Пайтык Анна

Наши гости

РИСУНКИ А.ГРАШИНА

Пайтык А. Наши гости: Повесть/Пер. с туркм. Т. Лихоталь; Рис. А. Грашина. — М.: Дет. лит., 1984.— 143 с., ил. В пер.: 45 к.

@ Перевод. Иллюстрации. ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1984 г.

ДЕТСТВО СВОЁ ПОМНЯ…

Двенадцать лет назад в Москве в издательстве «Детская литература» вышла первая книжка туркменского писателя Анна Пайтыка «Мальчишки военных лет». Книга эта привлекла внимание юных читателей, покорила их своей искренностью, доверительностью, с которой рассказывал писатель о своем детстве. В предисловии к повести Анна Пайтык писал: «Эта книга обо мне и моих сверстниках. Далеко, в Каракумах, там, где теряется в песках река Мургаб, находится мой родной аул. Он очень похож на тот, в котором живут герои моей повести… Рос я в большой, дружной семье, но жилось нам нелегко…»

Когда будущему писателю было четыре года, умер его отец. Многодетная семья осталась без кормильца. Но главные трудности и невзгоды, оказывается, были впереди, — грянула война. Ушел на фронт старший брат Джума, вышли замуж и покинули отчий дом сестры. И так же, как Коссёк, герой повести «Мальчишки военных лет», Анна Пайтык остался в старой кибитке вдвоем с матерью.

Мальчишки военных лет… Они любили игры и шалости, как все мальчишки во все времена, но при всем этом они делили со взрослыми все тяготы военного лихолетья.

Анна Пайтык с одиннадцати лет стал работать в колхозе. Уже после войны он закончил Марыйское педагогическое училище, преподавал в школе, затем продолжил образование в Ашхабаде в Туркменском Государственном университете им. М. Горького. Потом не один год писатель посвятил журналистике: работал на радио и телевидении, в республиканской газете «Эдебият ва сунгат» («Литература и искусство»). Он буквально вдоль и поперек изъездил всю Туркмению. Поездки эти помогли писателю лучше, поближе познакомиться с людьми и природой родного края. Он увидел, как преображается и цветет Туркменистан, как трудятся на его бескрайних просторах геологи и рыбаки, хлопкоробы и железнодорожники, гидростроители и энергетики.

Свой творческий путь в литературе Анна Пайтык начал как переводчик. Он познакомил юных читателей с «Приключениями Незнайки» Н. Носова, со стихами Б. Заходера, сказками Г.-Х. Андерсена, рассказами Б. Житкова и др.

Первая прозаическая книга Анна Пайтыка «Мальчишки военных лет» на туркменском языке получила широкую популярность и была удостоена премии на республиканском конкурсе. Впоследствии эта повесть была переведена на русский, украинский и молдавский языки.

Судьбы маленьких героев А. Пайтыка волнуют как читателя-подростка, так и взрослого. Писатель умеет в сложной динамике взаимоотношений своих героев раскрыть красоту их душевного мира, доброту сердец и их способность творить добро.

Герои Анна Пайтыка добрые, душевные люди, с твердыми убеждениями. Никакие жизненные невзгоды не способны заставить их отступить от намеченных целей, изменить своим идеалам. Не случайно поэтому еще три повести А. Пайтыка — «Красный учитель», «Наследник» и «Матери не спят» — в разные годы были удостоены республиканских премий.

В последние годы Анна Пайтык параллельно с прозой занимается и кинодраматургией. Окончив в Москве Высшие двухгодичные сценарные курсы, А. Пайтык написал сценарии для полнометражных художественных фильмов «Мой друг Мелекуш», «Наследник», которые были сняты на киностудии «Туркменфильм». А «Пост № 1» — короткометражная новелла — была снята на киностудии детских и юношеских фильмов имени А. М. Горького.

Писатель Анна Пайтык популярен, любим юными читателями Советского Туркменистана, и я убежден, мой дорогой друг, что предлагаемая книжка понравится тебе, ты полюбишь и запомнишь ее героев, край, в котором они живут.

Каюм Тангрыкулиев

В ДЕДУШКИНОМ ШАЛАШЕ

Пусть хоть что говорят, но я не думаю, что на свете может быть что-нибудь слаще сна. Правда, вкусных вещей много. И поесть вкусно приятно. И пить вкусные напитки тоже. И играть с ребятами очень даже неплохое дело. Но все равно слаще всего — сон. Потому что можно обойтись и без еды и без игр. А вот без сна — никак нельзя. В этом я сам убедился. В прошлом году я упал с урюкового дерева и сломал ногу. Доктор сказал, что мне придется лежать в больнице столько дней, сколько мне лет. Выходило, по одному дню на год. На первый взгляд кажется: подумаешь, один день в год. Но это легко сказать. А я подсчитал, и получилась целая неделя, да еще с половиной. И плюс еще один день. Я подумал, что ошибся, и стал пересчитывать. Для верности считал, загибая пальцы. Но, сколько ни считал, счет не менялся. Вот тогда я и понял, как много прожил на свете. И зачем нужно было жить столько? Было бы мне шесть или семь лет, тогда бы пришлось полежать всего неделю. Но теперь уже поздно сожалеть. Когда твою ногу до колена заковывают в гипс, да еще и подвешивают ее, куда ты денешься? Будешь лежать как миленький. Вот я и лежал с подвешенной ногой на узенькой больничной кровати. Не очень-то веселое занятие! А тут еще бородатая медсестра. Подойдет и ворчит: «Надо было хорошо вести себя, тогда не пришлось бы лежать в больнице. Выдумал с ветки на ветку прыгать! Разве ты обезьяна?»

Мне кажется, правильно говорят, если у женщины растет борода, она очень злая. У медсестры на подбородке, правда, торчит всего один волосок. Ну и что, что один, все равно ведь это борода. Когда сестра, склонившись над тобой, начинает сердито ворчать, кажется, что этот волосок вот-вот вонзится тебе в глаз. А рассердиться ей ничего не стоит. Лежишь, например, и чувствуешь: то бок зачесался, то спина. Не утерпишь же, если чешется. А она сразу начинает кричать: «Что ты чешешься, словно с собакой спишь!» Или кровать заскрипит, и опять раздается ее голос: «Ты что вертишься, как юла!» А если тебе становится тоскливо и ты вдруг засвистишь, то она и вовсе готова растерзать тебя. Сидит у входа в палату, вяжет что-то, но тут бросит все свои дела и подскочит к тебе: «Ты что, забыл, где находишься? Здесь тебе не баня, чтобы свистеть…»

Да ладно, теперь все это позади. Нога давно зажила, и меня выписали из больницы. Я опять могу бегать и прыгать и даже на деревья взбираться. Я бы, наверное, и не вспомнил про больницу, но просто хотел сказать, что можно обойтись без игр. И без еды можно обойтись. Не верите? Однажды к нам в гости приехала моя тетя. Как обычно, она привезла гостинцы. Развязала завязанный в большой узел платок. А там в маленьких узелках и горох, и кишмиш без косточек, и миндаль. Мама только попробовала понемногу от всех гостинцев, а остальное разделила между нами. Старший брат Кервен тогда еще не был солдатом. Он учился не то в шестом, не то в седьмом классе. И сестра Тазегуль тогда еще не была такой взрослой, как сейчас. Только-только начинала косички заплетать. Они торчали в разные стороны, как мышиные хвостики. Теперь совсем другое дело, теперь она взрослая девушка с двумя толстыми косами на груди. При виде гостей смущается, а когда мы с ней одни, важная такая, словно большой начальник. Но тогда и Кервен и Та-зегуль были просто школьниками. А я и вовсе был совсем маленьким, ни в каком классе не учился. Увязался было за братом и сестрой в школу, даже старый букварь Тазегуль взял с собой, а учительница погладила меня по голове и сказала: «Приходи в будущем году». Так я и вернулся с букварем домой. Дома скучно, особенно если нету ребят. И я очень обрадовался приезду тети. Только когда мама стала делить гостинцы, мне досталось меньше, чем Кервену и Тазегуль. Может, и не меньше, но мне так показалось. Я обиделся. Кервен и Тазегуль закричали: «На обиженных воду возят!» — и быстренько съели мою долю. А мама, вместо того чтобы отругать их, меня же и упрекнула:

— Ах ты жадина! Вот и сиди без угощения!

