Стефания Бертола

Завтра ветер переменится

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Татьяна Быстрова

Редакторы: Анна Богуславская, Анна Тигай

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Петушкова

Руководитель проекта: Ольга Равданис

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Мария Смирнова, Ольга Улантикова

Верстка: Максим Поташкин

Иллюстрация на обложке: Leandro Agostini

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

Published by arrangement with ELKOST Int. literary agency, Barcelona, Spain

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

1.

Квадрилатеро[1]

Меня зовут Бриджида, мне двадцать восемь лет, и я подрабатываю то тут, то там. Я, увы, выпускница философского факультета. Эту чудовищную ошибку я совершила десять лет назад, а расплачиваюсь до сих пор. Факультет я выбрала в порыве самозабвенного увлечения предметом. В лицее у меня сложилось впечатление, что золотые дни философии давно закончились и она влачит свое жалкое существование лишь благодаря отблеску былой славы.

Мне казалось, что все по-настоящему весомые идеи, способные изменить жизнь человечества, уже давно высказаны Платоном или Кантом, а нынешние философы обмельчали и интересуются только чувствами и отношениями в паре. Они похожи на психологов, дающих советы в журналах, только слова выбирают посложнее. Я считала, что философия заслуживает лучшего. Идей либо существенно более значительных, либо уж существенно менее. Поэтому я решила: ладно, поступлю на философию и попытаюсь немного взбодрить это дело. Найду новое объяснение тайны бытия.

Но какое там.

У меня не зародилось ни одной мысли, которая имела бы достаточный теоретический вес. Я отучилась, сдала все экзамены, защитила диплом по работам Александра Койре, и все это время моя философская мысль никак себя не проявляла. Моя семья меж тем сплотилась в греческий хор, распевающий: «Ты никогда не найде-е-ешь работу, ты никогда не найде-е-ешь работу, кому ты нужна с дипломом философа-а-а».

А вот и состав греческого хора:

Моя мама Альберта, риелтор. Мой отец Джанпьеро, владелец обувного магазина. Мой брат Лоренцо, студент экономического факультета. Бабушка Зоэ, пенсионерка, бывшая сотрудница паспортного стола. Бабушка Тереза, домохозяйка, тетя Луиджина и ее дочка Розелла. Это был, так сказать, постоянный состав, к которому периодически присоединялись другие члены семьи, например дедушки (которые по возможности старались не участвовать в разборках), а заодно мои друзья, друзья родителей и мои ухажеры. И все они оказались совершенно правы.

Лишь один голос выделялся из этого хора и вдохновлял меня и дальше исследовать запутанные тропы разума в поисках сто́ящей идеи: голос моей тети Розальбы, актрисы. Это и неудивительно: в нашей сплоченной семье только я собиралась выйти за традиционные рамки – те самые, которые она сломала еще в пятнадцать лет.

Но не будем о тете Розальбе. Вернемся лучше к моей работе, которая началась пять лет назад, когда я поняла, что мне светит или заменять болеющих учителей в лицее, и то при хорошем раскладе, или работать кем попало.

Я выбрала второе.

В такой работе есть свои плюсы: одна подработка тянет за собой другую. Например, ты устраиваешься выгуливать чью-то собаку, и однажды хозяйка интересуется, умеешь ли ты убирать, а потом рекомендует тебя своей родственнице, хозяйке бара. И следующие два месяца ты работаешь за барной стойкой, вот только смена заканчивается в четыре утра и в итоге приходится уволиться, зато ты уже познакомилась с кинопродюсером, который, узнав, что у тебя есть права и ты здорово водишь, предлагает тебе поработать водителем на съемках. И вот ты уже несешься за актерами и везешь их на съемочную площадку, а потом подруга режиссера, которая работает адвокатом, спрашивает, не посидишь ли ты с ее детьми с часу дня до полвосьмого, потому что их няня уехала на родину в Ирландию. Вот здесь и произошел решительный поворот в моей карьере: на работе няней я немного подзадержалась. Дети мне нравятся куда больше собак.

Хотя, признаться, дети адвокатессы восторга у меня не вызывают. Семилетняя истеричка и пятилетний шантажист, способный довести кого угодно. Стоит отметить, что родители приложили все усилия, чтобы дети росли невоспитанными уже с колыбели: мать обожает сыночка уже только за то, что он похож на деда, то есть на ее отца (про эдипов комплекс я лучше промолчу, а то с этой темы потом не слезешь). Хвалит его за любую ерунду.

– Смотри, Бриджида, какую чудесную картинку нарисовал Убальдо! – заявила она на прошлой неделе и протянула мне листок, перечеркнутый синей линией.

– Хм… да… красота… А что тут нарисовано? – спросила я, силясь изобразить восхищение.

– Белый медведь, нападающий на оленя Санта-Клауса! Чудесно, правда? И так похоже!

Будь Убальдо полтора года, рисунок можно было бы назвать недурным, но ведь ему уже пять. В пять можно уже расписывать фресками Сикстинскую капеллу.

Магдалена, сестра Убальдо, только и делает, что вопит и рыдает, рыдает и вопит. Когда я сижу с ней, она немного приходит в себя, особенно если я достаю из сумки косметичку и говорю: «Ну-ка, наведем красоту!»

Так или иначе, с Убальдо и Магдаленой я бы вполне могла остаться подольше, вот только на следующей неделе они уезжают. И это после двух лет в любви и согласии. Все дело в том, что отец семейства – политик. Он вошел в Европарламент, и теперь вся семья переезжает в Брюссель, потому что адвокатесса тоже нашла там работу. А как же я? Что теперь делать мне?

– А как же я? Что теперь делать мне? – спрашиваю я у Марии Соаве, адвокатессы, помогая ей раскладывать по коробкам машинки и куклы. Она поворачивается ко мне с самодовольным видом. Ее характер – полное отражение внешности: крашеная блондинка, спортзал три раза в неделю, идеально подходящий к цвету кожи тональный крем. У такой женщины есть готовое решение для любой проблемы, а если вдруг оно не находится, так и что с того, – она уже унеслась далеко вперед.

– А тебе я уже нашла отличную работу! Не хотела говорить раньше времени, но утром Дамиано все подтвердил!

– Постоянную? – бурчу я без особой надежды.

– Постоянную? Шутишь, что ли? На три месяца. С начала февраля до конца апреля, как-то так. Неплохо, правда? Тысяча евро на руки.

– А что делать надо?

– Да ничего сложного! – отвечает Мария Соаве и бросает в черный мусорный пакет фарфоровую куклу с раскроенным черепом.

– Подождите! Это же Ракеле! Любимая кукла Магдалены!

Мария Соаве изумленно воззряется на меня. Эту куклу подарила Магдалене я. Моей бабушке выдали ее в супермаркете лет сто тому назад. За каждую покупку там полагались наклейки, которые надо было вклеивать в карточку. А за каждую заполненную карточку полагалась кукла в старинном платье и с изысканной прической на хрупкой головке. Бабушка собирала их для меня, своей младшей внучки. Кукол звали Джессика, Ракеле, Лаура, Олимпия… Я их всех до сих пор храню, не считая Ракеле – ее в один дождливый день я принесла Магдалене. Та сразу назначила ее любимой куклой, и все было хорошо, пока Убальдо не решил колоть ею орехи. Додуматься до того, чтобы колоть орехи керамической куклой, мог только полный идиот. Убальдо как раз такой и есть.

– Эта страшила? Ее любимая кукла? – Мария Соаве держит Ракеле за руку и пристально вглядывается в глубины раскроенного черепа.

– Да. Не выкидывайте ее. В Брюсселе Магдалене будет одиноко. Ей захочется поиграть с Ракеле. Лучше расскажите скорей, что за работа.

– Да ничего особенного. Мой двоюродный брат уезжает в Эстонию на три месяца и боится оставлять квартиру. У него целый сад на террасе, да еще и кошки. Нужен человек, который поживет в квартире и присмотрит за ней. Такой, чтоб не воровал, не курил и оргий в доме не устраивал. Я сразу подумала о тебе.

Во мне шевелится обида. Допустим, я не курю и не ворую, но с чего она взяла, что я не в состоянии устроить оргию?

– А где он живет? – спрашиваю я.

– Да в Квадрилатеро, самый центр… Как думаешь, пазл с монстрами везти в Брюссель или нет?

– Лучше выбросить, – равнодушно отвечаю я.

2.

Цветущий сад

– Так, слушай: через три месяца я вернусь. Так что не надо перетаскивать сюда все свое барахло.

Брат пропускает мои слова мимо ушей. Я еще даже не переговорила с хозяином квартиры в Квадрилатеро, жду звонка. Но Мария Соаве сказала, что в понедельник я в любом случае приступаю, а сегодня уже пятница, так что я собираю вещи, думаю, что взять с собой. Много не понесу – от меня до квартиры пятнадцать минут пешком. Сколько на машине, не скажу, потому что машины у меня нет. Обидно, учитывая, как хорошо я вожу.

Но ближайшие два дня я все еще у себя. Будь у Лоренцо хоть капля совести, он бы не стоял сейчас на пороге с тремя гитарами и усилителем. Договор был, что, пока меня нет, он сможет использовать мою квартиру для репетиций. Невооруженным глазом видно, что он с нетерпением ждет моего отъезда.

Называть эту квартиру «моей» можно только с натяжкой. Я живу в мансарде в доме родителей. Поскольку в ней отдельный вход, а также кухня и ванная, то после университета я сразу же в нее торжественно переехала, тем самым якобы начав самостоятельную жизнь. На самом деле я до сих пор по крайней мере трижды в неделю хожу ужинать к родителям, пользуюсь маминой стиралкой и родительским вай-фаем. Но главная цель достигнута: ухажеров я могу водить к себе сколько угодно.

– Да ладно тебе, я просто зверюг пристрою.

Это очень в стиле Лоренцо: «зверюгами» он называет свои гитары, чтобы чувствовать себя крутым. На самом же деле Лоренцо обычный разгильдяй двадцати двух лет с кучей хвостов в университете (если он вообще сдал хоть один экзамен, в чем лично я сомневаюсь). Я втайне убеждена, что Лоренцо вроде тех французских врачей-шарлатанов, что годами ведут практику, не имея медицинского образования, и что те жалкие оценки, о которых он сообщает родителям, – плод его фантазии, и только.

Лоренцо расставляет гитары в углу и, бурча, убирается восвояси. Я запихиваю в рюкзак кофту с изображением Тоторо, и тут раздается телефонный звонок. На экране высвечивается номер моего работодателя.

– Алло?

– Добрый день, меня зовут Дамиано Галанти. Я говорю с Бриджидой Луккезе?

– Здравствуйте, да.

Что мне известно о Дамиано Галанти? Почти ничего, ведь он из тех, кто не хочет быть как все и потому игнорирует соцсети. Порывшись в интернете, я все же нашла кое-какие упоминания о нем и несколько фотографий: не урод, но и не слишком хорош. Ни рыба ни мясо, глазу не за что зацепиться. Так что я знаю о Галанти только то, что рассказывала Мария Соаве: он ее двоюродный брат, ему тридцать семь, разведен, у него есть ребенок, две кошки и пассия, с которой все непросто, хотя тут Мария Соаве не особенно в курсе (а если и в курсе, то о чем здесь говорить – ее это не касается, а меня и подавно), работает архитектором и едет на три месяца в Таллин руководить строительством огромного отеля по заказу американской сети.

– Огромного отеля? А зачем вдруг в Таллине огромный отель? – спросила я.

Это моя обычная тактика: если не в курсе, о чем речь, то не спрашиваю прямо, а стараюсь подвести собеседника к рассказу об этом. Об Эстонии я не знаю совсем ничего, так что очень рассчитываю, что ответ Марии Соаве что-то прояснит.

– Ты что, шутишь? В станах Балтии куча туристов!

Окей, значит, Эстония – одна из стран Балтии. Все ясно. Это где такие милые городки с треугольными крышами.

– А, ну да, конечно… Такие красивые места… Все эти милые домики с треугольными крышами…

– О да. Дамиано даже думает перебраться в Эстонию насовсем, он несколько лет летает туда-сюда, у него там уже больше знакомых, чем здесь.

Думает перебраться в Эстонию? Как по мне, перспектива просто зашибись. Я пытаюсь облечь мысли в более пристойные слова.

– Серьезно? Мне казалось, в Эстонии жизнь не то чтобы бьет ключом…

– Ну не знаю, его устраивает. Море, сельский пейзаж и все тому подобное.

– А как он будет видеться с ребенком?

– А ребенок живет с матерью в Палермо, они и так не особо видятся.

– А как же его невеста? – продолжаю допытываться я. Все знают, что у меня страсть совать нос в чужие дела.

– Она ему не невеста. Там все сложно.

– Ясно.

– Ладно, как бы то ни было, тебя это волновать не должно. Единственное, что тебе нужно знать, – это что пока он уезжает на три месяца. Остальное пусть сам расскажет.

Я спрашиваю Марию Соаве, как так вышло, что Дамиано дотянул до последнего с поисками человека, который присмотрит за квартирой. Она отвечает, что он встретился с кучей кандидатов, но ему никто не подошел. Поэтому на звонок синьора Галанти я отвечаю с некоторой настороженностью. А вдруг я тоже ему не подойду?

Но, как оказалось, выбора у него нет. Спокойным голосом, почти как у диктора в рекламе, Галанти извещает меня, что его планы несколько поменялись и он уже ждет самолета в Таллин в аэропорту Линате.

– Очень жаль, что мы не сможем познакомиться лично, но Мария Соаве сказала, что вы идеально отвечаете всем требованиям. Мне остается только поверить ей на слово.

Звучит не слишком любезно.

– Да, очень печально, – сетую я, не преминув добавить нотку сарказма, которым щедро одарила меня природа.

– Мое впечатление сложилось не только из разговоров с ней, – спокойно замечает он. – Я ознакомился с вашим профилем в одной из соцсетей, и он произвел на меня самое положительное впечатление.

Уж не знаю, как моему профилю удалось произвести на него самое положительное впечатление. В последнее время я выкладываю только всякие нелепые танцы. Но, может быть, ему как раз такое и нравится.

– Вот почему, – немного торопливо произносит Галанти (возможно, на его рейс уже объявили посадку), – я попросил подругу…

Ага, ту самую… С которой все сложно…

– …показать вам квартиру и передать ключи. Сообщите мне адрес вашей электронной почты, и я отправлю подробные инструкции. Тогда мы сможем поддерживать контакт не только по телефону. Еще мне нужен номер вашего счета. Я переведу оплату и пятьсот евро на корм для животных и прочие домашние нужды. Если этого не хватит, сообщите, я добавлю.

Не переживай, мой хороший, конечно, сообщу, а ты добавишь. Небось эстонские авторитеты тебе там деньги мешками таскают. То есть, может, не авторитеты, а как там их называют… Олигархи?

Мы обмениваемся контактами, он сообщает имя и телефон подруги, и на этом мы прощаемся. Мне предстоит встреча с его непростой пассией (впрочем, возможно, это просто подруга, а никакая не пассия. Соседка там или типа того. Но бабушка Зоэ не просто так увлекается черно-белым кино: с ней я пересмотрела всю детективную классику, так что интриги чудятся мне повсюду). Ровно в четыре я должна стоять у подъезда дома номер пятнадцать на виа Эмануэле Филиберто.

Квадрилатеро, старейший квартал Турина, расположен рядом со знаменитым рынком у Порта Палаццо. Еще недавно он представлял собой хитросплетение сомнительных и потенциально опасных закоулков, теперь же превратился в привлекательное место, где каждый хотел бы купить квартиру. По крайней мере, именно так считает моя мама, смотрящая на город исключительно глазами риелтора. Однажды мы были на экскурсии по королевскому дворцу Венария Реале, и первыми ее словами было: «Ох и сколько же квартир тут можно обустроить!»

С нашей виа Тарино я сворачиваю на корсо Сан-Маурицио, затем – на корсо Реджина, названный в честь королевы Маргариты, и оказываюсь у Порта Палаццо. Пересекаю огромную площадь, заваленную мусором, оставшимся после утреннего рынка. Через минуту я уже стою на виа Эмануэле Филиберто. Нужный мне дом соседствует с магазином. Я застываю у витрины с вычурными украшениями: здесь пояса с рубинами, бриллиантовые диадемы, брошки с камнями размером с хороший арбуз. Меня не покидает мысль, что все это понравилось бы тете Розальбе – она всегда выходит из дома при полном параде, словно ее вот-вот подхватят и понесут вместо Богородицы во главе религиозной процессии.

У подъезда меня ждет женщина настолько красивая, что не возникает никаких сомнений: она – та самая пассия. Представляете себе платонический идеал возлюбленной, с которой все сложно? Высокая, в коралловом пуховике, темные волосы разметались по плечам небрежными локонами. За такую прическу легко можно отдать двести евро, да еще попробуй только назови ее автора парикмахером, а не стилистом. У девушки лицо индианки. В смысле, как у Покахонтас, а не у актрисы индийского кино. А главное – и тут мои невероятные детективные способности включаются на полную мощность, – на голове у нее красуется серебристо-голубая меховая шапка, каждой своей шерстинкой кричащая, что ее привезли из стран Балтии. Очевидно, подарок Дамиано Галанти, постоянно катающегося туда-сюда. Да, это точно она, та самая Всё Сложно.

Все эти мысли проносятся у меня в голове примерно за тринадцать секунд, после чего я мило и, как мне очень хочется надеяться, невинно улыбаюсь и здороваюсь:

– Здравствуйте! Я Бриджида Луккезе.

– Кларисса Ласкарис, – отвечает она с улыбкой, еще сильнее очерчивающей высокие скулы.

Всё Сложно открывает дверь подъезда и после недолгих колебаний проходит мимо лифта к лестнице. Мы поднимаемся на пятый, последний этаж: она – собранная и легкая, я – напряженная и скованная.

Мы входим в прихожую, по которой сразу видно, что о доме заботятся. Огромное зеркало и кованую вешалку для одежды явно покупали не в «Икее». Вообще, от архитектора я ждала более интересных дизайнерских решений, ну да ладно. Затем мы проходим в чудесную, не слишком большую кухню, к которой примыкает кладовка (иметь такую – настоящий шик) и небольшой санузел, к которому ведет короткий коридорчик. Вскоре я понимаю, что таких бессмысленных коридорчиков в квартире пруд пруди. Они просто на каждом шагу. Еще один коридорчик ведет в большую гостиную, поделенную на две зоны: в одной едят, в другой сидят у камина. Одну стену полностью занимает здоровенный белый шкаф, полный книг, распиханных по полкам как попало: вертикально, горизонтально и даже по диагонали. Из гостиной очередной коридорчик ведет в спальню с огромной кроватью. Рядом со спальней – еще одна комната с кроватью поменьше. Возле нее Кларисса останавливается:

– А это комната Родольфо, сына Дамиано. Но, пока вы здесь, она ваша.

Я смотрю на нее, и в голове у меня проносится две мысли. Первая: кем надо быть, чтобы назвать своего сына таким дурацким именем? Вторая: кажется, в эту комнату не ступала нога ни одного ребенка.

– А сколько Родольфо лет? – интересуюсь я.

Кларисса Всё Сложно на миг задумывается, а потом отвечает самым равнодушным тоном:

– Кажется, пять.

Хм-м-м… Я сразу понимаю, что своим безразличием она хочет показать: она не из женщин, видящих свое предназначение в материнстве и умиляющихся детям своих бойфрендов.

Не знаю, читает Кларисса Всё Сложно мои мысли или меня в очередной раз выдает выражение лица, но в следующую минуту она изображает подобие улыбки, указывает рукой на шкаф в стиле барокко и говорит:

– В нижних ящиках вещи Родольфо, а верхние полки и комод можете занимать.

Я прихожу в восторг, но держу свои чувства при себе, и мы продолжаем экскурсию по квартире.

В хозяйской спальне (определение моей мамы) есть отдельная ванная. Другая спальня находится прямо напротив «моей» комнаты. Еще один поворот, и мы оказываемся в кабинете синьора Галанти.

Здесь прямо как в кино. Все завалено книгами. Кожаный диван едва просматривается под грудой увесистых томов, бумаг и свитков. На письменном столе чего только нет. Среди прочего на нем устроился рыжий кот невероятной красоты. Еще одна кошка, серая, тоже очень милая, свернулась клубочком на стуле.

– А вот и кошки… – объявила Кларисса, указав на них. – Рыжий – Пабло, а серенькую зовут Перла.

Наконец мы добираемся до главного – террасы. Гостиная отделена от нее стеклянной дверью. Вот здесь моя карьера домохранительницы могла бы сразу завершиться, даже не начавшись. Терраса не то чтобы огромная, но все равно впечатляет. За углом – калитка, после которой терраса превращается в узкий балкончик, огибающий кухню и одну из ванных. В углу стоит красивый деревянный стол со стульями – сделанные из одного и того же дерева, насколько я понимаю в деревьях. Все остальное пространство уставлено горшками. Сейчас, пятого февраля, из них торчат какие-то сухие ветки, но вскоре они превратятся в настоящие джунгли. Понятия не имею, как буду с ними справляться. На террасе также есть несколько вечнозеленых растений, и еще в вазоне что-то с шариками, похожими на бутоны. Боже мой, оно же не собирается расцвести?

– За цветами умеете ухаживать? – спрашивает Кларисса, расстегивая коралловый пуховик, под которым обнаруживается дорогой фирменный свитер.

Прежде Кларисса ограничивалась краткими пояснениями по делу: где что лежит, как чем пользоваться, кому звонить, если что-то сломалось. Все было очень понятно, хоть и без особой теплоты. Она даже не попыталась спросить, сколько мне лет, не стала делать комплиментов вроде «какие у вас красивые волосы» или уточнять, правда ли я училась на философском и нравятся ли мне кошки… Но и без этих реверансов объясняла она хорошо и спокойно, на все вопросы отвечала исчерпывающе. Так что и мне сейчас следовало бы дать ей честный ответ: «Совершенно не умею, даже маргаритки от розы не отличу. Растений у меня дома отродясь не было, природу терпеть не могу, а как только у меня появятся деньги, я куплю себе лофт на тридцатом этаже в самом центре города».

Но что-то заставляет меня сдержаться. То ли ее глаза цвета черного бархата, словно подернутые дымкой, то ли тонкие пальцы, унизанные кольцами (одно из них – обручальное…), на долю секунды стиснувшие край пуховика. Меня вдруг охватывает необъяснимое предчувствие, которое уже не раз помогало мне не попасть впросак и не вляпаться в неприятности, когда они были совсем рядом. Поэтому я смотрю Клариссе прямо в глаза, улыбаюсь самой невинной улыбкой и отвечаю:

– Конечно, умею. Не профессионально, само собой, но у моей мамы тоже есть балкон, и я с детства ухаживала за растениями.

Сразу захотелось извиниться перед мамой за вранье. Она признает только один вид растений: те, что повышают стоимость недвижимости. Я сотню раз слышала, каким тоном она произносит слова «цветущий сад». Словно банк сорвала.

– Отлично, – отвечает Кларисса и указывает на небольшой чулан в углу. – Здесь все инструменты и кран, к которому подключается шланг. Раз вы и так в этом разбираетесь, не буду утомлять лишними объяснениями. Ну все, идем. Покажу, где здесь магазины.

Вот ведьма.

3.

Манящая

– Мне срочно нужна твоя помощь! Если хозяин вернется и обнаружит, что его чертовы петунии, или как их там, загнулись, я как минимум лишусь зарплаты. Может, он вообще заявит на меня в полицию!

– Ну, это только если цветочки несовершеннолетние.

Когда Агата выдает нечто подобное, я просто бешусь. Ненавижу, когда она демонстрирует свое остроумие. У меня серьезные проблемы, и мне нужна помощь, а она шутки шутит.

– Все, хватит уже. Когда ты можешь прийти и объяснить, как ухаживать за цветами?

Сейчас вечер воскресенья, моя миссия начинается завтра. Я спросила Клариссу Всё Сложно, нужно ли прийти покормить кошек на выходных, но она сказала, что до понедельника сама о них позаботится. «Стало быть, у тебя есть свои ключи», – подумала я, как заправский детектив. Мне она выдала одну копию, а вторую оставила у себя. Означает ли это, что она будет периодически заявляться без предупреждения? Спросить я не осмелилась, ограничилась кивком и вежливым «спасибо».

Наш с Клариссой поход по магазинам показал, что в доме, слава богу, есть небольшой супермаркет. А так вокруг одни рестораны всех мастей. Когда мы попрощались, я долго смотрела, как Кларисса удаляется все дальше и дальше в своем коралловом пуховике и с идеально ровной спиной, и мне вспомнилось, что бабушка Тереза говорила про таких «тощая, как швабра».

В трубке раздается вздох Агаты.

– Да успокойся, приду я, приду. Но не думай, что я буду каждый раз нестись к тебе сломя голову по первому писку.

– Слушай, мне просто нужно понять, что делать, чтобы они не засохли.

– Ладно, забегу на следующих выходных.

Агата – моя лучшая подруга, у всех такая есть – одна на всю жизнь. По крайней мере, хочется верить, что у всех. Мы дружим с первого класса, а еще мы совершенно разные. Я выгляжу совершенно обычно: всегда прилично одета, рыжие волосы, каре с косым пробором, ободок, чтобы волосы не падали на глаза, самые обычные зеленые глаза. Я похожа на третьеклассницу-переростка. Вроде Гермионы из «Гарри Поттера». Некоторые цвета я ни за что не надену, даже если это нижнее белье. Например, оранжевый. Тем не менее мне уже двадцать восемь, а никаких признаков стабильности в моей жизни нет: ни нормальной работы, ни нормального парня. Я делаю вид, что живу сама, однако, если бы мама не стирала мою одежду, мне пришлось бы ходить в бумажных платьицах вроде тех, что я вырезала для рисованных кукол, когда была маленькой. А вот у Агаты волосы фиолетовые, и красится она ярче, чем Леди Гага, а еще курит и одевается во все цвета радуги. Но она уже десять лет встречается с Пьетро, окончила сельскохозяйственный институт, прошла огромное количество курсов по садоводству и работает на вилле Таранто на озере Маджоре. А это, насколько я понимаю, настоящая Мекка для любителей садоводства.

Я рискнула соврать Загадочной Пассии именно потому, что у меня есть Агата. Парки виллы Таранто закрываются на зиму и открываются только в марте. Садовники в отпуск не уходят, но выходные у них все-таки есть, так что Агата приезжает в эти дни к Пьетро. Ну и ко мне.

Я успокаиваю себя мыслью, что за неделю ничего ужасного не случится. Агата сказала, что в это время года растительность находится в состоянии покоя, а кроме того, в последнее время идет дождь со снегом, так что ближайшую неделю обитатели террасы как-нибудь переживут.

– Ты не посмотрела, укрыты ли растения? Там есть теплица? Укрывной материал? Лимоны там растут?

– Ничего я не посмотрела и понятия не имею, как выглядят лимоны. До твоего прихода я на эту террасу даже выходить не стану. Пусть уж как-нибудь сами справляются, а то я только хуже сделаю.

– Да, скорее всего, так и будет. Ладно, я уже на вокзале, поезд через пять минут. Увидимся.

Я кладу трубку и начинаю собираться на встречу с друзьями в Village People, отличный бар с видом на площадь и на мост. Там всегда кипит жизнь. Может, сегодня и Рикки зайдет, у меня с ним была пара свиданий. Я не прочь снова с ним встретиться, но раз или два, не больше.

Я уже собираюсь закрыть за собой дверь, когда на телефон приходит электронное письмо. Скорее всего, от моего работодателя, потому что обычно я писем не получаю. Я сама никому не пишу, а с Агатой мы болтаем в мессенджерах. Открываю почту и вижу:

От: damigal.teo@gmail.com

Кому: bri93@yahoo.it

Добрый вечер, Бриджида,

как Ваши дела? Я подумал, что для лучшего понимания работы мне следует дать Вам некоторые разъяснения. Насколько мне известно, синьора Ласкарис уже показала Вам дом и обо всем проинформировала, но я считаю, что письменные инструкции тоже могли бы оказаться полезны.

Я еле продралась через эти несколько строк. Неужели это написал молодой мужчина? «Следует дать… разъяснения», «насколько мне известно», «проинформировала»… Да он пишет как декан филфака. Ну ладно, посмотрим, что там за инструкции.

Инструкции Вы найдете в приложении к письму. Добавлю, что с большой вероятностью Вам позвонит господин Риччи из компании Luxury Home, чтобы назначить встречу с потенциальными покупателями для просмотра квартиры. Надеюсь, Вас это не потревожит. На данный момент квартира еще не выставлена на продажу, но я не исключаю такой возможности в будущем. Все просмотры он постарается согласовывать с Вами. Сердечно благодарю за Вашу помощь. Не стесняйтесь обращаться по любым вопросам.

Всего доброго,

Дамиано Галанти

Стало быть, Галанти решил остаться в Эстонии. Интересно, Кларисса Всё Сложно уже знает или эта новость поразит ее как гром среди ясного неба?

Вложение я решаю прочесть завтра. Сегодня же я отвечаю только за себя. Как писал Койре, всякая вещь сводится к числу, и сегодня все сводится только к одному – ко мне.

Домой я возвращаюсь практически в детское время – еще двух ночи нет. Завтра рано вставать, а я вчера не выспалась, легла в четыре. И вот я уже лежу под одеялом и, еще не потушив ночник в форме месяца, думаю о том, как мне нравится моя квартирка: здесь все умещается в одной комнате. Да, места мало, но то, что нужно, имеется: встроенные шкафы, раздвижной обеденный столик, множество светильников, заменяющих люстру на потолке, кружевные занавески, купленные на обычном воскресном рынке, диван, который превращается в кровать, стоит только надавить на спинку, два обычных и четыре складных стула. Я осматриваю свое жилище и, наткнувшись взглядом на гитары брата у стены, закрываю глаза. Кто знает, во что он превратит мой дом? И зачем только я разрешила ему репетировать у меня? К счастью, в его группе всего два человека: он да клавишница Муффа[2], по совместительству его девушка. Ее настоящее имя Лоренцо тщательно скрывает, утверждая, что оно настолько ужасно, что Муффа убьет его, если узнает, что он кому-то проболтался.

– А Муффа, по-твоему, хорошее имя? – интересуюсь я.

– Ее так сестра в детстве называла. Звучит очень нежно.

Во мне просыпается сыщица. Я начинаю строить гипотезы: какое имя можно превратить в Муффу? Мария Эуфемия? Мафальда Урсула?

Лоренцо и Муффа играют то ли гранж, то ли индастриал-метал, точно не знаю – я в музыке не разбираюсь, но сейчас речь не о том. Они активно репетируют, чтобы пробиться в шоу талантов X-Factor. Родители буквально молятся, чтобы Лоренцо с Муффой прошли отбор и их вместе с другими такими же персонажами закрыли на несколько месяцев в студии звукозаписи. Не то чтобы они не любили моего брата – они души в нем не чают, да и к Муффе уже привязались. Просто от такой музыки реально уши вянут, а поскольку у Муффы дома всегда куча народу, а места нет, репетируют они у нас. По большому счету, я разрешила группе Best Western репетировать у меня в мансарде только ради родителей: пусть отдохнут. И да, группа Лоренцо называется Best Western. Не спрашивайте.

Прежде чем провалиться в крепкие объятия сна, я вдруг вспоминаю одну страшную повесть, которую прочла давным-давно, летом после девятого класса или чуть позже. Называлась она «Манящая». В ней рассказывалось о том, как в одном доме… Но тут я засыпаю.

4.

Тиффани

Проблемы начинаются сразу. С первого дня, с первого же утра. Я прихожу в квартиру, снимаю рюкзак – и все идет наперекосяк.

Утром мама пришла ко мне со свежей булочкой и просьбой звонить ей каждый день (исключено) и уже завтра прийти к ним поужинать (совершенно исключено). И вот я макаю булочку в кофе с молоком и читаю оставленный хозяином файл с инструкциями.

КВАРТИРА

Выходя из квартиры, закрывайте все ставни и ВСЕГДА включайте сигнализацию.

Это ладно, Кларисса мне показала, как это делается, там все просто. Кроме того, я не зря столько лет работаю с чужими детьми и собаками: уже привыкла к чужим ключам и сигнализациям. Всегда включаю и отключаю их глазом не моргнув.

Моя комната заперта. Дело не в том, что я Вам не доверяю, просто не хочу обременять лишней ответственностью: там много ценных вещей.

Ага, конечно. Написали бы как есть, синьор Галанти: «Не хочу, чтобы ты рылась в моих вещах, а то вдруг найдешь наши с Клариссой секс-игрушки. Так что держись от моей комнаты подальше».

Немного подумав, я вспоминаю, что, когда Кларисса Всё Сложно показывала мне квартиру, все комнаты были открыты. Значит, у нее-то ключ от спальни имеется. Она знает все секреты Синей Бороды. Ну ладно, посмотрим, что там дальше.

В письме даются подробные инструкции о том, как обращаться с техникой, как работает отопление, как сортировать и куда выбрасывать мусор, – в общем, нет ничего такого, чего бы я и так не знала. Но вот речь заходит о террасе. Эту часть я проматываю, едва прочтя первую строчку:

Как Вам прекрасно известно, сейчас самое время для обрезки роз и гортензий. К сожалению, я не успел это сделать, однако прошу Вас не медлить с этой процедурой. Что касается лимонов…

Ага, сам разбирайся со своими лимонами. Я к ним не притронусь, пока не появится Агата, а розы и гортензии уж неделю как-нибудь перетерпят.

Третья часть письма – «Кошки» – вызывает у меня настоящую панику. Там в мельчайших подробностях описывается, что, в каком количестве и в какое время должны есть кошки, как часто надо менять лоток, а также указывается, что калитку, ведущую на балкончик, нужно всегда держать закрытой.

На террасу выходить кошкам можно, оттуда они никуда не денутся, а вот калитка, ведущая на балкон, должна быть всегда закрыта – там растет глициния, Пабло и Перла могут залезть на нее и убежать. К сожалению, такие случаи у меня уже бывали. Двух кошек найти так и не удалось, а один кот разбился.

Однако же! Странный все-таки человек этот Галанти. Вот зачем он мне пишет, что у него разбился кот? Напугать, что ли, хочет? Да я к этой калитке даже близко не подойду…

Само собой, после такого психологического давления я не могу не удостовериться, что кошки живы-здоровы. Бросив рюкзак в прихожей и даже не сняв пальто, я отправляюсь бродить по комнатам с криками:

– Пабло! Перла!

В ответ тишина, ни единого «мяу». Только обойдя всю квартиру в восьмой раз и почувствовав, как руки холодеют и дыхание прерывается, я замечаю серый кончик хвоста, торчащий из-под дивана.

– Перла! Черт бы тебя побрал! Иди сюда, дам тебе вкусненького! И дружка своего зови!

Я трясу пакетом с кормом и насыпаю немного в розовую миску Перлы и столько же – в голубую миску Пабло. Что ж, в вопросах цвета Галанти старомоден. Пабло так и не показывается.

Я заглядываю во все ящики и шкафы, под кровати, в духовку, в стиральную машину, сотню раз обхожу все сто пятьдесят квадратных метров квартиры, но так и не нахожу его. Окна плотно закрыты, поэтому я отправляюсь на террасу, и меня до самого нутра пронзает ужас – глубокий, как колодец в фильме «Звонок». Калитка на балкон распахнута настежь. Кошмар.

Пабло уже бродит по закоулкам Квадрилатеро. Я за секунду реконструирую события: вчера Кларисса пришла покормить кошек, выпустила их на террасу, а калитку закрыть забыла. Пабло сбежал, и теперь Кларисса во всем обвинит меня!

Она будет все отрицать! Скажет этому зануде Дамиано, что его кот пропал из-за меня. И он поверит, потому что спит с ней, а не со мной. Вот как у мужчин устроено доверие! Может, современные философы и правильно делают, что столько пишут о взаимоотношениях в паре, – именно в них и кроется корень всех зол!

И вот я снова дома после долгой и бессмысленной беготни по району. На мои крики «Пабло!» откликнулся лишь один официант техасско-мексиканского ресторана прямо под окнами. Плáчу я редко, но при мысли, что за каких-то полчаса потеряла такую выгодную работу, причем самым нелепым образом, в горле образуется ком, а из глаз начинают течь слезы. И вот я рыдаю и понимаю нечто странное. Я точно не издаю при плаче таких пронзительных звуков. Меж тем я их слышу. И они похожи на мяуканье!

Я сдерживаю рыдания, внимательно прислушиваюсь, и вот эти звуки раздаются снова.

Да! Это мяуканье! И это не Перла – она сидит под столом (кухня – классическое пристанище рыдающих женщин, поэтому я рыдаю на кухне) и смотрит на меня с легким презрением. Нет, мяуканье доносится откуда-то издалека… Я вскакиваю на ноги и иду на звук, шурша пакетиком с кормом. Понимаю, что звук доносится из спальни. Хозяйской спальни. Той самой, что заперта на ключ. Которого у меня нет. И там, за дверью, отчаянно орет голодный Пабло.

Как он там оказался, совершенно неважно, хотя и вполне очевидно: Кларисса случайно закрыла его внутри, когда вчера заходила. Но как его выпустить? Вариант номер один, очевидный даже для самых тормознутых: позвонить Клариссе и попросить ее приехать. Но кто знает, где она сейчас и когда приедет? А мне не очень-то хочется целый час слушать душераздирающее мяуканье. Надеюсь, в этой красивой, но старой квартире все комнаты закрываются на один ключ.

Бывают дома, в которых одним ключом можно открыть все двери, а бывают такие, где для каждой есть отдельный ключ с номерком. Двери в квартире Галанти выглядят довольно старыми. Я внимательно осматриваю одну за другой: номерков нигде нет, но и ключа ни из одной скважины не торчит.

Меж тем за дверью спальни не стихают душераздирающие крики. Стало быть, ключей нет? Во всем доме запирается только Тайная комната? Я уже готова сдаться и схватиться за телефон, но вдруг вспоминаю о ванных. Хоть они-то должны запираться, а?

И действительно – из двери ванной напротив моей комнаты торчит ключ. Чувствуя, как бешено колотится сердце, я вставляю ключ в дверь темницы Азкабана (раз уж мы затронули тему Гарри Поттера), и… дверь открывается.

Рыжий кот ракетой несется к лотку. Этот умница терпел из последних сил, только бы не нагадить в комнате хозяина, бросившего его на произвол судьбы и укатившего в Эстонию.

Я насыпаю корм в миску и захожу в спальню Галанти удостовериться, что кот и вправду нигде не нагадил. «Хе-хе, уважаемый архитектор, – усмехаюсь я про себя, – думал, твоих секретов никто не узнает, а я могу заходить в твою спальню когда захочу и делать что вздумается».

Тут-то и происходит непоправимое. Да, Пабло нигде не нагадил, но, оказавшись в ловушке, впал во вполне объяснимое отчаяние, разодрал покрывало и подушки, прежде аккуратно лежавшие вдоль изголовья, и сбросил их на пол. Я направляюсь к кровати, чтобы привести ее в порядок, но по дороге спотыкаюсь о провод, который, как назло, лежит посреди комнаты. Я дергаю провод, а вместе с ним и лампу, притаившуюся за одной из потрепанных котом подушек. Лампа падает с кровати. Стеклянный абажур разбивается вдребезги. Я не верю своим глазам. Наконец до меня доходит: лампа стояла на тумбочке, перепуганный кот опрокинул ее на кровать и завалил подушками. Наверное, это случилось еще вчера, когда он оказался взаперти. Отчаявшись выбраться, бедняга уснул, а утром принялся звать на помощь.

Ну вот, теперь мне еще и абажур покупать. Ситуация неприятная, но не из ряда вон. Такие лампы с цветным стеклянным абажуром в стиле Тиффани мне всегда нравились. У родителей на кухне висит похожая, но гораздо больше. Я и сама периодически рассматриваю подобные на «Амазоне», потому что хочу такую же. Правда, стоят они за сотню евро… черт тебя побери, рыжий кот.

Я собираю осколки. Лампа была из самых дорогих: сложный рисунок из переплетенных цветов и порхающих стрекоз, сочетание желтого, красного, изумрудного и лилового, толстое стекло.

С плохим предчувствием – а вдруг даже на «Амазоне» такой не найдется? – я поднимаю одно стеклышко и вижу, что это витраж – вокруг стекла каемка из какого-то металла. Олово или медь? Сплав меди и олова? Рассматривая лампу, я понимаю, что ее основание, кажется, из бронзы. Оно представляет собой переплетающиеся лепестки, растущие из чего-то наподобие чашечки цветка. Но главное, в самом его низу виднеется потертая надпись «Tiffany Studios».

Это катастрофа.

5.

Вишневый Кампьелло

– Тетя, я вляпалась в ужасные неприятности, и только ты можешь меня спасти.

Эти слова тетя Розальба слышит от меня не впервые. Она всегда меня выручала: когда в школе я тусовалась до поздней ночи и боялась, что мне достанется от родителей, то ночевала у нее. Когда я получала замечание от учителя, в дневнике расписывалась тетя, прекрасно умеющая подделывать подпись своей сестры, то есть моей мамы. Когда я отправилась в Англию и спустила все деньги, когда я не знала, что надеть на свидание с самым красивым парнем нашей школы, когда я сомневалась, стричься мне или нет, когда я потеряла цепочку, которую мне подарила на первое причастие бабушка Зоэ… Тетя помогла мне сотню раз, если не тысячу. Всегда, когда я вляпывалась в неприятности, она умудрялась проявить удивительную смекалку и исправить ситуацию. Господь всемогущий, сделай так, чтобы она спасла меня и на этот раз.

– И что же ты натворила?

– Я разбила лампу Тиффани в квартире человека, на которого сейчас работаю. Настоящую, не подделку.

Тетя ненадолго погружается в молчание.

– Приходи завтра на спектакль, потом поужинаем и все обсудим.

– Лампу приносить?

– Нет. Ее лучше вообще не трогай.

Мне тут же приходит на ум совет, слышанный от дедушки Энрико: если произошел несчастный случай, нельзя менять положение тела пострадавшего. Нужно положить ему под голову подушку и вызвать скорую помощь. Уж не помню, по какому случаю он это сказал, – возможно, мы видели аварию и кто-то лежал на земле, а вокруг суетились люди. Так или иначе, дедушкин совет отпечатался в моей памяти раз и навсегда. Не то чтобы я мечтала увидеть страшное лобовое столкновение и применить полученные знания на практике, но при случае уж точно не попаду впросак. Я сразу укажу бесцельно толкущимся вокруг людям, что делать: «Не трогайте его! Подушку под голову, и пусть лежит!» Будем надеяться, что у кого-то из прохожих окажется с собой подушка.

Я стою, глядя на осколки на полу, и ничего не трогаю. И подушка истерзана в клочья. Я и так уже натворила дел, так что лучше оставить все как есть.

Я убеждаюсь, что кошки не прокрались, и запираю дверь на ключ. Подождем мнения экспертов.

Тетя работает в театре за виа Гарибальди, в одном из крошечных переулков, про которые никогда не скажешь наверняка, видел ты их на самом деле или они тебе просто приснились. Если забредешь в такой и потом захочешь вернуться, дорогу вряд ли вспомнишь. Когда-то это был театр при церкви, но теперь он вошел в театральную сеть, поддерживающую спектакли маленьких театральных проектов Пьемонта. Тетя – одна из актрис, известных в узких кругах; так сказать, местный бриллиант. В Турине ее все знают, в Пьемонте о ней кое-кто слышал, но если доедешь до Мантуи и спросишь кого-нибудь, видел ли он новый спектакль с участием Фьяммы Фавилли, то в ответ получишь только недоуменный взгляд.

Фьямма Фавилли – сценический псевдоним. Вам кажется, немного вычурно? Я тоже так думаю, и не раз говорила об этом тете. Ну чем плоха Розальба Ланца?

– Меня воротит от этого имени, – отвечала она. – С таким только свадебные платья продавать.

– Ну, оставь только Роза или Альба.

– Роза никак не годится. Не люблю розы. Альба тоже не то, сразу трюфели на ум приходят[3]. Не хочу, чтобы мое имя ассоциировалось с грибами.

Вот почему моя тетя так и осталась актрисой, известной в узких кругах. Она не понимает, что во всей Европе, за исключением региона Пьемонт, слово «альба» означает восход солнца, а не трюфель. Так или иначе, тетя выбрала себе сценическое имя Фьямма, что означает, что она пламенно – «fiamma» по-итальянски означает «пламя» – горит театром, а для еще большего эффекта взяла фамилию Фавилли, то есть «искрящая». Умеренность ей претит, как и имя Розальба.

У тети есть своя труппа, и называется она «Танец валькирий». Тетя там и режиссер, и актриса. Труппа триумфально гастролирует по малым городам Пьемонта – от Бьеллы до Кунео и от Вербании до Иврии. Иногда ее спектакли доезжают аж до Новары, а это уже почти в Ломбардии.

Сегодня в театре идет «Вишневый Кампьелло», постановка по мотивам «Вишневого сада» Чехова и комедии Гольдони «Кампьелло». Сценарий написан лично тетей Розальбой. По сюжету Раневская из «Вишневого сада» попадает во временну́ю петлю и отправляется в Венецию XVIII века, где переживает разные нелепые ситуации. Режиссер пьесы – тетя Розальба. Художник-постановщик – тоже тетя Розальба. В остальных ролях юные ученики театральной школы тети Розальбы, загримированные под дам средних лет и их кавалеров. Само собой, эту постановку я видела уже не раз, так что мой нынешний визит в театр – своего рода плата за тетину помощь. Если, конечно, в этой ситуации можно как-то помочь.

Я сажусь в третьем ряду и пересчитываю зрителей. Тридцать один. Неплохо. В зале воцаряется темнота. На сцене загорается свет.

Появляется тетя, одетая как чеховская героиня – вся в белом, в шляпке с вуалью на голове и дорожным саквояжем в руке. Она с удивлением оглядывается по сторонам. Это и понятно: слева от нее из-за кулис высовывается нос гондолы, а даже такая чудаковатая дама, как Раневская, должна понимать, что гондолам в вишневом саду совсем не место. Она решает сделать вид, что ничего особенного не происходит, и отважно начинает свой монолог.

ТЕТЯ/РАНЕВСКАЯ. Детская, милая моя, прекрасная комната! Я тут спала, когда была маленькой!

Раневская оглядывается по сторонам и понимает, что что-то не так. Похоже, комната совсем не та.

Входит Лучетта.

ЛУЧЕТТА. Сестра Орсола, и Вы здесь?

ТЕТЯ/РАНЕВСКАЯ (как ни в чем не бывало). А Дуняша по-прежнему все такая же, на монашку похожа!

ЛУЧЕТТА. Э? Что она сказала?

И так два часа без антракта. В конце Лопахин поджигает гондолу, а Раневская, прежде чем уйти со сцены, произносит монолог.

ТЕТЯ/РАНЕВСКАЯ. О моя Венеция, о чистота моя! Здесь я спала, отсюда глядела на Венецию, счастье просыпалось вместе со мной каждое утро, и тогда ты была точно такой, ничего не изменилось. О моя Венеция! Здесь жили отец мой и дед, и я люблю этот город и хочу попрощаться с ним. Без Кампьелло жизнь моя не имеет смысла…

И так далее и тому подобное.

Спектакль подходит к концу, тридцать два зрителя отчаянно хлопают, тетя и ее ученики многократно выходят на поклон, и вот настает тот долгожданный миг, когда мы с тетей сидим в мексиканском ресторане, а перед нами стоят тарелки с тако и фахитос.

