев из западных регионов. И, наконец, станции Псков, Дно, Великие Луки, Невель представляют собой крупнейшие железнодорожные узлы, которые в основном обслуживают военные нужды. Помимо этого губернский и уездные города находятся вблизи линии фронта. Все вышесказанное, учитывая стратегически важное положение Пскова – крупного войскового и транспортного центра, штаба Северного фронта и дислокацию многочисленных воинских подразделений, не может не привлечь внимания немецкой военной и агентурной разведки.

По имеющимся у меня данным, по мере приближения линии фронта к Пскову немцы перешли к массовой засылке своей агентуры и вербовке русских подданных в прифронтовой полосе. Как вы, наверное, знаете за прошедший год в Псковской губернии было арестовано более 100 человек, обвиняемых в шпионаже в пользу Германии и Австро-Венгрии. В Прибалтике, Финляндии, на побережье Балтийского моря, в Двинском военном округе благодаря постоянной и кропотливой деятельности КРО Северо-Западного фронта и КРО Балтийского флота обезврежены и отданы под суд более 70 шпионов и пособников врага. В настоящее время особое внимание необходимо уделить Петрограду, где десятки заводов производят оружие и боеприпасы, а значит, там всегда будет на первом месте – рабочий вопрос. В Финляндии обострились свои проблемы и прежде всего – проявление сепаратистских устремлений финнов и шведов. В Прибалтике происходят столкновения немецких баронов с латышами – представителями коренного населения. Все это представляет живой интерес для немецкой разведки, заинтересованной в вербовке недовольных российским режимом агентов, и непременно должно входить в сферу деятельности военной контрразведки Северного фронта.

Скажу без экивоков, мне никогда раньше не приходилось сталкиваться с проявлением финского сепаратизма, который немецкая разведка уже поставила себе на службу. Понятно, что все это осуществляется немцами с тем, чтобы в случае дальнейшего наступления Германии или финляндского восстания сделать их способными к выполнению непосредственных военных и разведывательных задач на территории Финляндского княжества. На сегодняшний день в Германии, в Шлезвиг-Гольштейне функционирует военный лагерь «Локштедт», рассчитанный на 200 человек. Германская разведка намеревается сформировать так называемый отдельный Королевский батальон егерей, для чего планирует увеличить число обучающихся до 1900 человек. В самой Финляндии сегодня в полной мере проводится тайная вербовка добровольцев. Жандармским управлением выявлены и преданы суду как пособники врага 25 активных вербовщиков. Более 350 так называемых добровольцев, ожидавших направления в Германию, привлечены к административной ответственности. Но, несмотря на принятые меры, до сих пор вербовка сепаратистов продолжается и нередки случаи, когда они после подготовки направляются противником для диверсионно-разведывательной деятельности в нашем ближайшем тылу. Внедриться в число финских егерей сегодня довольно сложно, ибо кандидаты проходят тщательную проверку и должны иметь рекомендации минимум от трех членов организации…

– Но, скажите мне, чем же занималась контрразведка Северо-Западного фронта раньше? – возмущенно прервал доклад Бонч-Бруевич. – Почему вы своевременно не внедрили туда своего агента?

– Обо всем этом я узнал лишь недавно, накануне отъезда в Псков, – спокойно, не обращая внимания на повышенный тон начальника штаба, ответил Баташов. – В архиве Ставки я чисто случайно наткнулся на это донесение, на котором рукой генерал-квартирмейстера Ставки Данилова было начертано: «Проинформировать Бонч-Бруевича и за ненадобностью – в архив». Эта довольно ценная информация датировалась декабрем прошлого года…

– Но в тот период мы готовились к решительному наступлению, и у меня не было времени заниматься этими финским вопросом, – обиженно изрек Бонч-Бруевич, даже не пытаясь оправдаться.

– Но вы могли хотя бы проинформировать об этом меня.

Не зная, что сказать в ответ, начальник штаба медленно вынул из кармана расческу и снова как ни в чем не бывало принялся расчесывать свои пышные усы.

– Но теперь-то вы об этом знаете, вам и карты в руки, – промолвил он после непродолжительной паузы уже категоричным, начальственным тоном.

«С него, как с гуся вода», – возмущенно подумал Баташов и, получив разрешение, продолжил доклад:

– Из своего довольно богатого опыта я хорошо себе представляю, что в нынешней ситуации функции контрразведки должны быть гораздо шире непосредственного противодействия усилиям вражеских разведок. Сама жизнь заставляет нас все более и более раздвигать рамки понятия о военном контроле. Сегодня на одно из первых мест выходит борьба с экономическим шпионажем, который превратился в важнейший вид разведывательной деятельности противника. Кроме осуществления экономической разведки немцы, пользуясь возможностью широко влиять на ход хозяйственной жизни России, Франции и нейтральных стран, стремятся через своих агентов создавать там «тяжелое положение». Причем совсем необязательно это должны быть непосредственные агенты – вполне достаточно и агентов влияния. Для этого создаются всевозможные затруднения в сфере товарообмена, распределения материальных ресурсов, в транспортной сфере, а также ведется агитация против заключаемых государством займов, как внутренних, так и внешних. Нередки попытки понизить курс бумажных денег, для чего штампуются фальшивые банкноты, скупаются и контрабандой вывозятся в Германию золото и другие материальные ценности.

Кстати, наши союзники по Антанте, столкнувшиеся с фактами поставок через нейтральные страны для держав германского блока продуктов и товаров, в которых они сами испытывают недостаток, создали постоянный международный комитет экономической борьбы. В тесном контакте с этим комитетом ведет работу междусоюзническое разведывательное отделение Интералье при втором бюро французского Генерального штаба, объединившее всю разведку союзников…

– Что это за новая организация такая? – заинтересовался Бонч-Бруевич.

– Интералье состоит из отдельных миссий – французской, английской и русской, – начал объяснять Баташов, – каждая миссия ведет военную, экономическую и политическую разведку и контрразведку. К сожалению, работа экономического отделения при русской миссии бюро Интералье состоит лишь в передаче информации союзникам и от союзников – нашим военным и правоохранительным органам. Здесь необходимо отметить, что с того момента, как усилия Антанты в сфере экономической войны были централизованы, положение Германии сразу ухудшилось. Органы экономической контрразведки стран-союзниц осуществляют постоянный контроль в данной сфере, в результате чего рано или поздно фирмы-нарушители попадают в черные списки и, как правило, вскоре ликвидируется. В итоге, внешнее экономическое снабжение противника теперь если и осуществляется, то лишь посредством контрабанды, но и с ней ведется усиленная борьба. Я считаю, что с экономическим шпионажем и экономическими преступлениями в нашем тылу настало время заняться вплотную и нам, для чего при штабе Северного фронта необходимо создать специальную межведомственную комиссию…

– Конечно, мы не можем отставать от наших союзников, – не сдержался Бонч-Бруевич, – но что на это скажет главнокомандующий? Ведь для создания такой комиссии нужны достаточно веские основания.

– Причин для создания такой организации больше, чем достаточно, – убежденно заявил Баташов, – опыт показал, что передача ведения дел по тылу, связанных с экономическим шпионажем, другим следственным органам, не подчиненным нам, нарушает цельность работы и вредно отражается на ходе всего следственного производства. Кроме того, в тылу активизировалась преступная деятельность спекулянтов, действующих явно во вред армии. Есть сведения о том, что некоторые из них находятся в прямой связи с германскими агентами. Я имею достоверную информацию о ряде институтов, обществ и фирм, находящихся в Псковской губернии, которые служат прикрытием для деятельности австро-германской разведки…

– Неужели? – удивленно воскликнул Бонч-Бруевич. – И вы можете мне их назвать?

– Пренепременно, – охотно отозвался Баташов. – Прежде всего, довольно двойственную роль играют предприятия, организованные немцами в России под видом русских акционерных обществ. Среди них особенно выделились своей вредностью во всех отношениях общества по эксплуатации электричества: «Русское общество Сименс и Гальске», «Русское общество Сименс-Шуккерт», «Русское общество Всеобщей компании электричества», «Русское электрическое общество 1888 года», «Русское общество соединенных кабельных заводов». Среди псковских предприятий оперативный интерес вызывает деятельность Акционерного общества «Институт Шиммельнфенга», торгово-промышленного предприятия «Гилихес» и общество «Клячкин и К°». По имеющейся у меня информации, служащий «Всеобщей компании электричества», некто Гроб, сносится условными телеграммами через Швейцарию с заведомо подозрительной личностью Фегели в Берлине. На предприятии «Русское общество Сименс-Шуккерт» служил германский офицер Фридрих Роде, который теперь состоит в одном из штабов германской армии. Роде неоднократно командировался на крупнейшие заводы, вырабатывающие предметы обороны якобы для установки машин. Все эти, хорошо завуалированные прогерманские шпионские гнезда, поставляющие ценную информацию в Берлин, необходимо разработать и ликвидировать в самое ближайшее время…

– Но на разработку этих обществ нам понадобится слишком много людей, и, как я понимаю, силами фронтового и армейских КРО тут не обойтись, – вновь перебил Баташова начальник штаба, стараясь показать свою проницательность.

– Вы правы, ваше высокопревосходительство, – согласился Баташов. – Я планирую наладить более тесные связи с губернским жандармским управлением (ГЖУ). Для ликвидации этих «шпионских гнезд» не лишне привлечь кроме ГЖУ еще и Великолукское жандармско-полицейское отделение, а также Петроградско-Виндавское жандармско-полицейское управление железных дорог. О том, что наше сотрудничество будет плодотворным, говорит тот факт, что Псковское ГЖУ по моей просьбе уже предоставило самые полные сведения о всех подозрительных лицах и организациях, занимающих прогерманскую позицию…

– Я хотел бы предупредить вас, Евгений Евграфович, о том, что в губернии наметилось достаточно сложное взаимоотношение между Контрразведывательным отделением Двинского военного округа, контрразведкой штаба фронта, с одной стороны, и ГЖУ, а также губернскими властями – с другой, что нередко выражается в отсутствии согласованных действий.

– Я достаточно наслышан и об этом, – со знаем дела промолвил Баташов, – и потому первым делом хочу наладить деловые контакты с начальником ГЖУ и полицмейстером.

– Кроме этого, вам необходимо познакомиться с губернатором, – поддержал Баташова начальник штаба, вставая из-за стола и показывая этим, что аудиенция окончена. – Я мог бы представить вас барону Медему сегодня перед ужином, – добавил он, пряча папки в сейф. – Николай Николаевич Медем из семьи военных, прекрасный человек, он окажет вам полное содействие в вашей многотрудной деятельности.

– С корабля да на бал, – пожал плечами контрразведчик, – покорно благодарю вас за приглашение, но я считаю этот шаг несвоевременным. Для обстоятельного разговора с губернатором необходимо тщательно подготовиться. Чтобы разговор прошел в нужном нам русле, мне надо знать не только то, чем живет губерния, но и какие настроения витают в обществе.

2

«В этом домике – штаб-квартира генерала Н.А. Рузского. Отсюда, из этой патриархальной глуши, с талантливой мудростью командует и управляет он с помощью телефонных и телеграфных проводов миллионами славных русских бойцов…» – эти напыщенные строки известного русского борзописца Брешко-Брешковского, напечатанные в газете «Биржевые ведомости», доставленной накануне из Петрограда фельдъегерской почтой в штаб, вызвали у Баташова искреннее недоумение, и он с еще большим интересом продолжил чтение: «Генерал гипнотизирует вас, набрасывает желанные перспективы скорых побед, зажигает вас манящими надеждами, в которые так хочется верить? Ничуть! Наоборот, он лаконичен, скуп на слова. И если можно так выражаться, веришь не в его слова, потому что „он ничего не обещает“, а веришь, глубоко веришь в него самого… Одно могу сказать – я уверен, что теперь мы застрахованы от всяких неприятных „сюрпризов“ со стороны врага. Их не будет уже, и не должно быть. Ободренный, окрыленный верой, покинул я этот деревянный двухэтажный домик. Через каких-нибудь двадцать часов там, на фронте у Двинска, я убедился, что генерал Рузский принадлежит к числу тех, которые мало говорят, но много делают. Нельзя не согласиться с этим – факты всегда красноречивее слов…»

«Так искусно может подавать себя лишь самовлюбленный позер, – возмущенно подумал контрразведчик, – который не побрезгует ничем, для того чтобы достичь своей недалекой цели». Баташов неожиданно вспомнил услышанные в Ставке слова генерала Борисова, брошенные мимоходом: «Наши главнокомандующие фронтами требуют: один допинга, другой советов, третий вожжей. Иванов совершенно обабился и осел. Эверт, остро страдая русской боязнью ответственности, слишком часто советуется с Алексеевым, пользуясь прямым проводом. Рузский же все не может уняться, что он не на месте Алексеева, а то и самого Верховного». Баташов не обратил тогда на эти едкие слова внимания, считая Борисова недалеким человеком и сплетником, но прочитанная в газете статья неожиданно натолкнула его на мысль о том, что генерал-адъютант Рузский не тот, за кого себя выдает, и, будучи в ближайшем окружении государя императора, может быть очень для него опасен, и прежде всего потому, что до сих пор Верховный главнокомандующий не смог разглядеть в нем выдающегося полководца и не поставил вместо себя на место опального великого князя Николая Николаевича. А ведь Рузский шел к этому достаточно тернистым путем, манкируя такие неоспоримые и святые для Баташова понятия, как воинская присяга и офицерская честь…

В памяти Баташова сразу же всплыла цепь взаимосвязанных между собой нелицеприятных и даже преступных поступков Рузского, на которые он по разным причинам не обратил внимания. Так, во время наступления русских войск в Галиции, Рузский, будучи командующим армией, игнорировал приказ командующего фронтом Иванова и вместо того, чтобы с помощью армии Брусилова окружить австрийскую группировку, направил свои войска в оставленный врагом Львов. В результате этого австрийская армия, которая по замыслу Иванова должна быть окружена, выскользнула почти без потерь. Несмотря на это, в сообщениях Верховному вся львовская операция, случайная и по существу крайне вредная, изложена была Рузским так искусно, что он сразу же сделался героем войны. После захвата Львова его узнали еще и как героя Варшавы, хотя Баташов прекрасно знал, что эта удача его была делом простого случая. Алексеев, будучи начальником штаба Юго-Западного фронта, подготовил варшавскую операцию до мелочей, но решением Главковерха левый фланг его фронта передали Северо-Западному фронту, и, таким образом, варшавская эпопея прошла по его плану, случайно осуществленному Рузским. Принимая явно незаслуженные награды и звания, Рузский, окрыленный манией величия, правдами и неправдами стремился по служебной лестнице вверх, до тех пор, пока понял, что его олимп занят другими, а ему теперь остаются лишь второстепенные роли. Это надолго выбило его из служебной колеи, и он, в конце концов, оказался не у дел. Даже назначение на должность командующего Северным фронтом он воспринял, как умаление его полководческих достоинств. В штабе фронта Баташов не раз слышал его недовольное брюзжание в отношении приказов Ставки и Верховного главнокомандующего, которое в конечном счете родило абсурдную телеграмму в адрес Алексеева. Пеняя на важность своего фронта, Рузский ни много ни мало просил заменить находящиеся в его армиях второочередные полки первоочередными. Ответ был ожидаемым. Ставка сообщала, что больше ему ничего дано быть не может. Это привело его в бешенство. Даже Бонч-Бруевич, обычно всегда и во всем потакавший Рузскому, однажды в присутствии Баташова возмутился его чуть ли не истеричным распоряжением по войскам, обороняющим направление Рига – Двинск: «По уведомлению начальника штаба Верховного на дальнейшее усиление Северный фронт рассчитывать не может. Необходимо собственными силами наилучшим образом выполнить поставленную нам государем императором задачу. Обстановка не позволяет доукомплектования армий всем необходимым с тем, чтобы в дальнейшем задаваться планом общего наступления армиями фронта…» На этом фоне вызвала у Баташова искреннее возмущение слезная телеграмма Рузского в адрес Ставки: «Для успешной борьбы с нашим противником, обильно снабженным пулеметами, я считаю необходимым иметь не менее 8 пулеметов на каждый пехотный полк. В настоящее же время в армиях Северного фронта на 105 пехотных полков состоит налицо всего 503 пулемета, т. е. на 337 пулеметов менее необходимой нормы. Поэтому прошу не отказать в распоряжении об отпуске недостающего числа пулеметов…» Рузский, зная о предстоящем в скором времени посещении государем императором Пскова, под видом наивного прапорщика просил то, чего вовсе не было в России и неизвестно было, когда будет… Эти и многие другие, явно неприличествующие честному человеку и офицеру деяния, несмотря ни на что, составили о нем в обществе довольно превратные представления как о заботливом и героическом генерале. Зарождающаяся в Рузском мания величия не могла быть не замеченной немцами, и как результат этого, в ряде берлинских изданий, подконтрольных германской разведке, вышли хвалебные материалы об этом «выдающемся русском военачальнике». Так, накануне доставленная из Стокгольма газета «Vossische Zeitung», явно подогревая самолюбие генерал-адъютанта, писала: «Одновременно с принятием царем верховного командования генерал Рузский занял выдающееся положение в русской армии. Он считается наиболее талантливым из русских генералов. Рузский был смещен великим князем, видевшим, в нем опасного соперника. Теперь снова настало благоприятное для него время. Можно думать, что государь принял на себя верховное командование исключительно, чтобы получить возможность сместить великого князя, так как он не мог заменить Николая Николаевича никаким другим генералом, чтобы не повредить престижу царствующего дома. Среди всех генералов наибольшей любовью царя пользуется генерал Рузский. Собственно, надо видеть в Рузском нового Верховного главнокомандующего…»

Проанализировав всю имеющуюся в его распоряжении информацию, напрямую касающуюся Рузского, Баташов сделал для себя неутешительный вывод о том, что в умах некоторых высших офицеров Российской императорской армии царят, мягко говоря, сумбур и полная утрата ориентиров, исстари заложенных в присяге и кодексе чести русского офицера. И все это чревато самыми страшными последствиями. В угаре нарциссизма человек способен не только манкировать понятие офицерской чести, но и предать друга, товарища по службе, командира и даже самого государя императора. Этот вывод до того ошеломил Баташова, что он несколько минут сидел молча, не реагируя на назойливый телефонный звонок. И только когда кто-то настойчиво забарабанил в дверь, он откликнулся:

– Я же сказал, что занят и никого не намерен принимать, – недовольным тоном промолвил генерал.

– Ваше превосходительство, – заглянул в приоткрытую дверь его помощник, штаб-ротмистр Свиньин, – начальник штаба генерал Бонч-Бруевич просит вас к себе…

– Прости, Алеша, я не знал, что это ты, – извинился генерал. – Как ты думаешь, зачем я понадобился начальнику штаба, ведь мы только второго дня с ним виделись?

– Не знаю, Евгений Евграфович. Правда, дежурный по штабу сказал мне мимоходом, что из поездки по армиям вернулся генерал Рузский.

– Наверное, он и потребовал доклад, – догадался Баташов. – А скажи-ка мне, Алеша, есть что-нибудь новое по нашему ведомству?

– Да, Евгений Евграфович, – обрадованно воскликнул штаб-ротмистр, – сразу две депеши, из Стокгольма и из Копенгагена. Одна уже была почти расшифрована, я ее тотчас принесу.

«Какая прекрасная партия для моей Лизоньки, – подумал Баташов, с любовью проводив взглядом будущего зятя. – Дай бог, чтобы они наконец-то обвенчались». Алексей Свиньин вот уже второй год служил под его началом, куда бы ни забрасывала Баташова военная судьба, и он души не чаял в этом дельном и распорядительном офицере, зачастую поручая ему самые ответственные и опасные задания. Вот и в Псков он первым отправил Алексея, чтобы тот подыскал удобное во всех отношениях жилье, и снова в нем не ошибся. Свиньин нашел невдалеке от штаба фронта прекрасную квартиру…

– Вот депеша, – оторвал Баташова от благостных мыслей штаб-ротмистр, – вторую обработают через полчаса.

– Спасибо, Алеша, – промолвил генерал, удовлетворенно потирая руки.

Раскрыв конверт, Баташов бережно вытащил из него листок и, разгладив на столе, принялся читать.

– Ты знаешь, о чем пишут из Стокгольма? – спросил генерал, перекладывая после прочтения листок в красную кожаную папку.

– Нет. Вы же распорядились прежде вас не читать.

– Правильно. Наш Стокгольмский резидент докладывает: агент, проживающий в Ковно, информирует о том, что в лесном массиве, в пятидесяти километрах от города, идет формирование ландверного корпуса из числа резервистов. То, что сведения эти достоверны, подтверждают агенты из Копенгагена и из Кенигсберга. Мне кажется, что и вторая телеграмма имеет эту же ценную информацию. Чтобы не задерживать Михаила Дмитриевича, поспеши в аппаратную и проверь, гожусь я в провидцы или нет.

Через несколько минут запыхавшийся штаб-ротмистр радостно доложил:

– Вы оказались правы, Евгений Евграфович. Копенгагенский резидент просит деньги на оплату услуг недавно приобретенного им агента, который тоже докладывает о формировании ландверного корпуса в окрестностях Ковно. Точные координаты он даст при условии оплаты услуг…

– Нам и этого будет достаточно, – похлопал генерал по папке.

К удивлению Баташова, в кабинете Бонч-Бруевича словно ураган прошел. На столах, на подоконниках и даже на полу валялись кипы бумаг, карты и схемы. Начальник штаба что-то писал за столом, а вокруг него суетились два его помощника, подкладывая пред его очи то одну, то другую бумагу.

Увидев Баташова, он, указав на стул, замахал руками, мол, подожди, я слишком занят.

Только закончив писать, Бонч-Бруевич устало взглянул на контрразведчика.

– Как там ваши агенты поживают? – без всякого энтузиазма спросил он. – Большие деньги им переводим, а достойных сведений как не было, так и нет. Прямо не знаю, планировать на следующий год наступательную операцию или нет. Может быть, вы мне подскажете, есть ли у Гинденбурга резервы?

– Есть, – уверенно сказал Баташов, вставая. Подойдя к столу, он вытащил из папки донесение и протянул его хозяину кабинета.

– Насколько этому агенту можно доверять? – спросил Бонч-Бруевич, отдав листок обратно.

– Вы можете доверять ему, как самому себе, – ответил Баташов, пряча телеграмму в папку. – Насколько я знаю, вы лично инструктировали и отправляли этого резидента в Стокгольм, еще будучи генерал-квартирмейстером Северо-Западного фронта.

– Может быть, может быть, – неопределенно промолвил начальник штаба, – много воды утекло с тех пор.