Я еще больше разобиделся.

— Не надо мне никаких гостинцев! — закричал я. — Я совсем не буду есть… И десять дней, и тысячу дней буду ходить голодным…

— Ходи, ходи! — засмеялась мама.

Я чуть не заплакал, но слово свое сдержал. Только один раз, спрятавшись, выпил воды из кумгана[1], а так в тот день ни крохи во рту не было… Вот видите, оказывается, можно и без еды прожить. А вот попробуйте обойтись без сна. Я, например, не могу. Уж сладок больно сон. И особенно утренний. Просыпаться-то я просыпаюсь, но вставать не хочется. «Еще немножечко посплю. Еще чуть-чуть…» — и лежу в полудреме. Потом приходит мама, и все кончается тем, что она откидывает мое одеяло: «Завтра же перенесу твою кровать на солнечную сторону шалаша, посмотрим тогда, как ты будешь валяться! Солнце припечет, быстро поднимешься!»

Но я знаю, что мама только грозит, на самом же деле не сделает этого. Потому что я сплю вовсе и не на кровати, чтобы можно было перетаскивать ее с места на место. Постель у меня знаете какая? Наверное, ни у кого такой нет! Две пустые железные бочки из-под керосина, на которые уложены доски. По углам отец с дедушкой вбили четыре высоких кола, а на них натянули полог. По вечерам, как только комары оживают, я, мама и дедушка забираемся под полог. А иначе эти противные комары не дают даже чаю попить. Одно спасение под пологом. И только когда уже пора спать, мама уходит в шалаш, дедушка забирается на стог сена. Под пологом на своей постели остаюсь я один.

Я забыл сказать, что это лето я, мама и дедушка живем не в ауле, а на бахче. Здесь ни улицы нет, ни дома. Только дедушкин шалаш. Да моя постель под пологом. Да тамдыр[2], в котором мама печет чурек[3]. Ну и, конечно, хлев, в котором живут ишак и верблюдица.

Еще когда мы собирали вещи, чтобы ехать сюда, дедушка сказал: «На бахче очень хорошо. Проснешься утром и вдруг увидишь серенькую крольчиху. Прибежала прямо к шалашу, сидит и жует цветочки люцерны…»

В первое же утро, едва открыв глаза, я сразу же в одних трусах побежал к грядке с люцерной. Люцерна высокая, мне до пояса. Я ползал в ней, искал крольчиху, но ее нигде не было.

— Не огорчайся, — стал утешать меня дедушка, — не сегодня, так завтра обязательно увидишь. Может, она окотилась.

— А что это значит? — спросил я.

Дедушка сказал:

— Родила детенышей. Пройдет немного времени, и увидишь ее вместе с маленькими крольчатами.

Дедушка много раз видел ее. Уши большие, как у нашего ишака, губа раздвоенная. Прыгает и в люцерне, и в грядках с фасолью и морковкой.

А мне вот не везет. Ну хоть бы один разок увидеть ее. Я еще ни разу в жизни не видел диких кроликов. Однажды эта крольчиха даже приснилась мне во сне: будто бы бежит за шалашом, своровав морковку. «Эй, крольчиха, постой! Не убегай, я не трону тебя!» — кричу я. И сам от собственного голоса просыпаюсь. И никакой крольчихи нет.

Но сегодня я не побежал ее искать. Сколько же можно без толку ползать по люцерне? Может, она и вовсе никогда больше не появится, эта крольчиха с большими ушами и раздвоенной губой. Убежала и живет со своими крольчатами где-нибудь в другом месте. Я сел на постели и прислушался. Кругом тихо. Знаю, мама сейчас отправилась на грядки с дынями снимать с них плющ. А дедушка погнал пастись верблюдицу. Он каждое утро, пока еще стоит прохлада, некоторое время пасет верблюдицу возле огорода, а потом спутывает ей передние ноги и отпускает в заросли верблюжьей колючки.

Я сидел и думал:

«Что делать? Чем заняться?» В ауле хорошо! Там ребят много, выбеги на улицу и играй. А здесь надо самому себе придумывать развлечения. Я всего дня три-четыре назад приехал сюда, а уже мне скучно. Всю зиму ждал каникул, хотел поехать к дедушке на бахчу, а теперь вот сижу и думаю, скорее бы начинался учебный год. Если слушать маму, то надо утром, проснувшись, поиграть немного на песочке. А потом умыться, позавтракать и сидеть в шалаше, не вылезая на солнце. Но разве можно так жить? Не дождешься, пока кончится день. А летние дни особенно длинные. И впереди их знаете сколько? Почти сто!

Я сидел и думал об этом и вдруг вспомнил: пока не вернулась мама, надо поскорее сбегать к арыку. Потому что мама не пустит меня туда. Она меня хорошо знает. Когда я иду к арыку, я не скоро возвращаюсь домой. Арык, поросший по краям камышом, не так далеко от нашего шалаша. Я бегом добегаю до него. Здесь достаточно развлечений. Я сажусь на берегу, отламываю куски высохшей под зеленой травкой глины, и начинаю бросать их в арык. Они с плеском падают в воду, образуя на ее поверхности круги. А потом, выпуская пузырьки, медленно опускаются на дно. На противоположном берегу квакают пучеглазые лягушки. Каждый раз, когда раздается всплеск воды, они испуганно прыгают в воду. Сначала я боялся, что они утонут, но им в воде не страшно. Они плавают, ныряют. Вроде бы только что были в воде — и опять слышно, на берегу квакают. А те самые или другие — не разберешь. Руки мои все в глине. Я споласкиваю их в арыке, а заодно и лицо. Здесь легко умываться. Никто не пристает к тебе, чтобы ты мыл руки с мылом, чтобы чистил щеткой зубы. Да и вообще на бахче ни к чему щеткой чистить зубы. Целыми днями только и грызешь зеленые дыни, морковь, так что зубы сами по себе очень чистые…

Возле арыка можно даже ничем не заниматься. Просто сидеть и смотреть на течение воды и то удовольствие. Посмотришь — вроде бы обыкновенная проточная голубая вода. Но если посмотреть попристальнее, то на поверхности ее увидишь всякую живность. Вот плывет навозный жук. Наверное, упал в воду вместе с навозом. Ему все равно, куда плыть, главное — не упустить свою добычу. Сидит себе на комочке навоза, крепко обхватив его лапками. А вот другой путешественник — совсем маленький жучок. Плывет, уцепившись за соломинку. Наверное, страшно ему. Однажды утром я сидел возле арыка. Вдруг что-то шлепнулось в воду. Посмотрел, а это черепаха. И плывет как-то чудно: брюхом кверху. Когтистые ноги широко разбросаны. Шею вытянула. Обычно глазки ее еле прорезаны, а сейчас они выпучены. И морщинистая морда синяя-синяя. Вначале даже не верится, что это черепаха. Ведь, когда ее видишь в песках, она совсем другая. Карабкается на сыпучие холмы, как маленький танк. Кроме нее, никто так не умеет. Надменная такая. И морды не покажет, даже если захочешь посмотреть. А сейчас она жалкая. «Ах ты трусиха. Посмотри, лягушка вдвое меньше тебя, а как легко ныряет вниз головой, и то ей ничего. А ты лежишь на спине, даже перевернуться не можешь». Я схватил в руки прутик и, наступая на колючки, побежал вдоль арыка. Дотянулся до черепахи и перевернул ее брюхом вниз. Теперь она сама выберется на берег, если захочет.

