Андрей Лисьев

За каждый метр. «Лейтенантская проза» СВО

© Лисьев А.В., 2024

© Бровер А. (худ.), 2024

© ООО «Яуза-каталог», 2024

* * *

Подумаешь – горе;

присмотришься – воля Господня.

Ф. М. Достоевский

Где человеку кажется, что всё кончено, – у Бога только начинается.

Авва Пимен

Глава 1

Нельзя вернуться без победы

06.00

Иван упирается грудью в бруствер окопа и в сотый раз осматривает лес. Светает. Рыжие сосновые стволы, мокрые от дождя, иссечены осколками и пулями. Хвоя осыпалась и густо покрывает воронки: мелкие – от мин, крупные – от снарядов. Бинокль Ивану не нужен – до опорника хохлов метров сто, а может, и меньше. Обе стороны, как могут, тщательно маскируют окопы. От наблюдателей, от снайперов и, самое главное, от коптеров. Гвоздь сидит рядом, прижавшись спиной к стенке окопа. Второй номер глубоко вздыхает, ему не нужно докладывать Ивану, тот сам слышит шорох. Ждет. Кто-то кладет ему руку на плечо, и Иван уступает место командиру Тёме, жмет ему руку и садится рядом с Гвоздем на туристический «поджопник».

Их наблюдательный пункт – двухместный окоп, сектора стрельбы обращены в сторону противника. Недавно танковый снаряд ударил под корень сосны, разметал пригорок – крепкий, вспоминает Иван, грибы такие любят. Воронка вышла несимметричная, ясно же – наш танк стрелял, ее и раскопали под НП. Потому с тыла окоп пологий, сверху – по-прежнему воронка. Один сектор стрельбы – аккурат под поваленным стволом, второй прикрыт мебельным щитом под толстым слоем песка и хвои. Все вокруг густо присыпано палыми сучьями. Чужак ненароком обязательно наступит и выдаст себя хрустом. Но сучья от многодневных дождей размокли – не хрустят.

Иван с удовольствием вытягивает ноги, скоро рассвет, облачность стала выше, значит, полетят коптеры. Иван еще раз осматривает окоп: нишу для боекомплекта – коробки с пулеметными лентами сухие, узкую щель – укрытие от обстрела, щит над головой – не капает. Оператор коптера даже с тепляком не разглядит никого сверху: воронка как воронка, бурелом как бурелом. Весь лес Серебрянского лесничества изуродован войной.

Иван дышит на кончики пальцев, согревает, зимние тактические перчатки он так и не стал носить, использует летние. «Вот и перезимовали», – думает он. Подтягивает ремешок каски. Извлекает из рюкзака термокружку. Чай за ночь остыл.

Тёма сползает спиной по стенке окопа, садится рядом, протягивает Ивану картонный планшет, к которому канцелярским зажимом прикреплен лист А4. На листке – передний край, рука у Тёмы твердая, рисунок – почти карта. Тёма постарался изобразить и завалы, и перепады высот – любая горка важна. Штрихами обозначены будущие сектора стрельбы. «Значит, в атаку идем, 79-й опорник, – размышляет Иван, – а я только настил на пол НП собрался постелить. И бревнышек подобрал одинаковых». Гвоздь занимает место наблюдателя у пулемета. Иван протягивает Тёме термокружку. За зиму тот отрастил бороду, но недавно подровнял ее. Темная густая щетина без малейшего проблеска седины делает Тёму старше.

Тёма – командир роты, Раизов – «двухсотый», Терьер – «трехсотый». Тёма пришел советоваться с Иваном, потому что следующим командиром роты быть ему. Аляска и так выбирал между ними двумя, но выбрал Тёму. Неважно! Место Ивана во второй тройке атакующих. С пулеметом. Первая тройка зайдет в окоп с правого фланга, начнет зачищать, двигаясь к центру навстречу второй штурмовой тройке. Иван с Гвоздем пойдут правее, с ними Заноза – сейчас он оператор антидронового ружья. Летом таких ружей не было.

Иван смотрит на схему атаки, нарисованную Тёмой, и уточняет:

– Вот тут лягу, вот тут – видно будет, нет, тут лягу, а вот тут мне некомфортно будет. Пусть лучше снайпер работает.

Иван видит значок снайпера на схеме, но понять, как тот станет двигаться, не может.

– Усиление будет? – спрашивает он.

– Миномет, самоходка и танк, обещали, – отвечает Тёма.

Они беспокойно умолкают. Тёма явно хочет что-то добавить. Иван помогает ему:

– Что-то больно жирное усиление.

– Дело пойдет, восьмидесятый опорник сразу возьмем. На плечах.

Иван смотрит на схему – второго ряда хохляцких опорников на ней нет. Надо бы достать смартфон, развернуть приложение с картой. Но никакая топографическая карта не покажет нужных в атаке подробностей. Здесь каждый бугорок важен.

– Ротный опорный пункт развернем, – мечтает Тёма.

Иван морщится:

– А соседи? – Он показывает правое пустое место за схемой.

– Второй батальон.

– Но у них редколесье.

Тёма отмахивается, возвращает кружку, забирает у Ивана планшет со схемой и сует его под броник:

– Говорят, Проза вернулся.

– Зачем? – Надвинутая на лоб каска мешает Ивану выразить недоумение.

– Книжку про нас написал, показать привез.

Иван не любитель книг, он вспоминает жену, вот она книги читает, наверняка заценит.

– Про нас?

Тёма пожимает плечами:

– Про Жуму он точно написал.

– Да, эту его работу тоже надо делать, – соглашается Иван. – Но лучше б коптеры приволок.

– Полный минивэн чего-то привез. И нам, и не нам.

Они на мгновение замолкают, прислушиваются. Жужжания коптера не слышно, лишь легкий ветер качает уцелевшие сосновые стволы.

– Сколько ж народу нам помогает! – Тёма вздыхает. – Никак нельзя без победы вернуться. В глаза им смотреть не сможем.

7.00

Проза с кружкой кофе выходит из комнаты командира полка в помещение штаба, где только что окончилось утренние совещание. По разные стороны стола сидят начальник штаба полка Дрозд, замкомандира полка Аргон. Зам по тылу Синица устроился за соседним столом, а зам по вооружению Кречет стоит и тычет пальцем в карту, расстеленную на столе Дрозда.

– Лужа второго батальона больше! – заявляет Кречет.

– У первого больше, а у второго глубже, – не соглашается Синица, – у меня там вчера КамАЗ чуть не утонул, еле вытащили.

Синица не смотрит на карту, а косится в беззвучно работающий телевизор на стене. Синица и Кречет одеты в камуфляжные штаны и флисовые крутки защитного цвета: Кречет в коричневую, Синица в ярко-зеленую. Очевидно, что зам по вооружению и зам по тылу пришли с улицы. Аргон и Дрозд в зеленых майках, у начальника штаба широкие подтяжки, которые он то и дело поправляет. Все командиры аккуратно выбриты.

На Прозу никто не обращает внимания, поэтому он предлагает:

– А давайте в Гугл письмо напишем! Попросим нанести на карту два озера. Названия я придумаю оригинальные: «Лужа второго батальона», «Лужа первого батальона». Американцы нам спасибо скажут.

Смеются только Дрозд и дежурный по штабу, который сидит за собственным столом в торце и в беседе участия не принимает.

У всех подполковников, кроме высокого Кречета, одинаковая царапина на лбу. Комендачи накосячили – забыли стесать сучок на косяке. Поэтому каждый, кто откидывает полог, чтобы выйти из землянки в темноту, натыкается лбом на сучок.

Сейчас бойцы комендантской роты заняты – вдвоем они бегают по огромной штабной землянке с пластмассовым тазиком. Пока один держит таз, второй гонит по потолку, подбитому пленкой, пузырь накопившейся за ночь воды. Оставлять пузыри нельзя. Вода тяжелая, пузыри имеют привычку внезапно лопаться. Если вода заливает спящего, как, например, замполита Пустельгу на прошлой неделе, это веселит окружающих. А вот если оргтехнику – тогда не до смеха. Стены и полы бревенчатые, потолок и верхняя часть стен обтянуты утеплителем и пленкой.

Удивительно, но все цилиндрическое: патроны, ручки – исчезает бесследно.

Проза видит, как чешуйка сосны планирует с потолочного перекрытия в его металлическую кружку, равнодушно допивает последний глоток кофе, выплевывает чешуйку и заявляет:

– Со спортом пора заканчивать – спина болит!

– Что случилось, Андрей Владимирович? – удивляется Аргон.

Комплекцией они шире остальных офицеров.

– Четыре футбольных матча в день – пролежни уже.

Все смеются, а Проза продолжает:

– И раскладушка кэпа скоро развалится подо мной. Приедет Аляска с ППУ, что я ему скажу?

– А вы напишете в своей книге про обнаглевшего сержанта? Который спит в комнате командира полка и смотрит футбол весь день?! – восклицает Дрозд.

– Да не поверит никто, – говорит Кречет.

– Но все равно пусть напишет, – поддерживает Дрозда Синица.

– Неправда, – дуется Проза, – я еще по лесу гуляю. Вчера, между прочим, 18 тысяч шагов нагулял! Знакомился с мобилизованными! И потом, у меня планов громадье!

Дрозд наклоняет голову, от беседы с Прозой начальника штаба отвлекает разговор дежурного по штабу полка по рации. Проза тоже прислушивается. Голос собеседника дежурного кажется знакомым.

– Кто это на связи?

– Сказка – командир первой роты. Вместо Раизова.

– Тёма?

– Да, – отвечает Дрозд.

– Откуда такой позывной?

– А вы прислушайтесь!

Проза прислушивается.

– Шато, я – Сказка. У меня на каждого бойца всего две бутылки воды! Дайте шесть! Прием!

– Сказка, я – Шато. Зачем тебе столько? Прием!

– Шато, я – Сказка, надо! Прием!

– Сказка, я – Шато, но все-таки? Прием!

– Шато, я – Сказка, я же не учу вас, как людьми командовать? И вы меня не учите!

– Видите, какой сказочник? – тихо спрашивает Дрозд. – Он знает, что его слушает весь полк! И сознательно засоряет эфир!

– О подчиненных заботится! – не соглашается Проза. – Вот с ним я и хочу встретиться.

– Не получится. Они на задаче. – Дрозд поправляет подтяжки.

– Я сейчас во второй отправляюсь. Поедете со мной? – предлагает Синица, имея в виду второй батальон. Зам по тылу встает.

– Конечно!

– Только не задерживайтесь, – говорит Кречет, – комдив после обеда приедет. Наверное.

– И в первом батальоне награждение, вам интересно будет, – добавляет Дрозд.

8.15

Смерть рокочет над крышами, гремит артиллерией, хлещет ракетами, тяжело подслеповато ворочается, щурится в просветы облаков, высматривает на земле человеческую жизнь.

Командирский УАЗ несется по окраинам Северодонецка. Проза сквозь грязное стекло изучает вывески. «Стоматология», «Эпиляция», «…стал», «Мин нет», «…моталогия», «Вы наши герои!», «Адвокат», «Продам…», «Мин нет – 200 м», «Капитал – 25 лет на рынке недвижимости». Кто здесь теперь способен покупать недвижимость?

Северодонецк выжжен. Закопченные фасады домов, сорванные балконы, разнокалиберные дыры в панелях многоэтажек, обрушенный авиабомбой подъезд, еще один. Гора бетонного мусора, бывшая когда-то торговым центром. Стойкий запах пожара. Неужели он выветрится когда-то? Уцелевшие ели все до единой лишены макушек. Почему? Что срывает головы елкам? Осколки?

И вдруг! Маршрутка на остановке. Остановка чистая, бордюры выровнены. Маршрутка новая. Из другого мира. Ждет пассажиров? Здесь кто-то живет?

– Которое здесь нормальное кафе? – спрашивает зам по тылу Синица водителя. – Левое или правое?

– Правое – нормальное!

Короткая остановка, не из-за пирожков, а из-за Wi-Fi. В Луганской Народной Республике мобильный интернет отключен. Wi-Fi есть только на заправках, в магазинах и кафе.

Проза внимательнее рассматривает обгоревшие фасады девятиэтажек. Замечает на седьмом этаже окна, заколоченные мебельными щитами. Люди живут? Без света, воды, канализации? Вот еще одно окно на первом этаже, тоже заколоченное. Люди живут! Есть кому ездить на маршрутках.

Рядом с кафе поваленные деревья, среди пожухлых листочков пробиваются белые цветы. Акации собираются цвести. Жизнь продолжается.

Глава 2

О силе духа

8.25

Вход в подвал заводского здания полуприкрыт ржавой дверью, посеченной осколками. Часовые разрисовали дверь смешными рожицами так, чтобы отверстия соответствовали рту, глазам, ноздрям. Пририсованы рожки, бородки – неведомые мастера трудились, хвастались богатством фантазии друг перед дружкой. Никакой пошлятины, никаких ругательств – чистая наскальная живопись. Словно кто-то хотел придать смысл узорам, нанесенным на дверь смертью.

Прозу встречает замполит Дрезден, он чисто выбрит и явно наслаждается свежим утренним воздухом, когда можно побродить по заводу без каски и бронежилета, поговорить. Дрезден не хочет вспоминать осенние бои под Херсоном, и мыслями, и эмоциями он здесь – в лесу под Кременной.

– Да разные истории случаются и у нас, и у них. С командиром хохлов по рации раз говорил.

– Делись!

– Сейчас весна. Первая оттепель – «зеленка» полезла. Два хохла заблудились и вышли на наш НП. Я там как раз был. Хотели в плен их взять, но один из них потянулся за автоматом. Тихий их застрелил. Мы к телам спустились. НП выше, они ниже были. У одного рация включенная: «Острый да Острый, я – Корней», бубнит и бубнит. Смотрю, у убитого нос в самом деле острый, длинный. Ну, ответил ему: «Так и так, мол, ваши ребята – всё. Здесь лежат». Говорю: «У меня двое ваших, у тебя двое наших. Давай меняться. Похороним по-человечески». – «Нет, – отвечает Корней, – пусть украинский солдат останется лежать на украинской земле». – «И в какой войне у какой страны Украина отвоевала эту землю?» – спрашиваю. «У каждого своя правда, ты не поймешь меня, я – тебя. Не будет обмена». По-русски чисто говорит, без акцента. «Чего ж так? Что мешает людьми оставаться?» – спрашиваю. Он помолчал, а потом ни с того ни с сего говорит: «Я здесь останусь. Умирать. Плюс» – и сменил частоту. Они вместо нашего «принял» – «плюс» говорят.

– Жесткие они?

– По-разному. Напротив нас две бригады стоят: 95-я и 42-я. Сразу видна разница. 42-я если один побежал, то все побежали. Их потом пинками назад возвращают. 95-я сидят до последнего, сами не бегут, к ним бегут.

– Подкрепление?

– Да. И отношение к людям разное. 42-я своих «трехсотых» выносит, а 95-я бросает и «трехсотых», и «двухсотых». Я раз с коптера видел, как умирает их «трехсотый». Так их коптер тоже рядом летал и тоже его видел. Но никто не шелохнулся.

– А сдаются?

– По-разному. Раз в окоп запрыгиваю, хохла в плен беру. Из 95-й. Синий весь от наколок. Злой. «Чего злой?» – спрашиваю. «Злюсь, что руки поднял», – отвечает. Он даже автомат не бросил. Так и поднял руки с автоматом. Ствол горячий, магазины пустые. «Я не стрелял», – говорит. «Да, – говорю, – не стрелял. Ствол потрогай…»

Дрезден смотрит на полуразрушенное двухэтажное здание заводской столовой. Стены уцелели, клумба разрослась из-за частых дождей. Вот-вот пойдут цветы. Под ногами хрустит стекло. Собеседники разворачиваются и так же неспешно идут обратно.

– Еще пленные всё время говорят про людей в черном, что сзади стоят. Иностранцы, может? Но нам не попадались.

– А про мобилизованных? – спрашивает Проза. – Как наши мобилизованные себя ведут в бою?

– Нормально ведут. Может, потому, что мы – ВДВ и нам нормальных мобилизованных дали. И потом, народ с гражданки опытный, в смысле – поживший. Много чего умеют. – Дрезден смеется. – Давайте я вас с парочкой ребят познакомлю.

09.15

Они возвращаются к полуразрушенному цеху, спускаются в подвал, за одной из дверей подсобок – штаб батальона. Командир второго батальона Сигма, блондин с узким лицом и начинающимися залысинами, не отвлекаясь от телефона, предлагает Прозе садиться. Чай приносят сразу всем, не спрашивая. Дрезден приводит молодого бойца. Брюнет, очень спокойный, он казался бы заспанным, если бы не острый взгляд, которым боец оценивает происходящее в штабе.

Знакомятся. Позывной у Андрея – Зимородок.

– Он у нас разведчик-одиночка, – представляет Зимородка Дрезден, – все маршруты сам прокладывает, все точки сам снимает. Мы боимся за него, а он ни снайперов, ни мин не боится. Может, его хохлы за своего принимают?

– Ага, – соглашается Зимородок, – шарится непонятный бомжара по позициям. Тушенку ворует.

– Весельчак, – вставляет комбат.

– А чё? Стоит один раз кислое лицо показать, и товарищи сразу скиснут.

– Расскажи, как настроение поднимаете? – просит Дрезден.

– У всех есть дети, поэтому стоит запеть «по полям, по полям синий трактор едет к нам» – все сразу улыбаются.

– Он у нас из Молдавии, – говорит комбат.

– Гражданин России с 2011 года, – с гордостью уточняет Зимородок.

– Из Приднестровья?

– Нет. Из Молдовы. Родители переехали.

Проза догадывается, что Зимородок молоденький совсем.

– Ты из мобилизованных?

– Нет. Доброволец.

– Расскажи что-нибудь примечательное. – Проза объясняет, какие истории ему нужны.

– Ну вот забавный случай, – вспоминает Зимородок. – Взяли опорник, зажали хохла, сдается почти. Криком кричит: «Отпустите!» Мы ему: «Чего разорался? Твоя война окончилась, везунчик». – «Нет! Отпустите!» – и взятку предлагает 400 тысяч. Прямо тут, в окопе. У них же «Старлинк». Интернет прямо в окопах есть, клиент-банк работает. Открывает его на смартфоне. «Прямо сейчас, – говорит, – тебе переведу». Чудак человек. Между прочим, в Румынии учился. На пулеметчика.

Зимородок бросает взгляд через плечо – в помещение входит еще один боец.

Зимородок тут же вскакивает уступить место вошедшему – с заметным облегчением от бесполезного, с его точки зрения, разговора.

Боец садится на стул, стаскивает и мнет зеленую вязаную шапочку, его русые волосы прилипли ко лбу.

– А вы кто? – сразу берет быка за рога Проза.

– Командир взвода в пятой роте. Сипуха.

– Я имею в виду – мобилизованный или доброволец?

– Доброволец. – Когда Сипуха улыбается, кончик его носа пригибается книзу.

– Давно воюете?

– С Херсону.

– И как разница? Где труднее?

– Под Херсоном все ползком, здесь – бегом.

– А на гражданке кем были?

– Быкам хвосты крутил.

– В смысле?

– Пастух я. С Алтая.

– Лучший командир взвода, – отвлекается от своих дел комбат.

Как бы его разговорить? Проза начинает тему военного куража.

– Я со своего пригорка так вижу, – не соглашается Сипуха и внимательно осматривает штабное помещение батальона: все ли его слушают?

Щурится, собираются морщинки в уголках глаз, его взгляд меняется, перестает быть безмятежным, становится цепким, серьезным. На мгновение.

– Куража нет! – заявляет Сипуха. – Нужно в бой с холодной головой идти, чтобы свой взвод на кураже не положить.

– А если страх?

– А страха нет! – Сипуха умолкает и неотрывно смотрит Прозе в глаза.

Тот молчит некоторое время, а потом спрашивает:

– А люди? Во взводе ведь есть мобилизованные?

– Есть, – Сипуха снова мнет шапку, – я им говорю: «Чего боитесь стрелкотни? Хохлы нас должны бояться, и они боятся!»

– Тяжело руководить людьми? Точнее, не так. – Проза переформулирует вопрос: – Что самое трудное в руководстве людьми?

Сипуха задумывается. Ему принесли чай, и он делает несколько глотков, прежде чем ответить.

– Люди не готовы идти сверх поставленной задачи. Но если есть возможность идти, то надо идти. Сделать хоть на полшага больше, чем нужно. Чем приказано.

– Серьезная задача, каждый раз по-разному решаемая, видно, – поддерживает его Проза.

– Разрешите? – обращается к комбату Сипуха, показывая на лист бумаги.

Комбат кивает. Сипуха твердой рукой чертит карандашом схему:

– Вот это их первый опорник, в нем человек десять сидит. Вот это – второй опорник, побольше, в нем человек тридцать может сидеть. А вот здесь, – Сипуха рисует мелкие кружочки между линиями опорников, – одиночные ячейки, отсюда прикрывают отход, подход подкреплений, поднос боеприпасов.

– Усидеть под артой в одиночной ячейке у нас почти никто не может, боятся, а хохлы могут. – Дрезден угадывает, что хочет сказать Сипуха, и перебивает его: – Над этим работаешь?

– Усидеть в одиночном окопе можно, – не соглашается Сипуха, – только уверенность в товарищах. Духовитые. На них все держится. И у хохлов по-разному.

– 42-я не сидит, бегут за милую душу, 95-я – да. Согласен, – говорит Дрезден.

– Одиночные ячейки? – Проза вспоминает мемуары Рокоссовского. – В чем их смысл? Еще в Великую Отечественную от них отказались.

– Если прилетает мина… прямой прилет, то только один человек гибнет, – объясняет Сипуха, – нет разлета осколков по траншее.

– За вами приехали, – говорит комбат Прозе.

Все встают, Дрезден выходит проводить.

– ППУ найдете? – спрашивает он у водителя уазика, крепкого, за сорок блондина, явно мобилизованного.

– Должен. – Тот отвечает как-то неуверенно.

Из-за УАЗа выходит зам по тылу Синица:

– Там двое хохлов-наводчиков гуляют с коляской во дворе, изображают семейную пару, если заблудитесь, то у них спросите – покажут.

Зам по тылу следит за выгрузкой припасов из кузова уазика, он остается в батальоне, а Проза уезжает с его водителем.

9.50

УАЗ неспешно пробирается среди колдобин. Вдоль дороги высажены крупные деревья. Они уцелели, кроны даже без листьев довольно густые, скоро весна вступит в свои права и будет отличная тень. Рядом угадывается река, и если бы не искореженная снарядами промышленная застройка на том берегу, вокруг был бы идеальный пейзаж. Водитель ведет машину спокойно, в его движениях чувствуется основательность.

– А откуда вы? – спрашивает Проза водителя.

– Из Омской области.

– А кем были на гражданке?

Водитель поворачивает голову к Прозе, смотрит на него настороженно, его румяные щеки несколько противоречат волевому подбородку и губам, собранным в узкую полоску. Пауза затягивается, водитель то и дело поглядывает то на собеседника, то на дорогу впереди, наконец решается:

– Главой сельской администрации.

– Ого! – смеется Проза. – И людьми руководили?

– Ну так, было дело.

– А здесь простой водитель?

– Угу. Я тут отдыхаю. Душой.

– А в полку об этом не знают?

– Ну, они не спрашивали – я не говорил. И вы не говорите. Добро?

– Хорошо.

– Всему свое время, – задумчиво говорит водитель.

– Это вы про судьбу?

– Угу. Это ж правило: судьбу не дразнить, от судьбы не отказываться.

– Судьбу не дразнить в том смысле, что не заигрывать с ней?

– В том смысле, что на рожон не надо лезть. Позовет – пойдешь.

Пробитая грузовиками колея уводит машину с асфальта, УАЗ ныряет в кювет и скребет покрышками понтонную переправу. Река узкая, рядом полностью разрушенный мост, на его каменных опорах надпись мелом крупными буквами: «Слава воинам-мостостроителям!»

На противоположном берегу начинается частный сектор, дома в основном уцелевшие. Надписи на калитках: «Здесь живут люди», «Здесь живут», «Занято». Видимо, «люди» – это местные жители, а «занято» без уточнения – военные. Но бойцов за заборами не видно, лишь изредка мелькнет замаскированная машина.

– Все забито войсками, – говорит водитель. – Если командир требует сменить точку дислокации, все кивают, но никто не шевелится. Некуда перебираться. В каждом доме кто-то сидит.

УАЗ въезжает в квартал многоэтажной застройки, у патруля военной полиции снижает скорость, Проза успевает разглядеть на газоне двойной мемориал: один с красной звездочкой, второй – «жовто-блакитный».

– Это кому мемориал?

– Пограничникам.

Эта часть города уцелела. Ели без макушек, но стекла целые. Проза понимает, что город – точно не Северодонецк. Уж больно далеко они отъехали. Но карта на смартфоне «зависает».

– А белые наклейки на окнах – это что? – спрашивает он.

– Ну, тут две версии, – отвечает водитель. – Окна им наши уже поставили, может быть, это – просто наклейки продавца несодранные. Живут же в основном старики. Либо, я слышал, они иконки на стекла наклеивают, чтобы окна уцелели.

Из соседнего двора с шелестом бьет «Град». Проза оглядывается. Под каждым деревом, под каждым навесом, козырьком, в узких пролетах между домами – везде стоят военные машины: уазики, КамАЗы, одинокая «мотолыга». Ни танков, ни БМП, ни БТР не видно. Вероятно, фронт далеко, серьезная техника там. Но раз «Град» бьет, значит, не так уж и далеко. Несколько бойцов курят у закрытого киоска, на шлейфы реактивных снарядов в небе не реагируют, а командирский уазик провожают внимательным взглядом.

Водитель паркует УАЗ под ивой, сдает задом поперек тротуара, привычно мнет колесами выдавленные бордюры. Дальше они идут пешком, заворачивают за угол во двор пятиэтажки. Над головой чуть выше крыш проносится пара вертолетов. Проза не успевает определить модель, он рассматривает местных жителей. Молодая семейная пара неспешно катит коляску по двору. Ни на «Грады», ни на вертолеты они внимания не обращают. Ребенку же надо поспать на свежем воздухе! Отец погружен в свои мысли и смотрит в землю, мать – взъерошенная блондинка с непокрытой головой – испуганно глядит на Прозу и водителя. Два здоровенных мужика с оружием – мало ли чего? И разворачивает коляску в противоположную сторону. Быстрым шагом местные жители покидают двор до того, как водитель доводит Прозу до нужного подъезда. Вход в подвал – под козырьком, минутное замешательство, железная дверь открывается.

– Привез Прозу к Аляске, – сообщает водитель часовому, тот сторонится. Рядом на стене экран камеры наружного наблюдения.

– О, Владимирыч! – Замполит Пустельга вскакивает из-за столика и обнимается с Прозой. – Привет! Книжку написал?

– Ага. – Проза жмет ему руку.

Глава 3

Но песню про Одессу споем?

10.15

В этом подвальном помещении с часовым, кроме стола и четырех стульев, нет ничего, проход в следующий подвальный отсек прикрыт зеленым пологом. Там – передовой пункт управления полка – ППУ.

– Андрей Владимирович! С прибытием! – Аляска выходит из-за стола, здоровается и обнимается с Прозой. Свежевымытые редкие волосы командира полка, зачесанные назад, пахнут одеколоном.

Проза не помещается на ППУ и, чтобы не упираться макушкой в покрытый бетонной пылью потолок, склоняет голову то к одному плечу, то к другому.

– Да садитесь уже! – Аляска замечает мучения гостя и указывает на стул.

У командира полка звонит телефон, и, наругавшись, он заявляет:

– С умными могу, с дураками могу! С суками – не могу! – и возобновляет беседу с писателем с того места, где она прервалась полгода назад: – Никто меня не убедит: командир взвода и командир роты важнее комбата!

– Но у батальона хозяйство, – напоминает Проза.

– На передке все держится на командире взвода. Он бойца своего видит, знает. Один укрылся и спит, ни черта не видит и не знает. Трясешь его – «снайпер мешает». Раз тебя снайпер видит, так, значит, и твой снайпер его видит. А другой в той же ситуации активничает. Выползи, осмотрись, «эрпэгэшкой» туда – проверь. Всё – люди! Командир должен бой видеть! Должен знать: где нагнуть, где наорать, где хрен забить, где самому сделать, где перепоручить.

Новый звонок прерывает беседу, Аляска слушает и коротко отвечает:

– Танковые и Д—30 более-менее, АГС и РДГ – дефицит. Ищите! Обнимаю.

Положив трубку, продолжает:

– Почему, если хохол вечером встал, утром там уже опорник? Почему, если в опорнике хоть один хохол остался, ты туда не зайдешь? Всё – люди!

– Это вы про нехватку снарядов сейчас говорили? – Проза прерывает монолог командира полка.

– Ну, снарядов не может быть много, – Аляска разводит руками и улыбается, – извиняюсь, что вы меня сейчас перебили.

– А что изменилось с осени? На войне?

– С артиллерийской точки зрения? – Аляска торопится ответить. – Полегче стало. «Тюльпан», «Смерч», ТОСы с одной стороны, «Краснополь» и «Смельчак» – с другой.

Проза слышал обо всем, но про последний ничего не знает:

– А что за «Смельчак»?

– Это 240-миллиметровый управляемый снаряд для «Тюльпана». И потом, – снова звонит телефон, но Аляска не хватает трубку сразу, медлит, – заменяемость. Не хватает 120-миллиметровых снарядов для «Нон», есть ничуть не хуже 125-миллиметровые танковые выстрелы. В достатке. Выкручиваемся!

– Когда побеждать начнем, товарищ полковник?

Аляска думает минуту, смотрит по сторонам, словно ищет поддержку младших офицеров, и тщательно выговаривает каждое слово:

– Когда снимем маски и наденем погоны!

– А как же секретность? Как же безопасность?

– Чья?

Проза чувствует подвох и молчит, а командир полка отвечает на свой вопрос сам:

– Кого нам бояться? Две чеченские войны террористов не боялись. На своей территории войну вели. А сейчас что?

– Ну, может, украинского подполья боимся.

– Какого подполья? Его тут, на этой территории, нет. Да, случаются диверсанты и теракты, но так это кое-кому работать лучше надо.

Проза морщится.

– Или мы стесняемся целей и задач специальной военной операции? – гнет свое Аляска. – После победы с фронта вернутся сотни тысяч людей, им скрывать, что они воевали?

– Ладно, согласен, а погоны? Это же от снайперов, я правильно понимаю?

Аляска чешет переносицу:

– Правильно… Но боец должен видеть своего командира. Это для духа важно.

Звонок телефона прерывает разговор, Аляска берет трубку и, односложно ответив, восклицает:

– Война! Стой! Занимаемся отчетами!

Аляска приказывает дежурному вызвать на ППУ Селена, потом оборачивается к Прозе:

– Стрелять научились! Артиллеристы третьим снарядом в цель попадают. Два пристрелочных – и сразу накрытие. Осенью так еще не умели! Саперы! Красавцы! Расстояние до опорников хохлов маленькое совсем. Они станок для дистанционного минирования берут… – Аляска говорит медленнее, словно догадывается, что Проза слыхом не слыхивал о комплектах дистанционного минирования. – Подползают поближе и кладут противопехотные мины прямо к хохлам в траншеи. Какие планы у вас?

– Хотелось бы народ повидать, знакомых по Херсону. Тех, кого в книжку вставил. А то ведь будут узнавать себя среди персонажей. Не знаю, хорошо это или плохо?

Аляска пожимает плечами и молчит.

– Это ж все-таки художественная литература. И просьба к вам будет. – Голос Прозы становится неуверенным. – Хочу книжку о луганских казаках написать. Не одни же десантники воюют. А вы тут все рядом наверняка. Замолвили бы словечко.

Аляска молчит.

– Я к Дрозду обращался, тот нашел однокашников среди луганских ополченцев. Но мимо. Их комбриг отмахнулся. «Не мешайте воевать», – цитирует Проза.

– Оставайтесь у нас, Андрей Владимирович! – предлагает командир полка. – Чего вам эти творческие поиски? Наткнетесь на бухариков, разочаруетесь, напишете херню. А мы вам много чего нарассказываем. Поджопную машину дадим. Скоро в наступление идем. Другая война. Ваша книжка про Херсон уже устарела! С кем здесь уже встречались?

Проза перечисляет, кого видел.

– Вот с нашим танкистом геройским побеседуйте! – Аляска показывает на бойца, который сидит в дальнем конце подвала.

Молоденький, смуглый, по брови заросший черными как смоль волосами танкист отчаянно трясет головой, гримасничает по-детски, пробует укрыться от всевидящего ока командира полка за столбом. Проза читает по его губам: «Нет! Не буду разговаривать», но все равно идет к танкисту. Да это же Кластер, тот самый. Видео его боя с колонной бронетехники «немцев» обошло прошлой осенью весь Интернет. И Проза видел эту запись в оригинале, необработанной.

Делать нечего, приказ есть приказ, Кластеру придется разговаривать с любопытным писателем.

– Лучше всех воюют молоденькие лейтенанты, я верно считаю? – спрашивает Проза.

– Нет! Человек может пять лет учиться, потом жить на полигоне. А потом на войну попал… Если чести нет, если духа нет, то грош цена такому на поле боя.

– А в моей книжке ты погиб.

Кластер не отвечает.

– Я решил, тебя той ночью ДРГ из минометов накрыло вместе со всеми.

– У меня три танка было. Хохлы перли. Я решил: никуда не уйду! А ребят сберечь решил, дать отдохнуть. Вот их в тылу и накрыло. – Вопреки щуплой комплекции танкист слова роняет тяжелые, словно болванки. – Беречь и жалеть неправильно! Никого больше жалеть не буду! Пусть лучше при мне будут. Хотя вру. Одного мехвода после третьего ранения отправил. Хватит судьбу дразнить – пусть служит в ППД.

– А что самое страшное было?

– Поединок танков на дистанции 400 метров. Дуло видел.

– Это здесь или под Херсоном?

– Там.

– А здесь как воюется?

– Здесь в основном с ЗОПов стреляем. Ничего интересного. – Кластер смахивает челку, чтобы волосы не лезли в глаза. – Если только… раз долго танк не могли подбить. Мотострелки навели «Орланом», и мы попали. А так ничего интересного. Как-то польский танк затрофеили, экипаж сбежал. Вот.

Они молчат, Кластер отворачивается. Его длинные волосы на затылке касаются воротника.

– Сейчас говорят, Т—90 активно в войска поступают, – меняет тему разговора Проза.

Кластер морщится:

– На мой взгляд, Т—72БМ3 лучше «девяностика».

– Почему?

– Сырой танк. Запчасти – непонятно. А Т—72 я могу руками разобрать-собрать. Вы лучше с начальником бронетанковой службы поговорите. Вот они трудяги! – Глаза Кластера блестят. – Наш танк два месяца назад заблудился, подорвался на мине в сорока метрах от опорника «укропов». Хохлы подходили – их отогнали артой. Так его под минометным обстрелом ремонтники оттащили на пятьдесят метров, заминировали и прикопали. И вот на неделе в 2.30 старт, два тягача, два танка «запятили» и утащили танк к нашим. Вот это – подвиг! Шесть часов тащили!

– Андрей Владимирович! Сходите наверх позавтракать. Сейчас еще люди подойдут к вам! – кричит Аляска через все ППУ Прозе.

10.15

Проза входит в подъезд, кодовый замок на стальной двери сломан, поднимается на второй этаж, осматривается. На одной квартире наклеена бумажка «Живут люди». Вторая стальная дверь вскрыта ломом. Явно сюда. Небольшая прихожая хрущевки-«распашонки», направо крошечный коридор, ванная, туалет, из кухни выглядывает распаренный повар, здоровается.

– Чаю хотите?

Пахнет едой. Дверь в ванную открыта, горит свет, урчит стиральная машина. На туалете надпись: «Не пользоваться».

– Канализация работает? – удивляется Проза.

– Вам можно! – говорит повар. – Черный, зеленый?

Хозяйский быт сохранен, ничего не сломано, на плите огромная армейская кастрюля. На полу такой же огромный бак для пищевых отходов.

– Проходите в комнату, я сейчас принесу.

Проза возвращается в коридор. За стеклами книжного шкафа – фотографии хозяев. На одной жених и невеста, на второй – мать с сыном, в котором узнается молодой жених. Два диплома парикмахерских курсов датированы 2011 и 2012 годами. Книги: советские и беллетристика 90-х. Все – на русском. Прямо от входной двери – открытая дверь в столовую. Налево дверь в спальню закрыта, над ней небрежно и явно недавно прикручен турник.

Мимо Прозы в столовую проскальзывает невысокий молоденький военный. Замечает писателя, оборачивается.

– А мы с вами знакомы, – протягивает руку, – заочно в Москве. Вы мне летом посылку передавали.

И представляется:

– Андрей! Командир взвода связи. Косач.

– А! Так это вы меня научили «Яндекс-доставкой» пользоваться?

– Ну да! – Косач смеется.

Летом прошлого года Проза собирался передать посылку на фронт через связиста Андрея, но тот не смог встретиться, прислал курьера.

Они садятся за стол. Повар приносит две чашки чаю. На столе вазочка с печеньем и вафлями.

– Печенье в клеточку будете? – спрашивает Косач.

– Э-э-э? – не понимает Проза.

– У нас так вафли называются, – хихикает Косач и теребит короткие усики.

Они пьют чай, болтают.

– И как воюется?

– Активно! Развиваемся! Каждый месяц что-то новое! За год войны убрали все большие машины. Всё – переносное, всё собрали из гуманитарки, максимум один УАЗ, и всё влезает. Раньше было десять радиостанций, связь плохая, сейчас – три, и всё ОК, связь работает.

– А я истории о мобилизованных собираю, есть такие в вашем взводе?

– Конечно! Ко мне прибился мужик лет сорока пяти, занимался видеокамерами на гражданке. За два дня освоил военную связь. Сейчас НП собирает. Нашел еще двоих таких же, пашут вовсю.

– По видеокамерам?

– Конечно! Сейчас весь передок видеокамерами утыкан. Лес! Монтировать удобно. У нас еще бедненько. А вот у хохлов! У тех да! Сплошное покрытие видео.

– Как в Москве…

– Да. Нам бы столько.

В столовую входят двое, один из них знакомый Прозе начмед Алексей. Второй садится напротив писателя и представляется:

– Дмитрий, командир саперной роты. Позывной – «Гагара».

Его череп выбрит наголо, а брови густые, черные, кажется, что глаза лучатся светом.

– Аляска сказал, вы поговорить хотели.

– Да. Хотел послушать: как воюется?

– Нормально. Мы – чернорабочие войны.

– Звучит пренебрежительно.

– Нет-нет. Отношение к саперам в войсках давно поменялось. Без нас ни одно мероприятие не обходится.

– Конечно! – хихикает Косач, поднимаясь. – «Пэдэры» будут себе что-то копать? Да ладно! Они лучше насос себе купят и поставят воду откачивать.

Проза приподнимается пропустить Косача.

– Это что-то пренебрежительное? – с недоумением спрашивает он.

– Да ладно, Андрей Владимирович, вы – тоже десантник. Должны знать, – дразнится начмед.

– Он, кстати, вашу книжку первым прочитал. – Косач указывает пальцем на Алексея и уходит.

– Правда?

– У медиков работа лежачая, вот и прочитал, – подначивает начмеда Гагара.

– Вы тоже «пэдэр», – гнет свое медик Алексей, не обращая внимания на сапера.

– Правда?

– Это здесь всё смешалось, а так парашютно-десантные роты – «пэдэры», десантно-штурмовые – «дэшеры». – Если пренебрежение и есть, то легкое.

– А еще я про мобилизованных истории собираю. – Проза напоминает о цели чаепития.

Оба офицера умолкают. Гагара делает глоток:

– Есть, конечно, хорошие люди. Он и механик, он же и электрик, он же и водитель, и еще учится экскаватору!

– А тот сирота, что без оружия и экипировки гуляет по лесу и ворует у «укропов» продукты, тоже ваш? – улыбается начмед.

– Мой, – вздыхает сапер.

– А истории? Подвиги какие-нибудь? – не унимается Проза.

– Корову артой завалило зимой, поползли, прямо под огнем ее разделали и так же под огнем на саночках мясо притащили.

– Я серьезно, – дуется Проза.

– Пусть вам мой взводный расскажет, Коростель – молодой, ранний, хорошо рассказывает, – увиливает от разговора Гагара, смотрит на Алексея, – или пусть начмед про самое лучшее санитарное оружие расскажет.

– Это что? – оживляется Проза.

– Дмитрий имеет в виду пушку С—60, которую на «Урал» поставили, – скромно улыбается начмед.

– А почему санитарное?

– Куда бьет – непонятно, но очень эффектно, – отвечает Гагара. – В кассете по четыре снаряда…

– И пятый в стволе, – добавляет Алексей.

– Шуму много, жертв нет, но хохлы пугаются, потому санитарное.

– Надо будет у Кречета разузнать, – бурчит Проза. – А командир разведроты где?

– На этаж выше, – тычет пальцем в потолок начмед.

11.30

Проза поднимается на третий этаж, там точно такая же квартира со взломанной дверью. Стучится, не дожидаясь ответа, тянет ручку на себя.

Дверь в комнату по центру закрыта, в левую комнату распахнута. Из мебели – два стола, составленные углом, на них в два уровня размещены десять компьютерных экранов. Десантник перед ними в офисном кресле, в выцветшей красной майке, камуфляжных штанах и шлепанцах, тревожно оборачивается:

– А вы кто?

– У меня здесь встреча назначена, – смущается Проза.

– Со мной? – удивляется боец.

– Со мной! – Из-за спины гостя появляется еще один десантник.

Он чуть ниже Прозы ростом, но шире, прижатые к черепу поломанные уши выдают в нем борца.

– Бекас, – протягивает он руку.

– А я думал, тут Гризли будет.

Бекас уводит Прозу на кухню:

– Нет. Гризли в отпуске. За Звездой поехал.

– Героя?

– Ну да. Смотрите. – Бекас включает на смартфоне ролик с записью из Кремля, ставит смартфон на ребро и прислоняет к сахарнице.

Проза с трудом узнает в выбритом нарядном юном офицере Гризли.

– Я сам недавно из отпуска, помните, вы писали в книге про бойца, что свою руку нес под мышкой?

Проза кивает.

– Встретил я его, в кафе посидели с ребятами, жив-здоров, протез сделали.

– А ты кем был на гражданке?

– Барнаульский пед, учитель физкультуры.

Проза смотрит на уши Бекаса:

– Дзюдо?

– Пауэрлифтинг.

– И как командуется без Гризли?

Бекас мнется:

– Не всё гладко, врать не буду. Основной состав пополнения – шахтеры из Кемерова.

– Мобилизованные?

– Ага.

– Очень интересно. Шахтеры…

– Поэтому у разведки окопы самые глубокие. Все возрастные. Они как банда. Себе на уме. Я принял взвод недавно, когда после ранения вернулся…

– И как?

– Да пока не знаю.

Они молчат, Проза ждет, Бекас думает, потом продолжает:

– Это будет в тот момент, когда я скажу квадратное катить, круглое нести, и они понесут круглое и покатят квадратное. Молча!

– А пока этого нет?

– Пока нет. Но мы работаем. Я для них салага.

Собеседники снова молчат полминуты. Бекас наконец говорит:

– Разведка в первую очередь – доверие. Я им пока не доверяю. И они мне.

Собеседники допивают чай.

– А там, в той комнате, что? – тихо спрашивает Проза.

– НП. Это – наша контрбатарейная борьба.

– Можно глянуть?

– Можно.

– Если секретно, то не надо.

– А чего секретного? У «немцев» все то же самое.