– Эту информацию подтверждает и наш Копенгагенский резидент, – добавил Баташов.

– Ну что же, мне этого будет достаточно, чтобы убедить генерал-адъютанта Рузского не планировать в начале года наступательных операций, а ограничиться дооборудованием оборонительных сооружений и выравниванием фронта. Но тем не менее я прошу вас, Евгений Евграфович, сопроводить меня к командующему. Возможно, Николаю Владимировичу понадобятся и ваше видения ближайших перспектив.

– Хорошо, Михаил Дмитриевич, – согласился Баташов. – Зная, что командующий любит точность, я на всякий случай подготовил все необходимые данные, касающиеся разведки и контрразведки.

За то время, что Баташов не видел Рузского, в облике того произошли хоть и небольшие, но довольно разительные изменения. Топорщащийся на голове ершик волос значительно побелел, придавая худощавому лицу еще большую значимость и твердость, и лишь глубоко посаженные, холодно смотрящие сквозь круглые очки глаза смотрели на мир все также зорко и снисходительно.

Увидев Баташова, командующий с деланым удивлением всплеснул руками.

– Как я рад, Евгений Евграфович, что мы снова будем работать вместе! – без особой радости в голосе воскликнул он. – Узнав, что вы уже прибыли в Псков, я намеревался непременно встретиться с вами. Дальнейшая деятельность штаба фронта будет во многом зависеть и от вашей работы.

– Буду рад оправдать ваше доверие, Николай Владимирович, – чуть склонил голову Баташов, – я уже успел познакомиться с людьми и участком работы и готов представить вам все необходимые аналитические материалы и созданные на их основе прогнозы, имеющиеся в моем распоряжении.

– Это очень своевременно, – удовлетворенно изрек Рузский, – но сначала я бы хотел услышать доклад Михаила Дмитриевича.

Бонч-Бруевич, дождавшись, пока адъютант главнокомандующего разложит на столе оперативную карту фронта, достал свою шпаргалку и с разрешения Рузского начал доклад.

Периодически отрываясь от бумаги, он указывал на карте прохождение линии фронта, разграничительные линии и тыловые границы армий и корпусов. Все шло гладко до тех пор, пока начальник штаба не перешел к перечислению разведанных сил и средств противника.

– Мне кажется, что у вас не вполне точные данные о противнике, – с видом победителя при Ватерлоо изрек главнокомандующий. – Изучение оперативной обстановки предполагает углубленный анализ самой разнообразной информации… Это и моя вина в том, что я не дал вам достаточно времени для подготовки к докладу, – добавил он, обращаясь к Бонч-Бруевичу. – Но я думаю, что Евгений Евграфович поможет нам разобраться в сложной обстановке, существующей против участка Северного фронта.

При этих словах Бонч-Бруевич облегченно вздохнул.

– Ваше высокопревосходительство, господа, – официальным тоном начал Баташов, – изучив на основании данных разведки оперативную обстановку на оккупированной врагом территории и прифронтовой полосе я пришел к выводу, что до весны наступления германских войск в полосе Северного фронта не предвидится. Войска генерал-фельдмаршала Гинденбурга занимаются дооборудованием фортификационных сооружений и созданием постоянной оборонительной системы. По данным авиационной разведки, некоторые менее укрепленные участки немцы оборудуют железобетонными артиллерийскими капонирами и пулеметными колпаками. Оборона противника эшелонируется и готовится к продолжительной позиционной войне подобно существующей на германско-французском фронте. К началу октября сего года на австро-германском фронте, сосредоточено 107 пехотных и 24 кавалерийских дивизии в то время, как в начале войны действовало 42 пехотных и 13 кавалерийских дивизий. Таким образом, силы неприятеля возросли на 238 процентов. Отрадно отметить, что количественный состав войск противника не меняется с лета нынешнего года. Наблюдаемая нами периодическая перегруппировка сил противника имеет целью ввести нас в заблуждение. Немцы хотят уверить нас, что для сдерживания наших войск с Западного на Восточный германский фронт перебрасываются новые резервные дивизии. Правда, намедни по двум разным каналам ко мне поступила ценная информация о том, что в районе Ковно формируется ландверный корпус…

– Как это может быть? – неожиданно прервал доклад Рузский. – Вы отдаете себе отчет о том, что этот факт может перечеркнуть все сказанное вами ранее?

Некогда твердый и уверенный взгляд главнокомандующего подозрительно скользил по лицам генералов, не зная на ком остановиться.

– А что вы на это скажете? – хрустя пальцами рук, с надеждой в голосе обратился он к Бонч-Бруевичу.

– Формирование нового корпуса на северо-западном театре военных действий может говорить лишь об одном – Гинденбург готовит поход на Ригу и далее на Петроград…

От этих слов ершик на голове Рузского встал дыбом, в глазах застыло искреннее недоумение, переходящее в отчаяние.

– Что же делать? Что делать?! – возопил он.

– Для гарантированного сдерживания противника надо испросить у Ставки хотя бы две-три пехотных дивизии, – глухим от волнения голосом предложил Бонч-Бруевич.

– Ничего не получится, – обреченно промолвил главнокомандующий. – Стоит ли просить подкрепления, когда Ставка, с одной стороны, требуют надежного прикрытия Риги и Петрограда и в то же время отбирает у меня вновь сформированные части, чтобы отправить их на Юго-Западный фронт, где предполагается предпринять очередное бессмысленное наступление на Галицию и Буковину? – Рузский, понуро опустив голову, подошел к столу и, плюхнувшись в кресло, обхватил голову руками. В кабинете воцарилась звонкая до рези в ушах тишина. Никто даже не попытался хоть чем-то обнадежить опечаленного генерала.

– Я не задерживаю вас, господа, – сказал главнокомандующий, болезненно скривив лицо.

– Опять печень у Николая Владимировича шалит, – со знанием дела сказал начальник штаба, как только, выйдя в коридор, остался наедине с Баташовым.

– Эта болезнь нам с вами хорошо знакома, – пожал плечами контрразведчик, – В критической ситуации это самый лучший выход из положения. Но только не для человека чести…

Бонч-Бруевич ничего на это не ответив, торопливо проскользнул в свой кабинет.

Вскоре генерал-адъютант Рузский и в самом деле «серьезно заболел» и даже подал прошение об отставке, которая государем императором не была принята. В декабре он возобновил свою просьбу, которая была наконец-то удовлетворена. По поводу его отставки в Петрограде ходило много слухов, распространяемых, как правыми, так и левыми сторонниками «опального» генерала. Не обошло это немаловажное в жизни России событие и печать шефа германской разведки Вальтера Николаи.

В канун Рождества Христова Баташов поучил присланную из Стокгольма Берлинскую газету «Pester Lloyd», которая на весь мир сообщала о том, что уход генерала Рузского вызван реакционерами и премьером Горемыкиным. По сведениям стокгольмского корреспондента газеты «Berliner Lokal-Anzeiger», генерал Рузский и И.Л. Горемыкин были на аудиенции у царя. Речь шла об угрожающем настроении, царящем в столице. Г-н Горемыкин спросил Рузского, прикажет ли он стрелять, если будут беспорядки. Генерал ответил отрицательно. На вопрос царя почему, Рузский сказал: «Потому что солдаты откажутся стрелять». Ответ генерала был использован Горемыкиным для инсинуаций. Этот инцидент безусловно подтверждается, он обсуждался 6 декабря в русском посольстве в Стокгольме…

Глава VII. Псков (Декабрь 1915 года – январь 1916 года)

1

Весть о прибытии нового главнокомандующего Северным фронтом, генерала от кавалерии Плеве была встречена в штабе с большим воодушевлением. Все еще помнили его незабываемые слова: «Пока я в Двинске, 5-я армия не сделает ни шагу назад», – вызвавшие перелом в «отступательной» психологии не только защитников города и его жителей, но на всем фронте. Из уст в уста передавались сводки о боях под Двинском, куда был направлен основной удар 10-й германской армии. Прибывающие в ходе перегруппировки войска зачастую вводились Плеве в бой прямо с эшелонов, но тем не менее атакуя противника по всем правилам военного искусства. Массированные атаки немцев часто оканчивались рукопашными схватками, которые враг не выдерживал и бежал под прикрытие своей артиллерии. Вскоре фронт после продолжительного отступления наконец-то стабилизировался. Под Двинском, несмотря на продолжающиеся атаки противника, была создана глубокоэшелонированная оборона – одна из самых мощных на всем русском фронте. В ходе последнего самого значительного декабрьского наступления 10-й германской армии все атаки были отбиты, и немцы в панике бежали с поля боя, причем отступление их носило беспорядочный характер, сопровождалось потерей пленных и военного имущества.

Баташов побывал на позициях 5-й армии через несколько дней после полного освобождения Двинского уезда и был поражен тем воодушевлением, с которым войска встречали своего командующего. И было за что. Несмотря на постоянное отражение мощных ударов немцев, армия Плеве понесла незначительные потери. И неудивительно, ведь командующий наряду с энергичными действиями и широкими маневрами старался по мере возможности беречь свои войска и не ставить их на грань уничтожения. Именно поэтому траншеи первой линии были достаточно глубокими с вместительными блиндажами в два-три наката бревен, защищавшими людей даже от обстрела снарядами средней мощности. В глубоких капонирах сразу же за окопами была установлена полевая артиллерия, предназначенная для быстрого и слаженного подавления вражеской пехоты. В тылу – тяжелая артиллерия, которая благодаря своевременному и меткому огню подавляла все массированные артиллерийские атаки противника. Нижние чины и офицеры в разговоре с ним в один голос отмечали, что за всю войну никогда не было столь мощной обороны и эффективной огневой поддержки.

Возвращаясь из Двинска в Псков, Баташов неожиданно для себя подумал: «Вот такого бы нам главнокомандующего». И это была не скороспелая мысль, а квинтэссенция всего того, что он знал сам и слышал от самых разных людей о человеке, который благодаря организации искусных и активных действий своих войск не только отразил все атаки противника, но и наконец-то остановил продолжительное наступление врага. Его штабные офицеры утверждали, что главной особенностью работы Павла Адамовича было то, что он предпочитал держать в своих руках все ниточки тактического управления войсками, зачастую ограничивая оперативную свободу своих командиров и самолично вникая во все проблемы тактического руководства. Он ни на миг не позволял себе выпускать контроль ситуации из своих рук, принимая самые, казалось бы, непопулярные в верхах решения. Ко всему этому сухонький невысокого роста генерал отличался железной волей, необычайной энергией и твердостью. Этого так не хватало не только Рузскому, но и остальным главнокомандующим фронтами!

Конечно, Баташов не всегда был о нем такого высокого мнения. К своему стыду, он однажды сам готов был обвинить Плеве в самоуправстве, когда тот в ходе Лодзинской операции, в то время, как 9-я германская армия, прорвав оборону, устремилась на Варшаву, самостоятельно приняв временное командование группировкой, состоящей из 5-й и 2-й армий, совершил своевременный маневр, в результате чего не только остановил немцев, но и способствовал окружению группировки генерала Шлиффена. Позже, анализируя действия Павла Адамовича, Баташов признал свою ошибку, прекрасно понимая, что в условиях полного отсутствия фронтового управления войсками, генерал принял единственно верное решение и не его просчет в том, что зажатая в клещи группировка Шлиффена хоть и с огромными потерями, но смогла выйти из окружения. Всему виной была болезненная пассивность и патологическая осторожность главнокомандующего Северо-Западным фронтом Рузского.

Свою решимость и аналитический талант, новый главнокомандующий показал на первом же совещании. В отличие от Рузского, который любил выслушивать длительные доклады своих подчиненных и только потом принимал или не принимал решение, Плеве заранее ознакомился с представленными накануне письменными докладами и с ходу огорошил собравшихся:

– Господа, я ознакомился с вашими предложениями и сделал неутешительный вывод. Вы не любите брать ответственность на себя, хотя каждый из вас головой должен отвечать за порученный участок работы. Прошу это учесть и впредь докладывать мне свои решения, а не безответственные прожекты. Прошу остаться начальника штаба и второго генерал-квартирмейстера, остальных я не задерживаю…

– Михаил Дмитриевич и Евгений Евграфович, я знаю вас, как грамотных и решительных боевых офицеров. Скажите мне откровенно, что послужило первопричиной очередной болезни Николая Владимировича? – спросил Плеве.

– Мне кажется, у Николая Владимировича снова пошаливает печень, – нерешительно промолвил Бонч-Бруевич.

– А вы что скажете, Евгений Евграфович? – хитро прищурился Плеве.

– Я думаю, что у Николая Владимировича застарелая болезнь, – улыбнулся Баташов, – хронический страх поражения, которая постоянно преследует его, начиная с Лодзинской операции…

Услышав ответ Баташова, начальник штаба неопределенно пожал плечами, а главнокомандующий удовлетворенно хмыкнул.

– Премного благодарен вам за откровенное высказывание, – сказал он, окинув Баташова изучающим взглядом. – Я бы хотел, чтобы и дальше вы были со мной предельно честны.

– А болезненную реакцию у Николая Владимировича вызвала, скорее всего, моя неожиданная информация о том, что в районе Ковно формируется новый ландверный корпус, – добавил контрразведчик.

– Новый корпус? – переспросил Плеве. – Да этого не может быть! Давайте попробуем разобраться вместе, почему этого не может быть. А для этого поставим себя на место начальника Германского Генерального штаба Фолькенгейна. Во-первых, мобилизация юношей, годных к службе, в лучшем случае закончится весной. Так что пополнение следует ждать не раньше середины будущего лета. Во-вторых, германский военно-промышленный комплекс работает на пределе возможного, для того, чтобы обеспечить воюющие армии оружием и боеприпасами, так что снабдить всем необходимым новый корпус Генштаб просто не в состоянии, тем более, что все резервы почти в полном объеме были использованы во время их летнего наступления. Пожалуйста, возражайте, если у вас есть что сказать!

– По имеющейся у меня информации, корпус формируется из числа резервистов 2-го разряда, по каким-то причинам не призванных в армию раньше, – откликнулся Баташов.

– Но такие соединения трудно назвать полноценными, даже при условии, что резервисты будут полностью экипированы и вооружены. Практика показывает, что ландвер чаще всего используется в обороне, а не в наступлении. Согласны? – обратился главнокомандующий к обоим генералам.

– Я полностью с вами согласен, – не задумываясь, ответил Бонч-Бруевич.

– Все вроде верно, – согласился Баташов, – но тем не менее даже в таком виде – это немалая сила.

– А вы полностью уверены в том, что в указанном вами районе формируется этот корпус? Может быть, это просто хорошо организованная дезинформация?

– Нет. Дыма без огня не бывает. Люди, которые порознь представили мне эту информацию, и раньше добывали ценные сведения, и не верить им я не могу. Тем более что я проверил данные заграничной агентуры посредством аэрофотосъемки и путем разведывательного рейда в тыл противника. На фото видны дымы и сотни палаток, замаскированных камуфляжными сетями и ветками. Командир разведгруппы поручик Петюшенко по прибытии из рейда доложил, что указанный район тщательно охраняется. Попытка выкрасть часового не увенчалась успехом, разведчики были обнаружены и еле ноги унесли. В ходе рейда они обнаружили ответвление от основной железной дороги, ведущее в лес. За сутки, что разведчики наблюдали за дорогой, туда и обратно прошли три грузовых и семь пассажирских эшелонов…

– И все-таки я бы порекомендовал вам провести более тщательную проверку информации, касающейся новоявленного ландвера, – тоном, не терпящем возражений, промолвил Плеве.

2

После совещания Баташов долго сидел, задумавшись, то и дело перебирая лежащие на столе расшифрованные телеграммы агентов и аналитические материалы сотрудников, накопившиеся за последнее время, не понимая, почему его ценные, многожды проверенные данные о формировании нового ландверного корпуса вызвали у главнокомандующего сомнения.

«Что это – прозорливость умудренного опытом генерала или обычное предубеждение нового начальника, который, как „новая метла по-новому метет“?» – думал он, еще и еще раз прокачивая в уме имеющуюся информацию.

– Разрешите доложить? – оторвал генерала от мрачных мыслей штаб-ротмистр Свиньин. – Для дальнейшего прохождения службы к нам прибыл…

– Неужели так быстро Воеводина отпустили? – оборвал помощника Баташов.

– Точно так! – расплылся в радостной улыбке Свиньин. – Подполковник Воеводин собственной персоной.

– Зови его, да быстрей! – воскликнул генерал.

– Ваше превосходительство, подполковник Воеводин, представляюсь по случаю назначения на должность обер-офицера для поручений генерал-квартирмейстерской службы штаба Северного фронта, – торжественно доложил тут же вошедший офицер.

– Иван Константинович, как я рад, что вы так скоренько прибыли! – обрадованно воскликнул Баташов, направляясь навстречу ему.

Они обнялись и трижды расцеловались.

– Сегодня все дела побоку! – звонким голосом объявил генерал. – Прибытие нашего дорогого друга надо обязательно отметить.

– Евгений Евграфович, завтра к 9.00 необходимо представить главнокомандующему анализ деятельности разведотдела и КРО, – напомнил Свиньин.

– Вот так всегда, как только у меня появляется намерение отдохнуть и повеселиться, – делано возмутился Баташов, – так сразу же появляется штаб-ротмистр Свиньин и возвращает к реальной действительности. И в самом деле, Иван Константинович, сегодня у нас ничего не получится.

– Может быть, я чем-нибудь помогу? – предложил Воеводин.

– Нет, – категорически заявил генерал, – отдохни после дороги, завтра нам предстоит большая работа. Алеша тебя проводит. Пока остановишься у меня, а там видно будет.

Не успела захлопнуться за офицерами дверь, как зазвонил телефон.

– Ваше превосходительство, расшифрована срочная телеграмма, – доложил чиновник из аппаратной, – прошу принять.

Расписавшись в журнале, Баташов вынул из запечатанного конверта депешу и быстро пробежал ее содержание глазами. Резидент из Берна телеграфировал, что раздобыл копию приказа Гинденбурга командующему 10-й германской армии Эйхгорну в котором говорилось: «…По мере формирования под Ковно ландверных дивизий скрытно перебазировать их в район Вилькавир-Шавли для создания мощной ударной группировки…» Остальное содержание приказа будет предоставлено только в случае уплаты 10 тысяч франков наличными.

«Для чего там немцам мощная ударная группировка? – озабоченно подумал Баташов. – Неужели они планируют весеннее наступление?»

Он открыл массивную дверцу сейфа, вынул оперативную карту и, расстелив ее на столе, начал внимательно изучать участок, указанный в телеграмме. По данным войсковой разведки, направление Вилькавир-Шавли было, по сути дела, «ахиллесовой пятой» 10-й германской армии. Ландверные формирования, прикрывающие это направление, были сильно растянуты и имели самую малую плотность. Правда, эти места изобиловали озерами и болотами, которые являли собой достаточно серьезные препятствия для русских войск. Но зимой мороз сковывал эти преграды прочным панцирем, что лишало немцев естественной защиты.

«Для обороны этого довольно слабого участка было бы достаточно и одной ландверной бригады, – размышлял Баташов, – зачем же туда выдвигать целых три дивизии? Может быть, Гинденбург планирует там наступательную операцию? Об этом, вполне вероятно, могла информировать вторая часть приказа, за которую требуется заплатить немалые деньги. Так что же делать? Платить и иметь в своем распоряжении весь приказ или пока что воздержаться? Ведь если я приду к главнокомандующему с просьбой санкционировать выплату требуемой суммы, он непременно потребует веских оснований для этого. А у меня ничего нет, кроме догадок и надежды на честность агентов, которые были переданы под мою опеку совсем недавно».

Холодное зимнее солнце, в последний раз окутав все вокруг ярко-кровавой морозной пеленой, медленно заходило за германскими окопами, принося на многострадальную псковскую землю временное затишье и покой. Сумерки, все более и более наливаясь чернью, торопливо заполняли собой все вокруг и вскоре погрузили комнату в кромешный мрак. Баташов, предварительно зашторив окна, включил электричество. Нить лампочки сначала чуть затеплилась, затем вспыхнула, озарив ярким светом кабинет. И вот тогда-то к Баташову вдруг пришло озарение.

«Какая может быть ударная группировка из ландверных дивизий? – промелькнула в голове долгожданная здравая мысль. – Ведь в ходе этой войны еще не было ни единого случая, чтобы немцы бросали на прорыв русского фронта второстепенные формирования. Среди первых наступали только самые отмобилизованные и хорошо вооруженные пехотные дивизии. Для того чтобы штаб Северного фронта не вздумал даже планировать в предстоящей военной кампании наступления на направлении, еще недостаточно подготовленном немцами для обороны, шеф германской разведки и запустил дезинформацию о формировании в районе Ковно ландверного корпуса и старательно распространял в нейтральных странах достаточно правдоподобные слухи и фальшивки… Но на этот раз он уже не поймает меня на свою удочку, как он это чуть было не сделал, позабыв в спешке первую заповедь разведчика, гласящую: тщательно проверяй и перепроверяй поступающую информацию, после чего перепроверяй перепроверенное до тех пор, пока не будешь уверен в том, что полученные данные достоверны. Главнокомандующий-то оказался прав, – удовлетворенно подумал генерал, – сразу же разгадал ребус с фальсифицированным ландверным корпусом. А если это искусная мистификация, на которую немцы не жалеют ни сил, ни средств, значит… Во-первых, в ходе предстоящей военной кампании они боятся нашего наступления на этом направлении, во-вторых, вполне возможно, что среди наших агентов завелся „крот“ или хуже того, какая-то из организаций уже провалена и перевербована. Конечно, нельзя игнорировать и возможность того, что агенты случайно подцепили эту информацию на стокгольмском тайном рынке международного шпионажа, который Вальтер Николаи частенько использует для распространения слухов и продажи ценной дезинформации. Ведь мне уже не раз приходилось сталкиваться с этим. И, несмотря на это, клюнул на приманку немцев, введя в заблуждение начальника штаба и излишне впечатлительного генерала Рузского. Хоть одна польза от этого внезапного наваждения, – удовлетворенно подумал Баташов, – главнокомандующего стоящего назначили».

Наконец-то разрешив для себя немецкий ребус с многими неизвестными, Баташов удовлетворенно воспроизвел на губах первые аккорды марша «Прощание славянки» и только после этого занялся штабной рутиной. Работа над аналитической запиской заняла много времени, и, чтобы не добираться заполночь домой, он остался ночевать в кабинете, расположившись по привычке на роскошном кожаном диване, раздобытом где-то расторопным штаб-ротмистром Свиньиным.