— Зачем ты вытаскивал эту тварь! — ворчит дедушка, когда я рассказываю ему, как спас черепаху. — Лучше бы они все потонули!

Говорит он так потому, что черепахи погрызли всходы дыни. И тогда дедушка, ругаясь, снова посадил на этой грядке, но уже не дыни, а огурцы, причем поздний сорт. «Нет, надо мне покончить с этими дармоедами», — говорит дедушка сердито. Роет большую яму и складывает в нее всех черепах, которые ползают по огороду. А потом ему становится жаль их: «Подохнут с голоду». Он складывает черепах в мешок, уносит подальше от огорода и высыпает. «Пока вы оттуда доберетесь, все дыни вырастут!» — говорит он.

Я только было собрался отправиться к арыку. Вдруг угол полога за моей спиной легонько приподнялся. Смотрю, дедушка. Подошел неслышно, кошачьим шагом, стоит и улыбается.

— Ого, ты уже проснулся, соня!

БЕЛЛИ-УСТА

Моего дедушку называют в ауле Белли-уста. Уста — это значит мастер. Я очень часто слышу: «У Белли-уста золотые руки. Он все умеет». Некоторые спрашивают: «Скажи, Базар, кем ты будешь, когда вырастешь? Наверное, таким же мастером, как дедушка?»

Однажды я спросил у папы:

— Папа, а почему все называют дедушку уста? Он ведь ничего не мастерит!

— Дедушка твой замечательный мастер, сынок, — стал расхваливать его отец. — Когда я сам был таким же мальчишкой, как ты, в его кузнице не утихал стук молота. Днем он чинил колхозные бороны, мастерил сохи, шил седла для верблюдов, чинил хомуты. Мастерил колеса для мельниц. Строгал деревянные вилы для ворошения соломы… Точил серпы, делал черенки для лопат, кетмени закалял… — Я впервые слышал названия многих инструментов, которые перечислял мой отец, и не знал, какие они, для чего нужны. А отец продолжал. — Днем дедушка работал в колхозе, а по ночам чинил людям ичиги и чарыки.

— А что это такое? — спросил я.

— Самодельная обувь, — отвечал отец.

Ремесло дедушки показалось мне неинтересным: к чему надо носить залатанные ичиги и чарыки, когда можно пойти в магазин и купить новые башмаки? Впрочем, одно изделие дедушки, очень красивое, я видел. Когда Тазегуль закончила десятый класс, мама подарила ей свой дагдан — женское украшение. Тазегуль собиралась на школьный вечер, надела новое нарядное платье, прошлась по комнате. И вот тут мама достала из шкатулки украшение и протянула Тазегуль. «На, дочка, носи! Этот дагдан достался мне в наследство от твоей бабушки. А бабушке его собственными руками смастерил твой дедушка».

Тазегуль прицепила дагдан к платью. Маленький дагдан из светлого дерева был очень красивым, на нем сверкали красные камни. Дагдан еще бывает из серебра или же каркасового дерева, иногда отделан красными камнями. После этого, когда я видел на платьях девушек украшения, мне казалось, что все они сделаны руками дедушки.

«Дедушка, а у кого ты научился все мастерить?» — спросил я как-то.

Дедушка с улыбкой посмотрел на меня и сам задал мне вопрос:

«Ты скажи мне вначале, у кого ты научился писать?»

Я немного растерялся. Писать? Подумаешь, какое дело! Любой мальчишка, любая девчонка умеют писать. Но как бы там ни было, я вспомнил человека, обучившего меня грамоте. Да и как можно такое забыть? Я быстро и уверенно ответил:

«Учительница Шекер! А кто же еще!»

«Молодчина! Вот видишь, ты научился писать не сам. У тебя была учительница. Никто ничему не учится в чреве матери. У каждого непременно есть свой учитель. А моим учителем был отец! Он тоже был кузнецом. Но отец отца был еще большим мастером. И слава о нем шла по аулам. Все так и называли его — Белли-уста, что значит „известный мастер“. А потом и вовсе забыли имя, которое было ему дано в детстве! А когда я вырос и стал работать, меня тоже стали называть так же. Ну а раз я ношу это имя, значит, и я тоже немножечко мастер…»

Дедушка мой одноногий. И поэтому некоторые называли его Белли-одноногий. Я ненавидел этих людей. Ну и что, что он без одной ноги, разве надо за это обзывать его одноногим? Ему ведь тоже это совсем не по душе. Каждое утро он цеплял на обрубок ноги деревянный протез и в двух местах закреплял ремнями. Видя, с каким удивлением мы, ребята, смотрели на него, он спрашивал:

«Ну, как, идет?»

Куда уж там идти! Как ни аккуратно была вырезана деревянная нога, как ни красивы были желтые ремни, которыми дедушка прикреплял ее, все равно она не шла ему. Ведь живая нога все равно лучше деревянной. Мы молчали. И тогда дедушка говорил бодрым голосом:

«Ничего страшного, ребята. Но вы берегите свои ноги. Не дайте их украсть. Мне тоже, по правде говоря, надоела эта деревянная нога. Если нельзя бегать, нельзя перепрыгнуть через арык, залезть на дерево, пропади она пропадом, эта нога! Как только она сломается, я пойду и заберу у фашистов свою настоящую ногу…

Мама как-то рассказывала, что в семье у дедушки долго не было сыновей. Дочка, моя мама, росла, а ее маленькие братишки умирали. И один, и второй. Наконец у дедушки родился третий сын. Из суеверия мальчику не давали имени целый год. Когда же, наконец, маленькому братишке моей мамы исполнился год и он начал ходить и вообще рос крепкий и здоровый, его назвали Дурды, что означает „выжил“.

Дядю Дурды я видел редко. Он уехал учиться в Ашхабад и приезжал в аул только на каникулы, да и то не всегда. Гораздо чаще я стал видеть его после того, как он окончил институт и приехал работать в аул. Он был юношей с большой копной волос, очень веселый. Вернулся он в аул не один — привез с собой жену. Поселились они недалеко от нас у дедушки и к нам в гости приходили и на праздники, и просто так. Дядя Дурды работал в колхозе агрономом, а его жена — докторшей в нашей больнице. Кто-то сказал, что у жены дяди Дурды длинная шея, как у жирафа. Но я все равно очень любил ее. Глаза ли она закапывает, рану ли перевязывает — все делает не больно. И лекарства дает самые негорькие. И мама ее полюбила, и дедушка. Но вот однажды к нам прибежала соседка и стала потихоньку что-то рассказывать маме. У мамы сразу стало испуганное лицо. Мне было интересно узнать, что сказала маме соседка, но она говорила очень тихо, и я ничего не расслышал. Потом я узнал, что жена дяди Дурды уехала в Ашхабад. А еще через несколько дней я пришел из школы домой и увидел, что мама плачет. Правда, как только я вошел, она быстро вытерла слезы, но глаза у нее были красные.

„Что случилось?“ — спросил я.

„Ничего… Ничего не случилось, детка. Иди играй“, — отвечала мама. Но я ведь не ребенок, понимаю, что если бы ничего не случилось, она бы не плакала. Тогда я стал приставать с расспросами к Тазегуль. Она тоже сначала не хотела ничего говорить, но потом не выдержала — наверное, ей нравилось, что она большая и все знает. Она напустила на себя важный вид и сказала:

„Ты можешь поклясться, что никому не скажешь?“

„Ба, да я ведь мужчина!“

Тазегуль нахмурилась, и я испугался, что она разозлится и ничего мне не расскажет. Она всегда злится, когда я напоминаю ей, что я не девчонка, а мужчина. Наверное, ей обидно, что она хоть почти взрослая, а все равно девчонка.