11.55

Бекас приводит Прозу в комнату и останавливается слева от него.

– Вот! Весь передок! – хвастается боец в красной майке. – Инфрарежим можно включить. Я – Вышка.

Он тычет в клавишу на компьютере, и один из экранов зеленеет, переключаясь в инфракрасный режим.

– Ух ты! И далеко видно?

– 18 километров. Танки видим, минометы видим, Д—30 иногда.

– А «Три топора»?

– Все, что загоризонтное, не видим. Вот смотрите, танк по нам стреляет.

На другом экране мелькает белая черточка среди степи. Но самого танка Проза не распознает.

Вышка хватает со стола рацию и диктует координаты. Все ждут ответного выстрела.

– За танками комдив с «Залы» охотится, – оправдывает Бекас отсутствие реакции с нашей стороны на стрельбу украинского танка, – сам арту наводит.

– «Зала» как беспилотник поинтереснее «Орлана» будет, – поясняет Вышка.

– Контрбатарейная борьба?

– Скорее контрорудийная. У хохлов американский софт управления артиллерией. Они орудия разносят в разные места и стреляют так, чтобы шесть снарядов в одну точку одновременно прилетало. А если мы отвечаем, то максимум одну гаубицу можем зараз выбить.

– О! Так там лес кончается? – вглядывается в один из экранов Проза, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Да, – отвечает Бекас.

– И дальше легче пойдет?

– Нет, не легче, там низина.

Вышка шариковой ручкой показывает лес на экране ниже.

– Там лес гуще. Сложнее будет выковырять, – объясняет Бекас.

– Через две минуты авианалет.

– Где? – возбуждается Проза.

– Вот здесь! – Вышка проводит ручкой по просвету в лесу еще на одном экране.

Все молча ждут. Ничего не происходит.

– А те что за экраны? – Проза показывает на ближайшие два, что стоят несколько боком к оператору.

– Это – соседи. Они видят то, что видим мы, мы видим то, что видят они.

– Если мы до чего-то не дотягиваемся, а соседи дотягиваются, помогаем друг другу, – поясняет Бекас.

– И наоборот. – Вышка вытирает пот тыльной стороной ладони.

Идет пятая минута, когда на отмеченной им прогалине вырастают два куста разрывов авиабомб. Самих самолетов не видно.

– Сейчас авианаводчики прибегут. У них такого нет, – хвастается оператор.

Дверь в квартиру без стука распахивается, в комнату вбегают два бойца в полной экипировке, передний с рацией:

– Ну как?

Вышка стучит по клавиатуре, отматывает назад запись и демонстрирует авиаудар.

– На-арма-альна-а, – тянет авианаводчик, и оба бойца уходят, громыхая берцами.

– Идемте, я вас к Бальзаку отведу, – предлагает Бекас.

12.10

На улице по-прежнему малолюдно, у закрытого киоска на холостых оборотах урчит бронетранспортер. Бекас здоровается с бойцами и уводит Прозу дальше.

«Противотанкистов» они находят в гараже трансформаторной подстанции посреди двора. Гараж пустой. Бальзак трет промасленные руки ветошью и принимает поздравления Прозы спокойно. Командир противотанковой батареи недавно получил Звезду Героя России.

– Да нечего мне рассказывать, – сокрушается Бальзак, – так, ребятишек обучаю.

Проза замечает в темном конце гаража противотанковую пушку «Рапира».

– За всю зиму один раз позвали опорник заптурить – и все.

Неловкое молчание затягивается. С одной стороны, Бальзаку надо работать, ему не до пустых разговоров, с другой – и Проза уже несколько устал от впечатлений.

– Но песню-то мы споем? – Бекас понимает, что разговор не состоится, и пытается разрядить затянувшееся молчание.

– Что за песню? – удивляется Бальзак.

– «В Одессу Костя заходил…» – поет Бекас.

– Конечно, споем! – улыбается противотанкист.

Бекас отводит Прозу назад на ППУ.

– Мне бы к «раизовцам» попасть, – просит Проза Аляску.

– На передок не пущу, выйдут с задачи – увидитесь. Завтра. Или послезавтра. А пока возвращайтесь в «Шато».

12.25

У командира саперного взвода Коростеля плечи такие широкие, что голова кажется маленькой. Когда он с пассажирского сиденья рядом с водителем оборачивается к Прозе, на его плече виден красный шеврон СССР. УАЗ-«буханка» пробирается по городским улицам.

– А почему символика СССР так популярна? – спрашивает Проза. – Вот вы, к примеру, не можете скучать по советскому прошлому. Разве тогда могло быть лучше?

– Конечно, скучаю, – не соглашается Коростель. – Страна была великая. Развалилась. А развал ни к чему хорошему не приводит!

Прозу удивляет такой аргумент.

– Вот футбол, – продолжает Коростель. – Когда Россия проигрывает, мы болеем за белорусов и украинцев. Нам не в падлу. Одна ведь страна была.

– В подкорке одна страна осталась?

– Ну да!

– А сапером почему решил стать?

– Папа – сапер.

– Династия?

– Да. Дедушка тоже военный, не сапер, правда. И потом – работа реально интересная. Кто идет впереди разведки? Саперы!

Коростель некоторое время собирается с мыслями и продолжает:

– Саперное дело – это фантазия! Только фантазией все ограничено! Какими только средствами не управляем, с какими только минами не работаем! И ставим, и снимаем. И при движении, и при отходе. Сейчас весь зоопарк НАТО к нам пожаловал. А там очень интересные задачки встречаются.

– Например?

– Вчера только разбирались. М70 – американская система дистанционного минирования, кассета выстреливается из 155-миллиметровой гаубицы. Противотанковые мины нам насовали – ходили снимать.

«Буханка» саперов сворачивает к дому, то ли коттедж, то ли дача. Ворота немедленно распахиваются. Машина въезжает под навес.

– Перекусим и дальше поедем, – объявляет Коростель Прозе и, обернувшись к часовому, довольно пожилому тощему и белобрысому бойцу, говорит: – Вот – Леха! У Лехи праздник каждый день! Одиннадцать дней не бухал! Двенадцать дней не бухал!

Проза ищет кабинку туалета и осматривает двор. Шесть соток, крошечный сад, яблони скоро зацветут, в углу за сараем на возвышении бассейн, забитый мусором. Все сырое, после дождей размокшее – мусор, земля, стволы яблонь, дрова в дровне. Над забором возвышается соседская голубятня, но птиц не слышно.

Глава 4

За таким командиром…

12.30

Двое часовых с автоматами за спиной, отвернувшись от шлагбаума, изучают запрещенный на войне телефон. Ни Кречета, ни Прозу, вышедших из-за кустов, часовые не замечают. Весенняя зелень в сосновом бору прорезалась лишь пару дней назад, и видимость в лесу хорошая. Толстый и худой, мысленно обзывает Проза часовых – и подныривает под шлагбаум. Кречет деликатно покашливает. Бойцы вздрагивают, оборачиваются, толстый испуганно сверкает очками и сует смартфон в разгрузку.

– Вы знаете, кто я? – обращается к нему Кречет.

Этот часовой явно старший, по крайней мере, на нем бронежилет и каска. Второй – худой, с черной козлиной бородой и черном же свитере, доверия не внушает.

– Не-а, – отвечает толстый.

– Доложите «Шато», что прибыл Кречет.

Часовые переглядываются.

– У вас рация есть?

– Есть. – Чернявый за антенну вытягивает из кармана штанов рацию и ловко подхватывает отвалившийся зарядный блок. – Только… это… Батарейка села.

– Эх! – тяжело вздыхает Кречет. – У вас же расстояние явно меньше четырех километров, зачем максимальную мощность использовать?

Худой в смущении крутит колесико мощности:

– Нас сменят скоро. Товарищ?..

– Подполковник. – Кречет смотрит на часы.

Чернявый оглядывает его и Прозу с недоверием.

– Я – заместитель командира полка по вооружению. Это вы копали? – Кречет тычет пальцем в окоп для стрельбы с колена, вырытый на откосе лесной дороги рядом со шлагбаумом.

Окоп рыжеет отвалами песка.

– Я! – отвечает толстый.

– Положение для стрельбы с колена принять! – командует Кречет.

Часовой неловко прыгает в окоп и мешкает, не желая пачкать колени.

– Ничего не умеют! – кривится Кречет, обращаясь к Прозе.

– Почему нет секторов для стрельбы? – спрашивает он затем часового. – Вы сейчас – грудная мишень. И если сюда зайдет ДРГ и вас не застрелят сразу, то обстреляют из гранатомета – и… вы «двухсотый». Это же безопасность!

Кречет оборачивается к худому, тот косится на окоп по другую сторону дороги, тоже без секторов для стрельбы.

– Буду идти назад через два часа – чтобы сектора были готовы. Проверю!

Кречет направляется в глубь леса.

– И замаскировать! – шепотом подсказывает ему Проза.

– И замаскировать! – командует Кречет часовым.

Жизнь в лесу кипит. Каждая рота оборудует себе землянки: копают, рубят и таскают бревна.

– Приедет комдив – трахнет вас. – Кречет безошибочно угадывает сержанта – командира взвода.

Высокий, похожий на киноактера разгоряченный работой брюнет снимает куртку и остается в одном свитере. Молчит, изучает лицо Кречета с беспокойством.

– Что тут у вас где?

– Спим все в землянке первого взвода, второму делаем крышу, третьему копаем.

– Близко! Советую эти две недоделанные землянки использовать под склад, баню, что угодно, а для жилья выкопать подальше.

Сержант молчит.

– Окопы для техники когда копать начнете?

Сержант молчит.

– Выделите отделение, я укажу, где копать капониры. Завтра первые «четверки» прибывают. – Кречет имеет в виду БМД—4.

– Есть!

– Мерзнете? – Кречет спускается в единственную целую землянку.

Боец, отделывающий лопатой ступени, сторонится.

– Нет, – отвечает сержант из-за спины Прозы.

Они заходят в землянку втроем. Все ее пространство занимают грубо сколоченные нары в два уровня, ногами ко входу. Слева – печь. Справа на стене на деревянных опорах уложены автоматы.

– Перепрошили газовую печку в дровяную. – В голосе сержанта сквозит гордость.

– Красавцы, – сдержанно хвалит его Проза.

– В умелых руках и хер – балалайка, – говорит Кречет.

Они выходят наружу, зам по вооружению внимательно изучает накат землянки и печную трубу.

– Ночью коптер поднимем с тепляком, осмотрим район.

К кому обращается подполковник – непонятно. Кречет и Проза идут дальше. Сержант решает, что больше не нужен начальству, и возвращается к своим бойцам, роющим землянку.

Среди сосен стоит КамАЗ. Кречет замечает: из-под грузовика что-то капает.

– Водителя мне найдите! – кричит зам по вооружению двум бойцам, которые мимо несут бревно.

Пока один отдыхает, удерживая бревно вертикально на земле, второй боец убегает. Кречет морщится, рассматривает капли на песке под днищем КамАЗа.

– Не можем найти водителя! – солдат возвращается с тем же сержантом – командиром взвода.

– Залезьте в кабину и заведите двигатель! – командует Кречет.

Сержант лезет, двигатель скрежещет.

– Не заводится, – сконфуженно докладывает тот.

– Если руки растут из жопы, то это – ноги. – Зам по вооружению жестом требует освободить кабину, когда сержант выпрыгивает, Кречет забирается в КамАЗ.

У него двигатель заводится. Подполковник прислушивается к звуку работающего мотора, изучает панельную доску. Через две минуты выключает и выбирается наружу.

– Скажите водителю, у него шланг на выходе из расширительного бачка лопнул, антифриз вытекает. После обеда жду КамАЗ в ремроте. И наряд выписать на «Шато»!

Сержант кривится:

– На каждое бревно наряд?

– Ага, – отвечает Кречет, – мы не в Херсоне. Здесь тыл. Требуют порядок.

Он оборачивается к Прозе и трясет пальцем у него перед носом:

– И солярку гражданским машинам так просто уже не отгрузишь!

Проза усмехается. Ему все равно. Позавчера его «Ситроен» завяз в песке по самое днище, разведчики вытащили минивэн руками и отогнали на парковку в Луганск.

12.50

Неподалеку у большой палатки зам по тылу Синица разговаривает с кашеваром, рядом под тентом стол и лавки, в метре от них коптит костерок.

– Через час построение батальона. Здесь подождем, – предлагает Кречет и, глядя вопросительно на Синицу, продолжает чуть громче: – Нас же покормят?

– Да-да, сейчас. – Боец оставляет на лавке котелок и удаляется в палатку с припасами.

Проза рассматривает посудину:

– Ух ты, котелки, как в Великую Отечественную. А летом я их не видел.

– У мобилизованных у всех котелки.

– Потому что они едят у себя?

– Нет, Андрей Владимирович, потому что вашей гуманитарки на двадцать дней хватило! – Голос Синицы звенит. – Когда под Херсоном в полку было чуть больше ста человек, я одноразовую посуду за свои деньги покупал. Нормально было. А сейчас в полку двойной штат. Никакой зарплаты не хватит.

Боец в рукавицах, чтобы не обжечься, приносит три кружки чая, ставит на стол, удаляется к костру.

– Мобики?

– Не называйте их так, – требует Синица, – неправильно это.

– Пусть хохлы своих так называют, а у нас мобилизованные, – добавляет Кречет.

Они молча пьют чай.

– В основном мобилизованные, но и добровольцев хватает, – говорит Кречет, – разный народ.

– Откуда?

– Омск, Тюмень, Красноярск, Карелия, в основном мужики хорошие, спокойные и рукастые, – отвечает Синица.

Кречет морщится:

– Может, люди и хорошие, но военкомы – козлы.

Проза смотрит на рассерженного зама по вооружению с удивлением, и Кречет уточняет:

– Вот у человека ВУС – наводчик, и его суют нам в экипаж БМД. А наводчик чего? И уже здесь выясняется, что он срочную служил в гаубичном дивизионе, наводчик «Мсты». Его ж заново учить надо!

13.10

На поляне собирается батальон. Из глубины леса повзводно подтягиваются бойцы, строятся поротно. Отдельно стоят разведчики. Проза всматривается в лица, но знакомых не находит.

Из штабного уазика выходит Дрозд. Незнакомый Прозе белобрысый комбат командует:

– Батальон! Смирно! Товарищ подполковник…

В это время кадровик Селен с помощником-лейтенантом вытаскивают из багажника машины стол, несколько картонных коробок, ставят их на землю, стол накрывают красной скатертью.

Дрозд обращается с речью к бойцам. Говорит он о пользе дисциплины.

– Вот есть Овечкин, легендарный нападающий, миллионер и все такое. Но судья свистит, и Овечкин послушно едет куда? На скамейку штрафников. А почему? Потому что правила и дисциплина! Вы на передке встретите ветеранов, кто после Киева, кто после Васильевки, кто после Херсона. С орденами, наградами, ранениями. Всё видели, всё умеют. Но!

Дрозд поднимает указательный палец и повторяет:

– Но! Представьте себя пассажиром на вокзале. Вот ты идешь весь такой важный, солидный, с орденом. И опаздываешь на поезд. Пассажир – долбо…

Начальник штаба запинается, не находит слова заменить ругательство.

– Ты можешь быть сколь угодно крут, но если поезд ушел, ты – не герой, а долбоящер! Это я говорю о важности пунктуальности и дисциплины. Опять же…

«Подобрал-таки синоним!» – радуется за Дрозда Проза.

– …Что кому нужно для обустройства, составляйте списки, подавайте через командиров. Деньги у волонтеров есть. – Дрозд смотрит на Прозу: – Проблема – добыть необходимое… Если у кого есть какие каналы, говорите – всё сделаем. Нам в наступление идти. Каждый «Мавик», каждый ночник, каждый тепляк – всё надо!

Начальник штаба оборачивается к Селену:

– Готовы?

– Минуту!

Селен с помощником выкладывают на столик коробочки с наградами. Батальон ждет. Проза с фотоаппаратом старается занять позицию для съемки, правильную с точки зрения освещения.

– Да я за таким командиром с голой жопой пойду! – восклицает крепкий широколицый блондин, замыкающий в первой шеренге третьей роты.

Все оборачиваются на него с удивлением, и боец поясняет уже тише:

– Я с ним еще в Осетии воевал!

– Смирно! – командует Дрозд.

– Указом Президента Российской Федерации… – читает Селен, – орденом Мужества!

Неуклюже переваливаясь, выбегает из строя удивленный боец, за пару метров от Дрозда переходит на строевой шаг, прикладывает руку к голове, замирает по стойке «смирно».

У ритуала награждения бойцов особая энергетика. Вот они стоят – такие разные и в то же время одинаковые. Звучат торжественные слова, и их лица светлеют. По команде то один, то другой выходят из строя, произносят «Служу России!» и возвращаются в строй уже с наградой на груди. Некоторых вызывают для награждения дважды. Сложен и витиеват путь наградных листов, и не всегда текст листа совпадает с подвигом, но каждый всегда знает, за что награжден, и его товарищи знают. «Это за тот бой? – Да. Под Херсоном на перекрестке. Помнишь?» И вот это ощущение: государство вспомнило обо мне! Наше неказистое неуклюжее государство все-таки вспомнило и, как смогло, наградило! Спасибо, Россия! Плечи бойцов, награжденных и нет, расправляются. Это – строй!

Награждение окончено, но Дрозд не распускает батальон. Селен с помощником поднимают на стол картонные коробки – внутри тельняшки, упакованные в прозрачную пленку.

– Сейчас я обращаюсь к мобилизованным, – говорит Дрозд, – пускай вы не служили в ВДВ срочную, но завтра нам вместе идти в бой. Поэтому мы каждому выдадим тельняшку! Как символ!

Дрозд запинается, но смысл церемонии и так понятен каждому.

– Командиры взводов – ко мне!

Сержанты строятся в шеренгу перед начальником штаба, и Селен, согласно спискам, выдает каждому пачку тельняшек. Десантнику тельняшка полагается после прыжка с парашютом, но сейчас война – не до формальных ритуалов. Вчерашним гражданским мобилизованным важно дать понять, что они не просто так оказались здесь, теперь они – десантники и ничем не отличаются от тех, кто переправился с правого берега Днепра, кто прошел огонь и воду прошлогодних боев.

– Все свободны! Командирам увести подразделения!

Так же как и пришли на поляну, повзводно десантники расходятся, исчезают в лесу. Но штаб полка и комбат остаются. Ждут чего-то.

– Надеюсь, сегодня часовые не облажаются, как вчера? – обращается Дрозд к комбату.

– Не у всех рации есть, – оправдывается тот.

– А что вчера было? – спрашивает вполголоса Проза у Кречета.

– Зам по тылу дивизии приехал, – вместо Кречета отвечает Синица, – его спокойно пропустили, никто ни о чем не спросил, на «Шато» не доложил. Разгильдяи.

14.00

На поляну въезжают два пикапа L200: один белый, второй небрежно раскрашен зеленой краской. Ну точно не гуашь, решает Проза и делает несколько шагов назад, под сень сосен. Подальше от начальства, поближе к кухне. Из белого пикапа выходят отец Пересвет и два офицера. Из зеленого – командир дивизии. Офицеры здороваются, батюшка замечает Прозу, норовящего в этот момент сбежать, и подходит к нему. Обнимаются.

– Вы пойдете с комдивом? – спрашивает отец Пересвет.

– Не… – Проза мелко трясет головой из стороны в сторону.

– Я тогда с вами останусь. Часовенку надо им срубить. Поищем место?

Они отходят еще глубже в лес.

– Встречался с одним ветераном, – вспоминает Проза, – ругался, что попов в армии развели! Я ему говорю, что на войне, в море и в горах атеистов нет. Отмахивается. Говорит, когда в Бога не верили, на него не полагались. Всё сами делали – и делали хорошо. А православие построено на вере в жизнь после смерти, люди становятся разгильдяями. Зачем стараться? Боженька все равно простит. Смерти перестали бояться.

Отец Пересвет некоторое время молчит, перебирает четки, потом говорит:

– Страх смерти христианин побеждает не презрением к смерти, не равнодушием к жизни.

– Как у самураев?

– Да. Безразличному человеку до суицида бессмысленного недалеко. Инстинкт самосохранения, если человек на смерть настроился, приглушен у него. Не поможет и не подскажет.

– То есть страх полезен?

– Нет.

Отец Пересвет и Проза сходят на обочину лесной дороги, чтобы пропустить КамАЗ. Грузовик везет бревна.

– Страх надо победить. Христианин, воин-христианин, побеждает страх смерти через понимание, что, когда душу кладет за друзей своих, он заповедь Христову исполняет. И отсюда надежда на Царствие Небесное.

Возвращаются комдив с офицерами.

– А что касается батюшек, то в каждом батальоне должен быть священник. Как у казаков. Чтобы и провожал на задачу, и встречал. Чтобы каждый боец мог исповедоваться, причаститься, благословление получить. А у нас… То, что вы в ВДВ видите батюшек, – заслуга отца Михаила. Царствие ему небесное! – Отец Пересвет крестится. – Помните его?

– Да.

– Под Херсоном погиб… Это он добился, чтобы в каждом десантном полку священник был. А в пехоте батюшек нет! Напишите об этом обязательно!

Отец Пересвет идет к своей машине, а к Прозе подходит зам по вооружению Кречет. Вместе они идут дальше в лес, чтобы обойти расположение пятого батальона и вернуться на КП.

14.55

Песчаная дорога петляет по лесу, местами она залита темной водой, приходится обходить лужи, углубляться в лес.

– А вы вообще всю технику знаете? – Проза вспоминает, как Кречет на слух определил причину протечки у КамАЗа.

Тот останавливается и смотрит на Прозу с недоверчивой улыбкой.

– Всю… Конечно, всю. И колесную, и гусеничную. В академии учили же. Но это все ерунда.

Они идут дальше, и Кречет продолжает:

– Я как в полк пришел, в парке такая ветошь стояла! Еще с восьмидесятых годов! Никогда не думал, что она когда-нибудь с места тронется. И верите? Я ее всю в строй поставил! Всё поехало! Вся техника воюет здесь и стреляет! Ничего в ППД не оставил! Удивительно!

В голосе зама по вооружению слышится гордость.

– Ну, кроме «Реостатов», – добавляет он.

– Это что такое?

– Машина управления огнем. Стоит их у нас шесть штук. Спрашиваю артиллеристов: «Чего не берете»? – «А, – говорят, – в него даже вещи не положишь». Устарел безнадежно, бесполезен.

– Как «Стрела—10»?

– Нет. Про «Стрелу—10» я не соглашусь с вами. Она еще повоюет.

– Она ж ничего не может: ни против коптеров, ни против реактивных снарядов.

У Прозы военно-учетная специальность – ПВО, правда, тридцатилетней давности, поэтому он переживает за некогда родной ему род войск, на этой войне ставший чуть ли не главным. Прозе жалко, что зенитно-ракетный комплекс «Стрела—10» никак себя не проявляет.

– Модернизируют ее. Не надо так говорить, – мягко прекращает разговор зам по вооружению.

– Я нафоткал техники и снаряжения, что волонтеры и разработчики предлагают фронту, – говорит Проза, – что, с моей точки зрения, может пригодиться ВДВ, потом покажу, хочу ваше мнение услышать.

– Позже!

Мимо них колонной по одному проходит взвод. Заросший рыжей щетиной сержант – командир взвода – останавливается у дороги, словно что-то хочет сказать Кречету, но не решается, догоняет строй.

Зам по вооружению указывает на него:

– Познакомьтесь с ним потом. Местная знаменитость. Имам Шамиль. В Омском учебном центре вышел, говорит: «Кому надоело бухать и кто хочет выжить – айда за мной учиться!» Собрал взвод, девятнадцать человек, все – православные, ходят за ним, учатся. Дрозд разрешил сохранить их как подразделение, третий взвод разведроты. Позывной – «Тихий». Гоняет их на полигон каждый день.

– Имам?

– Или бывший имам, не знаю.

– Интересно будет узнать неправославную точку зрения на СВО.

Кречет приводит Прозу на прогалину, где лежит на боку сгоревший бронеавтомобиль «Тигр». С него уже сняли всё, что может пригодиться в хозяйстве.

– Вы спрашивали, как у нас с контрбатарейной борьбой? Сейчас покажу!

Они поднимаются на пригорок, который оказывается не пригорком, а капониром, тщательно перекрытым бревнами и замаскированным сверху недавно срубленными сосенками.

– Вот – наша контрбатарейная борьба! Всё у нас теперь будет свое! По-взрослому! – Кречет показывает на буксируемую пушку. У той четыре колеса, заднее слева снято, с ним возятся два чумазых бойца.

– Еду как-то, смотрю – батарея сгоревших «Гиацинтов» стоит. Пять штук. Ну – как сгоревших? Их осколками посекло, расчеты с них всё, что смогли, сняли и сбежали. Я «Гиацинты» осмотрел, выбрал самый целый. Начали мы его собирать, из пяти один. Нас «немцы» заметили и кассетками приложили, но первый раз – похер. А «Гиацинт» весит почти десять тонн. Мы колеса нашли, надели, нас второй раз кассетами накрыли, колеса посекло. Мы их починили и «Торнадо» дернули.

– «Торнадо» – это?..

– Бронированный грузовик на базе «Урала».

Ремонтники замечают Кречета и Прозу, хмуро здороваются.

– Колесо в третий раз спустило. Умаялись клеить его. – Широкоплечий, низкого роста боец трет руки тряпкой в тщетной надежде очистить их.

– Еще раз заклейте. Вечером отбуксируем в рембазу армии, я договорился. Там заодно и колесо заменят.

Кречет обращает внимание Прозы на пустоту рядом с казенником:

– Лоток не нашел.

– Это в котором снаряд собирают?

– Да.

У «Гиацинта» снаряд столь тяжелый, что его перед применением собирают: гильза, картуз с порохом и сам выстрел.

– У него дальность какая? – спрашивает Проза.

– От двадцати восьми до тридцати трех километров, в зависимости от боеприпаса.

– Ого! С «Тремя топорами» можно потягаться! – Проза имеет в виду американскую буксируемую гаубицу.

Они спускаются с пригорка, Кречет ведет Прозу дальше в лес.

– С «Эскалибуром» – нет, – говорит зам по вооружению, – но этих снарядов у «немцев» мало, а с обычным фугасным – да, дальности сопоставимы.

– Десантникам же «Гиацинты» не положены? Где снаряды брать будете?

Кречет останавливается, неуверенно смотрит на Прозу, мнется и наконец решается рассказать:

– У меня две машины снарядов в лесу прикопано. У «вагнеров» выменял, их выводили на Бахмут, снаряды для «Гиацинтов» им были лишние, этих пушек ни у них, ни у нас не было. К «Мсте» не подходят, хотя калибр совпадает. Смеялись они надо мной: «Зачем тебе эти снаряды?» А вот пригодились.

– Я думал, «Гиацинт» – самоходка. – Проза вспоминает Берислав.

Однажды он на дороге разминулся с САУ, которую везли на танковозке. И надо ж было случиться, что именно в этот момент у «Ситроена» Прозы отвалилась скоба, фиксировавшая запаску под багажником. Обернувшись на резкий лязгающий звук, охрана «Гиацинта» схватилась за автоматы, и Проза порядком разволновался. Но обошлось.

Кречет и Проза идут по лесу в сторону командного пункта.

– «Гиацинт» в варианте САУ тоже есть. Но куда нам самоходка? В лесу ее не спрячешь. И весит она под тридцать тонн, не уволокли бы.

Они умолкают. Темное облако над лесом обещает снеговой заряд. Кречет возвращается к рассказу Прозы:

– Испугались небось тогда, под Бериславом?

– Ну-у-у… – тянет Проза, но решает не кокетничать: – Конечно. Но самый страшный для меня эпизод был другой. Я, кстати, и не рассказывал никому.

Зам по вооружению терпеливо ждет.

– Еду я как-то раз тихонько, задумался, и тут над головой «Панцири» сбивают HIMARS. А тот где-то падает, я из-за руля не вижу где, и обрывает провод ЛЭП. Этот провод срывается с опоры и падает на крышу машины. Я слышу скрежет и думаю: а провод обесточен или еще нет?

– Да вряд ли там напряжение было, тогда эти провода постоянно рвали.

– Но я ж не знал. И испугался.

Кречет спускается в землянку КП, а Проза остается снаружи сделать круг по расположению, пока совсем не стемнело. Воздух холодный, сырой, приятно расправляет легкие. После такой прогулки несложно уснуть в жаркой землянке. Их десантники перетапливают – опасаются плесени. Над землянками из труб вьется дымок. Проза проходит мимо туалета, находит душевую. Урчит экскаватор – копает капониры для техники. Моргают голубым из-под маскировки вынесенные антенны связи. На днях в лесу появится землянка-столовая и землянка-душевая. Никаких палаток!

Некое подразделение огородило свое расположение забором из свежих сосновых веток в человеческий рост. Внутри трещит костер, а запах… В животе Прозы урчит, он обходит периметр и ступает внутрь.

Над костром что-то булькает в котелке, аромат истекает оттуда. Повар сидит на скамье и ножом кроит кусок темной кожи.

– Ты кто, человек? – Он беззлобно смотрит на Прозу снизу вверх.

Бойцу лет тридцать, его подбородок зарос не бородой, а длинной рыжей щетиной, которая касается тельняшки в вырезе куртки.

– Мой позывной – «Проза», – неуверенно мямлит гость, – я писатель.

– Да, нам говорили о вас, но вам здесь не положено быть. Здесь – разведка.

Он откладывает заготовку на скамейку, где свернут бухтой тонкий шнур, встает и, сняв крышку, мешает суп.

– На запах пришел, – оправдывается Проза.

– А вы правда про нас книжку написали?

– Правда, и Гризли там есть.

– На задаче все. А подарите? – Боец садится и тепло смотрит на Прозу.

– Подарю и подпишу. А зовут вас как?

– Антон Вячеславович. Но напишите просто: Туристу.

– А почему Турист? – спрашивает Проза.

– Я спортивным туризмом на гражданке занимался, – скромно улыбается разведчик, – профессионально.

– А откуда родом?

– Из Сибири, казаки мы.

– Мобилизованный?

Турист вскидывает взгляд на Прозу:

– Нет-нет! Я войны не боялся! Меня друг звал на контракт, как только СВО началась. Если бы любовь свою не встретил, то поехал бы на войну, не задумываясь.

– Я не хотел вас обидеть, не надо оправдываться! Наоборот, про мобилизованных истории собираю.

– Ну да, я – мобилизованный. Как повестка пришла, сразу пошел.

– А на гражданке кем были?

– С ребятишками возился на станции туризма.

– Расскажете про войну что-нибудь?

Турист смотрит на поделку, которая так и осталась лежать на скамейке рядом:

– А что там рассказывать?

– Скромничаете?

– Вы вечером к нам приходите, часа через два и суп, и второе будут готовы. Ребята придут, они, может, чего расскажут?

– Ладно, пора мне. – Проза смотрит на часы.

– Не прощаемся!

– Не прощаемся!

Проза выходит из расположения разведчиков в лес и включает телефон.

Симки в нем нет, можно почитать новости, привезенные из зоны Wi-Fi. Но новости устарели, поэтому Проза листает ленту сообщений WhatsApp, с кем бы встретиться здесь? К примеру, с Тёмой из роты Жумабая Раизова.

– В двадцатых числах буду у вас. Увидимся. Привет.

– Я на днях в отпуск уезжаю.

– Отпуск – святое!

– Согласен. Надо за все это время устроить перезагрузку.

– Я интервью Жумы обработал. Папку можно получить по ссылке. Там две части. 1. Жумабай рассказывает о детстве. 2. О войне. Мы думаем, что его родным учителям будет приятно услышать его голос. В полку эти ролики тоже есть.

– Спасибо вам огромное!

– Привет. Как жизнь? Вынужден повторить свою прежнюю просьбу. А ты родом откуда? И кем на гражданке был? Скажи пару слов про себя. Реплики про спорт недостаточно.

– Вечер добрый) я родом из Пскова! На гражданке занимался боксом, имею МС по боксу, работал в строительной фирме прорабом. Имею двух дочерей от разных браков))) да мне нечего особо рассказать про себя!

– Спасибо. Достаточно. А то, что в армию пошел ради спорта, расшифруй. Какая связь?

– Есть тренер в дивизии, который тренировал меня, вот так я и попал в дивизию)

– А ты за ленточкой уже?

– Дней 10 уже как тут)

– Привет всем. Надеюсь, доеду до вас.

– Мы вас ждем, обязательно передам)). Вы не можете оставить автограф на своей книге, я передам его отцу!!! Если вам не тяжело, конечно!

– Конечно сделаю.

– И если можно мне!

– Книжки везу!

Сообщение про книжки Тёма еще не прочитал. Видимо, с передка еще не выбирался. Тёма сейчас – командир роты. Человеку некогда.

15.45

Начинается снегопад. Но температура выше нуля, поэтому снег сразу тает.

Проза не спеша обходит землянки штабных подразделений.

То тут, то там среди деревьев замаскированы серые уазики-«буханки», их только недавно получили от волонтеров и еще не успели перекрасить. У одной «буханки», почему-то привязанной к сосне, Проза замечает Илью, бывшего матроса Тихоокеанского флота, знакомого по Херсону.

Илья трет ладони ветошью, но протянуть руку для рукопожатия не решается. УАЗ – без колеса, вместо домкрата – гигантская деревянная чушка. Видимо, Илья ей не доверяет, поэтому привязал машину к сосне для верности.

– Шаровая полетела, – объясняет Илья, – а в целом машинка хорошая, она из первых сентябрьских.

– А вторая? Жива?

Первая помощь волонтеров по части транспорта насчитывала как раз две «буханки».

– Жива! Что ей сделается? Мы же их бережем. Под огонь не гоним. Ремонтировать, конечно, приходится. Но это любую машину… здесь же не асфальт.

На лесной дороге появляется колонна внедорожников: две L200, «буханка» и командирский УАЗ. Начальство окончило осмотр расположения полка и возвратилось на КП. Проза идет туда же.

Глава 5

Я за солдат радею

16.20

Комдив – моложавый брюнет с узким хищным лицом – садится за стол начальника штаба и закуривает:

– Нытье мне скучно!

Комбаты и командиры отдельных подразделений: разведка, артиллеристы, зенитчики – нестройной шеренгой стоят вдоль стены землянки напротив полковника.

Комдив тыкает пальцем в карту:

– Сколько батальон должен занимать километров? Я вашу дислокацию за пятнадцать секунд пешком пересек. Рота как сидит? 25 на 25 метров? 750 квадратов? Бери линейку – показывай!

Комбат негнущимися пальцами нашаривает на столе линейку, прикладывает к карте. Потеет.

– Ты не молчи! Не люблю, когда молчат. Лучше херню нести! – Комдив не ругается, он вещает: – Одна мина, две максимум – и понеслась жара в хату! А нам сочинять сказки родственникам про геройские подвиги их сыновей!

Каждый из командиров, чьи подразделения нанесены на штабную карту, получает нагоняй.

Комдив тушит окурок.

– Я что? Не понимаю? Сейчас пойдут трепать. Вот комдив, мудак, приехал, заставил землянки заново копать! В дождь и холод. А это не я, это вы – мудаки. Что мешает по уставу все делать? Одна рота из всех нормально выкопала. А остальным что? Лень далеко ходить?

Все молчат.

– Я за солдат радею. Солдат надо жалеть, когда все сделано, и себя тоже. Свободны! Послезавтра приеду – проверю.

Офицеры уходят.

– Ночью коптер с тепляком поднимали, изучали расположение, будете смотреть? – спрашивает Дрозд комдива.

– Буду!

Комдив обнаруживает на столе забытый автоматный патрон и катает его туда-сюда.

На экран телевизора командир взвода БПЛА Дима выводит запись ночного полета. В инфракрасном режиме землянки хорошо видны сверху. Некоторые ярче, некоторые тусклее. Искрами демаскируют себя печные трубы.

– Снег бы выпал, – сокрушается комдив.

Всем понятно, что абсолютно скрыть землянки не получится.

Патрон соскальзывает со стола и исчезает под досками, уложенными на пол.

– Начальник автослужбы здесь?

– Так точно! Сейчас вызовем! – отвечает Дрозд.

Начальник штаба наклоняется, одним мощным движением отрывает доску от пола, находит патрон и возвращает комдиву.

– А что, так можно было? – в шутку удивляется комдив.

Дрозд прилаживает доску на место и одним ударом каблука берца загоняет гвоздь.

Начальник автослужбы Сапсан заходит в землянку.

– КамАЗы убрать! Чтобы меньше чем на триста метров к штабу не приближались. Гляди, как ты им лес раскатал!

В самом деле, изображение штаба сверху опутано паутиной автомобильных следов. Оказывается, они теплее грунта вокруг, и тепловизор их отлично видит.

– Землянки землянками, мало ли кто в них спит? А штаб бесконечное движение машин демаскирует!

Запись прекращается.

– У нас тут это… Писатель… – Дрозд указывает взглядом на Прозу.

– А я думаю, что за хрен? Все потолки макушкой протер?

Они знакомятся, но беседа не длится дольше пяти минут, комдиву не до книжек. Он встает и в сопровождении старших офицеров штаба уходит. Машины ждут у палатки-столовой.

Через дорогу повара копают себе землянку и внимания на начальство не обращают. Мало ли кого носит в темноте?

Комдив светит на них фонариком, качает головой и поворачивается к Синице:

– Ай-яй-яй. Значит, себе любимым землянки выкопали, а поварам – в последнюю очередь? Один копает, второй готовит?

Синица смущенно молчит.

– Покуда у вас повара в говне, жрать будете говно! Помогите им!

– Есть!

Синица подзывает командира комендантского взвода и, пока комдив не уехал, приказывает выделить людей в помощь поварам.

17.30

– За пару дней срубим часовню. – Из-за спины Прозы появляется отец Пересвет.

Они уходят в черноту ночного леса и останавливаются на пороге будущей часовни. Место для фундамента уже расчистили, оно темнеет черным квадратом среди хвои.

– Ездил ребят сегодня исповедовать, – говорит отец Пересвет, – правильные ребята, причащаются, завтра в бой.

А Аляска не хочет, чтобы я маячил на ППУ, с досадой думает Проза.

– Где грань между ненавистью к врагу и всепрощением? – спрашивает он.

Отец Пересвет некоторое время думает, прежде чем ответить:

– Как сказал митрополит Филарет: «Прощай врагов своих. Бей врагов Отечества. Гнушайся врагов Божиих».

– Слишком сложно.

– Ладно, – соглашается отец Пересвет, – зайдем с другой стороны. Ненависть ослепляет, лишает человека равновесия и самообладания, это – то, что нужно врагу. Тот, кто начинает убивать из ненависти, вернется домой больным.

– Посттравматический синдром?

– Да. Ненависть выжигает мозг.

– И что же, врагу прощать?

– Простить – не значит сдаться или уступить ему. Простить – это отказаться от того, что тебя самого разрушает. Ты защищаешь свою землю, и у тебя есть основание выстрелить во врага, но убийство может наложить на тебя свою печать. Поэтому важно осознавать себя православным воином, воином из любви к своему Отечеству.

– Надо быть духовитым, – цитирует Проза Славу-Сипуху из второго батальона.

– С православным стержнем.

17.55

Отец Пересвет идет к белому внедорожнику и уезжает, а Проза возвращается к штабной землянке. У самого входа медлит, останавливается около часового подышать вечерним лесным воздухом. Внутри землянки кого-то воспитывает Дрозд.

– Ты ж из нормальных пацанов! – кричит начальник штаба. – Все эти звания, должности! Если ты не пойдешь, кто людьми руководить будет?

– У меня зубы болят!

– Так давай я тебе денег дам?! Съезди в Луганск, сделай зубы. Завтра! Ладно? И чтобы к вечеру был!

В штабе наступает тишина, кто-то рывком отбрасывает полог. Проза отступает в тень, в отблеске печного пламени (печь стоит у самого входа в землянку) мелькают капитанские звездочки. Проза морщится. Погоны в штабе полка носит только один человек, и встречаться с ним лишний раз писателю не хочется. Он проскальзывает мимо капитана в землянку.

– Я сейчас тельняшку сниму, разволновался так! – Дрозд нервно трет ладонь о подлокотник своего кресла, а заметив вошедшего Прозу, кричит через всю землянку: – С капитаном-артиллеристом знакомились уже?

– Как бы так сказать поделикатнее. – Проза проходит за спинами офицеров, присутствовавших при разносе капитана, и уже тихо говорит, обращаясь непосредственно к Дрозду: – Из всех вас он единственный, кому бы я не дал читать свою книгу.

– Так разговаривали или нет?

Проза кривится:

– Пробовал. Все разговоры у него про одно: когда, как уволится, какие медкомиссии он уже прошел, сколько недель, дней осталось…

«Гнилой капитан», – про себя добавляет Проза и отмахивается от несуществующей мухи.

– Эх, Андрей Владимирович, – сокрушенно качает головой Дрозд, – кто ж за вас вашу замполитовскую работу делать будет? Я? И буду!

Дрозд откидывается в кресле и трясет перед собой указательным пальцем:

– Он у меня воевать пойдет! Вот увидите! Хотел бы застать, конечно…

Проза садится на стул напротив Дрозда и смотрит на безмолвный телевизор. Прогноз погоды обещает завтра ясный день.

– Это вам там, на гражданке, хорошо. Захотел – выбрал человека из кучи резюме… и получше выбрал. Не понравился человек – уволил, нанял другого. А здесь – хрен! Искусство военного управления – работать с теми людьми, которых прислали, которые есть. Нравятся они вам или нет, но поставленную задачу они должны выполнить.

– К каждому ключик подобрать? – встревает в разговор Селен.

Капитан-кадровик сидит за столом с ноутбуком и правит таблицы с наградными листами.

Дрозд некоторое время думает, но продолжать разговор не хочет:

– К каждому ключик подобрать…

Начальник штаба извлекает из кармана штанов бумажник.

– Это ж сколько я ему денег отдал? – спрашивает сам себя.

Дрозд снимает со спинки стула куртку, накидывает себе на плечи и идет к выходу.

– А про «застать – не застать» можно подробнее? – Проза догоняет подполковника уже снаружи и возвращается к эмоциональному «крючку», что забросил Дрозд минуту назад в разговоре.

– «Не любите вы меня – уйду я от вас…» – цитирует анекдот про тещу Дрозд, но потом серьезно добавляет: – Повышают меня. До начальника штабы бригады. Сдаю дела Аргону, он будет начштаба полка. А первый зам уже прибыл. На ППУ у Аляски сейчас в обстановку вникает.

– И когда?

Дрозд пожимает плечами:

– «Мужик» мне пришел, представиться надо сначала.

– Орден Мужества?

– Да.

– Так, может, проставиться? – поправляет Проза начальника штаба и уточняет: – В смысле – обмыть?

– Проставляются на гражданке, а по уставу положено представляться. «Представляюсь по случаю получения очередного воинского звания», «представляюсь по случаю вступления в должность», «представляюсь по случаю вручения государственной…» – перечисляет Дрозд. – А бухать не время.

– Сухой закон, я в курсе! А за что орден?

– За Киев, видимо.

– Долго же он шел.

– Но дошел же.

– Второй?

– Угу. В эту войну первый!

Проза знает, что первый орден Мужества Дрозд получил за Осетию.

– А у кого больше?

– У Аляски – три. СВО в целом – война «трех мужиков».

– В смысле?

По лесной дороге к штабу подъезжает УАЗ с выключенными фарами. Проза загибает пальцы:

– Русский, хохол… Третий кто?

– Как хотите, так и понимайте. Здесь много смыслов. Вы же писатель. Нафантазируйте что-нибудь, – дразнит собеседника Дрозд. – Ладно, мне пора к комдиву.