Тетин наряд кажется просто фантасмагорическим по сравнению со скромным платьем, в котором она была на сцене. На ней пышное платье ярко-розового цвета. Поверх него наброшено зеленое нечто из плотной ткани – тетя называет это «бушлат». На шее красуются три нитки внушительных бус, пальцы унизаны кольцами, а в ушах серьги в этническом стиле, принадлежащие неизвестной культуре, узнать о которой побольше мне вряд ли когда-нибудь захочется. От веса всех этих украшений меня бы согнуло пополам, но тетя весело щебечет, пригубив свою «маргариту»:

– Так что там у тебя? Будешь жить три месяца в квартире этого Галанти?

– Только если он не узнает, что я разбила лампу. Потому что тогда он тут же примчится из Таллина и выставит меня из дома или даже убьет. Тетя, умоляю, скажи: ты знаешь кого-нибудь, кто ее так починит, чтобы он ничего не заметил? Кто бы мог это сделать?

– Гарри Поттер, – отвечает тетя, но мне совсем не смешно.

– Ну пожалуйста! Ты же столько народу знаешь. У тебя такие знакомые! Им что угодно под силу. Взять хоть твоего художника-декоратора…

– Не говори ерунды. Но кое-что я все же могу посоветовать: выбрось из головы мысль, что это оригинальная лампа Тиффани. Это совершенно исключено. Такие только в музеях остались! Их на аукционе за несколько сотен тысяч евро продают. Если не миллионов.

– А если это все-таки оригинал? – едва слышно шепчу я и опускаю голову на руки. – Там ведь их клеймо. И на основании, и на абажуре…

Мне даже не удается договорить – голос не слушается.

– Тогда уезжай из страны! – отрезает тетя и откусывает тако. Протягивает мне бутылку воды и продолжает: – Попей водички, подыши. Скорее всего, это точная копия, такая стоит всего несколько тысяч евро. Ну, скажем, десять.

– Но тетя! Для меня что миллион, что десять тысяч – нет разницы. У меня на счету тысяча двести, и это я еще не на мели.

Фьямма Фавилли встряхивает рыжей шевелюрой. Я смотрю на нее. Какая же она красивая! Говорит, что ей пятьдесят шесть, но сколько на самом деле, знают лишь мама и бабушка, а они поклялись никогда не раскрывать эту тайну. Зеленые глаза, светящаяся кожа, небольшие морщинки, по которым видно, что никаких операций она не делала. Правда, кожа на руках немного не в тонусе и линия подбородка уже не такая четкая, но все же тетя очень красива. Куда красивее мамы или меня.

– У меня нет десяти тысяч, чтобы тебе одолжить.

– Так я и не прошу! Мне надо найти человека, который смог бы починить лампу, чтобы хозяин не понял, что она была разбита. Он же не рассматривает ее каждый день…

– Наверняка у него есть фотографии. Слушай, – решительно обрывает тетя, – завтра я зайду и посмотрю, что это за лампа, но прежде созвонюсь кое с кем. У нас есть еще целых три месяца. Уж за это время решение найдется. А теперь перейдем к серьезным вопросам. Как у тебя с кавалерами?

Направляясь к дому по оживленным ночным улицам Квадрилатеро, я чувствую себя немного лучше. Я верю, что тетя что-нибудь придумает.

И она придумает. К сожалению.

6.

Ужин с диббуком

Я просыпаюсь в приподнятом настроении. Тетя Розальба всегда разруливала мои проблемы, почему сейчас что-то должно пойти не так? Встаю довольная: вид комнаты, где я спала, не может не радовать. Бывшая детская Бедняги Родольфо (отныне я называю его про себя Б. Р.) постепенно превращается в обжитое пространство: на стуле висят мои легинсы и лежит пачка лакричных тянучек (утешение в трудные минуты жизни), на полу валяется наполовину разобранный рюкзак, на столе – три книжки: та, которую читаю сейчас (а я в третий раз перечитываю Поттериану и уже дошла до «Даров Смерти»), и те, что буду читать потом, – «Брак по расчету» Джорджетт Хейер и «Здравствуй, грусть!» Франсуазы Саган. Последнюю я приобрела на книжном развале. Продавец сказал, что вышла она давно, но вызвала большой скандал, так что я сразу ее купила. Любопытно узнать, что могло вызвать скандал столько лет назад.

В целом мы с квартирой начинаем привыкать друг к другу: в ванной беспорядок, в кухне – полная раковина грязной посуды и моя красная кофеварка. Я привезла свою, потому что чужим не доверяю. Как оказалось, совершенно правильно сделала, потому что у Галанти кофеварки не оказалось. Только капсульная кофемашина. Мда.

До прихода тети я стараюсь не думать о лампе, лежащей в запертой спальне. Делаю вид, что ее не существует. Такую же тактику я избрала и с растениями на террасе. Вчера прошел дождь, так что мне упрекнуть себя не в чем. Надо просто дождаться воскресенья, а там приедет Агата и все устроит.

Я сбегаю вниз по лестнице – тороплюсь на работу – и думаю о том, как же мне повезло, что рядом есть люди, готовые помочь в трудную минуту. Вот бы так всю жизнь было! Желательно, конечно, чтобы для этого не пришлось заводить серьезные отношения и уж тем более замуж выходить.

Я спускаюсь по лестнице и еду работать, потому что тысяча евро в месяц буквально за просто так – это отлично, конечно, но не так уж и много: лучше буду думать, что у меня их нет, и постараюсь скопить побольше. И когда я в следующий раз сломаю что-нибудь ценное, у меня уже будут деньги на возмещение ущерба. Сейчас я подрабатываю в социальном фонде, которым руководит моя бывшая одноклассница Барбара. Она приставила меня к синьоре Эдере, старушке восьмидесяти девяти лет, которая уже не справляется сама. У нее ни детей, ни внуков, ни сестер, ни братьев – никого. Одна-одинешенька. Я хожу к ней каждое утро, убираю и готовлю еду. Когда она хорошо себя чувствует, я помогаю ей выйти на улицу, а после обеда укладываю ее отдохнуть и ухожу, предоставив пожилую синьору самой себе. У меня есть ключи от квартиры, и каждое утро я вхожу и немного побаиваюсь, что обнаружу окоченевший труп.

К счастью, сегодня синьора Эдера жива. К моему приходу она уже более-менее встала, надела тапки и кружит по дому в поисках вставной челюсти, которая, разумеется, лежит на своем месте – на тумбочке в специальном контейнере.

– Знаете, синьора Эдера, мне кажется, контейнер стоит покрасить светящейся краской. Так он будет заметней, и вам не придется его разыскивать.

Старушка сначала вставляет челюсть и только затем отвечает – прекрасная привычка, за которую я очень ей признательна.

– Тогда он будет как моя Мадонна, – кивает она в сторону потрескавшейся статуэтки, от которой в темноте исходит мертвенное сияние.

– Можно поставить их рядышком, они оба будут светиться, а вам искать будет проще.

– По-твоему, я должна молиться на собственную челюсть? Совсем сдурела, что ли?

Увы, синьора Эдера не отличается любезностью. Вечно злится. И я знаю почему. Мы это обсуждали. Ей восемьдесят девять лет, этим-то она и недовольна. Ей хочется быть молодой.

Я помогаю ей умыться и одеться, ради смеха вплетаю бантики ей в волосы. Красные, по одному с каждой стороны.

– Я тебе не игрушка! – верещит она. – Не кукла!

– Но вам очень идет.

Это правда, потому что волос у синьоры Эдеры хватает, особенно для ее возраста. Совершенно седые, они отлично сочетаются с красными бантами.

Раз сил ругаться у нее сегодня предостаточно, я предлагаю ей погулять. Обычно ее хватает на тридцать пять метров, ровно до ближайшего кафе на пересечении виа Мартин Пескаторе и виа Лудовико Омбрелли. Живет синьора Эдера в районе Сан-Паоло. В кафе я покупаю ей маленькую булочку, и она ест ее с какой-то тоской, потому что любит сладкое, но не может его себе позволить, а если бы и могла, то какая разница – врач все равно строжайше запретил ей сладости, потому что у нее повышенный сахар. «Да ладно, – думаю я, покупая ей сладкое. – В конце концов, какая разница? Ей вовсе необязательно доживать до ста лет».

С прогулки синьора Эдера возвращается вымотанной. Я усаживаю ее в кресло и приступаю к домашним делам.

– Хочу омлет, – заявляет старушка еле слышно.

– Но вы его только вчера ели.

– Ты мне его уже несколько месяцев не готовишь! Что ты врешь?

– Омлет был вчера. Со шпинатом.

Я готовлю ей гороховый суп-пюре, но она все ворчит про омлет. В итоге съедает несколько ложек супа и три грецких ореха.

– Я прилягу ненадолго, – говорит она после этого скромного обеда.

Синьора Эдера всегда так говорит и обязательно каждый раз уточняет, что днем никогда не спит, после чего храпит часа два.

Мы заходим в уборную, потом я провожаю синьору Эдеру до кровати. Интересно, чем она занимается, когда остается одна?

– На ужин я купила немного мягкого сыра и приготовила кабачки. Так что разогревать ничего не придется.

Я никогда не оставляю ей ужин, который придется разогревать: старушка спалит дом за считаные секунды.

Иногда я звоню своей бывшей однокласснице и говорю, что к синьоре Эдере нужно приставить постоянную соцработницу, чтобы жила с ней, на что та всегда отвечает: «А кто платить будет? Может, ты?»

Не проходит и получаса с моего возвращения, как в квартиру Галанти заявляется тетя Розальба с худосочным носатым типом лет шестидесяти.

– Ну вот, моя дорогая, прилетела по первому зову. Познакомься с Жюльеном!

– Очень приятно, я Бриджида, – с улыбкой отвечаю я и протягиваю руку.

Тип смотрит куда-то вправо, наклонив голову, и молчит.

– Жюльен немногословен, – замечает тетя. – За это я его и люблю.

Ах вот оно что… Это новый жених моей тетушки. Вчера в ресторане она намекала, что у нее новые отношения, вот только забыла уточнить, что ее новый дружок нем как рыба.

– А, ясно.

Я уже привыкла к тетиным женихам. У них всегда что-нибудь немного не как у всех.

– Он балерун. Какие он делал поддержки! Возможно, лучшие в своей труппе.

– С ума сойти.

Вот только я понятия не имею, что еще за поддержки, и поэтому не могу изобразить искреннее восхищение. Я даже немного разочарована. Надеялась, что тетя приведет того, кто починит разбитую лампу, а престарелый балерун вряд ли для такого годится.

– Давайте покажу лампу, – сразу предлагаю я, но тетя качает головой:

– Погоди. Покажи сначала квартиру. Она шикарная! Таких в Турине уже почти не осталось. Да еще в самом центре! Какая прелесть… Еще и с террасой!

Приходится провести экскурсию для восторженной тетушки и Жюльена, который не говорит ни слова и ходит за ней утиным шагом, будто в трико, хотя на самом деле на нем уродские коричневые брюки.

– Идеально, просто идеально! – то и дело повторяет тетя Розальба.

Что идеально? И идеально для чего?

Наконец мы добираемся до комнаты Синей Бороды, где, расколотая на куски, покоится на покрывале лампа Тиффани. Тетя внимательно разглядывает лампу, в то время как Жюльен сосредоточенно застывает перед своим отражением в зеркале шкафа. После тщательного осмотра тетя с победоносным видом поворачивается ко мне:

– Я знаю, кто здесь нужен! Кто сможет ее починить… Точнее, восстановить. Сделать ее еще более совершенной! Этот тип еще спасибо скажет, что ты ее разбила!

– О нет! – с тревогой вступаю я. – Не стоит ему меня благодарить, потому что он ни за что на свете не должен узнать, что лампа была разбита!

– Поверь мне: после того как Трапезунда над ней поработает, ты еще хвастаться будешь, что ее разбила!

– Кто-кто?

– Трапезунда, родственница Жюльена. Она реставратор и как раз занимается стеклом. Невероятный талант! У нее даже собственный магазинчик в Бриансоне. В воскресенье мы с Жюльеном отвезем ей лампу. Когда снова ее увидишь, просто расплачешься от счастья.

– И во сколько мне это обойдется?

– Ну, что до денег… – Тетя бросает хитрый взгляд в сторону Жюльена, который до сих пор еще не проявил ни малейшего интереса к нашему разговору. – Это мы обсудим потом, моя дорогая.

Три раза в неделю с семи до девяти вечера я подрабатываю в клининговой компании «Мыльные пузыри». Работающие там девчонки сплошь из Калабрии. Думаю, они приняли меня в свою команду лишь потому, что в первый рабочий день я принесла правильный перекус: брускетты по-калабрийски.

Сегодня вечером мы убираемся в рекламном агентстве. Мануэла опустошает мусорные корзины, а я протираю экраны компьютеров и пытаюсь выудить из нее какой-нибудь мудрый совет. Мануэла – главная в команде, и все подчиняются ей по одному только взгляду.

– Ману, как думаешь, что мне делать? У меня серьезные проблемы, а единственный человек, способный их решить, меня шантажирует. Или я сделаю, что от меня требуют, или пиши пропало. Но если соглашусь, проблем может стать только больше.

– Ну так ты подумай, – отвечает Ману.

– О чем?

– Какой расклад хуже.

– Даже не знаю.

– В первом случае тебе точно крышка?

– Что?

– При первом раскладе точно будут проблемы?

– Да.

– А при втором?

– Не знаю, но…

– Тогда никаких но. Ответ очевиден.

Ответ очевиден. Придется пойти на поводу у тети-шантажистки.

И вот что она хочет:

– Послушай-ка, племяшка… Что, если не платить Трапезунде за работу, а совершить взаимовыгодный обмен?

– Но мне нечего ей предложить.

– Ей, может, и нечего, а вот нам с Жюльеном – вполне. А поскольку Трапезунда перед ним в долгу… он в свое время оказал ей весьма существенную услугу – помог избавиться от дохлой кобылы…

– ЧТО? – Я прихожу в ужас, но тетя лишь делает жест, словно от мухи отмахивается.

– Да полная ерунда, не бери в голову. Это давно было. Словом, она починит твою лампу, а ты на три дня предоставишь нам эту квартиру.

Что-то здесь не то. У тети есть своя. Даже если предположить, что Жюльен женат на балерине и они с тетей встречаются тайно, в их полном распоряжении все равно есть уютное гнездышко на виа Роччамелоне, близ Кампидольо.

– Зачем тебе квартира? У тебя своя есть.

– Ну… своя. Две комнатушки да кухня. Мне это не подходит. А твоя квартира просто идеальна, она словно создана для «Ужина с Призраком Прошлого».

– Какого еще ужина?

– Для моего нового спектакля. Я как раз пишу сценарий, история так и льется на бумагу. Идея в том, что некая женщина ходит по дому из комнаты в комнату, а ее преследует танцующий Призрак Прошлого. Она обращается к зрителям и призывает каждого задуматься о собственном прошлом. В конце она возвращается в прихожую, обойдя всю квартиру, и убегает прочь, а Призрак следует за ней.

– А Призраком будет он, что ли? – спрашиваю я, указывая на Жюльена, который сосредоточенно ковыряет ногтем пятнышко на кафельной плитке. Мы сидим на террасе, и краем глаза я замечаю, что кое-что изменилось. Кажется, растения начали пускать новые побеги. Только не это.

– Само собой. Спектакль рассчитан на двадцать зрителей. Билет – пятнадцать евро. Три вечера – девятьсот евро.

– А если никто не придет?

– Придут. Спектакли, идущие в настоящих квартирах, притягивают публику.

– Но эта квартира не моя и не твоя. Я лучше заплачу за лампу.

– Не заплатишь. Или все, или ничего. Или услуга за услугу, или никакой починки. Я-то подходящую квартиру найду, а ты так и будешь сидеть с разбитой лампой.

– Тетя! Но ты ведь родная сестра моей мамы!

– Какая пошлость – давить на родственные чувства.

– Какая наглость – меня шантажировать!

Тетя глядит на меня и кивает Жюльену, после чего он отлипает от плитки и поворачивается к нам, да так, словно его развернуло ветром, а не силой мышц. Он похож на какого-то духа сродни диббуку. Не помню точно, кто такой диббук. Кажется, это такой мертвец наподобие зомби, только еврейского происхождения. Тетя с Жюльеном начинают перешептываться – точнее, шепчет только тетя, а Жюльен время от времени медленно кивает.

– Послушай, Бриджида. – С этими словами тетя Розальба поворачивается ко мне. Жюльен неподвижно разглядывает голые стебли. – Квартира понадобится мне не раньше апреля. Если согласишься дать ее мне, твоей лампой я займусь сразу же. Медлить не в твоих интересах. Что, если Кларисса Всё Сложно заглянет на огонек? Придет посмотреть, что да как, а тебя, например, нет дома. Заглянет в спальню, а от лампы Тиффани одни осколки. Там и до заявления в полицию рукой подать.

– Если они узнают, что я отдала квартиру под спектакль, – до заявления рукой подать.

– Ну, не скажи. Вспомни о людях, в чьих гостиных устраивала свои вечера Элеонора Дузе: все были довольны.

– Ничего подобного! – возражаю я.

– Ну, как знаешь. Мне пора, ты только не обижайся. Жду от тебя ответа в течение суток – и уже в воскресенье мы поедем в Бриансон. Ну или я подыщу другое место для спектакля.

Вот. Таковы тетины условия. Пока я протираю поверхности обезжиривающим средством, Мануэла наливает жидкость для мытья полов в ведро с водой и окунает туда швабру. После нашего разговора мне понятно, что выбора нет. Придется согласиться. «Буду решать проблемы по мере поступления», – успокаиваю я себя, а внутри все сжимается от тревоги. Сначала надо починить лампу, а там видно будет. Может, к апрелю все разрулится само собой. Кто знает, вдруг тетя к тому моменту сломает шейку бедра.

7.

Роза и кольцо

– Вот эта зацветет первой. Смотри, на ней уже бутоны. – Агата показывает на какие-то палки, торчащие из большого вазона. – Это форзиция.

– Меня вообще не волнует, что это. Скажи только, как сделать, чтобы оно дожило до середины апреля.

– Какая ты грубая.

Агата умудрилась выкрасить волосы в цвет своих глаз, небесно-голубой, накрасила губы фиолетовой помадой, а ногти – изумрудным лаком. Не стану перечислять, каких цветов ее одежда и туфли. Скажу только, что по сравнению с Агатой радужный флаг покажется черно-белым. Но ей идет такая цветовая мешанина: она худая, но крепкая, сильная и с длинными ресницами.

Она пришла около одиннадцати утра, как раз через полчаса после того, как тетя Розальба и Жюльен покинули квартиру вместе с несчастной Тиффани. Я сложила осколки в коробку с величайшей осторожностью, словно мощи какого-нибудь чудотворца, и напихала туда побольше скомканной бумаги, с ужасом думая о том, что если от какого-нибудь осколка отобьется еще кусок, тогда даже Трапезунда не поможет. Тетя унесла лампу с таким жестоким безразличием, что я даже представила, как драгоценная коробка трясется в багажнике ее старой машины, которая об амортизаторах даже не слышала… Ну да что теперь об этом думать, я сделала все, что могла, остается довериться карме. Если, конечно, она у меня есть.

Ничуть не смущенная моим полным безразличием к предмету, Агата продолжает называть одно растение за другим.

– Эта роза цветет невероятно красиво, она называется роза Бэнкса… Довольно жестоко держать ее пленницей на террасе. Так и тянет освободить и унести отсюда.

– Слушай, – тут же перебиваю я, – у меня и так куча проблем из-за разбитой лампы. Если ты утащишь розу, меня вообще в тюрягу упекут. Забей на нее. Бери пример с французов, освобождай садовых гномов[4].

Агата пожимает плечами. Когда я рассказала ей о Тиффани, она выдала: «Подумаешь, какая-то лампа». Для нее важно только то, что живет, рождается, меняется и умирает. До вещей ей нет никакого дела. Поэтому она с непостижимой нежностью склоняется над сухими палками в горшке и говорит:

– Смотри, вот этот куст тоже скоро зацветет. Это хеномелес, его еще называют японской айвой. Тебе повезло, цветы будут красными. Розовые считаются не такими аристократичными.

Агата показывает мне камелию, а потом снимает с лимонного дерева прозрачную ткань вроде всем известной плащаницы, чтобы проверить, как оно там.

– Лимонов будет навалом.

– Полный восторг.

– Цеанотус и вибурнум могут еще подождать. А это луковичные. – Агата показывает на какие-то проклевывающиеся ростки.

– Это что, сорняки? Мне еще и полоть?

– Ты что! Луковичные – это крокусы, гиацинты, нарциссы, фрезии, тюльпаны… – Агата продолжает перечислять названия, а потом говорит, что очень скоро вся терраса будет цвести и пахнуть. – У тебя тут даже сирень и глициния. Красотища. Могла бы радоваться, а не сидеть с кислой рожей. Такую террасу нечасто увидишь.

– Надеюсь, удобрять ничего не придется? – в ужасе вздрагиваю я.

– Нет, этим я сама займусь, – вздыхает Агата. – Если весна будет нормальная, тебе вообще ничего делать не придется. Максимум пару раз полить растения в маленьких горшках и травы.

С этими словами она указывает на горшки, из которых торчат жухлые веточки с вялыми листочками и кривенький розмарин. Я узнала его по запаху – отломила веточку и почувствовала запах жаркого.

– Вот увидишь, скоро чего тут только не будет… Тимьян, шалфей, майоран, мята, мелисса, кориандр…

– Кошмар!

– Ладно, я поехала, – хохочет Агата, – а то опоздаю. Ты знаешь Пьетро. Чуть что, сразу обижается.

– Еще бы. Тебя же всю неделю нет! Само собой, он хочет, чтобы ты торчала с ним все выходные.

– Ну да, причем не просто торчала.

Агата собирает в мусорный мешок сухие ветки, закуривает и садится за столик у калитки. Я насыпаю котам еще корма, пока мы не ушли. Уже почти полдень, Агата провела необходимый ликбез, и ей пора домой, а я сегодня обедаю с родителями.

– В каком смысле?

– Он хочет ребенка.

– Что? Разве ты не сказала ему, чтобы вернулся к этому вопросу лет через пять?

– Сказала. Но он настаивает. Тверд как камень. Думает, что если я забеременею, то брошу все, что мне дорого, и буду сидеть дома да сдувать пылинки с него и с младенчика.

– Слушай, сколько раз я тебе говорила: принимай таблетки, и ситуация будет у тебя под контролем.

– Нет уж. Я не готова пить таблетки. Боязно. Меня и кольцо устраивает.

Не хочу ничего знать о кольце Агаты. Не хочу вникать во все эти средневековые методы контрацепции. Я вот пью таблетки с шестнадцати лет без перерывов. Есть ли у меня парень, нет ли, я принимаю их постоянно, даже в периоды полного воздержания. Для меня это вроде корма для рыбок: раскрываешь рот и ни о чем не думаешь. Зато другие лекарства я не принимаю, разве что аспирин. Так что в моей аптечке только два лекарства – аспирин и противозачаточные.

Пока я закрываю ставни, кошки смотрят на меня с укоризной.

– Нечего корчить морды! Пока не вернусь, посидите в темноте. А то влетит в окно какой-нибудь Человек-паук – и кто будет отвечать?

Не дожидаясь от Пабло и Перлы ответа, я поворачиваю ключ, ставлю квартиру на сигнализацию и вместе с Агатой выхожу на улицу. Они с Пьетро живут недалеко от моих родителей, в районе Реджо Парко.

– От хозяина квартиры вести есть? Деньги он уже отправил? – интересуется Агата, пока я изо всех сил оттаскиваю ее от прилавков, появляющихся в районе Порта Палаццо каждое воскресное утро. Фермеры съезжаются на рынок торговать яйцами, морковью и прочей снедью.

– Само собой. Я уже все получила. И он каждый день строчит мне письма, точно пожилой родственник: «Как Ваши дела?», «Все ли в порядке?», «Не беспокоит ли Вас что-либо?». Просто невозможно…

– Ну а ты чего хотела? Это же не абы какая квартира. У него одна гостиная стоит дороже, чем наши с тобой квартиры, вместе взятые.

– Это ты про мебель и все тому подобное? Слушай, об этом я даже думать не хочу. Я вчера искала тостер и нашла такой набор столового серебра, что чуть не упала. Понимаешь, почему я все время боюсь забыть включить здесь сигнализацию?

– Что ж он банковскую ячейку не заведет?

– Откуда мне знать. Я вообще ничего о нем не знаю. Только что у него куча денег, кошки, роман с какой-то выпендрежной дамочкой и сын в Палермо.

– А тостер ты в итоге нашла?

– Нет. Но я, конечно, сама сглупила. Разве такие люди делают тосты? Ладно, пока, увидимся вечером.

Сегодня у нас семейный обед. Пришли бабушка с дедушкой. Лоренцо, который по воскресеньям не встает раньше трех, тоже здесь. Муффа уже таскает с тарелки нарезку. Она вечно голодна. Уж не знаю, кормят ли ее дома. Если и да, то редко.

Само собой, я оказываюсь в центре внимания. Мало того: похоже, этот великолепный ужин устроили специально, чтобы послушать истории и сплетни о людях из круга Галанти. У нас простая семья, особо интересного ничего не происходит: самое увлекательное, что мы обсуждали в последнее время, – это пройдет группа Лоренцо в X-Factor или нет. Неудивительно, что новость о моей работе на богача, уехавшего в Эстонию, производит фурор.

– А ты видела эту его загадочную пассию? – спрашивает мама, передавая мне блюдо с лазаньей.

– Мало соуса налила, – перебивает бабушка Тереза, мамина свекровь. К своей невестке она относится прекрасно, но не скрывает, что считает ее так себе кулинаркой. В целом бабушкино мнение соответствует действительности.

– Да, Тереза, вы правы, – отвечает мама. Она всегда – всегда! – соглашается с бабушкой, чтобы не ссориться, и это отлично работает.

– Да, видела, она мне показала квартиру и больше не появлялась.

– А чем она так загадочна? – спрашивает дедушка Марио. – А то у женщин либо загадочность, либо порядочность.

Дедушка у нас специалист по такого рода афоризмам. Что ни скажет – как будто словарь пословиц цитирует. Но на самом деле он придумывает их сам, хоть и проработал всю жизнь на заводе Fiat.

– Потому что у них какие-то непонятные отношения… Может, она замужем…

– Как это так? Женщина либо замужем, либо нет, чего тут гадать, – замечает бабушка.

– Обручальное кольцо у нее есть.

– Это еще ничего не значит, – внезапно выдает Муффа, которая обычно помалкивает. – У меня вон полно колец, но я же не замужем.

Она вытягивает вперед свои почти детские руки – непонятно, как ей удается взять ими хотя бы одну октаву, не то что две, – и демонстрирует всем свои многочисленные кольца, среди которых и медное колечко на безымянном пальце, похожее на обручальное. Муффа невысокого роста, хорошенькая и похожа на ангелочка. У нее короткие кудрявые волосы, темные глаза и маленький носик. Думаю, Рафаэль вполне мог бы написать с нее одного из своих путти.

– А вы двое жениться-то собираетесь, кстати? – интересуется бабушка.

– Они еще дети, мам, не надо торопить события, – вмешивается отец, пока Лоренцо не нагрубил ей в ответ.

Я беру бабушку на себя. Отвлекаю ее рассказом о Перле и Пабло, с готовностью отвечаю на все вопросы – и ее, и мамины. Лоренцо и Муффа молча едят, а папа и дедушка расправляются с лазаньей и садятся перед огромным телевизором смотреть футбол.

– Кстати, мам, хотела спросить: ты знаешь агентство недвижимости Luxury Home? Или некоего Федерико Риччи?

Лучше бы я никогда не задавала этот вопрос. Сама создала проблему, которой легко могла избежать. Но откуда мне было об этом знать? Я думала, что все риелторы знакомы между собой, кто же мог подумать, что я сама лезу к чертям на сковородку?

– Что ты… Это агентство не чета нашему. Они работают в люксовом сегменте, – отвечает мама с придыханием. – У нас крошечная фирма, а у них – огромная сеть, анонимные переговоры и все в таком духе. А что?

– Да то, что завтра этот Риччи придет показывать кому-то квартиру. Галанти сказал, что выставит ее на продажу. По крайней мере, я так поняла.

Прямо на моих глазах мама превращается в опасную кобру. Обычно она энергична, но довольно спокойна, что-то вроде демоверсии тети Розальбы. Мама сильно устает, вечно куда-то спешит, периодически переживает из-за сорвавшихся сделок, но всегда сохраняет хладнокровие. Но теперь я вижу в ее глазах тот же огонек, который горит во взгляде ее сестры, когда та стоит на сцене. Испепеляя меня взглядом, мама произносит свистящим шепотом:

– То есть квартира продается, а ты молчишь?

– А что я должна была сказать? Во-первых, на продажу ее еще не выставили. И выставят ли, неизвестно…

– Бриджида! К тебе придет агент из Luxury Home, людей приведет. Думаешь, на экскурсию? Нет, он сделку заключить хочет.

– Да, но он – друг Галанти… У них какая-то своя договоренность…

Я пытаюсь придумать, как выкрутиться. Не знаю, как так вышло, но я уже понимаю, что совершила ошибку, хоть еще и не знаю, в чем она заключается.

– Если он обратился в Luxury Home, то все уже решено, точно говорю!

Мама поднимается с места, охваченная порывом хорошо знакомого нам с Лоренцо риелторского задора. Лоренцо даже отрывается от тарелки с фаршированными кабачками и внимательно смотрит на маму:

– Мам, ну чего ты…

Бабушка Тереза понесла тарелки на кухню, папа и дедушка о чем-то спорят, но до меня доносятся лишь бессмысленные обрывки фраз типа «вне игры» или вроде того. Для меня футбол все равно что эти, как их там, камелии.

Муффа съеживается, пытаясь сделаться незаметной. Чует, что сейчас грянет гром.

– Вы вообще представляете, сколько стоит квартира с террасой в Квадрилатеро?

Мы с Муффой и Лоренцо качаем головой. Маме будет приятнее, если она сама скажет.

– Цена может достигать миллиона евро! Восемьсот тысяч! Шестьсот – минимум!

– Но мам, он ведь уже договорился с этим Риччи… К тому же ты с такой недвижимостью не работаешь…

– Это потому, что у меня шанса такого не было! Ты понимаешь, сколько это – три процента от шестисот тысяч?

Я не понимаю, сколько это, но знаю, что риелтор получает три процента от стоимости квартиры. Пока я пытаюсь прикинуть, сколько это может быть, мама сама называет ответ:

– Восемнадцать тысяч! Восемнадцать!

– Да, но квартира пока не продается, и даже если бы продавалась…

– Послушай меня, Бриджида, – говорит мама, глядя на меня в упор, точно какой-нибудь серийный убийца на очередную жертву. Такого выражения лица я у нее еще никогда не видела. – Попробуй выяснить, подписал ли он договор с Luxury Home. И если не подписал, я рискну.

– Ты о чем? – спрашиваю я, чувствуя, как бешено колотится сердце. Если она рискнет, то я точно проблем не оберусь.

– Потом увидишь. Секунду, Тереза, мы еще тарелочки для тирамису не расставили.

Народу сегодня как тараканов, все толпятся вокруг барчиков на площади у моста. Я выпиваю несколько бокалов шпритца, пытаясь забыть мамины уговоры. Агата и Пьетро в отличном расположении духа: она звенит многочисленными браслетами, он рассказывает о том, что у некоторых людей прямо мания ставить в ванной крошечные раковины. Пьетро работает в компании, продающей эксклюзивную сантехнику. Он никак не может смириться с красными круглыми мини-раковинами, которые так любят клиенты.

– Что там мыть-то? Даже руки не помещаются.

– Эти раковины похожи на гигантские пионы, – смеется Агата.

– А еще бывают квадратные унитазы. Честное слово!

После квадратных унитазов все начинают шутить сами понимаете о чем, а Рикки, воспользовавшись этим, тихо спрашивает: «Пойдем ко мне? Спагетти сварим, сериал посмотрим…»

Рикки – это тот парень, с которым я виделась два раза. Сегодня у нас третья и, надеюсь, последняя встреча.

– Нет, – отвечаю я, не вдаваясь в объяснения.

Как-то не хочется. Коктейли не смогли развеять моей тревоги. Я все думаю о той повести, «Манящая». Суть истории в том, что жизнь героя оказалась разрушена из-за дома, в котором он жил. Я начинаю думать, что англичанин с дурацким именем Оливер Онионс был прав. Некоторые дома бывают очень, очень опасны.

8.

Демон самонадеянности

Федерико Риччи – красавчик. Вот уж не ожидала. Учитывая профессию моей мамы, я видела немало риелторов, но чтобы среди них встречались такие, как он, – да никогда! Бывали немного не дотягивающие до идеала, но не более того. Встречались обладатели приятной внешности – такой, от которой после пятидесяти не остается и следа. Но Федерико особенный. У него волнистые каштановые волосы с легким карамельным оттенком, томные светло-карие глаза, идеальный нос и высокий рост. На нем прекрасный костюм, чудесная рубашка в тонкую полоску и никакого галстука, старые часы с кожаным ремешком, а на ногах… О-о-о… На ногах, конечно, это нечто. Мокасины! «Как так получается, – думаю я, впуская его на порог, – что такой сексуальный мужчина носит мокасины? Что не так с его мамой?»

Я предлагаю Федерико кофе и надеюсь, что это просто униформа. Кто знает, вдруг у Luxury Home такие требования: все сотрудники должны носить мокасины? Вдруг на собеседовании ему сказали: «Туфли, сапоги и кроссовки у нас строго запрещены. Наши сотрудники носят только мокасины. Но цвет остается на ваш выбор».

– С сахаром? – спрашиваю я.

Федерико смотрит на меня с доброй улыбкой во взгляде:

– Да, спасибо. Надеюсь, успею выпить кофе, пока клиенты не пришли.

– А можно я кое-что спрошу, просто чтобы понимать? Квартира уже выставлена на продажу или нет?

Я знаю: моя судьба сейчас в моих руках. Что бы он ни ответил, вечером я могу позвонить маме и заявить: «Мне очень жаль, но Галанти уже подписал эксклюзивный договор с Luxury Home». И на этом вопрос будет закрыт.

Взмах его золотистых ресниц – и я замираю.

– Не совсем. Дамиано еще не решил. Но он уже давно подумывает перебраться в Эстонию… О причинах не спрашивайте…

Я киваю в ответ. Спрашивать я не стану. Как сказала бы Мария Соаве, меня это волновать не должно.

– Все решит то, сколько он сможет выручить с продажи. Предложат цену выше рынка – он, может, и согласится. А по рыночной стоимости – не знаю… Как по мне, квартиру он не продаст, останется в Турине.

– Но тогда вы теряете выгоду.

Федерико улыбается философски (я разбираюсь в таких улыбках):

– Это с какой стороны посмотреть. Мы с Дамиано дружим уже больше двадцати лет, мне будет жаль, если он переедет. Хотя, конечно, процент с продажи меня бы немного утешил…

– Но если официально квартира еще не продается, кто будет ее смотреть?

Федерико пожимает плечами:

– Знакомые… Знакомые знакомых… Родственники знакомых… Знакомые родственников… По городу уже поползли слухи, и многие заинтересовались.

Федерико улыбается мне, я улыбаюсь ему в ответ, и в это время раздается звонок в дверь.

Я иду открывать. Передо мной оказывается семейная пара за шестьдесят, у обоих пышные седые волосы – у него кудрявые, а у нее волнистые. Ее шевелюра словно кричит, что красить волосы – это для слабаков. Оба в синих пальто и элегантно повязанных шарфах, щедро надушены. Словом, эти, как мне кажется, вполне могут предложить цену выше рынка.

Федерико включается в работу. Он показывает паре квартиру, а я остаюсь на кухне мыть чашки. Интересно, а как он обойдется с запертой спальней? Можно ли вообще показывать квартиру, пусть и не выставленную на продажу официально, не целиком?

Но я недооценила Luxury Home. Когда тур по квартире подходит к концу, Федерико достает планшет и показывает на нем добрую сотню фотографий спальни.

– Я сделал их до отъезда господина Галанти, чтобы вы могли составить полное впечатление о квартире.

Я подхожу посмотреть, чтобы врать более убедительно, если в будущем это понадобится. Тогда, если я скажу, что не заходила в спальню, Федерико Риччи сможет это подтвердить. «Ну да, все так, – скажет Федерико, который к тому моменту уже станет моим официальным женихом. – Я отлично помню, что во время просмотра квартиры Бриджида смотрела на фото спальни с большим интересом. Она точно никогда прежде не видела твою спальню».

Впрочем, мой интерес вполне искренний и сосредоточен на лампе Тиффани, присутствующей на многих фотографиях. Синьора, чей девиз «Краситься – это для слабаков», тоже замечает лампу:

– Какая прелесть! Это что же, настоящая Тиффани?

В этот нескончаемый миг, отделяющий вопрос от ответа, мое сердце бьется, как птица в клетке.

– Понятия не имею, – наконец произносит Федерико, – честно говоря, сомневаюсь. Хотя не исключаю, ведь дедушка синьора Галанти был коллекционером. Кто знает.

– Вот если бы включить ее в договор о сделке… – хихикает синьора, к которой я уже испытываю лютую ненависть.

Дедушка-коллекционер! Этого еще не хватало!

Наконец пара удаляется в сопровождении Федерико. Он успевает шепнуть:

– Если появятся другие желающие посмотреть квартиру, я позвоню… – и после короткой паузы добавляет: – Если не появятся, возможно, тоже.

Вот это да. Только сейчас я вспоминаю, что сегодня четырнадцатое февраля, День святого Валентина. Обычно я не заморачиваюсь насчет этого праздника, но было бы очень мило, если бы именно сегодня у меня закрутилась новая любовная история. Это примерно то же самое, что родить мальчика на Рождество или стать курицей и снести шоколадное яйцо в пасхальное воскресенье.

Но умиляться некогда, пора бежать на работу. Сегодня мы с девчонками из «Мыльных пузырей» убираем в офисе банка в самом центре города. Судя по содержимому мусорных корзин в туалете, банковские сотрудники ведут активную сексуальную жизнь.

– Ну что за люди! – возмущается Мануэла. – Вместо того чтобы работать, трахаются с коллегами.

– Ну, может, они в обеденный перерыв…

– Сомневаюсь. Знаешь, как бывает: приходишь иногда в банк квитанцию оплатить – работают всего два окошка, а остальные сорок закрыты. Вот, значит, чем они занимаются! Трахаются в туалете!

Видимо, Мануэла сегодня не в духе. От ее восьмидесяти килограммов веса и без малого метра шестидесяти роста так и исходит негатив. Я пытаюсь приободрить ее: рассказываю, что последовала ее совету и решила вляпаться в новые неприятности, которых, может, еще не будет, чтобы избавиться от старых, которые у меня уже точно есть. Но даже это не помогает – нахмуренные брови Мануэлы все так же сходятся в одну линию над переносицей.

– Что с тобой, Ману? Ты что такая злая, а?

– Ты бы тоже была злая, заявись к тебе домой дочурка моей кузины.

Такое развитие событий кажется мне маловероятным. Мануэла моет мужской туалет, а я женский, и по ходу дела она рассказывает мне об Антоньетте из Кротоне, дочери своей двоюродной сестры. Эта Антоньетта решила поискать счастья в Турине, а потому попросилась пожить у ближайшей родственницы – Мануэлы. Само собой, комнаты для гостей у Мануэлы нет, и ей пришлось поселить девицу в детской на раскладушке, а у нее, между прочим, трое детей, так что в детской и до этого было тесно.

– А еще она из дома не выходит! Говорила, будет искать работу, но при этом носа из квартиры не высовывает. Заверяет, что звонит по объявлениям и обо всем договаривается по телефону, но лично я вижу только, как она капучино литрами хлещет.

– А она не может работать с нами?

– Да какое там! Эта принцесса не создана для такой работы. Она продавщицей хочет устроиться, и не куда-нибудь, а в «Зару»! Как же, ждут ее там! С распростертыми объятиями!

Как трогательно: Ману произносит это таким тоном, словно работать в «Заре» – вершина мечтаний любой девушки.

– Выстави ее на улицу. У нее нет других родственников?

– Есть один кузен, но как девушка будет жить с одиноким мужчиной?

– А сколько ей лет?

– Тридцать два.

– А чего она так долго ждала, чтобы переехать?

Мануэла качает головой, берет в руки ведерко с чистящими средствами и отправляется убирать кабинет с табличкой «Лаура Прекасси. Выдача кредитов».

Я погружаюсь в свои мысли. Сегодня нужно позвонить маме. У меня от нее уже шесть пропущенных, но я не отвечаю – не знаю, что сказать. Сомневаться – часть моей философской натуры. Философу несвойственно принимать спонтанные решения, он должен все взвесить, обдумать, рассчитать. Философ всегда задается вопросом, к чему приведет то или иное решение. Так и вижу Юлию Кристеву[5], прогуливающуюся вдоль Сены и думающую: «Что же мне делать с этой интертекстуальностью? Следует ли сообщить о ней миру? Как ее воспримут? Прославит она меня или покроет позором?»

Ничего не поделаешь, так уж мы, философы, устроены: однажды усвоив этот образ мысли, мы используем его, даже если работаем кем придется. Поэтому, протирая оконное стекло в директорском кабинете, я задаюсь вопросом: что сказать маме? Наврать и избавиться от проблемы раз и навсегда или сказать правду и постараться убедить ее не вмешиваться в это дело?

И демон самонадеянности в очередной раз обводит меня вокруг пальца.

9.

Детские сцены.

Опус 15–7. Грезы

Сухие соцветия гортензий падают на землю, а я с удовольствием думаю о том, что в моем резюме прибавилась новая строчка. Кроме няни, выгульщицы собак, бариста, официантки и уборщицы я теперь еще и садовница. Идею подала Агата:

– Ну давай, обрежь гортензии и розы сама. Я покажу, это просто. Эта терраса может подарить тебе новую профессию. Опыт никогда не помешает. Богачки обожают, когда няня умеет еще и готовить чизкейк, чистить серебро и обрезать розы.

Агата – настоящий эксперт по богачам и аристократам: на вилле Таранто их пруд пруди, а Агата подрезает себе тихонечко живую изгородь и подслушивает их разговоры. Любимый типаж Агаты – аристократки, потерявшие былое состояние. Такие, со старинной брошкой с драгоценным камнем на простеньком свитерке. Впрочем, я тоже повидала богачей, когда водила Убальдо и Магдалену на детские дни рождения. На один такой праздник тратилось столько, что синьора Эдера могла бы на эти деньги месяца три прожить. Да и я тоже, раз уж на то пошло.

Вот поэтому я и решила воспользоваться ситуацией, пополнить свое резюме и дать себе еще одну возможность заработать.

Впрочем, чувство удовлетворения по этому поводу лишь немного облегчает мое ощущение полного провала в другом вопросе: разговор с мамой пошел совсем не так, как я планировала. Как будто в бочку дегтя добавили ложку меда, не больше.

Краткое содержание нашего разговора:

– Так не бывает, дорогая моя. Галанти что-нибудь подписывал? Есть у него официальный договор с Luxury Home?

– Нет, мам. Он просто обратился к другу. Знаешь такое слово? Он дружит с Федерико, доверяет ему. А Федерико ему помогает и показывает квартиру только близким знакомым и их друзьям.

– Ну да. Как говорил твой дедушка, богатеи делятся богатством только с друзьями и родней.

– С каких это пор ты заделалась коммунисткой?

– Да пора уже заканчивать с продажей жалких однушек да крошечных домишек на окраине. Пришел час Труди, дорогая!

– Что еще за Труди?

Эта история пугает меня не на шутку. Мама всегда была деловой женщиной. Едва ли возможно работать риелтором, будучи тонкой поэтической натурой. Но прежде она всегда вела себя благопристойно и соблюдала закон. Конечно, она иногда позволяет себе приврать по мелочи. Например, однажды наплела молодой парочке, собиравшейся покупать дом, что квартира «очень светлая», хотя особо светлой она не была, или еще намекнула другим покупателям, что район собираются благоустраивать, когда никаким благоустройством там и не пахло. Ничего особенного. У мамы никогда не было криминальных склонностей, в отличие от тети Розальбы. Что же теперь на нее нашло?

– Труди – это подружка Пита. Ну та, с накрашенными губами и пистолетом.

– Из мультика про Микки-Мауса, что ли?

– Ну да.

– Так у нее не было пистолета.

– А зря. Слушай, Бриджида, давай не будем тратить время. Ты сказала, что Галанти продаст квартиру, если кто-то предложит цену выше рынка. Так что какая разница, кто приведет ему покупателей?

– Но с моей стороны это будет очень плохо!

– А я потом тебе машину куплю.

– Федерико мне нравится. А если ты уведешь у него сделку, он меня и знать не захочет.

– Да с чего ты взяла? Может, как раз наоборот. Мужчинам нравятся женщины, способные обвести их вокруг пальца.

Разговор заканчивается этой сомнительной мудростью и маминым обещанием (больше похожим на угрозу) зайти взглянуть на квартиру и сделать пару фото. Мне тревожно, но я утешаю себя тем, что никто из маминых клиентов не сможет предложить цену выше рынка за подобную квартиру. Выжду пару недель, совру маме, что Федерико нашел покупателя, и дело с концом.

Приободрившись от этой мысли, я долго смотрю на подрезанную гортензию и размышляю о том, что завтра нужно заняться розами. А сейчас пора бежать к старушке Эдере, а то опоздаю.

Когда я прихожу, она еще лежит в кровати злая как черт, да еще и без вставной челюсти. Насмотрелась вчера всякого по телевизору и теперь заявляет, что хочет прибегнуть к эвтаназии.

– Но ведь вы не больны. Вы месяц назад сдавали анализ крови. С вами все в порядке.

– Да что ты говоришь? Может, поменяемся тогда местами, бестолочь ты этакая?

В таком настроении синьору Эдеру может утешить только одно.

– Вставайте. Позавтракаем, а потом ваши альбомы посмотрим.

Хорошо, что с утра я зашла в булочную и купила ей пончик: сегодня слишком холодно, чтобы идти на прогулку. Пончики и альбомы – безотказное средство, еще никогда не подводили. Синьора Эдера встает, умывается, выпивает кофе с молоком и съедает пончик. На это у нее уходит в три раза больше времени, чем у обычного человека, так что, когда мы наконец усаживаемся за стол, эвтаназия окончательно позабыта.

Когда синьора Эдера была помоложе, она помогала по хозяйству в семье, покупавшей всевозможные журналы. По моим ощущениям, на журналы они тратили больше, чем на домработницу. Вот почему у синьоры Эдеры совершенно ничтожная пенсия и огромный альбом с вырезками из журналов. Она рассказывает, что, когда журналы выбрасывали, она доставала их из помойки, вырезала фотографии самых красивых платьев и наклеивала в альбом.

– Ты только посмотри! Это же сама Диана, помнишь ее?

Имеется в виду принцесса Диана. Когда она умерла, мне было три года, поэтому помнить ее я никак не могу, но наслышана.

– Разумеется, помню! Какое шикарное платье. Уж не от Шанель ли?

Я, конечно, специально поддразниваю синьору Эдеру. Она не выносит Шанель. Понятия не имею почему. Просто ненавидит. При звуках этого имени она немедленно рассыпается в проклятиях и оскорблениях и начинает нахваливать других модельеров, которых считает куда более талантливыми. В частности, некоего Исанлорана. Так уж она его называет.

– Далась тебе эта Шанель! Ты что, фасон не видишь? Эта Шанель только бижутерию и умела делать. Ну и жакетики эти. А здесь… Ты посмотри, какой шифон! Какие складки… Наверняка это Ланван или Исанлоран!