„Тоже мне еще, мужчина, — проворчала она. — Поклянись, что будешь молчать!“

Я согласен был на все. Поклялся, что никому не скажу. И Тазегуль сдержала свое слово. Она наклонилась ко мне и прошептала:

„У дяди Дурды жена сбежала!“

„Подумаешь, какая важная новость! — чуть было не закричал я. — И это все, что ты хотела мне сказать?“ Я думал, она и в самом деле что-нибудь интересное мне скажет. Про жену дяди Дурды я и без нее знал. Вот уже несколько дней все соседки об этом судачили. Уехала, мол, докторша потому, что в ауле негде танцевать и кино всего два раза в неделю привозят. Не то что в городе. Там хоть каждый день ходи в кино. Соседки дружно осуждали жену дяди Дурды, и сам он ходил грустный. Но тут Тазегуль и в самом деле удивила меня:

„А о том, что дядя Дурды уехал следом за женой, ты знаешь?“

Вот этого я не знал. Эту новость я услышал только что от Тазегуль.

„Он поехал, чтобы привезти жену назад, а вместо этого сам остался в городе!“

„А тебе откуда известно?“

„Дедушка письмо получил. Дядя Дурды написал: „Я вынужден был остаться в Ашхабаде. Пока мы живем у тещи, но вскоре получим квартиру и возьмем тебя в город“. Дедушка очень рассердился, — продолжала рассказывать Тазегуль. — Дядя Дурды прислал дедушке деньги, но дедушка не взял их. „На что мне деньги, — сказал он. — Мне не деньги его нужны, мне он сам нужен…“

Теперь мне стало понятно, почему плакала мама. Прошло немного времени после отъезда дяди, и папа с мамой уговорили дедушку, чтобы он переехал жить к нам. А его дом закрыли и заколотили досками крест-накрест. Дедушка стал жить у нас. Я был очень рад, потому что люблю дедушку. Я и раньше бегал к нему каждый день. А теперь и бегать не надо, он всегда рядом. Однажды, когда мы с дедушкой были дома одни, я спросил у него:

„Деда, а когда теперь дядя Дурды приедет к нам?“ Спросить-то спросил, но тут же и пожалел об этом, потому что дедушка прикрикнул на меня:

„Нет у тебя дяди Дурды!.. Нет больше у тебя этого дяди!“ — И он выплеснул из пиалы остатки чая.

Мы оба помолчали. Потом ему стало жаль меня, он погладил меня по голове и ласково сказал:

„Нельзя называть сыном человека, который оставляет одного своего старого отца. Для меня теперь все равно, есть он или нет его…“

Я думал некоторое время. Мне кажется, что здесь дедушка неправ. Во-первых, он не одинок. Есть мы. И особенно мама очень заботится о нем. „Папа, чего тебе недостает?“, „Папа, одежда у тебя уже грязная, смени“, „Папа, я приготовила лапшу, как раз по твоим зубам…“

А если на то пошло, то дядя Дурды прислал ему денег. Написал, как получит квартиру, заберет его к себе. Что же ему еще надо? Живи себе в свое удовольствие в Ашхабаде! Я не смог удержаться, чтобы не сказать этого вслух.

„Деда, но ведь в Ашхабаде жить очень хорошо. Поехал бы. Я даже завидую тебе. Каждый день будешь газированную воду с сиропом пить“.

„Я в ауле родился. И в ауле хочу умереть, детка“, — грустно ответил дедушка. Хотя дедушка и не велел, чтобы при нем говорили о дяде Дурды, сам он все время помнил о нем.

„Но он тебя хочет забрать к себе“, — неуверенно возражала мама.

„Разве я вещь, брошенная в старом доме, чтобы меня забирать?“ — сердился дедушка, и они замолкали. Каждый день, когда мимо проходил почтальон, дедушка с надеждой смотрел на него. Когда они остаются вдвоем с мамой, то ведут какие-то непонятные разговоры. Они не называют имени, а все равно понятно. Я ведь знаю, что они говорят о дяде и его жене-докторше. Мама говорит: „Она получила городское воспитание, разве же она уживется тут у нас, в ауле?“ А дедушка возражает ей: „Ах, дочка, сколько городских девушек прекрасно привыкают к селу“.

Так дедушка и остался жить у нас. Он старенький, но просыпается раньше всех в доме и ни минуты не сидит на месте без дела. Целыми днями на ногах. Вот и сегодня он уже успел столько дел переделать, поднял меня, чтобы вместе со мною попить чаю:

— Сынок, а серая крольчиха и сегодня не показалась!

Мне захотелось ответить: „Да пропади она пропадом — эта серая крольчиха! Даже думать о ней не хочу!“ Я и без дедушки знаю, что ее не найти. Я молча встал, кое-как умылся и сел пить с дедушкой чай. Хотя мне вовсе не хотелось думать о серой крольчихе, мысли о ней, как назло, лезли в голову.

С большой вязанкой плюща за спиной появилась мама. Она остановилась возле топчана, на котором мы с дедушкой сидели, и громко сказала:

— О, аллах, наверное, солнце сегодня с другой стороны взойдет!

Я понял: это она удивляется, что я не сплю, как обычно, хотя еще раннее утро. Но сделал вид, что не нахожу в этом ничего особенного. Ведь я не маленький ребенок. И дедушка понял меня.

— Да ты на ухе слона заснула, Халлы! — улыбаясь, сказал дедушка смешную поговорку. — Базарджан не только давно встал. Он помог мне во всех делах…

И он стал перечислять все, что сделал с самого утра. И хвалил меня, будто бы я в самом деле помогал ему. Конечно, плохо, когда тебя ругают, но когда расхваливают, тоже нехорошо. И особенно неприятно чувствуешь себя, когда тебя хвалят ни за что, приписывая тебе те заслуги, которых у тебя нет. Я почувствовал, как краска заливает мое лицо. Мама, возможно, и не поверила словам дедушки, но сделала вид, что поверила.

— Правильно, сынок, всегда так помогай, ты уже большой мальчик.

Потом она сбросила со спины связку трав, вымыла руки, присела возле нас и тоже налила себе чаю.

— Когда эти проклятые комары утихнут, папа? И в траве они гудят, и в шалаше их полно. Что-то я не помню, чтобы в другие годы тоже было так много комаров.

Дедушка неторопливо отпил чаю.

— Ай, пусть не утихают, пусть делают, что хотят. Старые люди говорили: „Если враг мой комар, то оружие — дым“, не так ли?

И он подмигнул мне. Он всегда так делал, когда у него бывало хорошее настроение. Дедушка шутил, но мама говорила серьезно:

— Ты ночью хорошо спал?

Дедушка снова ответил в прежнем тоне:

— Стоит ли обращать внимание на комариный писк? Ох и крепко же я спал…

Дедушка шутил. По ночам он плохо спит, очень много времени проводит возле нашей верблюдицы, и мама это знает. Оказывается, нет животных более нетерпеливых к укусам комаров, чем верблюды. Вроде бы такое ничтожество этот комар, но стоит верблюду заслышать его писк, как он теряет покой. То и дело стукает себя толстыми подошвами по животу. А назавтра бедняга от укусов комаров весь в волдырях. Дедушка не ленился, все эти ранки смазывал черной мазью.

— Но ведь у верблюда такая толстая шкура, и как только комарам удается воткнуть в нее свое жало? — удивляюсь я.