Начальник штаба полка садится в уазик и уезжает на совещание.

20.00

Аргон, Синица и Проза ужинают поздно, после бойцов. В палатке только два повара гремят кастрюлями. Проза жалуется:

– Хочу про кого-нибудь еще книжку написать. На десантниках же свет клином не сошелся! Про луганских казаков – вон отец Пересвет советовал. К их комбригу постучались, тот отмахнулся. Про летчиков, моряков, морпехов тех же! Вы их под Херсоном ругали, а вот интересно их версию событий услышать.

– А что? Наш бывший замполит сейчас в авиации, – вспоминает Синица, – надо его найти и за вас словечко замолвить.

– Стучался я к авиаторам. Боятся фээсбэшных провокаций, встреча только на их территории, через пропуск, а потом начинается: то один в командировке, то другой, то некогда.

– Оставайтесь у нас, Андрей Владимирович, – предлагает Аргон, – вон Аляска Гостомель брал. Напишите книгу про Гостомель.

– Мне разведчики уже предлагали. Когда напоили меня кофием из безалкогольного мохито.

– Это как? – спрашивает Аргон.

– Сварили кофе, когда у них был, пообещали хороший. Пьем. Мне нормально, а они кривятся и между собой переглядываются. А потом я как глотнул осадочка!

– И что?

– Повар канистры перепутал, вместо воды взял безалкогольный мохито и сварил на нем кофе.

– У наших разведчиков жир с пальцев капает, – ворчит Синица, – я безалкогольный мохито и не пробовал никогда, только слышал. А они на нем кофе варят…

– Зажрались солдатики, лавровый лист уже не едят, – соглашается Аргон.

– Так вот, про Гостомель, – возвращается к идее разведчиков Проза, – Гостомель сейчас чей? Где я необходимые детали антуража брать буду? Где какая былинка куда клонилась? Сразу же станет понятно, что я там не был.

Все молчат.

– На худой конец журнал боевых действий покажете?

– Нет, не покажем. – Аргон категоричен.

– И где брать сюжет тогда? В принципе, задача решаемая. Взять схему атаки аэродрома, отыскать бойцов по одному из каждой группы, разного уровня и специальности, и описать штурм Гостомеля глазами участников с разных сторон. Живенько и рельефно получится. Так один немец историю Второй мировой написал, Пауль Карелл зовут. Но надо ж за что-то браться.

– С Аляской поговорите, зачем-то же он вас вызвал. Видимо, какие-то виды на вас имеет, – говорит Синица.

– Когда начнем побеждать, товарищи полковники? – меняет тему Проза.

– Ждем на помощь три бригады: бурятскую, тувинскую и калмыцкую, – Аргон загибает пальцы, – по полмиллиона человек каждая… И сразу начнем побеждать!

21.20

В штабную землянку входят два подполковника: умиротворенный Аргон аккуратно вешает куртку на спинку стула, а разъяренный Кречет швыряет на стол пакет с мочалкой. Целый час штабные разыскивали начальство, но все оказалось проще. Аргон и Кречет решили опробовать новую душевую. Вместо палатки комендачи выкопали капонир и поместили туда кунг – душевую на несколько кабинок. Едва подполковники зашли внутрь и разделись, в генераторе кончилось топливо, а батарея рации оказалась разряженной. Голое начальство просидело в абсолютной темноте, тихо матерясь, в ожидании, когда «дадут свет».

Выясняется, что Дрозд до КП дивизии не доехал, связи с ним нет. И Аргон уезжает на совещание вместо пропавшего начальника штаба.

Кречет заваривает чай. Проза подсаживается к нему:

– Помните, вы на колеса для уазиков жаловались? Вот смотрите! – Проза протягивает Кречету смартфон. – Технология боестойкого колеса, отечественная.

Тот увеличивает фотографию, читает описание, морщится:

– На практике показали себя исключительно с отрицательной стороны. Вот этот бондаж, что стоит внутри колеса… во время эксплуатации жрет резину. Та забивает воздушный канал подкачки. В итоге колесо невозможно накачать никак, вообще, просто не накачать – и все. Если прокололось или спустилось, покрышку нужно просто выбрасывать. Все это красиво, но на практике не показало должных результатов. Если проехать даже небольшое расстояние на таком колесе спущенном, проблема потом будет в разборке колеса, потому что обод этот собирается. Когда машина едет на спущенном, там получается деформация текстолитового обода, и выкрутить болты при надетой шине практически невозможно. В итоге выбрасываешь целое колесо: и диск, и покрышку, и обод. Поэтому, если они предлагают такое колесо, пусть дают сразу десять запасных. А так это пыль в глаза и деньги в никуда!

Кречет делает глоток кипятка, потом еще один.

– А вот, – Проза демонстрирует фотографию видеокамер СТЗА и ГОЭС-Т, – мои знакомые тестировали их, пробовали на воздушный шар подвесить.

Кречет внимательно изучает описание.

– Если все характеристики соответствуют заявленным, то камера достойная. Вопрос в следующем: когда они появятся у нас? И появятся ли вообще? Это касается, кстати, всего! Где «Арматы», где БПЛА, о сотнях моделях которых нам рассказывают? Где это всё? Пусть привезут, опробуем, мы дадим оценку и сделаем отчет! Но это не мы должны купить, а нам их должны привезти. А так не хочется никого обижать…

Фотографий новых образцов экипировки: бронежилетов, костюмов, пластин, касок – в смартфоне Прозы много, но Кречет просматривает их мельком.

– По экипировке скажу прямо: каски – говно! Броники – говно! Дайте «Ратник», который вы нам когда-то поставляли. Все это новое уже было здесь, опробовано, освоено. Солдат в этом ходить не хочет. Можно сразу сказать – идите на хер! А лучше «Ратника» пока я экипировки не видел.

Кречет умолкает, чешет длинный нос и продолжает:

– У «Ратника» есть один недостаток – у него нет разгрузочного пояса. Если ему сделать разгрузочный пояс, то лучше его ничего нет. У него все в комплекте предусмотрено, и все соответствует действительности. И люди просят «Ратник», каждый раз у меня просят: «Дайте каску «Ратник», дайте бронежилет «Ратник». Его просто чуть-чуть надо доработать – и все! А все это остальное – это так – насмешка над солдатами. Ну и рюкзак у «Ратника» – тоже говно, маленький рейдовый… Его тоже надо переделывать. И патрульный рюкзак – тоже говно. Маленький. Если его переделать – будет достойная экипировка.

Кречет не выбрасывает чайный пакетик и доливает в кружку еще кипятка. Пока чай повторно заваривается, зам по вооружению погружается в смартфон и пролистывает сразу несколько фотографий.

– Что касается дронов, то первое. Почему все названия на латинском языке? У нас что? Кто-то стесняется русского языка? Мы за него воюем, жизни кладем. Это – первое. Если они хотят косить под пиндосов, то пусть идут к пиндосам, там разрабатывают и им продают.

– Это – китайцы! – На голову Прозы капает смола с бревна перекрытия, и писатель яростно чешет темечко в тщетной надежде вычесать противную каплю, пока не присохла.

– Ладно. Тогда второе – это все надо тестировать: как устойчиво к РЭБу, происходит ли захват противозенитной ракетой данного образца, видит ли она его? Можно ли его использовать в условиях дождя, всепогодный ли он? Все это надо тестировать. На картинке все красиво, они пишут то, что мы хотим читать, а по факту получается совсем другое, так же как и с FPV-дронами. Вроде все они должны лететь и поражать цели, а из десяти заявленных летит один. Все остальное – это просто мусор, который можно собрать и выкинуть в урну. Нужен эффективный образец, практичный, ремонтопригодный, долговечный. Вот как-то так. О!

Кречет натыкается на фотографию специального автомобиля ЗАСН и читает описание:

– Вопрос один – когда будет в войсках? Очень ждем! Несколько образцов видел, отличный автомобиль. Особенно если разведподразделения перевооружить на этот автомобиль, цены не будет ему. Очень хорош!

Проза отбирает у него свой смартфон, чтобы самому убедиться, что же так понравилось заму по вооружению. Следующее фото:

– А вот машина дистанционного разминирования «Листва»?

– Не видел ее, но, думаю, если появится такая, то будет очень востребована.

– А вот вместо «Нон» разработали новую 120-миллиметровую САУ «Лотос», гляньте.

– Дайте мне скорее эту машину! Очень ее жду!

– Так, хорошо. Комплекс управления минометными подразделениями «Завет»!

– Ну так себе, думаю, она не очень мне будет полезна. Пусть лучше дадут побольше минометов. А мы вручную ими поуправляем эффективно, без этой машины. Вот! – Кречет трогает экран, появляется фото 82-миллиметрового самоходного миномета «Дрок».

Кречет читает описание, пьет чай и молча поднимает кверху большой палец.

Проза пролистывает несколько фотографий:

– А вот! РЛС разведки «Аистенок»?

– Был у нас такой. В условиях ведения радиоэлектронной борьбы бесполезен. Поэтому сразу надо делать с учетом всех недостатков.

– А вот, смотрите! Вы жаловались, что вам больших калибров не хватает. Специально для ВДВ разработали САУ «Мальва», 152 миллиметра, колесная, десантируемая.

– Про эту машину могу сказать, что большая, громоздкая, на колесной базе, не очень практичная. Дальность… – Кречет читает характеристики, – ну так себе. Для такой машины уже надо делать пушку с дальностью до 30 километров. А так? Пусть лучше сделают старенькую надежную «Мста-С». С такой же дальностью на гусеничной базе. А так снаряд рядом с «Мальвой» разорвется, и что? Вытащить оттуда ее ничем не сможешь. Неподвижная цель – лакомый кусок для врага.

– Но «Мста-С» в самолет не влезет! С парашютом же бросать собираются!

– Чушь собачья! Какие парашюты?! – Кречет смачно матерится. – Больше года войны ничему не научили. Чего вы тут лепите горбатого?

– Связь будете смотреть?

– Буду!

Кречет листает несколько фотографий: радиорелейные станции, аппаратные радиоконтроля:

– Все вот эти аппаратные, Андрей Владимирович, все это – полное говно! Современная война показала: как только противник увидел эту машину, так она поражена высокоточным оружием. Единственное, для чего она может быть нужна, – это для перевозки средств связи, средств РЭБ – и не более того. Все эти стационарные кунги, которые они якобы представляют, – они ничего собой не представляют. Я так подозреваю, что люди, которые их делают, далеки от современных боевых действий и далеки от войны. Их задача – набить карманы и отмыть побольше бабла. Их на годик сюда вот, сюда на годик хотя бы запереть, даже в тылу, на третьей линии. Чтобы они посмотрели, что здесь вообще происходит. Потому что, глядя на все это, одна мысль: вы что там курите, ребята? Да уже все не так давным-давно. Какие-то парашюты, какие-то стационарные кунги. Да это все прошлый век! Тарелка, кабель – и в подвале сидит на телефоне связист, вот и вся связь. Тарелку закидал кустами, замаскировал – и все! Как только эту машину с кунгом выгонишь ближе пяти километров к линии боевого соприкосновения – все! Ее нет! И людей, которые в ней сидели, нет. В итоге нет машины, нет связи, нет людей! Зачем она тогда нужна?

– А станции обнаружения БПЛА «Скаут-патруль»?

– Его надо тестировать, проверять в боевой обстановке. Что она излучает? Какие волны? Импульс? Если она простоит хотя бы четыре часа включенная, то это хорошо. А в другом случае ее просто грохнут, и все.

– А вот смотрите – бронеавтомобиль с зенитной пушкой С—60 калибра 57 мм.

– Есть у нас такая. – Кречет плюется. – Блин, идиоты, других слов у меня нету. Деды сняли с вооружения еще в начале 80-х эту пушку. Мы в результате того, что нам уже нечем стрелять, начали вытаскивать со складов, приваривать на «Уралы». Эффективности ноль целых одна сотая. И ставить на бронеавтомобиль это говно? Как оружие будущего?! Ну просто слов нету! И «зушка»? Это от безысходности? Хохлы по нам химарсами стреляют, а мы С—60 по наземным целям, которая предназначена была для поражения ТБ—3. Это просто какой-то пипец! Я не знаю, просто нету слов! Где вы наделали этих фото?

– А ЗСУ—23 на базе ГАЗ—66? – Проза находит и показывает фотографию.

– Я вот хочу у разработчиков спросить этого чудо-оружия: кто-нибудь на нее сядет? Кто-нибудь из них на передний край на ней выедет пострелять? В условиях современной войны, где все насыщено противотанковыми средствами, снарядами высокой точности, кто-нибудь подъедет на ней на 500–800 метров к опорнику хохла? Для чего она вообще нужна? Мудаки! Да дайте простые КамАЗы, боеприпасы возить! Дайте боеприпасы! Дайте нам 100-миллиметровые БМП—3, уберите БМД—4, и мы будем воевать! Да потратьте вы эти деньги с пользой! Сделайте БПЛА, РЭБ, средства связи улучшите! Они вообще в курсе, что артиллерией можно с телефона управлять?

– Вот! Комплекс противодействия БПЛА. На «Газели», правда. – Проза смущается.

– Хочу спросить у этих дураков: куда этот автомобиль доедет? Пускай просто в кременной лес приедет и по танковой дороге выедет на позицию.

Они молчат. Кречет допивает чай:

– Эх! Всё пытаются… Нет! Мягким хреном войны не выиграть!

Зам по вооружению листает фотографии назад:

– Итак, подведем итог. Из всего, что ты показал, полезным будут: БПЛА, средства РЭБ, артиллерия (не вся) и бронеавтомобили с «тридцаткой» для разведподразделений. Передай им: потребность в противотанковых средствах. Изобретать ничего не надо, просто дайте нам ПТУР «Корнет»… КамАЗы, БМП—3, минометы, средства наблюдения типа ТОД—2М, прицелы, тепляки, ночники, ночные очки, ночные камеры высокого разрешения, дневные камеры высокого разрешения и побольше тарелок «эровской» связи. Вот как-то так. Но ты же сам говорил, что я – скептик и не очень отношусь. Но больше всего убило – это «Реостат», С—60 и ЗСУ—23.

– Я так понимаю, сейчас нужнее всего коптеры и РЭБ взводного уровня?

– Во-первых, такого РЭБ нет. Есть РЭБ ротного уровня – чемоданчик такой – подавитель радиосигнала, но его тоже особо нет. Говорят, придумали чемоданчик – глушит все в радиусе пяти километров. Обещали привезти попробовать. Но… сам в руках не держал и не видел.

Кречет тянется за бушлатом и уходит.

22.45

Штабная землянка наполняется офицерами. Они рассаживаются группками вдоль длинного стола, подальше от печки. Кто-то переговаривается, кто-то смотрит телевизор, беззвучно мерцающий на стене. Те, чьи рабочие места здесь, в штабе, включают свои тяжелые армейские компьютеры.

Проходит час, ни от Дрозда, ни от Аргона нет никаких вестей. Дежурный звонит на КП дивизии: Дрозд нашелся, его уазик увяз в грязи по дороге, Аргон его вытащил, на совещание они опоздали, получили втык. Час как выехали назад. Офицеры не расходятся, кто-то дремлет в кресле. Проза уходит в комнату командира полка, где ему выделена раскладушка. Землянка напоминает неправильной формы букву «П», где горизонтальная перекладина – КП полка, вертикальные – спальные помещения: одно – для старших офицеров, второе – для остальных. Входная траншея в форме буквы «Г» врезается в букву «П» с верхнего угла. Здесь же печь и место дежурного истопника. Прозе не спится. Повалявшись немного на раскладушке, он возвращается в штаб.

Медленно, многозначительно и зубодробительно скрипит дверью и, ссутулившись, замирает на пороге штабного помещения. Все оборачиваются на него.

– О, Андрей Владимирович! – восклицает начальник автослужбы Сапсан. – Давно хотел вам сказать…

Видно, что Сапсан готовил речь, его всегда размеренный голос несколько дрожит от волнения.

– Все уазики, что вы нам добыли, на ходу. Мы их бережем и очень вам благодарны. Главное – вовремя помогли! И передайте спасибо всем, кто помогал их отобрать, купить, отремонтировать и перегнать сюда. Эта забота на самом деле дорогого стоит.

Проза явно собирался сказать какую-то гадость, когда скрипел дверью, но, растроганный речью Сапсана, добреет.

– Эта обратная связь очень важна! Например, вы заказали экскаватор. Столько народу с таким энтузиазмом подключились! Во-первых, сумма немаленькая. Во-вторых, отобрать, проверить, организовать перевозку. Он же своим ходом не доедет сюда! Нашли аж в Артёме. На Дальнем Востоке. Оттуда привезли. Конечно, людям важно услышать ваше «спасибо».

– А наш штатный экскаватор куда делся? – осторожно спрашивает Селен.

Он сидит справа от Сапсана. Начальник автослужбы отмахивается от Селена:

– А!

– Я знаю, – восклицает молоденький лейтенант – помощник Селена, он сидит за столом напротив лицом к начальнику. – Эта история достойна Владимира Войновича! «Приключения Ивана Чонкина» читали ведь?

– Конечно, – отвечает Проза.

– У нас, когда из Васильевки на правый берег Днепра переводили, экскаватор сломался. Экскаваторщик полтора месяца жил в нем, полицейские с блокпоста его подкармливали. Потом не выдержали, дозвонились в «Шато» по «эрке»: «Когда заберете своего бойца?» А он без связи, честный, технику, пусть сломанную, бросить не может.

– Зачем вы это рассказываете Прозе? – перебивает Селен подчиненного. – Он же это в свою книжку вставит. Как пример разгильдяйства.

Его компьютер по-прежнему открыт на таблице предстоящих награждений.

– Ну, смотря как подать! – Проза ищет взглядом Кречета, но того в землянке нет, зато есть дремлющий в кресле Синица. – Это может быть примером взаимопомощи различных подразделений и родов войск. К примеру, осенью, помните? В балке рядом с первым батальоном прятались три сломанных танка. Зам по вооружению меня к ним возил. Их начальство потерялось, а вы их подкармливали.

Зам по тылу неохотно открывает глаза:

– Ну подкармливали – и топливо им дали, когда начальство танковое очухалось и решило увезти танки в ремонт.

Разговор прекращается. Истопник возится у печки.

– Товарищи офицеры, – уставший от молчания Проза по-прежнему стоит между Селеном и телевизором, он говорит саркастически-торжественно, – разрешите с высоты своего возраста задать вопрос? Как вы думаете, в каком настроении вернутся Дрозд и Аргон, застрявшие в грязи по дороге туда и исчезнувшие по дороге обратно? Может, их встретить?

– Я уже отправил им навстречу КамАЗ, – отвечает Синица.

Оказалось, что остальные участники совещания у комдива благополучно застряли в грязи на выезде с КП дивизии. Аргон и Дрозд с гордостью продефилировали мимо коллег из других полков на уазиках и даже «помахали им ручкой». Но судьба оказалась с чувством юмора. В «луже второго батальона» обе «буханки» застряли, и КамАЗ тыловиков очень кстати вытащил обоих командиров ближе к часу ночи.

В штабную землянку Дрозд, Аргон и непонятно откуда взявшийся Кречет вбегают разгоряченные, несмотря на поздний час. Кроме дежурного связиста, в землянке мается бессонницей Проза, изучает свои записи в блокноте.

– Дежурный! – с порога кричит Дрозд. – Вызови мне к шести утра комбатов!

– И разведчиков и минометчиков! – в тон Дрозду кричит Аргон.

– И заму по вооружению дивизии позвони! – так же громко командует Кречет, который отбрасывает полог землянки третьим.

– Только с ума не сойди! – миролюбиво добавляет Дрозд дежурному.

Глава 6

Наступление

06.00

– Безалкогольный кофе хотите? – предлагает Проза Дрозду, когда входит из спального помещения в штаб.

На самом деле начальник штаба предпочитает кофе без кофеина, но включать капсульную кофеварку ленится. Поэтому Проза дразнит Дрозда.

– Можно вопрос? Еще летом хотел задать.

– Валяйте, – великодушно соглашается Дрозд.

– Вот это обращение к другу по имени-отчеству. Чувствую себя как на флоте. Откуда оно?

– Белорусы приучили. Еще в 20-м, на учениях. Я, тогда комбат, захожу представляться командиру. Строевой шаг, честь – все как положено, докладываю о прибытии, громко, четко. А командир полка: «Полегче давай, мы ж не на плацу». Они между собой по имени-отчеству и на «ты». И нас приучили. А что? На флоте так принято? Не знал. А еще не хватает такой традиции, как «давайте сверим часы», чтобы с точностью до секунды. Для единого понимания и четкого взаимодействия.

– В век электроники? – не верит Проза. – Когда у всех мобильники?

– Во-первых, на передке мобильники запрещены, а электроника, во-вторых, часто выходит из строя. Из-за помех, например. А механические часы… На войне часто нужна секундная точность! И чтобы никто не мог сказать, что что-то сбилось или разрядилось. В этой фразе – «давайте сверим часы» – есть какой-то глубинный смысл. Не могу объяснить. – Дрозд хмурится. – Сейчас Кречет за вами заедет.

В ожидании машины Проза лезет в телефон. Во ВКонтакте переписка с Женей-связистом. Сам он в соцсеть давно не заходил.

– Здравствуйте, я – жена Жени! Спасибо большое за информацию! С ним сейчас разговаривали. Просил передать, что очень рад знакомству с Вами и надеется на дальнейшее общение, если Бог даст. Возник вопрос – как-то можно было бы получить экземпляр с Вашим автографом? Допустим, я бы купила книгу с доставкой до Вас, а Вы бы мне потом ее переслали (за мой счет). Если это удобно, конечно…

– Здравствуйте. Женя в книге есть. Под другим именем, так положено, но найдет себя, надеюсь, понравится. По поводу экземпляра с автографом. Я на следующей неделе еду туда, если увижу его, то подарю ему. Я пришлю Вам экземпляр с автографом перед отъездом – вышлите адрес. Даст Бог, съезжу благополучно.

– Ой, спасибо огромное! Женя стал комвзвода в звании лейтенанта.

– Книгу получила. Ещё раз огромная Вам благодарность! Вчера за вечер проглотила всю книгу – с перерывами на пореветь… Некоторые сюжеты уже знакомы были по рассказам мужа. Спасибо, что пишете про все это!

– Добрый вечер! Низкий Вам поклон от нашей семьи! Женя сегодня в ночь должен уехать на задачу. По срокам сказали – от месяца и больше. Боевое крещение в роли комвзвода.

06.15

– Командир, движение на два часа, – докладывает Гвоздь.

Тёма и Иван вскидываются, для Гвоздя они оба – командиры. Но расчищенный сектор наблюдения стрельбы узковат для троих, потому Иван осматривает передний край вторым.

Силуэт человека, напоминающий ком листвы и хвои, движется в их сторону короткими перебежками от одного поваленного дерева к другому. Иван замечает длинный ствол с глушителем и понимает причину спокойствия Тёмы. Это возвращается наш снайпер.

– Уйгур, – уточняет Тёма и снова извлекает планшет из-за пазухи бронежилета.

Снайпер проскакивает мимо НП, бойцы терпеливо ждут, пока Уйгур сориентируется. Наконец тот выглядывает из-за сосны, находит Тёму взглядом, словно спрашивает: «Можно?» Тёма кивает. Уйгур на четвереньках бежит в окоп, в его движении есть что-то звериное и комичное. «Небрежное, – мысленно сердится Иван, – демаскирует нам НП».

Уйгур напоминает монгола, лицо маленькое, потное, узкие глаза сверкают охотничьим возбуждением. Ни слова не говоря, он у входа в окоп вскидывает три пальца. Плюхается рядом, пыхтит. Тёма протягивает Уйгуру планшет.

– Вот здеся, здеся и здеся – чисто. – Снайпер показывает три секции украинского окопа.

– Начало атаки через десять минут, – объявляет Тёма.

Тёма и Уйгур уходят. Гвоздь возвращается на место наблюдателя, а Иван укладывается на десять минут полежать с закрытыми глазами.

Артподготовки не будет? Атака по-тихому? Слышны шаги, Иван вскакивает.

Метрах в двадцати от наблюдательного пункта проходят трое из штурмовой группы, Иван узнает одного, высушенного брюнета с темным злым лицом. Его имени Иван не помнит. Помнит, что штурмовик – мобилизованный, бывший «вагнеровец», два ранения и ни одной награды. Штурмовая «тройка» бесшумно уходит тем же маршрутом, которым пришел Уйгур.

Из-за спины появляется Заноза с широким, как в фильме о пришельцах, антидроновым ружьем. У Занозы собственная рация.

– Приветствую! – Заноза бережно кладет ружье на дно окопа.

Иван рассматривает пять кнопок частот чуть выше рукоятки, но спросить, по какому принципу их выбирают, не успевает. Еле слышно шелестят лопасти пропеллера высоко над лесом. Наш коптер летит работать.

В ста метрах от НП по украинскому окопу начинают ложиться мины. Выстрелов Иван не слышит, только прилеты. Земля вздрагивает – расстояние маленькое. С настила струится песок, с деревьев сыплется хвоя. Начинает работать танк. Он стреляет с закрытых позиций и огнем отсекает возможное подкрепление со второй линии украинской обороны. Иван слышит вторичный разрыв – хлопок гранаты. Значит, мина задела растяжку, которую могли не заметить штурмовики.

Минометный обстрел прекращается. Иван с пулеметом наперевес, Гвоздь с автоматом за спиной и запасными коробками боеприпасов в бауле и Заноза с антидроновым ружьем бегом покидают НП. Их первая точка в тридцати метрах, над головой свистят пули. «Не наши», – радуется Иван.

– Своя! – Он слышит крик бывшего «вагнеровца». Этим криком члены штурмовой группы предупреждают товарищей о броске гранаты. Хлопают гранаты, трещит «стрелковка».

– Своя!

Иван и Гвоздь перебегают ко второй точке, падают в мокрый песок, устанавливают пулемет на сошки. Уйгур – красава, хорошие места нашел. Заноза куда-то делся.

Между первой и второй линией украинских окопов одиночные ячейки, сейчас оттуда ведут огонь по бойцам, штурмующим первый опорник. Из-за деревьев появляются фигуры в камуфляже, это украинское подкрепление. Двигаются грамотно, от укрытия к укрытию, стрелки из одиночных окопов прикрывают их огнем.

– Граната!

Таким криком десантники предупреждают своих о гранате врага. Иван смотрит влево. Боец за шиворот вытаскивает из украинского окопа раненого. Вторая тройка штурмовиков спускается в обмелевшую траншею. Где-то дальше в одиночку дерется «вагнеровец». «Таха!» – вспоминает Иван его позывной.

Иван делает глубокий вдох, такой же глубокий выдох, и спокойно – их позицию еще не обнаружили – открывает огонь по зеленым фигуркам, мечущимся между стволами сосен.

Отстреляв магазин, он косится налево, там мелькают лопаты. Десантники захватили опорник и немедленно копают новые боковые ответвления от траншеи. Дело в том, что окопы пристреляны украинской артиллерией с точностью до метра – и необходимы новые укрытия. Никто из хохлов из первого окопа живым не вышел.

«Укропы» из второго опорника не успели прийти на помощь первому, Иван с Гвоздем отработали хорошо. Уцелевшие отходят назад, те, кто их прикрывал из одиночных окопов, тоже убегают во второй опорник. Мины парами падают среди сосновых стволов там, где располагается второй опорный пункт.

Иван всматривается, отчего-то ему беспокойно. В самом деле, второй опорник оказывается в низине, мины и танковые снаряды сорвали маскировку с брустверов, и сектора стрельбы четко видны. Иван меняет позицию и открывает огонь по каскам натовского образца, то и дело мелькающим над украинской траншеей. На касках – ярко-зеленая изолента.

– Вперед! – командует Тёма и первым выпрыгивает из траншеи захваченного 79-го опорника.

Минометный обстрел прекращается.

До 80-го опорника метров сто, может, сто двадцать, одиночные стрелковые ячейки пусты. Иван понимает намерение командира. Пока «укропы» не пришли в себя, можно захватить и второй опорник, раз уж они его так по-дурацки выкопали. Иван подхватывает пулемет и бежит вперед. Рядом громыхает берцами Гвоздь.

В атаке должны участвовать восемь штурмовых троек, кто-то наверняка ранен после первой атаки, кто-то должен остаться в боковом охранении. «Я?» – думает Иван.

Окоп 80-го рядом. Оттуда стреляют, но Гвоздь одну за другой метает четыре гранаты, первая – недолет, вторая – перелет, но дальше товарищ приноровился, успокоился – и третью и четвертую гранаты кладет аккуратно в траншею. Иван короткими очередями стреляет по каскам украинцев, но они сместились левее, ближе к центру опорника.

Иван отбегает метров на двадцать правее, выбирая позицию для пулемета. Штурмовую группу придется прикрывать от возможного флангового удара. Сверху, цепляясь за сучья, падает коптер. Наш? Подавили?

Иван оглядывается и видит Тёму.

Тот, высунувшись из окопа в полный рост, оборачивается к отставшим десантникам и кричит:

– Эй! Я уже здесь!

Пуля бьет его в ухо. Ивану кажется, что каска на командира стала мягкой – подобно яичной скорлупе. Он хочет сплюнуть, но вдруг ощущает себя лежащим на земле, уткнувшимся лицом в песок. В ушах звенит. Он ищет руками пулемет. Гвоздь рядом что-то кричит.

К Ивану возвращается слух. Опорник перемешивают огнем из пулеметов, похоже, бьет что-то крупнокалиберное.

– …мешок! – слышит Иван крик Гвоздя.

Выходит, что 80-й опорный пункт оказался ловушкой. В низине, окруженный пулеметными гнездами, простреливаемый насквозь.

Иван разворачивает пулемет вправо, оставляя опорник за спиной. Справа должен идти второй батальон, думает он. Продержимся.

Пуля прошивает правую руку, проходит навылет, сквозь кость. В глазах Ивана темнеет. Снайпер. Тёму тоже убил снайпер. Я уже не боец. Это понимает и Гвоздь, он хватает Ивана за карабин, который у всех крепится сзади к бронежилету, валит на спину и тащит. Но недалеко. Буквально метр.

– Я сам могу! – кричит Иван.

Но Гвоздь его уже никуда не тащит. Чтобы понять, что произошло, Иван, опираясь на здоровую левую руку, садится и оборачивается. Гвоздя отбросило пулей на полтора метра, и это больше не Гвоздь. Бывший секунду назад Гвоздем десантник лежит на спине, и лба у него нет.

Снайпер! – чуть не плачет Иван. Он смотрит на оставшийся в ногах ПКМ – пулемет стоит на сошках. «Сейчас я!..» – Иван мысленно готовится стрелять левой рукой, представляет, как прижмет приклад пулемета к плечу, как нащупает предохранитель. Откуда стреляет эта сука?

Иван оглядывается, но боль в простреленной руке застит глаза. Ага, вроде оттуда. «Сейчас я тебя…» Опираясь на здоровую руку, он наклоняется к пулемету, встает на четвереньки. Новая пуля пробивает левую руку в том же месте, что и правую, – у самого плеча. Удар сильный – Ивана переворачивает навзничь. Пулемет – вот он, в тридцати сантиметрах, невредимый. Приклад, такой родной… стоит на песке. Но рук дотронуться до железного друга нет.

Еще одна пуля пробивает левую руку в трех сантиметрах от предыдущей и утыкается в пластину броника. «Издевается сука, – думает Иван о снайпере, – сейчас добьет». Он слышит свист мины, 120 миллиметров. «Моя?!» Мина вонзается в тело Гвоздя, что лежит справа на расстоянии чуть больше метра, рвет его. Гвоздь принимает на себя большую часть осколков и взрывной волны, и Ивану достается совсем немного – горсть мелких осколков впивается в правый бок, туда, где нет пластин в бронежилете. Словно раскаленный нож медленно входит в почку, глубже, до кишечника – и проворачивается. Свистит новая мина. Сейчас все кончится! Но мина падает чуть дальше. Иван не чувствует боли в простреленных руках, вся боль в животе. Держись! Ты не умер сразу, не потерял сознание, значит, осколки – фигня, терпи! Боль отступит! Снайпер потерял к тебе интерес. Комья земли от близких разрывов сыплются на каску, на лицо, на бронежилет, на ноги… Присыпает… Накрывает, как кисеей. Иван открывает глаза, но запорошенные песком глаза слезятся, и он не видит неба, лишь тени безголовых сосен над собой.

«Сейчас я усну! Ноги тяжелые, тянут вниз, в глубь земли. Вот и хорошо». – Он вытягивает ноги, словно на кровати. Земля впитывает кровь из ран Ивана. Она кажется мягкой и упругой одновременно, как матрас. Ни один сучок не впивается в спину, он погружается.

«Земля!» – радуется Иван. – «Она больше не липкая противная грязь. Земля! Родная! Принимай!»

Иван щурится, смаргивает песок, попавший в глаза. Небо голубеет, вот-вот рассвет. Тени сосен ускользают в сторону.

«Полетели!» – командует себе Иван и закрывает глаза. – «Сейчас я усну! И наконец отдохну!»

Боль отступила, стала ноющей, убаюкивающей. Иван делает глубокий вдох, преодолевая тяжесть броника на груди, и такой же глубокий выдох. Бронежилет больше не давит. Иван улыбается. «Всё!»

07.35

Замполит роты Дрезден, петляя как заяц, несется через редколесье. Он четко слышит жужжание коптера над головой. Сейчас кинут гранату! Дрезден краем глаза видит бугор и падает на спину. Ну! Он щурится. Восьмиконечная черная снежинка плавает на высоте двадцати метров. На фоне серого неба Дрезден различает темное брюшко коптера. Мина или две гранаты. Дрезден упирается ладонями в землю и замирает неподвижно. Оператор медлит, тщательно целится, и коптер, качнувшись в воздухе, роняет гранату. Дрезден, не вставая, перекатывается за гребень и группируется в позе зародыша. Граната разрывается там, где он только что лежал, гребень принимает большую часть осколков, остальные уходят выше. Дрезден переворачивается на спину – коптер снижается. Сейчас кинет вторую. До леса – метров сто, но между спасительными деревьями и Дрезденом топорщится плотный кустарник. Дрезден готовится повторить трюк с укатыванием от гранаты, но боковым зрением замечает еще одну темную точку в небе: коптеров оказалось два. От двух гранат по обе стороны бугорка не спрятаться. Была не была! Дрезден вскакивает и бежит изо всех сил. За зиму он поправился, и бронежилет мешает дышать полной грудью на бегу. Коптер пикирует следом, Дрезден понимает это по усилившемуся шуму мотора, останавливается и отступает на три шага, смотрит на коптер. Гранаты на коптере нет! Летит! Дрезден прыгает с места вперед, как можно дальше, взрывная волна переворачивает его через голову, пара осколков уже на излете впивается в бронежилет. Второй! Где второй?! Дрезден снова на ногах, до сосен по-прежнему далеко, но кусты! Кусты – в пределах одного броска. Дрезден мчится к ним, под ногами хлюпает, кусты оказались терновником. Дрезден на четвереньках ползет, раздвигая тонкие стволы. Авось потеряют? Нет, не потеряли. В полутора метрах в стороне раздается взрыв гранаты, Дрезден не успевает удивиться своему везению, как тут же взрывается вторая граната. Опять повезло! Колючий плотный терновник принял на себя все осколки. Дрезден не шевелится, сверху его точно не видно. Слушает небо. Зловещего жужжания не слышно. Зато раздается хлесткий танковый выстрел и прилет в трехстах метрах. Как раз там, куда направляется Дрезден. Рация в кармане разгрузки подозрительно молчит. Дрезден трогает ее и чувствует пальцем острую, горячую, подвижную… лишнюю кнопку. Все-таки один осколок до Дрездена дотянулся и оставил его без связи. Дрезден напрягает слух. Тихо. Он ползет вдоль кустов, стараясь оставаться под кронами из колючек. Кустарник кончается, начинается мелкое болото. Едва Дрезден вскакивает и бежит к лесу, как снова слышит жужжание. Да что на мне, свет клином сошелся?! Вместо ожидаемой гранаты прилетает танковый снаряд. Втыкается в болото в пяти метрах и уходит под землю. Взрыв пучит черную жижу. Но ни осколков, ни взрывной волны – ничего. «С ЗОПа стрелял, – думает Дрезден, – не настильно. Опять повезло». Он уже добегает до леса, когда жужжание стихает. Из-за сосны выглядывает боец с антидроновым ружьем в руках.

– Видел, где упал? – не здороваясь, спрашивает он у Дрездена, но тому нет сил ответить.

Сбили коптер – и ладно. Весь грязный, мокрый, наугад идет он на зарево костра впереди. Костер? В бою?

Сосна горит от самого корневища, но не упала и даже не покосилась. Замполит второго батальона Сигма меланхолично смотрит на огонь и греет руки, потом переводит взгляд на Дрездена:

– Принимай пятую роту. Теперь у нас батальон замполитов.

– А комбат? – Дрездену еще на ППУ объяснили, зачем его вызвали. Из трех штатных командиров рот в строю остался один, и то только потому, что четвертая рота охраняет тыловой район.

– Тоже «трехсотый». – Сигма поворачивает к огню тыльные стороны ладоней.

Дрезден молча ждет постановку задачи.

Замполит батальона достает смартфон с открытой картой:

– Расклад такой. Первый батальон попал в засаду, там все хреново, но помочь мы им не смогли.

На карте кусок леса, где должен был двумя батальонами наступать полк, слева – первый, справа – второй. Сигма указывает на лесную дорогу, ведущую с севера на юг:

– Завалы на ней оказались заминированы, саперы мины сняли, но поздно, уже рассвело. Нас накрыли артой, «Градами», танками и минометами – понятное дело. Хорошо, что Аляска атаку отменил.

Замполит, не меняя масштаб карты, сдвигает ее пальцем влево, где обозначен овраг:

– Карта старая, овраг зарос лесом. С коптеров заметили там движение. Если ДРГ, то ерунда. А если нет – и батальон обходят справа? Бери роту, вот тут – брошенный опорник, «барсики» сидели, перекопайте его фронтом на запад. Если успеете, конечно. Вопросы?

– Здесь кто? – Дрезден показывает на противоположный склон оврага.

– 217-й из 89-й, но склон голый, они, скорее всего, дальше окопались.

– И ничего не видят в балке.

– Ага! – замполит сует смартфон в разгрузку. – Вперед!

Из-за деревьев выходит командир взвода Селезень, низенький крепкий сержант, у него в самом деле утиная походка, старая травма позвоночника. Селезень ведет Дрездена к роте. Оставшиеся от БАРСа, стоявшего здесь зимой, окопы местами оплыли. Для контроля балки подходит только два окопа, рота в них не поместится. Дрезден указывает места для двух пулеметных гнезд, эти окопы почти не нужно переделывать, остальные бойцы расползаются по опушке и окапываются. Начало весны, песчаный грунт соснового леса рыхлый. Окопы для стрельбы лежа быстро превращаются в окопы для стрельбы с колена.

Дрезден приказывает оператору поднять «Мавик» над оврагом. В густой растительности оврага ничего не видно, потому на коптере включают тепловизор.

Если напротив правда стоят соседи-десантники и овраг глубоко вклинился в нашу оборону, то опасаться РЭБ НАТО не стоит. Дрезден стоит рядом с оператором и видит на экране, как светлые теплые тени жмутся к деревьям. Другие двигаются вдоль фронта, чтобы обойти фланг роты Дрездена как можно дальше.

Все ясно. «Немцы» видят роту с беспилотника и не атакуют, ибо что-то задумали.

– Всем копать щели – укрытия от артогня, – приказывает Дрезден.

Его команду передают по цепи. Лопаты начинают стучать чаще.

Высунувшись из-за дерева, Дрезден осматривает склон оврага перед опушкой. Гребень местами зарос кустарником, за которым могут укрыться нападающие. Кусты бы срезать, но не успеть. От воя приближающихся снарядов Дрездену становится не по себе. Шесть снарядов взрываются на опушке одновременно. «Хохлы порядком расстреляли стволы старых советских 152-миллиметровых гаубиц, – думает Дрезден, – кучность неудовлетворительная, но организация стрельбы четкая».

И падает на землю, стараясь найти укрытие в углублении между корней. Он оказался на самом дальнем отрезке позиции роты. Плохо. Над головой свистят осколки, щепки и комья земли. Второй залп такой же – от шести одновременно разрывающихся снарядов воздух звенит и закладывает уши. Чувствуется работа американской станции управления огнем – гаубицы стреляют из разных мест, чтобы затруднить русским контрбатарейную борьбу, но падение снарядов синхронизировано.

Едва прекращается артналет, по позициям роты начинает стрелять танк. Дрезден извлекает из-за спины лопатку и углубляет нору, в которой он случайно оказался. Рядом оператор «Мавика» ловко сажает коптер на ладонь, прячет в футляр и тоже окапывается. Хороший мальчишка. Не бросил аппарат.

– Приготовиться к отражению атаки, – кричит Дрезден оператору между падением танковых снарядов.

Тот послушно передает команду по цепи. Снаряд падает совсем рядом и оглушает Дрездена. Он трясет головой: «Это я оглох – или танк прекратил огонь?»

Дрезден передергивает затвор автомата и четко слышит щелчок. Нет, не оглох!

Фигуры хохлов вырастают в пятидесяти метрах от позиции роты. Десантники срезают всю цепь кинжальным огнем в упор. Бой длится всего несколько секунд. Не бой, а истребление. Дрезден не заметил, чтобы кто-то из врагов успел выстрелить в ответ. Слишком легко.

– Окапываться! – кричит он.

На опушке леса по ту сторону оврага с треском падает снаряд. Потом еще один. Пристрелка, за которой должен последовать залп? Но нет, американская гаубица у хохлов – единственная.

На опушку рядом с ротой падает серия мин. «Дрезден» не успевает спрятаться. Стоит на мгновение опустить голову к земле, как вот они. Танки!

С противоположного склона оврага два Т—64 обстреливают позиции роты прямой наводкой. «Но с «Орлана» ведь их видно?» – думает Дрезден.

– Аляска, я – Дрезден, прием! – кричит он в рацию, отобранную у Селезня.

– Дрезден, я – Аляска, да!

– Аляска, я – Дрезден, танки вне досягаемости лупят по нам, прием.

– Аляска, я – Сигма, вижу шесть танков, прием. – В эфир вклинивается командир батальона.

Значит, Дрезден видит только два? Где остальные четыре? Перед фронтом?

Минометный огонь прекращается, но под огнем шести танковых пушек лес кажется маленьким. Не лес, а так – рощица. Спасает то, что танки лупят прямой наводкой, поэтому бойцы усиленно зарываются в землю.

Огонь не позволяет Дрездену встать, но он решает обойти позиции взводов и переместиться на левый фланг, поближе к танкам. Он ползет и шепотом молится. Танки его не видят, снаряд по нему может прилететь только случайно. Но Дрезден командир – и не может пережидать обстрел в окопе.

Третий Т—64 движется по их кромке оврага, останавливается, чтобы сделать выстрел, и смещается дальше метров на пятьдесят. Он стреляет вдоль опушки, где окопалась рота Дрездена. Снаряды поднимают песчаные вихри, когда проносятся над самой землей. Два других танка стреляют с противоположного склона оврага и прикрывают этот вредный танк. Десантники не высовываются. Кроме одного. Одинокий боец ползет параллельно движению танка, в руке у него гранатомет. Он использует каждую кочку, каждый кустик. Все внимание «немцев» обращено на опушку, где рядом в овраге явно готовится новая атака. Если в небе сейчас хохляцкий коптер, который корректирует огонь танков, отважному десантнику – конец. Да и у командира танковой роты «немцев» тоже должен быть свой коптер, 2023 год на дворе. Но гранатометчик упрямо игнорирует опасность. Дрезден всматривается, смельчак без каски, в кепке, надетой козырьком назад. Сильвер – вот о ком следовало рассказать Прозе.