Пока синьора Эдера наслаждается жизнью, поливая грязью Шанель и расхваливая платье леди Ди, я готовлю пасту с фасолью на обед и омлет на ужин – его она съест уже без меня. Жаль, что старики не придумывают себе воображаемых друзей, как дети. Это был бы хороший выход. Так и вижу, как синьора Эдера сидит за ужином с Темпестиллой, своей воображаемой подружкой. Темпестилла родом из Кунео, разбирается в моде, любит сплетни, ей тоже восемьдесят девять… Уверена, они бы отлично поладили.

Сегодня у меня свободный вечер, так что я могу заняться разбором Волшебного Шкафа.

Как я уже говорила, с музыкой у меня все сложно. Еще пару лет назад я была как все – слушала примерно то же, что и все, или то, что советовали Лоренцо, Муффа и парни, с которыми я встречалась, – среди них попадались диджеи и даже один любитель рейва. И все было супер. Но вот однажды у Марии Соаве, той самой адвокатессы, кто-то включил при мне классику. Мелодия называлась «Грустный вальс», а написал ее Сибелиус. Я ее услышала и просто обалдела. Не знаю, как так вышло, что до этого я никогда классику не слушала. Не приходилось. Дома у меня никто не увлекался классической музыкой, даже бабушки и дедушки были от нее далеки, а про оперу я вообще молчу. Может быть, мои прапра и ходили пару раз в оперу, но точных сведений об этом не сохранилось, так что с классикой я ни разу не сталкивалась ни по семейной, ни по дружеской линии. Что уж говорить о моих парнях. Можно сказать, я жила в мире без классики. Ну максимум слышала по радио какие-то песни Бочелли, Каррераса, Паваротти и Пласидо Доминго, но ничего из их репертуара никогда меня не впечатляло. И тут этот «Грустный вальс» – и все, жизнь перевернулась. Теперь я слушаю только классику. Потому что ее так много, что конца-края не видно… Найдешь одного композитора, потом другого – и пошло-поехало, как наваждение. Классической музыки в соцсетях полно, да и на ютубе тоже… Я узнаю все больше потрясающих пианистов… потрясающих виолончелистов… а уж скрипачи… Они для меня что-то вроде существ высшего порядка – и мужчины, и женщины. Мне бы ужасно хотелось познакомиться с музыкантом и начать с ним встречаться. Думаю, это не так сложно: в конце концов, философы и музыканты стоят по одну сторону баррикад.

Я даже пару раз ходила на концерты, хоть это и дорогое удовольствие. Но возвращаться домой мне каждый раз приходилось в одиночестве. Так и не удалось подкараулить ни одного скрипача. Однажды Агата пошла на концерт со мной, но спустя всего полчаса уснула в кресле. Потом она, конечно, дико извинялась, мол, весь день сажала самшиты, но больше я ее не приглашала. В другой раз мне удалось затащить на концерт очередного ухажера, а потом и следующего, но оба выходили из зала надутые и раздраженные. Ну и ладно. В том, что касается классики, рассчитывать мне не на кого. Я много читала о музыке, знаю биографии композиторов, так что, увидев в кабинете Дамиано Галанти набитый пластинками шкаф, я решила проверить, нет ли у него чего из классики…

Как оказалось, у него есть все. Сотни аккуратно расставленных пластинок вблизи проигрывателя. И я могу слушать что захочу, потому что написала ему письмо.

от: bri93@yahoo.it

кому: damigal.teo@gmail.com

Уважаемый синьор Галанти,

заранее извините за беспокойство.

С квартирой все в порядке, приходил синьор Риччи, показывал ее. С растениями тоже все хорошо, при случае вышлю Вам несколько фотографий. Камелия уже цветет, хеномелес и форзиция вот-вот распустятся.

Пишу Вам, потому что хотела попросить разрешения послушать пластинки. Я умею пользоваться проигрывателем, у моей кузины был похожий. Я очень люблю классическую музыку и обнаружила, что у Вас практически только она и есть. Впрочем, у Вас есть и джаз, но джаз меня не впечатляет, уж простите. Впрочем, как по-вашему, Гершвин – это джаз? Потому что Гершвина я люблю. Ну да ладно.

Можно ли мне ставить пластинки на Вашем проигрывателе? Я буду обращаться с ним очень аккуратно. Синьора Ласкарис сказала ничего в Вашем кабинете не трогать, так что хочу спросить Вашего разрешения. Можно?

Хотела еще сказать, что Ваша квартира просто прекрасна.

Хорошей работы и всего лучшего в Эстонии!

С уважением, Ваша верная домохранительница,

Бриджида

Ответ прилетает почти в ту же минуту:

от: damigal.teo@gmail.com

кому: bri93@yahoo.it

Дорогая Бриджида,

разумеется, Вы можете пользоваться проигрывателем. Я очень рад, что за квартирой присматривает человек, влюбленный в музыку. Сообщите мне, что интересного обнаружите. Возможно, Вы откроете для себя что-то новое… Можете быть спокойны, Гершвин не считается джазовым композитором. По крайней мере, не больше, чем Бах.

Вы можете беспрепятственно заходить в мой кабинет. Единственная просьба – не трогайте ничего на столе, пусть все лежит на своих местах. И после прослушивания убирайте пластинки в конверты.

Да, мне тоже очень нравится эта квартира. Когда я далеко, мне невыносима сама мысль, что я туда не вернусь. Но когда я там, мне точно так же сложно представить, что я никогда не вернусь в свой дом в Таллине.

Человеческие желания всегда так противоречивы, Вы не находите?

Всего доброго, Бриджида, наслаждайтесь музыкой.

Дамиано Галанти

от: bri93@yahoo.it

кому: damigal.teo@gmail.com

Вам вообще-то повезло, Вы же можете ездить туда-сюда от одного желания к другому, и никаких противоречий. Вам не нужно ничем жертвовать, ни от чего отказываться, просто планировать, когда где будете, и все.

Хорошего вечера,

Бриджида

Я сожалею о написанном, едва нажав «Отправить». И что на меня нашло? Я вообще не знаю этого Галанти, он мне платит, мы не друзья, не приятели. И как только мне взбрело в голову писать ему подобное письмо? Словно я хотела ткнуть его носом в то, насколько ему повезло. «Ну все, теперь он меня точно выставит», – думаю я, глядя на иконку электронной почты в ожидании нового письма. Будем надеяться, что он не ответит, что у него есть чем заняться, кроме как переписываться с девицей, охраняющей его квартиру.

Но тут вспыхивает красный огонек – это пришел ответ.

от: damigal.teo@gmail.com

кому: bri93@yahoo.it

Извините, Бриджида, что позволил себе излишнюю откровенность. В каком-то смысле Ваше письмо само навело меня на нее. Желаю Вам приятного прослушивания и прошу отправить мне фотографии растений, я с удовольствием их посмотрю. Как поживают Пабло и Перла?

Д. Г.

от: bri93@yahoo.it

кому: damigal.teo@gmail.com

Пабло и Перла поживают отлично, не переживайте.

Я высылаю ему фотографии, и на этом наша переписка наконец прерывается. Но я не могу перестать думать о том, что у него за «противоречивые желания» и не связаны ли они с Клариссой Всё Сложно?

Теперь я могу спокойно разглядывать ряды пластинок и выбирать, что бы такого послушать. Но едва я ставлю «Детские сцены» Шумана, опус 15, пьесу № 7, в дверь звонят.

10.

Двадцать восемь свечей

Это она. Загадочная любовь господина Галанти. На этот раз на ней пальто из верблюжьей шерсти. Если что из одежды и не вызывает у меня ни малейшего энтузиазма, так это такие пальто. Ну и еще шлепки для пляжа, те самые, с резиновой перемычкой между пальцами, но об этом как-нибудь в другой раз. Верблюжье пальто песочного цвета для меня – само воплощение скуки. Но кроме него на Клариссе еще коричневые сапоги, коричневая сумка и шелковый бежевый шарф с бежевым рисунком другого оттенка и бежевыми вставками третьего оттенка. В красном пуховике и серебристой шапке она производила впечатление, но в таком виде вряд ли можно вызвать у кого-то противоречивые желания.

Кларисса здоровается, входит в квартиру и заявляет, что в свое время одолжила синьору Галанти некую вещь и вот теперь ей эта вещь срочно понадобилась. Меня захлестывает страх. Поскольку в существовании закона подлости не приходится сомневаться, эта самая вещь наверняка находится в спальне, и Кларисса сразу же заметит, что лампа Тиффани испарилась.

Я гремлю чем-то попавшимся под руку в надежде, что шум заглушит стук моего сердца. Меж тем Кларисса продолжает:

– Как человек воспитанный, я не стала открывать дверь своим ключом. По той же причине я думаю, что вам стоит прямо сейчас переговорить с синьором Галанти, вы ведь не можете позволять всем подряд выносить из дома ценные вещи. Тут ведь немало ценного…

Ну да. Я уже знаю. Господь всемогущий, прошу Тебя, сделай так, чтобы вещь, за которой пришла Кларисса, не оказалась лампой Тиффани. Господь наш Иисус Христос, если Ты сотворишь это чудо, я поставлю двадцать восемь свечей Деве Марии Утешительнице, по одной за каждый мой год.

Кларисса тем временем достает телефон и уже через несколько секунд с кем-то разговаривает.

– Привет… да… да, я тут. Не мог бы ты сказать Бриджиде, что́ я должна забрать… Ага, да, созвонимся попозже… Пока.

Ее тон пропитан какой-то интимностью. Торопливый звонок, вклинившийся среди других, гораздо более продолжительных.

– Добрый день, Бриджида, как поживаете?

– Спасибо, замечательно, а вы? Все в порядке?

– Да, все хорошо. Слушаете пластинки?

– Да, спасибо, что разрешили. Нашла одну потрясную вещь, называется «Грезы».

– А… – Он на мгновение замолкает. – Шуман. Неспешный такой.

Галанти резко меняет тему, словно переходит из одной комнаты в другую:

– Синьора Ласкарис должна кое-что забрать. На будущее скажу, что она может брать все, что считает нужным.

– Все, что считает нужным? – немного обеспокоенно спрашиваю я. – И кошек тоже?

– Ну… я имел в виду вещи, а не кошек, – смеется Галанти.

Мне бы хотелось еще немного поболтать с ним, но внутри все сжимается. Я вижу, что Кларисса вот-вот откроет дверь в спальню, и тогда мне конец. Поэтому я прощаюсь и протягиваю ей телефон, а мой мозг, словно оголодавшая золотая рыбка, в ужасе ищет подходящий ответ на вопрос, куда подевалась лампа. «Откуда мне знать. У меня же нет ключей от спальни» – вот единственное, что приходит мне в голову.

Я задираю подбородок, готовясь с невозмутимым видом выдать этот ответ, но Кларисса не спешит. Она озирается по сторонам, и я понимаю, что привлекло ее взгляд: моя толстовка, брошенная на спинку дивана напротив суперплоского телевизора с супервысоким разрешением. Она смотрит на журнальный столик перед диваном, где устроились пакет от чипсов, пустой стакан и «Неделя кроссвордов». На полу валяется «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган, на ковре расставлены кошачьи миски, на дверной ручке висит сумка из супермаркета. Мне хочется сказать Клариссе: «Послушай, дорогуша, сейчас здесь живу я, и живу я по своим правилам. А когда верну ключи твоему милому, квартира будет в идеальном состоянии».

Я уже все придумала: перед возвращением Галанти позову Ману и других девчонок, и мы тут такую чистоту наведем, любо-дорого посмотреть.

Кларисса молчит. К моему величайшему, неописуемому облегчению, она забывает о спальне и направляется к стеклянному буфету, который как будто сам устал от своей хрупкости и древности. В нем стоит сервиз из тончайшего, почти прозрачного фарфора кремового цвета с цветочным орнаментом. Есть там и посуда для сервировки вроде супницы и подносов, и несколько хрустальных ваз. Кларисса достает одну из них – потрясающей красоты, с резным узором, – и ваза, поймав солнечный луч, обрызгивает все вокруг, включая меня с Клариссой, радужными отсветами.

Мы заворачиваем вазу в несколько слоев бумажных полотенец и укладываем ее в холщовую сумку. Кларисса направляется к двери, а я понимаю, что, пока у нее неограниченный доступ в квартиру, покоя мне не видать. Если Тиффани не вернется на место как можно скорее, я буду вечно как на иголках. Ну или как в бассейне с пираньями.

Словно в доказательство этому на лестнице Кларисса – спина прямая, словно у вышколенного мажордома, – сталкивается с моей мамой, следом за которой поднимаются Лоренцо и Муффа. Кларисса провожает их взглядом, пока они радостно здороваются со мной и скрываются в квартире. Она не говорит ни слова, но в ее взгляде читается осуждение. Женщины вроде нее осуждают, как дышат, у них это естественный процесс.

Мои родственники пришли отснять квартиру. Похоже, у Муффы талант фотографа, а вот мама в этом деле не слишком хороша.

– Фотографии мне нужны для предварительного ознакомления. Покажу их кое-кому, назову примерную стоимость, а если заинтересуются – приведу на просмотр, – говорит она мне сахарным голосом, точно делает одолжение.

– Нет, мам! Так нельзя. Он может на меня заявить, ситуация уже на грани. Кому ты собралась показывать фотографии? Ты же не собираешься вывесить их в агентстве на всеобщее обозрение?

Вообще мне несвойственно повышать голос, но с тех пор, как мама заварила эту кашу с просмотром квартиры, я плохо себя контролирую.

– Да ладно тебе. Я их только кое-кому покажу. Среди моих клиентов есть такие, кто в постоянном поиске. Вечно их что-то не устраивает. Знаешь, такие, кому подавай три санузла, прекрасный вид, отличное месторасположение, а если лестница в подъезде не пахнет духами – ну все, нам такого не надо. Наконец-то мне будет что предъявить, чтобы они поутихли.

– Но ведь это незаконно. Ты ввязываешься в противозаконную авантюру и втягиваешь в нее и меня. Тебе на меня вообще плевать.

– Да что ты? Будешь кататься на новеньком красном фиате – по-другому запоешь.

Мне остается только промолчать и оставить при себе мысли о том, что фиата у меня никогда не будет, потому что такая квартира никому из ее клиентов не по карману. Бухгалтерам да офисным клеркам на нее не хватит.

– А если ты придешь со своими клиентами, а тут заявится Федерико Риччи с другими желающими? Как я ему это объясню?

– Да ладно, он же предупредит тебя о приходе, и я тоже тебе заранее позвоню. Так что все будет в порядке. И вообще, живем один раз!

Да, я должна была понимать, что с генетикой шутки плохи. Мама и тетя Розальба казались такими разными, а оказывается, гены просто ждали своего часа. И вот через шестьдесят лет они вдруг раскрылись, точно бутоны у этой самой, как ее, камелии.

На террасе Муффа щелкает фотоаппаратом, а Лоренцо оглядывается по сторонам, явно под впечатлением.

– Ни разу не видел террасы с таким количеством розеток, – говорит он, указывая на скопище розеток у самой двери.

– Тебе-то какая разница? – отвечаю я. Мне хочется поскорее с ними всеми распрощаться. Что, если вот-вот вернется Кларисса в сопровождении полиции?

– А то, что можно было бы устроить тут концерт. Прямо как «Битлз»[6]!

Да, только этого мне не хватало. Разбитая лампа, тетушка Розальба со своим спектаклем, мама, горящая желанием продать квартиру. А теперь еще и Лоренцо с концертом. Я тут еще трех недель не прожила, а уже по уши влипла.

– Слушай, Лоренцо, усвой раз и навсегда: НА ЭТОЙ ТЕРРАСЕ НИКОГДА НЕ БУДЕТ НИКАКОГО КОНЦЕРТА.

– Да ладно, чего ты завелась-то, – пожимает плечами Лоренцо.

Он возвращается в квартиру и принимается копаться в пластинках. Мама чуть не целиком залезла в шкафчик под раковиной – проверяет трубы. Муффа отложила фотоаппарат и лопает мои лакричные конфеты.

У меня звонит телефон. На экране появляется надпись «Федерико Риччи». У меня даже не осталось сил, чтобы испугаться. Федерико сообщает, что через полчаса приведет какого-то графа. Вот и отлично. Я отнимаю от обещанного срока двадцать минут.

– Это тип из Luxury Home, он будет здесь через десять минут, выметайтесь скорее.

К приходу Федерико я даже успеваю немного привести себя и квартиру в порядок. Вместо дырявого свитера надеваю легкомысленное платьишко из секонда, подвожу глаза, заметаю следы родственников, убираю подальше толстовку и кошачьи миски, выкидываю пустые пакеты из-под чипсов. Мне хочется, чтобы Федерико поскорее нашел клиента, а мама успокоилась и вернулась к продаже уютных двушек в квартале Аурора.

– Привет! – Я улыбаюсь Федерико во весь рот, хотя после прихода тех богатеньких старичков он так и не позвонил, чем сильно меня разочаровал. Я-то ведь уже настроилась на приглашение в кафе-мороженое. Мне такое нравится, особенно если кафе выбираю я. Но мои ожидания не оправдались. Впрочем, чему тут особо удивляться? Он ведь у нас весь такой изысканный, волосы лежат красивой волной, наверняка у него есть кого мороженым угостить. Зачем ему усложнять себе жизнь какой-то домохранительницей?

Однако Федерико здоровается очень приветливо и представляет мне графа Ламберто Станци Корсини. Граф высок, у него массивная челюсть, редкие всклокоченные волосы, глаза навыкате и очень бледная кожа. Визит длится всего несколько минут. Граф смотрит квартиру как-то нехотя, то и дело повторяя:

– Да, довольно мило… Но лучше мне вернуться с Тео. – Или: – Тео так любит сады… конечно, терраса хороша, но лучше бы обсудить это с Тео…

– Вы посмотрите, какие цветы. – Я решаю внести в разговор свою лепту и указываю на камелию, которая, как и предсказывала Агата, расцвела и просто великолепна.

– Хм-м-м, – бурчит граф. – Надо бы с Тео обсудить…

Когда экскурсия заканчивается, Федерико сообщает, что скоро подойдет еще один клиент. Граф удаляется, качая головой. Нет, принимать решения без Тео – выше его сил.

– Кто такой этот Тео? – спрашиваю я, закрыв за графом дверь и поставив на плиту кофе.

– Что за вопросы, синьорина? Конечно, его возлюбленный.

– А вместе они прийти не могли?

– Нет. Тео тоже в Таллине, он работает с Дамиано.

– А что та парочка, что приходила раньше?

– Их и след простыл. Поскольку официально квартира не выставлена на продажу, все так неопределенно…

– Сахар?

Да, Федерико просит кофе с сахаром. Едва допив последний глоток, он встает. Про другого клиента графу он наврал, но идти ему все равно пора – через четверть часа он должен показать кому-то квартиру еще более шикарную, чем эта.

– На пьяцца Мария Терезия… – сообщает он шепотом, и в глазах его зажигается огонек. Речь идет о самом старом, самом престижном квартале Турина, где раньше жили аристократы. Там стоимость квадратного метра сопоставима с хорошей зарплатой. – Слушай, – говорит он, направляясь к двери, – завтра мы идем в «Гран-бар». Не хочешь ли присоединиться к нам? Может, потом куда еще сходим, поужинаем…

Черт побери. Для меня такое предложение как для Алисы приглашение на чаепитие со Шляпником. Одно дело тусоваться с теми, кто собирается в районе моста Россини, пьет дешевое пиво и заедает его чипсами, и совсем другое – сидеть в «Гран-баре» по ту сторону реки По, где подают модные суши и куда ходят только богатеи, что живут в виллах на холмах.

– А «мы» – это кто? – спрашиваю я, потому что ненавижу неопределенность.

– Я и несколько моих друзей. Они тебе понравятся.

– Ну не знаю. Завтра вечером я работаю. Не уверена, что успею.

– А где ты работаешь?

– В клининговой компании.

– То есть… ты уборщица, что ли?

– Ага. И смена начинается в семь вечера, а стало быть…

Я вижу в глазах Федерико тень сомнения, словно он спрашивает себя: «А вдруг она придет и от нее будет нести хлоркой?» Но уже через мгновение он улыбается и говорит: «Ну, позвони мне, как закончишь, и приезжай».

«И не подумаю, – мысленно отвечаю я, закрывая за ним дверь. – Если я тебе так нравлюсь, пригласи меня на нормальное свидание, а не на вечеринку, где соберется куча народа и где я буду чувствовать себя потерянной и ненужной».

– Что думаешь? – спрашиваю я Агату пару часов спустя, во время нашего обычного вечернего созвона.

– Даже не знаю, Бри. Сейчас все уже не так, как раньше. Может, он из-за Me Too так себя ведет[7].

– В смысле?

– Ну, может, он боится, что, если вы останетесь одни, ты его обвинишь в домогательствах. Вдруг он поможет тебе выйти из машины или сделает комплимент твоему платью… А пока вы не наедине, он ничем не рискует.

– Ты что, совсем сдурела?

– Клянусь тебе, тут каждый день такие новости… По идее, если парень вдруг захотел тебя поцеловать, он теперь должен сначала спросить разрешения.

– И что, Пьетро спрашивает у тебя разрешения?

– Пьетро пока ничего про Me Too не знает и, надеюсь, никогда не узнает. Думаю, тебе стоит пойти. С Рикки у тебя уже все, вы больше не встречаетесь?

– Ну не знаю. Может, лучше посидеть дома и спокойно послушать Шумана.

– Что за Шуман?

– Неважно. У тебя-то самой все нормально? Кольцо работает?

– Работает, вот только Пьетро уже достал со своими фантазиями о ребенке.

– Слава богу, что перед тем, как его заделать, мужчина все же должен спросить разрешения, – утешаю я Агату.

– Пусть даже не надеется. Угадай, что я сделала с волосами на этот раз?

11.

Как минимум метра полтора

В «Гран-бар» я все-таки не пошла. Написала Федерико сообщение, что закончу слишком поздно, потому что в офисе был корпоратив и теперь нужно оттирать ковры от сангрии. Это почти правда – буквально месяц назад у нас действительно был такой случай. Если бы на корпоративах пили не сладкие напитки, а, например, чистый джин, то нам, уборщицам, жилось бы гораздо легче. Федерико ответил что-то невнятное, но, к моему удивлению, с утра написал снова. Позвал на аперитив с его приятелями во вторник вечером. Он совершенно повернут на этих встречах в барах. Не знает, что ли, других способов пообщаться с девушкой? А вдруг Агата права? Вдруг он просто осторожничает, опасаясь как-то задеть меня? Что ж, при случае постараюсь донести до него, что ранить мои чувства совершенно невозможно, и все встанет на свои места.

Как бы то ни было, сейчас встречи с парнем из Luxury Home волнуют меня в последнюю очередь, потому что прямо передо мной материализовались тетя Розальба, Жюльен и огромная коробка, в которой прячется воскресшая Тиффани. Я с предельной осторожностью раскрываю коробку, тетя торжествующе глядит на меня, а Жюльен уселся на корточки и пытается гипнотизировать Перлу взглядом.

Лампа идеальна. Она прекрасна. Цветы и стрекозы вновь стали единым целым, новые металлические окантовки почти неотличимы от прежних, а если на одной фиалке и видны следы сварки, кого это волнует? Радость и чувство благодарности к неизвестной Трапезунде разливаются во мне. О, дорогая подруга Жюльена, родственница или кем ты там ему приходишься! Пусть сам он бесполезен и не может пройти мимо любой кошки, но ты, Трапезунда… Ты великая художница, искусница, достойная острова Мурано, и мастерица обмана. Ты создала шедевр витражного искусства! Когда-нибудь я доберусь до Бриансона, чтобы поцеловать твою руку. Думаю, Дамиано Галанти не заметит подмены: не станет же он пристально разглядывать лампу на комоде, тем более что спальня была заперта. А у кого единственный ключик? У Клариссы Всё Сложно, которой он доверяет как никому другому. Так что я вне подозрений. Вот так-то.

Я открываю рот, и слова благодарности вырываются наружу прямиком из сердца:

– Спасибо, тетя Розальба. Спасибо, Жюльен! Пожалуйста, передайте Трапезунде, что я благодарна ей от всей души.

– Не строй из себя дурочку и отомри уже. Отнеси эту несчастную лампу на ее законное место, и перейдем к делу.

Не то чтобы я была поклонницей книжки Проппа[8], я и прочла-то из нее всего ничего, уж не помню, к какому экзамену это было нужно. Но теперь я вдруг понимаю, что оказалась в русской народной сказке. То есть сама сказка, может быть, и не русская, но события разворачиваются как положено, с поразительной точностью. Я в роли героя (персонаж 3), который вляпался в неприятную историю: тетя Розальба (персонаж 1, даритель) помогла мне, взяв обещание, которое мне теперь придется сдержать. Но мне совершенно не хочется его сдерживать, мне хочется обмануть Бабу-ягу, гнома, волшебную речку или кого там еще. Теперь должен появиться персонаж номер 6, помощник, и хорошо бы ему поторопиться, потому что Баба-яга уже затопила печку.

– Квартира нам понадобится с восьмого по десятое апреля. И за неделю до того мы привезем декорации. Все, увидимся, мы опаздываем на спектакль Иды Балестрины.

– Что тебе делать на спектакле Балестрины? Ты всегда терпеть ее не могла! – злобно отвечаю я. Моя благодарность уже улетучилась, сменившись негодованием.

– Не устаю надеяться, что хоть один ее спектакль пройдет удачно. Жюльен, оставь кота в покое.

Жюльен с трудом поднимается на ноги и все той же утиной походкой враскачку направляется к двери. Пока они еще не ушли, я вываливаю тете жестокую правду:

– Нет. Ты ходишь на спектакли Иды Балестрины, чтобы убедиться, что они ужасны. Если она поставит хоть что-то сто́ящее, ты просто лопнешь от злости.

– Да ты вся в мать, – улыбаясь качает головой тетя. – Есть у вас страсть к правдорубству.

– И что дальше? – спрашиваю я у Мануэлы, пока мы надраиваем до блеска адвокатскую контору «Бруски, Маленотти и партнеры». – Мне удалось решить одну проблему, нажив себе другую. И как мне быть дальше?

Очевидно, что Мануэла – это персонаж номер 6, помощник героя. Я жду не дождусь, когда она уже выудит из кармана волшебное кольцо, шкатулку, исполняющую три желания, или что там мне полагается. Но вместо этого она протягивает губку для уборки.

– Когда там у нее этот спектакль?

– Восьмого апреля, а потом еще девятого и десятого.

– И что сейчас об этом думать? Еще февраль не закончился. До восьмого апреля может случиться что угодно. Хоть конец света.

– Да ты оптимистка!

– Как будто ты не знаешь, что в любой момент Землю может снести каким-нибудь метеоритом, а эти из НАТО все от нас скрывают.

– Из NASA вообще-то.

– Ага, оттуда.

Мануэла продолжает протирать стол адвоката Маленотти, а я иду в соседний кабинет – адвокатессы Риги. Там сейчас наводит порядок та самая Антоньетта, которая так и не устроилась в «Зару» и работает теперь с нами вместо девчонки, ушедшей в декрет.

Простите, ошиблась. Антоньетта вовсе и не думает работать. Она сидит за столом и листает журнал. В открытом ящике лежит пухлая стопка таких же. Когда я вхожу, Антоньетта, ничуть не смутившись, замечает:

– Эта адвокатша весь офис журналами завалила, небось совсем не работает.

– Ну, ты тоже не перетруждаешься, – отвечаю я и, скрестив руки на груди, встаю в позу, символизирующую осуждение.

На самом деле Антоньетта мне даже симпатична. Она темненькая и кругленькая, как Мануэла, и носит косички, которые я обожаю. Когда отращиваю волосы, тоже заплетаю косы. Но я плету самые обычные, а она – шикарные, французские, что начинаются прямо на макушке. Я такие никогда не умела плести. Однажды Агата пробовала мне помочь в этом деле, но результат оказался таким, что мы с ней полдня потом провели в депрессии.

– Да нет же, я работаю. Просто решила немного отдохнуть.

– Опять?

– Да что ты ко мне прицепилась? – вспыхивает Антоньетта. В чем-то она даже права, потому что это ей решать, когда отдыхать. Вот только завтра эта Риги обнаружит, что пыль не вытерта, начнет возмущаться, и бюро на раз-два найдет других уборщиц. В этих джунглях, где каждый борется за рабочее место, клининговые компании яростно дерутся за каждый лакомый кусочек…

Я замолкаю, беру чистящее средство и разбрызгиваю его там, где требуется. Антоньетта молча наблюдает за мной, а потом откладывает журнал и фыркает.

– Меня это все жуть как задолбало, если тебе интересно. Я в Турин из Калабрии не убираться приехала. Попробуй сама жить с тремя детьми в комнате. Найдись нормальная работа, я бы сняла отдельную.

Меня восхищает, насколько реалистично Антоньетта воспринимает жизнь. Ее амбиции ограничиваются комнатой, она не помышляет о квартире или доме. И тут в моем криминальном мозгу возникает план, с помощью которого я смогу разом избавиться от кучи проблем.

Когда Федерико выскальзывает из моей кровати, ночь вторника успевает смениться утром среды. Я притворяюсь спящей. Смотрю на него из-под опущенных ресниц и планирую отношения как с женатым – встречаться будем только ради секса, никаких совместных выходов в свет. Федерико мне нравится, моментально меня заводит. Ночью, когда его вступительная ария наконец отзвучала («Тебе нравится? Все в порядке? Ты уверена? Я продолжаю?»), все было очень даже хорошо. В какой-то момент, пока он тискал меня на диване, я не выдержала. Вскочила и заявила: «Слушай, замолчи, а то я тебя покусаю. Я сама скажу, если что будет не так, договорились?» После этого все пошло как по маслу, так что, если мы встретимся еще раз, я буду рада. Но вот в бар с его друзьями я больше ни ногой.

Его друзья:

САРА – специалист по термоядерной инженерии, сейчас ненадолго вернулась в Италию в перерыве между миссиями в Южной Африке и Норвегии.

БЕАТРИЧЕ – специалист по кибербезопасности в Брюсселе.

ДЖОРДЖО – толком не поняла, чем занимается, вроде бы рекламой, точнее маркетингом, а еще точнее интернет-маркетингом.

АНТОНИЯ – владелица небольшого экоотеля с веганской едой и буддийскими практиками в горах Пьемонта.

МАРТИНО – шкипер.

На этом я, пожалуй, остановлюсь, хотя список можно продолжать. Некоторые друзья Федерико занимаются такими делами, что объяснить их словами просто невозможно. Особенно мне понравилась Ларалея (по крайней мере, так ее все называли). Когда Федерико ее представил, она приветственно махнула мне рукой и сказала: «А я вот ничем не занимаюсь. Я у них тут белая ворона или паршивая овца, решай сама». Правда, после пятнадцатого бокала она казалась уже не такой милой.

Федерико явно почувствовал себя неуютно, когда я сказала, что работаю «то там, то сям», и я подумала, не стоит ли ему помочь, упомянув между делом, что окончила философский, но потом решила, что не стоит.

Аперитив был хорош, закуски тоже. Может, и разговор бы тоже сложился, понимай я, о чем они беседуют. Но они говорили о людях, которых я не знаю, о местах, где я никогда не бывала, и о видах спорта, о которых я никогда не слышала и которыми никто из моих знакомых никогда не занимался.

Тем не менее вечер оказался довольно интересным, но не из таких, что хочется пережить снова. Мы, философы, любим извлекать уроки из жизненных ситуаций, и я немало извлекла из того, как были одеты подруги Федерико. Например, у всех были жуткие туфли с закрытым носком и открытой пяткой. Я такие терпеть не могу. Кроме Ларалеи: на ней были довольно красивые сандалии, только увесистые, как пушки с военного корабля. Поэтому с места она почти не двигалась и бокалы ей подносили к столу.

И да, все они были без колготок, хотя на дворе февраль и довольно холодно. Я в своих сапожках и шерстяных гетрах выглядела как белая ворона или паршивая овца, решайте сами.

Федерико проводил меня до дома, и я с легкостью предложила ему подняться, а он с легкостью принял мое предложение.

Я смотрю, как он вылезает из-под одеяла, жду, пока он оденется, после чего делаю вид, будто только что проснулась.

– Привет!

– Привет! Я позвоню… – отвечает он и задумывается, следует ли ему подойти и поцеловать меня в щеку. После недолгих колебаний отказывается от этой затеи. Я слышу, как за ним хлопает дверь.

Четыре утра, можно спать еще целых три часа.

Сегодня мне не придется идти к синьоре Эдере – ей нужно к зубному, а ее медицинскими делами занимается другая соцработница. Я решаю воспользоваться свободным утром, чтобы заскочить к папе в магазин – вчерашний вечер заставил меня задуматься об обуви.

Папин магазин находится на корсо Гроссето, не совсем в центре, ближе к окраине, совсем как дом родителей Эроса Рамазотти. В магазине четыре витрины, заполненные преимущественно кроссовками и кедами, и называется он «Обувь у Луккезе» – не слишком оригинально, зато соответствует содержанию. Я всегда уважала папу за то, что он не стал оригинальничать и называть магазин как-нибудь вроде «Империи кед».

– Пап, может, присоветуешь что-нибудь? – спрашиваю я отца, воспользовавшись редким моментом, когда в магазине почти никого нет. Сейчас десять утра, а основная масса клиентов подтягивается после обеда, когда в школах заканчиваются уроки и мамы с бабушками ведут детей покупать новые кроссовки, потому что старые порвались или у них лопнула подошва. Некоторые бабушки, конечно, сначала пробуют подклеить ее суперклеем, но большинство сразу сдается и отправляется за новой парой.

– Сейчас хорошо продаются мужские модели, – отвечает отец с энтузиазмом, который с годами никуда не делся. – Низкие, на шнурках.

– Чтобы они нравились, надо родиться мальчиком. А золотые кеды у тебя есть?

– Такие только китайцы продают, – с укором отвечает отец.

– Зачем мне идти к китайцам? Я же твоя дочь. Вот ты, если бы тебе понадобился философ, к кому бы ты обратился, а?

Растроганный, отец протягивает мне карамельку, которых у него всегда огромный запас, и расплывается в улыбке:

– Погоди-ка! Какой у тебя размер?

– Тридцать восьмой.

– Погоди минутку…

И он со счастливым видом скрывается в подсобке. Карла, продавщица, предлагает уже восьмую пару одинаковых на вид туфель единственной клиентке в магазине – женщине за шестьдесят в пальто с меховым воротником. Что мне нравится в нашем районе, так это то, что женщины за шестьдесят не лезут из кожи вон, чтобы выглядеть на тридцать пять.

– Смотри-ка! Последняя пара осталась, все разошлись! Они отличные!

С этими словами папа, появившийся вновь, протягивает мне коробку с кедами. Они сплошь усыпаны стразами и сверкают, как не знаю что… на ум приходит только шлем богини Афины. Кажется, я где-то читала, что он ослеплял своим сиянием.

– Отлично! Супер! Я возьму!

Папа светится от счастья. Он кладет кеды обратно в коробку, а я, пользуясь случаем, делаю ход конем, или, как говорил мой учитель греческого, запускаю ballon d’essai[9].

– Слушай, пап… Может, попробуешь уговорить маму оставить эту затею с квартирой Галанти? Я ужасно боюсь, как бы чего не вышло…

Папа смотрит на меня как спортсмен, который каждый год надеется взять первое место и каждый раз остается ни с чем.

– Не бойся, пуговка. Смелости у твоей мамы сантиметров на восемьдесят. Даже до метра не дотягивает, а чтобы тягаться с типами из Luxury Home, нужно как минимум метра полтора.

Какое счастье! В знак благодарности я отправляюсь в бар напротив и беру кофе и булочки для него и для Карлы. За это время клиентка наконец-то определяется с выбором и уходит. Отец и Карла пьют кофе и обсуждают обувь. Карла работала в магазине еще до моего рождения, и, похоже, ни о чем, кроме обуви, они с отцом в жизни не говорили.

На обед у меня готовый кускус фирмы Knorr, одно из моих любимых блюд. Я поглядываю на сияющие кеды, стоящие четко в центре обеденного стола. Я смотрю на них с благоговением, размышляя, что бы сказала о них Сара-термоядерщица или Антония с гостиницей в горах. Внезапно раздается звонок в дверь.

Это что, Федерико вернулся? Или мама притащила клиента, не сказав ни слова? Или тетя Розальба пришла осмотреться, прежде чем заказывать декорации?

Я открываю дверь и вижу перед собой женщину с ребенком.

– Здравствуйте, – говорит она, – я жена Дамиано.

12.

Редкая возможность

– Но… Может, для начала стоило бы…

Уже минут двадцать я мямлю что-то в этом роде, но никак не могу поколебать решимость Роберты, которая, конечно, приходится Дамиано бывшей женой. Она хрупкая, невысокого роста, с милым лицом и темным каре. Волосы у нее как у китаянок – прямые и тяжелые, такие всегда хорошо лежат. Одета Роберта странно, как будто похитила одежду из чужого шкафа, причем сделала это с закрытыми глазами: на ней парка на три размера больше, зеленые вельветовые брюки, в целом довольно симпатичные, но совершенно не сочетающиеся с сидящим в облипку полосатым желто-оранжевым свитером, из-под которого торчит просторная розовая рубашка. Даже Агата такого себе не позволяет.

– Мария Соаве сказала, что ты чудесно ладишь с детьми. Именно так. Хотя бы до завтра возьми его, а? Ты меня просто спасешь. Иначе просто не представляю, что мне делать. – И тут она внезапно повышает голос, словно пытаясь изобразить вопль вакханки. – С кем мне его оставить?!!

К счастью, Родольфо – а речь идет именно о нем – уже удалился в свою комнату (которая на данный момент моя), открыл свою половину шкафа и воссоединился со своими игрушками. Когда он вошел, за плечами у него был крошечный рюкзачок. Родольфо сбросил его на пол и, не говоря ни слова, посмотрел на меня точно собака, выброшенная посреди проезжей части.

– Прости, Роберта. Послушай меня внимательно. Подумай хорошенько, не можешь ли ты оставить его с кем-то еще.

– Нет! У меня никого нет, мы одни на целом свете!

– Неправда! – парирую я. Сама того не желая, я перехожу на тон, каким говорила со мной сестра Бертилла на занятиях по катехизису. – Ты говорила, что у него две бабушки. Целых две, Роберта!

– Но моя мама живет в Шикли, под Рагузой! Что мне делать? Не отправлять же бедного ребенка в такую даль?

– А мать Дамиано где живет?

– Недалеко от Асти. Но она не в счет. Она меня ненавидит. К тому же она ужасный человек: она охотится! С ружьем! На фазанов!

На это мне нечего возразить. Я никогда не слышала о бабушках, которые охотятся на фазанов.

– Ну уж на пару дней можно отвлечься от охоты и заняться внуком. Наверняка она будет только рада.

– Да она лучше себя пристрелит вместо фазана, чем согласится мне помочь.

– Мне кажется, ты драматизируешь.

– Такова жизнь, я тут ни при чем. Слушай, у меня здесь никого нет. У Родольфо тоже. Мы одни! Я думала, что Мария Соаве в Турине, а она, оказывается, в Брюсселе.

– Надо было заранее с ней созвониться.

Роберта молчит. Ее плечи вздрагивают, и она разражается рыданиями.

Вот что мне удалось понять из ее всхлипов. Роберта Ди Лео и ее сын, Родольфо Галанти, проживают в Палермо, на Сицилии. Там Роберта работает реставратором – уже три года, с тех самых пор, как рассталась с Дамиано, с которым прожила не слишком долго. Их брак родился из недопонимания: Роберта думала, что Дамиано романтик, он же думал, что у нее в голове есть хоть капля здравого смысла. Как оказалось, оба они ошибались. Когда страсть немного улеглась, а радость по поводу появления ее плода, то есть Родольфо, поутихла, их уже ничего не связывало. Мало того, Роберта поняла, что ее непреодолимо тянет к Ренато, с которым она встречалась в старших классах. Но, к сожалению, Ренато тоже сошел с дистанции. Я не особо поняла, что именно там случилось, но в этом была замешана какая-то девица, которая держала булочную. Родители Роберты проживают в двухстах пятидесяти восьми километрах от Палермо. Не так уж далеко, но, похоже, им не слишком нравится путешествовать.

Несколько дней назад Роберте предложили интересную работу: отреставрировать старинную мебель на какой-то вилле в Монферрато. Хозяин виллы уже обращался к Роберте, когда она жила в Турине, и потому был уверен, что для такого непростого дела ему нужна именно она.

План Роберты был прост, но проверку реальностью не прошел. Она собиралась приехать в Турин, оставить ребенка Дамиано, отправиться в Монферрато, получить работу, снять квартиру и забрать Родольфо.

Она что, не знала, что Дамиано в Таллине?

Нет, не знала. После новогодних праздников они не созванивались, и он ей ничего не сказал.

– Он ничего мне не рассказывает. И я ему тоже. Когда он звонит, то сразу просит позвать Родольфо. Может, он и говорил ему, что уезжает, но что может понять ребенок? Но Дамиано хотя бы честный: алименты платит, Родольфо навещает или берет к себе. Вот на Рождество на неделю забрал.

– То, что вы друг с другом не общаетесь, – это понятно, но позвонить ему перед отъездом можно было…

– Я очень быстро собиралась, да и выбора у меня не было. Я не могла оставить Родольфо в Палермо. Неизвестно же, когда вернусь. Вдруг работа затянется? Это такая редкая возможность. Когда еще будет такой шанс? Я же не могу жертвовать всем только потому, что у меня есть ребенок!!!

Я поняла, что так уж Роберта устроена: на середине фразы она резко меняет тон, переходя к греческой трагедии.

В общем, она прилетела в Турин, позвонила Дамиано, обнаружила, что он в Эстонии, позвонила Марии Соаве, обнаружила, что она в Брюсселе, и именно последняя, курица этакая, подсказала Роберте блестящую идею:

– Ты же можешь оставить его Бриджиде!

– А это еще кто? Новая пассия Дамиано?

– Это моя бывшая няня, она следит за его квартирой. С детьми ладит чудесно, ей можно доверить кого угодно. Она будет только рада!

Вот такую историю поведала мне Роберта.

– А что тебе Дамиано сказал?

Пока я задаю этот вопрос, Роберта берет парку и решительно направляется к детской, где Родольфо играет в машинки.

– Сказал брать его с собой на работу. У него все просто. Вот только не знаю, куда я его там дену.

Роберта двигается слишком быстро для своего маленького роста. Прежде чем я успеваю ответить, она уже склоняется над покинутым Родольфо:

– Милый, ты пока побудешь тут с этой тетей, она подружка Магды и Убальдо. Помнишь их, солнышко? А мама скоро за тобой вернется. Может, уже завтра. Ну или чуть попозже. Ладно? Я тебе вечером позвоню!

– Чуть попозже? Чуть попозже?!

Я иду за Робертой по коридору и слышу, как Родольфо хнычет в своей комнате. Он не хочет оставаться ни с какой тетей, но его мать делает вид, что все в порядке.

– Ну, будь молодцом! – И Роберта уже почти за дверью.

– Никаких «чуть попозже». Заберешь его завтра. Понятно? Мне платят не за то, чтобы сидеть с детьми. И приезжай пораньше – к восьми мне нужно быть у синьоры Эдеры.

Роберта поворачивается, поправляет рюкзак и у двери крепко обнимает меня.

– Спасибо, ты меня просто спасаешь, не знаю, что бы я без тебя делала, дай запишу твой номер, вечером позвоню.

Роберта записывает номер и несется вниз по лестнице.

Хотела бы я знать, чтобы сказали бы о таком развитии сюжета Пропп и Мануэла.

13.

Санта Лючия

Как по мне, философия хороша тем, что прочищает мозги и заставляет отказаться от идеи, что на свете существует правда. За годы учебы я отлично это усвоила и нахожу крайне полезным прямо сейчас, когда Федерико звонит и предлагает встретиться вечером.

– Слушай, сегодня никак не могу. Сижу с племянником.

Чтобы ответить на звонок, мне пришлось ненадолго отвлечься от многоэтажной конструкции из лего, которая произвела решающий поворот в моих отношениях с Родольфо. Когда мы выудили из его половины шкафа коробку с конструктором, я предложила ему построить что-нибудь огромное…

– А когда мы закончим, мама уже будет здесь. Может, мы даже закончить не успеем. Придется бросить на середине.

– Правда? Мама скоро придет?

– Этого я не говорила. Ты же знаешь, когда она придет. Завтра утром.

– Но я хочу домой. Я не хочу тут ночевать!

В таких ситуациях лучше всего переключить внимание ребенка на что-то другое. Если я когда-нибудь открою курсы для нянь (не могу же я вечно работать кем попало, лет в пятьдесят шесть, может, открою свои курсы), одним из главных правил для начинающих у меня будет такое: переключайте внимание ребенка. Не погружайтесь в проблему с головой, а старайтесь ее отложить на потом. Положитесь на то, что ребенок, который по природе своей довольно непостоянен, хоть и упрям, позабудет о ней, у него изменится настроение, он на что-нибудь отвлечется и так далее. Словом, переключите его.

– Слушай, давай поступим так. Начнем строить что-нибудь впечатляющее. А как придет время сна, посмотрим. Позвоним маме. Может, я смогу отвезти тебя к ней. А сейчас просто поиграем.

Но пока я ищу красную детальку, чтобы приделать ворота к восточной стороне крепости, мне звонит Федерико и зовет на выставку.

– А потом я поведу тебя ужинать, – предлагает он.

Это «поведу тебя» немного бесит, но, припомнив кое-какие детали проведенной вместе ночи, я решаю не цепляться к словам и отвечаю, что сижу с племянником.

Я не собираюсь рассказывать ему, что у меня тут Родольфо. Ведь Федерико может все передать Дамиано. У Роберты и так неприятности, и мне не хочется, чтобы их стало еще больше. Хватит с нее тех, что уже подарены ей судьбой.

– Так приходи с ним. Ну хоть на церемонию открытия. Многие будут с детьми. Вот Антония берет своих близняшек.

Антония… Антония… А, ну да, владелица буддийской гостиницы для веганов.

Ладно, почему бы и нет? Я ничем не рискую. Но все-таки задаю еще один вопрос:

– Слушай, а ты сына Дамиано видел когда-нибудь?

– Кого?

– Сына Дамиано. Ну, который в Палермо живет.

– А, того, которого родила эта чокнутая? Ну, видел когда-то. Давным-давно. Когда он приезжал на это Рождество, я был в Кении. А что?

– Да просто любопытно. Тут даже ни одной фотографии его нет…

– Думаю, Дамиано и сам его толком никогда не видел. Так что? Придешь на выставку?

И, точно подопытный кролик, я сама загоняю себя в клетку.

Выставка проходит в квартире на пьяцца Витторио, самой большой площади Турина. Владелица квартиры – дочь художника настолько знаменитого, что его знаю даже я, хотя в искусстве я полнейший профан. Она превратила свой дом в галерею. В этих огромных белых комнатах она и живет, и промышляет искусством.

Чтобы вытащить Родольфо из дома, я намекнула ему, что мама, может быть, тоже придет на выставку. Понимаю, я постоянно вру пятилетнему малышу, у которого и так жизнь не сахар, но если объективной правды не существует, то не существует и объективной лжи: а вдруг, по прихоти судьбы, Роберта решит заглянуть на выставку, прежде чем ехать туда, куда она там собиралась?

Так что в шесть тридцать вечера мы, красивые, радостные и слегка надушенные, уже стоим в условленном месте. Я надела новые сверкающие кеды. Понимаю, им будет непросто провести вечер в компании обуви Dr. Martens, Camper и других крутых марок, но что поделаешь, они должны научиться себя уважать. А еще я вставила в петличку голубого поло Родольфо красный цветок с террасы. Должна признать, он выглядит невероятно привлекательным представителем мужского пола. Не хуже Федерико, который, между прочим, нам очень рад.