А дедушка отвечает:

— Эх, сынок, и не скажи! Комар пищит: „Я бы и в горб верблюда мог жало вонзить, да только мне щекотно!“ У каждого животного свой враг, и каждое по-своему обороняется от него. Что делает наш ишак, когда его кусают комары? — спросил меня дедушка. Я никогда не обращал на это внимания, но теперь подумал и сказал:

— Чешется.

Дедушка улыбнулся и кивнул головой. А потом опять спросил:

— А если ишака кусает слепень?

Тут уж я знал, что ответить! Почувствовав укус слепня, ишак прямо-таки бесится от страха. Сколько раз бывало: едешь в полдень на водопой. Ишак идет спокойно и весело и вдруг ткнется носом в землю и начинает тереться об нее. А ты, если зазеваешься и вовремя не соскочишь с ишака сам, то полетишь кубарем. И все из-за какого-то несчастного слепня.

— А когда корову или теленка кусает овод, то они ведут себя совсем по-другому: носятся из стороны в сторону, размахивают хвостом, отбиваясь от назойливых насекомых, — продолжал дедушка. — А верблюды очень боятся комаров. Наша верблюдица сейчас особенно беспокойна, она ждет потомства.

Июльская жара с каждым днем усиливалась. Мы еще и утреннего чая не выпили, а солнце уже палило изо всех сил. Мама, убирая посуду, наказывала мне:

— Сынок, ты не снимай с головы тюбетейку. А вообще-то даже лучше было бы, если бы надел на голову что-нибудь меховое.

Конечно, не так уж трудно надеть тюбетейку, но я привык ходить босиком и с непокрытой головой.

— Зачем мне тюбетейка, мама, когда и без этого жарко, — возразил я.

Мама посмотрела мне в глаза. Это было признаком того, что она недовольна.

— Словом, что угодно, лишь бы не согласиться с матерью! Разве дедушка когда-нибудь снимает папаху?!

Я взглянул на дедушкину папаху только потому, что мама сказала посмотреть, а так я и без нее знал: дедушка никогда не расставался со своей коричневой папахой, которая немного великовата ему. А на плечах носил ватную телогрейку. И папаху и телогрейку снимал, только когда ложился спать, а так не расставался с ними ни летом, ни зимой. Он считал, что летом папаха и телогрейка спасают его от солнечных лучей. А зимой от холода.

Мама боится, что я получу солнечный удар. Конечно, это просто так говорится — удар. Разве солнце может ударить? Мама говорит, что может. Я и сам знаю, что такое солнечный удар. Хотя со мной ничего такого не случалось, но я видел тех, с кем это бывало. Голос становится хриплым, вроде как простуженным. А если более сильный удар, то из носа идет кровь. Когда мама сказала: „Вот получишь солнечный удар и опять попадешь в больницу, как тогда со сломанной ногой. Будешь лежать в постели. И знай, мне с моим здоровьем нелегко будет ходить к тебе“, я немного испугался. Но все равно продолжал стоять на своем. Мама на этот раз не стала долго препираться со мной, сказала:

— Знаешь что, сын дорогой. Если хочешь оставаться здесь, веди себя как следует. А не желаешь слушаться, отправляйся домой, к Тазегуль. Вот приедет вечером отец, я скажу ему, чтобы забрал тебя с собой.

Мне словно пощечину влепили. Для меня поехать к Тазегуль было самым большим наказанием…

Из-за маминой болезни ежегодно летом наша семья делится на две части. Папа с Кервеном и Тазегуль остаются дома. А дедушка и мама переезжают на бахчу. Дедушка и раньше на лето переселялся в шалаш, чтобы ухаживать за огородом. Да и для верблюдицы там пастбище лучше, чем в ауле. Но последнее время вместе с дедушкой на бахчу перебиралась и мама. Они жили там в шалаше до самой осени. Конечно, это было неудобно. Но другого выхода не было. Мама болела и считала самым лучшим лекарством от своей болезни зеленые, недозрелые дыни и верблюжий чал — напиток из верблюжьего молока. Пока Кервен был дома, я тоже оставался в ауле и не жалел. Но когда его забрали в армию, мне пришлось остаться вдвоем с Тазегуль. Папа как уедет с утра, так возвращается домой поздно ночью, а то и вовсе в поле останется. Он бригадир овощеводческой бригады. А это очень нелегкая работа. Все лето то одни овощи поспевают, то другие, а то и все вместе. Вот и приходится работать с утра до вечера. Он приходит домой усталый. Надо ему чай подать, обед приготовить. И в доме дел немало — и стирать, и кур накормить. Когда мама с дедушкой переезжали на бахчу, вся домашняя работа ложилась на нас с Тазегуль. Но меня совсем не пугала домашняя работа. Меня больше пугала сама Тазегуль.

Не дай бог оставаться с ней. Считай, что ты попал в тюрьму. Играть с мальчишками запрещено. Потому что деремся. Выходить со двора, лазать по деревьям нельзя. Если вдруг упаду и сломаю ногу, видите ли, отвечать должна Тазегуль… Все запрещено, запрещено, запрещено… Телевизор посмотреть и то не всегда можно, а только тогда, когда Тазегуль посчитает передачу подходящей. А если нет, то ты хоть обрыдайся, все равно не включит… Наконец однажды я не выдержал и дернул ее за косу. Она вначале заплакала, а потом отлупила меня. Я бы, конечно, мог дать ей сдачи. Но не драться же с девчонкой, даже такой вредной, как Тазегуль. Все-таки я мужчина. Вот поэтому мне теперь ни за что не хотелось возвращаться к Тазегуль. И зачем я только стал спорить с мамой! Разве трудно было надеть тюбетейку, если мама велит? Здесь, на бахче, скучновато, зато свобода. Делай весь день что хочешь — не то что дома с Тазегуль. Я готов был закричать: „Мамочка, я не то что тюбетейку — папаху согласен носить, только не отправляй меня к Тазегуль!“ Но слова замирали на моих губах. Я смотрел на мамино лицо и молчал. Такой уж у меня характер. Дедушка понял, что со мной творится, ему стало жаль меня. Он поднялся и потянул меня за руку.

— Ну да ладно. Если тебе не хочется надевать тюбетейку, я смастерю тебе шляпу из бумаги. Пойдем с тобой походим по бахче, дыни проведаем. Мне кажется, что я чую запах желтой дыни…

"ВАХАРМАНЫ" — БЛИЗНЕЦЫ

Дедушка, прихрамывая, идет к бахче. Я в бумажной шляпе следую за ним. Все-таки дедушку правильно называют "уста" — "мастер". Даже шляпу из газетного листа он смастерил замечательную. Трехугольная, высокая и широкополая, она прикрывает голову от солнца, и солнечные лучи не режут глаз. А, главное, все довольны. И сам дедушка, и мама, и, конечно, я.

Вот бахча.

— Ну, теперь смотри как следует! — говорит дедушка. — Дыни начали зреть. Да и как им не зреть, если солнце палит и влаги достаточно. Лежат, набираются соков.

Я это знаю. В жару не очень приятно, но зато на огороде все начинает быстро созревать.

Мы остановились на краю первой же борозды. Эту борозду дедушка прозвал "прополотая черепахами". Оба края борозды густо засажены огурцами. На зеленых плетнях столько завязей, что пальцем некуда ткнуть. Огурчики лежат, касаясь друг друга. Еще вчера из села приезжали два парня и увезли с собой целый мешок огурцов. Это для всей папиной бригады. В обед, когда жарко в поле, очень даже приятно поесть свежих огурцов. И сами мы их рвали — и вчера, и позавчера, и поза-позавчера. Сорвешь, а назавтра приходишь — огурцов снова полным-полно. И такие красивые, словно бусы нанизаны на плетнях. Есть среди них и очень большие — больше ладони, и маленькие, как ручка от серпа. Но и большие и маленькие огурцы очень зеленые и свежие. Когда их ешь, они весело хрустят и во рту становится прохладно. И сегодня я глянул и закричал:

— Ого-го, сколько огурцов!