Внезапно события ускоряются. Украинцы выскакивают из оврага и бросаются в новую атаку. Дрезден вместе со всеми ведет огонь из автомата. На такой дистанции командовать некогда, людьми движет инстинкт. Или мы их, или они нас. С нашей стороны неподалеку работает только один пулемет. Атака снова отбита, убитые и раненые хохлы громоздятся на гребне. Танки почему-то прекратили огонь, и Дрезден, морщась, осматривает поле боя. Морщится он потому, что стрелкотня продолжает греметь на правом фланг роты, причем работает пулемет. Не наш!

– Подствольники! – кричит Дрезден.

Из леса на противоположном склоне оврага, где должны сидеть мотострелки, появляются два танковых силуэта. Т—90? Залп! Оба украинских Т—64 загораются, пораженные сзади. Третий украинский танк стоит с открытыми люками, пораженный из РПГ в борт. Танк не загорелся. Экипаж сбежал. Сильвер сделал свое дело. Но стрельба на правом фланге роты не нравится Дрездену.

– Второй взвод – за мной! Первому рассредоточиться!

Он уводит бойцов глубже в лес, где, прикрываясь древесными стволами, они двигаются в сторону правого фланга роты. Так и есть, «укропы» сумели ворваться в окопы третьего взвода. Теперь нельзя дать им закрепиться! Командир второго взвода Сипуха обгоняет Дрездена. Рядом бежит молоденький боец, словно боится оторваться от Сипухи.

Расстояние между противниками минимально, украинцы ведут довольно плотный огонь, с их стороны пулемет крошит сосновые стволы.

– Из подствольников… – кричит Сипуха.

Четверо бойцов стреляют из подствольных гранатометов, остальные перебежками приближаются к окопам. Деревья мешают стрельбе из гранатометов, но ответный огонь ненадолго стихает. Снова начинает работать пулемет. Но поздно – расстояние сократилось до броска гранаты.

– Своя!

– Своя!

– Своя!

Пулеметчика забрасывают гранатами. Окопы мелкие, блиндажей выкопать не успели, пулеметчику негде укрыться.

– В атаку! – кричит Дрезден и первым прыгает в окоп.

Несколько трупов, двое наших с красными лентами над коленом, трое украинцев – с ярко-зелеными. Пулеметчик лежит ничком в стороне, его тело кажется Дрездену неестественно высоким. Обе ноги пулеметчика оторваны. Хохол вел огонь с оторванными ногами? Рядом еще двое погибших наших.

Уцелевшие бойцы третьего взвода возвращаются в свои окопы, а второй взвод уходит в свои. Среди выживших Дрезден с облегчением видит оператора «Мавика» и командует ему:

– Осмотри овраг!

И встречается взглядом с Сипухой – командиром взвода.

– Как я вижу со своей горки… – начинает Сипуха любимую присказку.

– Согласен! – кивает Дрезден. – Вперед!

Он вспоминает слова Аляски: «Опытный командир чует ритм боя. Когда бой затихает, к примеру, из-за необходимости пополнить боекомплект, командир умеет этими паузами пользоваться». Дрездену кажется, что сейчас именно такой момент. Атака отбита, артобстрел прекратился, уцелевшие танки отошли. До того как «немцы» поднимут коптеры оценить поле боя, пока они сюда долетят, пока наведут артиллерию, можно кое-что успеть, к примеру зачистить этот чертов овраг.

Сипуха уводит за собой семерых, один молоденький десантник нервничает, держится около взводного.

Еще вчера этот парнишка тренировался метать нож в ствол сосны и сторонился всех, Дрезден заметил это, но промолчал, а следовало поговорить – у человека явно первый бой. Эх!

Десантники разворачиваются цепью и осторожно приближаются к телам погибших врагов.

Два бойца остаются в окопе привести в порядок захваченное оружие, один тут же начинает возиться с пулеметом, ругается. Пулемету отсекло осколком кончик ствола с пламегасителем – бесполезен.

Дрезден кивком манит за собой оператора коптера и догоняет цепь. Впереди замешательство. Сипуха, набычившись, давит взглядом молодого, который стоит рядом с автоматом наперевес.

– Добей! Ну! – рычит Сипуха и останавливает Дрездена жестом ладони: мол, все под контролем.

Боец с выражением невыносимой муки на лице отворачивается и не глядя дает длинную очередь по украинцу, лежащему в двух метрах перед ним.

– Смотри! – командует Сипуха.

Молодой неохотно повинуется, часто моргая, смотрит на тело, изуродованное пулями.

– Увидел? Запоминай! Ты помог ему сейчас. Понял?

– Да.

– Вперед!

Втроем они догоняют цепь. Взвод спускается в балку. В овраге сыро, лес густой. Разбившись на пары, бойцы прочесывают его поперек. Никого. Дойдя до противоположного склона, взвод цепью исследует овраг вдоль.

Едва Дрезден выходит на поляну, оператор восклицает:

– Командир!

– Залечь! – командует Дрезден.

Десантники падают, укрываясь за тонкими соснами. Не глядя на планшет, Дрезден понимает, что пауза в ритме боя окончилась, пора возвращаться.

На планшете коптера видны: пустой лес впереди, еще одна большая поляна, снова лес, еще более густой и высокий, а там… пятнадцать «укропов» забегают в этот лес и исчезают.

«Ввосьмером их не выковырять, – решает Дрезден, – а оставить здесь, так снова полезут в атаку».

– Аляска, я – Дрезден, вижу скопление пидоров, прием!

– Дрезден, я – Аляска, принял. Координаты? Прием!

Взвод возвращается из балки к своим окопам в лесу. Дрезден на ходу диктует координаты. То и дело он смотрит на экран планшета оператора «Мавика». Хохлы прячутся в лесу. Может, ждут подкрепления?

– Дрезден, я – Аляска, работает «Василек», прием.

– Аляска, я – Дрезден, да!

Они уже выбрались к своим позициям, десантники обустраиваются в окопах.

Дрезден, улучив момент, когда Сипуха остается один, спрашивает:

– Что это было?

Сипуха некоторое время молчит, меряет командира роты взглядом, осматривается, находит взглядом бойца, которого заставил добить раненого украинца, и, тщательно выверяя слова, произносит:

– Командир должен следить за очерствением души подчиненных. Не можешь убить человека – иди добей смертельно раненного. Сделай доброе дело. На войне надо быть черствым.

– Добро! – Дрезден идет к позициям взвода Селезня, взвешивая слова Сипухи.

Его окликает комбат Сигма, рядом с ним оператор коптера. Вместе они смотрят на экран – «Мавик» висит над лесопосадкой, где готовятся к атаке украинцы. Теплых фигурок добавилось. Накапливаются.

Комбат и Дрезден прислушиваются. Со стороны просеки в тылу они слышат лязг гусениц. «Мотолыга» несется на огромной скорости. Затем минута тишины, и… «Василек» сухими щелчками выплевывает кассету из пяти мин. Потом вторую. Мины кучно ложатся прямо в лесопосадку.

Едва МТЛБ с лязгом увозит «Василек» в тыл, над лесом второго батальона взмывают несколько украинских дронов. Десантники прячутся.

Дрезден и Сигма на экране планшета внимательно изучают лес в глубине оврага, движения укропов нет. Никто не вышел. Оператор возвращает «Мавик» на подзарядку. Выходит, «Василек» справился? Новой атаки не будет?

В тылу слышен негромкий взрыв, скорее хлопок. Сигма и Дрезден переглядываются, комбат беззвучно матерится. Смотреть, какого цвета дым над лесом, куда уехала «мотолыга», не хочется.

Глава 7

Фанаты против русофобов

10.05

УАЗ-«профи», к которому зам по вооружению Кречет ведет Прозу, сияет свежей зеленой краской среди сырых сосновых стволов.

– Видите? Не только ваши поставки, вон Министерство обороны тоже полку выделило новые машины.

– Правда новые?

– Да. Без пробега. Две!

Они садятся на второй ряд сидений.

– Сапсан с нами поедет, – указывает на сиденье рядом с водителем Кречет, имея в виду начальника автослужбы.

Вдруг зам по вооружению кривится.

– Ты такую машину водил? – обращается он к водителю.

Водитель из мобилизованных выглядит молодо, бледнеет.

– Да.

– Тогда поздравляю тебя, ты только что сжег сцепление. В салоне горелым воняет, почему? Передачи переключать не умеешь?

– Да, – неуверенно блеет водитель и дергает рычаг переключения передач.

– Заднюю включи!

– Заедает.

– Полегче! Смотри! – Кречет привстает на сиденье и за водителя включает заднюю. – Теперь сам! Если сцепление в новой машине сжег, вычтем с тебя!

В машину садится начальник автослужбы и тоже морщится от вони горелого сцепления.

– Не умеют машины водить ваши водители, Владимир Владимирович. – Кречет безапелляционен.

УАЗ трогается и с трудом забирается между колеями, пробитыми КамАЗами в лесу.

– Пониженную включи, – советует начавто, – а то завязнем сейчас. Только мост подключи.

– Я не умею, – признается водитель.

Кречет гогочет и снова привстает на сиденье. Два офицера берутся за небольшие рычаги справа от рычага коробки передач. Зам по вооружению толкает от себя один рычаг – включает передний мост, а начальник автослужбы тянет назад второй рычаг – включает пониженную передачу.

10.25

В штабной землянке пятого батальона пахнет свежей древесиной, спилы бревен светлые, посреди землянки широкий стол, вытянутый от входа, и две лавки. Сотрудники штаба сидят на небольших столах вдоль стены спиной ко входу.

– Лист бумаги есть? – требует комбат—5 Камыш, когда Проза садится на лавку рядом с ним.

Морщины на лице подполковника тянутся вертикально от уголков глаз через серые щеки и теряются в коротко стриженной седой бороде. Сам он лысый.

Комбат протягивает переданный ему лист бумаги Прозе:

– Пишите!

– Что писать? – теряется Проза.

– Рапорт. Нам замполит нужен.

Это – проверка на вшивость, и Проза удар не держит:

– Да я… это… – мямлит он, – старенький, наверное.

– Да мы тут все не молоденькие. Мне 56, начальнику связи – 57. Ему только днем поспать нужно, а так слух у него острый. – Он указывает в дальний конец землянки, где колышется брезентовая занавеска, отгораживающая спальное помещение.

Понять, шутит ли Камыш, невозможно.

– Славка-замполит, 60 лет, богатый был, магазины какие-то, бросил все, сюда поехал добровольцем, уже здесь умер. Сердце прихватило. – Камыш все-таки серьезен. – Так что замполит нам нужен.

– Я и не офицер к тому же. «Чистые погоны – чистая душа». – Проза вспоминает поговорку советских времен, которую Камыш должен знать.

– А у меня грязные погоны, грязная душа и руки грязные по плечи.

Нет, не получается Прозе настроить собеседника на легкий шутливый тон.

– Я книжку сюда приехал про вас писать.

– Я книг не читаю. Только Евангелие и «Боевой устав ВДВ». – Камыш демонстративно смотрит на часы, достает из нагрудного кармана очечник, водружает на нос очки в тонкой оправе и перебирает бумаги на столе.

– С молодыми проще, конечно. В тыл вышли, девок сисястых нашли, выпили, в морду получили, вернулись – и в атаку! А старики, как пескарь у Чехова, сидят тихо, и «немцы» их бьют.

Затем, взглядывая поверх очков через голову Прозы, говорит кому-то:

– Командиров рот ко мне вызовите через десять минут.

– Про себя расскажете?

– А чё про меня рассказывать? Клюют меня тут. Мол, устарел. А чего устарел? «Нона» та же самая, РПГ—7 тот же самый, «двойки», «четверки», авиация та же, что и в Чечне. Что изменилось-то? Тактика? Артиллерия реагирует чуть быстрее. Дроны? Ну да, согласен. Так двигаться надо. Встал на две минуты, сразу прилет. Не стой на месте! Пусть командиры рот расскажут.

– А вы про них?

– У нас батальон футбольных фанатов, на гражданке пятачки друг другу чистили, а здесь нормально. Воюют. Иногда сержанты командуют капитанами. После утреннего совещания Шипуна спросите, командир 14-й роты, он с вами поговорит.

Проза гуляет вокруг землянки, где комбат совещается с командирами. Все замаскировано свежими сосновыми ветками. Кострище огорожено заборчиком из гильз. Это общая практика десантников: везде, где нужно ограждение, использовать гильзы. Пятый батальон поселился в лесу только что, гильзы не успели закоптиться. Проза читает маркировку – гильзы от снарядов «Ноны».

С ночи прохладно и сыро.

Командиры выходят из землянки, но Шипун снаружи беседует с коллегами. Его свежевыбритая голова сияет на солнце, а борода, наоборот, густая, черная, до самой груди, с двумя вертикальными проседями. Он долго трясет кому-то пальцем, что-то доказывает.

– Добро! – слышит Проза бас Шипуна.

Командир 14-й роты наконец замечает Прозу и кивком зовет за собой, смотрит искоса, недоверчиво.

Спускаются в землянку-столовую. Она внутри напоминает бар из фильмов, только свежая древесина светлая. За барной стойкой возится повар, столов всего три. Шипун выбирает самый большой стол, садится напротив Прозы, но разговор не начинает, ждет двоих товарищей, которые занимают места на лавках рядом с ними.

Больше всех говорит начальник штаба роты Дмитрий, который сидит справа от Прозы:

– А почему вы их называете нацистами? Это неправильно. Гляньте, кто стоит напротив нас: грузины, поляки, немцы, чеченцы, негры, русские из РДК и футбольные фанаты. Им нет дела до величия украинской нации! Никакого дела! Они приехали сюда резать русских. Мы воюем с русофобами.

– Выходит, в основе украинского нацизма – русофобия? – уточняет Проза.

– Выходит!

Повар ставит на стол четыре разнокалиберные кружки с чаем. Шипун рассказывает:

– Вон связист у нас, тоже весь в нацистских наколках, но служил, старался, раздеваться стеснялся. Оказалось, у него перелом позвоночника после ДТП был, но он к нам добровольцем пришел. Пока шуруп в позвоночнике не сломался у него, мы до госпиталя и не знали о его наколках. И чё? Хороший связист.

– Сведет теперь, наверное, – предполагает Дима.

– Про футбольных фанатов, – говорит Проза, – вы же к разным клубам относитесь?

– Ну да, – отвечает блондин с тонкими чертами лицами, командир 15-й роты, – но у нас вражды вне стадиона нет.

– Субкультура такая, – вставляет Дима, – у нас даже есть взвод омоновцев. Мы с ними там дрались, а здесь ни-ни. Братья.

– И футбольная феня у нас своя, – говорит Шипун, – чтоб в бою только мы друг дружку понимали. А если перехват, то – фиг им.

– А лидеры банд на гражданке помогают: гуманитарка и курсы учебные, – снова говорит блондин.

– Банд? Лидеры банд? – Прозе кажется, что он ослышался.

– Ну да, футбольных банд, вот один рядом с вами сидит. – Командир 15-й роты указывает на Диму, тот молча улыбается. Скромничает.

– У нас даже свой пресс-атташе есть. – Шипун оборачивается ко входу.

В землянку, пыхтя, входит высокий боец с красивыми русыми усами под длинным носом.

– Да ладно?! – не верит Проза.

Они знакомятся. «Пресс-атташе», который в батальоне заведует автохозяйством, рассказывает:

– Да, два телеграм-канала веду. Свой и батальона. – Он диктует Прозе названия.

– И фанатов с той стороны мы всех знаем, – говорит Дима, – «Кракен» и РДК, и они нас знают. Мы еще до 2014 года разошлись с ними. И знаете, кто туда попал? Вот чувак на воровстве попался, не в том смысле, что за руку поймали, а так… подозрения. Переворот на Украине, и он сразу там. Все, кто с гнильцой, на ту сторону метнулись. Получается, что не футбол у них главное.

– А у кого футбол главное? – спрашивает Проза.

– А вы стадии футбольного фанатства знаете? – вопросом на вопрос отвечает блондин.

Фанаты начинают спорить между собой, говорить одновременно, наконец Проза записывает за Димой:

– Первая стадия совсем не про спорт: арматура плюс дух. Вторая стадия: алкоголь плюс арматура. И только на третьей стадии появляется спорт: спорт плюс алкоголь!

В столовую вбегает боец:

– Комбат вызывает всех! На задачу!

Фанаты вскакивают и, не прощаясь с Прозой, выбегают из землянки.

10.20

По лесной дороге в колонну по одному проходят бойцы в полной выкладке, помимо автоматов и пулеметов они несут боекомплект. Замыкает колонну Тихий – чеченец из Омской области. Имам Шамиль, так его представил Прозе Дрозд.

– Мы на полигон. Идемте с нами! – предлагает Тихий. – Пострелять дадим!

– Конечно! – соглашается Проза и, подладившись под быстрый шаг третьего взвода разведроты, спрашивает: – Говорят, вы – имам?

– Был.

– И как вам война с религиозной точки зрения?

– В смысле? – не понимает вопроса Тихий.

– Отец Пересвет жалуется, что мусульман среди бойцов много, а имамов не хватает. Ходят к нему про Бога поговорить.

– Правильно. Бог – он един. Пускай ходят.

– А к вам ходят?

– Да. Все спрашивают, татары в основном: «Мы – шахиды? Мы – шахиды?» Мечеть ведь вне политики. Я взял на себя ответственность. Да, говорю, мы – шахиды. Что в Коране написано про ЛГБТ? Грех! Мы здесь с ЛГБТ-культурой боремся, как Аллах велел. Они: «А людей убивать не грех?» Греха боятся.

Тихий замолкает, пробегает вперед, чтобы переброситься репликами с бойцом во главе колонны, потом останавливается, ждет Прозу.

– И что отвечаете?

– А что отвечаю? Говорю, когда человек раком болеет, опухоль надо резать. Мы пришли сюда резать раковую опухоль. Без разницы: христиане или мусульмане, русские, татары, чеченцы.

– С чеченцами встречались здесь?

Тихий опускает голову, чтобы спрятать глаза под каску, но Проза видит, что собеседник скривился, и уточняет:

– Гадости про «Ахмат» рассказывают.

– Да разные чеченцы встречаются. И «Ахмат» разный. Мы в гаражах в Кременной стояли, в смысле – нашему взводу дома не хватило, жили в гаражах. И видим двоих – гараж вскрывают. Узнали, что внутри машина, и решили отжать. Мы их прижали, а они пафосные такие, чистенькие, наклейки – «Ахмат», флаг Чечни. Один турок оказался, а второй вообще русский.

Тропа сворачивает с опушки леса в поле, откуда слышны выстрелы. Полигон.

– Вот, говорят, мы узнали, хозяин – за «укропов», уехал, мы… трофеи. А я ему: хочешь трофеев, пошли со мной, захватим опорник – будут тебе трофеи. А сейчас ты чужие трусы с веревки воруешь. Еще раз увижу, Рамзану Ахматовичу о вас расскажу. Всё! Больше не появлялись.

На огневой позиции лежит бревно, на которое бойцы Тихого аккуратно складывают оружие так, чтобы лесной песок не попал в стволы. Трое из них надувают разноцветные шарики. Проза о их назначении не спрашивает, понятно же, что сейчас сам все увидит.

Тихий уходит вперед, где должны быть мишени, но вместо них он крепит шарики на разной высоте: у земли, на пне, в амбразуре учебного опорника, на разной дистанции. Но расстояние не полигонное, ближе, чем положено по нормативам. Бойцы разбрасывают по огневой позиции в хаотичном порядке бревна и просят писателя посторониться. Первыми тренируются пулеметчики. По одному они ложатся на огневой, устанавливают пулемет на сошки. Тихий становится рядом и командует:

– Красный! Синий! Зеленый! Красный! Желтый!

Пулеметчик ерзает по огневой, то и дело перемещая прицел, его задача – поразить шарики в последовательности, хаотично задаваемой Тихим.

Пока оба пулеметчика отдыхают, к занятию подключаются остальные – стреляют из автоматов.

Ответственный за стрельбище смуглый бородач предлагает Прозе пострелять в сторонке по мишеням. Тот соглашается и некоторое время упражняется из АК—12, АК—74, трофейной снайперской винтовки, АГС и пулемета «Корд». Пальцы с непривычки начинают болеть. Изюминка полигона – трофейный американский пулемет «браунинг», правда, с оторванным пламегасителем. Прицелиться из него невозможно, но у пулемета нет отдачи – и можно пострелять «стоя с рук».

Заметив, чем занят Проза, Тихий окликает его и демонстрирует мастер-класс стрельбы с рук из двух пулеметов. Отдача такая, что он еле стоит на ногах, потому делает лишь короткие очереди.

Второй цикл упражнений во взводе Тихого – стрельба по шарикам в движении. Каждый боец пересекает заваленную бревнами огневую позицию и стреляет из положения стоя. Тихий идет рядом и все так же командует:

– Желтый! Зеленый! Белый! Желтый! Красный! Красный!

Во время перерыва, пока бойцы меняют шарики, Проза замечает, что среди них нет снайперов, и спрашивает:

– А снайперы как тренируются?

Тихий смеется:

– У меня их трое. Я им с вечера задачу поставил: с тебя – фазан, с тебя – коза, с тебя – заяц. Ходят где-то в лесу. Вечером приходите – увидите, кто из них справился, а кто нет.

– Страшно воевать?

– Я никого из прямоходящих не боюсь!

– Я не про тебя, – Проза решает, что можно перейти на «ты», – про людей.

– Страшно – сборы, заход на позицию – страшно. В окопе уже не страшно. Страшно из окопа подняться в атаку. Живешь в нем, живешь, каждый камушек и каждую хвоинку знаешь. А надо встать и пойти. И вот в этот первый момент – очень страшно. Вдруг первой пулей тебя и уронят?! А как встал и пошел – всё! Страха нет!

К ним подходит бородач с рацией и обращается к Прозе:

– За вами машина пришла, отец Пересвет отвезет на КП.

– Привет им, – хмурится Тихий.

Проза замечает, что настроение сибирского чеченца внезапно упало, и медлит, не выпускает его руку из ладони:

– Что не так?

– Инструктором меня к ним забирают, во второй батальон. А взвод – того… Растащат.

Тихий выдергивает руку и отворачивается.

Направляясь к машине, Проза вдруг понимает, кем был бородач – старший на полигоне. Это ж сын Сани Абхаза – Ваня! А пообщаться не успел!

11.10

Отец Пересвет сворачивает с шоссе на проселочную дорогу. Щетки стирают с лобового стекла последние капли весеннего дождя. Солнце пробивается сквозь тучи, и впереди в поле вонзается радуга. Проза рассуждает:

– Выстрелить в человека – одно, а зарезать его ножом – совсем другое. Далеко не каждый может стать убийцей. Вот он, враг, живой, здоровый, ветер его волосы на голове лохматит. Его мать когда-то гладила по этой голове. Такой же, как ты, человек. Любил, работал, планы строил. Но сейчас целится в тебя. Американцы давно поняли, что не каждый может человека убить, и стараются вести войну удаленно, на дистанции. Чтобы военнослужащий, выпускающий ракету, просто нажимал кнопку и не видел за целью человеческую судьбу.

Пикап батюшки въезжает капотом в радугу.

– Да ладно! Так не бывает, – удивляется Проза.

– Убийство неестественно для человеческой природы, – говорит отец Пересвет. – Человек, который совершает убийство и не испытывает терзаний при этом, который «просто обрабатывает цели», вошел в состояние регрессии.

Проза вопросительно поднимает брови, но отец Пересвет за рулем – и реакции собеседника не замечает.

– При пересечении черты, положенной Творцом, человек перенапрягается и уходит либо вверх, либо вниз. Вверх – преодолевает напряжение в покаянии и молитве, в очищении совести. Вниз – понижается уровень сознания, человек становится циничным, черствым.

– Черствость – это разве плохо? В моем понимании черствость – как броня.

– Черствость есть потеря чувствительности. А потеряв чувствительность, человек рискует не заметить в жизни что-то важное. Совесть – это ведь не только нравственность, она помогает осмыслить жизнь, помогает сложить в цельную картину тысячи сигналов.

Дорога делает петлю по полю, и машина пересекает второй конец радуги.

– Первый раз такое, – восхищается отец Пересвет.

– Вот и я говорю: не бывает.

– Чудо Божие, хороший знак. – Отец Пересвет направляет машину в лес.

Глава 8

Из «мешка»

11.15

Командир взвода связи Косач оглядывает лес. Первая рота почти окружена, вторую отсекают огнем, не дают прийти на помощь. С Косачом связист Антон и казах-сапер Аслан. Они лежат в прогалине в полосе наступления первого батальона. Первый батальон «стерся», как сказал Аляска, второй вообще не выступил. «Хрень, – думает Косач, – с первой ротой нет связи».

– Ну что? Пошли! – командует Косач Аслану.

Щеки сапера перемазаны грязью, седая щетина кажется изморозью. Аслан сплевывает и, встав на четвереньки, вытягивает вперед щуп миноискателя. Косач подбирает длинную палку – ветку с обломанными сучками, листья на ней этой весной вырасти не успели, но палка крепкая, и ползет следом. В правой руке у Косача чемодан ретранслятора. Замыкает группу Антон, который волочит за собой мебельный щит полтора на полтора метра.

За тридцать метров движения сапер успевает снять три противопехотные мины и замирает, жестом требует у Косача палку. «Пригодилась-таки», – радуется командир взвода связи. Рука у Аслана твердая. С первого раза он поддевает кончиком палки «лепесток», и мина взрывается пыльным хлопком, еле слышным среди стрелкового боя. Довольный собой сапер возвращает палку. Косач двумя пальцами указывает на упавшую в десяти метрах сосну. Та упала в сторону украинцев, вывернув огромный пласт грунта. Едва Косач припадает к земле, чтобы ползти дальше, над его спиной, чуть не срывая разгрузку, со свистом проносится снаряд и взрывается в десяти метрах. Оглушенные десантники лежат ничком. Звон в ушах, вокруг падают комья земли и сосновые сучья. Затем следуют два взрыва – это детонируют потревоженные танковым снарядом мины, новые порции осколков и земли сыплются сверху.

– Все целы? – Косач не слышит своего голоса и понимает, что ответа не будет. – Вперед!

Через пять минут группа Косача ползком достигает корневища сосны. Все целы. Аслан за это время успевает снять одну мину и взорвать «лепесток». Вдвоем с Антоном Косач копает укрытие так, чтобы его не было видно со стороны противника, затем они монтируют мебельный щит, который Аслан энергично забрасывает землей. Если сверху глянет коптер, то оператор увидит, что у корневища упавшей сосны просто добавилась еще одна лапа.

Косач включает ретранслятор. Стрельба усиливается, глухо хлопает подствольный гранатомет, потом еще один. Втроем они сидят, прижавшись спинами к корневищу сосны, и не шевелятся. Все напряжены, готовы к бою. Аслан высматривает метки, которыми обозначил проход, видны ли они отсюда? А Косач с грустью думает, что выполнил поставленную задачу. У полуокруженного первого батальона теперь есть связь, и командиры выведут из «огненного мешка» уцелевших десантников, «трехсотых» эвакуируют, может, даже вынесут «двухсотых». Вот только Косач со своей группой оказался на нейтралке.

Антон смотрит куда-то вверх. «Ах да, я про него рассказывал Прозе, – вспоминает Косач. – Камеры высматривает на стволах?»

– Если «немцы» решат отбить опорник, мы в жопе? – спрашивает Антон.

– Нет, – неуверенно отвечает Косач, безделье его угнетает. – «Немцы» никогда не отбивают обратно свои опорники, а если отбивают, то копают рядом новый.

– Почему?

Но связисту отвечает Аслан:

– Потому что мы их минируем. Обычно.

– Стемнеет, ползем назад, – говорит Косач.

11.35

Третья рота закрепляется в 79-м опорнике, захваченном первой ротой. Бойцы копают новые ответвления в сторону врага. Первая рота ушла вперед. В ста метрах в лесу гремит стрелковый бой за 80-й опорник. Замполит Пустельга с пятью бойцами третьей роты выгружает из уазика цинки с патронами и ящик гранат. Вшестером они перепрыгивают через траншею. Мелькают лопаты. Пустельга успевает заметить труп с ярко-зеленой изолентой на ноге. Убитый «укроп» лежит ничком. Правой замполит держит ручку ящика, левой прижимает к разгрузке рацию. Доставить бопасы первой роте, оценить, кого из отказавшихся уйти с передка «трехсотых» следует отправить в тыл – вот задача подполковника Пустельги. Связи с Аляской нет.

Пули со звоном впиваются в мерзлые сосновые стволы. А когда попадают в песок под ногами, звуков не слышно, лишь фонтанчики вскипают.

«Траншеи по щиколотку! – замечает Пустельга. – Это ловушка!»

Он не успевает ничего сказать – пулеметная очередь чертит дорожку по хвойному пригорку перед ними, и шестеро десантников падают на землю, укрываются за соснами, срывают со спин автоматы.

Все пятеро – из мобилизованных, их имен Пустельга не помнит. Но не струсил никто. Все одинаковым цепким взглядом изучают 80-й опорник впереди. Там же первая рота, почему с той стороны такой плотный огонь?

Из траншеи выбираются раненые. Каждого тяжелого сопровождают двое легких. «Вполне могли бы продолжать бой», – сердится Пустельга, но молчит. Он прислушивается. Справа опорник кроют из минометов, с левого фланга бьет танк. Внимание! Шелест над головой. Пакет «Града» ложится аккурат среди окопов первого батальона, откуда они начинали атаку. Отсекают. Отсекают для чего?

– Пустельга! Я – Аляска, прием!

– Аляска, я – Пустельга, да!

– Пустельга! Придется покомбатить, – слышит замполит в рации, прежде чем, пошипев минуту, связь отваливается.

«А что с комбатом? Уже полдень, если РЭБа нет, мы у «немецких» коптеров как на ладони».

– Отходим! – приказывает Пустельга, и пятеро мобиков, так и не выстрелив ни разу, с заметным облегчением подхватывают цинки и бегут обратно к опорнику с третьей ротой.

Они догоняют раненых: двое несут третьего, раненного в спину.

У следующей тройки – аналогичная картина. Преобладают ранения в спину. Это как? Хромающий передний боец оборачивается к замполиту и кривится:

– «Огненный мешок»!

«Грамотные!» – не успевает выругаться Пустельга, он видит медика, склонившегося над кем-то в окопе.

В комбата—1 попали две пули: первая ударилась в бронежилет и опрокинула навзничь, вторая вошла под броник снизу и пронзила печень.

– Больно. Очень больно, – говорит комбат и замолкает навсегда.

Из-за поворота траншеи появляется командир первого взвода третьей роты Гимнаст. Это бывший связист, знакомый Пустельге еще по Херсону, недавно получил лейтенантские погоны.

– Принял батальон, – не здороваясь, заявляет Пустельга.

Гимнаст кивает, зубами стаскивает зимнюю тактическую перчатку и протягивает смартфон замполиту:

– Вот здесь движение, – он указывает на лес слева от 79-го и 80-го опорников, – туда только что минами клали, и вот.

Они прислушиваются к разрывам снарядов на правом фланге, где должен наступать второй батальон. «А если сразу после обстрела там последует атака? И «немцы» хотят окружить обе роты?» – Пустельга вспоминает операцию «Багратион», котел под Бобруйском, когда наши дали немцам возможность выйти из окружения в другой, более плотный котел под Минском и там добили.

– Подними «Мавик», мне нужны точки, где противник, я дам точки, где посадить твоих.

– Да я сам могу. Определить точки, – бурчит Гимнаст.

– Хорошо, как своих поставишь, дашь мне координаты.

– О’кей.

– Я – на правый фланг, остатки первой роты соберу.

– Сказка? – Гимнаст спрашивает о Тёме.

– «Двухсотый».

– Вынесли?

– Еще нет.

Гимнаст морщится и отворачивается. Но Пустельге нет дела до его эмоций, он дергает лейтенанта за рукав:

– Васильевку помнишь?

– Ну…

«Молодые, борзые, сил нет», – матерится про себя Пустельга.

– Урок Васильевки – двигаться! Когда двигались, атаковали, вели себя дерзко – «трехсотые» были, «двухсотых» не было. Потому что поле боя чувствовали. А по норам прятаться стали, сразу – привет! Пошли «двухсотые». Активней!

– Есть! – Гимнаст машет кому-то рукой.

Пустельга выпрыгивает из траншеи и на максимальной скорости, насколько хватает сил, бежит вдоль траншеи среди деревьев.

– Первая рота! За мной! На правый фланг! – орет замполит.

Он уверен в собственной неуязвимости, сейчас бойцы увидят в нем командира, поверят и пойдут за ним.

Через пять минут остатки первой роты – пятнадцать человек – прижимаются к земле в сотне метров от зоны артобстрела. 152-миллиметровые снаряды методично крушат сосны между первым и вторым батальонами.

Захваченный 79-й опорник, сейчас опустевший, украинцы накрывают пакетом «Града».

– Гимнаст, я – Пустельга, прием!

Нет ответа.

– Аляска, я – Пустельга, прием!

Молчание в рации.

Ругаться некогда, артобстрел прекращается. Прекращается? Пустельга подсвечивает циферблат часов на левой руке и считает секунды. Где-то в недрах модного гаджета есть секундомер, но искать его некогда.

Три минуты тишины, все! Кончился обстрел!

– За мной! – кричит Пустельга и бросается туда, где только что улеглась песчаная пыль от разрывов.

Так и есть! Едва пробежав двадцать метров, замполит замечает среди лишенных сучьев стволов фигурки «немцев» с ярко-зелеными бликами на касках. Припав на колено, десантники открывают огонь из автоматов.

– Растянитесь! – кричит Пустельга»

В обе стороны летят гранаты, слышен мат на русском, стоны. Чутким ухом Пустельга улавливает, что плотность нашего огня выше, чем у «немцев». А вот за спиной – тихо. Перебегая от дерева к дереву, замполит отступает. Бойцы окапываются. Пустельга замечает знакомое по Херсону лицо снайпера.

– Андрюха, ты – старший! Я – к Гимнасту!

– Аляска, я – Пустельга, прием!

Рация оживает:

– Пустельга, я – Аляска, да!

– Аляска, я – Пустельга, атаку на правом фланге сорвали, иду к Гимнасту, прием! – и, не дожидаясь ответа комполка, кричит: – Гимнаст, я – Пустельга, прием!

– Пустельга, я – Аляска, Гимнаст – «трехсотый», действуй по обстановке, как принял? Прием!

– Аляска, я – Пустельга, да!

Он видит незнакомых бойцов, которые окапываются на 79-м опорнике. Экипировка свежая, ладная, новая. «Москвичи, что ли» – выяснить Пустельга не успевает. На позициях второй роты начинается стрелковый бой.

– Ребят зажали! – кричит ему боец, указывая правой рукой в сторону.

Там бьет пулемет. Коротко. Экономит патроны. Значит – наш.

Пустельга перебегает от дерева к дереву. Кто-то из бойцов окапывается, кто-то – нет. Все ведут огонь влево от оси утреннего наступления батальона. Наконец замполит натыкается на оператора «Мавика». Молодой парень со светлым лицом, русые пряди выбились из-под каски на мокрый от пота лоб. Оператор рад Пустельге, поворачивает к нему экран планшета.

– У меня батарейка садится. Пидоры прут отсюда и отсюда. Вот здеся наших пятерых зажали.

– С пулеметом? – Пустельга понимает, что Гимнаст, прежде чем «затрехсотиться», успел развернуть взвод для контратаки – и крайние справа бойцы попали в «клещи». Как раз рядом с 80-м опорником.

– Да!

Пустельга напрягает память: видел ли он у кого из бойцов автоматы с подствольниками?

– Кто лучше всех гранаты бросает?

– Э-э-э! – мычит оператор коптера.

– Гранаты – мне! – Пустельга забрасывает на спину автомат, перебегает от бойца к бойцу, повторяет: – Гранаты мне!

Ослабить ремень автомата он не успел, тот давит на грудь, норовит с броника слезть на шею. И как я еще цел? Неужели правило «больше двигаться» на самом деле работает?

– Ты! За мной! – Замполит выдергивает из цепи рослого бойца, который ведет огонь из автомата, стоя на колене, из-за толстой сосны.

У Пустельги уже шесть гранат, по три в каждой ладони. Воины падают за бугорок, и замполит передает гранаты бойцу. Рука освободилась, Пустельга с ожесточением чешет подбородок под петлей на мокром от пота ремешке.

Ему удается собрать еще четыре гранаты. Он не спеша выбирает позицию между высоких сосновых пней. Снаряды снесли сосны на высоте полутора метров, бугорок хороший и укрыться, и гранаты бросать. Если пацаны столько продержались, то еще минуту продержатся, «Пустельга» на секунду-другую выглядывает из-за бугорка.

Пулеметный расчет зажат на пригорке, где-то там еще трое бойцов с автоматами. Хохлы атакуют с юга, востока и запада. Как атакуют? Да больше делают вид. Восточная группа должна быть самой слабой, она зашла со стороны 80-го опорника, где погибла штурмовая группа первой роты. «Ну как погибла, – не соглашает сам с собой замполит, – наверняка кто-то остался».

Разглядывая долговязого бойца, выбранного им в напарники, Пустельга снимает каску и расстегивает бронежилет.

– Как звать?

– Данила!

Десантник повторяет движения Пустельги. «Приятно иметь дело с умными ребятами».

– Если выживу, – говорит Данила, – вернусь домой, с дочкой отношения налажу. Четыре годика, а я не видел ее ни разу.

Пустельга стягивает бронежилет, остается в одной боевой рубахе. Без броника легче будет замахнуться. Губы Данилы заметно дрожат, он тоже снимает броник.

– Что ж так? – спрашивает Пустельга.

– Дурак был. Пил тогда, двери ломал. Разбежались, когда Танька беременная была… И не поженились.

– А сейчас? – Пустельга надевает каску.

– Говорю ж. Дурак был. – Данила зло сплевывает. – Как думаете, если позвоню ей, даст с дочкой поговорить?

– А чего ж не дать? Она ж у тебя не дура была. А у ребенка должен быть отец! Даст!

– Да замуж она вышла уже. За другого. И Полинка другого папой зовет. А меня как бы и не было вовсе никогда. Не хочу так, хочу быть! Хотя бы для нее.

– Гранаты хоть кидать умеешь? – спрашивает Пустельга.

– Да!

– Перед нами хохлы на площади метров в тридцать. Забрасываем их, я справа, ты слева, смещаемся к центру. По пять гранат каждый. Готов?

– Готов!

– По команде! – Пустельга еще раз выглядывает из-за бугорка и задерживает взгляд на расположении противника чуть дольше, чем в прошлый раз.

От леса почти ничего не осталось, и тонкие стволы служат плохим укрытием. Видны и вспышки выстрелов, и каски с ярко-зелеными нашлепками. Хохлы вертят головами, перекрикиваются. «Сейчас я им!» – Пустельга указывает Даниле его сектор и берет первую гранату, выдергивает чеку…

…И отпускает скобу. Замполит хочет, чтобы первая граната взорвалась в воздухе. Раз-два! Бросает. Выдергивает вторую чеку, бросает! Всё! Можно не прятаться.

Третью, четвертую и пятую гранаты они с Данилой кидают в центр позиции противника, уже стоя на бугорке в полный рост.

– За мной! – Пустельга хватает бронежилет в левую руку, автомат – в правую и бежит на лесной холм, откуда ведут огонь бойцы второй роты.

– Свои! Третья рота, ко мне! Я – Пустельга! – вопит замполит, опасаясь поймать пулю от своих.

Пара пуль в самом деле свистят над головой. Но его узнают. Он падает в тесный окоп для стрельбы с колена и, едва не выдавив оттуда раненного в плечо бойца, надевает на себя бронежилет. Боец зажимает рану рукой.

– Серьезно?

– Ерунда, по касательной!

– Я принял батальон, уходим!

Что-то заставляет Пустельгу задрать голову, в сером небе ему чудится силуэт серого беспилотника. На левом фланге начинается интенсивный стрелковый бой. Неужели обошли?

12.05

Командир пятого батальона Камыш с плохо скрываемым раздражением докладывает Дрозду, что батальон согласно приказу занял 49-й и 50-й опорники, приняв позиции у первого батальона. Начальник штаба мог и по рации узнать результат, но предпочел приехать лично.

– На 79-м кто? – спрашивает Дрозд, которому нет дела до настроения комбата.

– Первый батальон.

– Связь с Пустельгой есть?

– Нет!

На левом фланге 79-го опорника вспыхивает стрельба.

– Что там?

– Там труба!

– В смысле – труба?

– Дренажная. Откуда взялась – непонятно.

«Раньше здесь была парковая зона, не везде же Серебрянский лес был диким. Могла остаться и дренажная труба. – Дрозд бежит на 79-й опорник. – На карте она не обозначена».

Ему навстречу тянутся раненые. Дрозд слышит свист мины и ускоряется. Не будут же отсекать от 79-го опорника его одного? Трупы убитых «укропов» просто вышвырнули из окопов. Кто-то машет Дрозду рукой, и подполковник забивается в нору, вырытую в скате траншеи.

Сквозь звук минометного обстрела Дрозд слышит непрекращающуюся стрельбу пулемета на левом фланге. Труба? Труба! Отсчитав четыре кучных разрыва, он выскакивает из норы и бежит по траншее на левый фланг. Дрозд видит в тридцати метрах окоп, обращенный в сторону 119-го опорника. Пулеметное гнездо. Второго номера нет. Пулеметчик, обернувшись на мгновение к Дрозду, что-то кричит, но тот замечает лишь белые губы пулеметчика и десяток тел у отверстия дренажной трубы, некоторые шевелятся. На «немцах» синий скотч на руках, ногах, касках. Штурмовики. В темноте зева трубы видится неясное движение, и пулеметчик открывает огонь.

По лесу ложится «Град». По нам! Дрозд падает на дно окопа. Едва прекращаются разрывы реактивных снарядов, пулеметчик снова стреляет.

Затем прилетают четыре танковых снаряда, еще одна атака из трубы, отражения которой Дрозд не видит, потому что рядом оглушительно разрывается 155-миллиметровый снаряд американской гаубицы.

Едва к Дрозду возвращается слух и он поднимается на ноги, пулеметчик снова открывает огонь. Теперь лицо пулеметчика красное от напряжения. Достреляв ленту, он отталкивает от себя пулемет и исчезает на дне окопа. Стрелять не по кому – дренажная труба забита телами убитых украинцев.

«Это они пытались скрытно через трубу зайти в тыл 79-му опорнику и окружить первый батальон. А я впервые в жизни поверил в сводки Конашенкова». – Дрозд пытается оценить число убитых врагов, но тщетно.

Мимо него к окопу пулеметчика двое бойцов проносят ящик патронов.

Глава 9

А страха нет!

12.30

Кречет гремит берцами по ступенькам и деликатно стучит по стальной двери подвала. Ему открывает часовой. От раскаленной печи душно. Все места у длинного стола заняты, Кречет узнает лишь своего начальника – заместителя командира дивизии по вооружению, тот сидит на дальнем конце стола – не самое почетное место – и хмурится. Заместитель командующего армией по вооружению оборачивается к вошедшему Кречету и, не здороваясь, хрипло восклицает:

– А вот – десантный подполковник, который у нас «Гиацинт» отжал!

– Я не отжимал, товарищ генерал. – Кречет мельком оглядывает лица сидящих, ища поддержки.