«Хозяйственный и рачительный муж будет у моей дочери», – подумал генерал, засыпая…

Ослепительно-холодное солнце, только-только позолотив главный купол Софии, медленно, словно нехотя, вставало из-за дремучих новгородских лесов, пробуждая от долгой зимней ночи все и вся. Один из его вездесущих лучиков с любопытством заглянул сквозь щелочку меж плотными шторами в святая святых штаба Северного фронта – кабинет генерал-квартирмейстера Баташова. Не заметив ничего любопытного в простенькой обстановке комнаты, в которой кроме стола и кожаного дивана в самом темном углу стоял массивный сейф германской фирмы «Peltz» Dusseldorf, наполненный самыми важными военными и государственными секретами, лучик легонько позолотил худощавое лицо мирно сопящего на диване человека. Но и этого нежного прикосновения было достаточно для того, чтобы ресницы спящего вздрогнули, а рука автоматически исчезла под подушкой, где находился небольшой браунинг с перламутровой рукояткой.

– А-а это ты шалишь… – прикрылся рукой от назойливого взгляда светила генерал Баташов. – Я только-только прижал к груди свою любимую женушку, а ты прервало мой сон на самом интересном месте. – С этими словами он резво вскочил с дивана, сделал с десяток приседаний и только после этого направился в умывальную комнату.

Часы показывали без четверти девять, когда Баташов, верный своему принципу просматривать документы перед аудиенцией у начальства, уютно устроившись за столом, раскрыл аналитический отчет о работе, проделанной разведывательным и контрразведывательным отделами за короткое время его руководства.

Не успел он пролистать и двух страниц, как раздался стук в дверь, и на пороге с красными от мороза и улыбающимися лицами появились Свиньин и Воеводин.

– Доброе утро, Евгений Евграфович! – чуть ли не в один голос приветствовали Баташова офицеры.

– Здравия желаю, господа, – ответил на приветствие генерал. – Я вижу, вы времени зря не теряли и отдохнули на славу, а это значит, что и потрудитесь отменно. Это сегодня не лишне, ибо задачи перед нами стоят немаловажные и довольно срочные. А пока присаживайтесь рядком да потолкуем ладком.

– Наиглавнейшая наша сегодняшняя задача, – начал генерал после непродолжительной паузы, – окончательно разобраться с подозрительными депешами, поступившими в последнее время от наших зарубежных агентов о формировании в районе Ковно ландверского корпуса. Кстати, последнюю из них я получил уже после того, как вы ушли. Вот, ознакомьтесь…

– Евгений Евграфович, второго дня, перед отъездом в Псков, я был ознакомлен с подобной телеграммой из Стокгольма, направленной и в адрес Западного фронта, – заявил неожиданно Воеводин.

– Значит, это уже четвертая информация! – воскликнул Баташов. – Не кажется ли вам это подозрительным?

– С учетом трех полученных вами ранее, все эти депеши наводят на мысль, что кто-то стремится распространить заведомо ложную информацию, – задумчиво промолвил Воеводин, – а это возможно лишь в двух случаях. Или наши агенты попались на приманку немцев и через доверенных посредников купили эту информацию или были раскрыты и перевербованы. Кстати, я еще вчера хотел сообщить вам пренеприятное известие, поступившее неделю назад в КРО Западного фронта из Варшавы. Семь оставленных там ранее агентов раскрыты и расстреляны на центральной площади…

– Это же настоящая катастрофа! – воскликнул Баташов. – Агентов непременно кто-то предал. Я не поверю в то, что тщательно законспирированную организацию германская контрразведка уничтожила одним ударом.

– Вы правы, предварительное следствие показывает, что нити ведут в Скандинавию, – согласился Воеводин. – После ликвидации варшавских агентов немцы расстреляли еще двух неизвестных, которых за неделю до этого привезли из Стокгольма.

– Ну что же, мне кажется, все проясняется… – задумчиво промолвил Баташов. – Недавно разбирая бумаги разведывательного отдела фронта, я наткнулся на письмо нашего военного атташе в Швеции, который предупреждал, что группа агентов Северного фронта в Стокгольме, посещая увеселительные места и вращаясь в обществе подозрительных лиц, ведет себя настолько неосторожно, что обращает на себя внимание не только местных жителей, но и полиции. Такое поведение может привести к расшифровке их перед германской контрразведкой, которая, воспользовавшись стесненным материальным положением этих агентов и отсутствием над ними твердого руководства, может переманить их на службу в свою организацию. На этом письме стояла резолюция Рузского: «Проверить, при необходимости прекратить финансирование и исключить из всех списков». По моей настойчивой просьбе, начальник штаба намеревался отправить в Стокгольм агента-контролера, но из-за довольно сложной обстановки на фронте до сих пор не отправил.

– Но в связи с новыми обстоятельствами теперь просто необходимо отправить доверенного человека, чтобы дознаться, откуда «ноги растут», – подал голос доселе молча слушавший старших товарищей штаб-ротмистр Свиньин. – И этим контролером непременно должен быть я!

Генерал и подполковник молча переглянулись.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что эта поездка, если попадешься немцам, которых в Швеции больше, чем в любой другой нейтральной стране, может слишком плохо для тебя закончиться? – спросил Баташов, окинув штаб-ротмистра пытливым взглядом. – Ведь это тебе не поездка на Французскую Ривьеру.

– Я тоже думаю, что Алексею не след ехать в Стокгольм, в это общеевропейское осиное гнездо, которое переваривало и более подготовленных разведчиков, – решительно заявил Воеводин. – Я уже дважды побывал в Скандинавии и имею достаточный опыт наблюдения за агентами и ухода от слежки немцев и местной полиции.

– Но я знаю Стокгольм и Копенгаген не хуже вас, Иван Константинович! – обиженно воскликнул Свиньин. – Я неоднократно бывал там у своих тетушек, вышедших замуж за шведских подданных. Даже в Берне живут мои дальние родственники, от которых еще до войны я постоянно получал рождественские открытки. Под видом отставного офицера я всегда могу остановиться у них. И это не вызовет ни у кого подозрения.

Баташов и Воеводин снова переглянулись.

– Ну что же, – промолвил задумчиво генерал, – в твоих словах есть резон. Насколько я знаю ты прекрасно говоришь не только на шведском языке, но и на немецком…

– Знакомые немцы говорили, что у меня берлинский диалект, – не сдержавшись, радостно выпалил Свиньин.

– А перебивать старших – верх невежества, – сурово одернул офицера Баташов. – В тебе еще слишком много этакого юношеского запала и ребяческого романтизма, что в конце концов может привести не только к провалу всей нашей операции, но и твоей погибели. Что я потом скажу твоим родителя и Лизоньке? Ведь она ждет не дождется тебя живого. Да и нам с Варварой Петровной тоже не все равно…

– Но, Евгений Евграфович, – не сдержался штаб-ротмистр, – что вы меня все время пугаете? Как вы не можете понять, что офицерская честь не позволяет мне больше отсиживаться в штабе за вашей широкой спиной. Как я буду смотреть в глаза своим товарищам по училищу, многие из которых уже давно ротами и батальонами командуют, водят в атаку солдат и погибают…

От этих, сказанных с душевным надрывом слов в комнате воцарилась никем не прерываемая звонкая тишина.

– Я прекрасно понимаю тебя, Алеша, – глухо промолвил генерал, вставая, – и всегда знал, что в самом трудном и опасном деле могу на тебя положиться. – С этими словами он подошел к Свиньину и трижды по-отечески поцеловал, благословляя на нелегкий ратный подвиг. – Только об одном прошу тебя: где бы ты ни был, не забывай, что тебя любят и ждут слишком много людей, которые будут молиться за тебя и надеяться на лучшее…

Расчувствовавшись, генерал подошел к окну и долго смотрел вдаль, стараясь унять расходившееся сердце, и только в полной мере успокоившись, он, приняв соответствующий своему положению строгий отеческий вид, вернулся к столу.

– На подготовку даю тебе неделю, – сказал он, – подробную проработку маршрута и все профессиональные тонкости предстоящей поездки тебе доложит Иван Константинович.

– Слушаюсь, Евгений Евграфович! – вскочил подполковник Воеводин. – Но все же лучше было, если бы поехал я…

– Все решено окончательно и бесповоротно, – тоном, не терпящим возражения, произнес Баташов, – и на этом закроем вопрос, о котором должны знать только я, ты и Алеша. Штаб-ротмистр Свиньин через три дня получает расчет и якобы убывает в отпуск по случаю женитьбы. Как вы знаете, это единственная возможность срочно отправить в отпуск офицера из воюющей армии. А ты, Иван Константинович, уже в скором времени понадобишься мне здесь. – С этими словами генерал вытащил из стола черную кожаную папку и, достав оттуда испещренный красивым ровным почерком лист, подал его Воеводину.

Это был рапорт начальника КРО штаба Северного фронта Граббе на имя 2-го генерал-квартирмейстера Баташова, в котором жандармский полковник во всех красках расписывал свою деятельность по обнаружению и обезвреживанию бомбистов-социалистов. Ознакомившись с рапортом, подполковник удивленно взглянул на генерала.

– При чем здесь бомбисты, когда контрразведка должна заниматься немецкими шпионами, а не социалистами? – недоуменно спросил он.

– Вот и я задался этим же вопросом, – ответил Баташов, – и только, когда познакомился с личным делом полковника, понял, откуда у него профессиональный нюх на революционеров. Оказалось, что он возглавлял в Двинске охранное отделение и в штаб фронта попал по протекции помощника главного начальника Двинского военного округа по гражданской части жандармского генерала Курлова. Скажу откровенно, у меня просто не было времени заняться проверкой этого рапорта. Ты же единственный человек, которому я могу поручить это довольно щекотливое и конфиденциальное дело. Ознакомившись с деятельностью начальника КРО и его окружением, я пришел к неожиданной мысли, что ради своей карьеры он способен на многое. У меня нет конкретных улик против него, но пятого дня произошла кража взрывчатки на складе Двинской артиллерийской бригады, подозреваются гражданские лица и среди них бывший агент охранки, которого выгнали за пьянство. И что самое интересное, через два дня после этого ограбления полковник Граббе принес мне этот рапорт, заявив, что уже во всем разобрался, а посему выпустил невинных подозреваемых на волю, и что все это дело рук бомбистов-социалистов, якобы замышляющих покушение на Псковского генерал-губернатора. Не кажется ли тебе, что это звенья одной цепи?

– Все это и в самом деле выглядит довольно подозрительно, – задумчиво промолвил Воеводин, – с этим надо тщательно разобраться.

После недолгого обсуждения было принято решение отправить штаб-ротмистра Свиньина в Стокгольм морским путем.

– Через неделю выезжаешь вечерним поездом до Ревеля. Там в штабе балтийского флота найдешь адмирала Непенина. Он в курсе и обещал помочь. Если Адриан Иванович сказал, значит, устроит все, как надо, – распорядился Баташов.

– Мне бы только в Стокгольм попасть, а там я как рыба в воде! – воскликнул Свиньин.

– Но не забывай, что на всякую рыбу своя щука найдется, – назидательно промолвил Воеводин, – а чтобы вовремя уйти от филеров, существует целая наука. Вот с этого-то мы и начнем…

– Вы правы, Иван Константинович, – сказал Баташов, вставая. – Так что отправляйтесь, друзья, к себе и используйте во благо каждую свободную минуту.

За время службы под началом генерала Баташова штаб-ротмистр Свиньин основательно поднаторел в вопросах ведения допросов и следствия по делу шпионов и диверсантов, но практическая сторона агентурной деятельности контрразведки была для него своего рода Terra incognita. Воеводин же, напротив, занимаясь подбором, комплектованием и обучением агентов, а также негласным наблюдением за их деятельностью, наработал достаточно богатый личный арсенал приемов и методов наблюдения, добывания секретов, ухода от слежки и других обязательных умений и навыков, без которых нелегальная агентура просто не может существовать. И потому отведенное для передачи опыта время пролетело для обоих офицеров незаметно.

Накануне отъезда штаб-ротмистра Свиньина Баташов сообщил ему явки надежных агентов, на которых в случае опасности можно было полностью положиться.

– Я надеюсь, что Иван Константинович тебя основательно поднатаскал, – сказал, прощаясь, генерал. – Теперь все в твоих руках и твоей головушке.

– Все в руках Божьих и военной контрразведки, – бодрым голосом поправил его Свиньин. – Пока я не вернусь, не говорите ничего Лизоньке, – попросил он. – Я здесь написал ей с десяток коротких весточек, пересылайте их ей периодически, – добавил штаб-ротмистр, передавая в руки Баташова заранее заготовленные письма.

– Хорошо, Алеша, не беспокойся, – сказал генерал, – но я думаю, что ты сам скоро сможешь это сделать.

Баташов крепко обнял Свиньина и трижды по русскому обычаю расцеловал.

Штаб-ротмистр, взглянув на часы, нетерпеливо промолвил:

– Честь имею! – И в сопровождении подполковника Воеводина, который вызвался проводить его до вокзала, скрылся за дверью.

Перекрестив удаляющихся офицеров, Баташов направился к окну, выходящему на улицу и долго стоял там, провожая взглядом удаляющийся автомобиль с дорогими ему людьми, словно разлучаясь с ними не на время, а навсегда. Привычка всякий раз вот так, словно в последний раз, расставаться с друзьями и близкими сложилась у него за время войны. Слишком многие так и не вернулись из боя или опасного задания…

Глава VIII. Ревель – Стокгольм (Январь-февраль 1916 года)

1

Алексей Свиньин, выйдя на привокзальную площадь, сразу же нанял извозчика, который тут же огорошил его вопросом:

– Ваше благородие, вам в Вышгород или в Нижгород?

– Мне в штаб Балтийского флота.

– Значит, в Вышгород, – уверенно изрек возница. – Но-о, пошла, родимая! – прикрикнул он, и вскоре колеса пролетки равномерно застучали по средневековой каменной брусчатке. Искусно лавируя на узких улочках со встречными повозками и редкими автомобилями, коляска неторопливо катила меж замшелых каменных домов с крутыми черепичными крышами, над которыми то справа, то слева возвышались колокольни костелов и отливали золотом купола православных храмов. Неожиданно в конце одной из улиц возница остановил лошадь у невысокого, неказистого строения, вросшего в землю.

– Ваше благородие, не соблаговолите ли взглянуть на домик Петра Великого? – спросил он. – Если изволите, то я пойду договорюсь с часовым.

– Соблаговолю, – согласился штаб-ротмистр, – да возьми полтинник, авось охранник посговорчивее будет.

Возница, закинув вожжи на облучок, исчез за невысоким забором, огораживавшим царское строение. Алексей, изучая еще в училище историю северных территорий Российской империи, вычитал однажды, что Петр I своими собственными руками смастерил не только всем известный ботик «Фортуна», но и настоящий дом, находящийся в Ревеле. Ботик-то он видел, а вот дом не пришлось.

– Ваше благородие, старший унтер-офицер приглашает вас в дом! – радостно сообщил возница. – Там и печь натоплена, погреетесь маненько.

Вблизи царский дом с мансардой, окруженный вековыми деревьями, оказался выше и просторней, чем издали. Алексей с трепетом в душе вошел в прихожую, за которой сразу же начиналась небольшая кухонька, в которой дышала теплом огромная русская печь. Дальше, за перегородкой, располагалась просторная приемная, в которой стояло бюро старинной работы.

«Здесь, наверное, сам царь писал свои инструкции и приказы», – благоговея перед исторической действительностью, подумал Свиньин.

На стене висело потускневшее зеркало в золотой раме, а в дальнем углу располагалась широкая кровать. В мансарде стоял длинный обеденный стол, за который запросто могло усесться не менее взвода служивых.

«Недаром говорят, что царь любил пирушки», – удовлетворенно подумал Свиньин, проведя рукой по отполированной до блеска дубовой столешнице, которой, верно, не раз касался свой дланью и сам российский государь…

Взглянув на часы, штаб-ротмистр заторопился. Поблагодарив гостеприимного унтера, он вышел на улицу. Возница, забравшись на облучок, уже ждал его, то и дело придерживая отдохнувшую лошадь.

– Гони, братец! – приказал Алексей, с удобством располагаясь в коляске. – Мне нужно до полудня поспеть.

– Успеем, ваше благородие, – ответил «ванька». – Ох и прокачу я вас!

Через четверть часа коляска остановилась у двухэтажного старинного здания, на флагштоке которого красовался Андреевский флаг.

Увидев армейского офицера, из бело-черной полосатой будки вышел часовой и засвистел в боцманскую дудку. На его зов сразу же прибежал полусонный матрос с тремя нашивками на погонах и удивленно спросил:

– Вы к кому, ваше благородие? Мне дозволено пропускать только морских офицеров и чинов штаба. Остальных только по распоряжению коменданта.

– Доложите, что штаб-ротмистр Свиньин прибыл на аудиенцию к адмиралу Непенину.

– К его превосходительству? – еще более удивился моряк.

– К его превосходительству, – подтвердил Алексей. – Доложите и поскорее.

Вскоре из штаба вышел мичман и не торопясь, вразвалочку направился к неожиданному гостю.

– Мичман Погодин, – представился он. – С кем имею честь?

– Штаб-ротмистр Свиньин.

– Адмирал вас ждет. Следуйте за мной.

Из информации, по крупицам собранной в штабе фронта, Алексей знал, что адмирал приобрел популярность не только на флоте, но и в войсках, прекрасной постановкой дела службы связи и сигнализации и, казалось, не имел никакого отношения к секретным делам разведки. Когда он обратился за разъяснением к Баташову, тот по большому секрету сообщил ему, что после гибели легкого крейсера германского флота «Магдебург» на камнях у маяка Оденсхольм русским водолазам удалось найти на дне рядом с кораблем труп шифровальщика, прижимавшего к груди свинцовые переплеты секретных кодов, которые и были переданы Непенину. Он-то и организовал перехват радиосообщений противника, благодаря которым фронтовая разведка своевременно получала и получает информацию о переброске немцами войск и боеприпасов морем на те или иные участки фронта. И вот теперь с этим легендарным адмиралом, который ему почему-то казался высоким и статным богатырем, Свиньину предстояло встретиться.

Когда Алексей зашел в адмиральский кабинет, то сразу и не заметил хозяина за столом, заваленым картами.

– Ваше превосходительство, штаб-ротмистр Свиньин! – громко доложил он взволнованным голосом в пустоту.

– Я хорошо слышу, голубчик, – негромко произнес адмирал, вставая и направляясь ему навстречу, – мне Евгений Евграфович говорил о вас.

Невысокого роста, отнюдь не богатырского телосложения, Непенин всем своим видом и мягким голосом сразу вызвал у Алексея доверие к себе.

Поздоровавшись за руку, адмирал, указав на груду карт, лежащих на столе, доверительно промолвил:

– Видишь, сколько работы. И над каждой картой подумать-то надо! Но ничего, – добавил он, – с Божьей помощью справлюсь. Но прежде хочу о вашей заботе узнать. Говорите не стесняйтесь, все останется между нами.

– Для выполнения особо важного задания мне необходимо в ближайшее время добраться до Швеции…

– Ну до самой Швеции я вас доставить не в состоянии, – задумчиво сказал адмирал, – а вот до порта Мариенхамн отправить могу и в самое ближайшее время. Туда по делам морской разведки идет наш самый быстроходный эсминец «Всадник».

– Ваше превосходительство, а как же я дальше с Аландских островов добираться-то буду.

– Думать надо! – по-отечески улыбнулся адмирал. – Выйдете из Ревеля завтра в семнадцать. Отсюда семь часов ходу до островов. Ночью, не привлекая ничьего внимания, пришвартуетесь в порту и пересядете на финский теплоход «Андромеда», который по расписанию к полудню прибудет в Стокгольм. А пока можете познакомиться с командиром корабля капитан-лейтенантом Чирковым Сергеем Александровичем, он как раз получает в штабе штурманские карты на предстоящий поход. Так что Бог в помощь.

– Я премного благодарен вам, ваше превосходительство, – искренне промолвил Свиньин, – и никогда не забуду вашу отеческую заботу обо мне.

– Вы же знаете, что у государя императора всего лишь два верных союзника – армия и флот. Так, что сам Бог велел нам помогать друг другу. С Богом, ротмистр, желаю вашему кораблю семь футов под килем.

– Честь имею! – Алексей повернулся кругом и строевым шагом вышел в коридор. Там штаб-ротмистра уже ждал мичман, который и познакомил его с командиром эсминца.

– Вы тот самый капитан, который спас «Баян» от взрыва и восстановил незапятнанную честь мичмана Сандомирского? – огорошил Алексея неожиданным вопросом Чирков.

– Ну, в какой-то мере, – смущенно ответил Свиньин, – я лишь выполнил свой долг.

– Мы все здесь выполняем свой воинский долг перед Отечеством, господин ротмистр, но не каждому из нас выпадает счастье спасти от поругания честь настоящего моряка, которым был мой лучший друг мичман Сандомирский.

– Дима был и моим кадетским другом, – преодолевая комок в горле, промолвил Свиньин, – я очень сожалею, что не смог уберечь его от гибели, хотя, наверное, мог.

– Не корите себя, ведь Дмитрий поступил, как настоящий моряк, он ценой своей жизни спас не только корабль и людей, но и честь флота. Позвольте от имени моряков-балтийцев обнять вас и предложить вам свою искреннюю дружбу, ибо друг моего друга непременно должен быть моим другом.

Высокорослый, богатырского телосложения капитан-лейтенант крепко, по-братски обнял Алексея и сдавил его своими сильными руками.

Бесцеремонность, с какой моряк его облапил, внутренне возмутила Алексея, но, увидев вблизи искренне восхищенный и в то же время печальный взгляд больших добрых глаз Чиркова, он отбросил все свои внутренние переживания и, в свою очередь, что было сил сдавил пропахшего морем нового друга.

На эсминце штаб-ротмистра принимали как самого дорогого гостя. Вся команда выстроилась по правому борту корабля, и при его появлении матросы трижды прокричали «ура».

– Спасибо, братцы, за дружеский прием, – только и мог промолвить Алексей.

«Никто не поверит мне на слово, если кому скажу, что меня, простого армейского офицера, с таким восторгом и благожелательством принимали на одном из лучших кораблей Балтийского флота», – думал он, направляясь в сопровождении восторженно смотрящих на него морских офицеров в кают-кампанию.