Дедушка поправил меня:

— Сынок, надо говорить: "Не сглазить бы!.."

Я это не впервые слышу от дедушки. И раньше много раз слышал. Не любит он, когда громко восхищаешься или удивляешься. И особенно не любит возглас "Ого!". "Что это еще за "ого"? Больше никогда так не говори, обязательно говори: "Не сглазить бы". Но сколько бы он ни предупреждал, я все равно очень быстро забываю. Дедушке кажется, что это выражение — "не сглазить бы" — оберегает огород от дурного глаза. А еще он от сглазу поставил на огороде чучело. Страшное такое! Стоит посреди бахчи, среди дынь. Я видел, как дедушка его делал. Воткнул в землю длинную палку, а наверх намотал тряпок и соорудил голову. А другую палку прикрепил поперек первой и надел на нее старый пиджак. На голову нацепил драную облезлую шапку. Если смотреть издалека, очень похоже на человека. Ночью глянешь — и даже жутко становится Я думал, что дедушка поставил его, чтобы отпугивать волков и шакалов.

— Теперь они и близко к огороду не подойдут! — обрадовался я.

Хоть я и не трус, а все-таки становится не по себе, когда представишь, что где-то совсем рядом рыскают волки или шакалы. Особенно, если ты спишь ночью один под пологом. Но я напрасно обрадовался. Когда я сказал про волков и шакалов, дедушка помолчал, потом сказал:

— Волков и шакалов этим не отвадишь. А вот от некоторых дурных глаз… Бывают такие люди с дурным глазом. Стоит им посмотреть на что-то, как все кончено. Огород начинает сохнуть.

Я не верил в дурные глаза. Папа тоже говорил, что сохнет огород по какой-нибудь другой причине. Но с дедушкой он не спорит. И я тоже не стал спорить. Неловко обижать дедушку. Он такой добрый. Всегда старается сделать что-нибудь хорошее. Вот и сегодня он сразу догадался, что мне очень не хочется ехать домой к Тазегуль, и заступился за меня перед мамой. Нет, он ей ничего не стал говорить, просто сделал мне эту бумажную треуголку. Конечно, я в два счета мог доказать ему, что на огороде все хорошо созревает не из-за чучела, оберегающего посевы от дурного глаза, а оттого, что в этом году много влаги и солнца. Так говорил папа. У них в поле нету никаких чучел, а урожай вон какой! Но зачем спорить с дедушкой? Если ему так кажется — пусть. А чучело на огороде никому не мешает. Даже веселей с ним. Особенно, если поднимается ветерок и оно начинает размахивать пустыми рукавами. Я сажусь и смотрю на него, и мне становится смешно. А еще я думаю, что волки и шакалы все-таки побаиваются дедушкиного огородного человека. Откуда им знать, что он не живой? Ведь птицы боятся его.

Дедушка наклонился над грядкой, взял левой рукой большие огурцы и поправил их. Увидев, что некоторые из них уже начали желтеть, покачал головой. Я понимаю, ему жаль эти огурцы. Переживает, что могут попортиться. Потому что каждый раз, когда приезжает папа, он ему все уши прожужжит: "Не сглазить, вон какой огурцы в этом году хороший урожай дали. Ты среди людей находишься. Если кто-то скажет, что нужны огурцы, посылай сюда. Некоторые в город, на базар ездят за огурцами. А нам за них ни копейки не надо, лишь бы поблагодарили. И кто той[4] устраивать собирается, посылай, и кто поминки устраивает, и кто солить хочет, пусть к нам идут. Если они неделю пролежат, у них уже семя твердым станет. Кому они нужны такие? Разве что скоту скормить…"

Он и сейчас, наверное, искал какой-то выход. Долго стоял молча, раздумывая о чем-то. Наконец осторожно поставил деревянную ногу в борозду с дынями и перешагнул. Потом еще через пару грядок перешагнул и перебрался к дыням. Хоть они и не лежали, касаясь друг друга, как огурцы, но все равно их было очень много. Словно посыпанные мукой "чалмески", длинные "паян-деки", "китайские дыни" с замысловатыми рисунками на кожуре. Однако ни одна из них не привлекла внимания дедушки. Не заинтересовали его и только пошедшие в рост "акшекереки", начавшие покрываться сеткой "гек-торлы", "гуляби". Он приподнял свой горбатый нос и принюхался:

— А ну, как ты считаешь, сынок, тут чем-то пахнет?

Честно говоря, я и забыл, для чего мы пришли сюда. Думал я про чучело и про волков и шакалов. И про дедушкину бумажную треуголку, которая так ловко сидела на моей голове, прикрывая ее от солнца, и о маме думал. Совсем ли она простила меня. Вот сколько мыслей одолевало! А дедушке и невдомек. Он только и думал про желтую дыню, надеялся найти ее. Для него сейчас нет большего наслаждения. Ворчит себе под нос:

— Не знаю, где она, но должна быть где-то поблизости…

Он и найти не может, и успокоиться не может. Ходит, ходит, потом снова на прежнее место возвращается. Он и всегда-то очень любил желтые дыни. Одна большая комната в дедушкином доме увешана рядами желтых дынь. Они очень шли к красному ковру. Войдешь в дом, и запах ударит в нос. "Запах желтой дыни целебен. Тараканы, унюхав его, удирают подальше. А комаров и в помине не бывает, — расхваливает дедушка. — Если в доме лежат желтые дыни, то и спать будешь спокойно. Утром проснешься, и такое ощущение, что ночью ты совершил прогулку среди роз. Голова легкая-легкая…"

Дедушка, вероятно, и сейчас ощущал этот волшебный запах. Но ему не по себе оттого, что он не может отыскать дыню.

— В твои годы я мог найти желтую дыню, даже если она была спрятана под большим стогом сена, — проговорил он. — Глаза у тебя острые, поищи, сынок, не стой, раскрыв рот…

Чтобы не обидеть дедушку, я сделал вид, что ищу дыни, наклонялся к грядкам. Да где уж там желтые дыни! Ничего нет, кроме больших и маленьких зеленых недозрелых дынь. Потом я тоже стал, как дедушка, принюхиваться. Мне казалось, вроде бы я ощущаю какой-то запах, а вроде бы и нет. А потом, даже если и есть какой-то запах, откуда мне знать, желтая это дыня пахнет или еще какая. Может, это так пахнет дыня, поеденная мышью. Когда у дыни только-только начинают твердеть семечки, мыши разгрызают даже большие дыни, чтобы добраться до семечек. И потом эти дыни гнили и начинали пахнуть прелью. Мне почудилось, что я чувствую такой запах.

— Деда, а может, это пахнет прелой дыней?

— Нет, это должна быть только желтая дыня. — Дедушка заявил это очень уверенно. — Причем где-то неподалеку, в одной из этих двух грядок.

Теперь он уже водит носом не поверху, а внизу. Поскольку он не доверяет своим глазам, то сует руки под плети, проверяет. Ищет прямо у меня под ногами. Я же уже почти потерял веру в то, что мы можем найти желтую дыню. Напротив, мне казалось, что если бы мы с дедушкой приложили столько стараний, уже давно нашли бы серую крольчиху. Я хотел сказать об этом дедушке, но именно в эту минуту… Нет, вы только представьте себе! Под руками у дедушки что-то блеснуло, похожее на гуляка — женское украшение. Я и сам не заметил, как прыгнул:

— Вот дыня!