Тщетно. Все – сплошь замы по вооружению, начальники артиллерии и служб РАВ дивизий. Кречет – младший по званию.

– Если я его украл, я бы к вам в ремонт не пригнал! Я ж не дурак.

– Не дурак, – соглашается генерал, притворно смягчается, но взгляда от Кречета не отводит, спрашивает, не обращаясь ни к кому конкретно: – Номера сверили?

– Так точно, товарищ генерал! – Кречет, стиснув зубы, слушает ответ какого-то полковника, но взгляд от лица генерала не отводит, держит удар. – «Гиацинт» числится за армейским корпусом ДНР, вся батарея им предназначалась. Но при переброске перепутали, их пушки нам достались, а наши – к ним уехали. У нас в армии «Гиацинт» не числится.

Генерал гоняет желваки:

– Отдавай «Гиацинт!»

– Не отдам! – Кречет вдруг звереет. – Я столько труда в него вложил! Столько времени! Я его из говна и палок отремонтировал, мне только лотка не хватало. Мы под огнем его из четырех других собрали! Дважды под кассетки попадали. Не отдам!

– А ты дерзок!

Полковники за столом улыбаются, даже вечно суровый зам комдива по вооружению щерится. Багровый ожог на его виске светлеет.

– Ладно, – говорит генерал, – забирай, только номера спили.

– Есть! Спасибо!

Генерал оборачивается к присутствующим:

– Если бы все так к технике относились, как десантники, мы бы уже победили.

13.50

– Андрей Владимирович, Сказка погиб. – Кречет смотрит под ноги.

Проза отворачивается. Ищет рукой смартфон в кармане, там переписка с Тёмой. Не успел!

Все тот же сырой сосновый бор, болотце, залитое водой, дорога, разбитая бронетехникой. Тёма погиб. Проза трет глаза рукавом, снова смотрит на Кречета. Зам по вооружению покрепче и повидал больше. Ему не нужны лишние вопросы.

– Там месилово с утра. Не получилось у ребят. Пустельга их сейчас вытаскивает. Дрозд тоже туда поехал.

Проза понимает, что погиб не только Тёма. Но вот это горе, конкретное, персональное, сосредоточено сейчас в бородатом лице командира роты – Сказки. Сначала Раизов, теперь Тёма.

За спиной Кречета урчит на холостых бурый от грязи китайский внедорожник-пикап.

– Садитесь вперед, Андрей Владимирович, вы длиннее.

Жизнь продолжается, и Проза подчиняется. Пока он усаживается, вытягивает ноги и стучит берцами друг о дружку в надежде стряхнуть грязь, налипшую по щиколотку, водитель трет газетами боковые стекла у зеркалец. Залепив лицо грязью, прилетевшей с подошв, Проза плюется песком и забирается в салон, хлопает дверью. Машина грязная настолько, что свет не проникает в салон сквозь стекла. Кречет садится за водителем и комментирует:

– А до начала СВО здесь асфальт был. Танки все сняли.

Кречет в красках рассказывает, как отстоял «Гиацинт». Подавленный гибелью Тёмы, Проза молчит.

В частном секторе, среди небольших, выкрашенных в голубую краску грязных домиков, пикап останавливается высадить Кречета и Прозу и тут же, виляя корпусом по грязи, уезжает искать укрытие. Небо серое, облачность низкая. Мимо проносится танк с «мангалом» над башней.

Кречет открывает калитку, во дворе несколько бойцов варят арки для техники. Проза отворачивается от вспышек сварки, пока зам по вооружению разговаривает с бойцами о ходе работ. Рядом БМД—4, один боец подает второму наверх мешок с песком, рядом уложены еще несколько.

– К нам писатель приехал, – отвлекает десантников от работы Кречет. – Коля где?

– В доме.

Неподалеку среди деревьев замаскирована еще одна БМД. Проза за Кречетом проходит в дом, но вся жизнь там теплится в сенях. Маленький стол на двоих прижимается к стене рядом с холодильником, три распахнутых двери ведут в темные помещения. Окна повсюду завешены одеялами – светомаскировка. Кречет садится на стул у стола, командир бронегруппы Николай занимает второй стул и кладет в пустые кружки чайные пакетики. Прозе достается третий стул, посреди прохода. Острый нос придает Николаю несколько удивленный взгляд, которым он то и дело меряет Прозу.

– Андрей Владимирович книжку про нас пишет, расскажите ему что-нибудь интересное, – берет быка за рога Кречет.

Николай удивляется еще сильнее:

– Замполит есть – не хрен лезть.

Из темной комнаты появляется крупный боец, седая борода окаймляет его круглое заспанное лицо, здоровается.

– Вон Сереба хорошо рассказывает, – заявляет Николай.

– Может, подвиг какой? – просит Проза.

Сереба жмет руку писателю и представляется:

– Максим.

В помещение заходит третий боец в белой футболке, разрисованной синими перьями. В руках у него булькает закипевший только что электрический чайник.

– Руслан! – Он наполняет кружки Кречета и Прозы.

Максим обращается к нему по позывному:

– Гасан, расскажи, как ты машину спасал.

Руслан-Гасан мнется:

– Это когда дежурил у ЛБС?

– Да.

– Да ну…

– Я за него расскажу. – Макс находит кружку себе и подставляет Руслану, чтобы тот налил кипятка и ему.

– Лежит Гасан в окопе, машину сторожит, а тут «Град». Все вокруг бегут к нему в окоп укрываться, а он – наоборот. В машину запрыгнул и из-под обстрела вывел.

– Да таких историй можно и про тебя море рассказать. О! – вспоминает Руслан. – Летом прикольная история была. Разморило меня на броне, сплю, и снится, что коптер надо мной кружится. А мне просыпаться лень. Устал. Сплю. Потом проснулся, сон пацанам рассказываю…

– А над ним на самом деле «баба-яга» летала, – перебивает рассказчика Николай, – раза три примеривалась гранату бросить, но так и не бросила.

– Может, за мертвого тебя приняла? – предполагает Макс.

– Да просто я оператору дешевой целью показался, – Руслан трет рыжую щетину, – гранату на меня пожалел.

– Но три круга над тобой сделал…

– А награды есть? – Проза пытается увести беседу в нужное ему русло.

– Есть! – оживляется Руслан. – «За отвагу»!

– За ранение?

– Нет. Случай был. Мы с ЗОПов «соткой» постреляли. Ну как – постреляли. Два-три выстрела, и сразу ответка летит. Дернули через лес. Я замыкающий. И бац – гуська слетела. Пацаны пересели, а я остался техничку ждать. И чего-то их нету никого. И связи нет. Зима. Дай, думаю, сам попробую гусеницу поправить. Возился, возился, звено убрал, гуська короче стала, натянул ее кое-как. Но темно же – как в жопе. И фару включать нельзя. Арта вокруг работает, минометы, но не по мне. Короче, дернулся в темноте, метров триста проехал, гусеница не выдержала и о корягу опять порвалась. Я пару часов поспал, потом снова вожусь. Тихо вокруг стало. Ночь. Где я? Под утро слышу: броня гремит, не иначе – меня ищут. Я и бибикал, и фарой моргал – нашли. Думали, как обстрел начался, что я машину брошу и убегу. А я, выходит, не бросил и больше двенадцати часов с ней пробыл… И как оказалось – на нейтралке.

– Ладно, пора, – Кречет ставит чашку и встает. – Это – бронегруппа первого батальона, поехали во второй.

– Вы их не слушайте, пять орденов Мужества на двоих, – говорит зам по вооружению, когда они садятся в машину. – Что бы вы еще хотели посмотреть?

– Пункт эвакуации раненых. Пятый раз приезжаю, но ни разу не видел.

– А чего там смотреть?

– Мне антураж нужен. Мелочи, детали…

Китайский пикап не может спуститься с лесной дороги в лощину, где расположена бронегруппа второго батальона. Разбрызгивая во все стороны грязь, он буксует. Кречет и Проза выходят и идут пешком.

– Баню посмотрите? – Кречет подводит Прозу к строительному контейнеру, накрытому маскировочной сеткой.

– Да.

Внутри контейнер обит блестящей теплоизоляцией, полка с пластиковыми тазами, красным и синим, пол деревянный, полупустая бочка с водой и печь, обложенная красным кирпичом. Баня нетоплена. Но банный контейнер снаружи больше, чем баня внутри. Проза не успевает спросить об этом – Кречет обходит контейнер и открывает дверь с другой стороны.

Кривой нос делает лицо командира бронегруппы грозным, чтобы представиться, он молча указывает на бронежилет, что висит у двери. На нем наклеен шеврон «Бульдог». Кречет и Проза разуваются в крошечном коридоре, надевают шлепанцы и проходят внутрь помещения. В дальней темной комнате – спальня, явно на нарах кто-то спит, поэтому Бульдог принимает начальство в ближайшей комнате. Это кухня. Здесь царство некрашеных деревянных ящиков. Из них изготовлено все: полки и шкафчики для стен, стол, табуретки, умывальник. Единственное исключение – бак умывальника, он изготовлен из черной гильзы «Мсты».

– Возьмите себе кружки, – говорит Бульдог, и Проза с любопытством отстегивает защелки ящика на стене.

Внутри кружки всех цветов и размеров.

– А рюмок нет? – удивляется Проза.

– Я пьянку не приветствую. – заявляет Бульдог.

– Даже в отпуске? – не верит Кречет.

– Ага. Как бабки отшептали, – Бульдог рубит воздух рукой.

– Какая красота! – восхищается отделкой кухни Проза.

– К вам не прилетало сюда? – спрашивает Кречет.

– Прилетало. Позавчера буквально.

– Ушки прижали?

– А чего прижимать? Крыша железная!

Все собеседники смеются. В кухню из прихожей заглядывает боец, которому лень разуваться, Кречета он не видит и, сверкая золотыми зубами, кричит Бульдогу:

– Командир, в машине фиксики завелись, башня не встает!

– Я сейчас приду. Саблиста позови. – И, обернувшись к Прозе, Бульдог поясняет: – Саблист – культурный, хорошо рассказывает. Спортсмен.

В помещение заходит боец, выпускает струю дыма и, заметив Кречета, «бычкует» окурок. На его груди полоска шеврона с надписью «Саблист».

– Расскажи о своем ордене Мужества, – просит Кречет.

– Каком еще ордене Мужества? – удивляется Саблист. – Четыре раза представляли, но так и не дали ни разу. Одна медаль «За отвагу» – и та за ранение.

– Ладно-ладно, – Кречет загадочно улыбается, – есть у тебя «мужик».

Саблист хлопает ладонями по пустой груди, где должны быть награды.

– Вы – мобилизованный? – спрашивает Проза.

– Нет. Доброволец. С июня 22-го. В штурмовиках походил, сломал пятку. Потом мне сказали – посиди в машине, пока не заживет. Вот теперь я – командир машины.

– Интересное что-нибудь расскажете? Я книжку про вас пишу, – притворно хнычет Проза, – неправильно, когда книга состоит только из подвигов старших офицеров.

Бульдог и Саблист многозначительно переглядываются и молчат. Им места за столом, где пьют очередной чай Проза и Кречет, не хватило.

– А что рассказывать? Случай у меня был. Два подрыва за день. Едем раз вдвоем с мехводом. А рядом М75, электронная мина. Разула нам БМД, оторвала каток. Мехвод из люка вылетел – обе ноги сломал. Его эвакуировали, я жду подмогу. Приехала техничка-«эмдэмка», только подцепили машину, только тронулись, новый подрыв. Я опять цел. Вызвали БРЭМ. Мне говорят: хватит тебе сегодня. Посадили на попутный уазик, отправили в тыл. И только я из уазика вылез, «баба-яга» сожгла его.

– Страшно было?

– Обычно страшно за других. А я так ту историю и не переварил. Что мне судьба сказать хотела?

– Вы «мангалы» варите? – Кречет смотрит на часы и меняет тему разговора. – В первом батальоне почти окончили.

– Нет пока, но к ночи начнем, – отвечает Бульдог.

– Поехали! – командует Кречет Прозе.

14.00

Когда к середине дня появляются разведчики, второй батальон уже окопался. Исполняющий обязанности командира разведроты лейтенант Бекас жестом указывает примерную позицию снайперу Сайгону, а сам поднимает «Мавик», чтобы осмотреть нейтралку, уже показанную Аляской с «Орлана».

– Аляска, я – Бекас, прием!

– Бекас, я – Аляска, да!

– Аляска, я – Бекас, «птичкой» работаю от 126-й до 119-й точки, прием!

– Бекас, я – Аляска, да!

«Мавик» проходит над балкой, где среди низких деревьев повсюду разбросаны трупы украинцев. Противоположный склон оврага занимают соседи – 817-й полк 89-й дивизии. Позиции второго батальона и соседей в пределах видимости, к 817-му полку «Мавику» лучше не залетать. Своих кэп предупредит, чтоб не работали по коптеру, но соседей просить бесполезно – уведут дронобойкой.

Поэтому Бекас, осмотрев остовы сгоревших танков, проводит коптер над третьим, несгоревшим, брошенным посреди «серой зоны» танком. За ним три небольших озера неправильной формы вытянулись цепочкой среди редколесья. За озерами – болото. Дальше на возвышенности лес густеет, там два небольших опорных пункта «немцев», 125-й и 126-й согласно нашей схеме. «Мавик» зависает над холмом слева от озер. Между холмом и озерами угадывается просека, по ней с юга со стороны ЛЭП и пришел танк. Южнее, впереди через низину, виден еще один опорник – 124-й, который должен был штурмовать второй батальон, но застрял на заминированной засеке. 124-й опорник больше 125-го и 126-го, вместе взятых, видна паутина ответвлений от основной изломанной траншеи, блиндажи. Артиллерия стерла покров маскировки. Бекас направляет коптер на северо-восток, утренний бой за 80-й опорник оставил от леса голые стволы, потому на земле хорошо различимы тела погибших, в траншеях и рядом. 120-й украинский опорник тянется метров на триста с востока на запад, он южнее и чуть выше 80-го. Бекас видит, что на экране планшета «Мавика» стремительно сокращается число видимых спутников, это значит, что «немцы» гасят коптер РЭБом. 119-й украинский опорник как бы нависает над несчастным 80-м фронтом с юго-востока. Бекас разворачивает «Мавик», на карте между 80-м и 120-м опорниками обозначен ручей, впадающий в озера, но в реальности никакого ручья нет.

Пятый батальон закрепляется на захваченном утром первым батальоном 79-м опорнике.

– Может, это наши гасят? – спрашивает Бекас у низенького угрюмого шахтера Ракеты, который стоит рядом и молча следит за изображением на экране.

– Нет, – хрипло отвечает Ракета, – наша РЭБ купольная, она бы «Мавик» уже погасила. А это – американская, работает слоями. Если высоту сменить, то РЭБ коптер потеряет – и можно лететь дальше.

– Хватит, – решает Бекас.

Коптер летит на запад, оставляет позади 80-й опорник, впереди на заросшем лесом холме Бекас различает движение, приподнимает коптер повыше, зависает неподвижно и, «наезжая» камерой, исследует каждый метр леса. На вершине холма пятеро «укропов» что-то копают. Шестой должен наблюдать за передком, но почему-то смотрит в тыл.

Бекас передает управление коптером Ракете и вытирает ладони о разгрузку, оглядывает хмурые стылые лица разведчиков: снайпер Сайгон, пулеметчики Лис и Кащей, на подхвате – Ракета. Лис, Кащей, Ракета – мобилизованные шахтеры. Это их первый бой. Сайгон – снайпер тертый.

– Их пятеро, нас пятеро. Рискнем? Боевое крещение вам будет. Холм удобный, отобьем, НП оборудуем. Они половину работы за нас уже сделали. Готовы?

Шахтеры молчат, лишь Кащей кивает. Ну вот и нашелся моральный лидер группы.

– Просто верьте: страха нет! За мной! – Бекас шагает вперед и включает рацию: – Сигма, я – Бекас, выдвигаемся, прием.

Бекас короткими перебежками огибает слева поляну, на которой опустил ствол подбитый утром украинский танк. Две мысли беспокоят командира разведвзвода: «Во-первых, у шахтеров первый бой, оглянуться бы, не отстали ли? Но оглянуться – значит проявить недоверие, а в разведке главное – доверие. Во-вторых, маршрут. После утреннего артобстрела лес поредел, туман поднялся высоко, и если «немцы» успели поднять коптеры, нас сейчас засекут».

– Бегом! – кричит Бекас, ему кажется, что кусок открытого пространства между высокими пеньками, оставшимися от соснового бора, нужно преодолеть как можно быстрее.

Он понимает, что оторвался от шахтеров, но чуйка толкает его вперед.

Своего прилета Бекас не слышит. Чуть ли не в метре за спиной командира разведчиков прилетает танковый снаряд. Черный куст разрыва, оседает дым вперемешку с грязью. Оглохший Бекас трясет головой, оборачивается и делает несколько шагов назад. Щупает плечи руками: цел? На третьем шаге его походка твердеет, и Бекас выходит к ошалевшим шахтерам прямо из стены дыма вперемешку с опадающей землей.

Шахтеры стоят как вкопанные. Пулеметчики опустили оружие.

– Чё встали? – спрашивает Бекас. – Умирать рано! Погнали дальше!

Глаза шахтеров теплеют, они подбираются, бегут за командиром.

«Теперь они будут катать квадратное, если я прикажу, и носить круглое». – Бекас доволен.

Они залегают на склоне в тридцати метрах от гребня. Видимость отличная, среди деревьев мелькают лопаты и каски украинцев с ярко-зелеными проплешинами по бокам. Хохлы беспечны. Утром они дали прикурить москалям и не верят, что кто-то из орков способен на дерзкий проход в глубину нейтралки.

Бекас жестом подзывает Ракету к себе:

– Мы штурманём. Сайгон начинает.

Сайгон словно слышит слова командира и припадает к СВД. На таком расстоянии сложно продемонстрировать мастерство снайпера. Любой может попасть. Но Сайгон – красавец. Он подлавливает момент, когда сразу две каски копающих окоп украинцев видны над бруствером, и стреляет дважды, будто дуплетом.

По черепам щелкает, Бекас вспоминает выражение кого-то из взводных сержантов и бросается вперед. Есть несколько мгновений, чтобы преодолеть пространство до того, как противники успеют схватиться за оружие. Пулеметчики молотят по гребню, не позволяя уцелевшим хохлам поднять голову.

Два трупа с ярко-зелеными повязками в неглубоком окопе. Где остальные? Окопы не соединены траншеей, по ним не пробежать. Он слышит автоматную очередь за спиной и видит трех убегающих врагов. Бекас чертит автоматной очередью полосу на песке, утыкается ею в спину ближайшему хохлу. На таком расстоянии броник не спасает от автоматной очереди. Если первая пуля попадает в кремниевую пластину, крошит ее, то вторая пуля входит в это место как в масло. Хохол падает ничком и дергается, старается перевернуться на спину. Отходит. Двое уцелевших скрываются за деревьями.

Бекас смотрит туда и хватает бинокль на груди. Бинокль – с тепловизором. Многочисленные фигурки внизу разбегаются, рассредоточиваются, залегают.

– Окапываться!

Бекас считает «укропов». Сорок один человек!

Шахтеры действуют как на учениях. Лис и Ракета смещаются на правый фланг, Кащей, Сайгон уходит на левый. Выбранный Бекасом для наблюдательного пункта холм – дюна – представляет собой заросшую лесом подкову, раскрытую в сторону хохлов. Склоны в глубь кратера и отроги подковы пологие, склон, по которому пятерка Бекаса штурманула хохлов, – крутой.

Командир у «немцев» опытный, немедленно, чтобы не дать группе Бекаса закрепиться на будущем НП, он бросает в атаку всех сорок человек. Украинцы атакуют в лоб прямо по склону, бегут толпой, не успев рассредоточиться. Мобики? Бекасу некогда командовать, он ведет огонь из автомата. Он и доложить-то не успел. Чё там вещал Гризли? «Если командир лично ведет стрелковый бой, значит, он где-то облажался». И где сейчас Гризли? В Кремле? Обмывает Звезду?

Короткая атака отбита. Оба пулеметчика прижали хохлов к земле, и теперь Сайгон выщелкивает тех, кто дергается.

– Аляска, Аляска, я – Бекас, прием! – кричит Бекас в рацию.

– Бекас, я – Аляска, да.

– Аляска, я – Бекас, захватили возвышенность, точка четыреста западнее 80-й точки и триста пятьдесят восточнее 124-й точки, веду стрелковый бой. Прошу бопасы. Прием!

Просить подкрепления бесполезно, Бекас помнит утро и потери первого батальона.

– Сигма, Сигма, я – Аляска, свяжитесь с Бекасом, обеспечьте поднос, прием. – Голос командира полка спокоен.

– Аляска, я – Сигма, повторите, не принял, прием.

Кэп звереет:

– Сигма, я – Аляска, обеспечить Бекаса бопасами, связь через личку, как понял? Прием!

– Аляска, я – Сигма, да.

Бекас ждет вызова Сигмы и осматривает склоны дюны. Хохлы жмутся к деревьям, но ведут плотный огонь по гребню.

Первый снаряд трещит в воздухе и взрывается позади Бекаса, по ту сторону гребня. Осколки и взрывная волна уходят над головами группы разведчиков. Отлично! Американская артиллерия ведет отсекающий огонь, не позволяя Сигме подбросить подкрепление. «Ну и ладно, – думает Бекас, – на пару атак бопасов хватит».

Шахтеры прекратили огонь и окапываются, не обращая внимания на близкие разрывы. М—777 стреляет одна. Хохлы уползли. Рация молчит.

– Копаем норы от кассеток! – кричит Бекас.

Артобстрел завершается коротким артналетом шести советских 152-миллиметровых снарядов. Стволы гаубиц расстреляны, поэтому снаряды ложатся по обе стороны гребня.

– Все целы? – кричит Бекас.

Удивительно, но все целы. А что? Гребень – отличное место для окопов. Точно в гребень попасть тяжело, а любой прилет за гребень или перед ним означает уход осколков и взрывной волны вверх.

Обстрел прекращается. Бекас прислушивается. Бой на позициях обоих батальонов прекратился. В небе жужжит коптер. Наш или украинский? ХЗ! Слышен далекий выход и близкий хлесткий прилет. По НП Бекаса начинает работать танк. Рация молчит.

Бекас энергично копает, ему не хочется сильно отстать от шахтеров. Скоро он понимает, что окопы вот-вот станут полного профиля. Лис с Ракетой соединяют их ходом сообщения, хотя бы по колено, чтобы переползать. Траншею они стараются увести за гребень.

– Что у нас из бопасов? – кричит Бекас.

Ему докладывают, сколько осталось магазинов и ручных гранат. Одна атака – и все.

– Сигма, я – Бекас, прием.

– Бекас, я – Сигма, да!

– Сигма, я – Бекас, что с бопасами? Прием!

– Бекас, я – Сигма, стихнет – поднесем! Прием!

– Сигма, я – Бекас, да.

На холм падают реактивные снаряды. «Град»! Каждый из разведчиков старается зарыться в нору, выкопанную в стенке окопа.

Бекас считает взрывы, сбивается, выплевывает невесть откуда взявшуюся горсть песка во рту. Едва стихает, хрипит:

– «Трехсотые» есть?

Ему не отвечают.

Вторая атака аналогично первой – в лоб. Командир хохлов делает ставку на скорость? «Так кто же перед нами, нацики из 95-й или дедки из 42-й бригады?» Больше Бекасу думать некогда, он ведет огонь по мечущимся среди сосновых стволов фигуркам.

Атака захлебывается, но стрелковый бой не прекращается. Теперь «немцы» пытаются приблизиться, использую любую складку местности и любое деревце. Вот только сосны в Серебрянском лесничестве не слишком толстые, и десантники четко видят перемещения противника.

Пулеметы Кащея и Лиса умолкли. Лишь изредка слышны одиночные выстрелы из автоматов и звонкий выстрел СВД Сайгона. Это его война. Расстояние небольшое, противник не может толком укрыться, едва высовывает каску – получает по черепу. Ракета тоже прекращает огонь. Сайгон методично отстреливает любого шевельнувшегося хохла.

За спиной Бекаса пыхтение. Четверо бойцов из второго батальона волокут цинки с патронами, пятый тащит ведро, из которого торчит рукоятка ЛПО—97. Ведро наполнено ВОГами. ЛПО – вообще-то огнемет, но боеприпасы принесли осколочные. Бекас чешет лоб, вспоминая: «Можно ли ЛПО использовать как гранатомет? Ну, раз притащили, выходит, можно». Громоздкие цинки не уместились в окоп Бекаса, но ругаться нет сил. Бойцы из второго батальона молча уползают. Боятся?

Ракета приползает на четвереньках, берет цинк.

Бекас изучает ведро ВОГов у своих ног – придется работать самому.

По позиции разведчиков снова работает танк.

Глава 10

Решительные парни

15.30

Шамиль-Тихий неподвижно сидит, прижавшись спиной к дальней стенке окопа. Над ним перекрытие из бревен, впереди – широкие сектора стрельбы, сосновые ветки маскировки не мешают Тихому гипнотизировать лес в направлении 124-го опорника хохлов.

За два часа Шамиль поругался со всеми: с начальником штаба Дроздом, командиром разведроты Бекасом, не хотел расставаться со взводом. Но все тщетно. Приказ командира полка: взвод разделить и отдать Бекасу, самому Тихому идти во второй батальон инструктором. «Не ругаться же с Аляской? – думает Шамиль. – Как сказал Дрозд? «Солдатские ватаги мне не нужны!» Ладно, значит, я себя где-то неправильно повел. Хотя ребята во втором батальоне нормальные, занимался с ними, все будет в порядке!»

Но чеченцу, пусть и из Сибири, требуется время остыть, собраться с мыслями. Поэтому Тихий ушел на левый фланг второго батальона, занял крайний блиндаж на 81-м опорнике и медитирует сейчас, уставившись в сторону украинских позиций.

Где-то впереди гремит «стрелковка» – туда ушли разведчики. «Вряд ли моих бросили в бой сразу», – успокаивает сам себя Шамиль.

Его острый глаз бывалого охотника натренирован чувствовать малейшее движение. Изуродованный лес впереди не неподвижен. Ветер колышет остатки хвои – это одна динамика, ветер гонит по небу низкие тучи – другая, у скрипучих обрубков сосновых стволов – третья. Человек ли, зверь ли шелохнется сам по себе, вопреки гармонии леса и ветра – и выдаст себя резким движением. Поворотом головы, взмахом руки. Или вот как сейчас.

Прямо перед Тихим в семидесяти метрах медленно вырастает бугорок из жухлой травы. Слишком медленно для травы, болтаемой ветром, но слишком быстро для неподвижной кочки. Не отрывая глаз от каски снайпера, Тихий шарит рукой рядом с собой и отыскивает автомат, стоящий у стенки окопа. Кочка прекращает расти. Так же на ощупь Шамиль снимает автомат с предохранителя, переводит флажок на одиночный огонь и наводит на цель. Наводит, не прикрывая левый глаз. С такого расстояния Тихий не промахнется. Сухо щелкает одиночный выстрел – кочка падает, исчезает.

– Телекабель! – зовет Тихий снайпера.

«Вот бы кого показать Прозе», – думает Тихий, не отводя глаз от места, где исчезла каска снайпера.

Сейчас его зоркости не хватает различить силуэт человека на земле. Телекабель – из ВКС, попал на фронт в сентябре 2022-го с партией контрактников. Многое повидал.

Снайпер прибегает чуть ли не на четвереньках, едва не цепляясь винтовкой за стенки окопа.

– Гляди! – Тихий наводит автомат туда, где упал вражеский снайпер, и отодвигается так, чтобы Телекабель перехватил автомат, не меняя его направления, и прицелился туда, куда указал Шамиль.

– Уронил я его?

– Он там не один! – Телекабель, не отводя взгляда от новой цели, возвращает автомат Тихому и берет СВД.

Шамиль присматривается. Точно! Второй силуэт медленно движется перед линией опорника. Снайпер тоже укутан в «лешего», его винтовка не видна. Ползет к напарнику.

Телекабель стреляет, второй снайпер замирает, растянувшись на земле. Довольно хмыкнув, Телекабель уходит, а Тихий некоторое время сидит, всматривается, не притворяется ли хитрый враг убитым. Нет! Не притворяется!

«Через два дня завоняют, – думает Тихий, – а расстояние всего семьдесят метров, кушать мешать будут. А ползли они куда? С левого фланга из полосы первого батальона, по разведчикам шли работать. Выходит, помог я пацанам!»

Рядом с позицией Тихого одна за другой падают четырнадцать украинских мин. Шамиль лежит на дне окопа, уткнувшись лицом в землю, и прикидывает стоимость мин: «Ах, какие же мы дорогие!»

15.45

К началу третьей атаки «немцев» шахтеры разведвзвода Бекаса успели выкопать по запасной позиции для каждого, не полный профиль, конечно, но для стрельбы лежа сойдет. В этот раз хохлы отказываются от атаки в лоб и пытаются зайти по левому отрогу «подковы». Лис с пулеметом остается на правом фланге, остальные смещаются на левый. В окопах Кащея вдвоем тесновато. Интересно, «бабы-яги» у «немцев» кончились? Может, и правда, кончились?

Атака захлебывается на середине отрога, но хохлы словно прочли мысли Бекаса и начинают обстреливать гребень дюны из подствольников. Бекас отвечает им из ЛПО. Хохлы отступают, начинается артобстрел более тщательный, чем предыдущие. Стреляют из всех калибров. И как только они огонь корректируют в такой мешанине разрывов? Сердце Бекаса ноет от неприятного предчувствия. Он хватает рацию:

– Аляска, я – Бекас, прием!

– Бекас, я – Аляска, да!

– Аляска, я – Бекас, помогите контрбатарейным огнем. Прием.

– Бекас, я – Аляска, да!

Артиллерия работает в обе стороны, забившись в нору в окопе, мерзнущий Бекас тщательно прислушивается. Минометы, «Грады», советские 152-миллиметровые гаубицы, последним прекращает огонь зловредный танк. Бекас не верит, что наша контрбатарейная борьба справилась, отпугнули – и ладно. Но американские гаубицы М—777 продолжают хаотично долбить пригорок: то серия из одиночных снарядов, то три залпом, то шесть залпом.

Четвертая атака начинается внезапно, теперь по правому отрогу. ВОГи кончились. Пулемет Лиса молчит.

– Сайгон, прикрой, Кащей, за мной!

Он ждет Кащея и вдвоем с пулеметчиком успевает преодолеть метров тридцать к окопу Лиса, прежде чем их прижимают огнем к земле. Ракета вопит что-то нечленораздельное, в полный рост он мечется среди пеньков и стреляет из автомата от пояса. Спятил, что ли? Но нет. Лис – «трехсотый» тяжелый, он сидит, уткнувшись спиной в стенку окопа. Его неуверенные движения, вялые попытки наложить на себя жгут говорят о том, что время Лиса уходит. И Ракета отвлекает огонь на себя, чтобы это время товарищу дать.

Бекас прыгает в окоп к Лису, Кащей уходит с пулеметом к Ракете. Они залегают и ведут сосредоточенный огонь. Сухо щелкает СВД Сайгона. Снайпер ведет огонь с противоположного отрога дюны. От леса почти ничего не осталось, стволы больше не мешают Сайгону целиться. У Лиса многочисленные осколочные ранения конечностей. Разбираться в глубине ран некогда, Бекас накладывает два жгута на бедра, запоминает время, записать его нечем. «Когда же световой день окончится? Станет ли легче?» Он колет пулеметчику промедол. Небрежно и быстро бинтует одну ногу, потом другую. Бинты тут же багровеют от крови. На предплечьях Лиса кровотечение слабее, бинтовать их нечем. Бекас хватает автомат и открывает огонь по атакующим хохлам. Уже понятно, что атака захлебнулась, но украинцы все равно пытаются приблизиться ползком и перебежками, прежде чем их настигает огонь десантников.

– Командир! Бопасы все! – кричит Ракета.

Бекас вдруг понимает, что не слышит пулемета Кащея. Переглядывается с пулеметчиком, тот перебежками возвращается к окопу Лиса и копается в его коробках.

– Никогда не думал, что однажды подам такую команду, но тем не менее, – шепчет Бекас и в полный голос командует Ракете: – Примкнуть штыки!

Он передвигает чехол штык-ножа на живот и непослушными пальцами расстегивает его. Прикрепляет штык: «А у всех ли есть штыки?»

– Ниче, командир, мы лопатками! – говорит Ракета.

Разведчики таятся в окопах, прячутся в норы, жмутся спиной в укрытия. Сейчас хохлы поднимутся на холм, спрыгнут в окопы, и мы их тут примем. Взгляд Бекаса обращен в тыл, в сторону второго батальона. Ему чудится – или правда? Сквозь грохот стрелкотни еле слышно доносится дребезг.

Над срезом окопа мелькает темная каска. Маленький, с черным закопченным лицом, в обгорелой каске боец второго батальона возникает в окопе. Пригибаясь, он волочит одной рукой 30-килограммовый ящик с цинками, второй придерживает за ствол автомат, следит, чтобы не забился песком.

– Земеля! Красавец! Выручил! Как звать?

– Кипиш, – боец трясет ящик, патроны внутри дребезжат, – цинки неполные, извини.

– Нам хватит! – Бекас тянет к себе ящик. – Неси еще!

– Пацаны принесут. А я… это… – Кипиш смущенно смотрит на срез окопа, густо присыпанный хвоей, и за опущенный ствол тянет из-за спины автомат, – с вами останусь, можно?

16.00

За Т-образным столом, где верхняя перекладина – стол Аляски с развернутой картой, оборудованы еще четыре рабочих места, по два напротив друг друга. Одно место – дежурного, второе – начальника артиллерии, двух других Проза не знает, но, судя по тому, что они то и дело хватаются за трубки, люди нужные.

За отдельным столом у дальней стены смотрит в ноутбук незнакомый офицер. Это – представитель отдельной роты спецназа.

Правее такой же стол под телевизором – рабочее место авианаводчика.

Место танкиста пустует. Из дальнего угла фыркает принтер. Руст из службы защиты гостайны приносит и кладет на стол Аляски новую карту, склеенную из листов А4.

– А где плоттер, что я вам привозил летом? – Проза останавливает Руста.

– Мыши съели… еще осенью. – «Секретчик» возвращается за свой стол.

Трое офицеров стоят, дежурный сидит. Все четверо одновременно говорят по двум телефонам и двум рациям.

– Какого… одним орудием работаем? Почему не всеми одновременно?

– Три выстрела по блиндажу на 120-м – три прямых – никто не вышел!

– По блиндажу на 124-м семь прямых попаданий – толку ноль!

– Сто тридцать четвертую точку мне не видно!

– Ты доложи конкретно!

– Просит перезарядиться!

– Перегрузись!

– Визит, записывай семена удачи… – Начарт диктует координаты.

Звонит еще одна трубка:

– Кто-нибудь, ответьте этому дураку!

– Дымы надо подвести к шести, – бубнит в телефон начарт.

– Есть! – Аляска возвращает трубку дежурному, берет у него рацию, одновременно жмет руку Прозе: – Акация, ты в небе?

– Две малых и на перезарядку!

– …Запад 50! – верещит рация.

– Броня, угол ветра какой?

– Биолог от 135-й, запад 50, один снаряд, огонь!

– Акация, лети на 145-ю, – говорит в рацию Аляска.

– …спутники не отбивают, «птица» будет себя неадекватно вести.

– …у тебя есть вариант самому туда долететь!

– Расход коробочки полный!

– Биолог – на перезарядку!

– Бизон, от 135, восток 200!

– Водолей, восток 200, выстрел!

– …выстрел, как принял?

Проза постепенно врубается в суть происходящего.

– Бизон, я – Сигма, работает артиллерия со стороны 157-й точки, минометы – со 161-й.

– Вышка, я Бизон, что видите на 157-й и 161-й точках, прием!

– Бизон, я – Вышка, наблюдаю выходы: восток 200, север 150, от 157-й точки, прием. 161-ю точку выходов не наблюдаю!

– Биолог, я – Бизон, снаряд восток 200 от 157-й, выстрел! Броня, я Бизон, снаряд север 150 от 157-й точки, выстрел!

– Бизон, я – Броня, выстрел!

– Бизон, я – Биолог, выстрел!

– Вышка, я – Бизон, выстрел двенадцать секунд назад, наблюдайте.

«Броня – это, видимо, танкисты, а Вышка – наблюдатель двумя этажами выше», – определяет Проза.

Комдив врывается в ППУ, на глаза сдвинута серая гражданская кепка.

– Смирно!

– Вольно!

Сопровождающая комдива охрана остается на входе, один боец сел на стул, второму Проза уступает свое место, но полицейский жестом показывает: не надо, мол.

Комдив подходит к Аляске, здоровается.

На стене напротив стола командира полка наклеена собранная из нескольких листов бумаги фотография переднего края. Фотография черно-белая, но опорные пункты наши и украинские нанесены красным и синим маркерами и пронумерованы. Топографические карты устарели, фотоснимки с коптеров лучше показывают густоту растительности.

Аляска включает лазерную указку и докладывает, указывая синей точкой на карту.

– Да. Вот тот и тот опорники взял. А здесь – хер! Отсюда и отсюда отсекли. Они глубоко закопались. А вот здесь я стерся.

– «Двухсотых» вынесли?

– Нет!

Комдив матерится.

Дальше Проза его не слышит, Аляска отвечает что-то начальству на ухо, гость различает только слово «полька». Затем комдив явно отчитывает командира полка, но так, чтобы не слышали подчиненные.

– Да под Херсоном мы про шесть танков даже не докладывали, – громко оправдывается Аляска, – сами справлялись.

Комдив включает свою указку, зеленую, и указывает в точку чуть левее оврага, теперь его слышат все:

– Вот здесь – танк подбитый. Пока не стемнело, нужно попробовать его добить. Вызовите «бездушных».

«Бездушными» в дивизии называют операторов БПЛА.

– Пусть попробуют все виды боеприпасов на нем. Потренируются.

– Разрешите, товарищ полковник? – встревает дежурный.

Оба полковника, командир дивизии и командир полка, оборачиваются на дежурного.

– Валяй, – говорит комдив.

– Справа от оврага, – Аляска указывает место, о котором говорит дежурный, – 817-й полк. Они осматривали подбитые танки. Короче, их сапер прокрался на нейтралку, влез в открытый люк и взорвал этот танк.

– Чем взорвал? – удивляется комдив.

– Две «монки», граната сверху плюс запал, – похоже, дежурный капитан рассказывает о подвиге сапера из соседнего полка с удовольствием, – не на чем тренироваться «бездушным».

Комдив оборачивается к Аляске и обеими руками тянет карту влево.

– Готовьтесь через полосу 817-го полка заводить третий батальон. Как выполните сегодняшнюю задачу, третий батальон встанет в линию с остальными. Без уступов. По ЛЭП!

Что еще говорит Аляске комдив, Проза не слышит, он украдкой открывает карту на смартфоне и повторяет жест комдива, сдвигает овраг в сторону, находит обозначение ЛЭП. Косится на стену, чтобы привязать нарисованные опорники к конкретным точкам на электронной карте. Полк наступает с севера на юг, поэтому на стене карта перевернута относительно карты смартфона. Проза отключает кнопку компаса и вертит изображение. Итак, слева направо: 119-й опорник – хохлы, левый фланг «огненного мешка», куда попал первый батальон утром, 79-й опорник, где пятый батальон меняет первый, и чуть выше 80-й опорник, откуда выносят «двухсотых». Еще выше – большой 120-й опорник, верхний край «мешка», справа высоко, почти у самой ЛЭП, небольшие 121, 122, 123-й опорники гроздью нависают над 120-м. «А где правый край “мешка”?» – не понимает Проза. Дальше – пустошь, треугольник возвышенности, сюда ушла разведка? Еще правее вровень со 120-м опорником 124-й упирается флангом в просеку. Поляна, где стоит взорванный отважным сапером соседей танк, на карте не обозначена, зато видны три озера и за ними небольшие 125-й и 126-й опорники. Овраг глубоко врезается в нашу позицию. Карта уверяет, что никакой опушки, вдоль которой тянутся позиции 817-го полка, нет, лес обозначен сплошной. Проза вздыхает.

17.05

«Я же умер». – Иван очнулся от необычного ощущения вдоль целого левого бока. Что-то с шелестом скользит мимо него, а он этому чему-то мешает, весь такой тяжелый, большой и живой.

«Я живой…» – пульсирующая ноющая боль в руках напомнила о пулевых ранениях.

«А живот? Про внутренности лучше не думать, сколько из меня всего вытекло? Крови и не только. Сейчас я шевельнусь, и меня добьет снайпер. – Иван решает еще поспать. Вокруг тишина: ни арты, не стрелкотни. – Может, я все-таки умер? А что за хрень скрипит рядом, спать мешает?»

Иван открывает глаза. Те же сосновые стволы склоняются над ним, серое небо в вышине. Перед смертью небо голубело. «Сколько же сейчас времени? – Мысль о часах на запястье отдает болью в левой руке. – Лучше не шевелиться! И не думать об этом! Еще немного отдохну».

Иван закрывает глаза и прислушивается: «Где я? Опорник в «огненном мешке» наши вряд ли удержали. Значит, я у хохлов? Они б меня прикопали, чтобы не вонял. Кстати!» Нос заложило, Иван сопит, сморкается, пытается прочистить ноздри. Начинает крутить болью внутренности. Он замирает в надежде унять ее.

«Да, пахнет мертвечиной. В отрубе я пролежал прилично. Снова клонит в сон. Ты дурак? Какой сон?» В плечо утыкается что-то костлявое. Иван открывает глаза. «Мавик—3», без тепляка, весь изломанный, перемазанный в грязи. Оператор предвидел, что коптер подавят РЭБом, и, чтобы не увели, привязал его леской. Сейчас тянет по кустам, сучьям и окопам к себе. А чей коптер? От «Мавика» отламывается очередной крошечный пропеллер о плечо Ивана, и коптер скребется по песку дальше.

«Ухватиться бы за него, записку написать, попросить о помощи – да нечем! И потом, чей это коптер? Обе стороны используют китайские игрушки, обе стороны применяют РЭБ, обе стороны привязывают дроны леской, если лететь на разведку недалеко. Может, в степи это и уместно, а здесь, в лесу, фишка бесполезная». Иван пытается вспомнить: в каком направлении наши? И чувствует, что чудовищно замерз!

«Пулемет у ног, значит, ползти надо назад. От пулемета. Ползти? А как встать без помощи рук и не используя изорванный пресс?» – Иван думает.

Левая рука измочалена двумя пулями, правая – одной, но справа осколки в боку. Иван прислушивается: «Какая из ран болит сильнее? Один хрен! Надо пробовать!»

Он силится перевернуться на левый бок, выходит это с трудом. Его прилично присыпало землей от разрывов. Больно! Иван закусывает губу, стараясь утопить перебитую левую руку поглубже в рыхлый песок, перебирает, сучит ногами, пробует прижать колени к груди. Стылая спина не гнется. В глазах темно. Он ждет, пока боль утихнет, пока вернется способность соображать: «Нет, это не в глазах темно, это – вечерние сумерки».

Через несколько минут Иван упирается лбом в землю, переворачивается лицом вниз и просовывает левое колено под себя, ставит ногу на стопу и… толчком встает, балансирует, стараясь распределить боль в животе на обе ноги. Кровотечение возобновляется. Кровь стекает по бедрам в берцы. Надо поспешить. Иван оглядывается, видит опорник хохлов. Первый, захваченный утром. Искореженные снарядами траншеи. Наши – дальше. «До моего НП метров сто двадцать. Не дойду! – Он шагает, считает шаги, слабеет с каждым шагом. – Девять!» Испарина на лбу, которую не утереть.