– Привет! – Искорки во взгляде напоминают о минувшей ночи. Он обращается к Родольфо с милой улыбкой, как обращаются к братьям и племянникам девушки, которая нравится. – А тебя как зовут?

– Его зовут Билли, – выпаливаю я. – Билли.

По дороге я предупредила Родольфо, что это такая вечеринка, где все придумывают себе новое имя, и ему тоже можно придумать себе любое, какое захочет. Он тут же ответил, что хочет быть Билли. «Так звали мою рыбку. Но мама отдала ее в булочную».

Если это имя и кажется Федерико несколько странным, он не подает виду и быстренько знакомит Билли с Мятой и Мелиссой (угадайте, чьи близняшки носят такие веганские имена), которые уводят его в сторону, потряхивая косичками.

– Ну, привет, – начинает Федерико, опускает взгляд и видит мои новенькие кеды. – А это что такое?

Я молча пожимаю плечами.

– Привет.

– Когда мелкого отдаешь?

– Завтра.

– Я провожу вас домой после выставки.

– Хм-м-м… Посмотрим…

Я смотрю по сторонам и замечаю, что Ларалея позевывает на диване в надежде, что кто-нибудь принесет ей коктейль. Я машу рукой, она улыбается, и я направляюсь к ней, но вдруг ощущаю за спиной какое-то движение. В мою сторону с решительным видом направляется Кларисса Всё Сложно в элегантном платье цвета лаванды. Всем своим видом она излучает беспокойство.

– Откуда здесь ребенок Дамиано? – спрашивает она Федерико, который смотрит на нее в полном замешательстве.

– Привет, Кларисса. При чем тут ребенок Дамиано? Почему я сегодня отовсюду о нем слышу?

– Да потому, что он здесь! – парирует Кларисса.

Словно в доказательство ее слов, Родольфо, уставший от экоблизняшек, направляется к единственному знакомому ему человеку, то есть ко мне.

– А где мама? – спрашивает он, цепляясь за мои элегантные брюки из черного бархата.

– Так это не твой племянник? – не может поверить в происходящее Федерико.

– Племянник? – Кларисса в ужасе смотрит на меня.

Чтобы эта сцена еще больше походила на спектакли тети Розальбы по мотивам Пиранделло, к нашей группе подходит солидный господин и выдает:

– Кажется, я знаю этого малыша! Это же сын Дамиано Галанти!

Затем он с голливудской улыбкой поворачивается ко мне и протягивает руку:

– Раньеро Ласкарис.

– Очень приятно. Бриджида.

– Очень хотелось бы знать, что происходит, – шипит Кларисса. И это слово я употребляю не просто так – она и вправду становится похожа на змею. Раньеро берет ее за руку и двусмысленно улыбается мне:

– Бриджида, вы уже знакомы с моей женой?

О боже! Что отвечать? Да или нет? Знает ли этот тип, что Кларисса Всё Сложно – возлюбленная моего работодателя?

Выпутаться из этой ситуации, никому не навредив, можно только одним способом. Я улыбаюсь и изображаю спокойствие.

– Прошу прощения. Родольфо надо в туалет. Мы ненадолго отлучимся, а потом обо всем поговорим.

Я беру своего сообщника за руку, и мы идем сквозь толпу. Я поглядываю на картины, развешанные на стенах. Они мне нравятся. Их автор – уролог, в душе которого живет художник. Прекрасное сочетание.

Как только мы добираемся до двери, я шепчу Родольфо:

– Умеешь быстро бегать? Сейчас самое время!

И мы несемся к автобусной остановке.

Понятно, что это не слишком взрослое поведение, что я подложила свинью Федерико и что Кларисса уже звонит в Таллин, но мы с Родольфо сейчас слабы и нуждаемся в защите.

Я отключаю телефон. К восьми вечера мы уже стоим перед входом в квартиру, целые и невредимые.

С проблемами я разберусь завтра. А сейчас я варю суп со звездочками для Родольфо. Пока он смотрит мультики, звоню Роберте.

Абонент временно недоступен.

Черт.

Я посылаю ей сообщение, но оно так и висит непрочитанным.

«Роберта! Куда ты пропала?»

Ставлю телефон на беззвучный режим. Если на экране появятся имена «ДАМИАНО ГАЛАНТИ» или «КЛАРИССА ЛАСКАРИС», трубку я не возьму.

В рюкзаке Родольфо я нахожу пижаму и зубную щетку. Похоже, Роберта все же из тех мамаш, что собирают все необходимое, прежде чем спихнуть ребенка на кого-то другого. За свою продолжительную карьеру няни я насмотрелась на таких сполна. Отправляя ребенка на выходные к бабушке с дедушкой или к друзьям, они набивают его рюкзачок всем, что только может понадобиться: надеются, что ребенок останется в гостях дольше, чем предполагалось.

– А когда мама придет? – спрашивает умытый и одетый в пижаму Родольфо. Он лежит в кровати, которая еще недавно считалась моей, послушный, но не смирившийся.

– Завтра утром. Утром она приедет и заберет тебя.

– А когда?

– Очень скоро.

– До завтрака или после?

Попробуем отвлечь его.

– А что ты ешь на завтрак?

– Шарики с молоком.

Молоко у нас есть. Шариков нет.

– Отлично. Тогда позавтракаем, а потом придет мама, ладно?

– Хочу, чтобы она пришла сейчас.

– Понимаю. Но сейчас она очень занята на работе, а завтра приедет. Не волнуйся.

– Хочу к маме.

– Давай так. Ты сейчас уснешь, а когда проснешься, мама уже будет здесь. Хочешь, я расскажу тебе сказку?

И я рассказываю ему сказку. Любимую сказку Магды и Убальдо. Про то, как никто не мог понять, что за загадочные следы появились на снегу, а потом оказалось, что это следы медвежонка, который сбежал из цирка. Сказка имеет успех, но зеленые глаза Родольфо никак не закрываются.

– А мама поет мне песенку.

– Какую?

– Не знаю, ее поют на Сицилии.

Какие песни поют на Сицилии, я не знаю.

– Тс-с-с… Закрывай глазки… Послушай… Давай я спою тебе свою любимую песенку. Мне ее пела бабушка. Только я буду петь очень тихо. Так тихо, что ты сможешь ее услышать, только если закроешь глазки.

Я беру его маленькую ручку и пою. На втором куплете дыхание Родольфо выравнивается, и я чуть слышно шепчу: «Радость безмерная – нет ей причины. Санта Лючия! Санта Лючия…»

14.

Ах, Париж!

Через несколько минут, когда Дамиано звонит уже в седьмой раз, я отвечаю.

– Извините, я укладывала Родольфо.

Дамиано хочет узнать, в чем дело. Он ужасно зол и совсем не похож на того вежливого и спокойного человека, который общался со мной до сих пор. Он тоже пытался дозвониться до Роберты – безуспешно, – но все равно старается сохранять хорошие манеры и не высказываться о ней в уничижительном тоне.

– Мне очень жаль, что так вышло, Бриджида. Но вы должны были сразу же сообщить мне о происходящем. К счастью, это сделала синьора Ласкарис.

К счастью! К превеликому счастью! Удобно иметь шпионку, которая всегда начеку. Да, Дамиано?

– Мне показалось, что, если я посижу с Родольфо пару часов, ничего страшного не случится. Он очень милый мальчик.

– Конечно, и все же…

– Единственное, что меня тревожит, так это то, что с утра мне надо на работу, – раздражаюсь и перебиваю его я. – Надеюсь, мать Родольфо это тоже понимает.

– К сожалению, она понимает только то, что в ее интересах, – вздыхает Дамиано.

– Это я уже заметила.

На той стороне воцаряется тишина. Похоже, Дамиано хочет сказать что-то оскорбительное в адрес Роберты, но сдерживается.

– Вам не о чем беспокоиться. У Родольфо все хорошо, он уже спит. Я буду держать вас в курсе.

– Спасибо. Большое вам спасибо. Вы…

О господи! Если он скажет: «Вы просто подарок судьбы», расколочу его Тиффани заново.

– Все хорошо. Не беспокойтесь. Доброй ночи.

Я кладу трубку.

Раздается звонок в дверь. Я уже знаю, кто это.

– Билли, значит?

– Он сказал, что так зовут его рыбку.

– А зачем ты мне сказала, что это твой племянник?

Мы сидим на кухне. Я грею Федерико суп со звездочками, оставшийся от ужина. Я зачем-то наварила супа на семерых. Понятно, что это не та еда, которая могла бы заменить обещанный ужин в ресторане, но, раз уж Федерико приехал, я предлагаю ему то, что есть: готовить второй раз я не собираюсь.

– Потому что подумала: если рассказать тебе, что бывшая жена Дамиано скинула мне ребенка, ты сразу же ему позвонишь. А мне не хотелось создавать Роберте проблем.

– Вообще не понимаю. Роберта сама ходячая проблема. Так что она заслужила…

– Да, но она ж не к любовнику приехала, а работать.

Федерико смотрит на меня с сочувствием:

– Это ее версия. Я бы мог тебе рассказать, как она себя вела, пока жила с Дамиано…

– Забей. Ну правда. В любом случае мне нетрудно. У меня большой опыт сидения с детьми.

– Да ладно? Ты работаешь в клининговой службе, ухаживаешь за старушками, за детьми присматриваешь…

– Это и называется «работать кем придется». Так делают те, у кого нет нормальной работы.

– А ты хоть раз пробовала ее найти? У тебя же есть диплом. Могла бы преподавать.

– Точно! Блестящая идея! Как я раньше не додумалась!

Мой сарказм ему не нравится. Он бормочет что-то невнятное, что я даже не пытаюсь разобрать, потому что сразу перехожу в атаку:

– Скажи-ка лучше, что это Кларисса так разволновалась? А ее муж? Он в курсе, что она спит с Дамиано?

– А ты откуда знаешь?

– Да ладно тебе. Я же не дурочка. У нее ключи от квартиры, она приходит и уходит, когда захочет, вазы выносит, сует свой нос в его дела, знакома с ребенком…

– У Раньеро и Клариссы не совсем обычный брак. А что до Дамиано… Эта история…В общем, там…

– Все сложно, ага, – заканчиваю я. Протягиваю Федерико тарелку супа, загустевшего до состояния пюре, и сыплю в него тертый пармезан.

Федерико съедает суп, после чего мы больше не обсуждаем семью Галанти, потому что вечер наконец становится куда более приятным.

Жаль, что утро, наоборот, оказывается куда менее приятным. В семь мы с Родольфо встаем (он с удобной двуспальной кровати, я с односпального и довольно неудобного дивана), умываемся, одеваемся и завтракаем кексом с молоком. Я клятвенно обещаю купить шарики на случай, если Родольфо еще раз придется здесь завтракать (и мы оба надеемся, что этого не произойдет).

До этого места все идет гладко. Вот только дальше за Родольфо должна прийти мать, а я должна уйти к синьоре Эдере. Но Роберта:

1. Не появляется;

2. Не отвечает на звонки;

3. Не читает сообщения.

Без пятнадцати восемь я беру Родольфо за руку и говорю, что мы сейчас пойдем кое-куда и мама его оттуда заберет. Посылаю Роберте гневное письмо: «ТЫ КУДА ПРОПАЛА? ПРИХОДИ ЗА РОДОЛЬФО ПО АДРЕСУ ВИА МАРТИНА ПЕСКАТОРЕ, 11. ЕСЛИ НЕ ПОЯВИШЬСЯ ДО ОДИННАДЦАТИ, ПОЗВОНЮ ТВОЕМУ МУЖУ. ПОТОМ САМА С НИМ РАЗБИРАЙСЯ».

Пока трамвай номер шестнадцать везет нас на виа Мартина Пескаторе, мы с Родольфо болтаем о том о сем. Знакомимся получше, так сказать. Я объясняю, что живу у его папы, потому что нельзя надолго оставлять Пабло и Перлу одних. Родольфо рассказывает, что Перла спала у него в ногах, когда он приезжал на Рождество.

– И что вы делали, пока ты жил у папы?

– Он купил мне коллекционные карточки с покемонами. И я нашел среди них очень-очень редкого…Огненного Хо-Оха с золотыми крыльями. За него дают сто тридцать.

– Сто тридцать чего?

– Сто тридцать. Целых сто тридцать.

– Ладно, проехали. А потом? Что еще вы делали?

– Ездили к бабушке. Ели там… ВИЧ?

– Сомневаюсь. Скорее всего, дичь.

Я живо представляю себе фазана, пристреленного заботливой бабулей.

– Тебе понравилось жить с папой?

– Когда шел снег, было здорово. Мы ездили с ним в горы к его подруге – той, которую вчера встретили.

– Она тебе нравится?

Родольфо замолкает.

– Она что, тебя обижала?

– Однажды она сказала гадость о маме.

– Что за гадость?

– Что мама какая-то детинка. Ретинка, – тут же поправляется он, изо всех сил пытаясь вспомнить правильное слово. – Она ее ругала.

– А ты откуда знаешь? Может, это хорошее слово.

– Папа на нее очень разозлился.

Вот так за приятной беседой мы добираемся до дома синьоры Эдеры. Родольфо уже не задает лишних вопросов и не противится, он плывет по течению.

– Так у тебя ребенок есть? – вопрошает синьора Эдера с порога. Она стоит в ночной рубашке, с растрепанными волосами, без зубов и с длиннющими ногтями. Просто прелесть. Родольфо прячется за моей спиной.

– Нет, это не мой, а подруги, она скоро за ним придет.

Я оглядываюсь по сторонам, думая, чем бы занять Родольфо, пока я буду приводить синьору Эдеру в божеский вид.

Она обитает в социальной квартире, той самой, где жили когда-то и ее родители. Просто после их смерти стала платить аренду сама. Квартира начинается с крошечной столовой, совмещенной с кухонькой. Тут есть все необходимое, от холодильника до телевизора (подарок Агаты, которая выиграла его в лотерею от супермаркета и не знала, куда девать). Затем идут спальня, санузел и Комната Мумий.

Представляете себе гостиные, куда никто не заходит по той простой причине, что там нет ничего нужного? Диван, два кресла, туалетный столик, торшер, комод и книжный шкаф, в котором стоят альбомы синьоры Эдеры: они – единственное, ради чего мы иногда все же заходим в Комнату Мумий. На комоде стоит странная стеклянная банка, синяя такая, заполненная стеклянными шариками. Кто знает, как она оказалась у синьоры Эдеры. Однажды я спросила ее об этом, но в ответ получила только невнятное бормотание. Вроде как ей эту банку кто-то подарил. Наверное, сиделка от соцслужбы. А еще одна сиделка притащила Эдере розовую пантеру, которая поселилась на диване, неподвижная и очень грустная.

Я кладу пантеру на пол и ставлю туда же банку с шариками.

– Родольфо, поиграй немного с Сильвией, ей жуть как надоело сидеть на диване. И с шариками можешь поиграть.

Я оглядываю комнату и думаю, что если мой хитроумный план сработает, то скоро эта комната оживет.

От Роберты ни слуху ни духу, поэтому мы обедаем втроем – запеченной рыбой и гороховым супом-пюре. Синьора Эдера пытается завести с Родольфо разговор – на мой взгляд, несколько унылый:

– Ну, молодой человек, как дела?

– Хорошо, – еле слышно отвечает Родольфо. Он усадил Сильвию за стол и пытается накормить ее супом, который сам есть отказался.

– Ты уже научился писать и читать? Умножать умеешь? Проверим? Ну-ка, сколько будет семью восемь?

– Синьора Эдера, ему пять, он еще в детском саду.

– И чему их там учат? Давай-ка быстро ешь горох! Господь дал нам пищу, не дело ее разбазаривать на игрушки!

Мы кое-как дотягиваем до конца трапезы, а Роберта меж тем по-прежнему никак не проявляется. Я зла, как не знаю кто, но притворяюсь, что все нормально. Еще я притворяюсь, что не считаю, сколько раз Родольфо уже спросил, когда придет мама. Примерно сорок пять.

Мы укладываем синьору Эдеру, оставляем на столе ужин – вареную картошку и ветчину – и уходим.

Пока мы ждем трамвай, я начинаю действовать. Надо подарить малышу немного надежды. Поэтому я отправляю эсэмэску своей двоюродной сестре Розелле, которая никогда не задает лишних вопросов: «Рози, позвони мне через пару минут. Неважно, что я буду говорить, главное – на словах “даю ему трубку” сразу отключайся».

Розелла – дочь тети Луиджины и дяди Доменико, брата моего папы. Ей тридцать один, у нее двое детей, она не замужем и работает в автосервисе дяди Доменико. Выдайте ей инжекторный двигатель, и она с ним разберется.

Как мне и надо, через три минуты раздается звонок. Я делаю глубокий вдох и беру трубку.

– Это мама! – шепчу я Родольфо, который при этих словах начинает сиять, как летнее солнышко.

– Роберта! Ты где? Я все утро пытаюсь до тебя дозвониться… Да, да… С Родольфо все в порядке, но он очень хочет, чтобы ты его забрала. Ага… А, вот как… Я тебя не слышу… Связь плохая? Все понятно… Ужас какой! Дом хоть остался цел? Никто не пострадал? Я тебя не слышу!

Я продолжаю в этом духе пару минут, а Родольфо молча дергает меня за рукав и тянется к телефону.

– Ладно, ладно… Даю ему трубку! Пока, Роберта! До скорого!

Когда Родольфо берет телефон, в трубке раздаются гудки. Он меняется в лице, но я уже знаю, что ему сказать.

– Связь была очень плохая… Мама в пожарной части. В доме, где она работает, случился пожар, поэтому она задерживается. Ей нужно проверить, в порядке ли… ценная мебель. Она освободится и сразу за тобой приедет. Не волнуйся, ладно?

– Можешь ей перезвонить?

– Все равно же ничего не слышно. О, а вот и наш трамвай.

В трамвае я отправляю Роберте длинное и красноречивое сообщение, в котором довожу до ее сведения, что, когда она наконец решит забрать ребенка, ей придется рассказать, что она была в пожарной части.

Роберта не отвечает. Около четырех тридцати, пока мы перекусываем молочным ломтиком «Киндер делис» с лимонадом, я начинаю думать, что пора бы связаться с бабушкой – убийцей фазанов и отдать мелкого ей. Родольфо меж тем рассказывает мне о покемонах.

– Я не разбираюсь в покемонах. Я любила куклы Винкс.

– Аврора тоже их любит.

– Кто это?

– Моя подруга.

– А, так значит, Винкс еще существуют. Вот это да. Интересно, а Текну еще продают? Я ее обожала.

– Не знаю. Я не люблю Винкс.

– Понятно. Слушай, как зовут твою бабушку? Папину маму?

– Бабушку Пию?

Ну конечно! Кого ж еще? Бабушка Пия и ее двустволка.

– Ага, отлично. Пия Галанти. А ты знаешь, где она живет?

– На вилле «Орхидея».

– Отлично. А где эта вилла? В каком городе?

– Монфорте. – Пауза. – Д’Альба.

Отлично. Адрес есть. Остается найти в интернете номер телефона, позвонить ей и потребовать, чтобы забрала внука.

Но чего же я медлю?

Почему не звоню Дамиано и не сообщаю, что его бывшей и след простыл и что пора ему самому позаботиться о сыне?

Почему я сажусь перед телевизором и включаю «Щенячий патруль», вместо того чтобы избавиться от ребенка?

Почему я покрываю его сумасшедшую мамашу, которая, очень может быть, валяется сейчас где-то посреди улицы, расплющенная колесами грузовика? Лучше бы мне уже собраться с духом и позвонить кому-нибудь.

Не облегчает ситуацию и то, что я получила уже шесть сообщений от Галанти. В каждом из них – один и тот же вопрос в разных формулировках: «Роберта приехала?», «Роберта забрала Родольфо?», «Вы созвонились с Робертой?». На все эти вопросы я отвечаю разными вариантами «Нет» (не то чтобы их очень много). Максимум, что я смогла, – это один раз подсластить пилюлю непринужденным «Пока нет». Но что мне отвечать, когда он напишет в следующий раз?

Как видно, у Вселенной есть ответы на все вопросы, потому что в этот самый момент раздается звонок от Роберты.

Я тут же начинаю ругать ее на чем свет стоит, но Роберта перебивает меня и кричит… Нет, вы только представьте. Она кричит:

– Я В ПАРИЖЕ!

15.

Быстроножка и Пивася

– В Париже? Какого черта ты там делаешь?

– Прости, прости, мне ужасно жаль, я бы сама себя убила, но у меня просто не было выбора, это ужасно важно!

– Что? Что может быть важнее собственного ребенка?

– Не надо строить из себя святошу! Мы уже не в прошлом веке. Ты что, думаешь, раз я женщина, то в моей жизни нет ничего важнее ребенка?

Несколько секунд я подбираю подходящий ответ.

– Именно так! Если ты думаешь иначе, нечего было его заводить. А раз уж завела, что явно было ошибкой, нельзя бросать его на первого встречного и сматываться невесть куда. Ему всего пять лет, он маленький, он меня впервые видит! У тебя что, мозгов не хватает?

– Но у меня работа! Поворотный момент! Ты понимаешь, что передо мной открываются невероятные возможности, которые ведут к будущей карьере, к признанию?

– По правде говоря, я уже вообще ничего не понимаю.

– Господин Бекис попросил меня съездить с ним в Париж оценить редкий экземпляр, убедиться в его подлинности! Он считает, что я в своей сфере ЛУЧШАЯ!

Интересно, а в обычной жизни Роберта тоже так разговаривает? Кричит во все горло всякую чушь типа: «Родольфо, ну-ка доедай шпинат, а то ЮПИТЕР ПОРАЗИТ ТЕБЯ МОЛНИЕЙ!»

– Какой еще господин Бекис? И чем ты лучше других? Можешь говорить нормально?

– Господин Бекис – мой заказчик, известный антиквар, он даже консультирует коллекционеров на «Сотбис»! А я лучше всех разбираюсь в стиле буль! Нам прислали фотографии, но по ним ничего толком не поймешь.

За этим следует сбивчивая речь, перемежаемая восклицаниями. Из нее следует, что Роберте нужно отреставрировать инкрустированный столик, созданный несколько веков назад очень известным мастером, а в Париже якобы есть такой же, и ее работодатель хочет его купить, но только если этот столик настоящий. Поэтому он запихал Роберту в машину, и они отправились в Париж.

– Ты с ним спишь? – спрашиваю я, просто чтобы уточнить.

– Нет, ты что! У него отношения с каким-то типом. Слушай, помоги мне, не говори ничего Дамиано, он меня убьет! Скажи, что я забрала Родольфо, и дело с концом!

– И когда же ты его заберешь?

– Я не знаю. Это же не от меня зависит. Я тут как заложница. Ах я несчастная! Всегда поступаюсь своими интересами ради других! Не могу распоряжаться собственной жизнью!

– Вообще-то, так все живут, хватит строить из себя жертву! Я не могу больше сидеть с Родольфо, мне нужно на работу!

Я стараюсь обойтись без стенаний в греческом стиле, хоть и сижу закрывшись в кладовке, чтобы Родольфо меня не услышал. Но иногда даже шепот может звучать угрожающе.

– Поступай как знаешь. Только не отправляй его к бабушке. Она только и ждет случая, чтобы я прокололась. Всем растрезвонила, какая я плохая мать. На себя бы посмотрела! Когда Дамиано было шесть, она сдала его в интернат!

– Меня не интересуют ваши дела, я просто хочу…

– Все, пока, мне пора.

– Погоди! Я дам трубку Родольфо, успокой его немного.

– А меня? Меня кто успокоит?

Так бы ее и убила.

Но вместо этого я иду в комнату, где галдят щенки из «Патруля», и протягиваю телефон Родольфо:

– Тебе мама звонит! И сейчас ее отлично слышно!

Я удаляюсь на кухню, чтобы не подслушивать, и скоро Родольфо приносит мне телефон. Похоже, он в отличном настроении.

– Она вечером приедет. Давай собирать рюкзак?

Приедет она, как же.

– Попозже соберем, сейчас нам пора на работу.

– Что, мне тоже?

– А ты пыль умеешь вытирать?

Когда я прихожу в сопровождении пятилетки, девчонки смотрят на меня косо. У Мануэлы есть четкое правило: на работе никаких детей. Почти у каждой из нашей команды есть дети разного пола и возраста, однако брать их собой не положено, и неважно, что там у тебя случилось. «Когда мать работает, дети сидят дома» – таков девиз Мануэлы. Плевать, с кем ты их оставишь, – на работе детям не место.

– Ты зачем его привела? – начинает Мануэла, едва я ступаю на порог поликлиники, где нам сегодня предстоит убирать.

Я вкратце объясняю ситуацию и отражаю выпады Ману вроде «могла бы его со своей мамой оставить». Чем меньше людей знает о мальчике, тем лучше.

– Его маманя больная на всю голову, – поясняю я, пока Антоньетта рассказывает Родольфо, что лечить зубы очень больно.

– Антоньетта! Хватит уже! – прикрикивает Мануэла и злобно поворачивается ко мне. – Чтоб это было в первый и последний раз. Или ты больше с нами не работаешь.

Она брызгает на розовую тряпку чистящим средством, протягивает ее Родольфо и велит ему протереть стул администратора. В мире Мануэлы нет места лентяям.

Я направляюсь к Антоньетте, которая, как ни странно, занята делом – раскладывает по полкам журналы в зале ожидания.

– Слушай, Тони, ты нашла жилье?

– Найдешь его, как же. Я и не искала, все равно толку нет.

– Понятно… Ну, иногда все же поискать бывает полезно. Я тут подумала… у меня для тебя есть предложение. Не совсем обычное.

Антоньетта смотрит на меня с подозрением:

– Это как?

– Отличная большая комната. Отдельная. В квартире пожилой женщины. Очень пожилой.

– Ну уж нет. Сиделкой работать не хочу.

– Ей и не нужна сиделка. Точнее, ей нужна не сиделка. Ей нужен тот, кто находился бы с ней в квартире.

– Ну, если нужно просто находиться в квартире, это можно.

Антоньетта кидает журналы на столик, откуда взяла, и слушает, что я скажу дальше.

Уборка вымотала Родольфо. В трамвае по дороге домой он засыпает у меня на руках. Перед нашей остановкой мне приходится его разбудить, потому что весит он немало. Он нехотя тащится за мной, хныча и повторяя свое вечное «Когда мама меня заберет?». Я пытаюсь успокоить его, но он безутешен. Когда мы добираемся до дома, я беру его на руки, чтобы не волочить за руку до самого лифта.

Очень странно, но дверь не заперта. Я вхожу и с порога чувствую неприятный запах вроде ладана.

– Есть тут кто? – кричу я, все еще держа Родольфо на руках.

– Добрый вечер, Бриджида.

Из кухни выплывает Кларисса Всё Сложно. Судя по выражению лица, она не поболтать за чашкой чая зашла.

– Ой, здрасьте! – отвечаю я голосом четырнадцатилетней девочки. Когда я чувствую себя виноватой, он у меня возникает сам по себе.

– Привет, Руди!

В ответ на ее приветствие Родольфо зарывается лицом в мое плечо и выдает свое вечное «Хочу к маме».

– Простите, Родольфо очень устал, мне нужно его покормить и уложить, – говорю я Клариссе.

– Чуть позже. Родольфо, иди, пожалуйста, в комнату. Мне нужно поговорить с твоей няней.

Я застываю как вкопанная. Она что, совсем рехнулась? Какая я ей няня? Да что с тобой такое, женщина?

– Пять минут, – говорю я, прожигая Клариссу фирменным взглядом Мануэлы.

Я быстро готовлю Роберто аппетитный бутерброд с ветчиной и майонезом и отправляю ребенка в комнату. «Поешь там, я скоро приду», – обещаю я.

Кларисса меж тем оглядывается по сторонам. Бывают люди, которые способны унизить тебя просто тем, как оглядываются вокруг. Видали таких? Ну да, посуда не помыта, пыль не протерта, под столом валяются мои ярко-розовые тапочки. И что с того?

– Ваша вчерашняя выходка – это просто детский сад какой-то. Сбежать вот так! Само собой, мне пришлось позвонить синьору Галанти…

– Зачем?

Вопрос злит Клариссу не на шутку. Она молча буравит меня взглядом опытной доминатрикс. Я делаю вид, что ничего не замечаю, и продолжаю гнуть свою линию:

– Он сам мне вчера звонил. Все в порядке, не переживайте.

– «Не переживайте», еще чего? Поскольку Роберта так и не появилась, Дамиано решил отослать Родольфо к бабушке в Монфорте Д’Альба. И везу его туда я. Соберите вещи, пожалуйста.

Нет.

Это «НЕТ» вспыхивает в моей голове, точно вывеска казино в Лас-Вегасе. Огромная вывеска шесть метров на четыре, ярко-бирюзового цвета, с разноцветными лампочками по краям. Нет и еще раз НЕТ. Пассия Всё Сложно со Скользким Мужем, я не отправлю с тобой мальчика к бабушке, я не позволю тебе портить жизнь Роберте и Родольфо. Ребенок, который так замечательно вытирает пыль влажной салфеткой, не заслуживает такого стресса!

Я смотрю Клариссе прямо в глаза с уверенностью философа – доброго, мудрого и терпеливого, из тех, что жили до нашей эры.

– Послушайте, Роберта вот-вот его заберет. Она мне звонила буквально только что. Так что не беспокойтесь. Она будет здесь уже минут через сорок. Все в порядке. Если хотите ее дождаться, я заварю вам чаю.

Нет, Кларисса не хочет ждать Роберту. Похоже, что отношения между бывшими женами и нынешними пассиями хозяина этого дома не слишком ровные.

– Вы уверены? Потому что с Робертой…

– Совершенно уверена. Она уже подъезжает.

Кларисса щурится, точно дикая кошка.

– Тогда почему вы хотели уложить Родольфо спать?

– Потому что мы с Робертой договорились, что они уедут завтра, а переночуют здесь.

Кларисса подхватывает очередное пальто, уже третье из тех, что я на ней видела: кожаное на меху. Похоже, у этой дамочки есть верхняя одежда на все случаи жизни.

– Я не буду спать, подожду маму.

– Не стоит, милый. Мама приедет поздно и переночует здесь, а завтра вы вместе поедете домой.

– А она поспит в моей кровати?

Я грустно вздыхаю, потому что постоянно врать – это все-таки большой стресс.

– Не знаю, милый. В городе пробки. Но я твердо знаю, что мама за тобой обязательно приедет. Поэтому давай попробуем просто расслабиться и отдохнуть, как будто у нас каникулы.

– Я домой хочу.

– Но это ведь тоже твой дом. Дом твоего папы.

– Но это не мой настоящий дом.

– Быстроножка и Пивася тоже так говорили.

– А кто такие Быстроножка и Пивася?

– Сейчас расскажу. Давай-ка под одеяло.

16.

Очень жирными буквами

– А это еще кто? Что за толпа? Смотри, я полицию вызову!

Утром мы заявляемся к синьоре Эдере втроем: Родольфо, Антоньетта и я.

– Родольфо вы уже знаете. А это Антоньетта, моя подруга. Она просто тут посидит, составит нам компанию. Знаете, она очень интересуется модой и просто мечтает посмотреть ваши альбомы.

Необъятный чемодан Антоньетты остался на лестничной клетке, она занесет его в квартиру позже, когда мы с синьорой Эдерой займемся утренним туалетом. Пока все идет гладко: чтобы привести синьору Эдеру в нужное нам расположение духа, мы принесли печенье, так что завтрак у нас как в пятизвездочном отеле. После него я принимаюсь за свои обычные дела, а синьора Эдера с Антоньеттой разглядывают альбомы с вырезками. Родольфо выстраивает стеклянные шарики в линию и рисует вместе с пантерой Сильвией. Сегодня мы прихватили краски и бумагу, найденные на дне шкафа. После обеда мы прощаемся, и Антоньетта, следуя моим четким инструкциям, осторожно интересуется:

– Синьора Эдера, как думаете, можно я подольше задержусь? Вы поспите, а потом опять посмотрим вырезки. У вас такие интересные альбомы!

– Я никогда не сплю, – бормочет Эдера. – Я никогда не сплю после обеда.

– А я вот люблю вздремнуть, – отвечает Антоньетта, весьма правдоподобно зевая.

– И где ты собираешься спать?

– В гостиной на диване.

– Ну тогда ладно.

План у меня простой и четкий. Синьора Эдера поспит, потом они вместе посмотрят телевизор, в семь вечера поужинают, и Антоньетта отправится на работу, а синьора Эдера в постель. Затем Антоньетта вернется, потому что я сделала ей дубликаты ключей, и ляжет спать в гостиной. Сработает ли мой план? Родится ли из этого добрая дружба, или я потеряю работу? Кто знает. Будь что будет. С последствиями я справлюсь.

Меж тем я обдумываю, чем заняться в оставшуюся часть дня, пусть свободную от работы, но обремененную встревоженным пятилеткой. Какое же счастье, что завтра наконец приедет Агата. Уж она-то придумает, что со всем этим делать. В крайнем случае отдам Родольфо ей, пусть Пьетро потренируется быть отцом.

Кстати, об Агате. Я же совершенно забыла о террасе!

С самого воскресенья я ни разу на нее не выходила, а дождя на этой неделе ни разу не было.

– О боже! – восклицаю я, когда мы с Родольфо бежим к трамвайной остановке. – Цветы!

На пороге дома мое сердце колотится как бешеное. Черт возьми, как я могла забыть об этой дурацкой террасе?

Ведь это же моя прямая обязанность, можно сказать первопричина моего пребывания в квартире, заветная стрелка весов! А меж тем появление Родольфо и история с Федерико сделали свое дело, и я вот уже неделю даже и не смотрела на растения.

– Давай-ка, Родольфо, помоги мне. Надо все это полить.

Я вручаю Родольфо лейку, сама беру шланг, и мы поливаем все горшки, не жалея воды. Поливаем кусты с красивыми розовыми цветами (предположительно, камелии), затем с желтыми, с красными, какие-то низенькие лиловые и беленькие цветочки, тимьян и розмарин… Похоже, пока все растения живы.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. Мы вытираемся (когда поливаешь, рано или поздно сам оказываешься полит), и тут раздается телефонный звонок. На экране высвечивается неизбежное «ДАМИАНО ГАЛАНТИ».

Я закрываюсь в туалете и только потом отвечаю. Уже привыкла, что хорошего от звонков не жди.

– Добрый вечер, синьор Галанти.

– Добрый вечер, Бриджида, как ваши дела?

Как же раздражает эта его вежливость.

– Спасибо, все в порядке.

– Где Родольфо? Роберта за ним приехала?

Однажды в лицее я прочла о такой штуке, cupio dissolvi[10]. Именно так я чувствую себя по отношению к реальности. Вот зачем, когда мне было девять, я влезла на яблоню, прекрасно понимая, что тонкие ветви не выдержат моего веса? Почему, когда мне было пятнадцать, стала встречаться с парнем, у которого уже было две девчонки? Меня это не волновало? Или я просто такая безбашенная? Нет, все из-за cupio dissolvi. Отчасти по той же причине сейчас я отвечаю убедительным тоном:

– Разумеется, все в порядке.

– Хорошо. А когда?

Я быстренько вспоминаю, что говорила Клариссе. Понятно же, что голубки уже поворковали и мне нужно придерживаться той же версии событий.

– Вчера вечером. Они переночевали здесь и утром уехали.

– Вы знаете куда?

– Нет, она не говорила.

– Роберта не берет трубку.

– Так это для нее нормально. Не волнуйтесь, все в порядке.

– Они вернулись в Палермо?

– Не думаю. Она ничего об этом не говорила.

За этим диалогом следует еще пара любезных фраз, и Галанти откланивается.

Что же мне теперь делать? Зачем я ему соврала?

– Агата, зачем я ему соврала?

Пока я была в туалете и говорила с Дамиано, случилось чудо – Родольфо уснул на кровати, зажав в кулачке Барби. Это моя любимая Барби – «лентяйка». На ней пижама и домашние тапочки, у нее приоткрыт рот, и она может прикрывать его рукой, как будто зевает. Я повсюду таскаю ее за собой. Приятно, что Родольфо она тоже приглянулась. Утром я рано разбудила малыша, да и поливать цветы все-таки утомительно. Теперь можно спокойно поговорить с Агатой. Она оторвалась наконец от каталогизации семян, или чем там занимается на работе.

– Просто у тебя мозгов нет. Кстати, это наверняка уголовно наказуемо. С пятилетними детьми наказуемо примерно все.

– Слушай, ну я вот как рассуждала. Во-первых, этот пятилетний ребенок обожает свою чокнутую мамашу. Во-вторых, его бабушка – порядочная стерва. В-третьих, если бы я поддалась на уговоры Клариссы и дала увезти Родольфо к бабушке, у Роберты были бы серьезные неприятности.

– Она их заслужила.

– Согласна. Я уже отправила ей межгалактическое послание. Судя по синим галочкам в мессенджере, она его прочла и скоро предпримет какие-то действия.

Межгалактическое послание:

Я написала его капслоком, чтобы было понятно, что я ору на нее. Жаль, что в мессенджере нельзя выбирать шрифт, потому что мне хотелось бы написать свое послание еще и очень жирными буквами:

Я СКАЗАЛА ДАМИАНО, ЧТО ТЫ ЗАБРАЛА РОДОЛЬФО. С МИНУТЫ НА МИНУТУ РАЗРАЗИТСЯ КАТАСТРОФА. СКОРЕЕ ПРИЕЗЖАЙ ЗА НИМ. ЕСЛИ НЕ ПРИЕДЕШЬ, ТУТ БУДЕТ ПОЛНЫЙ КАПЕЦ, И ТОГДА МОЛИСЬ КОМУ ХОЧЕШЬ, – НЕ ПОМОЖЕТ. ПОТОРОПИСЬ, Я ПО УШИ В ДЕРЬМЕ.

Но Агата по-прежнему была настроена скептически.

– Так она все бросила и помчалась сюда, ага. Ладно, завтра зайду к вам. В крайнем случае мы с Пьетро сводим его в зоопарк.

Я выражаю надежду, что завтра Родольфо здесь уже не будет.

– Ты только и умеешь, что надеяться, – цинично замечает моя дорогая подруга-ботаник.

Проснувшийся Родольфо поклевывает хлеб с нутеллой, а я пытаюсь придумать, что с ним сегодня делать. Играть в «Мемори» уже надоело, смотреть мультики по несколько часов в день тоже утомительно, так что приходится прибегнуть к классическому трюку опытной няни.

– Давай приготовим пирог к маминому приезду?

– А когда она приедет?

– Когда закончим, тогда и приедет.

Мне вновь удается обвести беднягу вокруг пальца, и мы отправляемся на кухню в поисках ингредиентов для слоеного теста.

У меня есть джем, а значит, можно сделать пирог.

Рецепт слоеного теста мне дала подруга. Оно всегда отлично получается.

Слоеное тесто Марии:

200 г муки

100 г масла

90 г сахара

1 яйцо

1 желток

1 щепотка соли

Быстро все перемешать, скатать в шар, убрать ненадолго в холодильник, вытащить, раскатать – и вуаля.

Больше всего детям нравится украшать пирог – раскатывать полоски теста и выкладывать их крест-накрест поверх джема.

Убальдо и Магдалена выкладывали их в полном соответствии со своими характерами: Магда идеально ровно, Убальдо вычурно, маленький выпендрежник. Родольфо же управляется со своими полосками точно заправский кондитер. Прямо Джейми Оливер какой-то (вот уж за кого я бы с удовольствием вышла замуж).

Довольные, мы отправляем пирог в духовку. Ровно в тот момент, когда он готов и мы собираемся его доставать (обычно такие совпадения приносят немалые деньги гадалкам и прочим проходимцам), раздается звонок в дверь.

– Мама! – радостно кричит Родольфо.

Да. Мама. Только не его.

Мама говорит, что пыталась мне дозвониться, а я не отвечала. И правда, на экране высвечивается семь пропущенных вызовов – мой телефон все это время валялся в сумке, а сумка стояла в прихожей. Так что теперь мама стоит у меня на пороге в компании синьора Фриджерио с женой и дочерью. Потенциальных покупателей.

Синьор Фриджерио – владелец процветающего строительного магазина на виа Артисти, недалеко от нашего дома. Его жена работает там же: пока муж втюхивает тебе гвозди, она стоит за кассой и пробивает кому-нибудь пальчиковые батарейки. Нужно изготовить дубликат ключа? Она тут же припускает трусцой по магазину, хватает коробочку с болванками и приносит. Двигается она так, будто ее тело вылеплено из замазки для окон. Так вот, эти двое в перерывах между продажей молотков и походных спичек однажды породили на свет Элизу Фриджерио, которая теперь собирается замуж.

Элиза – красивая девчонка примерно моего возраста. Мы с ней ходили в начальную школу, хоть и учились в разных классах, и в средней школе тоже пересекались. Потом я совершила прыжок в никуда, поступив в гуманитарный лицей, а Элиза сделала более удачный выбор с точки зрения дальнейшего трудоустройства. Да и с парнями она оказалась ушлой особой – замуж вот выходит.

После приветствий семейство Фриджерио снимает куртки и осматривается по сторонам с таким видом, словно каждый спрашивает себя: «Как меня вообще сюда занесло? Такое разве что Рокфеллеру по карману». Мама замечает Родольфо. Наудачу она сразу приходит к очевидному и волей случая верному выводу:

– Ты опять устроилась няней?

– Ну да… Подрабатываю иногда… Это сын подруги Марии Соаве.

Чистая правда, между прочим.

Мама тут же теряет к Родольфо всякий интерес – ее и мы с Лоренцо не очень-то волновали – и начинает рекламировать Фриджерио достоинства квартиры. Мы с Родольфо плетемся за ними, как туристы за гидом в каких-нибудь Помпеях.

– Квартира роскошная, и ее стоимость со временем будет только расти. Посмотрите, какая уникальная отделка!

Элиза смотрит по сторонам широко раскрытыми глазами. Ей ужасно нравятся и запах дерева, и встроенные шкафы, и туалет, и мраморные ванны.

– Тут бы щеколды сменить, – замечает Фриджерио-отец. – Эти для красоты, бесполезные, а должны закрывать. Для красоты я могу горшков с цветами купить, зачем мне для этого щеколды.

– Папа, какие окна… Как из журнала!

– Но это же твоя первая квартира! Я тебе новую хочу купить, где никто не жил!

– А как же шарм этой квартиры, синьор Фриджерио? На рынке недвижимости шарм – большая ценность. Вы только посмотрите на инкрустированный паркет! А какая терраса! Элиза, иди посмотри!

Мама открывает дверь на террасу, и вскоре оттуда доносятся визги Элизы. Мать Элизы интересуется у моей:

– И сколько это стоит? Вы не назвали цену.

– Ну… порядка шестисот–семисот тысяч евро… Торг уместен.

Мать Элизы издает непонятный писк, точно омар при варке. Фриджерио-отец с топорщащимися от негодования усами поворачивается к маме:

– Но мы просили подобрать что-то в районе двухсот! Они молодожены, к чему им этот шик!

– Вы говорили, что вам нужна престижная квартира, – парирует мама.

– Да, но она должна быть современной! Бетонные стены, стальные конструкции, стекло! Металлический профиль! Новейшие материалы!

– Папа, мне все это не нужно! Я хочу квартиру со своим шармом! – вступает Элиза, которая явно пересмотрела все журналы и телешоу про обустройство домов.

– И здесь он как раз есть! – с триумфом заключает мама. – Подумаешь, немного доплатить! Вы же можете себе это позволить, синьор Фриджерио! Вы ведь не нищеброд какой. Как думаете, может Пинин Беруатто позволить себе такую квартиру? Сомневаюсь!

Мама давит на больное место: Фриджерио ненавидит Пинина Беруатто, владельца книжного магазина напротив от его собственного. Фриджерио уверен, что Пинин лезет на его территорию, подторговывая в своем книжном кухонной утварью.

– Да что там, – вмешивается синьора Фриджерио. – Он и гараж купить не может…

Фриджерио начинают колебаться. Мама продолжает убеждать их и требует, чтобы я показала Элизе вид из окна:

– Бриджида, иди покажи, какой вид на площадь!

Я послушно тащу Элизу к окну, выходящему на пьяцца Эмануэле Филиберто, чтобы она прониклась невероятным шармом открывающегося вида: теплый зимний вечер, один за другим зажигаются огоньки и витрины магазинов. Я указываю Элизе на знаменитую лавку Ринальди, как вдруг замечаю Федерико. Он шагает по площади в компании какой-то женщины. Вне всякого сомнения, они направляются к нашему подъезду. Вот черт.

17.

Королева Елизавета

Я беру маму под локоть, оттаскиваю ее к двери и шепчу:

– Уводи их немедленно. А я спущусь и попробую задержать риелтора из Luxury Home. Поторапливайся.

Потом, не дожидаясь ответа, хватаю Родольфо и тащу его в подъезд.

– Куда мы идем? – возмущается он.

– В магазин, – пыхчу я в ответ, когда мы уже внизу.

К моему счастью, Федерико и его спутница задержались посмотреть на небольшой огород, который кто-то разбил на площади. Спасибо, Господи, и прости, что сомневалась в Тебе. С минуту я размышляю, что делать. Спрятаться за угол – и пусть Федерико ломится в закрытую дверь и названивает в звонок? А вдруг у него есть ключи? А вдруг мама не успеет уйти? Но тут Федерико машет мне рукой и кричит:

– Бриджида!

Я ставлю Родольфо на землю и направляюсь им навстречу.

– Привет! Ты ко мне? Я как раз собиралась заскочить в супермаркет. Почему не предупредил?

– Привет! Прости, я отправлял тебе сообщение.

Что ж, очень может быть. Вот только во время визита Фриджерио смотреть в телефон мне было некогда. Похоже, надо держать его постоянно при себе. Повесить на шею и беречь как зеницу ока. Сейчас все слишком шатко, чтобы забывать о телефоне.

– Понятно. Я не видела. А вы не подождете буквально пару минут, пока я сбегаю в магазин?

Федерико смотрит на меня как на ненормальную. Как можно заставлять клиента ждать? Шучу я, что ли?

Он тут же поворачивается к даме:

– Позвольте представить вам Бриджиду Луккезе, она присматривает за квартирой, пока хозяин отсутствует. Бриджида, знакомьтесь, синьора Джеа Марторелли. Она хотела бы посмотреть квартиру.

Джеа Марторелли – дама лет пятидесяти из разряда «у меня денег куры не клюют, но лично я тут ни при чем». Отлично окрашенные волосы забраны в хвост, который лет тридцать назад наверняка был ей к лицу, куртка (предположительно, Moncler), шарф, купленный на базаре, в ушах огромные золотые серьги-афро с аметистами, а на запястьях пластиковые браслеты.

– Простите, – отвечает она, одаривая меня змеиной улыбкой, – но у меня совсем нет времени…

Я краем глаза вижу, что мама и семейка Фриджерио выходят из подъезда и направляются прочь. Кто знает, что она им наплела.

– Разумеется. В магазин потом схожу, – радостно объявляю я.

Мы возвращаемся к двери, сохранив отличные отношения. Дама продолжает нахваливать огород с ароматными травами и овощами.

– Какое чудо! Что за прекрасная идея! Я все это обожаю! Кажется, там даже несколько видов капусты! Кто же ее собирает?

– По правде говоря, не знаю. Какой-нибудь фонд.

Откуда мне знать? Я этот огород вообще раньше не замечала. У меня и так целая терраса, только огорода мне еще не хватало.

Как назло, внимание синьоры Марторелли переключается на Родольфо, и только теперь я в ужасе понимаю, что он стоит на тротуаре в носках. Антискользящие носки отлично подходят для паркета, но никак не для асфальта.

– Какой милый малыш… Вы его без обуви выпускаете?

– Да, – с улыбкой отвечаю я.