Через сутки, уже сойдя с теплохода в грязновато-сером пропахшем рыбой и соляркой морском порту Стокгольма, Алексей еще раз, как светлую рождественскую сказку, вспомнил блестящий чистотой и порядком эсминец, белые кители офицеров и форменки матросов, их доброжелательные улыбки и искреннюю горечь при прощании и подумал: «Слишком многое роднит русских людей, независимо от того, нижний чин это или офицер – все они на корабле, как братья, чего не скажешь о той же финско-шведской команде „Андромеды“. Матросы теплохода за короткое время в пути успели подраться, не поделив что-то, и потом все время подозрительно, словно ищейки, присматривались к пассажирам, явно отыскивая среди них врагов…»

И это предчувствие его не обмануло.

После того как жандарм, окинув презрительным взглядом паспорт с его новой финской фамилией, процедил сквозь зубы «Ваш-гуд», и Алексей, подхватив свой небольшой саквояж, направился к выходу из порта, он вдруг затылком почувствовал чей-то недоброжелательный, колючий взгляд. Помня наставления подполковника, Свиньин, не оборачиваясь, медленно проследовал к портовым воротам, но, не доходя до них, резко повернул к стоянке извозчиков и, вскочив на пролетку, приказал вознице:

– Гони к Гранд-отелю! Получишь полкроны, если прокатишь с ветерком.

– Яволь! – отозвался понятливый малый, по-молодецки гикнул и огрел своего задремавшего одра длинным кнутом.

От такого обращения лошадь с места понесла в галоп, разбрызгивая колесами не просыхающую от частых оттепелей грязь.

Краем глаза Свиньин заметил, как заметался по портовой площади подозрительный тип, укутанный в серый плащ, разыскивая свободную пролетку.

Следуя наставлениям Воеводина, Алексей еще и еще раз прокрутил в мозгу последние минуты перед высадкой с теплохода, пытаясь найти причину, вызвавшую интерес к нему местной охранки. Ведь он все делал так, как учил Иван Константинович. Еще на эсминце переоделся в гражданское платье и, пользуясь темнотой, беспрепятственно добрался до порта, потом взял билет на пароход и два часа ждал посадки. На «Андромеде» старался из каюты не выходить. Единственно, что вызывало у него досаду на себя, то это его невыдержанность. Увидев, как в узком коридоре каютной палубы трое шведских моряков избивают матерящегося по-русски матроса, он прикрикнул на них. Все четверо, забыв о вражде, сразу же ретировались, словно их и не было. Потом этого спасенного им матроса с фингалом под глазом Алексей мельком увидел в порту. Тот разговаривал с каким-то незнакомцем, похожим на грузчика.

«Неужели матрос, которого я спас от побоев, не кто иной, как агент шведской полиции, которому поставлена задача наблюдать за соотечественниками? – озарила штаб-ротмистра Свиньина догадка. – А ведь Воеводин предупреждал меня, что больше всего на чужбине надо опасаться именно соотечественников…»

Мерно постукивающие по брусчатке набережной колеса постепенно успокаивали зачастившее от волнения и неприятных мыслей сердце, и вскоре, забыв обо всем на свете, Алексей с любопытством созерцал старинные, с покатыми крышами каменные дома, среди которых блистательным вкраплением неожиданно предстал темно-серой гранитной громадой королевский дворец. Перескочив через два коротеньких моста, под которыми рыбаки ловили в ледяной воде рыбешку, коляска, забрызгав грязью тянущееся слева здание риксдага, примчалась к величественным сводам оперы, подле которой, словно неприступная скала, возвышался памятник королю Карлу XII. Позеленевшая от времени фигура держала в правой руке шпагу, опущенную к земле, а левая его длань указывала перстом на Восток.

Еще будучи кадетом и частенько прогуливаясь с тетушкой по набережной, Алексей не раз слышал от студентов, постоянно околачивающихся возле оперы в поисках приключений и на спор пытающихся пройти по цепям, опоясывающим постамент памятника, всякие непристойности в его адрес. Однажды юного кадета особенно задели за живое слова юноши, который, забравшись на приступок постамента, с пафосом и юной непосредственностью призывал товарищей «идти туда, куда указывает перст Карла XII, и отомстить русским за Полтаву», на что его товарищ постарше просто без всякой бравады, заметил: «А, по-моему, мудрый наш король указывает, куда ходить ни в коем случае не надо». Разделившись на два лагеря, студенты, отстаивая каждый свое мнение, устроили потасовку. Победителями конечно же вышли старшекурсники. «Так и должно быть, – подумал тогда Алеша, – правда всегда на нашей стороне!»

Гранд-отель был самым вместительным в шведской столице, и потому, чтобы не стеснять тетушку, а в большей мере, чтобы раствориться в среде многочисленных постояльцев, Алексей решил остановиться именно здесь. От множества вращавшегося вкруг народа отель в полной мере оправдывал свое название скандинавского Вавилона. Нейтралитет, который занимала в воюющей Европе Швеция, словно магнитом притягивал сюда самую разнообразную публику. Тут можно было встретить и военных, и гражданских, а среди них и вездесущих журналистов, и процветающих финансистов, и обанкротившихся коммерсантов, желающих за счет других поправить свои дела, и конечно же дорогих куртизанок, подрабатывающих шпионажем, шпионок, желающих выдать себя за шлюх, и даже врагов, еще совсем недавно стрелявших из винтовок и пистолетов или кромсавших друг друга клинками, которые спокойно уживались не только на соседних этажах, но и в ближних номерах. Роскошный, несмотря на военное время, ресторан привлекал к себе не только отпрысков местной аристократии, парламентариев и других политических и государственных деятелей, но и всевозможных искателей приключений. Именно поэтому скандинавский «Вавилон» был не только прекрасным убежищем для политических, военных и экономических шпионов, но и местом, в котором можно было затеряться. Среди постоянной суматохи и гула агенты могли встречаться друг с другом, не возбуждая любопытства. Этот факт больше всего и привлекал Алексея. Запомнив по фотографиям лица агентов, подозреваемых в измене, он мог, не выходя из отеля, тайно за ними наблюдать, ничем не привлекая внимания к своей особе. Но прежде всего необходимо было тайно понаблюдать за агентом-групповодом господином Омом, который жил в Стокгольме уже больше года, выдавая себя за преуспевающего коммерсанта, занимающегося недвижимостью. Это ему разведкой Северного фронта было поручено создать организацию, способную добывать информацию о всех перемещениях германских войск на русском фронте. Последние более или менее ценные сведения были получены от Ома три месяца назад, когда германский штаб «Обер-Ост» планировал окончательный захват Курляндии и создание на оккупированных территориях специального управления. Но, несмотря на это предупреждение, генерал Рузский, зараженный отступательной болезнью, почти ничего для отражения последнего наступления немцев не предпринял. Врага смогла остановить лишь только армия Плеве. Об этом Свиньин прекрасно знал и был уверен, что Ом ни в чем не замешан и что переданная им информация о формировании фиктивного ландверного корпуса доказывает лишь то, что он, возможно случайно, попался на удочку германской контрразведки. Все это надо было проверить.

На следующий день Алексей, встав пораньше и наскоро выпив кофе, решил прогуляться по пустынным улицам города с тем, чтобы проверить, не идет ли за ним слежка. Он несколько раз останавливался у зеркальных витрин, дважды зашнуровывал ботинки, но ничего подозрительного так и не заметил. Верный наставлениям Воеводина, он решил еще раз все тщательно проверить и направился на самый маленький из трех островов старого города, который отделен от Стадсхольмена каналом, протекающим вдоль Дворцовой набережной. Алексей помнил, что через канал перекинут небольшой каменный мостик, по которому через аркады риксдага и по мосту Риксброн можно было попасть на Дротнингатан – довольно многолюдную торговую улицу Стокгольма, вдоль которой расположены несчетное число магазинов, кафе и ресторанов. Тетушка любила угощать приехавшего на вакации племянника-кадета имбирным мороженым и птифурами в одной из кондитерских на Дротнингатан. Поэтому, зная, что остров знаменит не только своим роскошным парком, но и старинными каменными мостами, Свиньин, используя опыт, своевременно переданный ему Воеводиным, мог уверенно определить, есть за ним слежка или нет.

Не заметив ничего подозрительного, штаб-ротмистр, выйдя на торговую улицу, решил зайти в трактир, чтобы основательно подкрепиться. Но, услышав с порога оглушающую американскую музыку, льющуюся из граммофона, и увидев на сцене дрыгающих ногами девиц, он, не будучи приверженцем заокеанской культуры, которая уже начала завоевывать мир, сразу же развернулся и направился в более знакомую ему еще со времен кадетской юности кондитерскую. Только там он с удовольствием полакомился уже давно забытыми в воюющей России мороженым и знаменитыми в Скандинавии булочками с корицей.

Закончив завтрак, Алексей сразу же направился к газетному киоску. Купил там карту шведской столицы и, неторопливо изучив ее, с удивлением узнал о том, что агент Ом проживает совсем недалеко от Гранд-отеля.

«Надо почаще совершать вдоль по набережной утренний и вечерний моцион, чтобы местные жители ко мне привыкли, – подумал штаб-ротмистр, – и тогда ни у кого не вызовет подозрение мое появление в глубине квартала, где проживает Ом».

Чтобы присмотреться к местной публике, перед обедом Алексей занял пустующее еще место у входа в ресторан Гранд-отеля за кадкой с высоким и развесистым фикусом. И вовремя, потому что полчаса спустя почти все места в зале были уже заняты. Заказав себе обед, заранее расплатившись и дав официанту богатые чаевые, Свиньин попросил никого к нему не подсаживать.

Место для наблюдения контрразведчик выбрал идеально. Он видел всех входящих в анфас и в профиль, а его из-за густой листвы не мог видеть никто. Как ни всматривался Алексей, знакомых лиц так и не заметил. Подозрительными ему показались два типа: один – высокий мужчина в модном кашемировом пальто и коричневых штиблетах, который кошачьей походкой сразу же направился к метрдотелю и о чем-то долго с ним говорил, второй – неказистый на вид мужичонка в теплой, грубого пошива куртке и в сапогах – проходя в глубь зала, внимательно присматривался к посетителям, явно кого-то выискивая. Догадка о том, что это филеры, подтвердилась, когда они оба уселись за стоящий в самом дальнем углу столик и долго цедили бутылку сельтерской. Так никого не обнаружив, они через полчаса ушли.

Заинтересовавшись подозрительными личностями, Алексей, соблюдая осторожность, вышел на улицу, чтобы проследить за их дальнейшими действиями, и не пожалел. Выйдя из ресторана, филеры окружили только что подъехавшую к подъезду коляску и, дождавшись, когда прилично одетый господин в шубе и меховой шапке расплатится с возницей, набросились на него, защелкнув на его руках наручники. Возмущенный бесцеремонным обращением незнакомец начал вырываться, стараясь привлечь к себе внимание прохожих. И это ему почти удалось. Неожиданно Алексея ослепили вспышки фотоаппаратов неизвестно откуда взявшихся репортеров. Прикрывая лица руками, филеры поволокли упирающегося господина в стоящую поблизости полицейскую повозку и быстро увезли.

«Слава богу, – подумал радостно Алексей, – эти господа охотились явно не за мной». – И истово перекрестился.

«Но расслабляться не стоит, – одернул он себя, – как говорится, береженного Бог бережет».

2

Прошла неделя, прежде чем Алексей, достаточно освоившись в городской обстановке, решил начать наблюдение за господином Омом. К его удивлению, ни одного агента из его группы он так в окрестностях отеля и не встретил. Хотя, по роду своей деятельности, они должны были черпать информацию и из застольных разговоров с офицерами, политиками и военными чиновниками, проживающими в этом самом крупном и фешенебельном отеле. Их отсутствие наводило на тревожную мысль о том, что здесь дело нечисто. Агенты Ома или арестованы и сидят по камерам, или перевербованы и работают на кого-то другого и в другом месте. А если это так, то большая вероятность, что на квартире Ома может быть засада…

«В такой ситуации лучше всего поговорить со знающим человеком, – подумал Свиньин, – пора выходить на связь с „Чиновником“, ведь недаром Евгений Евграфович предложил мне в помощь своего надежного человека». Для этого нужно было послать до востребования открытку с видом башни Биргера. Встреча должна была состояться через два дня после отправки, в два часа пополудни, на смотровой площадке этой самой башни.

Алексей купил нужную открытку и отправил ее адресату. После этого запасся свежими газетами, которые обычно просматривал каждый день в поисках интересующей его информации. К его удивлению, либеральная шведская газета «Dagens Nyheter» целый подвал на второй полосе посвятила России. Автор, избравший псевдоним «Милый друг», повествовал об успешных действиях Кавказской армии.

«Знать, не зря трудятся в Скандинавии наши военные агенты, – удовлетворенно подумал Свиньин, – сея вдали от России доброе слово о наших успехах на Кавказе». Еще больше удивился Алексей, когда в швейцарской газете «Нойе цюрихер цайтунг» прочел небольшую заметку о том, что власти нейтральной Швеции не только потворствуют деятельности немецкой разведки, но и оказывают ей свою помощь. Веским примером этому послужило задержание в Стокгольме среди бела дня да еще при помощи шведской полиции опасного французского разведчика.

«Значит, это француза задержали на моих глазах, – возмутился до глубины души Алексей. – Так они и до меня могут добраться, и тогда даже дядюшка Аксель, депутат риксдага, не поможет». Вспомнив о своих стокгольмских родственниках, он с сожалением подумал, что за делами и заботами так и не успел нанести им визит вежливости. Но тут же возникла другая мысль: «А может быть это и к лучшему? Не надо будет сочинять легенду о своем пребывании в Стокгольме». Кроме всего прочего, он не хотел, чтобы в случае его возможного ареста, на семью тетушки пало хоть малейшее подозрение. «Надо поскорее решать вопрос с господином Омом и ехать в Копенгаген», – решил Свиньин. Он знал, что в соседнем государстве и обстановка была намного спокойнее, и власти менее зависимы от немцев.

Чтобы до встречи с «Чиновником» не светиться, Алексей решил без особой надобности из отеля не выходить и даже обед и ужин заказал в номер. Перед встречей он вышел из отеля ранним утром, чтобы было больше времени побродить по улицам старого города и еще раз проверить, нет ли слежки. По пути в свою любимую кондитерскую, чтобы еще раз удостовериться в том, что его никто не преследует, Свиньин решил прогуляться по парку, разбитому перед вычурным зданием риксдага. Даже в зимнюю пору деревья и густые заросли стриженого кустарника представляли собой уединенное место, где можно было даже в центре шведской столицы насладиться тишиной и побыть наедине с самим собой.

Беззаботно насвистывая шаловливую мелодию из «Летучей мыши», Алексей направился к каменному мостику, откуда спустился по лестнице в сквер Стремпартеррен, любимое место прогулок тетушки. В один из его последних приездов перед поступлением в Николаевское кавалерийское училище, Виктория Всеволодовна повела кадета в «Музей Средневековья», который находился на глубине больше двадцати метров и где еще сохранились средневековые постройки времен правления особо почитаемого в Швеции короля Густава Васа. Больше всего тогда ему понравилось путешествие по древнему туннелю, со сводов которого клочьями свисала паутина и сочилась вода. Вот и сейчас, имея в запасе достаточно времени, Алексей решил еще раз посетить музей, а заодно и согреться от пронизывающего ветра. Ничего нового он там не увидел, но, выходя из музея, заметил, что с моста его кто-то пристально разглядывает.

«Даже под землей не спрячешься от назойливых взглядов филеров, – с досадой подумал штаб-ротмистр. – Придется потаскать его по старому городу», – решил он и направился в сторону многолюдной и шумной улицы Дротнингатан. Зная все ходы и выходы в кондитерской, он заказал себе завтрак, оплатив его заранее. В окно было видно, что прилично одетый господин в котелке нерешительно остановился перед входом в магазин, а затем направился к телефонной будке. Воспользовавшись этим, Алексей проскользнул в подсобное помещение, а затем и во двор. Выйдя на параллельную улицу, он то и дело останавливался, чтобы незаметно осмотреться. Не заметив ничего подозрительного, направился в сторону знакомого с детства кафе, где в изобилии подавалось мороженое самых известных видов и сортов. Здесь тоже был выход во двор и на соседнюю улицу. В предобеденное время в кафе было много посетителей, и Алексей не сразу заметил преследовавшего его типа в котелке, который, пристроившись за дальним столиком у окна, с удовольствием уплетал клубничное мороженое, то и дело посматривая на дверь.

«Все, я пропал, – возникла внезапная мысль, – сейчас филер свистнет в свой свисток, и в кафе набегут полицейские, которые быстро меня свяжут, так же, как недавно они скрутили француза. Но я им так просто не дамся», – подумал Свиньин, намереваясь использовать свои боксерские навыки, полученные в училище. В ожидании нападения он уже готов был принять боксерскую стойку, как неожиданно услышал удивительно знакомый голос с хрипотцой, которым человек в котелке пригласил его за свой столик.

Только подойдя поближе, Алексей, к своему изумлению, признал в заподозренном им филере дядюшку Акселя – мужа своей любимой тетушки. За период, прошедший с их последнего свидания (прошло немногим больше четырех лет), его шведский дядюшка значительно изменился: похудел, а некогда круглое, лоснящееся его лицо несколько потускнело, к тому же на широком лбу появились глубокие морщины

– Ну здравствуй, племянничек, – протянул он Алексею свою крепкую, жилистую ладонь. – Какими судьбами?

– Я очень рад видеть вас, дядюшка Аксель! – удивленно и в то же время радостно воскликнул Алексей, пожимая руку. – Но как вы догадались, что я буду именно здесь?

– Ты, наверное, забыл, что в юности я был командиром скаутского отряда и готовил себя в следопыты и разведчики. Несмотря на то, что волею судеб так и не стал ни следопытом, ни, тем более, разведчиком, навыки, полученные ранее, мне очень пригодились. Увидев тебя, я сначала не поверил своим глазам и подумал, что мне показалось. Но когда посмотрел на тебя поближе, уже в кондитерской, то никаких сомнений у меня не осталось, и я сразу же поспешил к телефонной будке, чтобы позвонить домой и обрадовать Викторию. Вернувшись в кондитерскую, я заметил, что ты, оставив свой завтрак нетронутым, сбежал. Зная ваш обычный с тетушкой маршрут, я сразу же направился в это кафе. И вот я здесь, кушаю мороженое и желаю выслушать твои оправдательные слова, – все это дядюшка проговорил так медленно, неторопливо посасывая трубку, что Алексей успел придумать с десяток веских причин, почему он не смог навестить родных. Но этого ему не понадобилось.

– Я догадываюсь, что ты находишься здесь по долгу службы, – предварил дядюшка все оправдания Алексея, – и потому не буду выпытывать твои военные тайны. Бог тебе судья. Но тетушке расскажешь легенду по всей форме, так, как тебя учили.

– Покорнейше благодарю вас, дядюшка, – искренне промолвил Алексей. – Я просто не хотел навлекать на вас неприятности в случае чего…

– Ты имеешь в виду бесчинство немецких спецслужб, – догадался тот, – так я скажу тебе откровенно: группа депутатов риксдага, в которую вхожу и я, готовит запрос в правительство страны о постоянном вмешательстве немцев во внутренние дела Швеции. Думаю, что скоро их бесчинствам будет положен конец. Но в любом случае знай, что ты всегда можешь надеяться на мою помощь. Только не забывай о том, что тетушка не должна обо всем этом даже догадываться.

– Яволь, господин депутат! – удовлетворенно воскликнул Алексей. – Я всегда знал, что мы с вами одной крови.

– Когда можно ждать тебя в гости?

– У меня сегодня очень важный и сложный день, от которого во многом будет зависеть будущее, – неопределенно произнес Свиньин. – Обещаю, что нанесу вам визит в первый же выходной. А пока, прошу прощения, я должен с вами расстаться.

Часы показывали без четверти час пополудни, когда Алексей, тепло простившись с дядюшкой, вышел из кафе. До места встречи было не больше получаса пути, и он решил пройти туда в обход, по задним дворам дворцов. К башне Биргера он подошел за четверть часа до встречи. Взял у служителя подзорную трубу и не спеша поднялся по довольно обветшалой, скрипучей лестнице на смотровую площадку.

Перед ним во всей свое красоте раскинулся старый Стокгольм с его многочисленными дворцами и храмами, узенькими мощенными брусчаткой улочками, каменными мостами и заснеженными парками, которые, словно оазисы в пустыне, оживляли всю эту каменную громадину темно-серых стен и крутых черепичных крыш. Но недолго любовался Алексей величавой перспективой города. Неожиданно все вокруг потемнело. Огромная черная туча, принесенная ветром с запада, окутав собой шпили и высокие башни старого города, сыпанула вдруг мелкой белой крупой, которую резкие порывы ветра превратили в секущую всех и вся снежную шрапнель. Непогода сразу же согнала со смотровой площадки редких гостей города, оставив Алексея один на один со стихией. Подняв воротник теплого шерстяного пальто, он отвернулся от ветра и, настроив трубу, все внимание сосредоточил на пешеходном мосту, соединяющем остров с городом. Через несколько минут там появился человек среднего роста в просторном темно-сером плаще, крыльями развевающемся на ветру. Он не спеша подошел к башне, и вскоре Алексей услышал скрип ступеней, ведущих на смотровую площадку. Выйдя на открытое место под самый ветер, незнакомец сразу же накинул на голову капюшон, но Алексей успел заметить худое, скуластое лицо с загнутыми вверх тонкими усиками и настороженными глазами, которые, казалось, пронзили его насквозь.

– Вечный город становится все краше и краше, неправда ли? – обратился к Алексею незнакомец.

Слова «Вечный город» были основой пароля, в ответ Алексей должен был сказать что-то про Карла XII, но от волнения у него вылетели из головы все заготовки. Не дождавшись отзыва, незнакомец направился было к выходу. В отчаянии контрразведчик сказал невпопад:

– Карл двенадцатый… да это же ваш король…

Незнакомец остановился и, обернувшись к Алексею подтвердил:

– Это самый мудрый наш король, который заказал нам дружить, а не воевать с Россией.

– Вы «Чиновник»? – облегченно вздохнув, спросил Алексей.

– Да, – подтвердил тот, – как поживает господин Баташов?

– Евгений Евграфович передает вам большой привет и небольшой конверт.

– Спасибо за заботу. Конверт благодаря вам я уже получил по почте. Чем могу?

– Мне нужна ваша помощь в наблюдении за господином Омом, – Свиньин сразу же начал с главного. – Я подозреваю, что этот человек является двойным агентом. Все мои попытки обнаружить его вне дома и потом проследить не увенчались успехом.