– Стой, кто идет?!

Иван силится понять: откуда кричат? Крик на русском, без акцента. Свои?

– Стой, стрелять буду!

Иван хрипит в сторону темнеющего входа в блиндаж. Два наката бревен поперек траншеи, вот и весь блиндаж. Иван сипит, почти шипит:

– С-с-с-с-вои-и…

– Кто свои? Позывной?

– С-с-саноса, ты?

– Ваня? Живой?

Иван, наклонившись вперед, чуть не падает в окоп:

– Да!

Спотыкается о тело убитого. В вечерней тени не понять, наш или украинец, но падать нельзя! И Иван не падает. Обходит покойника.

– Иван! Ты сам как-нибудь, а? – просит Заноза.

Иван не отвечает, он различает белеющее в темноте блиндажа лицо оператора антидронового ружья.

– Мы раненые тут все, неходячие, – говорит Заноза.

Вход в блиндаж перегорожен двумя мертвецами, сложенными друг на друга.

– Обезбол есть? – шепотом спрашивает Иван, переступает через убитых и оказывается внутри.

Три пары обутых в берцы ног торчат из темноты, шевелятся. Живы! Заноза сидит, привалившись спиной к бревенчатой стенке. Обе его ноги выше колен перехвачены жгутами, бинты поверх штанов черные от крови. Бледный как смерть, Заноза баюкает автомат:

– Нету!

– Найди обезбол в моей аптечке. Я не могу, – просит Иван, усаживаясь поудобнее.

Ноги опять тяжелые. Иван закрывает глаза. Чувствует копошение у себя на поясе, Заноза роется в аптечке Ивана. Потом в бедро сверху впивается шприц.

– Ты, если можешь идти, уходи, – в словах Занозы неясная горечь.

– Не дойду.

– Если у тебя только руки, дойдешь.

– У меня живот. – Иван обнаруживает, что сидит в луже собственной крови.

– Мы хохлов ждем, – хриплый незнакомый голос из темноты.

Иван присматривается. На Занозе нет бронежилета. А в левом кулаке товарищ зажимает гранату. Кольцо на месте.

Заноза смотрит на висящие как плети руки Ивана:

– Когда придут, ты меня грудью накрой. Вместе подорвемся.

– Вместе, – соглашается Иван.

Он видит время на часах Занозы: «Выходит, я провалялся в лесу девять часов? Вот и вышел к своим. А толку? Все равно помирать».

Промедол начинает действовать.

– Аляска – сука, – говорит кто-то из раненых, – загнал нас в ловушку.

– С коптера не видна глубина окопов, – возражает второй, – он мог не знать.

– Не жалко им нашего брата, – стонет третий.

– Это – преступление. – У первого раненого перехватывает дыхание, и все молча ждут, пока он успокоится.

В горле у раненого что-то булькает, но, справившись с мокротой, он продолжает:

– Нашего первого комбата помните, как убило? То ж самое было. Атака на неподавленный опорник. Все ж слышали в эфире, как комбат, царствие ему небесное, Аляску матом обкладывал.

– Но комбат пошел… – не соглашается второй, – и подвиг свой совершил, пацанов не бросил.

Иван борется с ускользающим сознанием. Трясет головой и на всякий случай уточняет:

– Меня слышно?

– Да, братан, – говорит третий, который лежит в самом дальнем углу.

Иван не видит их лиц, не узнает голосов, хотя первого он должен знать, ведь тоже был под Васильевкой.

– Мы все – человеки… А человек ошибается. Разница лишь в том, кто сколько на себя берет.

Иван умолкает, ему никто не возражает, и потому продолжает:

– И цена ошибки у всех разная. Снайпер ошибся – одна цена, взводный ошибся – другая.

– И цена ошибки – жизни, – перебивает второй.

– Наши шизни, – шипит третий.

– Аляска – кэп, он берет на себя много, всех нас. И цена ошибки Аляски очень высокая. – Иван сглатывает и говорит быстро, нутро наливается смертельной тяжестью, – Будь я на его месте или ты. Кто нас знает? Как ошибались бы мы?

– Везде – бардак. – Третий раненый пытается смеяться.

– Да уж, я б накосячил так накосячил, – соглашается первый. – Но все же…

– У Аляски хоть результат есть, – перебивает его второй.

– Да, – говорит Иван, – результат есть, полк идет вперед, значит, мы гибнем не напрасно.

– А здесь? – спрашивает первый.

– И здесь, – вступает в разговор молчавший до сих пор Заноза. – Аляска цепкий, силы в кучку соберет, мозги всем расправит и… вперед!

– И потом… – Иван спешит высказаться, тяжесть из живота растеклась вокруг и давит на уши. Похоже ОНА подошла и стоит близко у самого входа в блиндаж. Тяжесть снаружи – это ОНА!

– Представьте, что Аляска сейчас чувствует, сидя на ППУ.

«Я успел! – думает Иван. – Успел заступиться за Аляску! Сказал главное! Пусть приходит!»

Но глухая тяжесть обволакивает блиндаж и как-то неуверенно пульсирует, словно кровь в висках.

– Мимо иди, – шепчет Иван ЕЙ, роняет подбородок на грудь и ускользает в беспамятство.

20.00

– Тихо, пацаны! Тихо! Я из пятого батальона. Бостон. За вами пришел.

Иван видит огромного десантника, из кармана разгрузки которого еле светит голубым фонарик смартфона. Десантник стоит на коленях под низкими накатами блиндажа и, перегнувшись в поясе, внимательно рассматривает лежащих на полу раненых.

– Тихо, малой, тихо! – Он находит в песке между Занозой и Иваном колечко и аккуратно вставляет назад в чеку гранаты, которую по-прежнему сжимает в руке Заноза. – Вот так получше.

Над головой коротко бьет пулемет.

– Это – наш! Прикрывает.

Иван слушает, как в темноте копошится медик, осматривает раненых.

– Еще гранаты есть? Кольца где? Решительные парни! Я с вами поседею сейчас! Спокойно, малой!

Бостон встает на колени добавляет яркости экрану смартфона и осматривает складки одежды раненых, песок между ними, находит одно кольцо, другое.

– По очереди, лады? – С кольцом на указательном пальце медик двумя руками обхватывает посиневший от напряжения кулак ближайшего к Ивану раненого, отрывает от груди, внимательно смотрит на гранату: – Осторожно, вот этот пальчик отожми, хорошо!

Бостон находит отверстие в чеке, вправляет туда кольцо, уверенно разгибает усики.

– Всё! Можно отпустить гранату!

Еще одно колечко сверкает в песке между колен медика, но третий раненый бесшабашно протягивает ему гранату.

– Аккуратно!

Все в порядке, чека доступна. Медик аккуратно складывает обезвреженные гранаты в рядок у стенки окопа. Запалы из них он не вывинчивает: вдруг пригодятся?

Бостон притягивает к себе медицинскую сумку, осматривает раненых, но из-за его спины в темноте Иван не видит подробностей. Он прикрывает глаза и открывает, когда слышит копошение рядом. Медик осматривает турникеты и повязки на ногах Занозы, цокает языком, хмурится. Ивана Бостон осматривает последним и выносит вердикт:

– Братан, тебя первым потащу.

Иван не отвечает. Бостон перевязывает ему руки, достает из сумки два кровоостанавливающих брикета и сует их Ивану под измочаленный броник с правого бока, потом добавляет третий.

– В сознании? В сознании! Терпи!

Медик хватает Ивана под мышки сзади и вытаскивает из окопа. Затем отодвигается, цепляется за скобу на задней части броника Ивана и волочит его по земле. Иван, как может, помогает каблуками, но сил у него немного. Ивану хочется закрыть глаза, но над ними свистят пули, некоторые в темноте падают рядом. Крошат и без того истерзанные пригорки. Бостон отдыхает у развороченных корневищ, пока в древесину впиваются новые пули, Иван ждет. Пулемет бьет все ближе и ближе, Иван угадывает, когда коллега меняет позиции, когда меняет магазин. Иван слышит мат пулеметчика, когда медик тащит его через распадок – три слившиеся воронки от снаряда. Но едва Бостон перетаскивает Ивана через гребень, пулемет смолкает.

– Бл…! – ругается медик и оборачивается к Ивану. – Тута будь!

Бостон приваливает Ивана спиной к краю воронки и исчезает в темноте.

Иван силится разглядеть звезды в плотной низкой облачности и прикидывает, сколько они прошли. Точно полпути до 79-го опорника. Там же наши.

Бостон затаскивает в воронку пулеметчика, при виде лица которого у Ивана мороз бежит по коже. Пуля пробила глаз и вышла через висок, на вид рана страшная, но неглубокая – пулеметчик в сознании, лишь дышит часто-часто. Пулеметчик Ивану незнаком, тоже из пятого батальона.

– Вставай и иди! – кричит Бостон пулеметчику. – Подумаешь, глаз?! Я пацанов не могу там бросить! Я разоружил их! И на помощь позови!

– Сейчас!

Изуродованный пулеметчик силится встать с четверенек, раскачиваясь.

Иван отворачивается, непонятно, почему медик не перевязал пулеметчика, но ответ следует немедленно – из воронки снова бьет пулемет. Бостон, подобно пулеметчику, то и дело меняет позицию, смещаясь, Иван определяет это на слух, ближе к блиндажу с оставшимися ранеными.

Наконец пулеметчик рывком встает и, наклонившись, смотрит на Ивана единственным глазом. Иван понимает, что не умрет, улыбается и теряет сознание.

Глава 11

Вторая попытка

20.00

Проза находит пункт эвакуации раненых по мусору. Разбросанные коробки, прислоненные к сосне бурые от крови носилки. Кровь старая. Материал носилок пропитался ею настолько, что стал жестким. Или это мороз? Проза видит упакованные в черные пакеты тела погибших и обходит кусты, за которыми медики занимаются ранеными.

Десантник лежит на носилках, обе его ноги бурые от крови от бедер и ниже. Медик Мага осматривает турникеты, смотрит на часы. Проза узнает раненого. Это Заноза из роты Раизова. Рядом черный щенок, одна задняя лапа маленькой собачки перевязана, вторая густо залита зеленкой. Хромая на обе лапы, неуклюже дергаясь, щенок подбирается к раненому и, распознав в нем родственную душу, лижет ему затылок. Обколотый промедолом Заноза не узнает Прозу, ему щекотно, он хихикает.

Пулеметчик Иван лежит на носилках в двух метрах от Занозы. Иван без сознания. Проза скользит взглядом по животу пулеметчика, по самую грудь перемотанному бинтами, чувствует тошноту. О Боже! Забинтованных рук Ивана Проза уже не видит – отворачивается.

На одном из крючков вешалки для одежды висят приготовленные заранее турникеты – жгуты, с другого крюка свисает гирлянда шприцев. Рядом – пустые носилки, бурые от крови и грязи.

Начмед Алексей бинтует голову еще одному раненому, крупный осколок поразил десантника в лоб, начмед занимается им лично, оставляет только один глаз. Раненый без сознания.

Прозе профиль и аккуратная борода раненого кажется знакомыми. Неужели?

Начмед замечает Прозу и комментирует:

– ЧМТ с поражением лобных долей. Глаз вытек.

Он бережно укладывает голову раненого на свернутую куртку.

– Выживет? – давится вопросом Проза.

Алексей неопределенно дергает глазом так, что дергается и плечо.

– Сделаем все возможное. – Начмед делает глубокий выдох, чтобы успокоиться. – Это – Гимнаст – лейтенант, командир взвода.

– А?.. – Проза большим пальцем через плечо показывает на пулеметчика Ивана у себя за спиной.

– Точно выживет! – обещает Алексей.

Он уже встал и шагает к столику, где раскрыты ящики с медикаментами, бинтами, жгутами, шприцами, лекарствами. Ящики всех видов и цветов: черные пластмассовые без крышки, белые из неструганого дерева, зеленые оружейные – все используется для хранения медикаментов и медицинских материалов.

«Это же связист Женя! – Проза узнает в Гимнасте знакомого по Херсону десантника. – Мне писала его жена, когда Женя получил лейтенантские погоны. Командир роты».

Во рту Прозы горько.

Подъезжает машина, все медики оборачиваются на звук: вдруг это прибыл транспорт для эвакуации? Нет. Это «буханка». УАЗ сдает задом, дверь пассажирского сидения открывается, оттуда выпрыгивает низенький боец. Это Лео, Проза узнает его по крючковатому носу. Лео дергает ручку дверцы салона, тянет на себя раненого, полулежащего на кресле второго ряда. Колено того перевязано. Раненый на полторы головы выше Лео, тот приседает, чтобы взвалить товарища себе на плечо. Глаза раненого остекленевшие, голова норовит откинуться назад.

– Его туда! – Медик Мага указывает на поляну с черными пакетами.

На лице Лео застывает недоумение, он едва не роняет раненого с плеча и удерживает, чтобы тот не упал.

Прозу посещает острое чувство, что он эту сцену уже видел в кино, дежавю. И знает, что сейчас произойдет, с точностью до жеста.

– У него же колено! Всего лишь колено, – бормочет Лео.

Он замечает нелепо откинутую голову раненого и подхватывает его под затылок, чтобы заглянуть в глаза:

– Андрюха, ты чего?

Пока тело медленно валится в траву, Лео с удивлением рассматривает свои окровавленные пальцы. И Проза тоже видит кровь на пальцах Лео и окровавленные русые волосы, выбивающиеся из-под каски на шею умершего.

Снайпер Андрей, вспоминает Проза, «ПНВ на СВД», с ним мы говорили про воспитание мальчишек и про книги Пикуля. И Прозу осеняет. «На Западном фронте без перемен», американский фильм 1979 года по роману Ремарка, сцена, где Кат умирает на руках Пауля.

Проза отворачивается и кусает кулак.

21.55

Пятую атаку опять по левому отрогу «укропы» начинают в темноте. Тепляки есть на пулемете Кащея, Лиса (его пулемет забрал себе Бекас) и на снайперке Сайгона.

Атака вялая, ее отбивают Сайгон и Кащей. Бекас не стреляет, непонятно, каких патронов осталось меньше: для его АК—12 или для пулемета?

Ракета лежит в соседнем окопе, дальше – Кипиш, он за два часа превратил запасную позицию в окоп полного профиля. Ни Ракета, ни Кипиш не стреляют. Прицелов с тепловизорами на их автоматах нет. Бекас то и дело переводит ПНВ на правый склон – там тихо.

– Командир, смотри!

Бекас замечает короткие вспышки фонариков в кратере дюны. Оттуда не стреляют.

– «Немцы» «трехсотых» выносят, – поясняет Бекас.

– Шуганем?

Бекас не отвечает.

– Эх! – тяжело вздыхает шахтер Ракета. – Что мы здесь делаем?

– Мы здесь искупаем чужие грехи, – вдруг отвечает Кипиш.

Бекасу кажется, что он уже слышал эту фразу, но от кого?

Сзади слышится шорох, Ракета вскидывает автомат:

– Стой, кто идет?

– Турист я, встречайте! – В окоп вваливается перемазанный землей Турист. – Продукты вам принес и сменные батарейки – на связь!

Ракета обнимает товарища и выхватывает полуторалитровую бутылку воды, которая идет по рукам.

– Ну спасибо, брат! – говорит Бекас. – А пожрать принес?

– Сейчас принесу. Рюкзак неподалеку.

Турист уползает – и через некоторое время возвращается с огромным рюкзаком, который сваливается в окоп.

– Разбирайте, а вот – суп. – Он вытаскивает за горлышко пятилитровую бутылку из-под воды. – И не с тушенкой, а с мясом! Ребята-снайпера вчера козу в лесу завалили…

«Война войной, – думает Бекас, – а звери в лесу живут и никуда не уходят».

Он слушает болтовню Туриста, тот шутит, подбадривает бойцов. Пока разведчики передают друг другу хлеб, консервы и бутылку с супом, ужинают, Бекас продолжает вести наблюдение в тепловизор. Засевшие в соснах осколки фонят теплом, и с чем именно возятся «немцы» неподалеку, разглядеть сложно. Точно ли выносят тела?

Через пять минут командир разведвзвода открывает огонь – хохлы все же перестали ползать по отрогу и решились на рывок в темноте.

Неожиданно плотность огня усиливается, кто-то пришел на помощь и занял позицию рядом с Кащеем. Справа Ракета открывает огонь из автомата, и Бекас переводит ствол пулемета туда. Шестая атака следует сразу за пятой, на этот раз по правому отрогу дюны.

– Рассредоточиться! – кричит Бекас неожиданным помощникам. – Сайгон – к Ракете!

Значит, у хохлов коптер с тепляком, они разглядели, что наш правый фланг пустой, – перенесли направление атаки. Сейчас ударят минометом. Бекас понимает, что дал команду рассредоточиться до того, как пришла мысль: зачем?

По позициям взвода падают четыре мины. В ответ из нашего тыла прилетают три снаряда. «Нонки» работают», – удовлетворенно думает Бекас, ища взглядом теплые желтые тени с красной каймой на правом склоне. Он вспоминает, что уже сутки на ногах и скоро вырубится. Но Бекас – спортсмен, надо отыскать в себе резервы и взять организм в руки. Он трясет головой, растряхивая по сторонам песок, отгоняя сон: «Всё! Шестую атаку отбили». Сменив пулемет на автомат, Бекас ползет по ходу сообщения на позицию Ракеты. «Интересно, где хохляцкие снайперы? – От этой мысли-предчувствия Бекас немедленно просыпается. – Неужели вчера их перещелкали артой? Всех?!»

Ракета кажется мертвым. Он лежит на дне окопа на боку, каска съехала. Уснул? Бекас тянет его за плечо. Лицо шахтера залито кровью, в каске – пулевое отверстие, но пар от дыхания есть – Ракета жив. Бекас ищет аптечку товарища, свою он потратил на Лиса. Каска спасла Ракету, пуля свернула и прошла по черепу по касательной. «Кстати, как там Лис?» – думает Бекас, бинтуя Ракете голову. Промедол? Он не может найти в аптечке обезболивающее.

23.40

Турист ползет замыкающим, впереди на расстоянии пяти метров Майор и Малыш. У Малыша снайперская винтовка «Вал», а Турист в этой «тройке» – сапер и медик. Рядом ползут еще две группы – всего восемь разведчиков должны прийти на помощь Бекасу.

Майор жестом останавливает группу, что-то долго и тщательно высматривает в тепляк впереди.

– Двое пидоров.

Малыш рассматривает противника в прицел снайперки.

– Мины ставят.

Малыш встает на колено и вскидывает винтовку, но выстрелить не успевает. «Немцы» опередили их. Слышна автоматная очередь, пули свистят над головами разведчиков. Малыша отбрасывает в сторону, каска слетает с его головы и катится в Туриста.

Майор не видит противника, но ребята из группы Бекаса сидят выше, они открывают ответный огонь по хохлам.

– Походу, в плечо прилетело, – спокойно констатирует Малыш и со стоном: – Я – «триста».

– Ну пошли тогда. – Турист подползает к Малышу и тащит его в тыл.

23.55

В окоп Бекаса кто-то прыгает.

– Товарищ лейтенант? Нас Кащей сюда прислал.

Это – Фанат, сержант – командир отделения, которое Бекас оставлял в тылу как усиление на всякий случай. Значит, «всякий случай» настал, раз Аляска прислал помощь.

– Хорошо. Сколько вас?

– Стало шестеро. После атаки. Майор, Негатив, Скиф, Миллер и Граф. Турист унес Малыша, «трехсотый» Малыш.

– «Двухсотые»?

– Нету.

– Хорошо. Выносите Лиса, Ракету и возвращайтесь. – Бекас смотрит на свои грязные пальцы в тактических перчатках, но загибать их сил не осталось. Кащей, Кипиш, Сайгон, он сам и еще шестеро шахтеров.

– Вдесятером мы еще сутки продержимся.

– Вдевятером тогда, – отвечает Фанат. – Кащея только что «затрехсотило». Легко.

00.15

Новый подполковник на ППУ сидит за дальним столом напротив Аляски. Отмалчивается. Выглядит он очень молодо, худой, гибкий, темные русые волосы пострижены явно в парикмахерской. Позывной подполковника – Салют.

– Почти Герой России, но не дали, – тихо представляет Прозе нового первого заместителя Аляска.

– А почему?

– В полку были пленные. Павел Игоревич! Познакомьтесь.

Салют молча жмет руку Прозе и рукой указывает на выход.

В столовой подполковник больше молчит, слушает пространные рассуждения Прозы о литературе и цели написанной им книги про десантников.

– У нас сейчас четыре России: Россия воюющая – здесь, Россия тыловая – волонтеры, Россия релокантов-беженцев, эти злобой захлебываются, и Россия, у которой часы 21 февраля прошлого года остановились. – Проза считает нужным пояснить дату, отличную от начала СВО: – Это – день Совета Национальной Безопасности.

Салют облизывает ложку от сгущенки и говорит:

– А моя Россия – это те пятнадцать человек, что со мной в окопе под Дудчанами остались. Вот они и есть Родина.

Собеседники делают по глотку кофе, Салют продолжает:

– А патриоты в тылу с наклейками «Можем повторить!» на машинах бесят. Ты просто постой ночь под дождем, пусть летом, стрелять не будут, просто постой. А потом скажешь: можешь ли ты что-то «повторить» или не можешь? А все эти энтузиасты, добровольцы, футбольные фанаты, мобилизованные, зэки у «вагнеров»… война для них – как уличная драка. А тут еще на подходе можно конкретно по морде получить.

Проза рассказывает историю про украинских фанатов пейнтбола, которые в начале СВО в телеграм-каналах обещали порвать «русню»:

– Их артой раскатали – и всё!

Еще глоток.

– А заключенные у «вагнеров»? Толк есть от них?

Салют оживает:

– Дело не в зэках. Секрет эффективности «Вагнера» – в системе наказаний. Пьяный – в расход! Отказ от выполнения боевой задачи – в расход!

В столовую заходит Аргон в полной экипировке, после обмена рукопожатиями он уводит Салюта на ППУ.

04.50

Серое небо над ободранным верхушками сосен голубеет.

– Долго стоим! – сердится саперный лейтенант Коростель.

«Урка», он же «Змей Горыныч», официально УР—77 «Метеорит», ерзает гусеницами на дороге. Оператор Лёха, высунув голову из башенки, прижимает шлемофон к уху, слушает команды, повторяет их механику-водителю, прицеливается:

– Левее, нет, правее, перебор, сильный перебор, левее.

Коростель пятится. Лёха скрывается внутри башенки, захлопывает люк. Секундное замешательство, и реактивный заряд с ревом срывается с направляющей, над соснами за ним тянется двойной шнур, который быстро исчезает. Далекий взрыв полутора тонн взрывчатки сотрясает воздух, с деревьев сыплются иголки и чешуйки.

Коростель не успевает проводить взглядом заряд, как «урка» сползает с дороги в лес, прячется. Рация взрывается ругательствами:

– Гагара, я – Сигма, вы куда пальнули, кретины?

Коростель закусывает губу и оглядывается. Сейчас им влетит на орехи. Краснея, он открывает на смартфоне карту и, не отрываясь от нее, быстрым шагом идет за «уркой». Из-за стволов появляется спокойный как слон командир саперной роты Гагара.

– Чего там? – спрашивает командира Коростель.

– Да достали! – хмурится Гагара. – С чего они взяли, что «Змей Горыныч» высокоточное оружие?

– Хоть не в озеро в этот раз попали?

– Не! Не в озеро!

Оба офицера смотрят в смартфон Коростеля:

– Целились по 124-му опорнику, – Гагара тычет в полоску длиной около трехсот метров, – а заряд лег куда-то сюда.

Он показывает на полукружие 125-го опорника, его длина метров пятьдесят, и прикрывает ногтем заодно такое полукружие 126-го, длина которого чуть больше. Опорники небольшие, потому что перед ними на схеме обозначено болото.

– Мины же на 124-й всю ночь снимали? – сокрушается Коростель.

– Ага…

5.00

Проза спускается на ППУ под утро. «Бип-пиу, бип-пиу», – пиликает рация.

Начарт, который сидит спиной ко входу, бубнит в телефон:

– Сто пятьдесят двойка… осколки… двадцать… сто двадцаток… шрапнельки…

Проза садится на свободный стул у стены, смотрит и слушает.

Командира полка нет. По левую руку от пустующего стола Аляски сидят рядом дежурный по ППУ «Шале» и помощник начальника артиллерии. Начарт заказывает по телефону снаряды. На месте оператора БПЛА рядом с экраном лузгает семечки очень молоденький незнакомый Прозе боец. Салют, чей стол оказался рядом с ним, откидывается на стуле, вытягивает ноги и спрашивает его:

– Будете сегодня летать?

Значит, это авианаводчик, догадывается Проза.

– В 18 часов и далеко от нас.

– На кой мы летчика вообще кормим? Он уже два раза позавтракал и сейчас догоняется семечками. А полетят только вечером – и то не у нас.

Никто не отвечает. Новый первый зам командира полка продолжает дразнить авианаводчика:

– А «В бой идут одни старики» смотрел?

– Может быть, а о чем там?

По комнате проходит легкий смешок, хихикают дежурный и помощник начальника артиллерии.

– А «Офицеры»?

– Не помню.

– А «В зоне особого внимания»?

– Я не запоминаю фильмы, говорю же, – огрызается авианаводчик.

– А по часам понимаешь? – встревает помощник начарта.

– Но карту он хорошо читает, знает, что на экране справа внизу координаты, – заступается за авианаводчика дежурный.

– Так это ж координаты самолета! – восклицает авианаводчик.

– А твой сменщик вчера не знал этого и полчаса на пупе вертелся, – говорит артиллерист.

– Так он только после училища, – продолжает защищать летунов дежурный.

– Нет. Он вообще гражданский! – радуется поддержке капитана авианаводчик.

– А, точно! Помню, как он по своей гражданской специальности на себя розетку замкнул, – не сдается артиллерист.

Все смеются, наступает минута тишины, которую снова нарушает Салют:

– Мы им танк подбили, гуську сняли, боком повернули, навели, а вы все равно не попали… —

Салют пискляво оканчивает реплику:

– Летчик: «Цель не наблюдаю»…

Никто из собеседников не отвечает подполковнику, лишь начарт кладет трубку и говорит:

– Летчики неопытные или прицелы старые.

– Или свисток без дырки, – возражает его зам.

– Может, у летчика апельсины на завтрак несвежие были? – не унимается Салют.

Авианаводчик без звука смотрит мультфильм про попугая Кешу.

6.15

– Сигма, Сигма, я Дрезден, какие будут указания? Прием!

Дрезден переглядывается с Сипухой. Указания будут. Вторую подряд сорванную атаку Аляска Сигме не простит и жалобы на саперов слушать не будет. Сипуха спокоен, он угрюмо разглядывает Дрездена из-под каски.

Сосновые стволы вокруг изрублены в щепки, какие-то еще торчат, сияют свежими ранами от осколков, еще больше переломанных стволов и веток разбросаны вокруг. Окопы оплыли из-за близких разрывов.

В небе висят «Орлан» Аляски и два «Мавика»: комбата Сигмы и Дрездена. Все командиры видят одно и то же. После удара «Змея Горыныча» от леса остались голые сосновые стволы, между которыми мелькают тени украинцев.

– Уходят! – восклицает Дрезден.

126-й опорник уцелел, но его тоже покидают немногочисленные защитники. Можно насчитать фигур десять, но считать Дрездену некогда.

– Дрезден, я – Сигма, атакуйте 125-й опорник! Прием.

– Сигма, я – Дрезден, да!

Сипуха стоит рядом. Прямо на экране планшета Дрезден показывает ему проход к 124-му опорнику, Сипуха сверяется со своим смартфоном:

– Одной штурмовой группой… И отсюда сюда. – Дрезден проводит пальцем по границе болота к 125-му опорнику. – Вторую придерживаю.

Сипуха убегает к штурмовым группам.

Дрезден видит, как восьмерка десантников обегает холм с нашим НП и парами преодолевает минное поле. Пока одна четверка прикрывает, вторая движется вперед. По 124-му опорнику густо начинают ложиться наши снаряды.

Оператор приподнимает «Мавик» повыше. Дрезден видит, что восемь десантников Сипухи без боя заняли 125-й опорник и окапываются. Возле 126-го почему-то никого нет. Артиллерия «немцев» молчит. Дрезден с оператором коптера перемещается в левую траншею роты, обходит бойцов, замерших у брустверов. Десантники демонстративно спокойны, мандраж перед атакой скрывают. Дрезден останавливается у Зимородка, молча кивает командиру второй штурмовой группы. Тихий идет сразу за Зимородком.

Дрезден смотрит на экран планшета, оператор по-прежнему держит «Мавик» над 125-м опорником, но камеру повернул на 126-й. Над траншеей в полный рост стоит наш десантник. Экран идет рябью помех, земля приближается – и… нет коптера.

6.35

Тихий с автоматом наперевес бежит за Зимородком, сзади топают берцами по песку остальные.

– По полям, по полям синий трактор едет к нам, – напевает себе под нос Зимородок.

Пот заливает глаза Тихому, он трет лоб и видит фигуру десантника, нелепо торчащую над бугром.

– Да кто ж так делает?! – кричит Тихий и бросается вперед, игнорируя метки прохода на минном поле.

Но Аллах милостив к чеченцу, и, опомнившись, Тихий прыжком возвращается в проход и ускоряется. Бугор никакой не бугор, и бестолковый боец на его крыше – мишень.

«И чему я их только учил?» – ругается на себя Тихий.

Десантников, которые осматривают 126-й опорник, трое, четвертый торчит на крыше блиндажа. Они все оборачиваются на озверевшего Тихого в некотором недоумении. «Опорник же пуст», – написано на их лицах.

– Вниз! – кричит Тихий.

Он уже разглядел еле заметный вход, скорее щель, в блиндаж. Приблизившись к ней на метр, Тихий выпускает в темноту весь магазин одной очередью. Тут же переворачивает связку из двух магазинов вверх ногами, вставляет второй и выпускает в нору второй магазин. В этот раз он поводит в разные стороны стволом, не давая невидимым затаившимся противникам укрыться.

– Сдаемся… – сдавленный голос из блиндажа.

– Шамиль, ну ты даешь! Уводи их! – командует Зимородок.

Из блиндажа выползают два украинца, бросают вперед автоматы, поднимают руки, по команде Тихого снимают броники, каски. На одном черная вязаная шапочка, на втором – зеленая. Запястье черного кровоточит. Третий «укроп» выползает и ничком падает на пороге, теряет сознание. Двое стаскивают с него каску и бронежилет.

– Пошли! – кричит хохлам Тихий.

Они отходят от опорников метров на пятьдесят по минной тропе, пленные несут раненого с трудом, бредут все медленнее, неперевязанный тяжело раненный явно истекает кровью. Тихий теряет терпение. Сейчас товарищи будут брать 124-й опорник, а он тут с этими.

– Посторонись! – кричит он.

– Не понял… – отвечает пленный в зеленой шапочке.

Он – блондин, лицо у него светлое, с широким носом, не такое чумазое, как у того, что в черной шапочке.

Тихий короткой очередью из трех пуль стреляет в спину раненому, одна из пуль по касательной цепляет ногу блондина. Тот роняет убитого и хватается за ногу.

– Не понял – хромай теперь! – зло бросает ему Тихий.

Чумазый в черной шапочке тоже перестал удерживать тело добитого товарища и растерянно озирается.

– Живее, братья-славяне, православные – или кто вы теперь? Католики?!

Пленные переходят на бег. Блондин морщится. Черный норовит придерживать теперь его.

– Ну куда вы поперлись в деревья?! Всё! Теперь вперед идите! Если подорветесь, я не виноват!

Пленные неуклюже перебираются через две упавших сцепившихся сосны, то и дело оглядываясь на Тихого. За их спиной разгорается стрелковый бой.

07.00

Артобстрел 124-го опорника с неравными перерывами продолжается почти три часа. Ближе к восьми утра Дрезден поднимает новый «Мавик», последний во втором батальоне. От леса, укрывавшего 124-й опорник хохлов, остались пеньки высотой не более метра. Окопы перемешаны с упавшими стволами и накатами разрушенных блиндажей, повсюду мусор и… последний снаряд 152 миллиметра прилетает точно в окоп. Лишенное рук, ног и головы тело украинца мешком взлетает метров на десять и тяжело плюхается далеко в стороне.

– Дрезден, я – Сигма, вперед! Прием!

– Сигма, я – Дрезден, да!

Дрезден трогает рукав Зимородка.

– За мной! – тихо командует тот штурмовикам, и вторая восьмерка бегом уходит в проход.

– Сипуха, я – Дрезден, готовность! Прием! – командует Дрезден.

– Дрезден, я – Сипуха, да! Прием!

Дрезден видит, как штурмовые четверки Зимородка и Сипухи с флангов одновременно заходят в 124-й опорник: Зимородка слева, Сипухи справа. Мелькают точечки гранат, пылят трассы автоматных очередей, разрывая брустверы.

Когда прикрывающие четверки входят в уже захваченные секции траншей 124-го опорника и занимают там позиции, Дрезден командует:

– Пулеметчики, за мной!

Он бежит вперед по проходу, бежит очень быстро, автомат прижимает к груди обеими руками.

– Где Зимородок?

Никто из штурмовиков не отвечает ему. Дрезден несется вдоль траншеи, переступая и обходя трупы украинцев с зелеными изолентами на бедрах. Тела наших погибших ему не попадаются.

– Потери?! – кричит он Сипухе, выходящему навстречу.

Тот не слышит вопроса, чуть сторонится, пропуская командира дальше. Двое бойцов с автоматами наперевес держат под контролем вход в блиндаж. Из полос света переломанных перекрытий выбираются «укропы» с поднятыми руками, молча без команды складывают оружие, снимают каски и бронежилеты, выстраиваются в колонну по одному в траншее.

Дрезден считает их: девять. Сдача в плен окончена, он идет мимо пленных.

– Что за…?

У всех хохлов битые морды, заплывшие синяками глаза, опухшие скулы.

– Что за…? – повторяет Дрезден и оборачивается к Сипухе: – Ты, что ли?

– Да не могу я! Девять человек в плен сдалось, люди же.

– Кто это вас? – Дрезден угадывает среди пленных самого старшего по возрасту солдата. Все его замполитовское нутро клокочет от гнева.

– Молодые… – отвечает пленный.

– Хлопцы из 95-й аэромобильной, – перебивает его второй, моложе, ему лет сорок пять, – каждый вечер приходят к нам на позиции «дедков бить».

– Чтобы мы службу несли, – уточняет первый пожилой.

Дрезден всматривается в его лицо, пленному лет пятьдесят или даже шестьдесят.

– Чтобы не спали в окопах, – говорит кто-то еще из строя пленных. – А как тут службу нести? Если за трое суток один сухпаек и шесть бутылок воды на всех.

– А вы из какого подразделения? – строго спрашивает Дрезден, успокоившись.

– Сорок вторая! – отвечают ему.

– Уводите! – командует Дрезден Сипухе и переглядывается с ним.

Пленных нужно убрать в наш тыл немедленно, потому что скоро коптеры «немцев» преодолеют нашу РЭБ и в первую очередь начнут бить по своим, по сдавшимся «дедкам» из 42-й бригады.

– Потери? – повторяет вопрос Дрезден.

– Пятеро «трехсотых», – докладывает Сипуха.

– Тяжелые есть?

– Нет! Все средние и легкие.

– Где Зимородок?

– Взял двоих, ушел брать 123-й опорник.

– Втроем?

Дрезден оборачивается в поисках оператора «Мавика».

– А чё? Там нет никого, – говорит Сипуха, – отсюда никто не ушел.

– Сколько их тут было?

– Тридцать человек, двадцать один – «двухсотые», остальных ты видел.

Едва командир роты Дрезден поднимает «Мавик» осмотреться, куда ушел Зимородок, как слева начинается сильный бой. Это пятый батальон штурмует самый большой 120-й опорник.

Но атака неинтересна Дрездену. Коптер скользит над лесом. В 123-м опорнике никого нет. Нет, есть! Лицо бойца обращено на северо-восток, к 120-му опорнику. 122-й опорник, 121-й. В 121-м Зимородок поднимает голову кверху и всматривается в небо, вряд ли он из-за боя слышит коптер, пытается угадать. Через мгновение все три десантника, по одному в 121, 122, и 123-м опорнике, исчезают, прячутся.

Дрезден докладывает Сигме об успешном штурме.

– Подстрахуйте атаку пятого батальона, пока шестая рота займет ваши позиции, – командует Сигма.

От леса вокруг 120-го опорника остались пеньки. Пятый батальон, обе роты в полном составе, девяносто человек одним рывком поднимаются в атаку. Четыре штурмовые «тройки» уступами идут впереди: две на флангах и две по центру, врываются в траншеи 120-го. Остальные десантники останавливаются в двух метрах перед траншеями, огнем не позволяют «укропам» высунуться из блиндажей, уцелевших под артогнем.

Хохлы из 119-го опорника плотным огнем прижимают к земле левую штурмовую группу пятого батальона, но 120-й опорник взят. Три штурмовые группы достигли целей и зачищают траншеи и блиндажи, двигаясь навстречу друг другу. Кто-то из украинцев пытается убежать, но их встречают огнем десантники второго батальона из 121, 122 и 123-го опорника.

Не делая паузы, комбат—5 Камыш бросает 15-ю роту налево, на 119-й опорник, а 16-ю – вперед в лес.

Дрезден видит на экране планшета, как бойцы выскакивают к ЛЭП, где попадают под плотный огонь украинских пулеметов. Пятый батальон отходит в 119-й и 120-й опорники.

«Интересно, – думает Дрезден, – нейтралка перед 120-м явно была заминирована и нашпигована камерами, управляемое минное поле почему не сработало? Футбольным фанатам повезло?»

Дрезден держит «Мавик» неподвижно над ЛЭП, изучая лес на украинской стороне. Бой стихает. Ответного артогня так и не было, видать, наша контрбатарейная борьба сегодня оказалась на высоте.

На просеке под ЛЭП лежит «трехсотый» «укроп». Шевелится, но встать не может.

С украинской стороны из леса выходят двое, не наклоняясь и никак не укрываясь, спокойно идут к раненому, подхватывают его под руки. По ним никто не стреляет, ни наши, ни хохлы. Подняв «трехсотого», «укропы» медленно несут его под опорами ЛЭП на запад.

На перекрестке у 124-го опорника хохлы сворачивают в сторону второго батальона, кладут раненого на землю и сдаются в плен.

– Дрезден, я – Сигма, прием!

Дрезден нажимает тангетку на «Азарте»:

– Сигма, я – Дрезден, прием.

– Дрезден, я – Сигма, возьми взвод Селезня и – на 127-й опорник. Сможете через овраг проскочить?

Дрезден сажает «Мавик» на перезарядку и по захваченной траншее 125-го опорника бежит к 126-му. За 126-й опорник боя не было, там должен закрепиться взвод Селезня. Между опорниками лес редок, по Дрездену стреляют из-за ЛЭП, замполит пригибается, но темпа не снижает. Бежит от пня к пню, от дерева к дереву. Вот 126-й опорник, навстречу Дрездену один десантник вытаскивает второго – раненого. Над ними жужжит мотор коптера. Дрезден прижимается к сосне, старается слиться с ним. Сверху, если коптер без тепляка, разглядеть стоящего у дерева человека сложно. «Птичка» улетает на охоту в наш тыл. Дрезден спрыгивает в окоп 126-го опорника.

– Ну? – Он окликает Селезня.

– Сильвер!

Расстояние до 127-го опорника метров семьдесят, но Сильвера не видно. Лишь стрелковый бой.

– Кто кого зажал? – спрашивает Дрезден. – Сильвер «немцев» или они его?

– Непонятно!

– Так чего ждем?!

Дрезден слышит интенсивную перестрелку, но в их сторону пули не летят. «Что бы я делал на месте Сильвера?» – думает замполит.

125, 126 и 127-й опорники расположены на склоне, просека ЛЭП чуть выше.

«Значит, Сильвер пролез между ЛЭП и опорником и сейчас мочит хохлов со склона».

Селезень окликает трех десантников, вооруженных автоматами.

– Вперед! – командует Дрезден.

Пара десантников прыгает в окоп 127-го опорника, вторая пара во главе с Селезнем прикрывает с фронта. Дрезден ищет взглядом Сильвера, ориентируясь по вспышкам, различает темную кепку среди сосновых корней. Стрельба стихает. Десантники Селезня вчетвером зачищают траншею. Сильвер видит Дрездена и салютует замполиту автоматом. На отважном десантнике бронежилет надет поверх зеленой майки. Несмотря на утреннюю сырость, Сильверу не холодно.

– Как я их?

Выходит, Сильвер в одиночку взял опорник? Дрезден не успевает ничего сказать. Со стороны ЛЭП раздается короткая очередь. Дрездена бросает в жар, и замполит реагирует мгновенно. Вскинув автомат, он наугад выпускает длинную очередь, нащупывая стрелка. «Который… который… где ты, сволочь?.. только что застрелил Сильвера». Герой лежит лицом вниз, затылок раздроблен пулей. Прыжками Дрезден перемещается от дерева к дереву: «Я достал, точно достал «немца», потому что ответного огня нет».

«Укроп» опирается спиной о высокий пень, сидит, смотрит в сторону своих. Его левая нога окровавлена, он оборачивается к Дрездену:

– Все! Сдаюсь! – и обеими руками бросает автомат к ногам Дрездена.

– Ты! Сука! – Дрезден в бешенстве. «Добить пидора!»

Но враг не слышит его. Вложив остаток сил в бросок, украинец бледнеет и заваливается на бок.

– И что с тобой делать? – обращается к бесчувственному противнику Дрезден. – Такого мужика застрелил!

Добить? А чем я тогда отличаюсь от Тихого и Сипухи? Он же сдался!

Из-за ЛЭП по Дрездену стреляют, он падает на землю и оборачивается к своим. Взвод Селезня занял 127-й опорник, десантники открывают огонь, прикрывают отход замполита в траншею. Когда Дрезден спускается в окоп, он видит на дне тело Сильвера.

– Кто там? – хрипло спрашивает Селезень.

– Хохол. «Трехсотый». Пленный.

– Забирать?

Дрезден чувствует, что страшно устал за утро, он не отвечает Селезню, а хватается за рацию:

– Сигма, я – Дрезден, 127-й – наш, прием!

Глава 12

Золотая середина

8.15

Около ППУ Прозу ждет УАЗ военной полиции. Старший машины услужливо распахивает дверь багажника с решеткой на окнах, это – отделение для задержанных.

– Мне сюда? – улыбается Проза.

– Нет! Пока нет! Подарки сюда ставьте, – улыбается в ответ сержант, в салоне мало места, представляется: – Седой!

Аляска, обрадованный вчерашней победой, решил, что самое время Прозе отвезти в госпиталь подарки на 8 марта девушкам-медикам.

Заднее сиденье УАЗа завалено оружием и бронежилетами. Чтобы посадить Прозу, сержант все отодвигает за спину водителя.

Проза достает блокнот для записей и многозначительно спрашивает Седого:

– Расскажите, пожалуйста, а чему вас война научила?

– Ненавидеть замполитов, – коротко огрызается полицейский.

– Я – не замполит. – Проза укол игнорирует. – Людей, может, повидали интересных?

Удивленный Седой оборачивается на переднем сиденье посмотреть на собеседника, но Проза не шутит.

– Людей? Ну да. Люди… они разные. К нам попадают обычно те, кто о товарище не думает.

– Пьянство?

– Да.