Если я чему и научилась у тети Розальбы, так это не давать никаких объяснений незнакомцам и не жаловаться на жизнь. Сама тетя Розальба говорит, что ее этому научила королева Елизавета.

Федерико смотрит на меня очень недовольно. Едва дама отвлекается на террасу – хорошо, что мы успели все полить, – он возмущенно шепчет: «Почему ребенок все еще здесь?»

Потом, не дожидаясь моего ответа, снова обращается к клиентке, которая с восторгом ходит по квартире и нежно вздыхает.

– Знаете, синьор Риччи… Квартира хороша, спору нет. Но мне кажется, что мы остановимся на другом варианте. Нам предложили заброшенный домик на острове, а я так люблю заниматься ремонтом!

Она удаляется, а Федерико, само собой, остается и осуждающе глядит на меня глазами цвета карамели.

– Хочешь кусочек пирога? Мы с Родольфо сами испекли.

– Нет, спасибо.

Он молчит, но я знаю, что он хочет сказать. Похоже, Родольфо пора посмотреть мультики. Телевизор мы сегодня еще не включали, так что можно отпустить ситуацию. Я ставлю мультик и возвращаюсь на кухню отведать кусочек пирога. Мне просто необходимо съесть что-нибудь сладкое.

– Так почему он все еще здесь?

– Потому что его мамаша так и не объявилась.

– Но ты сказала Клариссе, что она приехала и забрала ребенка.

– Вот почему Кларисса вечно лезет не в свое дело? Вы с ней вообще говорите о чем-нибудь, кроме родственников Дамиано?

– Просто мы его друзья и давно знаем Роберту. Не лезь в это дело, давай отвезем его к бабушке. Я придумаю, как все объяснить Клариссе.

– Даже не надейся! Родольфо будет со мной, пока Роберта его не заберет, понял? А ты… – Я смотрю на него, пытаясь загипнотизировать взглядом. – Ты будешь молчать и ни слова не скажешь ни Клариссе, ни Дамиано, ни тем более бабушке Родольфо.

Пирог доеден, а Федерико так мило выглядит, когда сидит с недоумевающим видом… Я целую его в губы.

Сработало.

Через минуту он отодвигается от меня и спрашивает:

– А ты точно понимаешь, что делаешь?

– Само собой.

Само собой, это неправда, но Федерико не настолько хорошо меня знает.

– А если она не появится? Поставь себе крайний срок.

– Ну ладно. Если завтра она не объявится, я сама позвоню Галанти и все ему расскажу.

– А сейчас что ты ему сказала?

– Что она приехала и забрала Родольфо.

– Ты с ума сошла?

– Отстаньте уже от меня все! Я что-нибудь придумаю. Ну, в крайнем случае он меня уволит.

– Зачем ты вообще в это ввязалась?

– Не зна-ю.

Я уже злюсь. Да не знаю я, зачем ввязалась. И вообще, чего уж теперь об этом говорить?

– Еще и сходить сегодня никуда не получится, верно?

– Мне надо быть дома, но ты же можешь приехать сюда. Родольфо уже в девять засыпает. Он ведь маленький, – отвечаю я.

У меня сердце сжимается. Да, Родольфо маленький, и мне очень хочется, чтобы его мама вернулась как можно скорее. Я не брошу его на произвол судьбы, и все тут.

– Нет, сегодня не могу. Еду в «Эсперию». Играю там в пáдел[11]… Думал, ты придешь посмотреть, а потом поужинаем вместе и поедем ко мне…

– Что еще за падел? – Я, конечно, слышала это слово, но толком не разобралась. – Это типа тенниса?

– Да ладно, – смеется Федерико, – ты единственная в моем окружении, кто не знает, что такое падел… В другой раз объясню, у меня еще один просмотр, надо бежать. Созвонимся.

Я хватаю ноут, усаживаюсь перед телевизором рядом с Родольфо, открываю поисковик и набираю «падел».

Через полчаса на экране телевизора кто-то спасает осьминожку от злого рыбака, а я могу посмотреть отрывок концерта Артуро Бенедетти Микеланджели, прекрасного пианиста, чьи диски я обнаружила у Галанти. Это что-то невероятное. Лицо у него странное, словно он чем-то болен, но, когда он играет, из-под клавиш словно сыпятся жемчужины. Как в сказке, где принцесса помогает старушке и получает волшебный дар, так что при каждом слове у нее во рту появляется жемчужина. Только у пианиста жемчужины словно текучие и прозрачные.

В общем, мы сидим себе молча в приятной обстановке, зарывшись в диванные подушки и обняв Пабло (который смотрит мультик) и Перлу (которая слушает Шопена). Я уже обдумываю, что бы такое приготовить на ужин, как вдруг раздается звонок в дверь.

– Мама! – выкрикивает Родольфо и бежит к двери.

«Расслабься, мальчик, – думаю я. – Это может быть кто угодно: Кларисса, твоя бабуля. Это может быть моя мама, которая притащила молочника из магазина на углу посмотреть квартиру, или директриса из социальной службы, которая явилась лично, чтобы уволить меня за то, что привела в квартиру к синьоре Эдере невесть кого… Словом, это кто угодно, но только не твоя мама».

Но на пороге стоит Роберта.

Я открываю дверь, и на Родольфо обрушивается лавина материнской любви. Роберта подхватывает его и обнимает так крепко, что рискует раздавить.

– Радость моя! Солнышко! Мама приехала! Теперь мы никогда не расстанемся! Мы всегда будем вместе!

Отличная новость. Но нужно все же кое-что прояснить.

– Привет, Роберта. Рада тебя видеть. Не могла бы ты уточнить, где именно вы всегда будете вместе?

– В Бра! – сверкая улыбкой и едва не плача от счастья, отвечает Роберта. – Вот где мы будем с моим малышом!

– Понятно.

Роберта усаживается на пол, не выпуская из рук Родольфо. Он устраивается на ее оранжевой бархатной юбке, которая велика ей размера на два и потому держится на замшевом голубом поясе с металлической бляшкой. Об остальных деталях гардероба Роберты лучше умолчу.

– Представляешь, тот парижский столик и вправду оказался подлинным! Синьор Бекис приобрел его, и теперь я отреставрирую оба! Он снял мне прекрасную квартиру в центре города, мы с Родольфо отлично там заживем!

– Я хочу есть! – Родольфо, вновь обретя мать, утратил трагический ореол Оливера Твиста и собирался взять от жизни все.

– Уверена, Бриджида приготовит нам отличный ужин! – заявляет эта нахалка, и уже через полчаса мы едим ризотто. Не то чтобы я обожала готовить, но базовые блюда мне удаются. Когда мы завершаем трапезу, ковыряя ложками в банке с нутеллой, звонит Дамиано.

– Это личное, – поясняю я Роберте. – Поговорю в комнате.

Выскользнув из кухни, я слышу, как Роберта интересуется у Родольфо:

– У Бриджиды есть жених?

– Не знаю, – мудро отвечает добрый мальчик.

Мне казалось, что Дамиано не назовешь агрессивным, что он из тех мужчин, которые достанут кинжал с улыбкой, а горло тебе перережут, цитируя Китса. Но на этот раз он начинает орать на меня прямо с места в карьер:

– Какого дьявола ты мне постоянно врешь, Бриджида?

В порыве гнева даже перешел на «ты». Такое случается. Кажется, это подметил еще Аристотель, когда рассуждал о гневе. Но сейчас не самый подходящий момент, чтобы вспоминать Аристотеля. Скорее сейчас самое время разозлиться и мне.

– Это был Федерико, да?

– Нет, Федерико ни при чем. Неважно, кто мне рассказал. Слава богу, у меня достаточно друзей, которым небезразлично, что происходит с моим сыном. Я знаю, что он все еще с вами и что его мать так и не появилась.

– Вообще-то…

– Тихо! Через полчаса за ним заедет синьора Ласкарис и отвезет его к бабушке. Она же присмотрит за домом в мое отсутствие. Или подыщет для этого надежного человека.

Стало быть, я уволена.

– Замечательно. Решать вам, синьор Галанти, но не были бы вы так любезны перезвонить мне по видеосвязи?

– Не вижу смысла.

– Зато я вижу. А вы в любом случае ничего не теряете.

Я кладу трубку, и через пару минут Галанти перезванивает по видеосвязи. Я бегу на кухню, где Роберта и Родольфо продолжают уничтожать нутеллу.

– Папа звонит, Родольфо. Хочет передать привет вам с мамой.

Я нажимаю «Ответить» и направляю камеру на Роберту и Родольфо, которые с невинным видом сидят за столом, являя собой образчик семейного уюта. Пока Родольфо с радостью приветствует отца, я корчу гримасы Роберте. Не уверена, что она верно их поймет, ну да ладно. Затем я вклиниваюсь между счастливой парочкой и ехидно замечаю:

– Как видите, синьор Галанти, Роберта здесь! Не знаю, кто вам на меня нажаловался, но этот человек соврал!

Галанти смотрит на нас в ступоре. На фоне за ним я различаю бесконечные полки с книгами. Скажите на милость! А еще уголок окна, за которым валит снег.

– Роберта? Откуда ты взялась?

– Она приехала вчера, синьор Галанти. Как я вам и говорила. Вот только они с Родольфо решили немного задержаться. Надеюсь, это не доставит вам неудобств.

– Да, так все и было. Мы решили остаться на пару дней, – поддакивает Роберта.

Родольфо бормочет что-то вроде «Но ты же только что приехала», но я вовремя убираю его из кадра, так что его голосок теряется в разговоре.

– Мне сказали, что тебя не было ни вчера, ни сегодня.

– Значит, неправильно сказали. Ты что, против того, чтобы мы у тебя пожили? Я нашла отличную работу в Бра и чудесную квартиру, мы пробудем там несколько месяцев.

Дамиано обезоружен. Я разглядываю его лицо, и оно кажется мне гораздо симпатичнее, чем на фотографиях. С резковатыми чертами, но интересное, особенно большие и светлые миндалевидные глаза. Понятно, чем он понравился Клариссе. Кстати, о ней.

– Мне кажется, синьора Ласкарис неверно истолковала то, что сказал ей синьор Риччи, – мягко замечаю я, стараясь говорить почтительно и намеренно выделяя голосом «синьора» и «синьор».

Дамиано смотрит на меня с неприязнью:

– Возможно. Мне жаль, что я на вас накричал, Бриджида.

Снова перешел на «вы», вот же олух.

– Так что? Я уволена? Или все-таки нет?

– Дамиано, ты что, хочешь уволить Бриджиду? – вскидывается Роберта. – ЧТО ТЫ ТАКОЕ ВЫДУМАЛ?! ЭТО НАСТОЯЩЕЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ! РОДОЛЬФО ЕЕ ОБОЖАЕТ! ТАКОГО СОКРОВИЩА НИГДЕ НЕ НАЙТИ!

Ну вот, Роберта вернулась к своему фирменному стилю. Она хватает несчастного Родольфо и сует телефон ему под нос. Родольфо согласно кивает:

– Бриджида хорошая, пап!

– Извините за это недоразумение, – с улыбкой кивает Дамиано. – А теперь мне пора, простите…

Но прежде, чем он успевает договорить, за его спиной появляется белокурое видение. Шикарная блондинка примерно моего возраста, но с грудью на несколько размеров больше. Я это понимаю, потому что ее бюст занимает всю свободную площадь экрана. Блондинка обнимает Дамиано за плечи, кусает его за ухо и верещит:

– Hi everybody! I’m Dasha![12]

18.

Розелла О’Хара

После внезапного появления Даши видеозвонок очень быстро завершается. Дамиано бесцеремонно удаляет приветливую барышню из поля зрения и, подобно тете Розальбе и королеве Елизавете, не дает по этому поводу никаких объяснений. Очень нежно прощается с Родольфо, довольно быстро – со мной и Робертой, и отключается.

– Роберта, мне пора, – сообщаю я, убирая со стола под ее взглядом. Удивительно, но, похоже, с ведением хозяйства она не знакома даже понаслышке. Сидит себе спокойненько, рассуждая об антиквариате.

– Понятно. Конечно… Иди. Я побуду с Родольфо.

«Побудешь? Да что ты говоришь? Вообще-то это твой ребенок», – думаю я, но сдерживаюсь, чтобы мне не приписали патриархальные взгляды.

Я надеваю что под руку попадает, а именно сверкающие кеды в стразах и синее бархатное платье, и сломя голову несусь в сторону «Эсперии». У меня важная миссия: порвать Федерико на мелкие кусочки – так, чтобы даже мать родная не узнала. Предатель чертов.

Несмотря на мой страстный поцелуй, едва выйдя за порог, он тут же нажаловался Клариссе. Наверняка это она позвонила Дамиано… Стоя посреди пьяцца Гран Мадре, я представляю, как Кларисса звонит по ватсапу Дамиано, а у него за спиной возникает блондинистая «Привет-я-Даша». Смешно.

«Эсперия» – дорогой клуб любителей гребли у самой реки. Там есть ресторан, фитнес-центр и теннисный корт. На территории клуба множество дорожек и все утопает в зелени. Добравшись до площадки, посыпанной мелким гравием, я в нерешительности останавливаюсь. Раньше я здесь не бывала. Пока я в растерянности размышляю, куда идти, ко мне уже подкатывает какой-то тип. Его лицо кажется смутно знакомым. Но откуда?

А, поняла. Это же Раньеро Ласкарис собственной персоной. Тот самый, что был с Клариссой на выставке.

– Кого я вижу! Вы у Галанти работаете, если не ошибаюсь… Нянечка…

Бр-р-р. Не нравятся мне все эти уменьшительно-ласкательные выражения. И еще больше не нравится тон, которым он произносит это «нянечка».

– Добрый вечер. Да, а вы – муж Клариссы, верно?

– В общем-то да… Можно и так сказать… Хотя я предпочитаю, когда меня называют создателем «Бонвиван Супериор».

– Ах вот как. – Поскольку я понятия не имею, о чем речь, то просто мило улыбаюсь. Обычно это срабатывает.

– Это вино, которое производится на моей плантации неподалеку от Канелли. Вам что-то подсказать?

– Подскажите, пожалуйста, где здесь вход.

– Вход только для членов клуба, милая. Я бы вас сопроводил, но уже ухожу. Как дела у моего любезного Дамиано?

– Спасибо, хорошо. Не беспокойтесь, просто скажите, где тут вход, и я уж как-нибудь войду.

– Какая прелесть! Ну что ж. Все время прямо, потом налево.

Раньеро протягивает мне руку. Я протягиваю свою, он наклоняется и, к моему ужасу, целует ее, после чего удаляется в сторону парковки. Следуя инструкциям, я добираюсь до небольшой двери, за которой грохочет вечеринка. Перед дверью, широко расставив ноги, стоит внушительный вышибала.

– Привет, – говорю я, сияя, точно мои кеды. – Мне бы войти.

– Добрый вечер. Ваше имя, пожалуйста.

Он наклоняется к столику и берет с него папку и карандаш, посматривая на меня в благодушном ожидании.

– Розелла О’Хара, – сообщаю я, представляясь любимой героиней тети Луиджины.

Охранник заглядывает в папку. Или делает вид, что заглядывает.

– Сожалею, но среди приглашенных нет вашей фамилии.

– Это и неудивительно, – признаю я. – Послушайте, можете позвать синьора Риччи? Он ведь уже здесь, да? Скажите, что это очень срочно. Я не смогла до него дозвониться, у его любимого пинчера припадок.

Вышибала долго и пристально смотрит сначала на меня, а потом на мои кеды. Понимает, что мы с ним принадлежим к одному социальному классу. Расслабляет мускулы – хоть и не все – и отвечает:

– Подождите здесь, я посмотрю, там ли он.

Пока я прогуливаюсь меж платанов, из двери появляется Федерико в компании Клариссы, раскачивающейся на высоченных каблуках. Я просто глазам своим не верю.

Пожалуй, лучше опустить подробный пересказ состоявшегося между нами весьма неприятного диалога. Ограничусь основными моментами.

Основные моменты неприятного диалога:

БРИДЖИДА. Мерзавец, какого черта ты сказал Дамиано, что я сижу с Родольфо? Между нами все кончено! Меня от тебя воротит!

ФЕДЕРИКО. Но я…

КЛАРИССА. Тихо. Федерико просто сказал, что беспокоится о мальчике и о вас. Мы знаем Роберту и поэтому боялись, что…

БРИДЖИДА. Сами вы «тихо»! Только и делаете, что суете нос не в свое дело…

ФЕДЕРИКО. Слушай, с Робертой не раз бывало…

БРИДЖИДА. А ты! Смелости не хватило поговорить один на один, за спину женщины спрятался! Трус!

ФЕДЕРИКО. Да нет же, она сама за мной пошла…

КЛАРИССА. Вы ведете себя совершенно по-идиотски. Это просто опасно! Где сейчас Родольфо?

БРИДЖИДА. Спросите у своего дружка, уж он-то все знает. А я ухожу!

С этими словами я поворачиваюсь и действительно ухожу. Интересно, почему я не сказала им про Дашу? Для Клариссы Всё Сложно это явно стало бы неприятным сюрпризом. Вот только я не люблю быть источником неприятностей.

И вот я уже сижу на скамейке в скверике напротив моста Россини в компании Агаты, Пьетро, Рикки и его новой подружки Франчески, Криллы, Ванессы, Кристиана, Марии и Маттиа. Все пьют пиво, болтают о том о сем и залипают в телефонах. Люди как люди. Я поделилась с ними историей о бывшей моего работодателя и бедняге Родольфо. Парни и бровью не повели, а вот девчонок заинтересовало, кто из двоих симпатичнее – Федерико или Дамиано?

– Само собой, Федерико, – нагло вру я, потому что уже поняла: иногда правда – прямой путь к неприятным последствиям.

– И что ты решила? Бросишь его или нет? – спрашивает Ванесса, которая всегда зрит в самую суть вещей.

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Меня очень вывело из себя, что он все рассказал этой идиотке.

– Ну слушай, – вмешивается Крилла. – Это же признак того, что ему не все равно, что он хотел как лучше. Понял, что ты горазда вляпываться в неприятности, и захотел помочь. И тебе, и мальчику. Наверное, он будет хорошим отцом!

Агата цокает языком и шипит:

– Не говори этого слова…

И впрямь: Пьетро, который только что зависал в телефоне, вскидывает голову и гордо произносит: «Я буду отличным отцом!»

Мы продолжаем болтать, а меж тем на часах уже три.

Субботний день я провожу в кровати за прослушиванием «Рапсодии на тему Паганини» Рахманинова. Играет старый пианист по фамилии Рубинштейн. Классно играет.

Роберта забрала Родольфо и уехала. На прощание мы долго обнимались и договорились, что я навещу их в Бра. В этом лично я очень сомневаюсь, да и на чем я туда доеду, машины-то у меня нет. Да если бы и была, мало ли мест, куда поехать?

Наблюдая за течением Доры, проложившей свой скромный путь по Турину, я чувствую, как во мне зарождается философская мысль, своего рода теория единения противоречивых желаний в отдельной личности. Наверняка на эту тему уже написаны тысячи страниц, но вряд ли хоть одна из них родилась, когда ее автор смотрел на эту реку. Как может человек, у которого такая прекрасная коллекция невероятной музыки, увлекаться такими особами, как Роберта, Кларисса и Даша?

Почему он не нашел себе эстонскую поэтессу, которая складывает стихи из ледяных букв? Но потом я понимаю, что у меня недостаточно данных для анализа, – кто сказал, что эта Даша не поэтесса?

Пока я бреду по темному лабиринту философской мысли, до меня доносится резкий оклик:

– Ого! Кого я вижу! Удачная встреча, племяшка!

Ну ладно, тетя Розальба начиталась комиксов про дядюшку Скруджа, но кричать мне «племяшка» при других людях – не самая удачная идея.

– Привет, тетя. Что ты тут делаешь?

– То же, что и ты. Я тут живу.

В руке у тети пиво, а под боком Жюльен, который покуривает… фиолетовую сигарету. Вот это шик.

– Ну и как оно? – осторожно спрашиваю я ни к чему не обязывающим тоном. Главное – не произносить слов вроде «спектакль» или «проект». Они могут придать делу неприятный оборот.

Но все напрасно, потому что тетя сразу берет быка за рога:

– Отлично. Я нашла спонсоров для спектакля, а кроме того, муниципалитет, похоже, заинтересован в повторном показе. Разумеется, сначала они хотят посмотреть премьеру.

– Ах вот как, – отвечаю я. – А о каком спектакле речь?..

– Бриджида, не придуривайся. О том самом, что будет идти в твоей квартире восьмого, девятого и десятого апреля.

– Хочу напомнить, что квартира все-таки не моя.

– Для меня все равно что твоя, – пожимает плечами тетя. – Кстати, уже пора подумать, как передвинуть мебель, куда поставить оборудование и все такое. Тебе когда удобно?

– Никогда, – из вредности отвечаю я, потому что деваться-то мне все равно некуда. А потому тетя только улыбается и продолжает как ни в чем не бывало:

– Ну, тогда я тебе напишу, когда смогу зайти, милая. А ты похорошела! Влюбилась, что ли? Глаза сияют, хоть в ювелирном продавай!

– Не подлизывайся, – отрезаю я, все еще надеясь исправить ситуацию. – Тетя, ты же всегда меня любила, всегда мне помогала, поддерживала. Как же ты можешь так со мной поступать?

– Само собой, я тебя очень люблю, глупенькая. И все, что я делаю, – для твоего же блага. Я подаю тебе пример решительной, самодостаточной женщины, творческой личности, которая достигает цели несмотря ни на что, попирая свои чувства и прочие сантименты, которые только мешают идти вперед. Я веду тебя к успеху и учу следовать своему призванию, чтобы к моему возрасту ты уже всего добилась. Вот увидишь, все будет хорошо. Мой спектакль никак тебе не навредит, даже наоборот – ты научишься полностью мне доверять.

Ну что можно на такое ответить? Только одно:

– Ты придешь завтра к бабушке на обед?

– Разумеется! Хоть для этого и придется встать пораньше.

– И его приведешь?

– Кого? Жюльена? – С этими словами Фьямма Фавилли, уже пришедшая на смену тете Розальбе, смеется. – Неужто мне не жалко собственных родителей? Жюльен прекрасно посидит дома, верно?

Жюльен давит ботинком свою фиолетовую сигарету.

19.

Треугольник печали

– Как думаешь, может, моющим средством попробовать? Или чистящим?

Сегодня мы снова убираем в банке. Прямо сейчас в ужасе смотрим на каплю суперклея, застывшую на столе директрисы филиала – М. Р. Гомбии. Все сошлись на том, что М. Р. – это Мария Розария, хотя Лорелла настаивает на Марии Рите.

– Эта ерунда тут не поможет, – качает головой хмурая Мануэла.

Она с ненавистью смотрит на предполагаемую причину катастрофы: кривую чашку, расписанную детской рукой. На чашке надпись кисточкой (к краске прилипли ворсинки): «Самой лутшей маме на свете». Здорово, что учительница не стала поправлять ошибки. Видимо, она тонкий психолог – чувствует, что родителям нравятся неидеальные поделки. Вот только проблема в том, что в ходе трудового дня М. Р. уронила эту несчастную чашку, а потом попыталась склеить ее суперклеем. Место склейки отчетливо видно, как всегда, когда работает непрофессионал, – вокруг трещины образовались излишки клея. Одна капля попала на стеклянную поверхность стола. На нем мы и обнаружили записку:

УВАЖАЕМЫЕ УБОРЩИЦЫ,

ПОЖАЛУЙСТА, УДАЛИТЕ КЛЕЙ. У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ.

СПАСИБО

М. Р. ГОМБИЯ

Антоньетта яростно роется в телефоне. Она уже влилась в нашу команду и больше не мечтает о «Заре», а живет надеждой обнаружить в одном из офисов труп. А все потому, что они с синьорой Эдерой смотрят сериал, в котором уборщица-француженка активно помогает полиции в расследовании преступлений да еще и умудряется распутать любое дело.

Сериалы они смотрят по подписке, которую я завела для бабушки с дедушкой. К ней уже человек шесть прицеплено.

Антоньетта отлично уживается с синьорой Эдерой. В социальной службе пока ничего не знают, но, когда узнают, надеюсь, проблем не возникнет: старушка рада, что с ней кто-то живет, Антоньетта рада, что у нее есть отдельная комната, Мануэла рада, что сплавила Антоньетту, а кроме того, Антоньетта покупает продукты и готовит синьоре Эдере калабрийские блюда. Как по мне, сплошные плюсы.

– Тут написано, что можно попробовать растворитель на основе ацетона типа жидкости для снятия лака или что-то спиртовое.

Мы пробуем спирт, но он не помогает. Благодаря Антоньетте, которая вечно таскает с собой косметичку, нашлась даже жидкость для снятия лака, но и она бессильна.

– Эти пятна ничего не берет, – вздыхает Мануэла. – Я уже не раз такое видела. Не выводятся они, и все тут.

– Может, нужно оставить на какое-то время и подождать? – предлагаю я.

Мануэла смотрит на меня, точно мудрый Балу на «лягушонка» Маугли.

– Смена кончается через двадцать минут, мы не можем ждать.

– Тони, оставишь жидкость для снятия?

– Нет уж, она мне самой нужна.

– Купи себе другую, – отвечаю я, протягивая Антоньетте один евро, – она стоит шестьдесят пять центов.

Я ставлю баночку на стол и, перевернув записку М. Р., сочиняю ответ:

УВАЖАЕМАЯ ГОСПОЖА ДИРЕКТОР, ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ УДАЛИТЬ СУПЕРКЛЕЙ – ЭТО КАЖДЫЙ ДЕНЬ ТЕРЕТЬ ПЯТНО ВАТНЫМ ДИСКОМ, СМОЧЕННЫМ АЦЕТОНОМ. ПОПРОБУЙТЕ, И СО ВРЕМЕНЕМ У ВАС ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ. УДАЧИ.

С УВАЖЕНИЕМ, УБОРЩИЦЫ

В глазах Мануэлы наконец-то читается уважение.

По дороге домой я чувствую себя гораздо спокойнее. После всех треволнений последние несколько недель прошли относительно нормально.

Тетя Розальба больше не объявлялась, и мне очень хочется надеяться, что произошло какое-нибудь чудо, например:

Жюльен с ней расстался и вернулся в свой Овернье, а значит, никакого спектакля не будет.

Она рассталась с Жюльеном и теперь встречается с каким-нибудь переводчиком Бернхарда, а значит, никакого спектакля не будет.

Все спонсоры слились, а значит, никакого спектакля не будет.

Ну а что? Любой из этих вариантов вполне вероятен. Надеяться никогда не вредно.

От Роберты и Родольфо ни слуху ни духу, от Дамиано и Даши тоже – так, пара писем насчет домашних дел, и только. Кларисса тоже куда-то подевалась вместе со своим муженьком. А вот с Федерико совсем другая история.

Как сказала бы моя подруга Ванесса, я «вернула его себе». А почему бы и нет? Он классный, пахнет приятным парфюмом, сильно не бесит, приходит и уходит, не доставляя лишних проблем. Смотреть на падел, открывать выставки и все такое больше не зовет. Зато водит в крутые рестораны, куда я бы сама не попала, и даже подарил красивые сережки с зелеными камнями в индийском стиле.

Считаю ли я, что у нас все серьезно? Нет. Стало быть, все отлично.

Проблема только одна: мама продолжает водить в квартиру клиентов. Правда, приходить без звонка уже не рискует. Федерико тоже теперь звонит заранее, так что вчера, например, они благополучно разминулись…

Предполагаемые покупатели, которых привела в три часа дня Альберта Ланца:

Сестры Кардини семидесяти с лишним лет, пенсионерки, желающие продать свою квартиру на корсо Казале, потому что для них там слишком шумно. Готовы приобрести квартирку побольше, чтобы после семидесяти трех лет совместной жизни наконец-то разъехаться по разным комнатам.

– Джузи хотя бы пять лет одна прожила, – замечает Лина.

– Что ты несешь, дурочка, я же жила с родителями, – язвительно отвечает Джузи.

Доход сестер: тысяча двести пятьдесят евро в месяц на человека. Сбережения: триста тысяч евро. Итого: они могут купить примерно половину квартиры Галанти.

Предполагаемые покупатели, которых привел в семь вечера Федерико Риччи:

Супруги Манфреди и Консолата Рокка из Сан-Северо, родители четверых детей от двух до двенадцати лет, имена которых я не разобрала, поскольку занималась тем, что пыталась уберечь от них вещи Галанти, которые они норовили схватить и уничтожить.

Денег у них предостаточно, вот только комнат, похоже, на всех не хватит – в отличие от старушек Кардини отпрыски Рокка с первых дней привыкли жить каждый в своей комнате, прям как в книге Вирджинии Вулф.

«Все хорошо», – думаю я, под мяуканье заждавшихся Пабло и Перлы вставляя ключ в замочную скважину. Уже десять вечера, я тоже проголодалась. Мы ужинаем втроем, а потом я размышляю, что делать: посмотреть исландский сериал про вулканы и оживших мертвецов или послушать «Щелкунчика» Чайковского или что-то в таком духе из русской музыки.

Пока я раздумываю, одновременно отвечая на сообщения друзей и родных, звонит мой работодатель. В последний раз мы говорили по видеосвязи в присутствии Роберты, и больше он не выходил на связь. Я немного встревожена.

– Добрый вечер, синьор Галанти.

– Добрый вечер, Бриджида, простите за поздний звонок.

Терпеть не могу, когда извиняются за поздние звонки. Это все равно что играть в настольную игру и попасть на клетку, отбрасывающую на двадцать шагов назад, что нередко случалось в моем детстве во время игр с Лоренцо.

– Как ваши дела? Все ли в порядке?

– Спасибо, все хорошо. И кошки, и квартира в полном порядке. Пришли квитанции за квартиру.

– Квартплата списывается с моего счета автоматически, не беспокойтесь. Я хотел сообщить, что на несколько дней возвращаюсь домой. Не знаю точно, на сколько, но как минимум до четверга. Так что в понедельник утром вы можете возвращаться домой, а я сообщу, когда буду уезжать.

– Ладно, отлично. Я поставлю квартиру на сигнализацию. Может, купить вам что-нибудь из еды?

Да, он бы хотел, чтобы я купила чего-то съестного, очень любезно с моей стороны. Галанти надиктовывает список продуктов, и мы прощаемся.

Вот черт. Мы так не договаривались. Теперь придется наводить порядок в квартире и молиться, чтобы он не заметил, что с лампой что-то не так. И надо еще проверить, как там растения.

Я выхожу на террасу, включаю фонари и озираюсь по сторонам. Блин, сколько же здесь всего. Дождь шел почти каждый день, так что сохранность растений меня не слишком заботила, но сейчас достаточно беглого взгляда, чтобы понять: что-то здесь не так. Слишком уж много травы. Так не должно быть. Некоторые кусты до сих пор затянуты в ткань, которую нацепила Агата, но под ней уже проглядывают почки и бутоны. Откуда столько зелени? Неужели все уже вот-вот расцветет?

Я возвращаюсь в комнату и пишу Агате: «У меня проблемы. В понедельник прилетает Галанти. Пожалуйста, помоги с террасой». С остальным мне придется разбираться самостоятельно.

В субботу днем в доме уже порядок. Пока я выгребаю последние лакричные конфеты из пепельницы и выуживаю грязные носки и «Неделю кроссвордов» из-под дивана, Агата демонстрирует волшебные навыки, достойные Хогвартса: за два часа умудряется превратить террасу в уютный зеленый уголок. Я выглядываю из-за двери и наблюдаю, как она опрыскивает какое-то растение, покрывшееся мелкими почками. Оно кажется мне смутно знакомым.

– Роза, что ли? – спрашиваю я.

– Роза Бэнкса, да. Она расцветет первой.

С Агатой явно что-то не так. Хотя она и одета, как всегда, во все цвета радуги, а в волосах блестят заколки со стразами, она сама на себя не похожа. Для начала, она ужасно много курит. Агата прекрасно знает, что я этого не одобряю, и при мне старается сдерживаться. Но сегодня она уже выкурила три сигареты. Придется встряхнуть ее немного.

– Агата! Что с тобой? Ты чего-то недоговариваешь! Чего ты такая притихшая? У тебя роман с садовником?

– Ты что, сдурела? Нет, у меня никакого романа нет! – злобно отвечает она, поставив на пол пульверизатор.

Она так подчеркивает это «у меня», что мне в голову закрадывается невероятная мысль. Я смотрю на Агату широко раскрытыми глазами и сама не верю своим словам.

– У Пьетро? Да быть того не может!

Причины, по которым у Пьетро не может быть романа:

1. Он обожает Агату.

Собственно, это единственная причина, зато очень весомая. Но Агата только грустно качает головой:

– Ты не знаешь, что такое мужчины. Ты не представляешь, что такое многолетние отношения, – у тебя их никогда не было. Они все козлы. Если за мужиком поволочиться как следует, напеть ему, какой он замечательный, намекнуть, что тебе нужен только он и что ты готова прыгнуть к нему в постель, рано или поздно он клюнет. Особенно если его девушка приезжает только по выходным. А ему, скажем, приспичило в среду.

– Вообще-то я училась на философском. Это все разговоры. У тебя есть доказательства?

– Он сказал, что больше не хочет ребенка, – заявляет Агата, словно швыряет на стол козырной туз.

Я в недоумении смотрю на нее. Мы знакомы уже двадцать пять лет, а я до сих пор не догадывалась, что она такая дуреха.

– Агата! С ума сошла? Ты талдычишь Пьетро, что не хочешь ребенка, а когда он наконец – ради тебя же! – соглашается, обвиняешь его в измене?

– Я ни в чем его не обвиняла. Ни слова не сказала. Перевариваю эту новость самостоятельно.

– Кончай это дело! Почему ты так реагируешь? Человек согласился на твои условия, потому что он тебя любит, так? Тебя, а не этого дурацкого ребенка, черт бы его побрал.

– Ребенка не будет. Ты что, правда не понимаешь? Пьетро не умеет уступать. Он умеет лишь изводить меня своими желаниями. Наши отношения на этом построены. Мы с ним живем циклично, как растения: сначала листья опадают и деревья впадают в спячку, оказавшись на морозе, потом весной на них появляются почки, и так снова и снова.

– Что значит «снова и снова»? Я тебя не понимаю. Ты хочешь, чтобы он продолжал доставать тебя разговорами о ребенке, а ты снова и снова ему отказывала?

– Ну да. У него так мило это получалось. На прошлой неделе он подарил мне игрушечную колясочку с кроликами из «Сильваниан Фэмилис». С Близняшками!

– Поверить не могу! У тебя теперь есть Близняшки?

Тут следует пояснить, что в детстве мы с Агатой обожали «Сильваниан Фэмилис»: все эти домики, колясочки, бельчат, качельки, игрушечные стиральные машинки и все такое. Но эти игрушки были слишком дорогими, и наши родители ни за что на свете не соглашались хоть что-то купить. Правда, однажды бабушка Тереза подарила мне гостиную из этой серии – в ней было несколько кресел и миленький столик, но оказалось, что сидящие в креслах бельчата, изображенные на коробке, в наборе отсутствуют, а внутри одна мебель. Я очень расстроилась и безутешно рыдала несколько часов, так что мама строго-настрого запретила мне думать о «Сильванианах», поскольку «эта контора» только детей обманывает.

Так что крольчата-близняшки в детской коляске символизируют для нас исполнение детской мечты.

– Да. И в коробке оказалась не только коляска, но и сами крольчата!

– И что ты ему сказала?

– Сказала, что лучше бы сертификат в «Зару» подарил.

– Ну ты даешь!

– Хочешь? Забирай, – отвечает Агата, выуживает из сумки колясочку с крольчатами и протягивает мне.

Меня упрашивать не приходится. Я ставлю подарок на тумбочку у кровати, чтобы, едва проснувшись, видеть его во всей красе.

– А он что сказал? Типа, ладно, как скажешь, никаких разговоров о детях?

– Если бы. Скажи он это сразу, я бы не беспокоилась. Ну, сначала разозлился, как всегда. Сказал, что хочет детей, а я веду себя как чудовище. В общем, как всегда, сначала поругались, потом сексом занялись, и, казалось бы, дело с концом. Но нет. Звонит он мне в четверг и говорит: «Знаешь, я тут подумал, что не стоит больше на тебя давить, раз уж ты так не хочешь ребенка. Видимо, некоторым женщинам материнство не подходит, так что ты успокойся, больше уговаривать не буду. Пусть все остается как есть, нам и без ребенка хорошо».

– Ну и отлично. Ты же этого и хотела, – замечаю я.

– Ну да. Но мне это совершенно не понравилось. Видимо, у него кто-то есть, раз он так резко передумал.

Доводы разума не доходят до Агаты, привыкшей думать только о ботанике. Чтобы успокоить ее, я обещаю внимательно понаблюдать за Пьетро завтра при встрече, а потом изложить ей свои выводы.

Мы выходим из дома, и Агата направляется к себе, а я к родителям. Нужно проверить, освободил ли Лоренцо мою квартиру, потому что мне предстоит там ночевать. Не хотелось бы спать на чехле от гитары.

Позже я встречаюсь с Федерико, и он приглашает меня в кино. Я-то думала, что в кино ходят только дети с родителями, а не люди под тридцать, из которых энергия бьет ключом, но иной раз Федерико ведет себя как старик. В каком-то смысле он действительно не молод: тридцать шесть все же ближе к сорока, чем к тридцати.

– Слушай, – говорю я, выйдя из машины на пьяцца Бодони и направляясь к кинотеатру, где показывают ужасно мутный шведский фильм «Треугольник печали». – А почему ты до сих пор не женат?

– А надо? – ежится он.

– Ну, тебе уже тридцать шесть. В твоем возрасте мужчина либо женат, либо разведен, либо живет с девушкой.

– Я просто умнее остальных.

– И чем же?

– Я давно понял, что вечной любви не бывает, а влюбленность быстро заканчивается. Можно влюбиться до потери пульса, но через несколько лет в лучшем случае ты все еще ее любишь, но спишь уже с коллегой или подругой сестры. И тогда начинаются разборки, разводы, дележка детей. Я так не хочу.

Мне на ум приходят Агата и Пьетро, и я признаю, что в чем-то он прав.

– Неужели ты ни разу не влюблялся по-настоящему? Не думал, что вот с этой девушкой ты бы прожил всю жизнь?

– Почему же. Влюблялся. В детском саду. Ее звали Камилла. Я думал, что буду любить ее всю жизнь. Но потом нас отдали в разные школы, и на этом все закончилось.

Фильм начинается прежде, чем я успеваю поинтересоваться, помнит ли Федерико фамилию Камиллы, чтобы потом найти ее в соцсетях и устроить им судьбоносную встречу.

Домой я прихожу часа в два ночи. На этот раз мы поехали к Федерико. У него шикарная квартира с новым ремонтом в одном из самых крутых районов Турина. Я стараюсь не задерживаться, потому что меня ждет работа. Надо присматривать за квартирой Галанти. Нельзя, чтобы воры или какие-нибудь злоумышленники воспользовались моим отсутствием. К тому же на мне Пабло и Перла, нельзя оставлять их одних на всю ночь. Именно поэтому обычно Федерико остается у меня – не так часто, как если бы мы были парой (я ведь не Камилла, а он не Джейми Оливер), но все же довольно регулярно.

Но сегодня я все-таки приезжаю к нему, а потом возвращаюсь домой – потому что вообще-то мне нравится спать одной.

И вот я дома. Отключаю сигнализацию… Поворачиваю в скважине ключ… Захожу в квартиру. Включаю свет в прихожей, прохожу на кухню, кошки прибегают следом: все как всегда.

Впрочем, не совсем. Что-то изменилось. Когда я уходила, окна были зашторены, а теперь нет. И стул не на том месте. Тут что, кто-то есть?

А как же сигнализация?

С бьющимся сердцем я осматриваю квартиру и заглядываю во все комнаты и кладовки, пока окончательно не убеждаюсь: кроме меня, в доме никого нет. А если и был, то уже ушел.

Точнее, ушла. Потому что ключи и пароль от сигнализации есть только у Клариссы.

Ух, как я перепугалась. Завтра же ей позвоню и попрошу предупреждать, если собирается прийти.

Что ей понадобилось? Наверное, опять какая-нибудь ваза или что-то в этом роде.

Я ложусь спать, не обращая внимания на внутренний голос, который так и кричит: все не так просто, дорогая Бриджида, все не так просто.

20.

Альберика и Дезидерия

– А Муффа где?

Сегодня мы обедаем вчетвером. Это, так сказать, мини-версия семейного обеда. Вот только обычно в ней присутствует Муффа, потому я и интересуюсь, куда она подевалась. Но мама делает страшные глаза и пытается что-то изобразить, стоя у Лоренцо за спиной. Папа с головой ушел в футбол.

– Хватит у меня руками за спиной махать, мам! Просто скажи, – огрызается Лоренцо.

Конечно, я заметила, что Лоренцо ходит надутый, но думала, что это все из-за моего возвращения. Когда я сообщила, что приду на несколько дней, он был очень недоволен. Возмутительно, учитывая, что квартира все-таки моя и что я любезно позволила ему в ней пожить. Но, похоже, дело не только в этом.

– Они поссорились, – коротко говорит мама.

– А, вот оно что.

Вообще-то ссориться – нормально для любой пары, но только не для Лоренцо и Муффы, потому что они не ссорятся вообще никогда. А если и ссорятся, то не при нас. Да они просто неразлучны! Что вообще происходит? Почему все самые крепкие пары в моем окружении вдруг решили разругаться?

– Наверное, магнитная буря. Агата и Пьетро тоже повздорили. Мам, хоть у вас с папой все в порядке?

– Если ваш отец с кем и станет ругаться, то разве что с арбитром, – отвечает мама.

Зато насчет продажи квартиры она немного успокоилась, и то хорошо.

После сестер-пенсионерок она приводила состоятельного мясника, который, впрочем, хотел, чтобы квартира была в доме, построенном не больше пяти лет назад. Пока что других желающих посмотреть обиталище Галанти не нашлось. Не то чтобы она совсем сдалась, но уже начала сомневаться в успехе.

– А что случилось-то? – интересуюсь я, а потом залезаю к Лоренцо в тарелку и ворую у него котлету, просто из вредности. – Вы же никогда не ссоритесь.

– Да все из-за того, какую песню исполнять на X-Factor.

– Не можете договориться?

– Я хочу исполнить что-то нашего сочинения. Типа «Shrieking Star».

Из осторожности я предпочитаю не высказываться на эту тему. Я уже однажды слышала эту композицию и заранее сочувствую членам жюри.

– А она что предлагает?

– Полный отстой, сказать стыдно.

– Говори.

– Нет уж. Мне даже думать об этом противно.

Я поворачиваюсь к маме, которая одними губами шепчет «не-зна-ю».

– Кавер, что ли?

– Ну да, кавер. Она говорит, что жюри нравятся каверы, но это адское старье, как можно вообще такое играть?

Мне так и не удается добиться от Лоренцо названия песни, и я решаю потом написать Муффе и узнать, что же она все-таки предлагает.

Воскресенье идет своим чередом. Я ем у родителей и иду к себе вздремнуть, потом смотрю три серии «Венецианки» и ставлю пластинку нового для меня классического композитора – Генделя. Вообще с ума сойти, называется «Музыка на воде». Никогда не думала, что буду слушать всех этих странных композиторов в кудрявых париках. Я всегда была против барокко, но Галанти убедил меня, что Генделя все-таки стоит послушать, я уступила и обнаружила, что он прав.

Ах да, я же не говорила: мы с ним периодически переписываемся. Он советует, что послушать, а я ему отвечаю, хоть меня и бесит писать в ватсапе на «вы». Как по мне, это просто противоестественно.

Пример нашей музыкальной переписки:

«Посмотрите двадцать седьмой диск слева в третьем ряду. Это Чайковский. Полагаю, Вам понравится».

«Вы что, помните, где каждый диск стоит?»

«Разумеется. Они расставлены в алфавитном порядке, по авторам и названиям произведений».

«Вот это да! Невероятно. На самом деле Чайковского я уже послушала. И знаете что? Моя жизнь бесповоротно изменилась».

«Я не удивлен. И что же в ней изменилось?»

«Даже не знаю. Появились новые цвета вокруг, как будто их в фотошопе подкрутили. Хотя, скорее, цвета уже были, просто появились новые оттенки. Не могу объяснить».

«Вы отлично все объяснили. Доброй ночи, Бриджида».

Обычно, когда он пишет «доброй ночи», я понимаю, что на этом разговор окончен, и больше не пишу. Думаю, это единственное, что нас объединяет: я тоже ненавижу долгие разговоры в ватсапе. Хочешь общения? Позвони. А не хочешь звонить – так и не пиши. Слабо себе представляю, чтобы Галанти мне позвонил, – ну разве что по каким-нибудь деловым вопросам. Поэтому на «доброй ночи» наше общение прекращается.

Дослушав Генделя, я чувствую себя живой и красивой, так он на меня действует. Вышагиваю по улицам, точно на мне роскошные туфли на высоченном каблуке (хотя на самом деле это все те же сверкающие кеды на плоской подошве). Направляюсь к мосту Россини посмотреть, как там Агата с Пьетро.

Пьетро – мой друг, не просто парень подруги. Я его знала еще до их знакомства с Агатой: мы вместе ходили в воскресную школу. Агата – нет, потому что ее родители против всего церковного и священников терпеть не могут. В моей же семье на этот счет есть разные мнения. Бабушка Тереза очень набожна, а вот моя кузина Розелла совершенная атеистка и с трудом вспомнит, кто сейчас папа римский.

Когда мне было шестнадцать, я помогала устраивать всякие развлечения в воскресной школе и однажды уговорила Агату помочь мне с настольными играми на Рождество. Все проблемные дети нашего района обожали томболу[13], так что организаторов всегда не хватало. Пьетро тоже вызвался помочь, и – та-да! – эти двое познакомились.

Так что когда я говорю, что у Пьетро точно никого нет, я говорю это со знанием дела. Выбрав работу сантехника, он сделал правильный шаг. Он красивый, не слишком высокий, но отлично сложен. Понятно, что с его профессией самая классика – это завести роман с хозяйкой квартиры. Правда, проблема с этой классикой в том, что она, может, и основана на реальных историях, но сильно приукрашена. Конечно, есть немало хозяек, которые пристают к сантехникам, или сантехников, которые пристают к хозяйкам, но это не о Пьетро. Я лично помогала ему искать восемнадцать подарков разного цвета на восемнадцатилетие Агаты. Он совершенно точно ее любит.

Подойдя к мосту, я вижу обоих на скамейке в обычном месте: крохотном зеленом островке посреди цементных джунглей у самого начала виа Катания. Они сидят в компании. Чисто внешне всё как всегда.

Агата в отличном настроении, а Пьетро, как всегда, ее обнимает. Для меня это знак: любящий мужчина прикасается к своей женщине. Когда видишь парочку, которые все такие «любимый» да «милая», но при этом вообще друг до друга не дотрагиваются, – это все вранье. А если оба молчат, но он кладет руку ей на бедро, а она гладит его по затылку, – значит, любят друг друга. Интересно, понимают ли это философы, пишущие об отношениях в паре.

Но тут кое-что заставляет меня насторожиться. Когда Агата отворачивается, чтобы кому-то ответить, Пьетро переглядывается с Ванессой. Она слегка ему кивает, и он делает едва заметный жест, что-то вроде «не сейчас».

Может, это ничего и не значит, но я чую, что здесь какая-то тайна. К несчастью, Ванесса не слишком воздержанна в том, что касается парней. Понятно, что, когда ты так хороша, держать себя в руках довольно сложно, да еще и она только что с кем-то рассталась. Ей, конечно, нравится уводить чужих парней, но, честно говоря, я не думала, что она позарится на Пьетро. Она же дружит с Агатой и со мной, мы Рождество вместе празднуем и в отпуск вместе ездим. Нет, не могла она на Пьетро глаз положить. И все же что значили этот взгляд и этот жест?