— Я же говорю, что она должна быть где-то здесь. А ну, где?!

Я руками отодвинул лепестки и показал на желтую дыню, выглядывавшую из-под стеблей. Дедушка опустился на корточки рядом со мной:

— Биссимилла! — воскликнул он.

Он взялся за стебель, но не сорвал дыню. Я думал, что дедушка позовет меня и скажет, чтобы сорвал дыню я. Но он этого не сделал. С улыбкой покачал головой и наконец сказал:

— Базарджан, сынок, да тут же двойня!

Я не понял:

— Какая двойня?

Дедушка, продолжая держать дыни за стебель, велел:

— Беги, сынок, позови маму. Скажи ей, что мы нашли желтый "вахарман", и не простой — близнецов.

Я в ту же минуту забыл о своей ссоре с мамой. В два прыжка оказался у шалаша и задыхающимся голосом закричал:

— Мама, пошли, мы нашли две желтые дыни… Близнецов!

Когда мама подошла к грядке, дедушка раскрыл спрятавшиеся дыни. Две желтые дыни лежали, прижавшись друг к другу. И по размерам они одинаковые, и по красоте. Я стал ощущать запах дынь только после того, как увидел их.

— Рви, Халлы, рви. Это дыни, освященные пророком. Рви со стеблями, чтобы они подольше пролежали!

Я даже обиделся немного на дедушку. Рядом с ним стою я. Первым желтую дыню увидел я. Почему же он не разрешил мне сорвать ее? И сам не сорвал, а позвал маму и велел ей сорвать дыни? Потом я узнал. Оказывается, есть такая примета: если женщина срывает первый двойной овощ или фрукт, то у нее непременно должна родиться двойня, сыновья-близнецы или две девочки.

— Теперь вполне возможно, что у тебя появятся два братика-близнеца, — с улыбкой на лице пошутила мама. — Или же тебе больше по душе, если у тебя две сестренки появятся?

Я не знал, что ответить на это. У меня ведь есть и брат и сестра. И я привык, что они у меня есть. Кервена я очень люблю, и теперь, когда он служит в армии, я с нетерпением жду его писем. Что же касается Тазегуль… хоть мы с ней и ссоримся, но все равно хорошо, что у меня есть сестра. А вот новые братишки или сестренки… Я и сам не знаю, что лучше. Я ведь не задумывался над этим.

Мама сорвала дыни так, как велел дедушка, со стеблем. Потом осторожно подсунула под них руки и выпрямилась, подняв на руках две холодные дыни. Желтые дыни особенно хорошо смотрелись в руках у мамы. Не хотелось отрывать от них взгляда. Желтая полоса на стареньком мамином платье из красного шелка и желтизна дынь одинаково отливали на солнце. А белый сетчатый рисунок на дынях, казалось, был вышит теми же нитками, что и рисунок на вороте маминого платья. "А может, Тазегуль, которая вышивала платье для мамы, срисовывала вышивку с дыни?" — подумал я.

Я подошел к маме и еще раз понюхал дыни. Теперь я особенно чувствовал их пьянящий запах, настоящий запах дынь. Мама поднесла дыни к лицу, потом обратилась к дедушке:

— Пусть урожай будет хорошим, папа!

— Спасибо, дочка, пусть будет по-твоему!

Мама шла с двумя дынями под мышками. Сейчас она напоминала женщину с двумя младенцами на руках. Видно, и дедушка подумал об этом же, потому что долго смотрел вслед маме с улыбкой, потом, припадая на деревянную ногу, следом за мамой вышел из борозды:

— Даст бог, в этом году мы дынь насушим побольше…

"Вахарман" — самая красивая из дынь. Самая сладкая, самая нежная, как говорит дедушка — королева дынь. Когда вахарман созревает, ее и срывать одно удовольствие. Резать эту дыню тоже интересно. Важно выбрать такой момент, когда дыня созрела окончательно. Тогда только дотронешься до нее лезвием ножа, как она сама треснет, и брызнет сладкий липкий сок.

Не знаю, правда это или нет, рассказывают такую историю: давным-давно один человек похвалился, что разрежет эту дыню так, что никто не услышит треска. И перевел целую кучу дынь. Возможно, что и название "вахарман" возникло после этого: оно значит: "Ах, как жаль!" — "Вах, арман!" Ночами, если не спишь, можно услышать, как звучно трескаются на грядке созревшие "вахарманы". Утром посмотришь, а вся грядка полна разбитых дынь. А самые лучшие из них поел забравшийся в огород шакал.

Утренняя находка подняла настроение у всех нас. У туркмен двойня всегда очень ценится. А у нас дома особенно. Мама говорит, что нам эта любовь досталась от покойной бабушки. Пусть то будет двойное яблоко, или кукуруза, или же тыква, мама подвешивает их за стебель, и они висят до тех пор, пока не сморщатся и не пожелтеют. А если рождаются ягнята или козлята-близнецы, им предоставляется полная воля. Они бродят себе по огороду, и даже в дом беспрепятственно входят, никто их не прогоняет.

БУШЛУК

Наша бахча расположена в низине между двумя высокими барханами. Один край низины ровный, гладкий, хоть в альчики играй. Жаль только, что играть здесь не с кем. То ли дело в ауле! Может, вы не знаете, как играть в альчики? Альчики — это гладкие, будто отполированные, кости. У нас в них играют все мальчишки.

По весне в низине собирается много воды. Дедушка долго трудился, чтобы согнать эту воду в борозды. Борозды были глубокие, мне по пояс. Дедушка несколько раз заливал их водой. Вода постоит немного и уходит в землю, а дедушка снова берется за дело. Другая сторона низины песчаная. И наш шалаш тоже стоит на краю песков. Папа с дедушкой покрыли его ветками и травой, чтобы туда не проникало солнце. А вот ветерок продувает сквозь щели, и поэтому, даже если снаружи стоит жара, в шалаше довольно прохладно.

В начале весны эти места становятся особенно красивыми. Пологие склоны барханов сплошь порастают зеленой травой. Потом среди этой травы начинают появляться первые полевые цветы. И кажется, что на зеленом ковре возникли разноцветные рисунки. Вскоре расцветают маки, тюльпаны. Но и траве и цветам нужны дожди. Если дожди идут, трава быстро идет в рост, кусты становятся пышными, дикий лук пускает стрелы. Но стоит какую-нибудь неделю не пойти дождям, как все тут же желтеет, выгорает и чахнет. Вот какие места вокруг нашей бахчи.

Говорят, что в засушливый год особенно буйно разрастается верблюжья колючка. В этом году вокруг полно колючки. Я стал вспоминать и вспомнил: действительно, в прошлую зиму ни разу не выпал снег. Даже в Новый год не было снега. Правда, в начале весны пошли дожди. Но шли они раза три или четыре. Сухая земля тотчас же впитала в себя всю влагу. Большинство трав пересохло на корню. И теперь вокруг не видать никакой другой растительности, кроме верблюжьей колючки. Я спросил у дедушки, почему, когда все сохнет, верблюжья колючка продолжает расти.

— Она очень глубоко пускает корни и таким образом достает влагу, — ответил дедушка.

Дедушка все знает и про растения, которые растут вокруг, и про животных, которые живут в наших краях. Он стал рассказывать: в засушливый год даже животные пустыни стараются расположиться поближе к бахче. Склон бархана сплошь изрыт норами. Я подумал, может, и серая крольчиха скрывается где-нибудь здесь. А я-то зря ищу ее на бахче. "Ну, погоди! — подумал я. — Сегодня я тебя отыщу, даже если ты провалилась сквозь землю. Я тебя и из-под земли вытащу за твои длинные уши". Я совсем расхрабрился. На меня напала какая-то веселая злость. "Даже если ты забралась на небо, — думал я про серую крольчиху, — я стащу тебя оттуда за твой короткий хвост. И сегодня же!" Вот такую задачу поставил я перед собой. И поэтому, как только дедушка, сев на своего серого ишака, куда-то уехал, я, несмотря на полдневную жару, схватил в руки лопату и так, чтобы не видела мама, пошел к бархану.