Алексей без утайки рассказал о недавно полученных, похожих как две капли воды телеграммах, об агентах, исчезнувших неведомо куда в Стокгольме, а также о беспределе немецких спецслужб в Швеции. Запомнив адрес и словесный портрет Ома, швед откланялся. Но предварительно они договорились встретиться в воскресенье в полдень, в кондитерской на Дротнингатан…

На следующий день, выпавший на субботу, Алексей решил выполнить свое обещание и навестить своих стокгольмских родственников. Купив в кондитерской любимый тетушкин торт и букет оранжевых голландских тюльпанов, он нанял извозчика и приказал отвезти его на набережную к дому депутата Акселя Андерсона. Возница, сиплым от холода голосом, ответил:

– Яволь. – И нетерпеливо огрел застоявшуюся лошадку кнутом.

Пока повозка медленно катила к указанному месту, Алексей обдумывал, что же ему сказать тете, чтобы оправдать свое пребывание в Швеции в то время, когда все русские офицеры находятся на фронте. «Скажу, как советовал мне Иван Константинович, что нахожусь в отпуске по ранению», – подумал он, но тут же отбросил эту мысль, прекрасно понимая, что тетушка, получившая в Смольном институте благородных девиц еще и знания сестры милосердия, обязательно захочет взглянуть на то, как военные доктора залечили его рану.

Коляска уже приближалась к знакомому Алексею с детства двухэтажному каменному дому с небольшим палисадником, когда его вдруг осенило: «А что, если сказать тетушке, что я нахожусь здесь по хозяйственной части? Якобы прибыл для того, чтобы ускорить отправку кораблей с военными грузами, идущими транзитом через Стокгольмский порт в Россию. Я думаю, тетушке этого объяснения будет вполне достаточно. Ведь об этом при необходимости можно рассказать и тетушке Ольге из Копенгагена». – Явно довольный этой своей выдумкой, Алексей, расщедрившись, заплатил извозчику целых полкроны.

Несмотря на раннее время, в доме депутата Акселя Андерсона дым стоял коромыслом. Из кухни доносился требовательный голос тетушки и ароматный ванильный запах пампушек.

Дядюшка Аксель встретил Алексея в передней и сразу же потащил его в свой кабинет.

– У меня для тебя есть важное сообщение, – заявил он с порога. – Я боюсь, что тетушка, узнав, что ты здесь, уж точно не предоставит нам никакой возможности посекретничать.

В небольшом кабинете на втором этаже все было, как и прежде: стол красного дерева, на котором лежал все тот же кожаный бювар с золотыми буквами «А.А.» и стоял серебряный чернильный прибор в виде башни Биргера. У окна располагался коричневый кожаный диван с набором мягких подушек. Единственно, чем пополнился за последнее время кабинет, были электрический торшер с китайскими драконами, стоящий у стола, да примостившийся в дальнем углу сейф.

– Присаживайся, дорогой мой племянничек, – предложил Андерсон, плотно прикрыв за собой дверь и дважды повернув ключ. – Предстоит серьезный разговор.

Алексей, уютно устроившись на диване, с нетерпением наблюдал за тем, как хозяин медленно и величаво, словно на трон, воссел на свое старинное кресло с высокой спинкой, потом не торопясь, самозабвенно раскурил трубку.

– Я пригласил тебя сюда, чтобы сообщить важное для твоего Отечества известие, – торжественно и неторопливо начал он. – Тетушка, наверное, писала тебе о том, что в парламенте я всегда придерживался благожелательного отношения к России и ратовал за шведский нейтралитет. Но из газет и других источников ты должен знать и то, что не все в стране придерживаются такого же мнения, как и я. В правительстве и парламенте еще слишком много противников нейтралитета, стремящихся всеми силами ввергнуть Швецию в войну на стороне Германии. Они спят и видят высадку шведско-германского десанта на финское побережье, якобы для поддержки восстания в Финляндии. До последнего времени подобная позиция в верхах как Дамоклов меч висела над шведским нейтралитетом. Усилия Германии привлечь Швецию в альянс достигли своего накала в ноябре, в ходе визита в Стокгольм принца Макса Баденского. Главной целью его поездки являлось дальнейшее укрепление союза с Швецией и подготовка военной конвенции. Германия обещала помощь необходимыми материалами, техникой и оружием в случае шведско-русской войны. В качестве компенсации за это Берлин предлагал нам после войны Аландские острова и создание буферного между Швецией и Россией государства Финляндии. Больше месяца проблема сохранения нейтралитета находилась в центре острой внутриполитической борьбы. В конце концов, несмотря на то, что король Густав в душе оставался германофилом, он, явно опасаясь за судьбу династии в случае вступления в войну и зная, что большинство населения поддерживает нейтралитет, избрал в диалоге с Германией хитрую тактику, ссылаясь на конституцию, согласно которой он не мог самовольно объявить войну. Правительство прикрывалось нейтралистской позиций парламента, все вместе – король, правительство и парламент – ссылались на мнение народа, которое в большинстве своем было пацифистским. Чтобы упрочить нейтралитет, в ригсдаг был внесен законопроект о лишении короля права начинать войну. Немалую роль в отстаивании нейтралитета сыграли и промышленники. В связи с возрастанием экономического значения Швеции не только для Германии, но и для России, предприниматели, заботясь о процветании страны, но больше о своем кармане, потребовали от правительства в полной мере придерживаться нейтралитета и более активно налаживать экономические связи не только с Германией, но и с Россией. Так что сейчас я могу с полной уверенностью сказать, что Швеция окончательно и бесповоротно решила с Россией торговать, а не воевать. Я думаю, что это позволит вашему командованию при необходимости передислоцировать из Финляндии часть войск, которых, насколько я знаю, так не хватает вам на фронте. Что ты мне на это скажешь?

– Дядюшка Аксель, вы, вы… – начал заикаться от волнения Алексей, не находя слов от чувства глубокой признательности и восторга, переполнявшего его, – вы, словно голубь мира, принесли эту важнейшую для будущего России весть, – наконец-то нашел он нужные слова. – Моя страна никогда не забудет того вклада, который вы внесли на благо…

– И это неудивительно, ведь мое имя в переводе со шведского означает «отец мира», – прервал его хозяин, стараясь уйти от благодарственного пафоса, невольно захлестнувшего Алексея, чем окончательно смутил его.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – мудро резюмировал дядюшка Аксель и, выйдя из-за стола, отечески добродушно похлопал по плечу почтительно вскочившего с места племянника. – А теперь мы непременно должны нанести визит тетушке, – благодушно добавил он, увлекая Алексея за собой. – Она словно знала, что ты будешь именно сегодня, и с самого раннего утра занялась готовкой.

В семье Андерсонов не было детей, и потому супруги относились к племяннику, как к своему родному сыну. Увидев Алексея, тетушка радостно всплеснула руками и принялась обнимать его да целовать, причитая:

– Что ж ты, Алешенька, позабыл нас да позабросил? Ни одной весточки с самого Рождества не прислал, аника-воин ты наш. Знаю, знаю, не на теплой печи, ешь калачи, а злобного ворога воюешь, и посему прощаю тебе все твои прегрешения, – осенив племянника крестным знамением, она усадила его за богато уставленный самыми разнообразными закусками стол, под образа, на самое почетное место.

Как бы это ни казалось удивительным, но штаб-ротмистр Свиньин, кавалерист и храбрый контрразведчик, имел тайную слабость к сладостям, и потому он с неописуемым удовольствием уплетал с любовью приготовленные тетушкой пирожки с повидлом, булочки с корицей и конечно же шикарный для военного времени шоколадный торт со взбитыми сливками и шариком любимого его клубничного мороженого. Алексей, вспоминая это милое домашнее застолье, потом еще долго ощущал на губах нежный клубничный привкус. Привкус своей нежной кадетской юности…

Супруги Андерсоны, лишенные родительской радости и хлопот, непременно хотели, чтобы Алексей остановился у них, но верный своему принципу – не навредить, он вежливо, но решительно отказался от этого заманчивого предложения и, сославшись на важные дела, распрощался с радушными родственниками, обещав, что обязательно заедет к ним перед отъездом. Ему просто необходимо было остаться одному и, отбросив перед предстоящей встречей с «Чиновником» все эмоции, сосредоточиться на главном. А для этого требовалось систематизировать и кратко записать всю полученную им из разных источников информацию, в том числе и ту, что он получил от дядюшки, для оперативной передачи ее через этого агента в штаб Северного фронта вместе с заключением по делу двойного агента Ома…

Несмотря на выходной, в кондитерской было малолюдно. Алексей зашел туда без четверти двенадцать, чтобы осмотреться и заказать свои любимые булочки с корицей и чашечку кофе. Не заметив ничего подозрительного, он отправил посыльного за свежим номером газеты «Dagens Nyheter», которую теперь периодически просматривал в ожидании новых материалов о России. Газета в его руках означала для «Чиновника», что все спокойно и встреча состоится. Отсутствие газеты указывало на то, что по каким-то причинам встреча переносится на следующий день в ближайшее кафе на параллельной улице.

«Чиновник» зашел в кондитерскую с первыми ударами напольных часов, прозвучавших в полдень. Похолодание, пришедшее с севера, заставило его одеться потеплее. Толстое драповое пальто, меховые ботинки и белоснежная песцовая шапка, создавали ему вид оккупировавших в последнее время Стокгольм буржуа, хорошо погревших руки на транзитных поставках товаров в Германию или Россию, среди которых было легче всего затеряться.

– После того как я под видом чиновника навестил вашего Ома, чтобы напомнить о своевременной подаче налоговой декларации, – выпив чашечку кофе, начал свой рассказ агент, – он вслед за мной вышел на улицу и, озираясь по сторонам, сразу же направился к Германскому посольству, где имел встречу с немецким офицером, который вызвал машину и вместе с ним куда-то уехал. Я, перевоплотившись в дворника, до вечера околачивался возле его дома. Прибыл он на авто уже под вечер, все с тем же офицером и каким-то незнакомцем, который, выйдя из машины, принялся обзванивать соседние квартиры и о чем-то беседовал с соседями Ома. Подошел он и ко мне. Спросил не видал ли я налогового чиновника, заходившего в дом до полудня. Я «признался», что не видал, и посоветовал расспросить посетителей трактира, находящегося на набережной, а сам в это время от греха подальше скрылся. Так что, как вы и предполагали, Ом, без всяких сомнений, является двойным агентом и выполняет какое-то особое задание, раз его безопасностью обеспокоен целый немецкий гауптман, – заключил «Чиновник».

– Покорнейше благодарю вас за ценные сведения, – искренне поблагодарил агента Алексей и, передавая салфетку, в которую был завернут листок, исписанный убористым почерком, добавил: – Прошу вас поскорее зашифровать и отправить в Россию мою информацию, которую там с нетерпением ждут. Через два дня я уезжаю из Стокгольма и поэтому заранее с вами прощаюсь. Наше недолгое сотрудничество было плодотворным для нас обоих, и потому я желаю вам дальнейших успехов в вашей нелегкой и довольно опасной деятельности.

– Чего-чего, а этого у нас хватает, – промолвил «Чиновник». – Желаю удачи и вам. Как говорят русские, ни пуха ни пера!

«К черту!» – прошептал про себя Алексей, провожая взглядом удаляющуюся неуклюжую фигуру своего нового шведского друга.

Оставшись в одиночестве, Алексей заказал себе еще одну чашечку кофе и, неторопливо цедя ароматную жидкость, напряженно думал о том, что делать с предателем. Он вспомнил случай, о котором рассказывал ему Воеводин. Будучи в Лозанне, он разоблачил засланного разведкой Западного фронта агента, который переметнулся к немцам, и ему предстояло или вывезти предателя в Россию, или ликвидировать на месте. Выезжать агент категорически отказался и тогда, как писали позже местные швейцарские газеты, под рубрикой «Несчастный случай»: «Русский коммивояжер, гуляя в одиночестве по набережной Уши, был смыт гигантской волной и утонул».

«Столкнуть его, что ли, с набережной, – мелькнула у Алексея шальная мысль, – а что это даст? Все, что этот гад мог, он уже сделал, большего вреда нанести уже не сможет. Да и противник на него какие-то виды имеет. Может быть, оставить все как есть, и через него дезинформировать немцев? В этом качестве этот тип нам намного полезней, – заключил он, – надо организовать ему благодарственную телеграмму и премию за переданный им ценный документ, чтобы немцы были уверены в том, что русская разведка проглотила их наживку с формированием ландверного корпуса». С этими мыслями он, расплатившись и сказав яркий комплимент белокурой хозяйке, наигрывая про себя бравурный марш из оперы «Аида», направился в отель.

3

Поезд Стокгольм – Мальме отправлялся с вокзала Сентрален ранним утром, но, несмотря на это, тетушка Виктория пришла-таки проводить своего любимого племянника. После прощальных поцелуев Алексей долго еще махал ей рукой, пока перрон не исчез за поворотом.

– Небось любимая мамочка провожает? – с усмешкой промолвил высокий богатырского телосложения сосед по купе, когда Алексей вошел, потирая красные от холода руки.

– Кто же кроме матери может в такой мороз провожать? – решил поддержать соседа он. – Далеко ли путь держите?

– На край света, – снова усмехнулся сосед, – аж до самого конца, до Мальме.

– Ну что же, путь неблизкий, – кивнул головой Алексей. – К вечеру, быть может, приедем.

– Да-а, не раньше, – согласился сосед, разжигая трубку.

Заполнив купе ароматом дорогого табака, он вынул из кармана смятую газету и, раскрыв ее, углубился в чтение.

– Вот пишут, – бесцеремонно начал он, – что немцы побили русских. А я вам скажу, что газетчики все врут…

– Но почему? – не согласился Алексей, стремясь прощупать кредо этого хуторянина, как для себя заключил он по простой, но добротной одежде незнакомца. – Ведь русские и в самом деле оставили Польшу…

– Они просто оставили то, что им не принадлежало, – уверенно промолвил сосед, – за свою землю они будут драться по-настоящему…

Алексей, занятый разговором, не заметил, как отворилась дверь купе и на пороге выросли фигуры жандармов.

– Господа, прошу предъявить документы, – повелительным голосом приказал жандармский офицер.

– А в чем дело? – недовольно пробурчал хуторянин, набычившись. – Ходят тут всякие, а потом чемоданы пропадают, – добавил он, вставая.

– Я не рекомендую вам, господа, вступать со мной в пререкание, – положив руку на эфес шашки угрожающе шевельнул усами жандарм. – Пр-р-рошу! – прорычал он.

Алексей, прекрасно зная, что документы у него в полном порядке, молча вынул из внутреннего кармана пиджака паспорт и протянул его офицеру. В глубине души он полагал, что жандармы, возможно, имеют что-то против его соседа и спокойно сидел, ожидая, пока паспорт вернут.

Но не тут-то было.

– Господин Картелайнен, – обратился офицер к Алексею, – вас разыскивает вся стокгольмская полиция!

– Вы что, не можете отличить порядочного человека от преступника? – неожиданно стал на защиту соседа фермер. – Я не позволю вам здесь бесчинствовать…

– Заткни свою луженую глотку! – снова прорычал жандарм. – Или я высажу тебя на следующей станции вместе с этим господином.

Алексей, видя такой оборот, хотел сначала выбить своим чемоданчиком окно и выскочить из купе, но вовремя остановился. Ведь еще неизвестно, как он приземлится, может поранить руки или хуже того ноги или даже голову. Может статься, что и двигаться дальше не сможет. А если и сможет, то как будет добираться до города по незнакомой местности? Все эти мысли мгновенно промелькнули в возбужденном мозгу, вызвав у него всего лишь горькую досаду.

«А может быть это просто ошибка, – промелькнула наконец-то обнадеживающая мысль, – может быть все еще обойдется».

– Прошу, господин Картелайнен, с нами.

– Прощайте, господин хороший, – спокойным голосом промолвил Алексей, обращаясь к фермеру, – спасибо вам за участие, и удачи в пути.

Под пронизывающим взглядом жандарма, сосед, сложив на груди мощные жилистые руки, вдруг сник и, ничего не говоря в ответ, отвернулся к окну.

Алексей, сунув чемоданчик младшему по чину жандарму, вслед за офицером направился в тамбур. Вскоре поезд остановился на какой-то небольшой станции, и его под усиленным конвоем доставили в полицейский участок. Не предъявляя обвинения и вообще ничего не объясняя, заперли в одну из пустующих камер. В окружении жандармов и теперь в одиночке, Алексей вел себя сдержанно, как и подобает законопослушному гражданину и коммерсанту, занимающемуся продажей недвижимости. Жандармский офицер это оценил и не досаждал его вопросами, даже разрешил заказать в станционном ресторане обед, который один из полицейских принес на подносе прямо в камеру. Усыпив своим примерным поведением бдительность охранников, Алексей внимательно осмотрел свою одиночку и особенно забранные решеткой окна, намереваясь сбежать. Но не тут-то было. Каменные стены и толстые, глубоко впаянные в бетон решетки не давали ни единого шанса на побег. Тогда Свиньин решил воспользоваться металлическим подносом, чтобы оглушить им тюремщика, а потом попытаться сбежать, но тут же вспомнил, что камеры отделены от коридора, ведущего на выход, мощными решетками.

«Да-а, – безнадежно подумал он, – здесь все сделано на совесть».

В ожидании вызова Алексей принялся перебирать в памяти причины, которые могли хотя бы косвенно привести его к провалу, но не находил. Об эпизоде, произошедшем с ним по приезде в порт, он уже почти забыл. А когда стал раскручивать тот случай подробно, то понял, что к провалу могли привести лишь его торопливость и неосмотрительность. Где-то в самых дальних закоулках памяти вдруг всплыл его ночной вояж, начавшийся у эсминца и закончившийся у трапа парохода «Андромеда».

«Ведь вполне возможно, что во время сердечного и довольно шумного прощания с морскими офицерами эсминца „Всадник“ меня мог видеть тот же матрос, которого позже я спас от побоев и которого потом видел в порту, разговаривающего с типом, больше похожим на филера, от которого я с таким трудом скрылся. Этот тип потом мог меня где-то увидеть и опознать». Единственное, что не вписывалось в эту логическую цепь рассуждений, был сам арест. Ведь его могли схватить так же, как когда-то у него на глазах схватили французского агента, в самом Стокгольме. Этого Алексей понять никак не мог и потому мучился в догадках.

Уже вечерело, когда в замочной скважине провернулся ключ и дверь с грохотом открылась. При свете тусклой лампы, висевшей под самым потолком, на пороге появился немецкий гауптман, следом за ним вошел жандармский офицер.

– Господин Картелайнен оказывал сопротивление? – спросил немец, обращаясь к жандарму.

– Нет, господин гауптман.

– Господин Картелайнен, у вас есть при себе оружие?

– Вы думаете, что я заставляю людей покупать недвижимость под дулом пистолета? – усмехнулся Алексей.

– На вашем месте я бы не стал так шутить, – недовольным тоном сказал немец. – Обыщите его, – приказал он жандарму.

Офицер нехотя подошел к Алексею и профессионально, чуть касаясь тела, провел руками вдоль туловища, вокруг пояса и по ногам.

– Все чисто, господин гауптман, – доложил он.

– Я вас больше не задерживаю, – сказал немец жандарму и, дождавшись, когда за ним закроется дверь, перевел взгляд на Алексея.

– Вы догадываетесь, почему вас арестовали?

– Нет, господин офицер, – ответил Свиньин, – но я обязан поставить вас в известность, что из-за этой неожиданной остановки у меня в Мальме срывается крупная сделка.

– Вас арестовали, как французского шпиона, – неожиданно заявил немец, – нам достоверно известно, что вы по чужому паспорту прибыли в шведскую столицу для того, чтобы наблюдать за подданными Великой Германии. Сначала у Гранд-отеля мы взяли связного, который спешил на встречу с вами, теперь взяли вас. Поверьте мне на слово, что у нас достаточно доказательств, для того, чтобы засадить вас за решетку. Votre chanson est chantee[7].

Алексей, внутренне готовый ко всему, был ошарашен и до глубины души удивлен таким заявлением, но сразу смекнул, что, пока немцы разберутся, кто он на самом деле, ему удастся выбраться из этой западни.

– Qui vivra, verrа[8], – ответил неопределенно Алексей.

– Ваш связной уже дал показания против вас, и самое меньшее, что вас ожидает, это каторга, если вы будете молчать…

– Но, господин офицер, я прекрасно знаю законы этой страны, которые, клянусь вам, никоим образом не нарушал.

– Попались, так имейте мужество признаться в шпионстве, – нетерпеливо гаркнул гауптман, явно раздраженный упорством Алексея.

– Но, прежде чем предъявлять мне обвинение в шпионстве, представьте мне хоть одно доказательство этому, – упорно защищался Алексей, вызывая у немца все большее и большее раздражение.

– Вы хотите, чтобы я раздел здесь вас догола? – угрожающе промолвил гауптман. – Имейте в виду, что шведские жандармы не будут с вами церемониться так, как я.

– Ищите, мне от вас прятать нечего, – спокойно и уверенно сказал Алексей, – в чемоданчике, как я понимаю, вы ничего не нашли…

От этих слов, немецкий офицер недовольно скривился и точно рассчитанным апперкотом снизу ударил Алексея по корпуса так, что тот еле устоял на ногах.

«Хорошо, что не по лицу», – подумал он, инстинктивно принимая боксерскую стойку, чем вызвал явное удивление противника.

– С каких это пор продавцы недвижимости обучаются боксу? – довольным голосом спросил немец, видимо, полагая, что уже этим своим замечанием раскрыл шпиона. – Я вижу перед собой настоящего профессионала. Теперь-то вы будете говорить?

– Конечно, господин офицер, – сделал покорное лицо Алексей. – В экономическом колледже нас учили еще и дальнему апперкоту. – И неожиданно нанес ответный удар. Немец зашатался, но выстоял. Вместо того чтобы продолжить поединок, он вытащил парабеллум.

– Обер-лейтенант! – крикнул немец, наведя оружие на арестованного. – Наденьте на него наручники и посадите в мой автомобиль, – приказал он жандарму, появившемуся в дверях.

– В Лонгхольм, – приказал офицер шоферу, как только Алексей в сопровождении двух унтер-офицеров, прибывших с гауптманом, устроился на заднем сиденье.

– Только не пытайтесь бежать, – предупредил немец, снимая с рук арестованного наручники, – я дал указание своим помощникам стрелять без предупреждения. И поверьте мне на слово, они не промахнутся.

Услышав слово Лонгхольм, Алексей сразу же вспомнил случай, рассказанный ему Воеводиным, которому пришлось вызволять оттуда своего агента, попавшегося на таможне с мелкой контрабандой. Главное то, что содержат там в основном воришек, мошенников и политических…

«А это значит, что и режим там не такой уж и строгий, – подумал Свиньин, – и если Бог даст немного удачи, то, может быть, я смогу оттуда сбежать…»

Часа через два машина остановилась перед массивными тюремными воротами.