Мне становится неприятно. Я говорю, что должна прибрать в квартире до приезда хозяина, и ухожу.

В понедельник, отправляясь к синьоре Эдере и запирая дверь на ключ, я уже немного скучаю по квартире. Кто знает, вернусь ли я сюда? Все зависит от Трапезунды. Если Галанти не заметит разбитую лампу, может, и вернусь, а если заметит, могу сразу отправиться в тюрьму. Интересно, что самого Дамиано я даже ни разу не видела. В смысле, в обычной жизни. Похоже, что и теперь мы вряд ли познакомимся. Скорее всего, он позвонит и скажет, что улетел и я могу вернуться в квартиру. Хочется надеяться, что так и будет… Господи, сделай так, чтобы он не стал рассматривать лампу.

У синьоры Эдеры все нормально. Хотя ей уже звонили из соцслужбы и попали на Антоньетту. Но мы были к этому готовы.

– Я сказала, что я – ее дальняя родственница из Калабрии, в Турине просто проездом.

– Нет у меня там никаких родственников! – возмущается синьора Эдера. – В Калабрии же одни калабрийцы!

– Синьора Эдера, как вам живется с Антоньеттой? – спрашиваю я, помогая старушке выбрать блузку.

– Как-как… Вечно крутится под ногами.

– Хотите, чтобы она уехала?

– Что ты, что ты! Зачем ей уезжать! Но родственников в Калабрии у меня нет, так и знай.

– Но если сказать соцслужбе, что у вас нет родственников в Калабрии, они забеспокоятся и решат, что Антоньетта мошенница и хочет забрать у вас пенсию. Тогда ей придется уехать.

Когда ты уже поднаторела с детьми, договориться со стариками проблем не составляет. Наверняка какой-нибудь философ уже написал об этом книгу.

Но синьору Эдеру голыми руками не возьмешь.

– Раз она хочет здесь жить, пусть платит. Она мне не родня.

Переключаем внимание.

– А вы знали, что Исанлоран тоже был из Калабрии?

– Из Калабрии, как же! Что за ерунда!

– Честно-честно. У него калабрийские корни. Его настоящее имя – Иво Санлоренцо.

– Быть не может. Ты точно знаешь?

– Конечно. Когда ему было семь, его родители переехали во Францию и сменили фамилию, чтобы их не нашла мафия. Как вам вот эта блузка в клеточку?

Ах, если бы жизнь была так же проста, как синьора Эдера.

Но жизнь совсем не такая. Во вторник после обеда, когда я лежу в кровати в своей любимой квартирке и собираюсь встать, чтобы бесцельно пройтись по центру, раздается звонок. Это Галанти.

При виде его имени у меня сердце едва не выскакивает из груди. Наверное, рассмотрел лампу. Что же делать?

Все отрицать. Я всегда все отрицаю. У меня же нет ключа от спальни, а значит, войти и разбить лампу я не могла. Все просто.

– Алло! – дрожащим голосом отвечаю я.

– Добрый день, Бриджида. Надеюсь, я вас не отвлекаю. Хочу попросить об одном одолжении.

Кажется, я спасена!

– Я приехал в Бра навестить Родольфо… А тут звонит Федерико и говорит, что хочет показать квартиру. Эти клиенты в Турине всего на несколько дней, так что показать ее надо именно сейчас. Вы не могли бы подойти передать ключи?

Хм-м-м. Вообще-то, я на прогулку собиралась. Очень жаль, но я занята.

– Нет проблем. Во сколько?

– Через полчаса. Федерико и сам узнал о встрече только что. Но… мне бы хотелось, чтобы они все же посмотрели квартиру.

Ага, значит, он все-таки собирается ее продать. Ну да, если он собрался в эту Латвию или, как там ее, Эстонию, к этой Даше…

Галанти благодарит меня, уточняет, что, разумеется, заплатит за потраченное время, и после минутного колебания добавляет:

– Простите, не могли бы вы проверить, что в квартире все более-менее в порядке? Я не думал, что сегодня будут посетители. Не прибрал перед уходом.

– Хорошо, не волнуйтесь. Приберу. Передайте привет Роберте и Родольфо.

– Спасибо. Разумеется.

Закончив этот сухой разговор, я сразу направляюсь на пьяцца Эмануэле Филиберто.

Пабло и Перла встречают меня довольно радостно – насколько могут проявлять радость кошки.

– Вы что, голодные? – интересуюсь я.

Кошки фыркают.

Я осматриваюсь, пытаясь разглядеть в квартире следы присутствия хозяина. В квартире некоторый беспорядок, дверь в спальню открыта. Не устояв, я заглядываю внутрь. Кровать не застелена, а в воздухе чувствуется тяжелый аромат духов. Довольно неприятный. Что ж. Теперь, когда я зарабатываю больше, я тоже могу позволить себе духи пошикарнее. Я мало ими пользуюсь и никогда не покупаю дорогие, но сейчас мне хочется, чтобы и после моего ухода оставался какой-то след, по которому меня сразу будут узнавать. Как Клариссу. Только я выберу духи получше, после меня не будет пахнуть как после мессы.

Застилая кровать, я мельком поглядываю на Тиффани и замечаю, что она спокойно стоит на своем месте, никто ее не трогал и не рассматривал. Я быстро заглядываю в ванную, стараясь не задерживаться – мало ли что они там делали, лучше мне не знать подробностей. На подоконнике лежит крохотная косметичка. Хоть она и открыта, у меня не возникает ни малейшего желания заглянуть внутрь.

Так бы и выбросила в окно.

Раздается звонок. За дверью стоит Федерико. Он глядит на меня, точно я – Хоакин Феникс в образе Джокера. Почему у него такой взгляд?

– Привет.

– Привет. А ты что здесь делаешь?

– Тебе пришла открыть, дурачок. Галанти попросил.

– Он сказал, что приедет Кларисса.

– Ничего об этом не знаю. Может, она в итоге уехала с ним. Или ей некогда. Что с тобой? Почему ты такой странный?

Федерико набирает воздуха, чтобы ответить, но у него за спиной появляется гламурного вида парочка – они явно просочились в открытую дверь подъезда.

– А вот и мы! Рико, привет! – стрекочет юное создание с голубыми волосами и в сиренево-голубом наряде. Она улыбается во весь белозубый рот, а ее жемчужно-белые ноготки мягко сияют.

Ее друг выглядит еще моднее, а улыбается еще шире. На вид они явно счастливая пара, так что и я решаю проявить радушие.

– Привет! Проходите, пожалуйста, я Бриджида…

– Бриджида присматривает за домом, пока Дамиано в отъезде, – быстро вмешивается Федерико.

– Привет-привет! Меня зовут Альберика, а это Джулиано. Я уже без ума от этой квартиры.

Парочка снимает дорогущие куртки и отправляется на экскурсию по дому. Я пристраиваюсь сзади, потому что они вызывают у меня любопытство. Но еще любопытнее, почему Федерико так странно себя ведет.

И так как все тайное быстро становится явным, эта загадка тоже разрешается довольно быстро. Альберика и Джулиано приехали из Милана и хотят купить квартиру в Турине, потому что его переводят сюда по работе руководить каким-то банком или типа того, а она будет работать в музее в замке Риволи. Чем именно они занимаются, я толком не поняла, но ясно, что позиции важные, платят им кучу денег, потому-то они и хотят купить нормальную квартиру. Милан им порядком надоел, а если они переедут в Турин, Альберика будет чаще видеться с сестрой.

– Мы с Дезидерией очень близки, у нас всего два года разницы, знаешь, как это бывает… А поскольку она сейчас выйдет замуж и переедет сюда…

По ходу разговора они заглядывают в шкафы, под столы, присматриваются к паркету. В спальне Альберика бросает рассеянный взгляд на Тиффани и молчит. Странно, если она музейный работник, ей должны быть интересны предметы искусства, к тому же такие красивые… Может, ее натренированный взгляд сразу уловил, что лампа уже не настолько ценная? Альберика тем временем выходит из комнаты и устремляется к двери на террасу.

– О, вот это терраса! Джулио, ты только посмотри, какая прелесть! Невероятно! Столько зелени в самом центре города! С ума сойти! Я уже ее хочу!

Тут нужно напомнить, что терраса никогда меня особо не вдохновляла. Я на нее почти не выхожу, и, если бы не Агата, здесь была бы бесплодная земля, как сказал однажды поэт. Но, услышав это «я уже ее хочу!», как будто речь о какой-то помаде, я порядком напрягаюсь. Поспокойнее, цыпочка. Не все в этом мире можно купить.

– Да, терраса отличная… – замечает Джулиано с куда меньшим энтузиазмом.

Федерико почему-то молчит на протяжении всего показа. Куда делись потоки красноречия, которые он столь щедро обрушивал на других клиентов? Настроенных, кстати, куда менее решительно. Вот почему я решаю заменить удалившегося с поля Федерико и вступаю в диалог:

– Порта Палаццо всего в двух шагах. А еще тут полно милых магазинчиков…

– Да! Дезидерия мне так и сказала. Она бывала здесь с Федерико и очень надеется, что мы решимся на покупку. Эй, Рико! Когда Дези вернется, устроим тут отличный ужин на четверых…

Ни за что бы не поверила, что Федерико умеет краснеть. Он же риелтор, а значит, привык врать направо и налево. Но при этих словах он краснеет как рак, и это кое-что проясняет.

– Так он и есть жених вашей сестры! – воркую я, изображая приятное удивление. – Вот так сюрприз!

– Ну да! Свадьба назначена на сентябрь.

– Мои поздравления! – обращаюсь я к Федерико, изображая радость.

– Дези приедет к Пасхе, сейчас она в Штатах. Учится в Сан-Франциско. Записалась на переквалификацию.

Альберика явно гордится сестрой, но Джулиано все портит:

– Да, это уже восьмой курс, на который она записывается и бросает.

– И что с того? Должна же она понять, чего ей хочется на самом деле. Вот мужчину подходящего уже нашла…

– Вот ведь повезло. Не хотите посмотреть ванные?

Федерико явно сдался, и мне приходится делать его работу. Ну да ладно, вдруг смогу устроиться в Luxury Home, если Федерико освободит рабочее место по причине внезапной смерти.

Наконец после долгих прощаний все трое удаляются. Пока Альберика и Джулиано изучали каждый уголок квартиры, мы с Федерико молчали и не смотрели друг на друга, и я задавалась вопросом, что будет дальше: решит он соблюсти протокол и «объясниться» или же трусливо сбежит. В итоге он сбежал, но не слишком трусливо, потому что у гламурной парочки был назначен еще один показ. («Но я уже и так знаю, что эта квартира мне нравится больше», – прочирикала Альберика. Чисто для справки отмечу, что другая квартира ей понравилась еще больше, ее-то они в итоге и купили.)

Я остаюсь в квартире в компании котов. Перла сворачивается клубочком и засыпает, Пабло смотрит на меня большими глазами.

– Что мы ему за это сделаем, Пабло?

– А надо обязательно что-то делать? К чему эта трата времени и сил?

– Будет несправедливо, если ему это сойдет с рук. Он должен был сразу сказать.

– Но ты же не спрашивала.

– Не спрашивала.

– Может, спроси ты, он бы признался.

– Но я спрашивала, почему он не женат. Мог бы и ответить: «Это я сейчас не женат, но скоро женюсь».

– Как же, еще чего захотела.

Ну что за глупый кот.

– Но ведь он сказал, что не хочет жениться. И даже ни капли не смутился.

– Почем ты знаешь. Вдруг он собирается бросить ее. Ну эту, которая в Америке. Не все, что говорят, оказывается правдой.

– Вы, мужчины, всегда заодно.

Пабло смотрит на меня с презрением и не удостаивает ответом.

Я прощаюсь с котами и надеваю пальто – единственное, которое у меня есть. Да, в отличие от Клариссы, пальто у меня одно. Старое пальто синего цвета. Я с ним ни за что не расстанусь, даже если у него рукава совсем протрутся. Не расстанусь, и все тут. Я надеваю шарф и пальто, но у самой двери во мне вдруг просыпается желание взглянуть на Тиффани. Чтобы лично удостовериться, что она так же прекрасна, как и была, – настолько, что даже будущая галеристка ничего не заметила, что уж говорить о Галанти, который работает на старорежимных дедулек.

Я возвращаюсь в спальню, подхожу к тумбочке и внимательно разглядываю творение Трапезунды. Даже родная мать не отличила бы эту лампу от прежней. Я уже собираюсь уходить, как вдруг краем уха слышу странный звук. Должно быть, я почувствовала себя спокойнее, и слух сразу стал острее. Звук едва уловимый, но в полной тишине квартиры все же довольно явственный. Нечто среднее между жужжанием и потрескиванием бекона на сковородке.

Звук идет из спальни. Что это может быть?

Источник потрескивания – маленькую черную коробочку – я нахожу довольно быстро. У нее прямоугольная крышечка, слегка скругленная кверху, а в середине кружок наподобие глаза. Она прикреплена к зеркалу на комоде и сливается с ним так, что практически незаметна, если не искать. Не буду ее трогать. Это может быть усилитель вай-фая или типа того. Однажды я нашла такую штуку у друзей и выдернула из розетки, а потом весь вечер выслушивала обвинения. Правда, та коробочка была белой. А что, если я уйду, а она коротнет, и вся квартира загорится? Позвоню-ка я Галанти. Жаль дергать его, пока он с Родольфо, но, если квартира превратится в пепел, неприятностей будет куда больше.

– Добрый вечер, извините за беспокойство, хотела сказать, что обнаружила кое-что странное.

– Добрый вечер, Бриджида. Что именно? – Голос Галанти звучит не слишком радостно; хотя он такой всегда.

– В вашей спальне трещит какая-то черная штуковина.

– В моей спальне?

– Ну да. Когда я наводила порядок… – тут я делаю многозначительную паузу, чтобы он успел задуматься, а не оставила ли Кларисса свои трусики на кровати, – …когда я наводила порядок, все было хорошо, но когда я хотела закрыть дверь в туалет, то услышала непонятный звук. Пригляделась и заметила странную штуку на зеркале. Не хочу ее трогать, но она трещит, вдруг взорвется или загорится?

– Не могли бы вы ее сфотографировать? – просит Галанти после продолжительного молчания.

Я любезно отправляю ему фотографию, и он говорит:

– Пожалуйста, снимите это с зеркала и положите в ящик комода. Спасибо. И, если можете, не уходите, пока не подъедет синьора Ласкарис. Я позвоню ей прямо сейчас.

– Но мне нужно идти.

– Подождите, пожалуйста, буквально полчаса. Я заплачý.

Бесит, что у него все сводится к деньгам. Правда, если бы он не платил, было бы хуже. Так чего же мне надо?

Чтобы немного отвлечься от рефлексии на тему своих желаний, я отправляю фотографию черной штуковины Джулио, своему знакомому, помешанному на гаджетах.

«Привет, ты в курсе, что это?»

«Привет. Это инфракрасный видеорегистратор JMC 940 НМ. А что, ты решила за кем-то шпионить?»

21.

Хлебный парадиз

Явившаяся Кларисса напоминает героиню русского романа накануне катастрофы. На ней легкий темный плащ и блекло-красный шарф из ткани типа пашмины, вот только у Клариссы он не «типа», а из самой настоящей пашмины. Такие стоят примерно тысячу семьсот сорок евро (я видела похожий на «Амазоне»). Волосы разметались по плечам, под глазами круги, духи – фиалковые. Она заметно взволнована, но, как всегда, холодна.

– Добрый день, спасибо, что дождались, Бриджида. Пожалуйста, покажите, что вы нашли.

Кларисса заглядывает в ящик, не трогая камеру, словно боится оставить отпечатки. Потом закрывает ящик, идет в кухню и ставит чайник. Неужто решила пооткровенничать? Чтобы ее подзадорить, я беру заварочный чайник и бросаю туда пару чайных пакетиков.

– Бриджида, подумайте и постарайтесь вспомнить. Это очень важно. Кто бывал в квартире, пока вы здесь жили?

– Федерико Риччи и его клиенты, моя мать, брат, его девушка, моя подруга Агата. Роберта. Родольфо. Моя тетя, актриса Фьямма Фавилли.

Как видите, я опустила клиентов, которых приводила мама. Сомневаюсь, что старые девы или мясник стали бы прятать что-то в спальне Дамиано. Зато я упомянула тетю Розальбу, ведь что зазорного в том, что меня навещала тетя. При упоминании ее имени Кларисса и бровью не ведет. Думаю, если она и бывает в театрах, то только на премьерах и только в Кариньяно, нашем главном оперном театре.

– Но ведь… – добавляю я, чтобы в очередной раз напомнить об этой детали, – спальня была все время закрыта на ключ.

– Вы уверены, что моего мужа здесь не было?

– Разумеется, нет! Откуда ему тут взяться.

– Подумайте хорошенько.

– Здесь и думать нечего, – возмущаюсь я.

Что за глупая женщина. Просто не верится. Конечно, симпатии у меня она никогда не вызывала, но я не думала, что глупые женщины могут так выглядеть. Видимо, я стала жертвой предрассудков. Мне всегда казалось, что глупые женщины носят платья в цветочек или что-то в пастельных тонах, вечно улыбаются и широко раскрывают глаза. Но, как оказывается, эта красотка с выдающимися скулами и прочим тоже не умнее канарейки.

– Если бы здесь побывал ваш муж, я бы это заметила.

– Но он вполне мог установить камеру в спальне.

Кларисса бормочет это под нос, будто самой себе. Она, должно быть, совсем обескуражена, раз говорит такое вслух. Я щурюсь, изображая Шерлока Холмса. В детстве я представляла его именно так, с прищуренным взглядом.

– Погодите-ка. В субботу я вернулась часа в два ночи. Когда вошла, мне показалось, что в квартире кто-то был. Вроде бы ничего такого, но словно бы в ней что-то изменилось. Я думала, это вы заходили.

– Вот! – Кларисса вскакивает со стула. Я лью воду в чайник. – В субботу вечером я как раз поехала в гости, а он сказал, что останется дома. Должно быть, вытащил мои ключи… Но как он узнал, что в квартире никого нет?

– Ну, можно просто позвонить в дверь. И если никто не открывает, значит, никого нет.

– А если бы вы открыли?

– Он бы просто ушел и пришел в другой день. Или сказал бы, что пришел по вашей просьбе. Прихватил бы какую-нибудь вазу…

Кларисса слишком встревоженна, чтобы реагировать на иронию по поводу вазы, и слишком сдержанна, чтобы язвить. В ответ она просто кивает.

Утратив всю свою безупречность, она бежит в комнату, забыв про чайник, чашки и блюдце с печеньем на столе, хватает камеру и пытается вскрыть. Нисколько не преуспев и поняв, что камера не поддается, Кларисса начинает судорожно открывать ящики кухонного шкафа один за другим.

– Тут есть молоток для отбивания мяса?

– Понятия не имею. Я не готовила отбивные.

Найдя что искала, Кларисса хватает камеру, кладет ее на стол и начинает фигачить молотком, пока от прибора не остаются лишь черные осколки.

– Готово.

Внимательно изучив останки камеры, Кларисса шарахает по ним еще пару раз, собирает в бумажное полотенце и кладет в карман. Затем она без особой симпатии, но с уважением смотрит на меня:

– Спасибо, Бриджида. Можете идти.

– Вы остаетесь?

– Да.

– Хорошо. Позвоните, когда понадоблюсь.

Конечно, могла бы и объяснить в двух словах, что происходит. Мне было бы что рассказать за семейным столом. Но откровенный разговор явно окончен, и я просто ухожу.

Чашки оставляю на столе. Сама помоет.

– Ты же говорил, что не хочешь жениться, чтобы потом не изменять, не разводиться и все такое…

Со встречи с Клариссой прошло восемь часов. Я лежу в кровати рядом с Федерико, а его голова покоится на моем плече. Вторник плавно перетекает в среду. Я клюнула на удочку пару часов назад, когда он написал: «Не хочешь послать меня лично и высказать все, что думаешь? Если да, приезжай».

Ну как тут устоять? Я и не устояла. Теперь я здесь в одном нижнем белье, а голова Федерико лежит у меня на плече.

Но я приехала к нему не только чтобы послать куда подальше, но и из любопытства. Так что через какое-то время, закончив с разборками и любовными играми, я перехожу к расспросам.

– Ну да, я старательно избегал брака и к тридцати шести годам так и не женился. Просто с Дези так сложилось. Мы отмечали Новый год, я порядком напился, над нами было звездное небо, и тут оказалось, что у нее под пальто ничего нет. Я воспринял это как призыв, а она такая: «Только после свадьбы».

– Вот это да. Какая целеустремленность.

– Да уж. Разумеется, я сказал ей, что женюсь. На следующий день она уже трезвонила об этом всем подряд, а наши матери висели на телефоне, обсуждая свадьбу. Короче, катастрофа.

– Понимаю.

– Да-да. А потом она уехала в Америку, и я молча надеялся, что она найдет там какого-нибудь американца.

– Да ладно. В Сан-Франциско-то? Там не та целевая аудитория.

– Какая ты грубая, Бриджида.

– Если решил перейти к оскорблениям, только скажи, я готова.

– Ну правда. Слушай, когда ты спросила, почему я не женат, был такой классный вечер. Мы идем в кино, в воздухе разлита весна, что я, по-твоему, должен был сказать? «Моя невеста уехала в Штаты, так что да, я не женат, но только до сентября»? Это бы нам все испортило.

– Да уж.

– Вот видишь.

– Но я не встречаюсь с чужими парнями.

– Да ладно тебе. Всех хороших уже расхватали. Ты же взрослая девочка, должна понимать.

– Вот женишься ты, а потом что?

– Ну, у меня еще пять месяцев. Вдруг она встретит какого-нибудь музыканта? Топ-менеджера? Китайца, в конце концов?

– Слушай, у меня есть к тебе предложение.

– Хочешь за меня замуж? Знаешь, я бы предпочел тебя, а не ее.

– Ты всем так говоришь, да?

– Ну не то чтобы всем…

– Я совсем о другом. Хотела сказать, что мы можем встречаться и дальше, хоть ты и мерзкий обманщик и собираешься жениться. Но только если ты мне расскажешь, что там у Дамиано с Клариссой.

– В каком смысле?

Поглаживая роскошную шевелюру Федерико, я рассказываю ему о происшествии с камерой, подробно останавливаясь на кульминации – уничтожении камеры отбивным молотком. Хрясь-хрясь-хрясь.

История производит на Федерико должное впечатление.

– Сама она ничего мне не объяснила, ни слова не сказала, ничегошеньки. Так что мне бы хотелось знать все подробности: что у нее с Дамиано, что с мужем… Почему он устанавливает камеры в чужой квартире… Словом, все. Я уверена, что ты в курсе дела, вы ведь из одного теста, небось с детского сада знакомы. И сад наверняка был частный, из тех, что держат монашки.

Я внимательно смотрю на Федерико, а он молчит. И правильно.

– Спорим, вы делитесь друг с другом секретами, сидите где-нибудь у костра или у камина в горной хижине в этом, как его… Не могу вспомнить, куда там все ездят…

– В Сан-Сикарио, – уточняет Федерико. – Лучше уж у камина, потому что у костра недолго стать добычей волков. Я все тебе расскажу, если не будешь напоминать мне о свадьбе. Давай сделаем вид, что ты ничего не знаешь.

– Договорились.

Сама себе поражаюсь: история Клариссы и Дамиано волнует меня куда больше, чем свадьба Федерико, но эту новость лучше держать при себе, так что я с довольным видом откидываюсь на подушку и наблюдаю за Федерико, который идет на кухню за пиццей и хересом.

История Клариссы, Дамиано и найденной мной камеры:

– Тебе пиццу с салями? Я себе тогда другую возьму. В общем, рассказывать особо нечего. Мы с Клариссой и Дамиано знакомы целую вечность, с рождения. Наши родители дружили, знаешь, как оно бывает. В четыре года мы ходили друг к другу на все праздники – помню, однажды фокусник вытащил платок из кармана сначала у меня, потом у Дамиано. Лет в пятнадцать у меня был недолгий роман с Клариссой, обычный флирт, ничего такого. Мы оба потом влюблялись, но влюбленности проходили, а наша дружба оставалась. У нас с ней были общие друзья, мы ходили в одни и те же места, путешествовали, делились печалями и радостями… Ну да что теперь вспоминать. В общем, мы с Клариссой всегда были близки, но никакого секса. Потом Дамиано женился, Кларисса вышла замуж. Это произошло примерно в одно время. Он приехал с Сицилии влюбленный в девицу, которая собирала на пляже какие-то старые доски и их реставрировала – черт знает, каким образом. А Кларисса наконец решила выйти за Раньеро, который уже давно ее добивался. Не знаю уж зачем – потом оказалось, что ему Кларисса вообще неинтересна. По правде говоря, потому-то у меня и пропало малейшее желание жениться. Как посмотришь на Дамиано с Клариссой… Для обоих брак оказался полным кошмаром. Уже через три года Дамиано Роберту видеть не мог, но терпел ее ради сына. Кларисса не могла забеременеть, а Раньеро вечно было не до нее, но им все же удавалось сохранять подобие хороших отношений. К тому же у них был совместный бизнес – «Хлебный рай», сеть дорогих булочных. На виа Кавур есть один из их магазинов, может, видела? Сэндвичи с корнем мандрагоры по пятнадцать евро за килограмм, фокачча из бобовых, печенье с медом диких пчел и все такое… Они неплохо зарабатывали, пока все было в порядке. Но тут Кларисса узнает, что Раньеро тайно встречается с некоей Каэтаной. И узнает она об этом не просто так, а придя домой и застав их в гостиной голыми и танцующими ламбаду. Она была в шоке и поехала к Дамиано. Представь себе картину: дождь, ночь, Кларисса в слезах звонит к нему в дверь. Меня тогда не было в городе, уехал отдыхать с девушкой. Знаешь, сколько раз я думал, что, будь я там, окажись мы тогда втроем, ничего бы и не случилось… Но их было двое, а ей было очень плохо. Не знаю, как это вышло… Роберты не было дома, Родольфо гостил у бабушки. В общем, непонятно как, но это случилось. Они были знакомы всю жизнь, и тут у них завязался роман. Знаешь, что я тогда подумал? Что все дело в том, что никто и никогда не видел Клариссу плачущей. Пойми меня правильно, она мне как сестра, я ее люблю, но не буду отрицать: способности к эмпатии и эмоциям у нее сильно ниже среднего. Так что Дамиано увидел ее в новом свете и клюнул. А может, между ними проскочила искра и случился классный секс, а потом они уже просто не могли остановиться. Вскоре Дамиано и Роберта расстались, она влюбилась в этого мороженщика, или кто он там был, и вернулась в Палермо. Но Кларисса разводиться не собиралась – она бы потеряла кучу денег. У них же с Раньеро бизнес – и булочные, и виноторговля… В общем, все сложно. Ей надо сохранять брак, да и Дамиано тоже не собирается на ней жениться. Похоже, с женами он завязал. Видимо, жалеет, что все случилось как случилось. Он, может, после первого раза и не хотел продолжать, а Кларисса уперлась, типа, «ты любовь всей моей жизни» и все такое… Дамиано теперь не может ее бросить, такой уж он человек, жалеет ее после этой истории с Раньеро… Но есть подозрение, что в Таллине Дамиано меняет женщин как перчатки. Словом, у этих двоих все не слава богу. А тут еще этот говнюк Раньеро решил развестись. Но не просто развестись, а захапать себе весь бизнес. Требует, чтобы она продала ему свою долю в «Хлебном раю» за жалкие гроши. Кларисса, само собой, не собирается этого делать. Раньеро не нужен этот брак, а на измены жены ему плевать – он радуется жизни совсем с другими людьми. Но теперь, похоже, сообразил, что видео, где она занимается сексом с Дамиано, облегчит ему жизнь. Может, хочет выложить ролик в сеть или отослать Клариссиному дядюшке-кардиналу, она ведь единственная наследница…

– А что, там такое большое наследство?

– Шутишь? Он и изначально был небеден, а кардинальская мантия тоже дает свои преимущества, – отвечает Федерико, снисходительно глядя на меня.

Суть проблемы я уловила: Раньеро хочет заснять Клариссу и шантажировать ее, чтобы отнять булочные. Я качаю головой и сочувственно вздыхаю.

– Что с тобой? Тоже захотелось, чтобы у тебя был дядюшка-кардинал?

– Ну уж нет. Ничего не хочу из того, о чем ты рассказывал. Даже ни единого сэндвича из этих чертовых булочных. Кстати, там еще кусочка пиццы не осталось?

22.

Невероятно, что ты не моя дочь!

Сегодня уже четверг, а новостей от Дамиано нет. Зато немало новостей от тети Розальбы, которой не терпится начать подготовку к спектаклю. Меня это до жути пугает. Я уже ей сказала, что в «комнату Тиффани» попасть будет нельзя, но пришлось разрешить ей привезти реквизит, музыкальное, а заодно и световое оборудование. Выражать недовольство я не смею, особенно после вчерашнего семейного ужина. Спасибо еще, что тетя пришла без Жюльена. Мы с мамой можем только гадать, как бы на него отреагировал папа. Но перед тем, как все садятся за стол, тетя меня просто убивает.

Краткий пересказ произошедшего вчера вечером в доме Луккезе:

Мы с тетей Розальбой сидим в гостиной, мама хлопочет на кухне, папа еще не вернулся с работы. Лоренцо торчит у меня наверху. Он по-прежнему хозяйничает там как у себя дома, так что мне приходится уживаться с его гитарами и поганым настроением. Сегодня особый день, потому что пришла Муффа и они с Лоренцо уже два часа сидят в мансарде и не выходят. Кто знает, чем все это кончится.

«Как я поняла, – сообщила мне мама по телефону, – они все еще обсуждают, какую песню выбрать для шоу».

«Но до него еще два месяца…»

«Лоренцо уверен, что, если они не договорятся сейчас, весь проект пойдет прахом».

Мы с мамой понятия не имеем, что там за проект должен пойти прахом. Мы просто хотим, чтобы группа Best Western и самая легендарная пара нашего квартала не распались. В том числе и потому, что все мы уверены: следующая девушка Лоренцо будет куда хуже Муффы.

Итак, мы с тетей сидим в гостиной, а в руке у нее мобильник.

– Так что́, моя радость, когда я смогу прийти посмотреть квартиру?

Ну вот. Никаких происшествий, которые бы помешали состояться «Ужину с Призраком Прошлого», не случилось. Я, как всегда, надеялась впустую. Я частенько стараюсь поступать с реальностью как тот парень, что умеет гнуть ложки: просто подстраиваю ее под себя. Вот только это почти никогда не срабатывает.

Но я все равно настаиваю на своем – главным образом от отчаяния:

– Даже не знаю. Хозяин вернулся. Я напишу, когда он уедет. Только умоляю, ничего не трогайте, не передвигайте, пусть все остается на своих местах, даже подушек не касайтесь. И не ходите на террасу, потому что…

Тетя перебивает меня нетерпеливым жестом. Она молча берет телефон и открывает какое-то видео.

На экране появляется женщина в очках и с огромным носом. Она печально качает головой, перебирая осколки разбитой Тиффани. Видео всего на тридцать секунд, но в кадре отчетливо видно ножку лампы и надпись на ней. Нет никаких сомнений, что это лампа Галанти.

– Поверить не могу. Ты записала видео.

– Жизнь и не такому научит, крошка.

– Ты меня шантажируешь.

– Только когда это необходимо. Я же вижу, что ты упрямишься. Потом радоваться будешь, что приложила руку к великому спектаклю, пусть и против своей воли. Но вот сейчас в тебе проснулась осторожность. В этом ты вся в отца.

Мне и хотелось бы возразить, но я не могу отвести взгляда от носа Трапезунды. Пересмотрев видео несколько раз, осмеливаюсь спросить:

– У нее правда такой нос? Или она его купила в карнавальном магазине?

– Ну разумеется, купила. Трапезунда не хочет, чтобы ее узнали. Видишь ли, после той истории с лошадью…

– Знать ничего не желаю, – отвечаю я, возвращая телефон. – Я все поняла. Как только он уедет, я тебе сообщу.

Приходит папа, и тетя превращается в нормального человека. Мама вопит из кухни, что ризотто уже готово и нужно позвать Лоренцо и Муффу. Но они и сами возникают на кухне, причем выглядят не лучшим образом. У Муффы опухшие глаза, у Лоренцо – странная гримаса, словно он изображает мафиози из фильма «Однажды в Америке» (по крайней мере, так считает он сам).

– Мы хотим услышать ваше мнение, – заявляет он.

Само собой, тетя Розальба в курсе всех дел Лоренцо и Муффы – скрытность в нашем семействе считается недостатком. Совать нос в чужие дела – наша прямая обязанность.

– Отличная мысль! – вскрикивает она. – В сложной ситуации нет ничего лучше, чем услышать разумное мнение со стороны. Рассказывайте, мои хорошие.

– Но мы хотим, чтобы все высказали свое мнение, а не только ты. Ведь вы ничего не понимаете в музыке, так что у вас всех мозг в этом плане девственно чист.

– Ну хоть что-то здесь девственно чисто. – И тетя толкает меня локтем, не упуская случая поддеть по мелочи.

– Нам нужно мнение тех, кто ничего не соображает в музыке.

– Вот так ты о нас, значит? – возмущаюсь я, но маму и папу это определение нисколько не задевает, так что я замолкаю, ведь мне и самой любопытно послушать.

Лоренцо берет телефон.

– Мы никак не можем договориться, с чем идти на X-Factor. Как по мне, лучше всего сыграть «Shrieking Star», это ведь наш хит.

– В каком смысле «ваш хит»? – интересуюсь я.

– Когда мы играем в центрах для неблагополучных подростков, его всегда просят повторить!

– Ах вот как! Вы когда-нибудь выступали в «Тупамаро Верде»? Может, знаете Нило? – интересуется тетя, которая всегда поддерживала социальные центры.

– У которого татуировка на макушке?

– Его самого. Однажды…

– Розальба! Ризотто остынет. Давай уже послушаем ребят, – просит мама.

Лоренцо ставит на телефоне «Shrieking Star», которую я, к сожалению, уже знаю. Остальные застывают в молчаливом ужасе.

Лоренцо оглядывает всех нас, потому что никто не издает ни звука.

– Ну и?..

– Давай послушаем второй вариант.

Не просто так мама работает риелтором. Умеет выкручиваться.

– А второй вариант – вот это дерьмо.

Из телефона доносится странная мелодия, которую все мы когда-то слышали. Она скрыта за резкими металлическими звуками, но остается смутно знакомой. Кажется, это…

– Это что, песенка Мэри Поппинс? – удивленно спрашивает папа, который за время нашего с Лоренцо детства видел этот фильм по крайней мере трижды.

– Это же песенка о восточном ветре! – выпаливает тетя. – Ветер перемен… он придет… как там…

– Точно! – подтверждаю я, напевая мелодию. Когда-то она мне ужасно нравилась, куда больше, чем песни из американского мюзикла про ту же Мэри Поппинс.

– Муффа, а почему ты выбрала эту песню? – интересуюсь я.

Муффа шмыгает носом и смотрит на меня большими глазами, точно собирается выдать что-то невероятно нежное и поэтичное – такое, что мой брат с его материалистическим восприятием мира понять совершенно не в силах.

– Ну, – отвечает Муффа неожиданно громко, – просто придуркам из жюри X-Factor нравится, когда им приносят дерьмовое старье, приправленное дерьмом поновее, им кажется, что это круто. Вот увидите, «Ветер перемен», хорошенько аранжированный под Rammstein, очень им зайдет. А уж потом, во втором туре, покажем им «Shrieking Star», и это их покорит окончательно.

Лоренцо всем своим видом говорит: «Нет, ну вы видели вообще?» – а тетя Розальба с гордостью смотрит на Муффу и сжимает ее в своих объятиях.

– Девочка дорогая, просто невероятно, что ты не моя дочь!

23.

Исчезновение номер один

Как я уже говорила, сегодня четверг, а от Дамиано ни слуху ни духу. Зато Мануэла подкидывает новости одну за другой. Сейчас она пылесосит, а я мою окна в стоматологическом кабинете.

– Слушай, мне тут нравится. Смотри, какие у них кресла розовые. Если зубы заболят, пойду сюда, – сообщаю я Мануэле, замершей с пылесосом в руке.

– Если у тебя зубы заболят, лучше сначала найди себе богатого мужика.

– Я сама заработаю.

– Ну-ну.

Ману уже хочет взяться за пылесос, но я ее останавливаю.

– Слушай, а Антоньетта почему не пришла? Утром я ее видела у синьоры Эдеры, с ней все было нормально.

Антоньетта и Эдера, соседки поневоле, живут в полнейшей гармонии. Антоньетта настроила новые телеканалы, где крутят модные показы и все такое. День и ночь Антоньетта с синьорой Эдерой смотрят дефиле, обсуждают падение вкусов в мире высокой моды и восхваляют модельеров былого. А еще у Антоньетты есть ноутбук, и она показала синьоре Эдере сайты своих любимых дизайнеров, а заодно и фотоархив, посвященный жизни принцессы Дианы. Так что у обеих активная жизнь, дни проносятся один за другим, и синьора Эдера уже забыла, что ей скоро девяносто.

– У нее все отлично. Работать только не хочет. А теперь еще и сорвала банк. – Мануэла говорит это быстро и слитно – «сорвалабанк», – но смысл ее слов вполне ясен.

– В каком смысле?

– А в таком, что ее папаша договорился с нужными людьми и устроил ее в школу помощницей учителя.

– Да ладно! И где же?

– У них там, рядом с домом. Прикинь, как ей повезло? Белая зарплата, премии, сидишь весь день, ничего не делаешь.

– Слушай, но помощницы учителя просто так все же не сидят, они детям помогают, полы моют и все такое…

– Кто-то, может, и моет. Но точно не Антоньетта. Уж эта положит свои булки на батарею и будет красить ногти, тут сомнений нет.

Ну да, легко представляю себе эту картину: Антоньетта красит ногти, пока вокруг нее скачут ребятишки и выпрашивают полдник. Картина так себе. Но еще хуже придется синьоре Эдере, которая снова останется одна. Черт, зря я их свела. Терять то, что у тебя уже было, намного хуже, чем не знать, как приятно этим обладать.

Пока я иду домой (стоматологическая клиника совсем неподалеку, можно пешком дойти), раздается звонок. Это Галанти. Дождалась.

После традиционных приветствий он сообщает, что в понедельник уедет. О приключении с камерой ни словом не упоминает.

– Вы не могли бы зайти завтра с утра? Хочу поговорить до отъезда.

Вот черт. Надеюсь, он не скажет, что Тиффани выглядит как-то не так. Или что в квартиру пришла рыжеволосая женщина и пытается установить в кухне прожекторы.

К счастью, благодаря изучению философии я умею правильно расходовать энергию. Волноваться нужно, только если от этого есть польза. Поясню: когда энергию волнения можно направить на исправление или же устранение причины волнения, то отлично: засучи рукава и волнуйся сколько влезет. Если же ты волнуешься, но никак не можешь повлиять на обстоятельства, то лучше сохранять спокойствие.

Поэтому я отвечаю «хорошо» и что для меня «с утра» наступит около семи, потому что к восьми мне нужно на работу. Галанти не спрашивает, что у меня за работа, да и какое ему дело. Он просто отвечает, что семь ему прекрасно подходит.

Не помешало бы немного расслабиться и провести вечер с Федерико, вот только после его пересказа романтической истории Клариссы и Дамиано мы больше не виделись. Мне кажется, что возвращение Галанти отдалило нас друг от друга. Вдруг Дамиано не хочет, чтобы его друг крутил интрижку с его же домохранительницей? Впрочем, я и сама не хочу, чтобы Галанти узнал, что я провожу ночи с его другом.

В итоге я звоню Ванессе. Хочу разобраться, что там у нее с Пьетро. Агата каждый день названивает и спрашивает, что я узнала, видела ли Пьетро, есть ли какие-то новости. Говорит, что по телефону он разговаривает все более странно: очень спокойно и равнодушно, а когда Агата пару раз намекнула ему на ребенка, он так странно среагировал, что, даже не будучи лингвистом, Агата легко расшифровала в его ответе «мне это все неинтересно».

– Понимаешь, что это значит? Он ответил, что лучше вообще не обсуждать эту тему, что я была абсолютно права и что от детей одни проблемы.

– А ты что?

– Я даже не нашлась что сказать. Это не мой Пьетро. Это человек, который изменяет.

С каждым звонком Агата все больше взволнована и ведет себя как тигр в клетке. Это меня порядком удивляет – в таком состоянии я видела ее разве что пару раз, да и то в детском саду.

Никаких подозрений относительно Ванессы у Агаты нет – она в принципе не подозрительна. Наверное, ботаника помогает как-то вырваться из водоворота эмоций, куда мои занятия философией, наоборот, затягивают. К тому же у нее есть базовое доверие к миру. Правда, из-за него Агате нередко приходится сталкиваться с неприятной действительностью.

– Нет, я ничего не выяснила. Пьетро вчера общался с Маттиа, никаких новых девушек на горизонте, успокойся. И не забудь, что тебе нужно будет заглянуть на террасу, там каждый день что-то новое вылезает. Галанти вот-вот уедет, а я понятия не имею, что со всем этим делать.

Я говорю это Агате, а сама мысленно готовлюсь к разговору с Ванессой. Я уже позвонила ей и притворно дружелюбным тоном предложила выпить пива на мосту.

Ванесса заявляется в компании Марии, той самой, что дала мне рецепт слоеного теста. Мария – девушка решительная, она вечно ходит с двумя огромными псами. Вот и сейчас они сворачиваются у ее ног и поглядывают на меня. «Попробуй только напади, – словно бы говорят они, – мы с тобой сразу разберемся». Но я совсем их не боюсь, я их щенками помню. К тому же я иногда остаюсь с ними, когда Мария занята, так что спокойно смотрю на собак и после небольшого вступления перехожу в атаку:

– Слушай, Ванесса, что ты там мутишь с Пьетро?

– Чего? – Ванесса встряхивает белыми кудрями, ее прекрасные голубые глаза округляются, но на меня это не производит никакого впечатления.

– Я все видела.

– Что видела-то?

– Как вы переглядывались и все такое. Агата говорит, что Пьетро на себя не похож. А ты смотришь на нее с виноватым видом. Явно что-то скрываешь. Ты ведь не такая дура, чтобы закрутить с Пьетро, а?

– Ты совсем спятила?

– Потому что, если ты с ним закрутила, я тебя в порошок сотру!

– О-о! – вступает немногословная Мария.

Собаки с интересом наблюдают за мной, думают: зарычать или лежать смирно? Как себя вести?

А вот Ванесса смеется:

– Бедняжка Агата… Тревожится, да? Вот и отлично.

– Что вы задумали? Ты втянула Пьетро во что-то незаконное?

Год назад Ванесса встречалась с одним типом, а потом выяснилось, что он подделывает фирменные сумки. Вдруг раковины тоже бывают поддельными, а Пьетро оказался в этом замешан?

Я стараюсь выглядеть как можно более угрожающе. Ноче, пес покрупнее, отвернулся. Корда – она поагрессивнее – поднялась и стоит.

Ванесса продолжает корчиться от смеха.

– О боже, Бри, какая же ты дурная. Сядь уже и перестань изображать из себя детектива. Включи мозги. Ты что, забыла, кем я работаю?

Я на секунду недоумевающе смотрю на нее, и тут все встает на свои места. Пазл складывается.

– Значит…

– Вот именно. Проболтаешься Агате – ты мне больше не подруга.

– И мне, – после недолгих колебаний добавляет Мария.

Домой я возвращаюсь встревоженной, хоть и с некоторым чувством облегчения. Ванесса и Пьетро затеяли мутную игру. Сомневаюсь, что Агата клюнет. А если клюнет? Разве я не должна ее предупредить?

Здесь мы напрямую подходим к проблеме, которая долгие годы грызет многих женщин: если знаешь, что подругу обманывает муж, нужно ли ей об этом говорить или лучше молчать и не совать свой нос в чужие дела? Если немного раздвинуть рамки этого вопроса, то он касается и моей ситуации. Что мне делать? Расскажу – случится черт знает что. Буду молчать – стану сообщницей. Решение приходит, когда я уже лежу в кровати, убаюканная уютной тишиной своего домика, и разглядываю наклеенные на потолок звезды. Вы когда-нибудь замечали, что у каждого дома своя, неидеальная тишина, которую нарушают лишь едва различимые звуки? И если не шевелиться и лежать с закрытыми глазами, ее можно отличить от других.

Вот что я сделаю. Обожду. Расскажу все Агате, только если дело зайдет слишком далеко. Пусть это будет своего рода компромисс. Понаблюдаю за развитием событий, подожду. Способность выжидать и отличает девушку, которая работает абы кем, но получила хорошее образование, от девушки, которая работает абы кем, но книгу в жизни в руках не держала.

На эти выходные Агата не приедет: готовит виллу Таранто к какому-то весеннему мероприятию, так что я свободна и могу спокойно наслаждаться бездельем. В понедельник ровно в семь я прихожу в квартиру Галанти. Ключи у меня в кармане, но я звоню в звонок. А вдруг он там со своей пассией Всё Сложно?..

И действительно, мне открывает Кларисса. По лицу видно: только что скандалила. Интересно, как будет развиваться эта увлекательная история дальше. Какие еще уловки придумает этот Раньеро? Смогут ли два любящих сердца открыто предаться неугасимой любви или будут вынуждены ото всех все скрывать?

– Доброе утро.

– Доброе, Бриджида, заходите.

Пока я иду по коридору, до меня вдруг доходит, что сейчас я впервые встречусь с Дамиано Галанти вживую.

Хотя мы едва знакомы, я уже знаю, что ему нравится Первая сюита Баха для виолончели, а он знает, что я не люблю слушать музыку в наушниках, – мне нравится, когда она заполняет квартиру и свободно течет в пространстве. Я знаю, что вечером он любит поесть борща, а он – что мне достаточно пачки лапши быстрого приготовления. Мы просто переписывались о чем попало, но это создало между нами какую-то… близость?

А вот и он. Сидит себе за кухонным столом, говорит по телефону по-английски. Я смотрю на него, а он на меня. Мы киваем друг другу, точно в каком-то шведском сериале, Кларисса бросает взгляд на кофейник:

– Кофе?

– Нет, спасибо. Как вы?

Давай уже, Кларисса, расслабься. Сядь и глубоко вздохни. Хоть намекни на то, что мы пережили вместе! Это ведь маленькая травма, разве нет? Ну, то есть маленькая она для меня. Для тебя, конечно, огромная. Просто поговори со мной.

Но нет. Едва заметно улыбаясь, она отвечает стандартное:

– Все в порядке. А у вас?

– Замечательно, благодарю.

К счастью, Галанти заканчивает разговор и встает. Он очень высокого роста, это факт. На нем кашемировый ярко-малиновый свитер с V-образным вырезом, под ним серая футболка. Ни колец на пальцах, ни пирсинга в ушах, никакой тебе легкой подводки – просто светло-серые, почти серебряного цвета глаза, хотя подводка бы ему пошла. Классическая, но не скучная внешность.

Пока Кларисса хлопочет по хозяйству, расставляя чашки в посудомойке («Запустишь потом, ладно?»), происходит нечто невероятное, чего в моей жизни никогда прежде не случалось. Мы с Дамиано целуемся.

Конечно, не в реальности, нет. Он остается по одну сторону стола, а я по другую. Но в эти секунды между нами устанавливается несомненная связь, и мы сплетаемся языками, целиком и полностью провалившись друг в друга. Не знала, что можно вот так целоваться, да еще и на расстоянии, не касаясь друг друга. И тем не менее мы целуемся, и я это знаю точно, как и он.