УАЗ выбирается из Кременной на шоссе. В полукилометре на обочине стоят две машины: армейский КамАЗ и гражданская иномарка. Рядом – влюбленная парочка: солдат и девушка неподвижно стоят, обнявшись и прижавшись друг к другу животами. На улице начало весны, холодно, и у бойца, и у девушки куртки распахнуты, чтобы уловить хоть каплю тепла друг друга. На проезжающую мимо машину военной полиции влюбленные внимания не обращают.

Седой говорит:

– Люди есть ответственные и безответственные. За год войны я это научился ценить и научился чувствовать.

– Ответственность… – Проза смакует слово на языке и задумывается.

Машина въезжает в деревню, рядом – торговые ряды. Проза в окно рассматривает мирных жителей и говорит:

– Наверное, ответственность – это то, что отличает нас от «нетвойняшек». Мы в ответе за этих людей…

– «Нетвойняшек»? – перебивает его Седой, это слово он слышит впервые.

– Это те, кто «нет войне» в социальных сетях, – поясняет Проза.

– А-а-а… – Сержанту неинтересны «нетвойняшки».

– Мы несем ответственность за русское население Украины, за этих людей, которые нам доверились и позвали на помощь.

Сержант молчит, но слушает.

– А «нетвойняшки» в тылу – они даже за себя не в состоянии ответить. Не то чтоб друг за друга.

– Я другую ответственность имел в виду, друг за друга в бою. Если человек – пьяница, как на него можно положиться? – На этой фразе сержант обрывает разговор.

12.05

– Приехал? – Угрюмый Купол обнимает Прозу на ступенях госпиталя. Первый этаж высокий – ступеней много.

Вышедшие покурить раненые сверху наблюдают за разгрузкой подарков «на 8 Марта» – взгляды скорее равнодушные, чем любопытные. Проза немедленно замечает это Куполу.

– Сейчас более-менее со снабжением, – объясняет Купол, когда они поднимаются по лестнице на третий этаж в его комнату, – И приколов хватает.

– Например?

– Иногда такую пургу присылают – хоть стой, хоть падай. Юбки, гетры, детские халаты. О, недавно прислали морские тельняшки детского размера. Мозаику 3D присылали, видимо, чтобы мы тут не скучали.

– Люди от души это делают! – заступается за далеких гражданских волонтеров Проза.

– Понятно, что от души, – улыбается Купол, – мы не ругаемся. От души «письма солдату» – вот это по-настоящему трогает. Но распределять надо грамотно.

– Это как?

– Ну, чтобы не было, что в одном подразделении целые коробки нераспечатанных детских писем, а в другом – ни шиша.

– Замполиты недорабатывают?

– Недорабатывают.

– А что сейчас больше всего нужно?

– Пижамы больших размеров. Именно больших размеров ХБ. Мы их в БПК отдаем стирать, там их кипятят, садятся сразу. Так что больших размеров пижамы – любое число возьмем.

Они садятся за стол: Проза на кровать, Купол – на стул. Повара – парень и девушка – накрывают на стол. Рацион со времен Херсона не изменился. Каша, тушенка, капустный салат.

– Из историй? – Купол задумывается. – Берислав же помнишь? Стою на крылечке, курю. Три танка подъезжают. Пылят. Старлей вылез, подошел – «пустите переночевать». «Ну, ночуй – не жалко!» Полчаса проходит, танкисты всё у брони возятся.

– Что за танки были?

– Т—90. Так вот, полчаса проходит, человек двадцать из грузовиков: «Пустите переночевать», замызганные все. Чую – не то что-то. «Откуда вы?» – спрашиваю. «Из-под Дудчан». Спустился к себе, позвонил, так оттуда хохлы прут! Вышел к ним: «Ах вы, сукины дети, в госпитале решили спрятаться, а «немцев» я с ранеными должен останавливать? А ну – марш на позиции!» И выгнал их, и танкистов тоже. О! С человечком тебя сейчас познакомлю! Отправляем его завтра. Успей поговорить.

Купол на диете, оставляет кашу недоеденной, уходит, через пару минут возвращается с раненым на костылях и снова уходит – привезли свежую партию раненых.

Виталий – Партизан – комбат 834-го полка, подполковник, ранен в ногу, в разговоре то и дело морщится. Темная щетина уже проступает на бритой когда-то голове, но глаза веселые.

– А я накаркал себе судьбу! – с гордостью говорит Виталий.

– Как?

– Интернет есть? Наберите в Ютубе «Позовите меня на войну». Только спел, только выложили – повестка приходит! Так я вернулся в ВДВ.

Они слушают ролик Виталика, потом долго жмут друг другу руки.

– А моих однокашников – подполковников и полковников – пенсионеров не берут на войну, – рассказывает Проза, – служили они, служили, сейчас ПВО – главный род войск, а фигушки: не нужны старые полковники Родине!

– Может, потому, что времени много прошло? – предполагает Виталий. – Я-то всего два года как уволился.

Купол возвращается с незнакомым военным, указывает на Прозу:

– Вот! Говори!

– Вы, говорят, уазиками дивизии помогаете? Можно нам один?

– Это – медик артполка, – представляет его Купол.

– Ну вы, ребята, даете! – возмущается Проза. – Где вы раньше были? Мы уже штук семьдесят поставили в разные подразделения, одна ветошь осталась.

– Нам для раненых, – мямлит медик артполка.

– Поищем, конечно, – обещает Проза.

– Тогда можно и нам в госпиталь? – просит Купол. – Один!

– Вам тоже уазиков не досталось?

И медик, и Купол отрицательно качают головами.

– Скромные все, аж противно!

15.10

Из госпиталя Прозу везет «медичка» – бывшая скорая. Водитель, невысокий, с черными как смоль волосами, не знает, кто такой Проза, смущается, принимает его за начальство. Едут молча. Проза ощущает себя одиноким. Все, к кому он ехал, герои его первой книжки…

Хотел поделиться… подписать… Автограф…

Они же в тексте себя находили!

Стерлись. Дурацкий глагол. «Двухсотые» и «трехсотые».

Проза теребит смартфон, но слезы мешают читать сообщения Тёмы.

– Можно у магаза остановиться? – неуверенно просит водитель.

– Конечно. – Прозе не хочется разговаривать, но зачем же смущать человека? – Я не начальство, я – писатель. Книжку про десантников написал.

– Ух ты!

Начинается необязательный разговор – из тех, что порядком поднадоели Прозе, и он прерывает рассуждения водителя о великой русской литературе вопросом:

– А вы давно тут?

– С самого начала. С Киева.

– И где тяжелее всего воевалось?

– Под Херсоном. – Водитель всматривается в дорогу. – По пять-шесть раз в день через Каховский мост мотались с ранеными и обратно… под «хаймерсами», средь бела дня. Тогда страшно было. Раз еду, возвращаюсь пустой. Я только тяжелых отвез. А навстречу наш КамАЗ с легкими «трехсотыми». Там еще изгиб такой был…

– Да, я помню, они по нему целились все время.

– Вы там тоже были? – Водитель поворачивает голову к собеседнику.

– Был… И тоже по этой дороге ездил, пока легковые пускали.

– Да. Потом перестали пускать, оставили мост только для раненых.

– Остальных паромом, да.

Водитель молчит, вспоминает что-то свое, потом продолжает рассказ:

– И вот встретились мы у этого места как раз, ладошками друг другу помахали, там сложно разъехаться было. Но разъехались, и только метров двести я отъехал, аккурат по тому месту, где мы встретились, прилет «химеры». Словно они специально старались подловить две машины на мосту.

– Ага, однажды по машине СОБРа попали, полный кузов народу. Помню тот случай.

– И вот чему меня тогда война научила: искать золотую середину, держаться ее. Чуть быстрее или чуть опоздай я тогда – и привет. Одинаково смерть!

– Это, кажется, наш КамАЗ, тормозните, пожалуйста!

16.30

Старший машины – Турист. Все разведчики – на задаче, а сторожившего тыловое расположение роты Туриста послали на лесопилку за материалами для часовни: доски, мебельные щиты – все, что сумеют добыть.

Проза сидит посередине, справа Турист, он успел связаться с женой и теперь рассматривает фотографии из дома на смартфоне.

КамАЗ трясет – читать новости, только что скачанные у магазина, где была зона Wi-Fi, невозможно.

Салон в идеальном состоянии, блестит свежей краской, все чистое, словно водитель только что на мойке побывал.

– Как? – удивляется Проза.

– Машину надо любить, – усмехается водитель.

Ему под сорок, черный «ежик» на голове лишь слегка тронут сединой на висках.

– В ноябре возил по лесу лес на КамАЗе. Чахотка-а-а-а! Вторая передача – и все! Кряхтел весь, пердел и скрипел. Потом в ремроте ему аппаратуру раскомпьютерили, и поехал! Этот – новый! Нет, не буду врать, хороший образец. А вот «Урал» новый получал недавно, тот весь развинченный. Такое чувство, что на заводе ключей нет. А здесь я все поправил, все подтянул, отрегулировал.

– А разница с водителями-контрактниками есть?

– Они ни хрена не умеют, не знают. А у нас опыт, стаж, на разной технике на гражданке накатался. А он в КамАЗ садится и по рулевой колонке кулаком бьет. «Зачем?» – спрашиваю. ГУР барахлит, отвечает. Этот «чайник» даже не знает, что гидроусилитель у КамАЗа не там! Он на «Урале» до этого ездил.

На лесопилке Проза остается в кабине, чтобы почитать наконец новости без тряски. Но водитель и разведчик быстро возвращаются.

– Едем за этим мужиком, он покажет, где лесоматериалы дешевле. – Турист указывает на фиолетовую «Ладу»-«четверку».

КамАЗ трогается.

– И вообще, – добавляет разведчик, – он посоветовал к администрации обратиться, они могут нам лес бесплатно выделить. Квота какая-то есть.

– Ну да. А то вы к лету совсем лес «съедите», – замечает Проза.

– В смысле?

– Надо выделять районы заготовки дров. А то бойцы – люди простые, далеко ходить не будут, скоро вокруг расположения одни пустоши останутся. И привет маскировке.

– Согласен, надо поднять вопрос.

Проза обращается к водителю:

– Скоро стемнеет, а у нас ни навигатора, ни Яндекса, ни карт бумажных. Едем непонятно куда. Как возвращаться планируете?

– А я дорогу запоминаю! – со спокойной гордостью отвечает водитель.

– Когда книжку подарите? – напоминает Прозе Турист.

– Сейчас приедем – сразу подарю.

18.00

– …И очисти ны от всякия скверны… – Отец Пересвет обходит строй бойцов третьего батальона, они расступаются перед ним. В руках у батюшки крест, десантники прикладываются к нему. – Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас! – непрерывно повторяет отец Пересвет.

Наконец батюшка останавливается перед строем.

– Веруйте! Веруйте! Веруйте! Крепко веруйте в Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую Богородицу! Веруйте, что Бог нам дал и нашего президента! Веруйте крепко! Молитесь за свой народ! Переживайте за свое Отечество! Только тогда мы становимся настоящими верующими, православными людьми! Когда мы переживаем. Не судим, а переживаем! За свой народ, за своих офицеров замечательных, за своих солдат, которых Бог нам дал. Которые выполняют задачи, вместе трудятся с нашими замечательными офицерами! Веруйте и молитесь за них, за их матерей, которые стоят на коленях и молятся, за весь Русский мир, в который входит и Украина, которая на самом деле сбилась с пути, которую обманули, которую оболгали и натравили на Россию. Дорогие! Будем молиться! Будем уповать! И если наше нравственное воинство станет на колени и помолится, и благословится, и причастится, и исповедуется, и раскается во всех грехах (у каждого из нас есть свой грех), и пойдет выполнять задачи с чистой душой – тогда на стороне этого народа будет всегда Бог! Потому что победа дается только чистому сердцем воинству, чистому сердцем полководцу, тогда ему сопутствует и наполняет его сила Божия. Посмотрите на историю – начиная с Александра Невского, этого замечательного полководца и политика. Посмотрите на наших всех-всех полководцев, достигших победы на поле брани. Только Бог, дорогие мои, только Бог, его сила дает победу. От нас только подвиг, усердие. Все эти трудности, все скорби – для того, чтобы очистилось наше сердце! Все, что Бог нам посылает сейчас, нашей Родине, это для того, чтобы мы очистились, очнулись от греховного сна. Грех помрачил нас всех! Но истина – на нашей стороне! На той стороне закрывают храмы, избивают священников. Да поможет нам Господь, Матерь Божия, Святитель Николай! Я вижу, как наши офицеры, наши солдаты переживают за врагов наших, украинцев. Как говорят, мы ненавидим войну, но мы готовимся к ней. Мы ненавидим идти в бой и убивать там тех, кто запутался. Но мы идем и защищаем будущее своих детей, близких и родных, сохраняем свой дом в безопасности. Поэтому всем милости Божией! Всем крепости! Храни всех нас Господь!

Рота уходит.

– А когда им на задачу? – спрашивает Проза у Дрозда.

– Завтра! Отец Пересвет! – окликает священника начальник штаба полка.

Отец Пересвет подходит, но Дрозд показывает на будущую часовню:

– Там человек ждет! Поговорите!

Слово «человек» звучит из уст Дрозда многозначительно. Отец Пересвет кивает и, поправляя крест на груди, направляется к часовне. Ее только начали возводить, но Проза видит, как в темноте дрожит огонек лампадки.

– А кто там? – спрашивает он Дрозда.

– Пулеметчик. Тяжело ему! Вчерашнюю историю про трубу слышали уже?

– Про какую трубу?

Дрозд пересказывает бой за трубу и в конце восклицает:

– Впервые в жизни я поверил в сводки Конашенкова! Своими глазами увидел!

Они некоторое время молчат, затем Дрозд, словно спохватившись, восклицает:

– А тот капитан-артиллерист пошел-таки у меня воевать! И нормально воюет! А вы в меня не верили!

Темнеет, когда из часовни быстрым шагом выходит боец и, не оглядываясь, исчезает в лесу.

– Травма у человека, – разводит руками отец Пересвет.

Он умолкает, Проза и Дрозд ждут.

– Когда человек нажимает на спусковой крючок, особенно вот так, как он вчера, – отец Пересвет крестит спину давно скрывшегося в лесу пулеметчика, – ему нужно объяснить себе, что произошло. Пойти человек может тремя путями. Во-первых, очерстветь… стать циничным. Вроде как человек не страдает, но внутри… Мозг один и сердце одно, такому человеку адаптироваться к мирной жизни трудно будет. Второй путь – убедить себя, что противник нелюдь, а ты имеешь право на все.

– Мы – шахиды! – вспоминает беседу с имамом Тихим Проза.

Но отец Пересвет игнорирует его и продолжает:

– Но с такой картиной мира, где противник – нелюдь, человек становится неадекватным, даже если выживет. Какими глазами он на своих детей смотреть будет? Нельзя звереть, нельзя стать волком. Потом в человеческое состояние трудно возвратиться.

– Это – виды ПТСР? – спрашивает Дрозд.

Но вопрос начальника штаба батюшка тоже игнорирует, ему важно договорить.

– Третий путь: покаяние и молитва за человека, жизнь которого ты оборвал. Не надо создавать иллюзии. Нужно признать реальность происшедшего.

– А месть за павшего товарища? А ненависть к врагу? – не сдается Дрозд.

– А убийство ради убийства? Кураж? – поддерживает Дрозда Проза.

Взгляд отца Пересвета тяжелеет, ему явно не нравится, что собеседники не услышали его слов о покаянии и молитве.

– Поиск крови – это грех сладострастия. Те, кто убивает куража ради, те погибают! – восклицает батюшка. – Злоба ослепляет, ненависть разрушает, ожесточение не дает правильно оценить ситуацию в бою.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! – из темноты возникает Тихий.

Дрозд вздыхает и уходит с ним.

– Вот разведка. Шамиль же разведчик? – провожает взглядом Тихого отец Пересвет.

– Командир третьего взвода. Да, – подтверждает Проза.

– У нас была монахиня Адриана. В Великую Отечественную войну многократно переходила линию фронта. Постриг она уже потом приняла, после войны. Так вот она говорила: «Главное при выполнении таких заданий – самообладание. Сдержанность, спокойствие, умение владеть собой, внутренняя сила, бесстрашие – это все грани равновесия… душевного равновесия. Антипод равновесия – суетливость, беспокойство, нервозность. Эмоциональный вихрь, крайности – приводят к потере самоконтроля и поражению».

19.00

Тихий выходит из штабной землянки и обращается к Прозе:

– На ППУ поедете со мной? Могу забросить!

Проза садится в уазик Тихого.

– А эту машину мои земляки нам купили! – с гордостью говорит Тихий. – Я ее лично трое суток гнал из Сибири. Вылез в позе шахматного коня! Так что не только вы нам помогаете!

– Да я и не претендую!

– И верите? Ни разу не платил за еду! Видели, что я в форме, и так кормили. Один раз даже заправили бесплатно! Тебе, братан, бесплатно, говорят.

Разговор смещается на события сегодняшнего дня и успех второго батальона. Про успех пятого батальона Тихий не говорит, отмахивается. Он рассказывает, как добил раненого пленного, спокойно, безо всякой рефлексии. Проза вспоминает разговор с отцом Пересветом и мысленно жалеет, что Тихий не успел к началу беседы. Интересно было бы послушать версию имама о видах ПТСР.

– Страшно было? – спрашивает Проза.

– А страха нет! Мы, мусульмане, убеждены в смерти, – говорит Тихий. – Я не думаю, сколько я проживу, я думаю, как я проживу. Надо просить у Бога дни, чтобы укрепиться в вере, и Бог даст эти дни! Только вслух надо молиться. Молитва вслух искренняя.

Глава 13

Победа?

21.30

Аляска, Салют и Аргон собрались вокруг карты на столе командира полка. Проза видит, что на карте из фотографий, которая висит на стене ППУ, нет точек и опорников, про которые говорит кэп. Украдкой Проза делает пару шагов вперед и заглядывает в карту из-за плеча невысокого Салюта.

Аляска карандашом отмечает Аргону россыпь строений бывшего пионерского лагеря:

– Где-то здесь развернете КНП третьего батальона, ты контролируешь.

«Сражение за избушку лесника», – вспоминает Проза термин времен Первой мировой войны, но прикусывает язык, чтобы не прогнали. За строениями на карте начинается проселочная дорога на юг в сторону ЛЭП.

Аляска указывает на стык правого фланга второго батальона и левого фланга будущей позиции третьего батальона. Здесь просека ЛЭП и проселочная дорога образуют перекресток. 147-й опорник расположен на возвышенности сразу за ЛЭП по правую сторону от дороги, напротив 125-го и 126-го, где закрепился второй батальон. 146-й опорник украинцев расположен по левую сторону дороги, чуть в глубине.

– Ночью на 147-й заведем разведку, под утро второй батальон шестой ротой атакует 146-й. «Немцам» станет не до вашей ротации.

– Пустовато у 127-го. – Салют смотрит на схему переднего края.

Командир полка сверяет схему на стене с картой на столе и соглашается с новым первым заместителем:

– Думаю, посадим сюда противотанкистов. А твоя задача – под шумок завести на позиции обе роты третьего батальона. Чтоб во тьме не заблудились!

Аляска обращается к дежурному:

– Бальзака на связь!

– Бальзак, Бальзак, я – Шале, прием! – бубнит в рацию дежурный.

Аляска встает и переводит взгляд на Аргона:

– Двух подполковников хватит?

Подполковники кивают.

– Выдвигаетесь налегке, все для обогрева Синица довезет к 6, максимум к 6.30 утра.

Аргон и Салют уходят.

– Вот кончится война, выйду на пенсию, на дачу – в огород. Забыть всё! – мечтательно вздыхает Аляска.

– Не-е-ет! Товарищ полковник, – не соглашается Проза, – война победой не кончится! Вы здесь государево дело делаете, а после победы что? Оставите государство вернувшимся релокантам? У Путина какая проблема? Вырастить преемника!

– Ну, наверное, вырастит!

– Нет, проблема – не в конкретном человеке, – Проза морщится, злится на себя, что не может подобрать нужное слово, – проблема – в работе социальных лифтов. Важно будет после победы открыть для ветеранов СВО социальные лифты.

– Да, всё опять сползет в криминал, как после Афгана и Чечни. Будут бродить банды неприкаянных ветеранов, кого не взяли сторожами и вахтерами, – отвечает Аляска.

– Это будут сотни тысяч человек и миллионы волонтеров, которые их поддерживали. Поколение победителей! Понимаете? Их не получится запихнуть сторожить садики и больнички.

Аляска не отвечает.

– Вот возьмем, к примеру, Белоруссию в 60-е годы. Партизанская республика. Социальные лифты работали только для бывших партизан. Если ты не партизан – ты никто. Нам точно так же нужно сделать. Если ты не участник СВО и не волонтер, то ты никто. Речь не про нас с вами – мы старые. Я говорю о поколении мальчишек, которым сейчас 20–30 лет. Именно это поколение обеспечит преемника. И этих мальчишек нужно обучить, подготовить. Школы губернаторов, президентский резерв, система вузовского и послевузовского образования. Им через 10–20 лет возглавлять страну. Кто будет их воспитывать? Вы! Готовьтесь работать, товарищ полковник!

– Поколение победителей, – Аляска словно катает фразу на языке, улыбается, – скажете тоже. Нам еще победить нужно!

Проза продолжает с пафосом:

– Война по опасности – третья в истории России после Смуты и Великой Отечественной. Исключительно высокие ставки! Люди это осознают! На кону судьба страны и будущих поколений. И понимание серьезности противостояния России и НАТО сплачивает людей. Нас охватывает порыв, подобный тому, который собрал русских людей вокруг Минина и Пожарского 400 лет назад. Когда простые люди вдруг поняли, что, если мы не спасем страну, ее никто не спасет!

– Никто, кроме нас!

– Да! Этот порыв дорогого стоит, его нельзя растерять всуе! А вы на пенсию собрались! Ай-яй-яй!

– Да ладно вам! – Пафос Прозы веселит Аляску. – Вернется наше поколение победителей с войны – и снова пойдет работать на условного Абрамовича. Так все будет? На новые яхты олигархам зарабатывать вместо конфискованных. Я не прав?

Сбитый с толку Проза умолкает, собирается с мыслями:

– Честно? Не знаю, что вам ответить. Будет обидно, если повторится история 1812 года. Когда народ победил Наполеона, простые люди удивили всех, и царя в первую очередь, патриотизмом, а их назад – в крепостное стойло! И ничего в стране не изменилось!

– А кончилось все поражением в Крымской войне! – говорит Аляска.

– О! Как далеко вы смотрите!

Авианаводчик бубнит в телефон:

– Кляпы пленным, они не должны переговариваться и должны быть обездвижены.

Авианаводчик замечает, что в данный момент говорит в комнате один, а все смотрят на него, и решает обратиться к Аляске:

– Товарищ полковник, мы, кажется, разобрались в их позывных. Сизый и Денщик, – он встает и показывает командиру полка экран своего смартфона, – только в перехватах хохлы говорят: «У Сизого и Денщика все ОК, они – 450». Что такое 450?

23.15

– Аляска, я – Аргон, прием! – раздается голос Аргона из рации.

В помещение ППУ быстрым шагом входи командир полка и хватает со стола рацию:

– Аргон, я – Аляска, прием!

– Аляска, я – Аргон, все по плану, занимаемся НП, прием!

Проза вытягивает шею. На карте, принесенной Рустом, он различает треугольный флажок рядом с пионерским лагерем и надпись «Аладдин». Аляска замечает любопытство Прозы и поясняет карту:

– Пятый, второй батальоны, противотанкисты, третий – на позиции. Аргон оборудует НП.

Командир полка обращается к дежурному:

– Третий нормально сел?

– Да.

– Связь есть со всеми?

– Со всеми!

– Саперы?

– Работают!

Внезапно Аляска звереет и оборачивается к начарту:

– Подзатыльник тебе дать? Почему полчаса никто не работает?

Начальник артиллерии хватается за трубку:

– Биолог, дай одну мину, восток 150 от 129-й точки.

– Внимание! «Суперхлам» 817-го летает, осторожно! – сообщает дежурный о взлете БПЛА соседнего полка.

4.45

Ночью выпал снег, на фоне которого хорошо различимы как окопы «укропов», так и фигуры пятерых разведчиков: командир взвода Бекас, Фанат, Негатив, Скиф, Миллер. Где-то со снайперкой замаскировался Граф. Разведчики прячутся среди безголовых сосен неподалеку от ЛЭП. Светает. Командир разведвзвода лейтенант Бекас поднимает «Мавик» и неподвижно подвешивает его над перекрестком ЛЭП и проселочной дороги. Да, 147-й опорник отлично виден даже без тепловизора. По форме опорник напоминает треугольную свастику. Одна из траншей частично перекрыта – блиндаж. Бекас переключает камеру в режим тепловизора. Квадратик перекрытия светится от тепла – точно блиндаж. В окопе зеленеет фигурка наблюдателя.

Бекас возвращает «Мавик» и сажает его на ладонь.

– Биолог, я – Бекас, прием. – Самому себе голос командира разведвзвода кажется сонным.

– Бекас, я – Биолог, да, – немедленно откликается командир САУ «Нона», приданной разведчикам.

Для штурма 147-го опорника определена специальная частота, чтобы никто не мешал болтовней в эфире их взаимодействию.

– Биолог, я – Бекас, точка 147, север 100, север 50 и север ноль, три снаряда – огонь!

– Бекас, я – Биолог, работаю!

На просеку ЛЭП падают два 120-миллиметровых снаряда, оставляют черные пятна воронок на белом снегу. Третий снаряд приходится в метре от траншеи. Зеленая фигурка наблюдателя исчезает.

– Вперед! – командует Бекас своим шахтерам.

Разведчики выбегают на просеку ЛЭП, когда дым от разрывов еще не рассеялся. Если просека и была заминирована, то артобстрел мины стронул.

– Биолог, я – Бекас, по 147-му семь снарядов! Потом смена позиции!

– Бекас, я – Биолог, да!

Снаряды падают в лес в ста метрах, шахтеры замедляют бег. Бекас пробегает мимо опоры, перепрыгивает свисающий оборванный провод и прикидывает на взгляд безопасное расстояние до разрывов: девяносто метров, семьдесят метров. Пожалуй, ближе опасно, могут зацепить свои.

Едва падает седьмой снаряд, Бекас залегает прямо у противоположной опушки просеки. Его разведчики падают. Интервал между бойцами десять метров. Наблюдатель, если выглянет, сразу заметит темные фигурки разведчиков. Но Бекас разлеживаться не планирует. Схема атаки на 147-й опорник заранее доведена до Биолога.

– Биолог, я – Бекас, 70 на запад от 147-го, четыре снаряда – огонь!

«Нонка» кладет первый снаряд из очереди аккурат в семидесяти метрах от блиндажа между двумя концами «свастики» украинских траншеи. «Не высунутся! Не рискнут!» – радуется Бекас.

Не открывая огня, группа, разбившись на пары, взлетает на пригорок с опорником. Бекас и Негатив заходят с тыла к траншее, устремленной на юго-запад, Фанат и Миллер остаются у траншеи на восток, Скиф с пулеметом уходит к траншее на северо-запад. Блиндаж окружен.

– Биолог, я – Бекас, 146-й – запад 200 четыре снаряда, потом смена позиции, прием!

– Бекас, я – Биолог, да!

«Нона» Биолога заградительным огнем отсекает 147-й украинский опорник от ближайшего 146-го, который расположен по другую сторону проселочной дороги, глубже в лесу.

– Пидоры, сдавайтесь! – кричит Бекас между разрывами снарядов.

В ответ раздается автоматная очередь. Потом с другой стороны блиндажа – вторая. Разведчики не стреляют. Миллер, Негатив и Фанат забрасывают блиндаж гранатами. Бекас тоже успевает бросить одну, прежде чем из блиндажа кричат:

– Всё! Сдаемся! Не стреляйте!

Хохлы по одному выходят из блиндажа, бросают оружие, снимают каски, бронежилеты и укладываются в шеренгу лицом вниз. Миллер и Негатив не спускают с них стволы автоматов. Фанат и Скиф заняли позиции в траншее.

– Сколько вас? – кричит Бекас.

– Было десять, – отвечает хохол, вышедший из блиндажа первым.

На снегу – восемь распростертых фигур.

– Остальные?

– «Двухсотый» и «трехсотый».

«Нонка» прекращает огонь.

– Биолог, еще семь снарядов, я – Бекас!

– Бекас, я – Биолог, да, потом ухожу на перезарядку.

– Биолог, я – Бекас, принял.

– Негатив, уводи их! – командует Бекас.

– Всё, пацаны, ваша война окончилась! – радуется Негатив. – Колонной по одному бегом марш!

Пленные рысцой бегут вниз к просеке, их сопровождает Негатив.

– Бекас, я – Биолог, расход коробочки полный!

– Биолог, да.

Бекас переключается на частоту «Шале».

– Аляска, я – Бекас, 147-й наш! Прием!

Тревожную морозную тишину разрывает рев двигателей русской бронетехники из-за ЛЭП.

5.35

– Товарищ полковник! Готово! – кричит через всю комнату ППУ оператор БПЛА.

На телевизор выведено изображение с камеры беспилотника, тот неподвижно висит над перекрестком.

– Аляска, я – Бекас! 147-й – наш! Прием!

– Бекас, я – Аляска! Принял! Обнимаю! Молодцы! – Командир полка встает и подходит к экрану. – Сереба, я – Аляска, начинайте движение! Прием!

– Аляска, я – Сереба, принял!

Первая БМД—4 пересекает просеку чуть восточнее перекрестка, вторая следует за ней на дистанции двести метров. Друг за другом четыре машины взбираются на метровый отрог опушки и углубляются в лес. Огибают холм, делают петлю.

– Сереба, я – Аляска, вы куда едете? – Командир полка матерится.

Четыре БМД делают петлю вокруг пустого холма в лесу и со второй попытки влетают на холм со 146-м опорником. Между окончанием работы Биолога и атакой бронегруппы не прошло и пяти минут.

– «Немцы» в перехватах вопят, – говорит Аляске спецназовец из своего угла и меняет тон на притворно визгливый: – «Русские идут!»

– Всего-то четыре БМД. – Аляска оборачивается к Прозе: – Слишком хорошо получается.

– Шале, я – Аргон, по нам работают, прием!

– Аргон, я – Шале, да!

– Аргон, я – Бизон, сообщите, откуда по вам работают? Прием!

– … работают со стороны 157-й и 165-й точек…

– Аргон, я – Бизон, да!

– Геодезист, я – Бизон, два снаряда по 157-й точке. Броня, я – Бизон, два снаряда по 161-й точке. Огонь! Аргон, я – Бизон, наблюдайте! Прием!

Аргон не отвечает.

– Вышка, я – Аляска, что видишь между 157-й и 165-й точками? Прием!

– Аляска, я – Вышка…

Здание ППУ легонько вздрагивает, моргает свет, все переглядываются. Следует еще два толчка от дальних прилетов. Аляска, не обращая внимания на волнение всех вокруг, изучает карту.

– … наблюдаю выходы «химер» из-за горизонта, – продолжает доклад Вышка.

– Аляска, я – Аргон, прием! – Голос будущего начальника штаба Аргона грустный.

– Аргон, я – Аляска, да!

– Аляска, я – Аргон, завалило нас.

– Аргон, я – Аляска, подробнее! Прием!

– Аляска, я – Аргон, полпакета «хаймерсов» по КНП, снаряд попал у входа, дверь заклинило.

– Аргон, я – Аляска, потери есть?

– Нет потерь…

Аляска смотрит на пионерский лагерь на карте:

– Аргон, я – Аляска, доложите план действий, прием!

– Аляска, я – Аргон, пока у «птички» заряд есть, работаем, потом попробуем откопаться.

– Аргон, я – Аляска, добро.

5.15

БМД Максима-Серебы идет головной. Башня обложена изнутри мешками с песком, над крышей – решетка против коптеров. Десант цепляется за броню снаружи. Максим в башне один, 100-миллиметровых снарядов в укладке нет, только 30-миллиметровые для автоматической пушки.

Мехвод Руслан рывком останавливает БМД в пятидесяти метрах от опорника 146 «немцев», темные брустверы окопов в рассветной мгле на фоне выпавшего ночью снега хорошо различимы. Сереба открывает огонь из автоматической пушки. Машина Саблиста, что идет следом, становится пеленгом чуть позади слева, а третья БМД – чуть справа. Разворачиваться в строй фронта опасно из-за минной опасности. Но трех автоматических пушек с расстояния пятидесяти метров достаточно, чтобы не дать украинцам высунуться, пока десант спрыгивает с брони за землю. Пушки крошат настилы блиндажей, деревья, потрошат брустверы. Падают перебитые сосны.

Сереба видит, как один гранатометчик, едва высунувшись, роняет трубу и прячется. Справа мимо пролетает граната. Значит, второй гранатометчик рискнул выстрелить, но промазал.

Отстрелявшись минуту, максимум полторы, БМД пятятся задом. Замыкающая машина сумела развернуться на пятачке. То благословенное время, когда уже не темно, но еще не рассвело, когда операторы коптеров слепы, прошло. Нужно смываться.

Руслан ведет БМД строго по колее, стараясь не потревожить старые украинские МВЗ. Вот уже просека позади. Возле 124-го опорника, перекопанного вторым батальоном, Сереба выбирается из башни. Сваренный «мангал» мешает выпрямиться, масксетка трепещет на ветру. Колонна из четырех БМД, по-прежнему сохраняя дистанцию в двести метров, огибает опорник и около взорванного украинского Т—64 выбирается на проселочную дорогу. Сейчас дело пойдет резвее. Максим изо всех сил напрягает слух, сквозь рев четырех двигателей ему мерещится жужжание. Нет! Не мерещится! Первый FPV ускоряется и пикирует в борт БМД Саблиста. Взрыв, клубы белого дыма окутывают БМД. Руслан, поравнявшись с товарищем, замедляет ход. Но пламени нет. Дрон-камикадзе вынес товарищам ходовую. Дым рассеивается, Саблист и его механик-водитель выбираются из пострадавшей БМД. Оба одинаково трясут головами, приходя в себя после попадания и контузии.

– Гони! – кричит Максим Руслану в открытый люк.

Передние две машины уже скрылись в лесу.

Пикирующий FPV срывается почти на визг, Максим напрягает ноги и прижимает руки к груди. Не успеть! FPV по касательной врезается в крышку двигательного отсека БМД и взрывается. Оглушенный Максим летит вперед и вверх. «Порхай, как бабочка», – мелькает дурацкая мысль. Он падает плашмя на бок, ни бронежилета, ни каски на нем нет, лишь кевларовый поджопник. Оглушенный Максим перекатывается по грязному снегу, вскакивает. Болит только задница, он ощупывает ее левой рукой. Кевларовый поджопник посечен осколками в труху, но свое дело сделал – крови нет и ран тоже. Максим смотрит на машину. Горящая БМД, кашляя двигателем, проплывает чуть ли не в метре от командира бронегруппы.

– Стой! – кричит Максим и вытягивает шею.

Языков пламени немного, двигатель работает, машина – на ходу. Понятно, что Руслан его не слышит и продолжает вести поврежденную машину.

Максим догоняет БМД, запрыгивает на корму и чуть не сваливается от жара пламени, пыхнувшего в лицо. Огибает возгорание и, хватаясь за обрешетку так и не понадобившегося «мангала», возвращается к башне.

– Гони! – кричит он в люк Руслану. – Сколько можешь, тяни! Пока не добили!

Максим прыгает в башню, хватает огнетушитель и, вернувшись на броню, выпускает все его содержимое в развороченную крышку двигателя, выбрасывает пустой.

– Едем, командир? – удивляется Руслан.

– Едем!

Но чуда не случилось. Пламя снова появляется за башней. Чудо, что двигатель все еще работает.

– Двушку пропилили! – кричит Руслан.

Машина несется по лесу, встречный ветер раздувает пламя на корме. Башня постепенно наполняется дымом, Максим цепляется за края открытого люка и непрерывно смотрит вниз, в темное нутро БМД. Он успокоился, очевидно, что БМД не спасти.

– По моей команде бросаем машину! – кричит он Руслану и, едва в башне появляются искры от полыхающего двигателя, командует: – Стой!

Рывком обеих рук он вытаскивает себя из башни. БМД резко останавливается. Он спрыгивает на броню, оттуда – на землю. Перед ним овраг. Рядом прыгает с брони Руслан. Вдвоем они добегают до оврага и залегают за мгновение до того, как с треском детонирует БК.

– Четверочку пролетели, – с гордостью говорит Руслан, – а я не верил.

– Чего-о-о?

– Четыре километра на горящей машине, – объясняет довольный собой механик-водитель. – Фартовые мы.

Глава 14

Контратака

07.50

– Аляска, я – Дрезден, прием!

Голос в рации спокоен, но деланое спокойствие никого на ППУ не обманывает. Тишина в эфире продлилась недолго.

– Дрезден, я – Аляска, прием!

– Аляска, я – Дрезден, сменил разведку на 146-м и 147-м. Слышу шум бронетехники с запада, прием.

Командир полка не успевает ответить Дрездену.

– Аляска, я – Салют, слышу шум бронетехники со стороны 155-й точки, прием!

– Салют, я – Аляска, принял!

– Бальзак, я – Аляска, движение бронетехники в вашу сторону, прием!

– …со стороны 157-й, 161-й точек… – перебивает Салют ответ Бальзака.

– Аляска, я – Бальзак, прием! – В скрипучем голосе командира противотанковой батареи слышится сарказм.

– Бальзак, я – Аляска, да.

– Мобики бегут, командир. 84-й опорник… Я – Бальзак, прием.

– Джет, я – Аляска, доложи обстановку, прием!

– Аляска, я – Аргон, Джет – со мной, прием.

Аляска шепотом матерится.

– Салют, я – Аляска, доложите, где вы находитесь и что наблюдаете? Прием!

– …Третий батальон отошел, 85-й опорник – пусто. Нахожусь на 86-м, со мной шесть человек. Пулемет… – в голосе Салюта слышен нескрываемый азарт, – Аляска, я – Салют, прием!

Аляска смотрит на карту. На самом правом фланге пионерский лагерь, где завалило Аргона, левее 86-й опорник с группой Салюта, еще левее 84-й и 85-й, откуда отошли мобилизованные. Затем овраг, 83-й опорник лицом в овраг, выше – озера, 125, 126 и 127-й опорники с двумя ротами второго батальона. На 127-м опорнике – противотанковая батарея Бальзака.

– Карел! Я – Аляска, прием! Ты хоть взял что-нибудь в своей жизни, чтобы вот так вот опорники сдавать? Собрать людей, занять позиции! Доложи план действий, как будешь возвращать 84-ю точку?

В помещение входят зам по тылу Синица и кадровик Селен. Селен открывает папку с документами, собирается что-то доложить, но, наткнувшись на тяжелый взгляд командира полка, закрывает папку. Аляска обводит взглядом помещение ППУ, медлит. Повар Петр приносит чай, ставит кружку на стол. Командир полка произносит:

– Со мной остаются дежурный и начарт, остальные с Олегом Константиновичем. Вы на чем приехали?

– На УАЗе-«профи». Привезли теплые вещи для третьего батальона и печки, – отвечает Синица.

– Отлично, забираете все РПГ, которые найдете, записывайте координаты. – Аляска указывает на карту.

Синица и Селен открывают на смартфонах приложение AlpineQuest.

– Займете позиции на 53-м опорнике. Где-то там прячутся седьмая и восьмая роты. Вам, Денис Сергеевич, отыскать седьмую роту. Салюту я поручу искать восьмую. Она где-то здесь. – Аляска тыкает пальцем в 54-й опорник. – Связь с Салютом – раз! И заставьте командиров рот выйти на связь – два! «Азарты» к ушам скотчем им привяжите!

Аляска ругается, видит вопросительный взгляд повара и кивает. Все офицеры уходят с ППУ, кроме начарта и дежурного. С Аляской также остаются спецназовец и авианаводчик.

– «Птичку» вдоль ЛЭП запустите от 120-й точки, – говорит Аляска.

На экране ноутбука оператора БПЛА появляется изображение леса, черный столб дыма стелется над покореженными соснами.

– Наша «коробочка» горит, – сообщает дежурный по «Шале».

Всем не до БМД. Оператор «наезжает» камерой на перекресток дороги и просеки ЛЭП в районе 146-го и 147-го опорников. «Орлан» проходит над ними, дальше лес редеет, среди сосен появляются несколько темных силуэтов. Они возникают буквально на мгновение, прежде чем экран идет рябью. Оператор нервно тыкает по клавиатуре.

– Все… товарищ полковник, нет «Орлана».

– «Мавик» поднимайте!

Оператор бубнит в рацию:

– Бальзак, Аргон, я – Акация, в вашу сторону идет бронетехника. Что наблюдаете?

– Аляска, я – Аргон… – В эфире виснет пауза. – Наблюдаю четыре танка и четыре БМП. Прошли между 128-й и 129-й точками.

– Бальзак, я – Аляска…

– Аляска, я – Бальзак, так точно, танки наблюдаю, работаю…

– Салют, я – Аляска, у вас ПТО средств нет? Не геройствуй, отходи на 55-й, ищи восьмую роту, ротного, – Аляска ярится, но тут же гасит вспышку гнева, – и готовьтесь заводить их.

Аляска изучает карту: разрушенный снарядами HIMARS пионерский лагерь, где в ловушке под завалами остается на КНП третьего батальона Аргон, расположен как раз на линии отхода группы Салюта. Аляска просит дежурного соединить его с комдивом.

8.15

Зам по тылу Синица видит в окно уазика горящую БМД—4 и понимает, что ее поразил дрон, а его машина с офицерами в кабине и кузове – лакомая цель для противника. Торопить водителя нет смысла, машина на максимальной скорости несется по танковой дороге. Грязь из-под колес не брызжет, а расходится волнами. Выпавший ночью снег растаял.

В четырехстах метрах падает снаряд. Столб земли, поднятой взрывом, устремляется выше деревьев.

– Стой! К машине! – кричит по-уставному Синица и, прежде чем хлопнуть дверью, указывает водителю на просвет между лесными дюнами: – Там должен быть старый капонир.

Подполковник не помнит капонир, он угадывает. Линию опорников от 53-го и дальше на запад строили соседи, 817-й полк. Наверняка они, как и мы, использовали любую складку местности.

Офицеры хватают гранатометы и залегают в лесу. Артналет – короткий, не больше восьми прилетов 155-миллиметровых снарядов. Явно стреляет одиночная американская гаубица М—777. Зона обстрела смещается южнее – к 84—86-м опорникам.

Растянувшись в колонну с большим интервалом, офицеры углубляются в лес. Остро стоит запах недавних разрывов. Поваренок Петр держится рядом с Синицей, в его руках РПГ, за спиной автомат стволом вниз.

Навстречу попадаются отдельные бойцы. Их вид скорее ошарашенный, чем испуганный. Мужицкая основательность, так помогавшая им перезимовать в лесу, еще не лишила их лица уверенности.

– Где командир взвода? Где ротный? – кричит Селен.

– Вы какая рота? – спрашивает Синица.

Постепенно сержанты собирают укрывшихся в старых землянках десантников. Селен находит командира роты Карела:

– На какой точке вы должны быть?

– Вот на этой! – Ротный смущенно протягивает смартфон.

– Координаты какие?

Они оба смотрят в смартфон, лицо Селена багровеет:

– Вот же координаты, где вы должны быть, точка в четырехстах метрах отсюда.

– Там… эта… хохлы… уже…

– Да ну? И сами себя обстреливают? – издевается над Карелом Селен.

Синица останавливается рядом с ними. Он знает, что «немцы» безо всяких церемоний наносят удар по своим, если считают целесообразным.