– Выходите, господин Картелайнен, – приказал гауптман, – вас ждет уютная камера.

В каменном пятиэтажном здании, куда привели Алексея подручные немецкого офицера, освещен был лишь длинный и обшарпанный коридор, в который выходили зарешеченные двери многочисленных камер. Стук сапог надзирателя, идущего впереди, гулко отдавался под сводами тюрьмы, вызывая недовольные крики заключенных, явно привыкших к тишине.

– Камера номер тринадцать, – глухо промолвил надзиратель и, позвякивая тяжелой связкой ключей, начал открывать замок. Отворив скрипучую дверь, он, указывая во внутрь камеры, добавил, издевательски скривив рот: – Прошу!

Дождавшись, когда дверь захлопнется, Алексей уселся на топчан и задумался. Прекрасно понимая, что немец не отстанет от него до тех пор, пока не получит нужной информации, он решил, как и прежде, отрицать свое шпионство настолько, насколько это будет возможно. В крайнем случае признается, что и в самом деле является французским разведчиком Шарлем Перро.

«Авось за это время я найду выход из положения или подвернется счастливый случай, – думал он. – Ведь я не раз слышал от бывалых разведчиков о таких случаях, которые даровали им свободу. Может быть, и мне повезет», – с этой согревающей надежду мыслью он и заснул. Сначала услышал музыку и слова незабываемого вальса: «Этот юнкерский бал… Он звенел и сверкал, он искрился, как брызги шампанского, этот танец-полет нас с собою зовет, в бесконечную юность зовет…» Потом, словно из тумана, появилась Лизонька, и он пригласил ее на тур вальса. Она, потупив взор, доверчиво вскинула ему на плечо руку и, обдав нежным ароматом духов, закружилась с ним в танце, невесомая и пластичная, словно сказочная фея…

– Merci, monsieur, – еле слышно лепечет Лиза, как только замолкает оркестр, а он целует ей ручку и влечет за собой.

– Я не хочу за тобой в тюрьму! – кричит неожиданно она при виде тюремных ворот и толстомордого ключника, громко звенящего ключами…

– Вставайте, господин хороший! – звеня ключами, разбудил Алексея надзиратель. – Вас ждет господин следователь.

– Почему вы не требуете, чтобы я вызвал французского военного атташе? – спросил гауптман, как только арестованный вошел в просторную камеру со столом и двумя привинченными к полу табуретами.

– Я хотел бы потребовать у вас адвоката, – возмущенно ответил Алексей, – но в том правовом беспределе, который существует сегодня в королевстве, я догадываюсь, что никогда его не дождусь.

– Вы правильно догадываетесь, – ухмыльнулся немец, – ибо король Густав V, несмотря на нейтралитет, всегда был и будет нашим лучшим другом. А я вижу, вы его не уважаете, говоря о правовом беспределе. Ведь я могу подать эти ваши слова, как оскорбление королевской власти и призыв к революции.

– По мне лучше за политику пострадать, чем за выдуманное вами шпионство.

– Не надейтесь, я, имея на руках собственноручные показания вашего связного, докажу в королевском суде, что вы французский шпион и тайно прибыли в Швецию, чтобы угрожать безопасности ее друзей. Вас полностью изобличает вот этот снимок, – немецкий офицер протянул Алексею газету со снимком, на котором он вместе с другими любопытными постояльцами Гранд-отеля бы запечатлен в момент задержания «французского шпиона». – Связной просто не успел передать вам шпионскую информацию и шифроблокноты, которые при аресте, были у него обнаружены. Кроме того, у нас есть достоверная информация о том, что вас доставили в порт Мариенхамн на военном корабле ваши русские союзники.

– Насколько я знаком со шведскими законами, королевский суд не станет рассматривать это шитое белыми нитками дело, и прежде всего потому, что Франция не воюет со Швецией. Кроме всего прочего, вы не докажете, что я французский шпион, потому что я въехал в королевство вполне законно, как гражданин дружественной страны.

– Не надейтесь на снисхождение судей. Все во многом будет зависеть от ваших добросердечных признаний…

– Вы мне уже не первый раз говорите о каком-то связном, – возмущенно прервал Алексей немца, – так не логичнее ли вам провести очную ставку.

– Я не могу этого сделать, – скривился словно от зубной боли гауптман, – потому что в настоящее время ваш коллега находится в Германии и под давлением веских улик дает признательные показания. Предупреждаю вас, если вы будете и дальше запираться, то я буду вынужден и вас транспортировать в Берлин и тогда, откровенно говоря, я вам не позавидую. Меньшее, на что вы можете рассчитывать – каторга, – пригрозил он. – А если и там будете запираться, то вас просто повесят. Так что, лучше будет, если вы сознаетесь в своем шпионстве и назовите своих агентов. Взамен вы получите новый паспорт, 100 тысяч марок и полную свободу.

Тщетно пытался гауптман посулами и угрозами принудить Алексея признаться в шпионстве. Несмотря на упорное молчание Свиньина, он с немецкой педантичностью каждый день, в течение почти целого месяца вызывал его в камеру для допросов, задавал одни и те же вопросы, грозил страшными карами и в бессилии топал ногами. А в заключение каждого допроса, нервно разбрызгивая пером чернила, заносил в тощую папку, озаглавленную «Französischer Resident Cartelainen», ставшую уже традиционной строку: «Французский резидент отказался вести разговор на военные или политические темы».

Алексей находился на третьем этаже тюрьмы, где по соседству с ним томились в одиночках и общих камерах в основном политические. По указанию гауптмана, он содержался в тюрьме тайно, ни с кем из заключенных не встречаясь даже на прогулке.

Условия содержания для Алексея, привыкшего еще в училище к неприхотливой казарменной жизни, были довольно сносными. Ему сохранили гардероб и даже вернули чемоданчик с бельем и туалетными принадлежностями. Раз в неделю приходил надзиратель и уносил белье в стирку. Первую неделю, надеясь хоть что-то от него добиться, гауптман разрешил ему заказывать обеды и ужины в единственном, находящемся на тюремном острове трактире. Но видя, что арестант упорствует, он ужесточил режим. Тюремный надзиратель, который носил Свиньину трактирные деликатесы, сообщив о запрете немца, искренне пожалел арестованного и тут же предложил за меньшие деньги стряпню своей супруги, которая готовила обеды для тюремщиков. Алексей был рад и этому и, стараясь развить завязавшиеся между ними дружеские отношения, периодически поощрял услужливого ключника деньгами. Теперь в отличие от остальных арестантов он коротал длинные зимние ночи за чтением книг при свете лампы, которой снабдил его надзиратель.

Часто, соскучившись по человеческому общению, Алексей, встав на табуретку, заглядывал в зарешеченное тюремное окошечко и с удовольствием наблюдал за людьми, снующими по занесенному снегом берегу и покрытому толстым прозрачным льдом широкому проливу. Любовался видневшимися вдалеке островерхими башнями кирх, бледно-красными контурами домов и дворцов исторического центра Стокгольма. Иногда ему казалось, что он даже видит двухэтажный домик дядюшки Акселя, чувствует аромат корицы, доносящийся из кухни любимой тетушки. Но объективная реальность вновь и вновь возвращала его на круги своя, в тесную, серую, полутемную комнатушку, которая днем освещалась лишь маленьким окошком. И тогда он вновь и вновь возвращался к грустным мыслям о неблагодарной судьбе. Чтобы уйти от этих сводящих с ума мыслей, Свиньин старался чем-то себя занять. По утрам и вечерам он делал зарядку, используя топчан, как упор для отжимания, а для других физических упражнений, которые помнил еще по училищу, применял намертво прикрепленную к полу табуретку. Вскоре, уверившись в глубине души в то, что рано или поздно, а найдет достойный выход из этого, казалось бы, безвыходного положения, Алексей подчинил все свои действия единственной мысли – выбраться на свободу. С каждым днем он понемногу увеличивал физические нагрузки и вскоре почувствовал, что, полностью подчинившись душевному порыву, его тело становится крепким и пластичным и уже в полной мере готово перенести любые тяготы и лишения зимнего побега. С этим чувством он начал ждать удобного момента, чтобы через надзирателя передать письмо на имя дядюшки Акселя, надеясь с его помощью выбраться из тюрьмы. Готовясь к побегу, он спрятал в тюфяке четверть пуда сухарей и мешок сушеной рыбы, которые, не задавая лишних вопросов, доставил ему тюремщик. Сделав вид, что его знобит, Свиньин попросил надзирателя принести ему полушубок. Падкий до денег ключник, казалось, готов был из кожи вон вылезти лишь бы угодить богатому арестанту.

Но ничего из того, что Алексей заготовил заранее, ему не пригодилось. Помог счастливый случай. Однажды он попросил надзирателя принести свежий номер стокгольмской газеты «Dagens Nyheter», в которой с интересом прочитал довольно-таки смелую статью, раскрывающую суть «дружеских услуг» нейтральной Швеции, предоставляемых спецслужбам Германии, в которой приводился в пример и знакомый ему случай ареста французского шпиона стокгольмской полицией. В дополнение к этому, почти треть полосы газеты было отведено полемике вокруг запроса группы депутатов риксдага к правительству о беспрецедентном вмешательстве немцев во внутренние дела Швеции. Привыкший скрупулезно анализировать всю поступающую к нему информацию, Алексей сделал для себя неожиданные выводы о том, что, во-первых, слова дядюшки Акселя о депутатском запросе оказались очень своевременными и вызвали в обществе бурную полемику, а, во-вторых, что в то время, когда Германия во многом зависит от поставок шведской стали, марганца и других материалов для производства оружия и боеприпасов, немцам было явно невыгодно портить отношение с этой страной.

«А это значит, – радостно заключил Свиньин, – что можно надеяться на мое счастливое освобождение. Для этого нужно всего лишь проинформировать газетчиков о том, что шведские власти, идя на поводу германских спецслужб, содержат в Лонгхольменской тюрьме секретного заключенного, которого немецкая контрразведка с помощью местных жандармов арестовала, как французского шпиона».

Он написал и отправил с надзирателем на почту два письма. Одно в адрес газеты «Dagens Nyheter», а другое дядюшке Акселю, в котором объяснял ситуацию и попросил всего лишь посодействовать более широкому освещению своих злоключений в прессе.

Реакция общественности не заставила себя долго ждать. Через несколько дней Алексей вышел из тюрьмы, словно национальный герой, о котором потом еще долго вспоминали стокгольмские газеты, как о счастливчике, на волне пацифистски настроенного общественного мнения выскользнувшем из цепких лап немецкой контрразведки. В то время, как в штабе Северного фронта этот его демарш посчитали лишь счастливым провалом миссии, которую штаб-ротмистр Свиньин так и не смог завершить. Коллеги потом еще долго вспоминали о его заграничных похождениях, называя Алексея в шутку «Лонгхольмским сидельцем».

Глава IX. Псков (Февраль-март 1916 года)

1

Неудачная поездка штаб-ротмистра Свиньина в Стокгольм не особенно беспокоила Баташова, тем паче, что все обошлось для того благополучно. Последнее время генерал больше всего был озадачен провалом агентурной сети в Стокгольме. Прекрасно понимая, что после предательства Ома требуется тщательная проверка резидентуры в Копенгагене и Берне, он никак не мог принять окончательного решения, связанного с дальнейшей судьбой попавших под подозрение резидентов. После долгого раздумья у него возникла идея – использовать двойного агента Ома в своей игре, основной целью которой была маскировка сосредоточения войск фронта в районе предстоящего весеннего наступления. Чтобы противник уверился в том, что информация о формировании ландверного корпуса с последующей его передислокацией в район Вилькавир-Шавли принята русскими за чистую монету, он, хотя бы в течение нескольких месяцев, не должен был решать окончательную судьбу Скандинавской агентуры. Доложив главнокомандующему о том, что полученные из-за границы депеши о развертывании ландверного корпуса содержат дезинформацию, а также о том, что стокгольмский агент-групповод – предатель, Баташов предложил повременить с ликвидацией организации Ома и проверкой других резидентур, чтобы поддержать игру, развязанную германской разведкой. Он искренне заинтересовал Плеве своей идеей передать немцам через Ома нужную дезинформацию о том, что Северный фронт занимается усовершенствованием и дооборудованием оборонительных сооружений и не планирует никакого наступления. А все передислокации частей в ближайшее время якобы будут связаны с усилением обороны против германского участка Вилькавир-Шавли, где планируется развертывание ландверного корпуса. С этой целью он направил Ому шифротелеграмму, где от имени генерала Плеве поблагодарил его за ценную информацию, получив которую командование фронтом отказалось от наступления и на направлении Вилькавир-Шавли решило усилить оборону. Правда, ему так и не удалось уговорить главнокомандующего выделить деньги для вознаграждения предателя. И чтобы господин Ом не заподозрил подвоха, Баташов выслал ему положенное вознаграждение из своих сбережений, несколько сократив денежное содержание семьи.

Для того чтобы иметь достоверную информацию из первых рук, Баташов в начале февраля отправил в штаб пятой армии штаб-ротмистра Свиньина, главной задачей которого было изучение разведывательных данных, поступающих из частей и соединений на месте. Через неделю Алексей прибыл из командировки и сразу же направился к генералу.

– Евгений Евграфович, все получилось так, как мы задумали! – с порога обрадованно воскликнул штаб-ротмистр. – Немцы полным ходом развертывают свои фиктивные дивизии перед фронтом пятой армии…

– Ну, когда же я научу тебя штабному порядку? – прервал радостно возбужденного офицера Баташов. – Присядь и успокойся и только после этого докладывай, сосредоточившись на главном.

Дождавшись, пока Свиньин займет место у стола, генерал не торопясь налил из графина в стакан воды и протянул его штаб-ротмистру.

– Покорнейше благодарю, – отказался от воды нетерпеливый офицер. – Мне руки обжигает папка со свежайшими данными о противнике.

– Ну, раз тебе так не терпится порадовать меня результатами своей работы, то начинай, – окинув Алексея отеческим взглядом, сказал генерал. – Я весь внимание.

– Мне удалось поговорить с десятком добытых пластунами пленных немцев, – начал штаб-ротмистр, – и все они, как один, уверены в нашем скором наступлении и, что самое главное, они нас боятся!

– Выкладывай факты, – промолвил заинтересованно Баташов, – а выводы я с Божьей помощью сделаю сам.

– Пожалуйста, примеры. – Алексей вытащил из папки допросные листы и, разложив их на столе веером, взял наугад крайний лист. – Та-ак… Вот, что поведал мне перебежчик из Баварской кавалерийской дивизии: «Нервы у всех за последнее время крайне взвинчены – в окопах держится слух, что русские усиленно готовятся к наступлению. Попадание в окоп русского тяжелого снаряда вызвало паническое бегство всех, не исключая унтер-офицеров. Офицеры за последнее время злоупотребляют спиртными напитками; в полку такое настроение, что, если летом война не кончится, будет поголовная сдача в плен. Сильно действуют на солдат толки о женских голодных бунтах в Германии». Трое пленных 17-го полка 42-й пехотной дивизии в один голос заявляют, что они ожидают русского наступления и потому всю ночь стоят под ружьем. В случае отступления есть приказ взрывать орудия, так как увозить их из-за недостатка лошадей не на чем. В случае прорыва фронта немцы думают уходить на линию неманских крепостей. Пленный офицер штаба 86 пехотной дивизии заявил прямо: «Наступательную войну с Россией немцы считают оконченной и будут только защищать захваченное. Имеют чисто пассивную задачу и никакими планами наступательных действий не задаются. Ближайшей и главной задачей считают захват Парижа. Германское население, особенно женщины, тяготится войной. Упорство союзников и их нежелание вступать в мирные переговоры вызывают в Германии большое беспокойство…» Аналитическая сводка разведотдела армии отмечает: «Немцы считают свое положение на русском фронте крайне серьезным и мало надеются на успешную борьбу, хотя и стараются это скрыть. Впечатление от захватываемых в плен офицеров – очень мало интеллигентных; нет прежней заносчивости, держатся значительно скромнее. Противник морально надломлен, против нашей пятой армии стоят не самые лучшие части германской армии. Все лучшее отдано на французский фронт. Агентурные сведения, опросы пленных, показывающие отсутствие каких-либо новых германских частей, подтверждают явно напрашивающийся вывод о том, что противник в ближайшем будущем планирует наступательные действия на Западном фронте…»

– Уж очень ты идиллическую картину рисуешь, – задумчиво изрек генерал. – Мне бы хотелось больше знать об обороне противника.

– Данные войсковой разведки агентуры и опросы пленных позволяют утверждать, что оборона немцев, укреплявшаяся с осени 1915 года, то есть с момента прекращения наступления и стабилизации фронта, имеет несколько линий окопов полного профиля, которые являются основой укрепленной полосы до полутора верст в глубину. Во многих траншеях отмечены трапециевидные бойницы для пулеметов. В 30 шагах сзади окопов устроены землянки, каждая на 9 человек; в 100–150 шагах построена вторая линия окопов без проволочных заграждений. Заграждения поставлены в одну, а местами – в две полосы, прикрытые спереди и сзади рогатками. Против центра боевого расположения пятой армии, по сведениям местных жителей и опросам пленных, никаких фортификационных сооружений в тылу не замечалось. Из этого можно сделать вывод, что на участке пятой армии позиции противника обычного полевого типа и бетонированных сооружений не обнаружено…

– Я прошу прощение, что прерываю тебя, – озабоченно промолвил Баташов, – но мне кажется, что в таких, почти идеальных условиях, основной удар во время наступления, которое обсуждается до сих пор в Ставке, должен наносить Северный фронт своей пятой армией.

– Я могу с вами согласиться, но лишь при одном условии, – уверенно заявил Алексей.

– Что ты имеешь в виду? – спросил удивленно генерал.

– Наступление на участке пятой армии возможно лишь в зимнее время, когда реки, озера и болота будут покрыты льдом, – ответил Алексей.

– Сказал «а», говори и «б», – с интересом поглядывая на своего помощника, промолвил Баташов. – Я готов внимать твоим веским доводам.

– За время моей непродолжительной командировки я смог побывать не только в штабах частей, но и прошел несколько верст окопов и даже прополз вместе с охотниками почти до самых немецких позиций, потому могу с полной уверенностью сказать, что с наступлением весенней распутицы участок против позиций пятой армии для наступательных действий крупных войсковых соединений, учитывая болотистый характер местности, обилие озер и большое количество лесов и кустарников, невыгоден. Выбор этого района для крупной наступательной операции может привести к многочисленным жертвам с нашей стороны и страшному, ничем не оправдываемому поражению не только армии, но и всего фронта.

С последними словами Алексея в кабинете воцарилась напряженная тишина.

– Ну, фронт, это ты лишку хватил, – в глубокой задумчивости промолвил наконец генерал, – а вот армия при запоздалом наступлении может потерять не только большую часть личного состава, но и всю артиллерию. Болота придется обходить, а реки и озера преодолевать вплавь. Ни о каком маневре силами и средствами не может быть и речи. Ну что же, так и доложим главнокомандующему… Пока я подготовлю справку, посмотри, как немцы сами себя нахваливают, – он протянул Алексею немецкую в газету «Berliner Tageblatt», где было напечатано: «На Восточном фронте германские войска построили непрерывную цепь укреплений, простирающуюся от Рижского залива до румынской границы. Немецкое командование все время заботится об улучшении своих позиций; это вызывает непрерывную борьбу с русскими, так как немцы на многих участках своего фронта пытаются продвинуться вперед. Русские войска обнаружили в позиционной войне замечательные военные качества. Русский солдат упорен и вынослив. Русские отличаются наблюдательностью и прекрасно приспособляются к местности. Они очень умело ведут борьбу мелкими отрядами. Немецкие войска многому научились у русских. Конечно, немцы превзошли своих учителей. Боевые действия, происходящие по всему фронту в виде нападения охотничьих команд и пр., держат войска все время в напряженном состоянии. Германские позиции укреплены по последнему слову военной техники. Во многих местах устроены двойные и даже тройные ряды окопов. Устроены проволочные заграждения. На Двинском фронте германские войска построили целую сеть путей сообщения. По построенным дорогам могут свободно двигаться тяжелая артиллерия и обозы. Немецкое командование приняло все меры для того, чтобы вполне обеспечить защиту Восточного фронта и создать, по возможности, лучшие условия жизни германских войск. Вследствие этого бытовые условия великолепны, настроение духа превосходное. Здесь, как и везде, врагам Германии не удается достичь успехов посредством тактики истощения».

– Вот видишь, как ведомство подполковника Николаи трудится не покладая рук! – воскликнул возмущенно Баташов, видя, что Алексей, прочитав статью, отложил газету в сторону. – Все органы его спецслужбы задействованы, чтобы только уверить нас в неприступности немецкой обороны и высоком морально-боевом духе солдат и офицеров, а также в наличие многочисленных резервов. Нам бы такую слаженно работающую в одном направлении службу, – мечтательно добавил он, – а то российские газеты пишут одно, Дума вещает другое, а правительство – третье, а армия от этой несогласованности только страдает. Все у нас прямо как в басне дедушки Крылова «Лебедь, рак и щука».

– Но, насколько я знаю, Генеральный штаб совместно со Ставкой создал в Бухаресте и Копенгагене телеграфное агентство «Нордзюд», которое должно было снабжать нейтральную прессу европейских стран благожелательной для России пропагандистской информацией. В стокгольмской печати мне не раз попадались сводки о победоносных действиях наших войск на Кавказе…

– Но ты, наверное, и понятия не имеешь, какая агентству была поставлена сверхзадача, – скептически усмехнулся Баташов. – Прикрываясь невинным названием «Нордзюд», агентство должно было собирать сведения о Германии и Австрии и под видом новостных телеграмм направлять их в Генштаб. Пока что затраты большие, а отдача маленькая. Думается мне, что эта затея из-за раздвоенности решаемых задач скоро прекратит свое существование. А, впрочем, это не наша компетенция. Скажи-ка мне лучше, как там разворачивается наша «Большая игра» с немцами? – спросил он.