Мы с трудом отрываемся друг от друга, стараясь отдышаться. Все это происходит за секунду до того, как Кларисса поворачивается в нашу сторону, чтобы убрать печенье. И вот уже Галанти самым обычным голосом вещает про какие-то там счета:

– Вот, посмотрите. Это квитанция за содержание могилы отца, ее нужно оплатить. Я думал сходить сегодня, но, к сожалению, никак не успеваю, а мама… – Тут он запинается и взгляд его мутнеет, а я инстинктивно пячусь – а вдруг он забудется и поцелует меня уже по-настоящему.

– Да-да, не беспокойтесь. Я схожу. Ее ведь можно в табачной лавке оплатить.

Я говорю это таким голосом, как будто намекаю, что в табачной лавке мы могли бы сорвать друг с друга одежду и заняться любовью. По счастью, Кларисса ничего не замечает. Она просто берет в руки дорогую сумочку, терпеливо ждавшую ее на посудомойке.

– Поехали, а то опоздаешь на самолет.

От ее голоса веет арктическим холодом. Видно, они неслабо поссорились перед моим появлением. И тут прямо на моих глазах разыгрывается финальная сцена трагедии.

У Дамиано звонит телефон. Он устремляется к нему, но Кларисса успевает первой. Она бросает взгляд на экран и протягивает телефон Дамиано, скрывая поблескивающую в глазах ненависть за притворно заботливым тоном.

– Держи скорее. Твоя драгоценная Даша.

Кларисса выходит из кухни, а Дамиано не только не отвечает драгоценной Даше, но и бросается за Клариссой, на ходу подхватывая пальто (разумеется, из чистого кашемира, а как еще) и чемодан, который стóит как круизный лайнер. Они летят вниз по лестнице, а я выхожу из квартиры за ними следом, не понимая, как себя вести. Прежде чем скрыться из вида, Галанти оборачивается ко мне:

– До скорой встречи, Бриджида.

Ага, как же. Ты и без меня нарасхват.

Вернувшись в квартиру, я пытаюсь прийти в себя и для этого навожу порядок в комнате, вновь ставшей моей.

Интересно, как там Родольфо. Позвоню-ка завтра Роберте.

Но сюрпризы на сегодня еще не заканчиваются. Меня ждет еще один, хотя, казалось бы, куда уж больше.

Я решаю пойти и проверить Тиффани. Знаю, это похоже на навязчивую идею, но меня может понять лишь тот, кто когда-либо разбивал чужую вещь стоимостью в несколько тысяч евро. Я беру ключ от ванной, но потом вижу, что в этом нет необходимости – дверь не заперта. Нажимаю на ручку и вхожу.

Я вижу ее сразу. Точнее, не вижу. Лампа Тиффани исчезла.

24.

Исчезновение номер два

Куда она подевалась? Почему ее нет? Что случилось? Я быстро обшариваю шкафы, ящики комода – вдруг Дамиано спрятал лампу от греха подальше (к сожалению, слишком поздно)? Решил же он почему-то не запирать дверь. Но почему? Что вообще происходит?

Так или иначе, лампы нет, и искать ее мне некогда – надо успеть к синьоре Эдере. Я пытаюсь дозвониться Антоньетте, но она не берет трубку. Может, ночевала у какого-нибудь парня, она же не обязана следить за старушкой – с восьми утра до половины третьего эта обязанность лежит на мне, так что надо идти. Я едва успеваю запрыгнуть в трамвай. Зажатая между студентами и наемными убийцами – я всегда допускаю мысль, что в трамвае может ехать наемный убийца, только никто об этом не догадывается, – так вот, зажатая между студентами и наемными убийцами, я обдумываю ситуацию, и уже через пару остановок кое-что начинает проясняться.

Ну конечно! Он просто забрал ее в Таллин! Там его драгоценная любимая лампа сделает атмосферу бессонных ночей с Дашей еще более незабываемой! Но куда он ее сунул, не в чемодан же? Хотя кто знает. Лампа немаленькая, металлическая, везти такую в чемодане надежнее. А если и разобьется в дороге, то даже лучше: не будет видно, что ее уже склеивали.

Ох уж этот наш поцелуй… Я стараюсь выкинуть мысли о нем из головы, пытаюсь убедить себя, что все придумала, что это произошло лишь в моем воображении. А если поцелуй и правда был, то где-то в виртуальной реальности, где нельзя пораниться или исцелиться по-настоящему, ведь она нематериальна, словно призрак.

Как только я добираюсь до синьоры Эдеры, мысли о поцелуе и пропавшей Тиффани улетучиваются из головы сами собой, потому что передо мной встает совсем другая, реальная проблема.

Сначала все как всегда, я захожу и кричу: «Синьора Эдера! Доброе утро! Я на месте!» Она обычно отзывается каким-нибудь бормотанием или кашлем, а если вдруг у нее хорошее настроение, то отвечает что-то вроде: «И что с того?»

Но сегодня в ответ не доносится ни звука. Я несусь в ее спальню, подозревая худшее – ведь именно худшее приходит в голову, когда человек такого возраста и не с лучшим состоянием здоровья ничего тебе не отвечает. Однако ее спальня пуста. Синьоры Эдеры нет ни в кровати, ни в ванной, где она могла бы упасть и все себе переломать, ни под кухонным столом, ни в гостиной, где ее хладный труп мог бы сидеть на диване с модным журналом в руке. Ее нет нигде. Антоньетты тоже не видно.

«Ну ладно, – думаю я. – Наверное, пошли в кафе позавтракать. Могли бы и предупредить».

И тем не менее все это как-то странно. Кровать заправлена. На кухне полный порядок. Все сияет чистотой. И тогда мне приходит в голову поступить как в кино: я открываю шкаф.

Что происходит в кино, когда герой фильма открывает шкаф:

В шкафу ничего нет, только плечики покачиваются на перекладине. Затем герой открывает комод и видит, что ящики тоже пусты! Он переводит взгляд наверх и обнаруживает, что чемодан, который всегда лежал на самом верху, куда-то исчез! Птичка выпорхнула из клетки!

Что происходит, когда я открываю шкаф:

То же самое, что и в кино.

В ужасе я бегу к ящикам, где старушка держит альбомы с вырезками, и мои опасения подтверждаются. Альбомов тоже нет!

Осталась лишь фотография Грейс Келли в огромной белой юбке из тюля – должно быть, выпала из альбома.

Пока я в ужасе осмысляю увиденное, рискуя сама получить удар и завалиться на кровать, под стол или еще куда, звонит Антоньетта.

– Ты где? И где синьора Эдера? Что вообще происходит?

– Расслабься. Все нормально. Эдера со мной.

– Но ее вещи исчезли! Вы где?

– Мы в поезде, расслабься. Вещи тоже с нами. Не все, естественно. Мой двоюродный брат на днях заедет за остальными. Он развозит сыр на фургоне, ему все равно в тот район ехать. Расслабься.

– Хватит повторять «расслабься»! Как вы оказались в поезде? И куда это вы собрались?

– Домой, куда еще. В Калабрию. Эдера едет со мной. Не бросать же ее одну.

– Антоньетта, ты совсем спятила? Почему она едет с тобой?

– Я поселю ее у тети Джанкарлы – она живет одна, места хватит. Две пенсии лучше, чем одна, тебе не кажется? К тому же обе получают самый минимум. Справимся как-нибудь.

– В каком смысле «справимся»? Ты же теперь в школе работаешь!

– У нас тут большая семья.

– Передай трубку синьоре Эдере.

– Хорошо, пусть она тебе сама все расскажет.

С первых же слов ясно, что старушка настроена воинственно.

– В чем дело? Я переезжаю в Калабрию, туда, где жил Исанлоран!

– Это как?

– Ты же сама сказала, что Исанлоран из Калабрии!

Черт побери меня и мою привычку врать.

– Да, но не в Кротоне же, – спешу уточнить я.

– Какая разница. Калабрия есть Калабрия. Антоньетта сказала, в Кротоне море.

– Синьора Эдера, вы точно понимаете, что делаете? На вас не давили? Давайте я за вами приеду.

– Ну уж нет. Я хочу на море. Меня все устраивает.

– Но вы едете к совершенно незнакомым людям. Вдруг вам там будет плохо?

– Если не понравится, вызову такси и поеду домой.

Вот черт! Я говорю, чтобы она передала трубку Антоньетте.

– А что мне делать с социальной службой? Что я им скажу?

– Так и скажи: синьора Эдера уехала к родне в Калабрию. Тетя уже ждет нас, она любит вечерком в картишки перекинуться. Извини, не могу больше говорить. Надо научить Эдеру играть, пока мы в пути.

Объясниться с Ренатой из соцслужбы оказывается не так просто, она твердит какие-то шаблонные фразы типа «Что скажет на это служба опеки?», «В анкете сказано, что родственников у нее нет», «Кто будет следить за ее здоровьем?». Ответить на это мне нечего, так что в итоге меня просто увольняют.

– Может, дадите мне другую старушку?

– Ага, чтобы она тоже исчезла бог весть куда?

– Да ладно тебе, Рената. Никуда она не делась. Просто теперь синьора Эдера будет жить на море, играть в карты и питаться свежей рыбой!

– А ты почем знаешь? Может, ее там убьют и будут получать ее пенсию. На тебя совершенно нельзя положиться, Бриджида. Зря я сразу об этом не подумала, я же давно тебя знаю!

Довольно обидно такое слышать, но моя карьера социального работника на этом заканчивается.

– Безмозглая она, эта Антоньетта, – покачав головой, говорит Мануэла чуть позже, уже вечером. – Делает что взбредет, никого не спросит. Но ты-то что расстраиваешься? Не забивай себе голову.

– Легко сказать, Ману. Я лишилась работы, а случись что с синьорой Эдерой, еще и виновата буду. Это ведь я познакомила ее с Антоньеттой.

– Да что с ней случится? Ну ты чего. Джанкарла отличная старушка и вкусно готовит. Вместе веселее.

– А если у нее просто хотят выманить пенсию?

Мануэла косится на меня с неприязнью. Антоньетта ей все-таки родственница.

– Да кому она нужна? Ты бы лучше спасибо сказала, у старушенции новая жизнь начинается! Второй шанс!

Ну да, второй шанс. Остается только надеяться, что все так и есть. Мне бы кто дал второй шанс, а?

Вечером мне уже настолько тревожно, что я звоню Федерико, но он не отвечает. Ну вот, его я тоже потеряла.

Где найти утешение в такой поганый день? Не слишком надеясь на чудо, я разглядываю обложки пластинок и думаю, что, раз день не задался, ничего хорошего под руку не попадется. Но тут меня ждет новый сюрприз. Может, хватит уже? Однако этот сюрприз не чета прочим. Я просто вижу красную ленточку, обернутую вокруг одной из пластинок. На обложке значится: «Концертная симфония для скрипки и виолончели К. 364». На обложке – двое почти неотличимых друг от друга мужчин советского вида. Давид и Игорь Ойстрахи. А на задней стороне обложки приклеен стикер «Рекомендую послушать анданте». Почерк мне незнаком, но я, конечно, понимаю, кто это написал.

от: bri93@yahoo.it

кому: damigal.teo@gmail.com

Уважаемый господин Галанти,

благодарю Вас за рекомендацию. Я прослушала анданте в конце странно начавшегося и плохо закончившегося дня. Благодаря Вашей пластинке мне удалось отвлечься и на минуту оказаться в другой, прекрасной жизни. Спасибо. Как Вы?

от: damigal.teo@gmail.com

кому: bri93@yahoo.it

Даже сама не знаю, как я, Бриджида.

25.

Здравствуй, грусть!

– Ну и он говорит: «Давай радоваться жизни! Я понял, что дети – это просто лишние трудности». А потом… потом он сказал: «Это слишком большая ответственность». Понимаешь? Слишком большая ответственность. Тогда-то я и спросила, кто эта баба, и разбила синюю статуэтку, которую ты мне подарила.

– Да ладно! Мою статуэтку? Двоих детишек, читающих книжку? Это же уникальная вещь! Датская королевская мануфактура!

– Прости, я была не в себе!

– А он?

– Только рассмеялся. Сказал: «Вы, женщины, сами не знаете, чего хотите». Вы, женщины. Нормально так говорить?

– Агата. Успокойся. Ты сейчас уничтожишь этот… цветок.

– Бриджида, это тюльпан. Уж тюльпан-то любой узнает!

Мы на террасе. Агата направляет всю свою ярость на обработку сада: все уже расцвело, даже на розах появляются крошечные бутоны, а Пабло и Перла носятся туда-сюда, принюхиваясь и поджидая, не появится ли какая птичка.

– Расслабься. Я часто вижусь с Пьетро, так что уверяю тебя, никого у него нет. Наверное, он просто устал с тобой спорить. Знаешь, как это бывает. Плывет себе человек после кораблекрушения, плывет и думает, что вот-вот покажется суша, а суши все нет как нет, и тогда он отдается на волю волн и просто тонет.

– Это что еще за сравнение? – вскидывается Агата. – Ты что, грустишь?

– Немного.

– Что случилось?

– Тяжелая неделя.

Агата задумчиво хмурит лоб. На меня это всегда производит впечатление: девушка с голубыми волосами и огромными серьгами со стразами стоит с таким серьезным видом, точно собирается выступать с научным докладом. Агата вздыхает:

– Понятно. Влюбилась в этого мужика.

– В какого еще мужика? – Я изображаю удивление.

– В Галанти. Это же все равно что влюбиться в актера. Помнишь, как ты собиралась замуж за Джека Воробья?

– Мне было двенадцать! Ладно, забей. Пьетро любит только тебя, я уверена, что у него никого нет. Выпей лучше за завершение своих мучений и наслаждайся жизнью и любовью. Больше тебе никто не будет капать на мозги и уговаривать завести ребенка.

– Думаю его проучить, – говорит Агата.

– В смысле?

– Раз он не хочет ребенка, сниму кольцо и забеременею.

Черт подери. План сработал. Не пора ли мне вмешаться? Я понимаю, что Агата никогда не простит Пьетро за то, что они с Ванессой строили козни у нее за спиной. Интересно, это считается изменой? Или измена все-таки хуже? И как мне лучше поступить? Если скажу, не ухудшит ли это ситуацию?

Я уже открываю рот – то ли чтобы все ей рассказать, то ли чтобы наплести еще с три короба, только этого мы никогда не узнаем, потому что тут раздается звонок.

– Прости. Это Федерико.

Я встаю и отхожу поговорить. Агата только дерзко улыбается в ответ. Ну и отлично, она явно приходит в себя, давно не видела, чтобы она так улыбалась.

– Давай-давай. Я пока размешаю удобрения.

Агата вскрывает какой-то пакет, от которого идет тот еще запах, а я возвращаюсь в комнату.

– Привет.

– Привет. Прости, что пропал, но тут кое-что случилось. Давай встретимся?

– Когда?

– В обед. Я к двенадцати приду показать квартиру и потом до трех свободен.

– Ладно.

Я возвращаюсь на террасу, где Агата снимает увядшие цветы с куста этой, как ее там, камелии. Жаль, что она отцвела. Было красиво.

– Ну, что сказал?

– Что у него что-то случилось и надо встретиться.

– Но, что бы он там ни говорил, ты не забывай, что влюблена в другого.

– Слушай, что у тебя за советы, а?

– Прекрасные у меня советы. Открой воду, пожалуйста.

В полдень Федерико является в компании весьма пожилой дамы, обвешанной жемчугами. «Баронесса Гранди», – объявляет он, а она неожиданно добавляет: «Я бывшая бабушка Федерико».

Я и понятия не имела, что бабушки бывают бывшими, но от комментариев воздерживаюсь и просто улыбаюсь. Я уже поняла, что с клиентами Федерико лучше придерживаться этой тактики. Шаткой походкой баронесса проходит по квартире, то и дело отпуская фразы вроде «Здесь можно поселить филиппинку», «Здесь поселим мою молдаванку», «Тут будет спать Джанмария, если вдруг заедет в Турин»… Закончив обход, бабуля протягивает мне огромный топаз, обрамленный бриллиантами, за которым виднеется крохотная костлявая лапка, и удаляется в сопровождении Федерико. Точнее, он не то чтобы сопровождает, а скорее придерживает ее, чтобы не упала.

– «Бывшая бабушка» – это как? – сразу интересуюсь я, когда Федерико вновь звонит в мою дверь. Мне страшно любопытно, и я не могу думать ни о чем другом.

– Ну, моя родная бабушка умерла еще до моего рождения, а дедушка женился на Элеоноре. Так что она стала моей бабушкой. Но лет десять назад дед заявил, что хочет развестись, так что она теперь моя бывшая бабушка.

– Кстати, как там подготовка к свадьбе?

Лицо Федерико озаряется светом, он нежно меня обнимает и, прежде чем страстно поцеловать, шепчет в самое ухо:

– Свадьбы не будет!

– Да ладно! – отшатываюсь я. – Ты ее бросил? Или она тебя?

– Я сам с ней расстался. Она недавно приезжала в Турин. Мы встретились, я хорошенько к ней присмотрелся, набрался смелости и сказал, что не готов к браку.

– Ты что, прям так и сказал? И что значит «хорошенько присмотрелся»?

– Да просто подзабыл, что терпеть не могу двойные подбородки.

– Что?

– Ну, она очень красивая девушка, но стоит ей наклонить голову, как образуется двойной подбородок. Понимаю, ты сейчас скажешь, что это глупость. Наверное, если бы я любил ее по-настоящему, то сам бы так считал, но поскольку я ее не люблю…

– И все равно это глупость. Надеюсь, она тебе хорошенько наваляла.

– Только словесно, не физически. Несколько дней был полный ад, еще и обе мамы как с цепи сорвались. Но теперь все спокойно, Дезидерия уехала. Так что если у тебя есть желание, можем продолжить встречаться, как будто ничего не было. Хочешь?

Хочу ли я? По правде говоря, нет. Но Федерико так приятно пахнет, а еще он красивый. Будет лучше, если я забуду тот воображаемый поцелуй, хоть он до сих пор и занимает все мои мысли. Поэтому я киваю и запускаю руку ему под рубашку.

После его ухода я снова спокойна, хоть и весьма растрепана. Я устраиваюсь на диване с романом Джорджетт Хейер («Здравствуй, грусть!» я уже дочитала, история оказалась скорее занудной, чем скандальной). В дверь звонят, и я лениво плетусь открывать. Хочется насладиться спокойным выходным, потому что с понедельника я работаю в команде Мануэлы на новых условиях – каждый день.

– Антоньетта уехала, Розанна в декрете, так что приходи, – сказала она, словно делая мне одолжение.

Но я подозреваю, что таким образом она старается возместить мне убытки. Ведь глубоко в душе она понимает, что я потеряла работу не на пустом месте.

– Хочешь сказать, что возьмешь меня на полную ставку?

– Ага, как же… Ты у меня внештатная сотрудница. Просто работать будешь каждый день.

«Внештатная сотрудница на каждый день» – определение как раз для меня, так что я решаю согласиться. Таким образом, вопрос моего финансового благополучия пока решен.

Но мое хорошее настроение улетучивается, как только за дверью обнаруживаются тетя Розальба, Жюльен и инвалидная коляска.

– Привет, милая! А вот и мы!

Тетя говорит это таким тоном, словно я сама их пригласила и с нетерпением поджидала за дверью, но это совсем не так. Чего я действительно с нетерпением жду, так это того, что они поскорее исчезнут, как исчезли синьора Эдера и лампа Тиффани.

– Привет. Как дела?

– Бывало получше, – отвечает тетя, указывая на Жюльена. Он стоит на костылях и с загипсованной ногой.

О радость! Господь услышал мои молитвы. Жюльен сломал ногу и теперь не сможет играть в тетином спектакле, потому что актер на костылях подойдет разве что на роль кота Базилио. Сейчас тетя скажет, что спектакль отменяется. Могла бы просто позвонить, ну да ладно. Радость делает меня щедрой, и я приглашаю их на кухню.

– Давай сделаю кофе, расскажете, что там у вас стряслось.

Конечно, я говорю «расскажете» чисто из вежливости, потому что Жюльен всегда молчит, а теперь еще и ногу сломал и не может ходить своей утиной походкой и присаживаться на корточки. Можно сказать, утратил все способы коммуникации с внешним миром.

– Спасибо, милая, но только быстренько – нам нужно посмотреть, везде ли пройдет коляска.

– Коляска? – Ее я пристроила у входа, потому что в своей наивности подумала, что она потребуется Жюльену в повседневной жизни, но никак не в качестве реквизита.

– Ну конечно. Ведь скоро спектакль! Поскольку Жюльен больше не может ходить, он будет преследовать меня на коляске.

– Но тетя! Призрак Прошлого на инвалидной коляске? Что за бред?

– И вовсе не бред. Может, я даже дополнительное финансирование получу за то, что в спектакле задействованы люди с ограниченными возможностями.

– Прости, но он всего лишь сломал ногу. Так что его возможности ограничены временно.

– А ты почем знаешь? Вдруг он больше никогда не придет в прежнюю форму? Вдруг после снятия гипса нога не восстановится и ему придется сидеть в коляске до конца своих дней?

– Ну ладно. Не стану спорить. Но носиться по квартире в этой коляске он точно не будет. Он же испортит паркет, сломает что-нибудь, дверь повредит. Нет, тетя, об этом не может быть и речи. Найди себе здорового актера. Пусть бегает.

– Это исключено. Персонаж был написан специально под Жюльена.

«Специально под Жюльена»? Да такого персонажа может сыграть кто угодно!

Я чувствую прилив ненависти. Не думала, что смогу возненавидеть собственную тетю, но вот прошло два месяца – и это случилось.

– Тетя, умоляю! Если вы что-нибудь повредите, я окажусь виноватой.

– Мне еще раз показать тебе видео? – интересуется тетя, протягивая руку к телефону.

– Ты понимаешь, что, когда все это закончится, обратной дороги не будет? Я уже никогда не смогу относиться к тебе как прежде.

Тетя пожимает плечами, берет коляску, нажимает на педаль тормоза и кивает Жюльену.

– Все меняется, милочка. И ничто не может этому помешать.

По знаку тети Жюльен отпускает тормоз и тут же врезается в косяк. Я даже не осмеливаюсь взглянуть на дверь.

26.

Беллатриса Лестрейндж

Субботний вечер. Я сижу на скамейке у моста Россини и наблюдаю спектакль, достойный Фьяммы Фавилли и «Полета валькирий», или как там называется ее труппа. Вынуждена признать, Пьетро постарался на славу. На вид он вполне спокоен и выглядит как всегда, вот только все это актерская игра и он только изображает обычного Пьетро. Он, как прежде, внимателен к Агате, покупает ей пиво, болтает, улыбается, обнимает за плечи, подшучивает над ней, но понятно, что он все время думает о чем-то другом. Я вижу это в его взгляде, жестах, в том, как он разговаривает. Словно бы он кого-то ждет, но не хочет, чтобы это заметили остальные. Агата же не скрывает своей встревоженности и стреляет глазами по сторонам, разглядывая всех мало-мальски знакомых девиц, которые не входят в число ее ближайших подруг.

Ладно, думаю я, пришла пора раскрыть карты. Рассказать, что ее обвели вокруг пальца. Не хочу участвовать в обмане. И пока я об этом думаю, Агата говорит:

– Бри, отойдем-ка на минутку.

Мы отходим чуть в сторону и, глядя на меня сияющими глазами (куда более сияющими, чем мои кеды), Агата выпаливает:

– Угадай, что я сделала.

– Что?

Мне не хочется сейчас всех этих игр, настроение у меня препаршивое: я удостоверилась, что катание Призрака Прошлого по квартире Галанти в инвалидном кресле не прошло без последствий.

– Я сняла кольцо.

– Что? Ты сняла кольцо?

– Да. И у нас был секс. У меня середина цикла. Так что посмотрим теперь, насколько он расхотел ребенка.

Я на мгновение замираю, и мне хочется раствориться, исчезнуть. Уж лучше бы мои руки превратились в гигантских змей и соскользнули на землю, чем цепенеть вот так, понимая, как я виновата.

– Агата, ну ты и дура!

– Жду не дождусь, когда он увидит тест на беременность!

– И что потом? Покажешь ему чертов тест – и выяснится, что он только того и ждал.

– Но он же этого не хочет!

– А тебе не приходило в голову, что это просто игра? Что он специально так говорит, чтобы ты поступила ровно наоборот? А ты попалась на удочку, как последняя дура!

Я, как всегда, стараюсь лавировать и говорить только часть правды, как делают все слабаки.

– Да ладно тебе. На Пьетро это совсем не похоже.

Ну да. На Пьетро, может, и не похоже, зато очень похоже на Ванессу, которая работает в роддоме и считает своим профессиональным долгом способствовать деторождению. Замечу, что самой Ванессе уже тридцать, но при этом у нее каждые два месяца новый парень, а о детях она нисколько не задумывается. Зато, как только на ее пути встречается более-менее крепкая пара, она тут же активизируется.

– Агата, тебя обхитрили, я уверена. Срочно прими таблетку.

– Думаешь?

– Да точно говорю.

– Ты что-то об этом знаешь? Он тебе рассказал? Ты что, все это время молчала?

– Да что ты, какое «молчала». Просто голос интуиции. Клянусь, Пьетро ничего мне не говорил.

К счастью, он и правда ничего мне не говорил.

Агата погружается в молчание.

– Нет, быть этого не может. Пьетро на такое не способен. Он всегда действует прямо и говорит что думает. Дело сделано. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Ничего хорошего.

– Посмотрим, – пожимает плечами Агата.

Ладно, я сделала все, что могла. Черт бы побрал эту Ванессу. Зачем она меня посвятила в это дело? Могла бы и промолчать. В очередной раз убеждаюсь, что знания – это ответственность, а вот глупость – настоящее счастье.

В этой сложной ситуации жизнь дарит мне небольшое утешение – я вижу Лоренцо и Муффу. Они подходят в обнимку, и у них такие обычные, не омраченные мыслью лица.

– Привет, Бри. Вечно ты под ногами путаешься.

Лоренцо отделяется от группы парней, одетых в стиле гранж, и протягивает мне пакетик чипсов. Я быстро зачерпываю щедрую горсть, пока порыв братской любви не иссяк.

– Так вы помирились?

Лоренцо пожимает плечами.

– И что будете играть?

– То самое дерьмо.

– Но почему?

Лоренцо смотрит на меня, и в его глазах читается грусть и мудрость жизни, что на мгновение делает его похожим на папу.

– Потому что, если она заявится с этим дерьмом и одна, она пройдет. А если я приду на отбор один и сыграю «Shrieking Star», то не пройду.

– Ты совершенно прав. По правде говоря, не думала, что ты настолько умен.

Лоренцо облокачивается на перила моста – просто юный творец, не питающий напрасных иллюзий.

– Она девчонка, красивая, приятная, из бедной семьи, да и играет отлично. Она пройдет.

– Не похоже, что тебя это сильно радует.

– Ну да. Я – обычный белый парень, без проблем со здоровьем и из нормальной семьи. Без нее у меня вообще нет шансов. У меня даже панических атак не бывает, – печально подытоживает Лоренцо.

– Знаю. Не повезло.

– И вообще, без нее все не то.

Буду считать это признанием в любви.

– Не грусти, вы отличная пара, – говорю я и хлопаю его по плечу.

Лоренцо пожимает плечами и, прежде чем вернуться к своей компании, говорит:

– Знаешь, на самом деле ее зовут Угетта.

Вот это да. Пожалуй, Муффа действительно звучит лучше.

Подобно прочим философам нашего времени, я надолго погружаюсь в мысли о том, насколько неисповедимы бывают пути той или иной пары и почему одни сходятся, а другие расходятся. Эти мысли прерывает сообщение от Федерико. Сегодня у очередного его друга день рождения, и после вечеринки Федерико хотел заехать ко мне. То есть, по сути, к Галанти.

«Через полчаса буду у тебя».

А что, если я хочу еще тут посидеть?

«Слушай, через полчаса я не успею. Напишу, когда двинусь к дому».

«Окей».

Через десять минут прилетает другое сообщение. И это уже не Федерико.

«Добрый вечер, Бриджида. Извините за беспокойство. Хотел сообщить, что завтра около полудня госпожа Ласкарис зайдет за своими вещами».

«У нее же есть ключи».

«Уже нет».

«Окей».

«Как Ваши дела?»

«А Ваши?»

«Все в порядке».

«У меня тоже. Как поживает Даша?»

«Прекрасно. А как у Вас с Федерико?»

«В каком смысле?»

Галанти не отвечает, а я так и стою в изумлении. Откуда он знает о Федерико? Кто ему сказал? Нет, это никуда не годится. Сегодня все идет наперекосяк. Я посылаю знак вопроса, но Галанти не отвечает.

Часа в два ночи я посылаю сообщение Федерико.

«Я иду домой».

«Давно пора!»

– Зачем ты рассказал о нас Дамиано?

– Вот козел. Я же просил его держать язык за зубами.

– Козел не он, а ты. Так зачем рассказал?

Федерико пожимает плечами и продолжает одеваться. Он предложил провести воскресенье вместе, но я не понимаю зачем. Я люблю проводить выходные у родителей, ругаться с Лоренцо, болтать с мамой и бабушками, если они заходят на огонек, смотреть «Зачарованных» по телевизору… А вот Федерико, как я поняла, по воскресеньям обедает с друзьями где-нибудь за городом. Вот же скука.

– Так зачем ты ему рассказал?

– Да просто так. Мы ведь друзья. Я ему сказал, что порвал с Дезидерией, потом он спросил, есть ли у меня кто-то, и, в общем, так само получилось.

– Я не «кто-то» и не имею никакого отношения к твоим проблемам с двойным подбородком. Ты подставил меня перед работодателем!

– Ах, значит, не имеешь отношения? – вскидывается Федерико, которому вовсе не свойственно терять контроль над собой. – Бьешь меня в спину?

– Ничего я не бью. Мне дела нет, женишься ты или нет. Мы вроде как встречаемся без обязательств?

– Насчет этого я бы поспорил. Слушай, Дамиано нет до нас никакого дела. У него и так проблем по горло.

– С Клариссой?

– Ну да. Она его бросила, потому что во время видеозвонка появилась эта дурочка, которую он у себя поселил.

– А, видимо, появляться во время видеозвонков – ее конек. Наверное, не такая уж она и дурочка.

– Да ладно тебе. Типичная красотка без мозгов.

– Мне кажется, красоток без мозгов не бывает.

– В смысле? – Федерико надевает пиджак и смотрит на меня с таким искренним любопытством, что у меня даже возникает желание его поцеловать.

– Мне всегда казалось, что красивые девушки, ну, то есть красивые по-настоящему, вроде этой Даши, обладают какой-то особой жизненной мудростью. Возможно, изначально они понимают не слишком много, но жизнь дарит им урок за уроком, так что рано или поздно мозги включаются. Все-таки у красоток куда больше искушений, ловушек и опасностей, чем у девушек типа меня или Агаты.

Федерико направляется к двери, и я следую за ним.

– Чтобы мозги включились, они должны изначально присутствовать. Как по мне, так она полная дура, Клариссе и в подметки не годится. Посмотрим, как Дамиано от нее избавится. Он всегда влюбляется в идиоток, взять хотя бы Роберту.

Наконец этот истинный ценитель женского ума удаляется, а я погружаюсь в думы о Роберте. Надо бы ей позвонить. Я уже давно собиралась это сделать, но меня отвлекало то одно, то другое…

Я представляю, как Роберта склоняется над антикварным столиком и складывает елочкой то черные, то светлые кусочки дерева, а Родольфо играет у ее ног, и улыбаюсь. Может быть, у него появились новые покемоны…

– Привет, Роберта, это Бриджида, как дела?

– А, Бриджида! Я и сама собиралась тебе звонить, хотела попрощаться. Мы возвращаемся в Палермо, уже в самолет садимся, – отвечает Роберта. Голос у нее запыхавшийся.

– Хотите немного отдохнуть?

– Нет, уезжаем насовсем. У меня больше нет сил торчать в Пьемонте. Север действует на меня удручающе. Сплошной стресс.

– В каком смысле? А как же работа? Как же твой столик, или комод, или что там?

– Работа тоже сплошной стресс. Не столько сама работа, сколько заказчик. Вечно дергает со сроками, что-то требует…

– Роберта, ушам не верю! Ты отказалась от работы? Но ты так о ней мечтала!

– Слушай, в конце концов, в жизни есть не только работа. ЕСТЬ ЕЩЕ И ЧУВСТВА!

– Не кричи! Ты же в аэропорту! А как же Родольфо?

– ЛЮБОВЬ ВСЕЙ МОЕЙ ЖИЗНИ! Я отвезу его домой, там море, там у него друзья. Ему тоже никогда не нравилось на севере!

– Но можно же немного подождать! Закончить работу и вернуться чуть позже. Ты столько денег потеряешь!

– Зато я обрету Ренато.

– Кого?

– Ренато. Моего мужчину. Мою любовь. Мы расстались из-за одной шлюшки, прости за выражение, но теперь он понял, что любит только меня. Так что я возвращаюсь. Он заедет за нами в аэропорт, и мы начнем новую жизнь.

– Ага, до следующей шлюшки.

Роберта мрачнеет, но мне все же удается продолжить разговор на дружеской ноте. Но перед самым прощанием я спрашиваю:

– А что об этом думает Дамиано? Ты сказала ему, что возвращаешься в Палермо?

– Нет, что ты. Я всегда говорю ему по факту, с ним иначе нельзя. Бриджида, послушай…

Однако после этой фразы Роберта молчит.

– Что «послушай»?

– Не думай о нем. Он, конечно, интересный, я тебя понимаю, но совершенно бесчувственный.

– Ты о чем это?

– Ну, я же видела, как ты на него смотрела тогда, по видеосвязи. Ладно, пока, мне пора искать Родольфо, он куда-то делся.

О нет! Только не это! Он потерялся в аэропорту! Вечером по телику покажут его фотографию и видеообращение Роберты!

К чести Роберты, вечером она присылает мне фото: они с Родольфо едят фруктовый лед в Палермо. И никаких следов Ренато.

Когда приходит Кларисса, я, несмотря ни на что, вынуждена восхититься ее самообладанием. На вид она совершенно спокойна. Она здоровается со мной с небрежной презрительной улыбкой и тут же принимается кружить по комнатам, собирая то одно, то другое и складывая находки в небольшой чемодан, который разложила на кухонном столе. Одна за другой в чемодане оказываются разные ценности: статуэтки, серебряные блюдца, несколько книг, красивый кашемировый шарф… Кларисса не говорит ни слова, и мне остается только молчать и не обращать на нее внимания. Впрочем, я вежливо предлагаю ей кофе.

Но Кларисса, как и Роберта, преподносит мне сюрприз.

Закрыв чемодан, она заходит на кухню и показывает мне какой-то бумажный пакетик. Затем садится за стол и, положив его перед собой, пристально разглядывает.

– Вы знаете, что это? – вопрошает она, прекрасно зная, что ответить мне нечего.

– Конфеты? – предполагаю я.

– На вашем месте я бы не изображала остроумие.

С наисерьезнейшим видом она открывает пакетик и достает из него синее стеклышко с зеленым уголком:

– Это я нашла под кроватью неделю назад. Вы его не заметили.

Должно быть, я все же унаследовала актерский дар тети Розальбы, потому что умудряюсь изобразить невозмутимость, подавляю приступ тошноты и отвечаю как ни в чем не бывало:

– Что это?

– Осколок лампы Тиффани, которую вы разбили и кое-как склеили снова.

– Понятия не имею, о чем речь. Ничего я не разбивала. У меня и ключа-то от спальни не было.

– Значит, шпилькой открыли.

Я в негодовании встряхиваю своим каре.

– Сроду не пользовалась шпильками!

Кларисса не удостаивает меня ответом и аккуратно закрывает пакетик. Пассия Всё Сложно, теперь уже бывшая, молчит: ждет, что я стану спрашивать, куда подевалась лампа и знает ли об этом Дамиано. Как же, еще чего. Я выбираю другую тактику и перехожу к атаке:

– Знать не знаю ни про какую лампу. Единственный раз, когда я ее видела, – это когда обнаружила камеру. В спальню я не заходила, она была заперта на ключ. Если кто и разбил лампу, так это ваш муж, когда вломился в квартиру, как настоящий грабитель.

Кларисса вспыхивает. Несмотря на все ее обиды, она возмущена, что я, жалкая прислуга, осмелилась что-то сказать о Раньеро.

– Не смейте так говорить! Мой муж не имеет к этому ни малейшего отношения.

– Я прекрасно знаю, что это он установил камеру. Он хочет заполучить булочные, потому и полез в квартиру. Наверное, он уронил лампу, когда ставил камеру, так что нечего сваливать все на меня.

Я стою, скрестив руки на груди и расставив ноги пошире, точно супергерой, пытающийся воспрепятствовать злу.

– Кто наговорил вам этих глупостей?

Я пожимаю плечами, надеясь, что потом Кларисса сложит два и два и размажет Федерико по стенке.

– Неважно.

– Так вы утверждаете, что лампу разбил мой муж? И он же забрал ее, починил и принес обратно?

– Именно так. Наверняка у него есть копия ключей.

Кларисса разражается неестественным нервным смехом:

– У вас богатая фантазия. Но я не сомневаюсь, что лампу разбили вы. Думаю, Дамиано будет того же мнения, когда я все ему расскажу.

Меня так и тянет попросить Клариссу, чтобы она ничего не говорила, но я вовремя понимаю, что это будет равнозначно признанию своей вины. Поэтому я пожимаю плечами и заявляю:

– Делайте что хотите.

– Я отнесла лампу к антиквару. Найдя осколок, я решила сначала убедиться в своих подозрениях. Попросила Дамиано одолжить мне ее для фоторепортажа, посвященного моей квартире, и забрала.

Интересно, где же она живет, раз ее квартире посвящают фоторепортажи, – уж не в королевском ли дворце?

– Как только у меня будут результаты экспертизы, я поговорю с Дамиано и предоставлю ему доказательства. Так что лучше вам во всем признаться.

Даже не надейся. Я никогда ни в чем не признавалась и сейчас не буду.

– Если лампу и правда разбили и сдали в починку, то в любом случае это была не я. – Я сверлю в Клариссу взглядом Беллатрисы Лестрейндж. – Я знать ничего не знаю. – Можете говорить Галанти что хотите. А я сообщу ему свою версию!

Кларисса разражается хохотом и мотает головой.

– Сколько же в вас наглости! – говорит она. – Лучше начинайте копить. Эта история встанет вам тысяч в двадцать евро, не меньше.

Мне хочется упасть в обморок, но вместо этого я встаю, давая понять, что наша дружеская беседа окончена. Кларисса следует моему примеру. Она берет чемодан с награбленным добром, кладет в карман пакетик с осколком и удаляется, не забыв попрощаться.

– Хорошего вечера.

– Кончайте уже со своей вежливостью, надоело, – бросаю я в ответ и захлопываю дверь за ее спиной.

Это хорошая финальная реплика, но, оставшись одна, я понимаю, что в моей жизни пришло время перемен. Хватит уже с меня этих подработок. Чтобы терпеть вечные поиски работы и отсутствие тринадцатой зарплаты, надо быть очень молодой и очень сильной. Мне вспоминаются все битвы с работодателями, которые я выдержала за последние годы.

Нет, я не давала собаке суфле из шпината, после которого ее рвало и поносило где ни попадя.

Нет, я не разрешала детям смотреть телевизор до полуночи.

Нет, я не проезжала на красный, я лишь чуть-чуть заехала за стоп-линию. И какая вообще разница – штраф все равно выписали на кинокомпанию.

Нет, я не разбивала блюдо для кускуса и не прятала осколки в комод под белье.

Нет, я не водила парней в пристройку.

Нет, я не объедала листья бамбука во дворе, с какой стати мне их объедать, я же все-таки не панда.

Мне скоро тридцать. Самое время поискать стабильную работу. С мрачной решимостью я понимаю, что придется устроиться в какой-нибудь лицей, заменять ушедших в декрет преподавательниц. Это ознаменует конец моей молодости.

27.

Неумолимый рок

Не знаю, насколько вы знакомы с греческой трагедией и представляете ли себе тот момент, когда герои отдаются на волю рока и перестают бороться. Зрители, устроившиеся в мягких креслах или на ступеньках амфитеатра, спрашивают себя: «Какого черта этот Креонт не схватит Антигону за волосы и не запрет ее в комнате?» или «Зачем этот Ясон отправил детей на поиски безумной матери?». Любой из нас в схожих обстоятельствах действовал бы куда умнее, чем герои греческих трагедий. Но это лишь потому, что обычно рок не противостоит нам так, как противостоит им. В обычной жизни все уравновешено, человек сам творит свою судьбу, а рок вмешивается не так уж часто. И если в греческой трагедии рок правит бал, то, когда такое вдруг случается с нами, мы даже этого не осознаем. Мы попадаем в круговорот совершенно нелепых событий, а понимаем это слишком поздно.

Вот почему в этот апрельский день я спокойно готовлюсь к тетушкиной премьере «Ужина с Призраком Прошлого». Я уговариваю себя, что это продлится всего три дня, а потом все закончится и я буду свободна и никогда, никогда больше не вляпаюсь в подобную ситуацию.

Дамиано пишет мне короткие сообщения, и мы оба старательно избегаем любых тем, кроме квартиры, кошек, цветов и классической музыки. Он даже не намекнул на историю с лампой. Значит, Кларисса пока ничего ему не говорила. Впрочем, я не боюсь. Годы чтения детективов меня закалили. Они никогда не докажут, что я замешана в этом деле, если, конечно, тетя Розальба не скинет им видео. Так что если со спектаклем все пройдет гладко, я выкарабкаюсь и снова обрету свободу.

Я передвигаю кое-какую мебель, чтобы Жюльен в своем кресле ни во что не врезался. Зрители, из которых только двенадцать придут по билетам, а восемь будут присутствовать бесплатно как ученики Фьяммы Фавилли, сначала окажутся в прихожей, а затем проследуют за Призраком Прошлого и моей тетушкой вглубь квартиры. Все вместе займет около часа, потому что не могут же такого рода спектакли продолжаться дольше.

Я стараюсь отстраниться от происходящего и сосредоточиться на двух действиях.

1. МОЛИТЬСЯ. Господи, сущий на небесах, спаси и сохрани этот дом от всякого зла, сбереги его и не позволь Призраку Прошлого врезаться в сервант, который мне не удалось передвинуть, а стоит он как раз на пути коляски, причем в момент ее самого скоростного разгона, когда тетя призывает Призрак следующими словами:

Прошлое мое, вернись ко мне,

как вращается на нити йо-йо,

как фрисби обратно по небу скользит,

как плевок против ветра летит.

Я попыталась ее поправить и заметила, что вообще-то возвращается не фрисби, а бумеранг, но тетя в свойственной ей манере вернула меня в реальность: «Фрисби подходит куда лучше, и знаешь почему? В отличие от бумеранга у этого слова нет метафорической нагрузки».

2. ГЛЯДЕТЬ В ОБА. Я намереваюсь слиться с пространством. На мне черные легинсы, черная водолазка и шапка-балаклава, и вот в таком виде, очень медленно и незаметно, как мышь, я собираюсь держаться чуть впереди коляски и вступать в игру при малейшей попытке Жюльена врезаться в антикварную мебель. Во время репетиции он явно дал понять, что до сохранности мебели ему дела нет. Совершенно не справлялся с управлением, накручивал колеса как одержимый, гоняясь за тетей, и ни капельки не заботился о том, что встанет на его пути.

Ко всему прочему, меня терзает страх, что во время спектакля может кто-нибудь прийти. Само собой, я приняла все меры предосторожности.

Я ничего не сказала ни родителям, ни другим близким родственникам о темных делишках тети Розальбы. Мне не хотелось бы, чтобы мы превратились в семью, где все ненавидят друг друга и всячески мстят то одному, то другому. Но я все рассказала Лоренцо и Муффе, раскрыв им глаза на тот факт, что иногда не стоит доверять даже ближайшим родственникам и что если у них родится сын, то лучше не приглашать на свадьбу тетушку Розальбу, а то еще заклятие какое наложит.

Я воспользовалась их искренним сочувствием и уговорила обоих поработать охранниками, то есть стоять у двери и спрашивать всех входящих в подъезд, куда они направляются, пресекая любые попытки позвонить в дверь Галанти без предъявления билета. Агата раздобыла два бейджика охранников с виллы Таранто, а Пьетро притащил два комбинезона, в каких ходят сантехники. Надеюсь, этот маленький трюк сможет ввести в заблуждение случайных посетителей. В остальном я доверилась фантазии Муффы и Лоренцо, но все же посоветовала говорить что-нибудь вроде «В доме травят крыс» и «Произошла утечка газа».

К счастью, судьба сама избавила меня от Федерико – видимо, в награду за все, что мне пришлось пережить. Я никак не могла придумать, как спрятаться от него на эти три дня. В последнее время мы видимся слишком часто, можно даже подумать, что мы постоянная пара, если не считать, что никуда не ходим вместе. В этом смысле я продолжаю гнуть свою линию: я не лезу в твою жизнь, а ты не лезь в мою. С трудом представляю Федерико, сидящего на скамейке у моста Россини с сантехником Пьетро, акушеркой Ванессой и Марией, зарабатывающей выгулом чужих собак. В остальном же мы обычная пара, так что я уже было думала закатить ему скандал и устроить сцену расставания, а в понедельник как-нибудь поправить дело.

Но тут вмешался рок, и Федерико объявил, что с пятницы по воскресенье будет в Портовенере на конгрессе, посвященном элитной недвижимости. Я пожелала ему завоевать первое место в списке лучших риелторов люксовой недвижимости Италии и с облегчением выдохнула.

И вот я стою на террасе, окончательно превратившейся в цветник, в ожидании этого несчастного спектакля. Калитка надежно закрыта, кошки крутятся у моих ног, а я разглядываю тюльпаны, растущие по периметру, красивые кусты, усыпанные голубыми и желтыми цветами, зелень, прущую буквально отовсюду, сорняки, которые проглядывают то тут, то там и которые Агата советует немедленно выполоть, потому что, если их запустить, они все заполонят.

Кстати, об Агате. Мы с нетерпением ждем, когда у нее начнутся месячные. Должны были сегодня, но уже семь вечера, а их нет как нет. Агата не слишком тревожится, ведь она не знает и никогда не узнает всей правды. Она постаралась выпытать у Пьетро, чего это он вдруг расхотел ребенка и не пытается ли он ее таким образом обдурить. А этот мерзавец отвратительно правдоподобно все отрицал. Божился, что это все только из любви. Что он понял, как эгоистично себя вел, и теперь хочет только сделать ее счастливой и позволить самой решать, когда зачинать ребенка и зачинать ли вообще. Что якобы осознал, как сильно ошибался, и что им хорошо и так, без этих вечно плачущих младенцев, пахнущих бог знает чем и улыбающихся беззубыми ртами. Ну что за негодяй!

Когда Агата сообщила ему, что сняла кольцо, а значит, есть шанс, что она могла забеременеть, Пьетро продолжил свой спектакль и уверил ее, что будет счастлив, если у них родится ребенок, но только в том случае, если Агата, свет всей его жизни, сама того захочет. И что ей, и только ей решать, рожать или не рожать. Жалкий лицемер. Он же отлично знает, что у Агаты ни на что живое рука не поднимается, даже на растение. Так что хочется верить, что все начнется вовремя и планы этого жалкого труса, которого я ошибочно считала своим другом, рухнут. По крайней мере, на этот раз.

Но сейчас не время думать ни об Агате, ни о растениях на террасе. Я готова делать свое дело – уже приходят первые зрители. И вот все они уже на месте. Это и не странно, двадцать человек – не так уж и много.