– Ходи так-так! – успокаивается Селен. – Разбивайте взводы на группы по четыре человека. В первой четверке пулемет. Сейчас пойдем!

В небе жужжит моторчик «бабы-яги».

– Не толпиться! – кричит Селен.

– Первая четверка – за мной! – Синица вспоминает, что он старший по званию.

Пулеметный расчет и двух автоматчиков он уводит мимо ставшего озерцом болота на 54-й опорник. Левая траншея выдается вперед, на бугор.

За спиной слышны крики, коптер все-таки по кому-то попал.

– Занимаем позиции, окопы приводим в порядок. – Синица прыгает в траншею и идет по ней на бугорок.

Повар Петя неотступно следует за ним. Зам по тылу осматривается.

Опорники, где сейчас приводят себя в порядок обе роты третьего батальона, были второй линией обороны 817-го полка. Главная линия проходила дальше: 83, 84, 85 и 86-й. Поэтому между линиями не было МВЗ. Зато осталось много тропинок. Бойцы соседей за зиму подъели лес «на дрова», прежде чем командование запретило это. Артобстрелы добавили, потому лес впереди представляет собой мешанину голых сосновых стволов: одни стоят, вторые наклонились, третьи уже упали. Хвойных макушек у сосен почти не осталось. По сути – не лес, а замусоренная поляна, на которой продолжают падать одиночные снаряды. Уцелевшие опоры ЛЭП торчат впереди. Пожалуй, лес сохранился лишь в окрестностях 86-го опорника, потому что развалин пионерлагеря зам по тылу не видит.

Синица ищет крестик под одеждой и бронежилетом и прислушивается к разрывам. Вверху жужжат коптеры.

– Наш один, остальные хохляцкие, – мрачно говорит зам по тылу повару и извлекает из-за разгрузки рацию. – Аляска, я – Синица, прием!

– Синица, я – Шале, прием!

– Шале, я Синица, нахожусь на 54-й точке, приводим бойцов в чувство. Прием!

Синица обходит бойцов, пулеметчик – явно опытный – курит, его второй номер бодрится.

В десяти метрах дальше один автоматчик энергично окапывается, второй тараторит в полный голос:

– Святы Боже, Святы крепки, спаси нас!

– Не кричи ты так, – просит Синица, – «бабу-ягу» не услышишь!

Неожиданно для себя подполковник замечает, что у молящегося бойца взгляд твердый, отнюдь не испуганный. Боец замолкает.

– Говорят, лучше читать «Покров Богородицы», – говорит Синица.

– Пресвятая Богородица, покрой меня! – начинает молитву боец.

Синица отворачивается.

– Ё! – Боец с лопатой падает на дно траншеи.

Синица пригибается – до того как слышит близкое жужжание над головой, зажмуривается. И… ничего не происходит.

Оба бойца завороженно смотрят на ВОГ, сброшенный «бабой-ягой» за спину молившемуся. Граната лежит на песке. Не взорвалась.

– Вот это – чудо! – спокойно произносит Синица. – Отойдите подальше на всякий случай. И укройтесь. «Баба-яга» по четыре штуки носит.

Зам по тылу выглядывает из-под поваленной сосны, слышит жужжание моторчиков коптера, но сельскохозяйственный дрон, переделанный украинцами под беспилотный бомбардировщик, он не видит.

Быстрым шагом Синица возвращается к Петру, но поделиться историей чуда молитвы не успевает. Повар, не пригибаясь, стоит в окопе. Каска на его голове съехала набок, ремешок расстегнут, Петр, приложив руку к уху, напряженно вслушивается в происходящее за линией ЛЭП.

Артобстрел впереди сменяется чередой частых минных разрывов, и… из-за ЛЭП ясно слышен рев танковых моторов.

«Серое облачное небо высоко, – замечает подполковник и тянется к рации. – Кто-то же должен доложить?»

На ставшее поляной расположение 84-го и 85-го опорников выползают четыре танка и четыре БМП. До них метров триста. Танки открывают огонь. Первый снаряд прилетает в бруствер неподалеку от пулеметчика.

– Похоже, всё! – говорит Синица и тянется к гранатомету.

«Сейчас наша война окончится. Горстка штабных офицеров, растерянные мобилизованные, из ПТО только гранатометы. И восемь единиц бронетехники», – думает зам по тылу.

Но твердая на ощупь труба успокаивает подполковника. Чувство оружия! Оружия, которым Синица, пускай и тыловик, умеет пользоваться. Он готовит РПГ к выстрелу.

– У меня день рождения сегодня, – зачем-то вспоминает повар Петя.

Вертолет делает вираж над самой головой, но сильный взрыв заглушает шум лопастей. Еще один. Синица и Петр падают на дно окопа. Подполковник видит грязь на берцах повара у своего лица.

Синица вскакивает и снова пригибается, потому что в двухстах метрах от них начинают сыпаться с неба реактивные снаряды «Града».

«Как бы к нам не залетело». – Синица садится на дно окопа так, чтобы прижаться спиной к дрожащей от близких разрывов стенке. После «Града» по поляне приходит залп 152-миллиметровок, еще один.

Синица выглядывает из окопа. Башня взорвавшейся БМП кувыркается выше опоры ЛЭП. На поляне горит семь единиц техники. Последний танк движется вдоль 53-го опорника, ближе к 83-му, довольно далеко от позиции Синицы. Но зам по тылу четко видит крест вермахта на его броне.

– Суки! – ругается подполковник.

Сразу несколько гранат РПГ стартуют из разных мест чуть ли не одновременно, чтобы остановить, поджечь, разорвать этот уцелевший ненавистный немецкий танк.

– М-да, – глубокомысленно нарушает внезапно наступившую тишину Петр, – теперь я поверил в мощь русского оружия.

– Поздравляю! – вспоминает о дне рождения повара зам по тылу.

– Вот вам пополнение, товарищ подполковник. – Синица слышит из-за спины голос Селена, оборачивается и видит с капитаном-кадровиком четырех бойцов, у одного из которых укутанная камуфляжем снайперская винтовка.

– Сейчас важно не пропустить темп, – говорит Синица. – Сколько всего бойцов собрали?

– Двадцать четыре человека – седьмая, с командирами, одиннадцать – из восьмой.

– Группами по восемь вперед! Догоняйте!

– Есть!

Селен убегает в сторону 53-го опорника. Едва он скрывается среди стволов, Синица выбирается на бруствер, оборачивается к десантникам:

– Пока суета, бегом к 85-му. Вы там должны были сидеть. Там и окопаетесь.

Он слышит лязг оружия вдалеке и видит, как из 53-го опорника появляются две группы бойцов по восемь человек. Один из них машет рукой Синице. Это Селен.

– За мной!

Они молча бегут среди горящих танков и БМП, дым стелется у земли. На поляну падают мины, но десантники ускоряются. Неужели удастся пробежать триста метров без потерь? Никто не стреляет. Противника не видно. Смотреть на обгоревшие трупы «укропов» зам по тылу избегает.

– Синица, я – Шале, 150! – ППУ проверяет связь.

– Шале, я – Синица, 160!

– Синица, я – Аляска, прием! – ворчит рация.

– Аляска, я – Синица, да!

– Синица, я – Аляска, доложите обстановку! Прием!

– Аляска, я – Синица, заняли 85-ю. Прием!

– Селен, я – Аляска, доложите обстановку, прием!

– Аляска, я – Селен, заняли 84-ю. Прием!

– Салют, я – Аляска, доложите обстановку! Прием!

Салют не отвечает.

– Синица, я – Аляска, соберите с Селеном всех с ППУ и возвращайтесь! Прием!

– Аляска, я – Синица, да!

– И не выстрелили ни разу, – сокрушается Петр, его глаза блестят от возбуждения, – опять к кастрюлькам!

Но он явно рад отбитой атаке и сгоревшему танку.

09.05

Новый первый зам. командира полка Салют находит восьмую роту в 55-м опорнике. Здесь лес не успели снести артой, поэтому укрыться можно. Комроты материт бойцов, но Салюту ругаться некогда.

– Я – Салют, новый первый заместитель командира полка, – представляется он командиру роты, – группами по четыре, ты с первой, за мной!

Дым от сгоревшей бронетехники относит на восток, и если «немцы» успели занять 86-й опорник, Салюту с восьмой ротой не поздоровится.

– Географ, я – Салют, сто метров севернее 86-й положите один дым.

Салют жмется спиной к узкому высокому пню и рассматривает лица троих мобилизованных. Они мандражируют, командир роты психует.

– Откуда вы?

Бойцы по очереди отвечают:

– Омская область.

– Кемерово.

– Красноярск.

– Сибиряки, значит.

– Салют, я – Географ, выстрел! – шуршит рация.

Салют выглядывает из-за пня.

– Географ, я – Салют, направо 10 – еще дым.

Подполковник ждет несколько секунд прилета и, дождавшись, срывается с места. На бойцов не оборачивается. Короткими перебежками, готовые огнем прикрыть друг друга, десантники парами проскакивают от укрытия к укрытию. В тридцати метрах от 86-го опорника Салют замечает, что «немцы» не успели его занять. Задав командиру роты направление, подполковник возвращается за второй четверкой. Опять бегом туда, так же бегом обратно. Выведя к опорнику вторую четверку десантников, Салют видит, что первая четверка так и не заняла окопы.

– В чем дело? – кричит он ротному.

– Там снайпер!

– «Двухсотые» есть?

– Нету.

– А почему решили, что снайпер?

– Видели.

Салют высматривает прогалину по пути к опорнику и ползет от дерева к дереву. «Если снайпер видит, мне – конец». Выбравшись на кочку, он коротко выглядывает из-за нее. «Раз! Нету снайпера! – Переползает к другой кочке, снова выглядывает, теперь в другом направлении. – Нету снайпера!»

И только с третьей попытки он видит «лешего» – снайпер не угадал с погодой, и его маскировка кажется инородным комом на фоне растаявшего снега. Незамеченным Салют переворачивается на спину и ерзает по грязи броником, словно собираясь закопаться поглубже. Вытаскивает смартфон и включает AlpineQuest.

– Географ, я – Салют, прием! – зовет он несколько раз.

– Салют, я – Географ, да! – наконец отвечает начальник артиллерии.

– Географ, я – Салют. – Подполковник прикидывает высоту деревьев и сохранившиеся кроны сосен. – Можете положить мину? Диктую «семена счастья».

Он диктует координаты.

– Салют, я – Географ, выстрел! Наблюдайте!

Салют слышит свист 120-миллиметровой мины, которая падает в семидесяти метрах. Он выглядывает и восхищается точностью наводчика: «Неужели прямое? Так и есть. Снайпера размотало по деревьям. Бывает же так!»

Салют ищет взглядом лицо командира роты и кричит:

– Всё! Нет снайпера!

Салют не ждет, пока восьмерка десантников займет позиции на 86-м опорнике. Идет первым. Опорник копали соседи – десантники из 817-го полка, значит, перекапывать ничего не нужно!

По Салюту стреляют, стреляют почти в упор, но очередь проходит мимо. Подполковник падает и перекатывается в сторону, чтобы укрыться за корягой. Снова стреляют, но уже не в него. Салют оглядывается. Бойцы залегли, кроме одного, который прямо под пулями бежит к его укрытию.

– Спасибо! Откуда стреляли, заметил?

– Да! Из блиндажа!

– Потому мажут. Ты прикрываешь огнем меня, я – тебя! Я пошел!

Салют вскидывает автомат и, петляя, бросается к опорнику, забирая в сторону от перекрытия блиндажа. Украинцы укрылись в блиндаже во время минометного обстрела и не успели занять позиции в окопах. А может, он там один? Салют видит серые выхлопы стреляющего автомата, но самого автоматчика словно нет. Фонтанчики пуль мечутся вокруг блиндажа. Боец, чьего имени он не успел спросить, старается подавить противника. Салют падает, когда замечает темнеющий вход в блиндаж, и тоже начинает стрелять. Хохол прекращает огонь. Десантник бежит в сторону и занимает позицию с другой стороны блиндажа. Вдруг там тоже есть выход?

– Хлопцы! Всё! Сдавайтесь! – кричит в темноту Салют.

В ответ ни звука. Отставшие десантники восьмой роты занимают позиции в опорнике.

– Кончилась ваша война! Или гранатами забросать?

– Выходим!

– Принимайте! – бросает Салют командиру роты.

Первый зам командира полка внезапно теряет интерес к пленным.

– Товарищ полковник, вы куда?

Но Салют, не обращая внимания на вопрос, смотрит на остатки строений пионерского лагеря. Там явно что-то происходит. Фигуры в камуфляже мелькают среди развалин.

– Аргон, я – Салют, прием!

Рация отвечает немедленно.

– Салют, я – Аргон, прием!

– Аргон, я – Салют, как вы?

– Салют, я – Аргон, с какой целью интересуетесь?

Салют фыркает в рацию, а предыдущий первый зам командира полка спокойно продолжает:

– В туалет сложно сходить, а в целом терпимо, батарейки «птичек» сели.

– Аляска, я – Салют, наблюдаю у НП Аргона пидоров, прием!

– Салют, я – Аляска, принял, да!

– Аляска, я – Салют, разрешите…

– Оставить, Салют! я – Аляска, наблюдайте за ЛЭП.

– Аляска, я – Салют, принял!

12.25

Зам по тылу Синица отыскивает уазик роты обеспечения в прогалине в трехстах метрах от 53-го опорника. Да, он угадал, коллеги из 817-го углубили ее и превратили в капонир.

– Товарищ полковник, масло течет! – докладывает водитель старшина Юра.

– И чего?

– Заливаю, но… далеко не проедем.

– Если не уедем от передка подальше, нас с коптера грохнут! Поехали!

– А вещи?

– Как стемнеет – повезем!

УАЗ проезжает метров четыреста, когда двигатель клинит. Синица вылезает из мертвой машины. Осматривается. Сегодня мы один раз фарт поймали, а второй раз? Подполковник осматривает небо и вместо жужжания коптера слышит шум мотора. По лесной дороге на бешеной скорости летит КамАЗ. Юра и Синица энергично машут водителю. С визгом КамАЗ тормозит. Это машина только что привезла боеприпасы и сейчас пуста. Вдвоем Синица и Юра перегружают вещи из кузова уазика в КамАЗ. Пуп Синицы противно ноет, когда он в одиночку забрасывает наверх печку. Потом вторую. Юра выпрыгивает из кузова, замечает, что подполковнику нехорошо. Третью и четвертую печки они запихивают в кузов снизу. Водитель КамАЗа порыкивает газом, готовый в любой момент сорваться. Синица забирается к нему в кабину:

– Гони!

«Неужели обошлось? – думает он. – Лес кончился, впереди деревня, ППУ, часок отдыха. Вот только рация села. Там будем ждать темноты».

Встречная БМП виляет и цепляет гусеницей колесо под водителем. КамАЗ едва не опрокидывается. Синица смачно ругается и выпрыгивает из остановившейся машины.

– «Трехсотые» есть? – кричат из БМП.

– Нету! – отвечает, видя злое лицо водителя КамАЗа, Синица.

Фарт кончился. БМП срывается с места. Начинается дождь.

Глава 15

Продолжения не будет

– Вот так, Андрей Владимирович, можно за один день потерять всех своих заместителей, – лицо командира полка серое, в тон дыму сигареты, который он чуть ли не выплевывает из себя, – Аргона завалило, Кречет поехал эвакуировать коробочку – на связь не выходит, Синица пропал, Салют лазит по нейтралке.

– А замполит? – Проза решает напомнить Аляске про Пустельгу, но командир полка не успевает ответить.

– «Птичка» в воздухе, товарищ полковник, – докладывает оператор БПЛА.

– КНП—3 покажи!

Офицеры, принимавшие участие в отражении танковой атаки, потные, румяные, десять минут как возвратившиеся на ППУ, прекращают спор, кто все-таки сжег последний украинский танк, – все смотрят на экран. Камера показывает развалины строений пионерского лагеря.

– Хохлы!

– Да, точно хохлы!

– Где!

– Вот сюда покажи! – Заместитель начарта вскакивает и тыкает рукой в угол экрана.

Оператор передвигает камеру.

– Вот! Здесь, под бревном, черное. Рука?

– Похоже, рука торчит.

– Тепляк можешь включить? – спрашивает Аляска оператора.

– Этот «Мавик» – без тепляка.

– Кто там у нас? – спрашивает кэп у дежурного.

Но отвечает Селен, которому не хватило стула, поэтому кадровик стоит:

– Мы когда уходили, на 55-й точке была военная полиция.

– Седой, Седой, я – Аляска, прием.

Командир взвода военной полиции не отвечает.

– Сколько их там?

– С Седым пятеро, – отвечает Селен.

– Вызывайте его, – приказывает Аляска дежурному.

– Седой, я – Шале, прием! – бубнит дежурный в «Азарт».

– Это – «немцы», уцелевшие после атаки, ищут укрытие. Сейчас они раскопают нам КНП… – начинает начарт.

Он сидит спиной к Прозе, но по тону голоса понятно, что начарт расстроен.

– Аргон, я – Аляска, прием!

– Аляска, я – Аргон, прием!

– Аргон, я – Аляска, над вами пидоры лазят, сидите тихо. Прием!

– Аляска, я – Аргон, да.

– Шале, я – Седой, прием!

Командир полка берет трубку у дежурного:

– Седой, я – Аляска, приказ: зачистить пионерский лагерь от хохлов, прием!

– Аляска, я – Седой, принял, да.

– Выручай, Саша.

Коптер висит над бывшим лагерем. Офицеры спорят: сколько украинцев прячется в развалинах? Вроде трое.

– У военной полиции есть опыт зачистки населенников, – замечает Селен Прозе.

Писатель уступает место уставшему кадровику, но тот отказывается садиться.

На экране рядом с развалинами появляются фигурки военных полицейских. Аляска одобрительно кивает.

– Аляска, я – Салют, прием! – слышится из рации.

13.45

Салют некоторое время слушает, как Аляска разыскивает командиров рот третьего батальона, изучает местность. Лес между ЛЭП и линией опорников 84–86 пуст. Но тот, что тянется вдоль дороги от лагеря в сторону ЛЭП, густой, почти не поврежденный артиллерией. «Салют» проходит по траншее опорника, находит командира роты:

– Выдели мне бойца потолковее.

Вдвоем они перебежками спускаются к ЛЭП. Лес действительно пуст. Салют выбирается на опушку, исследует бугры по ту сторону просеки. Ему кажется, что он ошибся, бугры конфигурацией напоминают 147-й опорник, утром захваченный разведротой Бекаса. Но ошибки быть не может. Это просто похожий лес. Салют осматривает сосны вокруг, находит подходящую.

– Прикрывай! – командует он бойцу, а сам, оставив автомат, подпрыгивает, хватается за короткий сук, едва достаточный для двух рук, подтягивается и карабкается как можно выше.

Вряд ли у них больше одного снайпера на участке! Тем не менее на середине подъема Салют каблуком сшибает камеру, направленную в сторону русских позиций. Хрен вам, а не наблюдение! Наверняка батареи камеры давным-давно разрядилась. Он лезет на самый верх сосны, где дерево уже опасно покачивается, а хвоя мешает наблюдению. При желании хохлы могут разглядеть его со стороны 150-го опорника. Подполковник изучает опорник, замечает наблюдателя, переводит взгляд в глубь леса. Там низина, заболоченная старица Северского Донца. Лес густой. Салют видит блик. Техника? Показалось? Он смотрит на часы и шепчет в рацию:

– Аляска, я – Салют, прием!

– Салют, я – Шале, прием! – вместо командира полка отвечает дежурный по ППУ.

– Шале, я – Салют, 300 южнее от 150-й точки наблюдаю подозрительное движение, спросите Вышку, они видят что-то там? Прием!

– Салют, я – Аляска, ты куда полез, разведчик?

Салют фыркает в рацию, имитируя шорох помех. Он ждет ответа с ППУ несколько минут, извлекает из разгрузки монокуляр-тепловизор. Расстояние для тепляка далековато, но мало ли? Нет, не показалось! Он видит движение теплых фигурок среди деревьев. Их много!

– Салют, я – Аляска, прием!

– Аляска, я – Салют, да!

– Салют, я – Аляска, Вышка ничего не видит, сейчас попробуем отправить туда «птичку». Прием!

– Аляска, я – Салют, принял!

Салют уверен, что ему не померещилось, слезать с дерева он не хочет, но тело коченеет. Он осматривает поле боя на востоке, где уже догорела украинская бронетехника. Четыре танка Т—64 и четыре «бэхи». Ничего натовского, одно советское старье. Ну должны же артиллеристы чем-то отработать по этому лесу? Чего ждать? Салют замерз.

– Салют, я – Аляска, готовьтесь корректировать, прием!

– Аляска, я – Салют, да!

Подполковник пытается угадать: чем отработают по указанной им точке и что именно ему корректировать? Все понятно, «немцы» хотят атаковать в вечерних сумерках. Повторить утреннюю атаку. Но лязга гусениц не слышно. Неужели штурмовыми группами пёхом? И сколько их там? И блик чего я видел? Лобовое стекло машины?

Салют не слышит ни самолета, ни авиабомбы. Да, он видел работу кассетных боеприпасов НАТО по нашим позициям, но то, что он видит сейчас, потрясает воображение. Лес впереди покрывается бесчисленными шариками небольших разрывов, которые заслоняют деревья непроницаемой тучей песчаной пыли шириной в пятьсот метров.

– Аляска, я – Салют, нечего корректировать, прием.

– Салют, я – Аляска, да. Возвращайтесь!

«Вот это – кассетка! – думает Салют. – Не то что у янки. А я ругал авиацию».

Он медлит с выполнением приказа, ждет, пока уляжется пыль.

Лес изрублен кассетной авиабомбой, сосны лишились крон, срезанные стволы повалены или висят друг на друге. В тепляке массы теплого раскиданы среди бурелома, но движения нет. «Трехсотые». Салют по-обезьяньи ловко слезает с дерева, решая: жалко ли ему «укропов», попавших под такое? Нет! Не жалко!

14.15

Зам по вооружению Кречет сидит на броне БРЭМки, которая медленно ползет по проселочной дороге. По ту сторону оврага в полосе третьего батальона падают украинские снаряды. Но бойцы второго батальона, мелькающие среди деревьев по эту сторону оврага, заняты своим делом. И в полосе второго батальона, и в полосе пятого утренний бой окончился успехом русских. Пользуясь затишьем, десантники приводят в порядок захваченные опорники, перекапывают их так, чтобы сбить пристрелку украинским артиллеристам.

С высоты БРЭМки подполковник видит на противоположном склоне оврага подбитые два дня назад украинские танки. Поканнибалить бы их!

«Сушка» изящно делает вираж высоко над лесом. Бросила планирующую бомбу? И куда? Нет! Обычно они планирующие бомбы кидают издалека и с большой высоты.

Кречету понятно, почему у второго батальона так легко получилось прорваться за ЛЭП. Хохлы готовили свою атаку справа за оврагом. Они поймали третий батальон в момент ротации. Угадали или узнали о замене 817-го полка? Зам по вооружению хмурится. Сейчас если хохлы, прикрытые оврагом, второй атакой собьют третий батальон с линии опорников 53–55, как сбили с линии 83–86, то выйдут в тыл второго батальона. И от успехов полка за два дня не останется ни-че-го!

Значит, «четверки» Серебы и Саблиста сгорели зря? От БМД—4 Серебы остался только горелый остов. Сейчас цель Кречета – отыскать в лесу подбитую машину Саблиста и на месте решить, стоит ли тащить ее на рембазу.

Вот она. БМД—4 сползла с дороги, растеряв траки, катки. Саблист стоит за машиной, спокойно ожидая, пока БРЭМ укроется за деревьями, а Кречет подойдет.

– Характер повреждений?!

– Перебита гусеничная лента, оторван пятый опорный каток с блоком подвески, осколочные повреждения корпуса.

Из люка БМД выглядывает механик-водитель Паша, кивает подполковнику.

Кречет оборачивается к бойцам из экипажа БРЭМ, их трое, старший – Сергей, Саша, Дима уже держит в руках стальной трос, механик-водитель Руслан остался внутри.

– Цепляйте ее!

Сам он переходит через проселочную дорогу и через редкий лес всматривается в противоположную сторону оврага. «Укропы» прекратили обстрел. Кречет достает из кармана смартфон, ждет, пока загрузится карта. Точки опорников в полосе третьего батальона он помнит, где-то здесь должна стоять противотанковая батарея.

И в этот момент зам по вооружению слышит прилет. Свой прилет. Он падает на землю ничком. Чудовищная кувалда бьет неподалеку, россыпь звезд впивается в левую руку и ногу, подполковника подбрасывает взрывная волна, несколько раз переворачивает и швыряет в овраг.

Кречет медленно приходит в себя, голова гудит, слух постепенно возвращается. Он слышит крики:

– Товарищ подполковник!

– Здесь я. – Кречет не уверен, что его слышат.

Он осматривает себя, переломов нет, рации и автомата нет. Ах да! Автомат в БРЭМке. БРЭМка? К нему спускается старший эвакогруппы Сергей.

– Как вы? – Сергей склоняется над лежащим подполковником.

– «Трехсотый». Что с машинами? – Кречет хватается за протянутую руку и рывком встает на ноги.

По ноге течет кровь, но боль терпимая.

– БРЭМку слегка зацепило.

– На ходу?

Сергей мнется.

– Не проверяли.

– Эх! – Кречет прыгает на одной ноге вверх по склону оврага.

Сергей догоняет его, подставляет плечо под левую раненую руку Кречета. Тот морщится, но помощь принимает. По руке тоже бежит кровь. Чем ближе к сцепке машин, тем сильнее подполковника охватывает слабость.

– Мне бы перевязаться.

Он тяжело оседает на землю, садится, потом падает на спину. Каска больно впивается в затылок. Ему ее поправляют, кто-то пытается стянуть с него бронежилет.

– Не надо! Только рука и нога!

Его перевязывают. Колют промедол в здоровую правую ногу. Кречет морщится, но глаза не открывает.

– Турникет? – спрашивает кто-то из бойцов.

– Не нужен. – Он узнает голос Саблиста.

– Что с БРЭМкой? – Опираясь на правую руку, зам по вооружению садится и всматривается в машину.

Сергей уверенно докладывает:

– Гуську порвало, вынесло трак. В ЗИПе есть – сейчас заменим.

– Чинитесь. – Кречет слышит, что бой в полосе третьего батальона прекратился.

– Стрелкотня была? – Он тычет указательным пальцем себе за плечо.

– Нет!

– Принесите мой автомат и усадите меня в кустах – прикрою вас! И рацию.

– Вас эвакуировать надо!

– Чем ты меня эвакуируешь? Я в порядке! Чините машину, потом на ней и эвакуируете.

Саблист приносит подполковнику автомат. Кречет осматривает его:

– И палку какую-нибудь. Сук. Пожалуйста!

Уж чего-чего, но палок в разбитом снарядами лесу хватает. Саблист приносит ему подходящую палку, вдвоем они спускаются чуть ниже по склону оврага, где начинается кустарник, и выбирают Кречету позицию фронтом в овраг. Саблист подкладывает под Кречета ветки, тот устраивается поудобнее. Оглядывается. БРЭМку ремонтируют. Затем изучает овраг. Это самое его устье, но оно заросло кустами и молодыми соснами. Кречет прислушивается: действует ли промедол? Действует. Боль утихает, кровотечение прекращается. «Не буду докладывать о ранении», – решает зам по вооружению. – «Легкое. Всё потом!»

Саблист обустраивается с автоматом неподалеку.

– Сгоняй за тепляком, а то ничего не увидим в кустах.

Саблист приносит ему тепляк, занимает позицию. Кречет прикрепляет монокуляр к автомату, несколько раз то включает, то выключает прибор. В овраге ничего не происходит, подполковник слушает эфир – атака на третий батальон отбита, позиции возвращены. Артиллерия с обеих сторон ведет беспокоящий огонь. «Немцы» стреляют гаубицами из-за горизонта. Но она у них здесь, похоже, одна. Кречет отключает рацию и по звуку пытается определить: что именно ремонтники делают с БРЭМкой?

Саблист не выдерживает безделья и уходит помочь ремонтникам.

15.00

Проза заглядывает в ППУ и слышит, как ругается оператор БПЛА:

– Седой, конечно, молодец, взял пленных. Но куда мне их садить? Почему все пленные живут в блиндаже БПЛА? Давайте я их на улице пристегну – пусть сидят!

Аляска не обращает внимания на возмущение оператора БПЛА, он смотрит на экран. Камера показывает густой лес, но где именно, Проза понять не может.

– Скопление пехоты, – Аляска оборачивается к писателю, – ждем авиацию.

Оператор переключает камеру в инфрарежим. В самом деле, лес полон желтых теней, но внимание Прозы привлекает яркий квадратик.

– А это что?

– Двигатель остывает. Машина, – отвечает оператор.

– Странно, а я не разглядел в лесу машины.

– А ее и не видно! – Оператор возвращает камеру в обычный режим. – Вот!

Вдруг многочисленные мелкие разрывы покрывают лес.

– Вот это – настоящая кассетка! – радуется оператор БПЛА.

Сквозь дым в лесу ничего не видно, поэтому камеру «Мавика» снова включают в режим тепловизора. Машина горит, лес по-прежнему полон зеленых теплых теней.

– Всё! Атаки не будет! – радуется оператор БПЛА. – Весь лес вычистили! Одной бомбой!

Видимо, Аляска считает так же, он возвращается за стол и берет трубку телефона.

– Но… – начинает вопрос Проза, на экране по-прежнему полно зеленого и живого…

– Остынут, – отвечает оператор БПЛА.

Стол обходит дежурный капитан с пустой кружкой в руке, он говорит Прозе:

– Сейчас комдив приедет. Возможно, не один. Вам бы спрятаться куда-нибудь.

Аляска слушает кого-то по телефону и тычет Прозе пальцем в потолок.

Проза оборачивается и видит сидящего на стуле Бекаса. Лицо командира разведчиков черное от усталости, волосы прилипли ко лбу. Не узнать!

– К Вышке идите, где мы чаи пили, – предлагает Бекас.

– И как ваши шахтеры?

– Стерлись мои шахтеры. – Голос Бекаса сползает на шепот.

– Погибли?

– Нет. – Бекас чешет грязный подбородок. – «Трехсотые».

Проза выходит, поднимается на два этажа выше. В коридоре квартиры темно. В комнате с экранами Проза стучит в косяк.

Вышка нервно оборачивается, но узнает Прозу и, не здороваясь, спрашивает:

– Видели, как бомбардировщик кассетку положил?

– Видели, но еще раз покажите, – просит Проза.

Вид с камеры на вышке уступает виду с «Мавика», но Проза все равно восхищается записью. В конце концов, ему такое не часто показывают.

Вышку вызывают по телефону, он трогает клавиатуру. На улице темнеет, и Вышка переключает камеры в инфракрасный режим.

16.15

Зам по вооружению Кречет смотрит на часы. В овраге собираются вечерние тени. «Скоро я окоченею. Сколько можно возиться? – Он снова включает тепляк и осматривает темный овраг. – Опа!»

Два зеленых силуэта в пятидесяти метрах. Один явно с автоматом.

«Хохлы? Крадутся? Видят БМД и БРЭМ?» – думает Кречет, он снимает автомат с предохранителя и опускает флажок в положение автоматической стрельбы.

Хохлы, услышав, как Кречет передергивает затвор, бросаются в разные стороны. Первый вскидывает автомат, но Кречет нажимает на спусковой крючок и ведет стволом от фигуры к фигуре. Он успевает выпустить три, может, четыре пули, прежде чем мир в монокуляре тепловизора взрывается огненным шаром.

18.00

Светлая черточка снаряда чертит темный экран и попадает в зеленоватую полоску дороги среди черного леса.

– Это – «нонка», – комментирует Вышка.

Следующая черточка влетает в ту же полоску дороги и вспыхивает на пол-экрана.

– Ого! – восклицает Проза.

– А это – «тосочка», термобар.

У Вышки звонит телефон, он хватает трубку:

– Шале, я – Вышка, прием!

После нескольких реплик по телефону он молча тычет в нужный экран. Леса там нет, это – степь, где по гребню холма идет дорога на Белогоровку.

По черному экрану медленно движется еле заметная зеленоватая капля длиной сантиметра четыре.

Вышка прикрывает ладонью трубку и шепчет:

– «Немцы», ротация…

В двадцати метрах от замыкающих чуть глубже в экран прилетает черточка снаряда. Зеленая капля украинской пехоты рвется. Половина ускоряется, ближайшая к разрыву половина остается лежать.

– Бизон, я – Вышка, от 178-й точки восток 100, прием! – кричит в трубку оператор.

Наступает пауза. Украинцы пытаются убежать с экрана.

– Так не попали же, – Проза показывает на неподвижную часть пятна украинских пехотинцев, пятно вытягивается в полоску и тускнеет, – они залегли?

– 50 метров, калибр – 152 миллиметра. Достаточно!

Новый снаряд попадает прямо в середину двигающегося пятна.

– Бизон, я – Вышка, прямое!

Когда вспышка от разрыва снаряда тускнеет, от первой убежавшей половины украинской пехоты нет ничего зеленого. Вторая медленно тускнеет. Появляются три-четыре точки, снова исчезают.

– Вот эти залегли, – соглашается Вышка, – но все равно – размотали мы им пополнение, сорвали ротацию.

– «Гиацинт»? – Проза вспоминает Кречета.

– «Мста»! – Вышка смущается, он не уверен, положено ли гостю знать о тайных артиллерийских заначках полка.

– В этом плане последние три дня – исключительные. То ли нам снарядов подвезли? – Вышка смотрит в потолок и снова на экран. – Видите вот этот гребень? Он по ту сторону Донца, по нему проходит дорога. Лес кончается по эту сторону реки. «Немцам», чтобы что-то к передку подвезти, нужно этот кусок степи пересечь. Переправу мы, разумеется, не видим. Но артполк долбит ее постоянно. Иногда получается…

– …Изоляция района боевых действий? – перебивает оператора Проза.

– Вот здесь – от полутора до двух километров от ЛБС, мы своими «нонками» работаем. Все хорошо просматривается и днем и ночью через тепляки. И коптеры, и БПЛА здесь работают. «Немцам» приходится на передке держать минимум сил, они больше на контратаках работают… Если их в момент развертывания удается поймать, то – да… Жестко получается.

Звонит телефон.

– Вас вызывают, – объявляет Вышка Прозе с заметным облегчением.

Проза спускается на ППУ, но в дверях натыкается на Синицу.

– Андрей Владимирыч, вы же хотели покататься на танке?

– Да!

– Поехали! Кречет пропал. Не танк, конечно, БТР-МДМ, но вам будет достаточно.

Ошарашенный грустной новостью Проза выходит на улицу молча.

18.30

Зам по тылу Синица и Проза рассматривают черноту оврага внизу. Там мечутся два фонарика.

– Ошметки только… – голос Саблиста… – хохляцкий камуфляж.

Обладатель второго фонарика осматривает овраг без комментариев.

– Чего шаримся? Машина готова? – Знакомый голос Кречета раздается из-за спины.

– Вас ищем, товарищ полковник! – Саблист бежит наверх, отыскивая фонарем заместителя по вооружению.

Тот стоит, опираясь на суковатую палку, покачивается.

– Оба-на! Василий Владимирович! – радуется Синица.

– Чего? Потеряли меня?

– Да! – отвечает Саблист.

– Да я сам себя чуть не потерял. Но я еще по Потемкинской лестнице должен пройти! Не дамся им так просто! – Кречет машет палкой. – Свет убери! Пока нас опять не накрыли!

Его обнимают, едва не роняют.

– Ранен? – спрашивает Синица.

– Нога-рука, легко. Еще днем.

Кречета окружают бойцы из экипажа БРЭМки, помогают забраться в БТР-МДМ Синицы, Прозу оттерли.

– В госпиталь?

– Да ну! – машет здоровой рукой Кречет. – До утра полежу, если не полегчает, решим потом.

Он стискивает зубы от боли. В люк спускается Саблист, испытующе смотрит на Кречета.

– Еще промедол?

– Сколько часов прошло?

Саблист не отвечает, колет Кречета в здоровую ногу.

– К медикам, – командует Синица механику-водителю.

– Стоп! – Кречет придерживает зам по тылу за рукав, прислушивается.

Снаружи звонко лязгает сцепка. БРЭМ потянула подбитую БМД. Кречет отпускает руку Синицы. Тот кивает, механик-водитель запускает двигатель.

– Увидал двух хохлов, дернул затвор, они услышали, побежали. Я всего раз пальнул… И пустота. Очнулся, вы меня ищете.

– Мину они несли, – говорит Саблист, – хотели наши коробочки рвануть. По оврагу прокрались.

БТР-МДМ рвет с места.

08.00

Аляска стоит у стола и внимательно изучает экран оператора БПЛА.

– Пусто, товарищ полковник, и на 143-м, и на 144-м.

– Крупнее можешь?

Камера наезжает. Обнаженные изломанные стволы, обмелевшие от артобстрелов окопы, множество военного мусора вокруг опорников.

– Говорю, нет никого.

– Мы им за ночь девять машин обнулили. Этого хватило? – спрашивает начарт.

– И ротацию сорвали, – заключает дежурный.

«Мавик» медленно движется вдоль ЛЭП. Пролетает над перекрестком. Проза видит характерную свастику 147-го опорника. Там – наши. 148, 149, 150-й опорники пусты. Камера зависает над квадратом леса, где вчера «сушка» отработала кассетной авиабомбой. Изуродованный лес пуст.

– Унесли тела, – говорит оператор.

– Аляска, Аляска, я – Вышка, прием!

– Вышка, я – Аляска, да!

– Вижу движение разрозненных групп пехоты южнее 175-й и 177-й точек, прием.

– Вышка, я – Аляска, принял!

Командир полка тянет карту на себя. 175, 176 и 177-я точки на нашем берегу реки, но уже в степи. Именно точки, ориентиры на карте, а не опорники.

– Комдива набери! – приказывает Аляска дежурному.

Все офицеры на ППУ молча слушают, как дежурный звонит на ППУ командира дивизии.

– Они уходят! Товарищ полковник! «Немцы» уходят, бросают позиции. Лес наш! – докладывает командир полка.

Аляска молча слушает комдива, невидящим взглядом уставившись в экран. «Мавик» летит над лесом Серебрянского лесничества. Радостное возбуждение от одержанной победы сползает с лица командира полка. Все смотрят на него. Он не выдерживает, отворачивается от экрана.

– Есть, товарищ полковник! Спасибо, товарищ полковник!

Он кладет трубку, обводит глазами подчиненных.

– Путин. Звонил. Комдиву, – чеканит Аляска. – Поблагодарил за разгром 42-й бригады ВСУ.

Он думает о чем-то своем.

Начарт отводит руку ото лба. Раскрытая ладонь зависает в воздухе. Все понимают, что командир полка что-то недоговаривает. Наконец Аляска произносит:

– Завтра ночью снимаемся. Позиции передаем мотострелкам. Нас переводят. «Немцы» где-то в наступление идут или собираются пойти. Никто, кроме нас…

Список сокращений

АГС – автоматический гранатомет станковый.

БАРС – батальон армейского резерва специальный (простонародно «барсики»)

БГ – боеготовый, соответственно, «неБГ» – небоеготовый. «БГ-неБГ» – сленг.

БЗ – боевая задача.

БК – боекомплект.

БМД – боевая машина десанта.

БМП – боевая машина пехоты.

БПК – банно-прачечный комбинат.

БПЛА – беспилотный летательный аппарат.

БРЭМ – боевая ремонтно-эвакуационная машина, обычно на базе танка Т—72.

БТР – бронетранспортер.

БТРД – бронетранспортер на базе БМД—2.

БТР-МДМ – бронетранспортер на базе БМД—4, в просторечии «эмдээмка»

ВДВ – воздушно-десантные войска.

ВКС – воздушно-космические силы.

ВУС – военно-учетная специальность.

ГУР – гидроусилитель руля.

Д—30 – 122-миллиметровая гаубица.

ДРГ – диверсионно-разведывательная группа.

ЗИП – запасные части, инструменты, принадлежности.

ЗОП – закрытая огневая позиция.

ЗГТ – служба защиты гостайны, «секретчики».

ЗРП, ЗРДН – зенитно-ракетный полк, зенитно-ракетный дивизион.

ЗСУ – зенитная скорострельная установка.

КНП – командно-наблюдательный пункт.

КП – командный пункт.

ЛБС – линия боевого соприкосновения.

«ленточка» – условная граница между зоной проведения СВО и «большой Россией».

ЛПО – легкий пехотный огнемет.

ЛЭП – линия электропередач.

«леший» – маскировочный костюм, изготавливается из маскировочной сети, обычно используется снайперами.

«мангал» – металлическая защитная сетка от дронов-камикадзе и боеприпасов, сбрасываемых с коптеров.

МВЗ – минно-взрывное заграждение.

МВТ – минно-взрывная травма.

МОН, «МОНка» – мина осколочная направленного взрыва.

МТЛБ – «мотолыга» – многоцелевой транспортер легкий бронированный.

НП – наблюдательный пункт.

«Нона» – 120-миллиметровое самоходное орудие/миномет, стоит на вооружении ВДВ, способна к десантированию.

ПВО – противовоздушная оборона.

ПКМ – пулемет Калашникова модернизированный.

ПМВ – предельно малая высота.

ППД – пункт постоянной дислокации.

ППУ – передовой пункт управления.

ПТО – противотанковая оборона.

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство.

ПТУР – противотанковая управляемая ракета.

РГД – ручная граната дистанционная.

РДК – «Русский добровольческий корпус» – запрещенная в России террористическая организация.

РЭБ – радиоэлектронная борьба.

РПГ – ручной противотанковый гранатомет.

САУ – самоходная артиллерийская установка.

«сотка» и «тридцатка» – жаргонное обозначение снарядов для пушек БМД и БМП калибром 100 мм и 30 мм соответственно.

ТОС – тяжелая огнеметная система – «тосочка».

УР—77 – гусеничная машина с устройством разминирования, простонародно – «урка», «Змей Горыныч».

ХБ – хлопчатобумажная ткань.

ХЗ – сокращение, пришедшее из переписки в соцсетях, «хрен знает».

ЧМТ – черепно-мозговая травма.

«три топора» – М—777 – американская буксируемая гаубица калибра 155 мм и дальностью стрельбы 30 км, а специальным снарядом «Эскалибур» – до 40 км.

«эрка» – закрытая связь.

FPV-дрон (First-Person View – вид от первого лица) – беспилотный летательный аппарат, оснащенный камерой, которая передает видео с помощью беспроводной связи на очки виртуальной реальности или видеоочки пилота. Благодаря этой технологии пилот может ощущать полное присутствие в воздушном пространстве и видеть все, что видит дрон, будто он находится внутри летательного аппарата.

HIMARS – High Mobility Artillery Rocket System – высокомобильный артиллерийский ракетный комплекс (произн. «Ха́ймерс»), американская реактивная система залпового огня на колесном шасси. Калибр 227 мм, пакет – шесть реактивных снарядов. Иногда используют жаргонное название – «химера».

Content

Андрей Лисьев
За каждый метр. «Лейтенантская проза» СВО

Глава 1 Нельзя вернуться без победы

Глава 2 О силе духа

Глава 3 Но песню про Одессу споем?

Глава 4 За таким командиром…

Глава 5 Я за солдат радею

Глава 6 Наступление

Глава 7 Фанаты против русофобов

Глава 8 Из «мешка»

Глава 9 А страха нет!

Глава 10 Решительные парни

Глава 11 Вторая попытка

Глава 12 Золотая середина

Глава 13 Победа?

Глава 14 Контратака

Глава 15 Продолжения не будет

Список сокращений