– Противник, видя, что на нашем фронте против участка Вилькавир-Шавли происходит наблюдаемое им скопление войск, уверен в том, что мы полностью доверяем их дезинформации. По данным войсковой и авиаразведки, в глубине обороны противника против пятой армии создается иллюзия прибытия пополнения, осуществляется оборудование оборонительных сооружений. Я сам вместе с охотниками во время последней ночной вылазки в сфотографированных авиаторами накануне показушных окопах никого не обнаружил. По всей видимости, транспортные и пешие колонны, которые направлялись на позиции днем, ночью возвращаются обратно, создавая таким образом ощущение того, что каждый день оборонительные сооружения занимают прибывающие из тыла новые войска…

– Скорее всего, все так и есть, как ты и предполагаешь, – промолвил удовлетворенно Баташов. – Анализируя информацию, поступающую из других источников, я пришел к выводу, что немцы, информированные господином Омом, стараясь ввести нас в заблуждение, под видом усиления обороны прогоняют перед нами одни и те же подразделения. Делают все, чтобы мы уверовали в их несокрушимость и не начали наступление на этом, как мы знаем, самом ослабленном участке обороны. Теперь я вполне определенно могу рекомендовать штабу фронта при планировании наступательной операции основной удар наносить непременно на участке Вилькавир-Шавли, – заключил он.

Накануне поездки в Могилев, в Ставку, где планировалось утвердить план весенней кампании генерал Плеве решил сначала выслушать аналитическую информацию о противнике и основанные на этом рекомендации штаба фронта.

Первым выступил Баташов, который к большому удивлению штабных, начал свой доклад не с немцев, а с финнов.

– По имеющимся у меня данным, – начал он, – в последнее время противник возлагает большие надежды на Финляндию, как на своего будущего союзника…

– Ну, Скандинавия, я понимаю, всегда стелилась под тевтонов, – прервал Баташова главнокомандующий, – но при чем здесь наше Финское княжество?

– Последнее время финские власти всячески потворствуют сепаратистскому движению в рядах молодежи и не принимают никаких мер против имеющей место вербовки добровольцев в германскую армию. Всему этому есть веские доказательства. Во-первых, по берегу Финского залива заготовляются продукты и горючее в населенных пунктах, которые, в случае наступления немцев, будут заняты прежде всего. Во-вторых, в Германии близ Гамбурга в военном лагере Локштедт вот уже больше полугода обучаются военному делу молодые финны, из которых Германский генштаб планирует сформировать несколько батальонов егерей с последующей отправкой их на Восточный фронт. Там же осуществляется подготовка разведывательно-диверсионных групп для заброски в наш тыл. И в-третьих, в Финляндии ведется тайная подготовка к восстанию, которое может произойти, как только немецкие войска вплотную подойдут к Петрограду.

– Вы правы. Я непременно доложу об этом безобразии государю императору. Со своей стороны, я проинформирую в рамках дозволенного гражданские власти и порекомендую принять меры к вывозу продуктов из Финляндии и против ввоза их в княжество из России. А вы, Евгений Евграфович, свяжитесь с начальником Финляндского жандармского управления Фрейбергом и от моего имени посоветуйте ему в надзоре за населением больше внимания обратить на сепаратистов, мечтающих хлебом и солью встретить немцев, как своих освободителей. Да и «Нордзюд» пусть подготовит серию пропагандистских материалов для скандинавских газет о гонениях, которым подвергаются поляки на оккупированных немцами территориях. Может быть, факты притеснений и повального перевоспитания негерманских народов, проживающих там, поубавят сепаратистские настроения финнов…

Выслушав рекомендации Баташова по поводу наступательной операции на участке пятой армии, Плеве перевел вопрошающий взгляд на Бонч-Бруевича.

– Штаб, разрабатывая план весеннего наступления, – откашлявшись, начал начальник штаба, – исходил из того, что местность перед нашим фронтом изобилует многочисленными водными преградами, как-то – большими и малыми озерами, реками и болотами, что во многом препятствует оперативному маневру войск. Вследствие этого, рекомендуемое начало операции – не позже середины февраля, когда на озерах и реках еще достаточно крепкий лед, способный выдержать не только гужевой транспорт, но и артиллерийские орудия. По прогнозам специалистов, в третьей декаде февраля и в начале марта ожидается оттепель, которая вызовет активное таяние льда и во многом затруднит продвижение войск, что, в свою очередь, скажется на их маневренности. По чернотропу движение войск возможно только по немногочисленным дорогам, что не позволит использовать на одном направлении больших масс войск…

– Но как вы можете рекомендовать наступательную операцию «не позже середины февраля», если прекрасно знаете, что наш главный резерв – гвардейский корпус – еще не прибыл на место дислокации? – возмутился неожиданно Плеве. – Задерживается пополнение, да и боеприпасы не довезены. А это значит, что в самом лучшем случае мы сможем наступать только в конце февраля или даже в начале марта. Вы собираетесь наступать, а я только сегодня узнаю, что штурмовые отряды не обеспечены ручными гранатами и ножницами для резки проволоки, у людей нет даже защитных повязок не то, что противогаз… – При последних словах лицо Плеве, то ли от возмущения, то ли от боли перекосилось, налилось кровью, и он, резко скрючившись, чуть было не упал, но был вовремя подхвачен стоявшим рядом Баташовым.

– Что с вами, Павел Адамович? – хриплым от волнения голосом спросил контрразведчик, усаживая главнокомандующего в кресло. – Адъютант, вызовите врача!

– Не надо, мне уже лучше, – чуть слышно прохрипел Плеве, – старые раны дают о себе знать, – словно оправдываясь, добавил он и закрыл глаза.

Побледневший то ли от испуга, то ли от волнения, Бонч-Бруевич сразу же засуетился возле главнокомандующего, предлагая проводить его в расположенный за стеной личный кабинет.

– Покорнейше благодарю, Михаил Дмитриевич, вы уже помогли мне… излишне поволноваться.

Спешно прибывший доктор сразу же после тщательного обследования генерала с сожалением покачал головой.

– Ваше высокопревосходительство, я же предупреждал вас ни в коем случае не напрягаться и не волноваться, – проворчал он, щупая пульс. – Да-с, придется вас уложить в кровать.

– Никаких кроватей… – запротестовал Плеве, но доктор, не слушая, помог ему встать и медленно повлек за собой в комнату отдыха. Вслед за ним зашел фельдшер с докторским чемоданчиком. И вскоре Баташов почувствовал запах спирта и слабый старческий вскрик, который инстинктивно возникает от неумело поставленного укола.

– Все хорошо, господа, – сказал появившийся на пороге доктор, предвосхищая вопросы генералов, – Павлу Адамовичу уже лучше.

Вскоре из двери показался и сам побледневший Плеве.

– Господа, я хочу поставить вас в известность о том, что намерен просить Его Величество отставить меня от командования фронтом, – глухим, но уверенным голосом промолвил он, – ибо это уже не первый приступ моей явно затянувшейся болезни… Я был бы рад служить вместе с вами и дальше, но года и старые раны не позволяют мне этого, – после небольшой паузы добавил главнокомандующий. – А сейчас оставьте меня на попечение доктора…

Направляясь к себе, Баташев некоторое время шел по коридору рядом с молчавшим все время Бонч-Бруевичем, который, прощаясь с ним, обеспокоенно сказал:

– Вы не догадываетесь, кого Ставка может назначить вместо Павла Адамовича?

– Я полагаю, что командующих армиями перед наступательной операцией Ставка беспокоить не будет. Возможно, придет кто-то из старой обоймы… А, впрочем, поживем – увидим, – заключил Баташов, а сам в это время подумал: «Рано я обрадовался, что к нам был назначен умный и толковый главнокомандующий. И трех месяцев не выдержал Плеве с таким начальником штаба, как Бонч-Бруевич, который при Рузском совсем разучился принимать решения и стал к тому же не самым добросовестным исполнителем». Он вспомнил еще декабрьскую шифровку Ставки, в которой штабу и интендантской службе давалось прямое указание обеспечить войска ножницами, гранатами и противогазами.

«Вот благодаря такими военачальникам солдатам и приходится с голыми руками лезть на проволочные заграждения и без достаточной артиллерийской подготовки ценой огромных потерь брать вражеские укрепления», – с горечью подумал Баташов.

2

Назначение новым главнокомандующим Северным фронтом генерал-адъютанта Куропаткина вызвало у Баташова двоякое чувство: с одной стороны – неприязнь, ибо после своего бесславного командования во время Русско-японской войны Куропаткин как военачальник не шел с Плеве ни в какое сравнение, а с другой – надежду на то, что разведка и контрразведка наконец-то найдут в его лице не только понимание, но и настоящую поддержку. И надежда эта была небеспочвенной, потому что, еще будучи военным министром, Куропаткин впервые поднял перед императором вопрос о необходимости создания органов военной контрразведки. В той докладной записке были изложены самые веские причины и доводы необходимости военного контроля и защиты секретов современной Российской императорской армии. С этой записки, подписанной царем, и началось формирование органов военной контрразведки. Знаменательную дату подписания документа: 21 января 1903 года, Баташов, уже непосредственно занимаясь делами военной контрразведки, обычно отмечал в кругу своих самых ближайших сотрудников. Именно поэтому он жаждал видеть в лице Куропаткина не просто главнокомандующего фронтом, а своего сподвижника в далеко не простом деле руководства деятельностью армейских спецслужб. И генерал не ошибся. При первой же встрече он высказал новому главнокомандующему все, что думал о новом «Наставлении по контрразведке в военное время», и прежде всего то, что в этом документе соответствуют военному времени всего лишь несколько статей, которые ни в коей мере не раскрывают всех направлений деятельности военного контроля. В заключение он назвал главный недостаток этого «Наставления» – отсутствие органа для руководства всей контрразведкой вообще и на театре военных действий в частности, ибо Ставка этим делом совсем не занимается, а Главное управление Генерального штаба является лишь регистрационным и отчетным учреждением, но не руководящей инстанцией…

– Вы правы, – поддержал Баташова главнокомандующий, – в подписанном великим князем Николаем Николаевичем наставлении слушком много упущений и недоговоренностей. Что же касается общего руководства военной контрразведкой, то я, право, не знаю, что и сказать. Во всяком случае, это не обсуждалось в Военном министерстве в мое время, да и пришедшие мне на смену Сухомлинов с Поливановым, насколько я знаю, не были этим обеспокоены. А резон в ваших словах есть. Я подумаю над этим. И вообще, Евгений Евграфович, милости прошу ко мне в любое, удобное для вас время. У нас есть, о чем потолковать.

– А что вы скажете о решении Павла Адамовича по поводу предстоящего наступления? – спросил Баташов.

– Я не считаю себя в праве что-то там менять, – решительно заявил Куропаткин, – и доложу Верховному главнокомандующему все, как есть. Пятая армия, которой я имел честь командовать, может стать тем несокрушимым тараном, который во взаимодействии в первой армией Западного фронта в состоянии пробить широкую брешь в обороне Гинденбурга, что непременно послужит победоносному шествию наших войск в Пруссию.

Баташов, искренне надеявшийся на глубокий, предметный разговор о предстоящей наступательной операции, был несколько обескуражен таким, явно не командирским, а политическим заявлением Куропаткина, в котором открыто проступали прежние его «шапкозакидательские» взгляды на победу русских войск над Японией.

«Да-а, – с сожалением подумал он про себя, – время нисколько не изменило этого человека».

После довольно продолжительного забвения, наложенного историей и общественным мнением на бывшего военачальника и военного министра, Баташов услышал о нем в Ставке уже во время войны, когда на одном из совещаний генерал-квартирмейстер Ставки Данилов, как показатель истинного патриотизма в российском обществе, зачитал офицерам письмо старика Куропаткина, направленное в адрес императора. Письмо это поразило Баташова до слез, поэтому он запомнил его почти дословно. Алексей Николаевич писал: «Поймите меня! Меня живого уложили в гроб и придавили гробовой крышкой. Я задыхаюсь от жажды дела. Преступников не лишают права умирать за Родину, а мне отказывают в этом праве…» На этой просьбе стояла лаконичная резолюция государя императора: «Отказать». Данилов, прочитав резолюцию царя, добавил от себя слова, ставшие позже пророческими: «Сиди, батюшка, на печи, да ешь калачи. Ибо только время, рано или поздно, все расставляет на свои места».

Этот эпизод надолго запомнился контрразведчику, и потому он нисколько не удивился, когда кто-то из знакомых генштабистов, в приватном разговоре, поведал ему слова начальника штаба Ставки Алексеева, сказанные по поводу очередного настойчивого обращения Куропаткина: «Жаль старика, да и не так он плох, как многие думают: лучше он большинства наших генералов». Новая карьера некогда забытого всеми ветерана проходила у него на глазах. В сентябре 1915 года Куропаткина назначили командиром Гренадерского корпуса, который за время летней кампании понес значительные потери и не мог дальше вести боевые действия. Здесь во всем блеске проявился организаторский талант старого генерала. Благодаря его настойчивости и заботам корпус быстро восстановил боеспособность. А после перевода Плеве главнокомандующим фронтом Алексей Николаевич был назначен командующим его 5-й армией, и вот ему уже доверен Северный фронт…

«И все-таки прав оказался Константин Павлович Пустошин», – подумал Баташов. Узнав, что Куропаткин сменил Плеве в командовании фронтом, он привел слова Михаила Дмитриевича Скобелева, с которым познакомился после окончания Русско-турецкой войны и который так охарактеризовал ему Куропаткина: «Он очень хороший исполнитель и чрезвычайно храбрый офицер… Он храбр в том смысле, что не боится смерти, но труслив в том смысле, что он никогда не в состоянии будет принять решение и взять на себя ответственность».

– И не дай бог, если все это вновь скажется на нынешнем его командовании войсками, – с явным сожалением констатировал Пустошин.

На совещании в Ставке, которое проводил Верховный главнокомандующий, Северному фронту в предстоящей операции в районе озера Нарочь ставилась задача лишь поддержать наступление Западного фронта. Несмотря на веские доводы главнокомандующих о том, что первая и пятая армии еще не готовы к наступлению, чашу весов перевесило обращение главнокомандующего французской армией маршала Жоффра с панической просьбой о незамедлительной помощи, ибо в противном случае может быть проиграна битва под Верденом и германские войска захватят Париж. Государь император, отдавая дань союзническому договору, решил форсировать запланированную ранее наступательную операцию, которую предполагалось начать в районе озера Нарочь и в дальнейшем развивать по направлению к Ковно, чтобы прорвать германский фронт и отвлечь германские силы с французского фронта, а в случае успеха, полностью вытеснить врага с русской территории в Восточную Пруссию.

Из-за недостатка боеприпасов и по причине затянувшейся оттепели, превратившей дороги в непроходимую грязь, достичь поставленных целей в полном объеме не удалось. Однако в ходе операции русские войска, ценой десятков тысяч погибших, сумели сковать на Восточном фронте значительные силы врага, вынудили немецкое командование перейти под Верденом к обороне и перебросить на Восточный фронт четыре дивизии: две из Бельгии и две из Восточной Пруссии. Кроме этого, германскому командованию пришлось перебросить на Западный фронт часть сил с Юго-Западного, галицийского фронта, и это в дальнейшем в какой-то мере способствовало успеху последовавшего много позже Луцкого прорыва.

Удручающие итоги Нарочской операции, закончившейся особенно трагично для Западного фронта, который потерял около 78,5 тысячи убитыми, ранеными и обмороженными, вызвали на всех фронтах уныние и повсеместные протесты нижних чинов, не желающих из-за бездарности генералов идти на убой. Ропот недовольства слышался и среди офицеров. Слова о неспособности высшего командования руководить войсками Баташов не раз слышал не только в окопах, куда периодически наведывался для отправки своих агентов в тыл противника, но и в штабе фронта. Однажды, дожидаясь важной шифровки в аппаратной, он случайно услышал разговор двух вольноопределяющихся связистов о новом главнокомандующем, закончившийся широко известным еще по Русско-японской войне куплетом:

…Куропаткин-генерал

Все иконы собирал,

Пил да ел, да жарил кур,

Протранжирил Порт-Артур…

Заметив наблюдающего за ними генерала, связисты поспешно ретировались из аппаратной и быстро растворились в глубине узких штабных коридоров. Баташов не стал докладывать об этом курьезе даже Бонч-Бруевичу. Он понимал, что воспроизведенный вольноопределяющимися стих – меньшее из зол и не идет ни в какое сравнение с пораженческой болезнью, охватившей высших военных чинов империи, положившей начало невольному зарождению в глубине их сознания предательству, не только по отношению к императору, на которого они хотели свалить всю свою некомпетентность, но и к Отечеству. Они в полной мере, может быть, еще не осознавали этого, но их дела и поступки говорили сами за себя.

Эти мысли все чаще и чаще приходили в голову контрразведчика, особенно после страшного провала Нарочской наступательной операции. Единственно, что хоть немного утешало его, то это незначительные по сравнению с другими армиями потери. Ведь немцы, явно введенные им в заблуждение о том, что наступления на участке Северного фронта не будет, так и не успели укрепить свои позиции и сопротивлялись не так упорно, как на участке соседей. Продвинувшись вперед на два километра и преодолев основную линию обороны врага, наступление пятой армии приостановилось лишь из-за нехватки боеприпасов для артиллерии и весенней распутицы. Находившийся во время операции в одной из ударных дивизий подполковник Воеводин с болью в голосе поведал Баташову о том, как дружно атаковавшие противника пехотные полки шли вперед до тех пор, пока их поддерживала артиллерия. Но, как только орудия замолчали, первая и вторая линия атакующих под массированным пулеметным огнем залегла прямо в грязи и воде. Поднятые лишь угрозами и уговорами унтер-офицеров и прапорщиков пехотинцы, пользуясь пробитыми артиллерией немногочисленными проходами, рванули вперед, но противник успел пристрелять пулеметами эти неширокие «коридоры смерти». Начатая успешно атака захлебнулась. Только в результате ночного штурма пехоте удалось ворваться в окопы противника и в штыковом бою быстро очистить от немцев все три их линии обороны. Немцы спешно отступали, и можно было у них на плечах наступать дальше, но от главнокомандующего фронтом генерала Куропаткина пришел приказ: «Укрепиться, окопаться на захваченных участках и удержаться во что бы то ни стало». Низкая местность, где наступала дивизия, от разбушевавшейся вдруг весенней распутицы превратилась в сплошное болото. Немецкие окопы сплошь залило водой, они стали не укрытием, а гибелью. Чтобы хоть как-то выжить в таких условиях, солдаты устраивали брустверы из трупов. С приходом ночи мокрые насквозь люди начинали замерзать. Из-за того, что дороги превратились в потоки грязи, снабжение боеприпасами и продовольствием прекратилось. Поступил приказ вывести людей обратно на сухое место. Так бездарно закончилась для Северного фронта Нарочская наступательная операция…

Единственной отдушиной в атмосфере всеобщего уныния, наступившего в штабе, стало для Баташова письмо Аристарха, доставленное вечерней почтой. Сын после излечения в госпитале и отпуска, проведенного с молодой женой в их Белгородском имении, стоял на перепутье. О своем втором ранении, полученном во время очередного партизанского рейда, он не писал. Об этом Баташов узнал чисто случайно, просматривая «Русский инвалид». В небольшой заметке с Юго-Западного фронта говорилось о блистательно проведенном в глубоком тылу неприятеля партизанском рейде, в результате которого была уничтожена вражеская тяжелая артиллерийская батарея, которая периодически обстреливала позиции кавалерийской дивизии, разрушая даже трехнакатные землянки и конюшни. За свои подвиги командир партизанского кавалерийского отряда штаб-ротмистр Аристарх Б. представлен к высокой награде. Сопоставив местность, где проводился рейд, а также имя и инициалы, Баташов сразу же понял, что герой этот не кто иной, как его сын. Позвонив своему коллеге по Юго-Западному фронту генералу Дитерихсу, он узнал подробности. Оказалось, что Аристарх выполнял особое задание генерал-квартирмейстера по уничтожению разведывательно-диверсионной группы, которая перед засылкой в тыл войск Юго-Западного фронта проходила подготовку в горном приднестровском селении, затерянном в Прикарпатье. После выполнения основного задания, партизаны обнаружили позиции дальнобойной артиллерии и внезапной атакой уничтожили артиллеристов и повредили все пушки…

– Я дважды хотел известить вас о ранении сына, но он просил меня не говорить вам об этом, пока не вылечится, – оправдывался Дитерихс, – о матери уж очень беспокоился. После излечения накануне отпуска я долго беседовал с вашим сыном и сделал заманчивое предложение. Но не буду раньше времени об этом говорить. Думаю, что прежде, чем принять решение, он посоветуется с вами.

Вскоре после этого разговора Баташову и пришло письмо, в котором сын извинялся за свое молчание и просил совета, как быть дальше. После ранения, вторично связанного с ногами, доктора единогласно запретили ему возвращаться в кавалерию и порекомендовали перейти в штаб. «…Ваш коллега, – писал дальше сын, – предложил мне надеть „голубую форму“, и продолжать ведомое вам дело в штабе фронта. Идея стать исключительно „начальником шпионов“, несмотря на то что это и ваша служба, вызывает у меня какую-то внутреннюю неприязнь. Прости меня, рара, но я привык видеть за собой своих гусар и вместе с ними встречать победу или смерть. Если бы не ранения, я бы ни за что не променял свою походную гусарскую жизнь на штабную. За вами родительский совет, за мной – последнее слово, которое, несомненно, может изменить всю мою жизнь…»

Баташов знал Дитерихса еще полковником, когда тот был генерал-квартирмейстером третьей армии Юго-Западного фронта. Их сдружила единая цель в то время, когда они были привлечены Ставкой к работе над «Наставлением по контрразведке в военное время». Правда, не все их предложения и пожелания нашли отражение в документе, подписанном великим князем Николаем Николаевичем. И когда Баташов во время очередного совещания в Ставке начал настаивать над внесением необходимых изменений уже в новое Наставление, единственным человеком, кто его поддержал, был Дитерихс, ставший к этому времени уже генерал-квартирмейстером Юго-Западного фронта. Именно поэтому, прекрасно зная этого человека, как профессионала и истинного монархиста, Баташов был спокоен за судьбу Аристарха, если тот решит разделить его судьбу. Лучшего наставника для сына генерал и не желал. В своем ответном письме он не стал давать сыну советы, а просто поведал о том, как сам стал «начальников шпионов»:

«Когда мне предложили служить в разведке, – написал в ответном письме Баташов, – я, верный офицерским традициям, выразил сомнение, на что известный тебе генерал-кватирмейстер, сподвижник Скобелева, сказал простые и мудрые слова: „Помните, штабс-капитан: долг каждого солдата – жертвовать ради Отечества самым дорогим, что у него есть, то есть собственной жизнью. Однако поставить на кон свою честь иногда бывает потруднее, чем умереть. Идите, и чтобы завтра ваш рапорт о переводе в генерал-квартирмейстерскую службу был у меня на столе!“

Я вышел из кабинета генерала, полный горестных дум. Фраза „поставить на кон свою честь“ не выходила у меня из головы. Что скажут друзья и коллеги, узнав, что я вскоре стану якшаться со всякими там филерами и шпионами, любыми доступными и недоступными средствами добывать необходимые сведения о противнике? Отвернутся от меня? Не подадут больше руки?