Квартира погружена во тьму, лишь места, где будут появляться тетя и Призрак, освещаются чем-то, что я, не зная точного термина, именую прожекторами. Наверняка у них есть какое-нибудь театральное название. Жюльен на коляске прячется в кухне, публика стоит у входной двери, я прижалась к двери в ванную и жду, как все обернется. Сама мысль о том, что мне придется провести на нервах три вечера подряд, представляется совершенно невыносимой, зато теперь я отлично понимаю, что испытывал тот парень из мифов, которого приковали к скале, и каждый вечер прилетал орел и клевал его печень, и та за ночь вырастала вновь, а на следующий день все повторялось – и так до скончания веков.

Меня, конечно, ждет другая участь, но не факт, что лучшая.

В темноте и полной тишине появляется тетя Розальба. На ней строгая бежевая юбка и бежевая кофта. На голове светлый парик, в руках зажата бежевая сумка. Она громким шепотом начинает свою речь. Несколько лет назад она просветила меня, что это называется «театральный шепот».

– Я пригласила его на ужин. Поняла, что это мой единственный шанс. Пригласить его, посмотреть ему в глаза, бросить ему вызов. Моему прошлому. Да. Не прошлому как таковому, а моему личному прошлому. Прошлое есть у каждого из нас, но оно меняется, как меняется направление ветра, который преображает наши с ним отношения. Ты…

Тетя указывает пальцем на одного из зрителей, выбранного отнюдь не случайно, – это один из ее учеников, Эмидио Сальтони.

– Ты… Возможно, ты бережно хранишь свое прошлое. Ты хочешь заставить его явиться вновь в ослепительно-ярких и струящихся одеждах? Ты цепляешься за прошлое?

Эмидио, предварительно получивший необходимые инструкции, отрицательно качает головой. Но тетя, естественно, не дает себя провести и продолжает обвинять, настаивая, что отношения Эмидио с прошлым не так просты, как ему кажется. Затем она переходит к следующей, на этот раз случайной, зрительнице. Та испуганно вжимается в стену.

– Ты ненавидишь свое прошлое! Я это знаю! Ты ненавидишь его за то, что оно унесло твою красоту и никогда ее не вернет!

Испуганная женщина, явно не блиставшая красотой и в более юном возрасте, в недоумении оборачивается к стене, точно ожидая увидеть позади себя постаревшую Монику Беллуччи. Но у тети заготовлен длинный монолог, она пытает еще троих и только потом поворачивается наконец в сторону кухни и призывает Жюльена:

– О приди, мое Прошлое, приди же на ужин со мной!

Она достает из бежевой сумки два хот-дога, которые я приготовила накануне, и начинает потрясать ими в воздухе. Должно быть, Прошлое порядком проголодалось – несмотря на то, что это всего лишь хот-доги, Жюльен во весь опор несется на зов. Я с некоторым оптимизмом думаю о том, что сейчас он сшибет тетю Розальбу и вечер благополучно закончится в ближайшей больнице, но она с нечеловеческим воплем уворачивается и несется прочь, крича:

– Нет! Питающийся пищей небесной не насытится земными дарами!

Эта фраза совсем не похожа на стиль Фьяммы Фавилли. Думаю, тетушка где-то ее стырила, но мне приходится отбросить мысли о тексте и сконцентрироваться на инвалидной коляске, которая врезается в книжный шкаф, а вслед за тем в кресло. Это серьезно отягощает сцену погони – тетя вынуждена остановиться и ждать, пока Жюльен справится с коляской. А я ведь предупреждала, что погоня на коляске не самая лучшая идея. Придется мне самой преследовать Призрак Прошлого, чтобы хоть как-то его направлять. К сожалению, я не поспеваю вовремя, и, пока тетя, вопя что-то о полнолунии, перемещается в кабинет Галанти, Жюльен разгоняется и со всей дури врубается в сервант.

Я кричу. Кричу изо всех сил, и моему крику вторят зрители, испугавшиеся за Жюльена, – а что, если он распорол себе ногу и повредил бедренную артерию? Но Жюльен цел и невредим, чего не скажешь о серванте, вокруг которого валяются осколки стекла и кремового фарфора с розочками.

Мы все кричим, а вокруг царит хаос, какому и положено царить, когда человек с загипсованной ногой врезается на кресле-каталке в антикварный стеклянный сервант. И тут внезапно вспыхивает свет, открывается дверь, и в комнате появляются Дамиано Галанти и Кларисса (а чуть позади виднеется моя никуда не годная охрана, Лоренцо и Муффа).

– Прошу всех немедленно покинуть помещение! – кричит он, но зрители остаются на своих местах. Они хорошенько подкованы и знают, что от современного театра можно ждать чего угодно. Вполне возможно, что этот разъяренный мужчина, кричащий во все горло, – всего лишь актер. Но тетя Розальба рассеивает последние сомнения.

– Кто вы такой? – интересуется она, не обращая ни малейшего внимания на Жюльена, который тем временем поднимается и, хромая на загипсованной ноге, укрывается за спинами зрителей.

– Я хозяин этой квартиры. Даю вам ровно минуту, чтобы уйти, и вызываю полицию.

– А я – Фьямма Фавилли. У меня идет спектакль, и вы не имеете ни малейшего права его прерывать.

– Кто позволил вам играть спектакль в моей квартире?

– Истинный ценитель искусства!

Тетя поворачивается ко мне, а я пытаюсь раствориться в воздухе, напрасно надеясь, что в нелепом черном одеянии Дамиано меня не узнает.

– Синьорина Луккезе?

Я снимаю балаклаву, чувствуя себя точно Мессина Денаро, когда его поймали в больнице[14]. Сказать мне нечего. Да и что тут скажешь? «Извините, мне очень жаль, я все объясню»? Нет уж, спасибо.

Так что я просто молчу, и в квартире на мгновение воцаряется полная тишина. Все стоят молча и неподвижно, как в настоящей драме, как в самый важный момент спектакля. И, конечно же, кто еще может испортить такой момент, как не она?

– Видишь, как ты ошибся в выборе? Не стоило доверять квартиру кому попало! – произносит Кларисса, которая по такому случаю разоделась во все розовое, чего я от нее никак не ожидала.

– Похоже на то, – сухо отвечает он. Затем берет телефон и набирает номер. – Алло, полиция?

Фьямма Фавилли наконец понимает, что спектакль окончен.

– Я удаляюсь, – заявляет она, делая останавливающий жест рукой.

Дамиано сбрасывает звонок, а тетя берет пальто. Все присутствующие оживают, точно свита Спящей красавицы в миг, когда ее целует принц. Мгновение спустя публика ускользает прочь. Само собой, ускользают прочь и Жюльен, и мои бессмысленные охранники, которые все это время махали руками, пытаясь сказать что-то вроде: «Прости, Бри, мы не могли его остановить, он же хозяин квартиры». Я делаю вид, что не замечаю их, и собираюсь продолжать в том же духе как минимум ближайший год.

– Завтра пришлю кого-нибудь забрать реквизит, – заявляет тетя, с относительным достоинством толкая перед собой инвалидную коляску.

– Через полчаса вы найдете его на лестничной площадке.

– Вы не имеете права…

– Имею, – весьма убедительно отвечает Галанти.

Когда мы остаемся втроем – он, я и Кларисса, – в квартире царит полный беспорядок, но это ничто по сравнению с тем, что творится у меня в голове. Я все еще сижу на полу в своем нелепом наряде. Тетя пыталась увести меня, даже кричала, что вся ответственность лежит только на ней и что я здесь ни при чем. Но Дамиано ничего ей не ответил и принялся собирать с пола осколки кремового сервиза. Сейчас он по-прежнему сжимает их в руке.

– Сервиз моей покойной бабушки, – с горечью произносит он, демонстрируя мне осколки.

Вот бы сейчас быть Агатой и кинуть ему в лицо: «Это всего лишь песок, вода и немного краски». Но как я могу быть уверена, что фарфор состоит именно из них? К тому же я прекрасно знаю, что сервиз был очень красивый.

Так что я молчу, не глядя на Дамиано. Буду сидеть так всю оставшуюся жизнь, пока не обращусь в пыль и пепел. Вот только Галанти мне этого не позволит.

– Поднимайтесь и уходите. Вещи не забудьте.

Даже я, простая дочь продавца обуви и риелторши, понимаю, что было бы слишком нелепо предлагать ему возмещение убытков, да и вряд ли у меня получится говорить и сдерживать слезы одновременно. Еще не хватало, чтобы Кларисса увидела, что я плачу. Так что я встаю и направляюсь в свою бывшую комнату собирать рюкзак. Затем забираю свои вещи из ванной (щетку, шампунь, крем, гель для душа) и кухни (пакетик жевательного мармелада и красную кофеварку), кидаю все это в большую сумку для покупок, надеваю куртку и возвращаюсь в гостиную, где Дамиано и Кларисса осматривают пострадавшую от инвалидной коляски мебель и собирают осколки.

– Мне очень жаль. Может быть, когда-нибудь вы захотите узнать, как так вышло.

– Не думаю, – качает головой Дамиано. – Лучше расскажите, как вышло вот это.

С этими словами он открывает рюкзак, который все еще висит у него на плече, и достает из кармана хорошо известный мне бумажный пакетик. Он кладет его на стол и внимательно смотрит на меня.

– Полагаю, вам известно, о чем речь, – говорит он, словно какой-нибудь персонаж полицейского сериала.

Я мрачно качаю головой – чисто из духа противоречия, – и Дамиано злобно ухмыляется. Когда мне прежде приходилось видеть в книжках слово «ухмылка», я не всегда понимала, что именно имеется в виду, но теперь, увидев ее вживую, я сразу понимаю: это улыбка, от которой очень больно.

Так и запишите в словарях.

Затем он открывает пакетик и достает чертово синее стеклышко с зеленым уголком.

Я решаю вести себя здраво и по-взрослому, уверенная в том, что мне удастся провести и самого Галанти, и проклятую шпионку, уставившуюся на меня сквозь густо накрашенные ресницы.

– Да, госпожа Ласкарис мне это уже показывала. Сожалею о лампе, но ничем не могу помочь. Я ничего не знаю.

Я знаю, что лжеца всегда можно раскусить по тому, что он смотрит тебе прямо в глаза, и лишь посылаю Дамиано короткий укоряющий взгляд, который сделал бы честь любой актрисе.

Но он даже не глядит на меня и очень аккуратно убирает осколок в пакет. Кларисса, которая до сих пор молча стояла в уголке, вдруг оживает, точно верный агент Ласкарис, сопровождающий инспектора Галанти и помогающий ему в разоблачении известной преступницы Бриджиды. Кларисса бросается к двери, хватает сумку, которую бросила у входа, и вынимает из нее старую добрую Тиффани.

– Вот, – говорит она и показывает пальцем на места сварки. Я замечаю, что в тех местах, где поработала Трапезунда, сварка немного толще, чем была изначально. – Думали нас провести? Надо быть совершенной, вы уж простите, идиоткой, чтобы полагать, что мы не заметим разницы.

Простите? Нельзя назвать человека идиоткой и сказать «простите». Кто вообще такое простит? И что значит «мы»? Вы снова вместе? Страсть к стукачеству помогла тебе избавиться от Даши?

От злости я даже прихожу в себя. Терять мне уже нечего. Совершенно нечего.

– Я знать ничего не знаю про лампу! – рычу я. – Сколько раз повторять? Я впервые ее увидела, когда нашла камеру. Очень жаль, что лампа разбилась, но я тут вообще ни при чем. Мне очень жаль, что так вышло с сервизом и всем остальным. Это очень красивые вещи, а я не смогла их защитить.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти. В квартире царит гнетущая тишина, но уже у двери я понимаю, что не могу удержаться от вопроса:

– Но почему вы вернулись именно сегодня?

Дамиано молча пожимает плечами, а Кларисса выпаливает:

– Я вчера прочла вот это и сразу позвонила Дамиано.

Она вытаскивает из сумки газету «Репубблика» и открывает разворот, посвященный Турину. В уголке малюсенькими буквами, которые не заметишь, если только не хочешь кому-нибудь подгадить, напечатано объявление. Оно гласит, что Фьямма Фавилли представляет уникальный спектакль «Ужин с Призраком Прошлого», который пройдет в частной квартире на площади Эмануэле Филиберто. Более подробную информацию можно найти на сайте актрисы.

– Ты говорила, что Фавилли – твоя тетя, так что несложно было догадаться, что к чему.

Черт бы меня побрал за ненужное хвастовство, черт бы побрал Клариссу и ее хорошую память, и черт бы побрал неумолимый рок, который за столько тысячелетий все еще в отличной форме.

– Но вы бы могли мне позвонить, и я бы все отменила.

– Да? Вы удивитесь, но мне плохо в это верилось, – отвечает Дамиано грустным голосом серийного убийцы, такого, на которого сроду не подумаешь и который до конца фильма выглядит самым обычным человеком. – Даже зная вас лишь самую малость, я уже понимал, что вы сделаете, что задумали, если я не вмешаюсь лично. К сожалению, я немного опоздал.

Я киваю и направляюсь к двери.

– Ключи! – кричит Кларисса, но я не обращаю на нее никакого внимания и просто кладу связку на один из проклятых дорогущих шкафчиков, которых так много в этой проклятущей и манящей квартире.

Оставляю ключи и ухожу.

28.

Фернан Бродель

– Ну хоть за отработанные дни он тебе заплатит? – интересуется Мануэла, пока мы с ней испытываем новое моющее средство на кожаных креслах банка, где работаем сегодня вечером.

– Самое ужасное, что да, Ману. Утром мне пришли деньги за весь апрель. Полностью. Как будто все в порядке.

С той кошмарной пятницы прошло всего три дня. Все выходные я рыдала навзрыд и даже не пошла к родителям обедать. А хуже всего, что Агата больше не будет приезжать на выходные – у нее начался высокий сезон, на виллу рекой стекаются дамочки, которым больше нечем себя занять. Я даже не могу часами жаловаться ей на жизнь, пока она сидит со мной на кровати, как это было лет в четырнадцать. Я мучаю ее разговорами по телефону, но это не одно и то же.

Единственное, что в моей жизни осталось на месте, – так это ежевечерние три часа с командой Мануэлы. Услышав, что Дамиано не только не заявил на меня в полицию, но еще и заплатил, Ману лишь пожимает плечами.

– Ну, у него денег куры не клюют, – с презрением замечает она. – Что ему тысяча евро? Видно, что проблем он не хочет, так что ты могла бы подать на него в суд.

– Я? В суд? После всего, что натворила?

– Посоветуйся в профсоюзе, какая-то зацепка да найдется.

Я вздыхаю и изо всех сил тру пятно, оставшееся, судя по всему, от ежевичного джема. Эти банковские работники совсем обнаглели. Лопают что попало в рабочее время. В бумажной папке «Кредиты и займы» я нашла обглоданную селедку.

– Кстати, Антоньетта говорит, что старушка выиграла в лото пятьсот евро. Они с тетей Джанкарлой их поделили.

Под «старушкой» имеется в виду синьора Эдера, которая, к счастью, отлично прижилась в Калабрии. Антоньетта прислала мне фото, где какие-то калабрийские старушки суетятся на кухне у плиты. Среди них легко узнать Эдеру, которая, похоже, в отличной форме. Я переслала фотографию Барбаре из соцслужбы, но это не помогло. Теперь у меня нет других источников дохода, кроме уборки, а подавать заявку на работу в школе весной – время совсем неподходящее.

– Что ж, повезло ей. Ману, можешь выделить мне побольше часов? А то мне скоро тоже придется скупать лотерейные билеты.

– Ну уж нет, никак не получится. Кстати, хотела тебе сказать: тут приезжает моя родственница из Козенцы, так что тебя придется сократить. Она выйдет через неделю.

Губка падает у меня из рук.

– Не шути так! Очередная родственница? Тебе что, Антоньетты было мало?

– У этой уже есть жилье. Она тут замуж выходит неподалеку. А вот работу никак не найдет.

– Мне нужна эта работа, Ману! Я думала, мы с тобой подруги!

– Подруги подругами, но тут родня. Семья есть семья, сама понимаешь.

– Что же мне делать?

Ману качает головой и нежно, но вместе с тем глубоко разочарованно смотрит на меня:

– То же, что и всегда. Найдешь другую работу. Или будешь обедать у мамочки.

От такого подлого предательства я просто теряю дар речи. А ведь годы изучения философии должны были меня к этому подготовить. Мануэлу и ее многочисленных родственников объединяет принадлежность к пролетариату. Бродель[15] бы сейчас покачал головой и указал мне на выход: «Иди-иди, девочка из мелкобуржуазной семьи. Зря ты строила иллюзии. Родственники, принадлежащие к пролетариату, имеют определенный вес, и никакой поверхностной межклассовой дружбе не заменить кровное или классовое родство. Мануэла терпела тебя ровно до тех пор, пока ты не отнимала хлеб у таких, как она».

«Но Бродель, дорогой мой, я ведь ей так помогла! Я избавила ее от Антоньетты!»

Бродель безмолвствует, и я ухожу, утопая в собственной грусти, разочаровании и тревогах.

Единственное утешение – сегодня вернулся Федерико, и я уже получила от него сообщение. Он пишет, что нам надо срочно увидеться. За эти дни мы почти не списывались, не считая нескольких смайликов и пожеланий спокойной ночи. У меня не было настроения, а рассказывать о том, что случилось, не хотелось. Думаю, он и так все знает, я уверена, что Верховная Ведьма все ему рассказала. Но, видимо, я ему все-таки дорога, может быть, даже дороже его дурацких друзей детства. Меня немного греет мысль, что после всех этих ужасных событий останется и что-то хорошее: отношения с Федерико. Ну ладно, предположим, я в него не влюблена – влюблена я в своего бывшего работодателя, о котором мне лучше забыть навсегда. Для этого я решила сделать все, что могу, а именно:

Не буду слушать ни Шуберта, ни Моцарта, ни всю эту классическую ерунду. Хватит уже с меня классики. Я поинтересовалась у Муффы, какую музыку она бы мне посоветовала, исключая то, что играют они с Лоренцо. Она подумала и посоветовала музыку восьмидесятых и уже собирает мне плейлист.

Еще как минимум три года не буду появляться на пьяцца Эмануэле Филиберто. Жаль, конечно, что не смогу разглядеть получше витрины с диадемами и прочим, но, в конце концов, в Турине полно интересных мест, как-нибудь обойдусь.

Буду полностью игнорировать страны Балтии. Это просто, я и раньше о них знать не знала.

Не буду общаться с Робертой и Родольфо. Тут я уже преуспела – вчера не ответила на звонок Роберты. Я отлично умею сжигать мосты, спросите у моих бывших. Стоило нам расстаться, я тут же прекращала все контакты. А если мне случалось встретить сестру бывшего, с которым я встречалась два года, я шла мимо и даже не здоровалась. Всегда презирала девиц-липучек, которые остаются лучшими друзьями с родственниками бывших.

Сосредоточусь на том, что мне нравится в Федерико: его прекрасные волосы и прямолинейность. Сегодня же начну думать о его достоинствах. Прямо сейчас, как только его увижу.

Я впервые пригласила его к себе, в свою каморку, в свою крохотную мансарду, где мне так хорошо, потому что здесь нет ни дорогущих вещей, ни ценной мебели. Здесь загипсованный Жюльен мог бы прекрасно кататься на инвалидной коляске, вот только места было бы маловато.

Я даже приготовила ужин: курицу с кабачками и самый настоящий карамельный пудинг – не из пакетика, а домашний. По правде говоря, сделала его бабушка Тереза, а я забрала к себе час назад: они с дедушкой живут неподалеку. С утра я позвонила бабушке и сказала, что хочу завоевать одного парня. Спросила, что бы она посоветовала приготовить. Само собой, это была уловка: я знала, что бабушка вызовется помочь.

«Давай сделаю тебе карамельный пудинг, – ответила бабушка, – он легкий и быстро съедается».

Сейчас пудинг стоит в холодильнике, залитый щедрым слоем карамели. Федерико звонит в дверь, и сердце у меня начинает бешено колотиться – мне кажется, что начинается новая жизнь, куда более осмысленная, чем та, которую я вела последние годы. Никаких больше подработок, никакой больше тети Розальбы.

Кстати, пока Федерико не поднялся, послушайте, как было дело с тетей Розальбой.

Когда я вышла из подъезда, она поджидала меня внизу. Все остальные исчезли: не было ни Жюльена, ни зрителей, ни Эмидио Сальтони, ни коляски… При виде меня Фьямма Фавилли раскрыла объятия:

– Иди ко мне, мое солнышко! Что тебе сделал этот мерзавец?

Не в силах терпеть этот спектакль, я отшатнулась и высказала ей все, что было у меня на душе, упирая на главное: «Как, черт возьми, тебе пришло в голову написать в объявлении адрес?» и «Твои спектакли полная дрянь и никому не интересны!».

Тетя и бровью не повела.

– Милая, понимаю твою реакцию, хорошо, что ты готова выплеснуть весь негатив, хоть на психологах сэкономишь. Через тридцать лет будешь вспоминать об этом вечере как об одном из приключений бурной молодости.

– Моя молодость не была бы такой бурной, если бы не ты! Ты не просто лишила меня работы! Я могла угодить в тюрьму!

– Да ладно тебе. Не преувеличивай! Если бы все бывшие няни и уборщицы оказывались в тюрьме по таким пустякам, кто бы сейчас работал в «Сефоре»?

Мне не удалось уловить в ее ответе особой логики, если, конечно, она вообще там была.

– Тетя, ты не понимаешь! Ты поступила со мной жестоко. Тебе до меня нет дела, ты думаешь только о своих спектаклях, но я – твоя родная племянница, ведь это должно хоть что-то для тебя значить!

– Для нас, людей театра, искусство превыше всего! Вот почему у меня нет детей!

– Ну и тебе же хуже!

Мы стояли посреди площади, которую я надеюсь еще долго не увидеть, и кричали друг на друга. Наконец, после этой прекрасной последней реплики я развернулась, чтобы уйти прочь, но тетя взяла меня под руку:

– Этот парень никогда бы не отправил тебя в тюрьму. Он в тебя по уши втюрился!

«Втюрился»? А я-то думала, так только в начале двадцатого века говорили.

– Глупости! – ответила я тете.

– Ты тоже в него влюблена. Так что, считай, я сделала тебе одолжение, прервав ваши отношения, которые потом наверняка стали бы токсичными. Вытри слезки, и пойдем куда-нибудь поужинаем. Как насчет тайской кухни?

Вот так было дело. А потом мы пошли в тайский ресторан.

Федерико немного запыхался при подъеме, но сразу же сжимает меня в объятиях. Затем отстраняется и смотрит мне в глаза:

– Бриджида… Со мной случилось нечто невероятное.

Я пытаюсь что-то сказать, но он закрывает мне рот ладонью и усаживает на сложенный диван. Затем берет мои руки в свои и продолжает:

– Ты просто нереальная. Это ты ее наколдовала.

– Кого? – с некоторым волнением интересуюсь я. Все это как-то неожиданно.

– Я встретил Камиллу! Мою первую любовь!

Та-дам! Ба-бах!

– Ты встретил Камиллу?

– Да, и даже больше. Я обрел ее навсегда. О, Бриджида, это просто невероятно. Представь себе, я сразу ее узнал. Как тебе такое? Мы в последний раз виделись, когда нам было пять лет, на выпускном в детском саду. Меня нарядили в костюм с галстуком, у моих родителей до сих пор фотография висит – я такой в галстуке, с грамотой в руке. Камиллы на той фотографии нет, но в уголке виднеется ее белое платье с красными вишенками и светлая туфелька. Долгие годы это было все, что у меня от нее сохранилось. Не знаю, как так вышло, но ее нет ни на одной фотографии нашей группы.

– Тебя что, часто фотографировали в саду? – холодно спрашиваю я, но Федерико не обращает внимания на мой тон.

– Ну да, сестра Франческа отлично фотографировала. Представляешь, много лет спустя она устроила вы…

– Федерико, – перебиваю я, – давай уже закончим это шоу «Ищу тебя», а?

– Да, прости. Так вот: я вдруг увидел ее и сразу узнал. Конечно, у нее теперь другая прическа, раньше она всегда была с хвостиками…

– Кто бы мог подумать.

– Сейчас у нее прическа как у Дженнифер Энистон в «Друзьях», и это ей просто нереально идет! Я посмотрел на нее, она посмотрела на меня, и нас точно обожгло, мы словно снова стали детьми.

– Невероятно.

– Да, совершенно невероятно! Это было в конференц-зале отеля, там окна с видом на море, все было так романтично… И вот мы смотрим друг на друга, и тут один коллега говорит: «Камилла, это Федерико Риччи, он представляет наш офис в Турине. Федерико, Камилла представляет Luxury Home в Варезе!» Мы так смеялись!

– Как это мило.

– Правда же? Просто не верится, что мы работаем в одной компании! Работай она в Beautiful Home, а не в Luxury, еще ладно… они, конечно, строят из себя бог весть что, но на самом деле…

– Федерико…

– Да, прости. Ну так вот. Нас как будто свела сама судьба! Мы словно всю жизнь ждали этого момента, понимаешь?

– Похоже, судьба не слишком спешила.

– Это уже неважно. Главное, мы встретились. Мы сразу разговорились, как будто никогда и не расставались. Тридцать лет пролетели как одно мгновение! Я сразу посмотрел на ее руки, и, клянусь, меня чуть удар не хватил: у нее на пальце было обручальное кольцо.

– Да ладно!

– «Так ты замужем?» – как бы в шутку спросил я. А она посмотрела прямо на меня и говорит: «Вообще-то уже год как развелась, но все еще ношу кольцо, а то мать Мартирия расстроится». Знаешь, кто такая мать Мартирия?

– Нет, рассказывай скорей, я сгораю от нетерпения.

– Воспитательница в саду, куда ходит ее сын. Ему сейчас четыре, и он ходит в католический сад, как мы в свое время. Причем с тем же названием.

– В Варезе?

– Да, но это типа франшизы. Представь, какое совпадение. А знаешь, как зовут ее сына? – На этом месте счастливый остолоп переходит почти на крик.

– Федерико, что ли?

– Да! Она меня не забыла!

Федерико вскакивает с дивана и принимается кружить по комнате, но не в танце дервиша, а в танце ошалелого идиота, который встретил свою первую любовь.

– Ну ладно. Что теперь? Что будем делать?

Федерико глядит на меня счастливыми глазами:

– Может, поедим? Ты говорила, у тебя есть курица?

С аппетитом поедая курицу, кабачки и карамельный пудинг, Федерико рассказывает, что они с Камиллой больше никогда не расстанутся, что он намерен переехать в Варезе, богачей там пруд пруди, так что чем больше элитных риелторов, тем лучше.

Пока я варю кофе, в Федерико неожиданно просыпается эмпатия.

– Ты ведь не расстроишься, верно? Мы ведь встречались чисто из спортивного интереса.

Камень падает с моей души. Люди вроде меня, кто учился на философском, даже после работы в клининге придают словам большое значение. Выражение «из спортивного интереса», сказанное вот так, про отношения, звучит настолько отвратительно, что меня могло бы стошнить, если бы я хоть что-то съела, а не просто ковырялась в тарелке. Огорченная, но не доведенная до отчаяния, я отвечаю:

– Пожалуй, даже слишком спортивного. В любом случае… тебе бы все равно было со мной сложно. Пришлось бы порвать с друзьями. Ты ведь уже знаешь, что случилось в пятницу в квартире Галанти?

Федерико изображает сочувствие и сразу грустнеет.

– Ну да, я почти час утешал Клариссу. Бедняжка, ей так тяжело. Она надеялась, что Дамиано вернется к ней, если узнает, что ты натворила. Сначала этот спектакль… Потом лампа… Она нашла осколок и поняла…

– Я НЕ РАЗБИВАЛА лампу, – упрямо отвечаю я. Раз уж ступила на этот путь, нипочем не признаюсь.

– Слушай, Бриджида, ты уж меня прости, но…

– Да, знаю, ты прав. Я поступила плохо, сторож из меня никакой, мне даже сарай нельзя доверить. Расскажи лучше, что там с Клариссой.

– Да ничего. Она надеялась вернуть Дамиано, но он с ней и разговаривать не стал. В тот же день отправил ее домой, а в субботу вылетел в Таллин.

– А что квартира? Кошки? Там кто-то живет?

– Он нанял женщину, что присматривала за домом до тебя. Ему не нравилось, что она курит. Боялся, что квартира пропахнет.

– Жалко кошечек, – вздыхаю я. – Они будут по мне скучать. Но приятно, что эта мерзкая стукачка осталась с носом.

– А меня тебе не жалко? Мне теперь решать, с кем общаться, с ним или с ней.

– Ты так рассуждаешь, как будто ты их собака.

Какое-то мгновение Федерико колеблется и раздумывает, стоит ли ему обидеться, но здравый смысл берет верх. Он смеется и спрашивает, остался ли еще пудинг.

– Какая-то нереальная невезуха, – говорит Агата во время нашего традиционного вечернего разговора.

– Похоже на то. Остается надеяться, что хуже быть не может.

– Ну, вдруг у тебя будет задержка. Как у меня.

– О нет! Сколько дней?

– Пять.

– Ну, это ерунда.

– Бриджида, ты прекрасно знаешь, что у меня никогда не было задержек.

– Так сделай тест. Прям завтра.

– Уже сделала.

– И?..

29.

Микела Строгофф

Нет, Агата не беременна. Но хитроумный план Пьетро и Ванессы все равно сработал – от кольца она решила оказаться. Сказала, что все пять дней надеялась, что тест окажется положительным.

– Но почему? Ты же не хочешь ребенка. Ты ведь только ради Пьетро надеялась.

– А вот и нет. Я тут узнала, что у нас платят отличные декретные. А Пьетро даже готов переехать в Комо, чтобы я могла работать после рождения малыша. Компания переведет его в Комо, там тоже нужны сантехники.

Вот это новости! Федерико переезжает в Варезе, Агата – на озеро Комо, а я остаюсь одна-одинешенька со своим огромным чувством вины. Расскажи я все сразу, Агата, может, и не отказалась бы от кольца. Почему же я промолчала? Неужели неосознанно участвовала в заговоре Пьетро и Ванессы? Неужели где-то во мне скрывается незнакомка, считающая, что дети – это обязательно?

Как бы то ни было, теперь Агата может решать за себя, что в целом хорошо. Понятно, что я уже не могу ни о чем ей рассказать, так что постараюсь выкинуть эту историю из головы и сосредоточиться на собственных проблемах. За последнее время мои дела не особо улучшились.

Я подала заявление на должность заменяющего преподавателя, а одна папина знакомая взяла меня уборщицей на три раза в неделю. Я снова гуляю с чужими собаками (у Марии и так слишком много клиентов), а по выходным работаю в диско-баре. В общем, свожу концы с концами, но без особых перспектив.

Ни с кем не встречаюсь и, если честно, даже слышать об этом не хочу. Единственная хорошая новость заключается в том, что тетя Розальба оставила меня в покое. Но сегодня, в это июльское воскресенье, мама решает исправить это недоразумение.

Нашей семье предстоит напряженная неделя. Лоренцо и Муффа прошли первый тур X-Factor (метал-версия «Ветра перемен» покорила всех судей), и в эту среду состоится второй отборочный тур. Думаю, на нем-то все и закончится, поскольку Лоренцо все же уговорил Муффу выступить с «Shrieking Star». По случаю второго тура обе наши бабушки, а заодно тетя Луиджина и тетушка Франка, сестра отца, отправились к Мадонне Утешительнице, накупили свечей и дали Богоматери какой-то обет, чтобы наша парочка добралась до финала. Я разозлилась и высказала им все, что думаю по этому поводу: пусть я философ и полнейшая атеистка, но даже мне кажется неправильным дергать Богоматерь ради какого-то шоу. Но ничего не поделаешь, они все равно пошли. Мама – нет: сказала, что уже дала обет чудотворной иконе по поводу одной важной сделки (она надеется продать дом в Лученто), так что беспокоить Мадонну еще раз с ее стороны будет не слишком красиво.

– А вы знаете, что во вторник у Розальбы премьера? – спрашивает она, раскладывая пасту по тарелкам.

Все мычат что-то утвердительное, но только не я.

– Не знаю и знать не хочу! – говорю я сдержанно.

– Неужели ты все еще на нее злишься? – удивляется Лоренцо.

– А ты как думал! Мы, конечно, вроде как помирились, но рана еще кровоточит, и вообще о театре я в жизни больше слышать не хочу.

– Она рассталась с этим типом, – роняет бабушка, которая ни разу не видела Жюльена, но много о нем слышала. Бедняжка бабуля боится так и не дожить до того дня, когда ее младшенькая найдет себе «достойного кавалера», как она выражается. Скорее всего, так оно и будет.

– Сейчас она встречается с молодым чернокожим парнем, – сообщает мама.

– Господи Иисусе! – отзывается дедушка.

– Если сравнивать с Жюльеном, это большой прогресс, – замечаю я.

– Ну, она надеется, что муниципалитет приплатит ей за трудоустройство представителя этнических меньшинств. Он ведь играет в ее спектакле.

– Играет на чем? – уточняет Муффа, которая до сих пор сидела уткнувшись в тарелку.

– На африканской перкуссии, – со знанием дела сообщает мама. – Это межрасовый спектакль. Розальба утверждает, что в нем много самых разных культурных веяний.

– Представляю себе, – с отвращением замечаю я. – Наверняка аж до Швейцарии добралась, чтобы изучить эти веяния.

– Как знать, – пожимает плечами мама. – Скоро увидим. Ты ведь придешь на премьеру, Бриджида?

– Ну уж нет.

– Конечно, придешь. Ты просто обязана прийти.

И вот я сижу в парке на какой-то вилле, по воле случая превратившейся в театральные подмостки. Не знаю как, но тетя умудрилась пристроить свой спектакль на фестиваль и в кои-то веки собрать приличное количество зрителей, так что родня и ученики почти незаметны на общем фоне.

Спектакль называется «Курьер царя. Микела Строгофф[16]». Программка гласит (на этот раз у нее даже есть настоящая программка, а не жалкий листочек, напечатанный в копицентре у подруги), что спектакль представляет собой драму в пяти актах по мотивам произведений Жюля Верна и Адольфа д’Эннери, а главные герои представлены актерами противоположного пола (знаете, типа, Отелло – это она, а не он, и все в таком духе). Помимо прочего, тетя изрядно сократила сюжет и изменила время и место действия. Итак, тетя – Микела, посыльная царя, а ее друг и ученик Эмидио играет Надио, хрупкого симпатичного юношу, который отправился к татарскому хану на поиски пленного отца. Файзал, новый тетушкин возлюбленный, изображает глас народа и что-то бубнит практически не замолкая. Вот только бубнит он на своем африканском языке, а субтитров не предусмотрено. Впрочем, это не так уж и важно, все равно ничего не слышно, ведь, произнося текст, Файзал одновременно играет на многочисленных ударных инструментах.

История разворачивается со скоростью паровоза, что, как я полагаю, вполне естественно, когда ты упихал пять актов в один. Пока я пытаюсь разобраться, действительно ли Микела потеряла зрение или только разыгрывает из себя слепую, мой телефон, поставленный на вибрацию, внезапно дергается. Пользуясь тем, что сижу у самого прохода (старый трюк, который я усвоила с того самого дня, как посетила первый тетин спектакль), я тихонько достаю телефон и едва не падаю с кресла, увидев отправителя. Дамиано Галанти. Каким-то образом его номер сохранился в записной книжке моего телефона. «Проверь почту», – пишет он.

Еще чего. И не подумаю. Кто станет проверять почту во время спектакля?

Через тридцать секунд я сдаюсь и открываю письмо.

Дорогая Бриджида. Пора нам перейти на «ты», как думаешь? Мы оба сопротивлялись этому, как могли, но мне было бы сложно обращаться к тебе сейчас на «вы», ведь это письмо – своего рода признание в любви.

Постарайся не воспринимать эти слова сразу в штыки и послушай, что я хочу тебе сказать.

Все это время я очень много думал о тебе. «Очень много» означает каждый день и по несколько раз. Думать о тебе – все равно что пытаться собрать кубик Рубика. Только сложишь одну сторону, как на другой тут же все перепутывается.

Наконец я пришел к заключению, что если бы ты была со мной, а именно этого я так страстно желал, то моя жизнь оказалась бы совершенно разрушена. Ведь именно так случилось после моей женитьбы на Роберте. Впрочем, я был очень молод и влюблен, но все-таки это была не настоящая любовь. Ущерб оказался не так уж велик, но я научился не доверять женщинам, которые нравятся мне слишком сильно.

А ты мне понравилась сразу же. Но ты постоянно мне лгала. Я знаю, что ты сказала неправду насчет Роберты и что Родольфо пробыл с тобой намного дольше. Знаю, что ты разбила мою лампу (надо сказать, после реставрации она утратила всякую ценность, но, конечно, по-прежнему очень красива). Знаю, что ты позволила какому-то ненормальному французу на коляске разнести половину моей квартиры.

Ты предала доверие, которое я оказал тебе, оставляя квартиру, ты закрутила роман (насколько мне известно, уже завершившийся) с моим другом, которого я люблю как брата, хоть он и идиот.

Кстати говоря, я не просто так отправил тебя в квартиру, когда он показывал ее Альберике. Мне очень хотелось, чтобы ты узнала, что он несвободен.

Я думал о тебе, с нетерпением ожидая, когда же избавлюсь от этих мыслей. Меж тем моя работа в Таллине затянулась из-за всяких бюрократических проволочек, а вместе с ней затянулись и отношения с Дашей – у меня не было никакого повода с ней расстаться.

А потом случилось вот что. Пару дней назад, выходя из отеля, я обнаружил, что меня поджидает Фьямма Фавилли. Она стояла прямо посреди площади, вся в белом, точно героиня чеховской пьесы. Она ринулась мне навстречу и сказала, что ей нужно срочно поговорить со мной, что это вопрос жизни и смерти.

Я сильно спешил, а кроме того, не испытывал ни малейшей симпатии к человеку, который разнес мне полквартиры. Но, к сожалению, я знал, что она твоя тетя, и поэтому отправился с ней в кафе, где она принялась поглощать эстонские крингели и рассказала мне все, что случилось с тобой с того самого момента, как ты услышала мяуканье Пабло за дверью моей спальни, и до рокового вечера пятницы.

Она показала мне видео, где какое-то чудовище колдует над моей лампой, и я подумал: какой же я все-таки дурак. Если бы Кларисса не нашла тогда осколок, может, я бы так ничего и не заметил. Наверное, мне стоит пересмотреть свое отношение к ценным вещам. Фьямма сказала, что шантажировала тебя, рассказала, как связалась с тем французом, как он сломал ногу и как важно для нее «служить искусству» (так она выразилась). И еще сказала, что сожалеет о случившемся, потому что поняла, насколько сильно она тебя любит, и теперь не может смириться с мыслью, что поступила с тобой так жестоко. «У девочки сердце разбито, – сказала Фьямма. – Поэтому я решила приехать сюда и спросить вас: можно ли здесь что-то сделать?»

Я и не думал, что кто-то еще использует выражение «сердце разбито», и вдруг понял, отчего мне так плохо и грустно. Должно быть, мое сердце тоже разбито или глубоко ранено.

Я хотел было прекратить разговор, но тетя Розальба (прости меня за эту фамильярность) говорила и говорила, не давая мне вставить ни слова. Она рассказала, что по счастливой случайности «судьбе было угодно» (это цитата), чтобы она начала работать над спектаклем, главная героиня которого родом из Латвии, вот почему она так счастлива посетить одну из стран Балтии и приобщиться к местной культуре. Я хотел уточнить, что вообще-то мы в Эстонии, а не в Латвии, на что она сказала: «Да какая разница, это ведь Жюль Верн, география там отнюдь не самое главное. В любом случае я уже впитала местные традиции». Затем мы вышли из кафе, и она пригласила меня на премьеру спектакля. Уточнила, что я просто обязан приехать. Клянусь, она мне даже подмигнула.

После этого она пошла на встречу, если я правильно понял, балтийских актрис, а я вернулся к себе и сообщил Даше, что наша прекрасная дружба подошла к концу. Впрочем, я не слишком удивился, когда она ответила, что, к счастью, уже нашла себе нового друга в лице владельца компании, выпускающей компостеры.

Так, благодаря цепочке счастливых событий, я оказался в этом зале, в последнем ряду. Я немного опоздал, поэтому, когда вошел, ты уже сидела в кресле, и тут погас свет. Я смотрел на тебя. Ты была в той же розовой кофточке, что и в тот вечер, когда мы поцеловались у меня на кухне. Ты же тоже тогда это почувствовала, верно? Прошу тебя, не задерживайся после спектакля.

Увидимся снаружи.

Я нажимаю «Ответить» и набираю:

Да.

30.

Блу Вельветта

Уилтшир – графство на юге Англии – очень симпатичное место, уж поверьте. Мы здесь уже три месяца: Дамиано занимается перепланировкой курорта в окрестностях Солсберри. Мы сняли коттедж в районе Праймроуз-Хилл, где я и нашла себе несколько подработок: утром работаю продавщицей в единственном местном магазине – Роуз, хозяйка, решила удариться в учебу, и ей потребовалась сменщица. Три раза в неделю преподаю итальянский в начальной школе. Так что, хоть в лицей я и не устроилась, все равно соприкоснулась с миром преподавания.

Квартиру на пьяцца Эмануэле Филиберто Дамиано так и не продал, она останется с нами, зато Пабло и Перлу мы взяли с собой в Англию. Когда Агата выбирается в Турин, она ухаживает за цветами на террасе. Ах да, она уже на пятом месяце. Пол малыша она не знает и не хочет узнавать, но может очень долго рассуждать о том, как его назовет. Это ее немного отвлекает, когда хочется курить. Если родится девочка, имя будет выбирать Агата. Назовет ее как какой-нибудь цветок. Пока что остановилась на варианте «Флоксалия». Это, конечно, напоминает имена диснеевских принцесс, ну и пусть. А вот если родится мальчик, имя будет выбирать Пьетро, но ему будет довольно сложно подобрать имя, как-то связанное с его профессией. Впрочем, Сгорго[17] звучит не так уж плохо, но, наверное, все же годится только как второе имя, вроде Антонио Сгорго или типа того.

Лоренцо и Муффа не прошли в третий тур X-Factor, но с таким выбором композиции не прошла бы и сама Мадонна. К моему удивлению, Лоренцо уселся писать диплом. Похоже, он все же завалил не все экзамены. А вот Муффа поет и играет на клавишных в разных проектах. Лоренцо, конечно, бурчит, но она не обращает внимания: пусть себе бурчит.

У Федерико, к сожалению, не все гладко. Камилла сыграла с ним злую шутку. Когда Федерико сообщил ей, что собирается переехать в Варезе ради нее, она принялась юлить так и сяк, и через несколько месяцев выкрутасов типа «ты лучше пока не переезжай, мой ребенок еще не готов к таким переменам, пожалуй, лучше нам встретиться в той очаровательной гостинице, это же так романтично» выяснилось, что она замужем, а не разведена, что ее сына зовут Ноа, а вовсе не Федерико и что неожиданные влюбленности вспыхивают у нее ежегодно, примерно на каждом собрании Luxury Home, хотя далеко не всегда ей удается встретить там мужчину, который когда-то ходил с ней в детский сад.

Словом, Федерико постигло жестокое разочарование, трагедия и отчаяние, но, к счастью, Кларисса тоже чувствовала себя неважно после расставания с Дамиано, который к тому же променял ее не на обворожительную русскую девушку, а на какую-то простушку. Так что эти двое принялись утешать друг дружку и, по-моему, скоро доутешаются и начнут встречаться, что в целом неплохо: будут вспоминать старые добрые времена, когда они ели полдник в садике за одним столом. А как же Раньеро? Дамиано сказал, что Кларисса оставила ему все булочные, только бы от него избавиться. Как по мне, она поступила правильно.

Синьора Эдера живет в Кротоне и отлично себя чувствует, Антоньетта работает в школе, и помощницы учителя хуже нее в Калабрии еще не бывало. С девчонками из клининговой компании мы остались подругами, я на них не обижаюсь. Иногда прошу их прибраться в квартире Дамиано, и мне даже делают небольшую (очень небольшую) скидку.

Роберта снова рассталась с Ренато, на этот раз из-за какого-то богатого сицилийца, у которого огромный дом в Рагузе. У него куча антикварной мебели, нуждающейся в реставрации. Он пригласил Роберту с Родольфо пожить у него, так что Роберта может совмещать очередной роман и работу. Кажется, на этот раз все удачно. Иногда Родольфо бывает у нас, мы с ним сидим в саду и вспоминаем, как убирались в поликлинике.

Мне нравится жить в Англии. Философам тут самое место, взять хоть Маркса. Кроме того, тут я подружилась с одной девушкой, у которой есть родня в Италии. Ее зовут Блу Вельветта Босколо, и у нее есть близняшка по имени Блонди Белл – она известная художница. У них очень интересная история, но ее я расскажу вам как-нибудь в другой раз.

Рекомендуем книги по теме

Вслед за Эмбер

Кристин Лёненс

Наблюдатель

Франческа Рис

Я помню музыку Прованса

Анн-Гаэль Юон

Желаю нам тысячи гроз

Софи Рувье

Сноски

1

Квадрилатеро – престижный район в центре Турина. – Здесь и далее прим. ред.

2

Muffa (ит.) – плесень.

3

Город Альба в регионе Пьемонт известен белыми трюфелями.

4

Во Франции существует шуточное движение «Фронт освобождения садовых гномов».

5

Юлия Кристева – французская исследовательница языка, философ, основоположница теории интертекстуальности.

6

30 января 1969 года группа «Битлз» отыграла концерт на крыше своей штаб-квартиры в Лондоне.

7

Me Too («я тоже» – англ.) – хештег, которым в соцсетях помечаются истории пережитого сексуального и сексуализированного насилия.

8

В. Я. Пропп – советский филолог и фольклорист, автор книг «Морфология сказки», «Исторические корни волшебной сказки» и др. В книге «Морфология сказки» описал общую для большинства народов структуру волшебных сказок.

9

Пробный шар (фр.).

10

Я хочу раствориться (лат.). Выражает желание оставить жизнь земную и присоединиться к Христу в жизни вечной.

11

Падел-теннис – это смесь большого тенниса и сквоша: в него играют мячами и ракетками на специальном корте.

12

Всем привет! Я Даша! (англ.)

13

Томбола – традиционная итальянская настольная игра, разновидность лото.

14

Маттео Мессина Денаро – мафиозный босс коза ностра, пойманный при обращении в частную клинику.

15

Фернан Бродель (1902–1985) – французский историк, предложивший учитывать при анализе исторического процесса экономические данные.

16

По роману Жюля Верна «Михаил Строгов, или Курьер царя».

17

Sgorgo – слив (ит.).

Content

Стефания Бертола
Завтра ветер переменится

1. Квадрилатеро

2. Цветущий сад

3. Манящая

4. Тиффани

5. Вишневый Кампьелло

6. Ужин с диббуком

7. Роза и кольцо

8. Демон самонадеянности

9. Детские сцены. Опус 15–7. Грезы

10. Двадцать восемь свечей

11. Как минимум метра полтора

12. Редкая возможность

13. Санта Лючия

14. Ах, Париж!

15. Быстроножка и Пивася

16. Очень жирными буквами

17. Королева Елизавета

18. Розелла О’Хара

19. Треугольник печали

20. Альберика и Дезидерия

21. Хлебный парадиз

22. Невероятно, что ты не моя дочь!

23. Исчезновение номер один

24. Исчезновение номер два

25. Здравствуй, грусть!

26. Беллатриса Лестрейндж

27. Неумолимый рок

28. Фернан Бродель

29. Микела Строгофф

30. Блу Вельветта

Рекомендуем книги по теме

Сноски