После бессонной ночи, сопоставив все „за“ и „против“, я принял нелегкое для себя решение служить в агентурной разведке. И скажу откровенно, первое время, узнав, что я служу в разведочном отделе, сослуживцы относились ко мне с предубеждением, довольно холодно, но вскоре благодаря первым успехами в этом новом для меня деле ледок кастовости начал таять, и прежние отношения наши возобновились. То есть все во многом будет зависеть от тебя. Я буду рад любому принятому тобой решению…»

Закончив письмо, Баташов задумался.

«Конечно, – думал он, – у Аристарха достаточно качеств, чтобы соответствовать его новому статусу. Прежде всего, у него отличная память, наблюдательность, способность подмечать мелкие детали. Я всегда старался развить у него способность к анализу и интуитивному мышлению, и это во многом помогало сыну особенно во время его партизанских рейдов в тыл противника. А знание различных хитростей и уловок, которые применяют агенты противника, он получит уже в ходе своей довольно хлопотной деятельности. Вот только опыта штабных взаимоотношений у него маловато. А это же целая наука, которая и ко мне-то пришла не сразу, а после многих неудач и упущений. Ему, как человеку из окопа, трудно будет привыкнуть к этим довольно непростым взаимоотношениям, уж слишком он прост и прямолинеен. Может, не сдержавшись, прямо, по-кавалерийски сказать что-то неприятное начальству, а это в штабах не приветствуется, тем более в штабе фронта, где сегодня царь и бог – генерал Брусилов. Уж слишком резок и неоднозначен этот человек. Недаром в его секретном досье он числился среди заговорщиков под номером пять, сразу же после Николая Николаевича, Алексеева, Рузского и Маннергейма и прежде всего потому, что пользовался особым покровительством великого князя, выполняя все даже самые абсурдные его распоряжения. Ведь это Брусилов, развивая и углубляя теорию Верховного, оправдывающую стратегические неудачи Ставки в связи с захлестнувшим Россию шпионством весной 1915 года, предпринимал многократные попытки расширить масштаб депортации местного немецкого и еврейского населения в районе расположения своей восьмой армии. Прикрывая эти свои действия голословным утверждением о том, что они, несомненно, портят телеграфные и телефонные провода, он приказал брать среди немецкого населения заложников, главным образом из учителей и пасторов, заключить их до конца войны в тюрьмы, а также реквизировать у немецких колонистов все продукты, за исключением продовольствия, до нового урожая, а в немецких колониях селить беженцев. За отказ сдать хлеб, фураж или принять беженцев заложники подлежали смертной казни. А в ходе летнего отступления, когда Верховный, не зная, как остановить врага, в отчаянии повелел: „Ни шагу назад!“, не подкрепив свой приказ ни резервами, ни боеприпасами, единственный кто довольно рьяно взялся за выполнение этого указания был Брусилов, который потребовал от нижних чинов и офицеров во что бы то ни стало остановить неприятеля. В приказе командующего армией звучали самые беспощадные слова: „Пора остановиться и посчитаться наконец с врагом как следует, совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии, превосходстве сил, неутомимости, непобедимости и тому подобном, а потому приказываю: для малодушных, оставляющих строй или сдающихся в плен, не должно быть пощады; по сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный огонь, хотя бы даже и с прекращением огня по неприятелю, на отходящих или бегущих действовать таким же способом…“ Чтобы остановить свои отступающие части, он создал заградительные пулеметные команды, которым приказал расстреливать солдат и офицеров, оставляющих свои позиции без указания свыше. „При нужде не останавливаться перед поголовным расстрелом“, – требовал он от расстрельных команд. Но не эти жестокие и не всегда оправданные действия вызывали у Баташова подозрение в нелояльности Брусилова по отношению к Помазаннику Божьему, а его либеральные заигрывания с общественными деятелями и политиками в период, когда либерально-демократические силы начали активную пропагандистскую кампанию по очернению царской семьи. Тактика, используемая либеральными кругами и революционерами, была очень проста и бесхитростна. Любыми средствами надлежало поколебать единство в народе, пошатнуть его уверенность в себе, заронить сомнение в целесообразности и необходимости жертв, положенных на алтарь войны, дискредитировать власть вообще и, наконец, развенчать и испачкать фигуру государя императора притом, с одной стороны, как человека, а с другой – как вождя народа, поставленного Всевышним».

Баташов понимал, что бацилла морального и политического разложения, попавшая в ослабленный войной организм общества и государства стала быстро размножаться, вызывая все новые и новые метастазы, и тогда либералам понадобились авторитетные «врачеватели», консилиум которых мог бы со всей ответственностью заявить о том, что болезнь прогрессирует и для выздоровления всего организма необходимы самые радикальные меры. Ибо доселе тиражируемые либералами слова и слухи, порочащие царскую семью и правительство, должного воздействия на общество не возымели. Сочиненные продажными журналистами и политиками слухи передавались из уст в уста во всех слоях общества, не исключая и офицерскую среду. В последнее время на место выбитых в боях профессионалов влилась огромная масса вчерашних студентов и вольноопределяющихся, которые во многом способствовали гнусному и разрушительному делу развенчивания существующего строя, но это были всего лишь слова и слухи, которые не грозили катаклизмами, ибо не были авторитетны. И авторитеты вскоре были найдены. Первым из них стал великий князь Николай Николаевич с его насмешливой критикой и осуждением царя под маской этакого простака-рубаки, любящего покрасоваться личной независимостью перед своей штабной камарильей. Его слова, от которых он потом пред лицом государя многократно отказывался: «Если Распутин прибудет в Ставку, то немедленно будет повешен», – сразу же были подняты либералами, как знамя, ведущее к конкретным действиям. После того как великий князь убыл на Кавказ, либеральные демократы в поисках очередных авторитетов стали частыми гостями в штабах фронтов и армий. Неоднократно были они и у генерала Брусилова, который рассказывал, как его обижают при дворе, как он страдал и страдает от самодержавия. Причем его жена под большим секретом распространялась о том, что Алексей Алексеевич – тайный революционер, да к тому же любимец газетчиков и публики. Об этом Баташову, тоже по секрету, сообщил жандармский генерал Курлов, когда узнал, что государь назначил Брусилова командующим Юго-Западным фронтом.

– Не любит Алексей Алексеевич государя, – сказал в заключение их доверительного разговора Курлов, – ох не любит. Особенно после того, как Его Величество отправил Николая Николаевича командовать кавказской армией.

– Но этому должна быть веская причина, – сказал удивленно Баташов, стремясь выведать у бывшего шефа отдельного корпуса жандармов о Брусилове побольше.

– Непременно, – усмехнулся в усы жандармский генерал. – Начну с его довольно-таки близкого знакомства с великим князем Николаем Николаевичем, давним антагонистом государя императора. Будучи преподавателем «Лошадиной академии», ротмистр Брусилов начал внедрять упражнение, известное под названием «парфорсная охота», когда группа кавалеристов преследует специально подготовленную свору собак. Естественно, что преследуемые животные, двигаясь по проложенному заранее следу, постоянно меняют направление, стремясь скрыться в пересеченной местности. Поэтому первыми к финишу обычно приходят только самые опытные и выносливые наездники. Остальным, чтобы окончить офицерскую кавалерийскую школу достойно, приходится долго и упорно тренироваться. Высшим достижением для офицеров была гонка за настоящим, отловленным в лесу оленем. Я так подробно об этом рассказываю потому, что в молодости сам увлекался парфорсной охотой, но мне в отличие от Алексея Алексеевича в карьере это особо не пригодилось. Великий князь Николай Николаевич, будучи в ту пору главным инспектором кавалерии, дал высокую оценку деятельности Брусилова, и с тех пор он приобрел в лице великого князя своего покровителя. Николай Николаевич осуществил производство его в полковники и тем же приказом он был причислен к штату лейб-гвардии. Позже Брусилов не без помощи великого князя получил генеральское звание, а затем, с трудом выпутавшись из интриг начальника школы, опять же по благоволению Николая Николаевича, сменил интригана на этой должности. Дальнейшая служба для него пошла как по маслу. Благодаря протекции великого князя Брусилов был назначен начальником 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, которую, к слову сказать, вывел в лучшие в военном округе. Перед войной он был назначен командиром 14-го армейского корпуса. Дальнейшее его продвижение по службе прошло на ваших глазах в Варшавском военном округе. К этому я бы хотел добавить, что Алексей Алексеевич всерьез занимался оккультизмом, при этом Брусилов, считая себя теософом, верил в оберегающую силу икон и постоянно подчеркивал свои чисто русские, православные убеждения и верования. Могу уверенно заявить, что в отличие от многих адептов черной и белой магии он не был замечен в среде вольных каменщиков. Вот, впрочем, и все, что я могу вам рассказать о Брусилове. Выводы делайте сами.

– Я искренне благодарю вас, Павел Григорьевич, за ваш занимательный рассказ, особенно о парфорсной охоте, – поблагодарил Курлова контрразведчик, – но я знаю, что вы в свое время очень активно занимались изучением российских масонских лож и даже предлагали объединенными усилиями церкви, правоохранительных органов и государственного аппарата покончить с ними, создав для их существования невыносимые условия и постоянно разоблачая их преступную деятельность…

– Вы правы, – без всякого энтузиазма в голосе промолвил Курлов, – если вам это интересно, то я могу рассказать о масонах более подробно…

– Я был бы вам премного благодарен, – заинтересованно произнес Баташов.

– В начале нынешнего века в русском масонстве существовало два идейных течения с так называемыми мистическим и политическим направлениями. Пройдя стадии возникновения и реорганизации, к началу войны масонские организации стали быстро расширяться территориально и численно. Это время, как вы знаете, ознаменовалось упадком религии не только в высшем обществе, но и в народе. Неизбежным спутником такого падения является мистицизм, который незаметно даже для искренно верующих людей перемешивается с чистой религией. Именно поэтому даже глубоко религиозные люди, на плечи которых легла непосильная ноша военных и государственных забот, вместо того, чтобы искать защиту у Бога, направили свои стопы в сторону мистицизма. События последних лет вызвали бурный рост нетрадиционных увлечений особенно в высших слоях общества. Вы сами прекрасно знаете, что в столичных салонах наперебой занимаются спиритизмом, вертят столы, вызывая духов. Все это и стало первопричиной того, что под эгидой европейской ложи «Великий Восток Франции» в России, как грибы после дождя, начали возникать всевозможные ее филиалы, среди них такие, как ложа «Великий Восток народов России», «Полярная звезда», «Возрождение» и другие. Даже в Царском Селе функционировала ложа «Крест и звезда», Великим мастером которой был граф Мусин-Пушкин. По имеющейся у меня информации, высоких степеней там достигли великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич, а также великий князь Георгий Михайлович. До недавнего времени они периодически собирались для ритуала в специальном храме, находящемся в Царском Селе. Государь, узнав об этом, прикрыл масонскую лавочку…

– Прошу меня простить за то, что перебиваю вас, уважаемый Павел Григорьевич, – промолвил смущенно Баташов, – но, как я понял из вашего рассказа, не только великие князья и графы, но и другие высшие сановники и военные были посвящены в масоны самых различных лож, которые расплодились в России под эгидой «Великого Востока Франции»?

– Вам назвать конкретные имена?

– Я был бы вам глубоко и искренне признателен.

– Хорошо. Только прошу вас на меня не ссылаться.

– Слово чести!

– Верю вам, уважаемый Евгений Евграфович, а иначе бы и не начинал этого разговора. Особого внимания заслуживает так называемая «Военная ложа», созданная Гучковым, в которой имеют высокую степень Великих мастеров архитекторов генералы Алексеев, Рузский, Крымов, Теплов. Вполне возможно, что все они посвящены не только в масоны, но и в заговорщицкие планы Гучкова. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Вы имеете в виду задуманный либералами дворцовый переворот, направленный против государя императора?

– К вашему сведению, это не просто заговор либералов, а всеобъемлющий масонский заговор, управляемый из мировой закулисы, к которому причастны не только немцы, но и наши дорогие союзнички.

Баташов, зная от британского майора о плане «А», и виду не подал о том, что ему известно что-то большее, намереваясь подробнее узнать о брожении, происходящем в высших эшелонах военной и гражданской власти, непосредственно от жандармского генерала.

– Не может быть? – с деланым удивлением воскликнул он.

– Может, Евгений Евграфович, еще как может. Мне достоверно известно, что среди исполнителей заговора рыцари масонского Мальтийского ордена, генералы Деникин, Колчак, Шкуро и ряд офицеров Генерального штаба…

– Но почему вы, имея достоверную информацию о крамольных замыслах высших офицеров, – воскликнул Баташов, – до сих пор не поставили об этом в известность государя императора?

– Я пытался довести до государя правду о нависшей над ним угрозе, но Его Величество слишком доверяет начальнику штаба Ставки и своим генерал-адъютантам, чтобы заподозрить их в предательстве.

На этом тогда их разговор и закончился.

И вот теперь, размышляя над ответом сыну, Баташов еще раз вспомнил доверительный разговор с жандармским генералом Курловым, который во многом касался Брусилова, мнения о котором он никак не мог для себя составить, теряясь в определении – идейный он противник монархии или заблуждающийся человек, по-своему борющийся с царящими в Ставке нерешительностью и всепрощенчеством. И потому его несколько тревожило то обстоятельство, что в штабе именно этого неоднозначного генерала и предстоит служить Аристарху в новой для него должности офицера-контрразведчика.

Отложив письмо, Баташов еще и еще раз прокрутил в голове факты и имена заговорщиков, а также не замеченные им ранее намеки жандармского генерала, которые прямо указывали на то, почему после отстранения великого князя эстафету ерничания и обсуждения в Ставке того, что происходило внутри императорского семейства, подхватил начальник штаба Алексеев. Явно чувствуя поддержку масонской ложи, он на слова Александры Федоровны о приезде из Царского Села Распутина однажды заявил: «Если Распутин появится в Ставке, я немедленно оставлю пост начальника штаба».

«В отсутствие Николаши, теперь Алексеев с его категоричным заявлением в отношении „друга царской семьи“ становился авторитетом и даже вождем либерально-масонских сил, толкаемых из мировой закулисы к перевороту», – эта мысль огнем опалила сердце генерала, вселила в душу горечь и неуверенность. Он вдруг отчетливо ощутил всю никчемность собираемого им досье на людей, которые, как опытные охотники, со всех сторон обкладывают государя, словно ценного зверя, и с нетерпением ждут удобной минуты, чтобы начать гон. Сдавив виски, генерал громко, как от острой физической боли, глухо застонал.

– Евгений Евграфович, что с вами? – послышался взволнованный голос подполковника Воеводина. – Вам плохо? Может быть, доктора вызвать?

– Не надо, – глухо промолвил Баташов. – От этого никакой доктор не поможет.

Помассировав виски и сделав два-три дыхательных успокаивающих упражнения, генерал, надев на лицо маску спокойствия, как можно добродушнее предложил:

– Садись, в ногах правды нет. Как, впрочем, нет ее нигде вообще. Нет даже в ближайшем окружении государя в Ставке. Все делают любезные лица, расточают в его адрес комплименты, а на самом деле держат нож за пазухой. Разбойники и предатели! – гневно воскликнул он. Заметив на лице Воеводина явное недоумение, спешно добавил: – Не удивляйся, Иван Константинович, у меня сегодня случилось просветление в мозгу… А что тебя привело ко мне в столь поздний час? Штабные, наверное, уже давно разошлись.

– Я стучал, но вы так и не отозвались… – начал было оправдываться подполковник, но генерал сразу же его оборвал:

– Прошу прощения, но я совсем забыл, что вызвал тебя на вечер по делу бомбистов. Докладывай.

– Евгений Евграфович, а дела-то и нет, – огорошил тот Баташова.

– Как так?

– Я имею в виду, что дела бомбистов нет. Вместо этого вырисовываются два различных преступления, организованные одним человеком. Первое – воровство взрывчатки на артиллерийском складе. Второе – злоупотребление служебным положением. Вы были правы, когда говорили о том, что ради карьеры полковник Граббе готов на все тяжкие. Мне удалось разыскать бывшего агента охранки Пыжикова, который и поведал мне о полученном от своего бывшего начальника секретном задании. Как вы знаете, полковник Граббе до того, как перевестись в КРО фронта, был начальником охранного отделения Псковского ГЖУ. После того как господина Пыжикова летом прошлого года за упущения в работе выставили со службы, он подвизался на ниве таможни, став мелким чиновником в Рижском порту. В ноябре он попался с поличным при беспошлинной перевалке через таможню крупной партии товаров и был арестован. Через несколько дней Пыжикова навестил в камере полковник Граббе, который предложил ему сделку, от которой тот не смог отказаться. Суть сделки такая: в обмен на свободу (а ему грозило до пяти лет каторги) Пыжиков должен был войти в доверие к студентам Псковского учительского института и сколотить подпольную группу «революционеров», всю деятельность которой направить на борьбу с «царским самодержавием и царскими сатрапами». Имея достаточный опыт и деньги, которые Пыжикову выделил полковник Граббе, а также необходимую литературу, он сумел сколотить такую группу из пяти человек и в канун Рождества «революционеры» провели свою первую акцию. Ночью в Пскове на заборах и воротах воинских частей расклеили листовки, – Воеводин вытащил из папки четверть листа тонкой бумаги с машинописным текстом и подал его генералу.

«…Народ ждет, что вы исполните свой долг и вместе с ним сметете позорное иго царской власти. Рабочий класс твердо верит, что армия и флот выступят с ним рука об руку в борьбе за волю, равенство и братство, за демократическую республику. Единение революционной армии с революционным пролетариатом и всем народом – вот залог победы…» – вслух прочитал Баташов.

– Граббе похвалил провокатора Пыжикова за инициативу, – продолжил свой доклад подполковник, – но приказал больше ничего без его разрешения не предпринимать. Вскоре полковник приказал провокатору организовать ограбление артиллерийского склада в Двинске, но самому в акции не участвовать. Пыжиков нашел трех дезертиров-артиллеристов, которые знали все лазейки, ведущие на склад, и за 50 рублей каждому они взялись вынести со склада двадцать фунтов тротила. Принесли они лишь половину, но деньги назад не вернули. Узнав об этом, Граббе отругал провокатора и вычел семьдесят пять рублей из вознаграждения в двести рублей, которое обещал ему в случае успеха акции. После этого полковник выдал ему десяток металлических цилиндров, рулон бикфордова шнура и инструкцию по изготовлению бомбы в условиях подполья, наказав изготовить бомбы в течение недели. К этому времени Граббе через подставных лиц арендовал подвал в купеческом доме невдалеке от Псковского кремля. По словам Пыжикова, истосковавшиеся по настоящему делу студенты с большим энтузиазмом взялись за дело. В назначенный срок бомбы были готовы. Но неожиданно произошедший с Пыжиковым случай чуть было не сорвал спланированную Граббе акцию. Чтобы получить взрывчатку сразу, провокатор направился тайно вслед за дезертирами к складу и подкарауливал их недалеко от лазейки в заборе, где и был замечен бдительным городовым, когда рассчитывался с ворами. Через несколько дней после акции этот полицейский и схватил Пыжикова за руку, когда случайно увидел его у кремлевских ворот. Граббе выручил своего подельника и на этот раз…

– Что же этот жандармский полковник задумал? – нетерпеливо перебил Воеводина генерал.

– Последнее указание, которое провокатор получил от Граббе при освобождении, было таким. Якобы для того, чтобы совершить акт возмездия в отношении губернатора за то, что тот заставляет горожан насильно трудиться на строительстве оборонительных сооружений, студенты должны были собраться через неделю в подвале в готовности к самым активным действиям. После передачи этого указания своим «революционерам», Пыжиков, получив из рук полковника тысячу рублей, должен был исчезнуть из Пскова навсегда…

– Теперь мне понятно, что замыслил этот карьерист! – возмущенно воскликнул Баташов. – Он решил на глупых мальчишках, бредящих революцией, составить себе карьеру и получит очередной орден… Но насколько можно доверять этому провокатору? – после небольшой паузы, спросил он.

– Я проверил показания Пыжикова, который сразу же согласился сотрудничать. Все сходится. Схваченные на своей квартире дезертиры уже дают показания о своем участии в краже взрывчатки на складе Двинской артиллерийской бригады. Студенты раскаиваются в своей беспечности и обещают не заниматься политикой, а учиться, учиться и еще раз учиться!

– Что же прикажете делать с жандармским полковником Граббе?

– В суде трудно будет доказать его причастность к этому делу. Он наверняка будет огрызаться. За руку поймать его мне так и не удалось.

– Ты слишком высокого о нем мнения. Граббе, узнав о результатах твоего расследования, сидит сейчас у себя в кабинете и трясется, как мышка, боясь каждого шороха. Такие, как он, карьеристы и инспираторы, только вредят нашему делу. Остается только одно – отправить его от греха подальше. Я даже разговаривать с ним не хочу. Передай ему мой совет, чтобы завтра же подал прошение об отставке. Причину пусть придумывает сам…

Примечания

1

Здравствуйте, хозяин!

2

Я знаю, что вы пришли, чтобы грабить и насиловать. Заклинаю вас Святой Мадонной, не сжигайте мой дом. Я отдам вам все, что у меня есть, только не трогайте моей жены и дочерей!

3

Боже сохрани! Никто вас и пальцем не тронет, если подданные австрийской империи не будут иметь против нас злого умысла.

4

Не обижайся, хозяин, на моего фельдфебеля, он немного погорячился. Да и ты не понял меня с первого раза. Повторяю для вас еще раз – мы с мирными жителями не воюем.

5

От себя добавлю, что я намерен прикупить у вас три мешка овса и одного барана. Рассчитаюсь немецкими марками.

6

Так проходит земная слава (лат).

7

Ваша песенка спета (фр.).

8

Поживем – увидим (фр.).

Content

Виктор Иванович Носатов
«Лонгхольмский сиделец» и другие…

Глава I. Юго-Западный фронт (Май-июнь 1915 года)

Глава II. Могилев (Сентябрь-октябрь 1915 года)

Глава III. Петроград (Октябрь 1915 года)

Глава IV. Юго-Западный фронт (Сентябрь-октябрь 1915 года)

Глава V. Берлин (Октябрь 1915 года)

Глава VI. Псков (Октябрь-ноябрь 1915 года)

Глава VII. Псков (Декабрь 1915 года – январь 1916 года)

Глава VIII. Ревель – Стокгольм (Январь-февраль 1916 года)

Глава IX. Псков (Февраль-март 1916 года)

Примечания