Вблизи пустыня вовсе не такая, чем когда смотришь на нее издали. Склон бархана усеян разной живностью. Все двигается, куда-то стремится. Я стал карабкаться по склону бархана. Остановился, присмотрелся. Ого-го! У каждого своя нора, свой дом. Свое продовольствие собрано. Я уж и не говорю о муравейниках, о которые даже верблюды спотыкаются. Я говорю о больших норах. У отверстий некоторых из них валяется кожура от разгрызенных семечек, возле других распотрошенные хлопковые коробочки, сухая трава, мусор всякий, ветошь…

"У животных ума нет, у них только привычки", — говорят. А мне кажется, что и ум у них есть. Может, не так и много, но есть. Иначе откуда им знать, что надо запасать продовольствие, которого не будет зимой? Взять, к примеру, серую крольчиху. Почему-то она не вырыла свою нору возле грядки с дынями. И вблизи от шалаша не вырыла. Решила быть подальше от людских глаз. С раздвоенной губой, лопоухая! Ну и прячься, если хочешь. Посмотрим, далеко ли ты ушла!

Я возмущался, словно крольчиха обидела меня тем, что все время пряталась. Вдруг я споткнулся о большую нору, чуть ногу не подвернул. "Ага, это и есть твоя нора!" — решил я. Спрашивается, откуда я мог узнать, что именно в этой норе живет крольчиха? Ведь сотни других нор похожи на эту. Но мне почему-то казалось, что скрывается она здесь. Я поплевал на руки и принялся раскапывать нору. Как я ни старался, дело не очень-то двигалось. Но все равно я продолжал рыть, работал лопатой с особым рвением, потому что верил: вот сейчас наконец доберусь до серой крольчихи, увижу ее, кормящую своих малых детенышей. Я рыл, рыл, а нора все убегала от меня, сворачивала, извиваясь, то в одну, то в другую сторону. Мне казалось, что это крольчиха убегает от меня по изгибам своей норы. "Ну и убегай! Я тоже настойчив! Все равно я настигну тебя! Сложу в подол рубахи твоих крольчат, похожих на серых котят, и унесу их с собой. Посмотрим, не прибежишь ли ты следом за мной, блея". Я задумался. Потому что не знал, блеют ли крольчихи или же издают какой другой звук. Но как бы там ни было, не немые же они. Во всяком случае, если у крольчихи забрать крольчат, она молчать не будет. Вот тут-то я и услышу ее голос. "Глупая! Не обижу я твоих детенышей! Я даже не потащу их насильно. Поманю, и они сами побегут за мной". Мне представилась такая картина: я шагаю с лопатой в руках, а следом за мной семенят крольчата. И первой нас увидит мама: "Ой, Базар-джан, когда это ты отыскал их?" — закричит она. Дедушка тоже удивится и похвалит меня: "Молодец, сынок!"

Я вытер со лба пот, распрямился и почувствовал, как щиплет ладони моих рук. Оказывается, от лопаты на руках моих вздулись волдыри. Да и руки словно онемели. Словом, я здорово устал. Я опустился на корточки, посмотрел, сколько я вырыл. Оказывается, я прорыл довольно большой участок. Вырытая мною траншея извивается, словно овраг. Рубаха взмокла от пота, во рту пересохло. "Эх, сейчас бы красный холодный арбуз съесть!" У меня потекли слюнки, я посмотрел вдаль. Там серело поле, засеянное кунжутом. Я знал, что там есть арбузы. Но что толку от арбузов, если они еще не созрели. Пару дней назад дедушка не выдержал моих просьб и повел меня туда. "Выбирай любой из них, и я тебе сорву!" Я схватил самый большой. Это был черный арбуз, выделявшийся среди всех других. "Давай, дедушка, вот этот!" — закричал я. Дедушка погладил арбуз и покачал головой. "Да он же совсем незрелый. Видишь, у него и кожура-то еще не стала гладкой". Я недовольно подумал про себя: "А что мне кожура, я, что ли, кожуру буду есть? Лишь бы он был внутри красный". Дедушка погладил другой, полосатый арбуз, пожал его, приложился к нему ухом и послушал. И тот не стал срывать. "Не трещит, значит, не созрел". Потом постучал еще по нескольким арбузам. Среди них были и полосатые, и черные, и белые. Но их дедушка оставил, сказав, что они не дозрели. Наконец дедушка склонился над длинным белым арбузом: "А ну, сорви этот. Вообще-то вряд ли…" Я быстренько сорвал арбуз, пока дедушка не раздумал, и положил его на сухую чистую траву. Дедушка вынул из-за пояса нож с белой ручкой, который когда-то сам смастерил, и разрезал арбуз на две части. И не ошибся. У арбуза семечки только-только начали чернеть. И сам он был чуть розовый. И все же я схватил большой ломоть арбуза, мякоть оказалась жесткой. Откусил — будто мыло ем. Есть такой арбуз не захотелось. Я нахмурился. Дедушка упрекнул меня: "Ты же очень хотел арбуз, ешь теперь!" Сунул нож в ножны и велел: "Возьми и отнеси домой, вечером ишаку скормим…"

Теперь я долго сидел возле разрытой норы, вспоминая все это. Жажда вроде отступила, мне стало полегче. Потом я приложил ухо к норе и прислушался. Мне показалось, что я слышу какое-то шипение. Я не знал, умеют ли кролики шипеть. Мне казалось, что нет. Но потом я вспомнил, что кошки хотя и мяукают, но шипеть тоже могут, особенно если разозлятся. Я подумал, что крольчиха, наверное, здорово разозлилась. Кому понравится, если раскапываешь его дом? А еще я подумал, она где-то совсем близко. Тогда я снял рубаху и стал копать с новыми силами. Вначале вроде бы мне было приятно работать без рубахи, и лопата не казалась такой уж тяжелой. Но прошло немного времени, и у меня начала гореть спина. Я быстренько надел рубаху. Я знал, что шутки с солнцем плохи. В ауле я иногда отправлялся с мальчишками купаться к арыку. Мы целыми днями загорали на солнце. И на другой день кожа слезала лохмотьями. Мама всегда ругала меня за это и дня три-четыре не выпускала из дому. Потом тело обрастает новой кожей, но вид у нее в первое время непривлекательный. Себя я, правда, не видел, зато другие мальчишки выглядели очень смешно, какие-то пятнистые.

Я почувствовал, что начал уставать. Но тем не менее не собирался бросать свое дело на полпути. Я хотел докопать до конца норы. Я ведь мужчина, значит, должен уметь держать свое слово. Но тут случилось непредвиденное: нора, которую я разрывал, вдруг разделилась на три канала. Я стоял, опершись на лопату, и размышлял, что же теперь делать. В таких случаях всегда легко бывает в сказках. Идет по дороге бедняк в поисках счастья. И вдруг дорога разветвляется на три тропинки. Бедняк стоит и раздумывает, по какой из них идти. И именно в эту минуту откуда-нибудь появляется старая колдунья. "Если пойдешь направо, попадешь в дом белого дива, пойдешь по левой, к черному диву придешь. Пойдешь прямо, найдешь то, что ищешь", — скажет она и скроется из виду. Но сколько я ни оглядывался по сторонам, не увидел никого, кто мог бы подсказать мне верный путь. Но как бы там ни было, я тоже решил копать средний канал, как в сказках. "Интересно, почему крольчиха вырыла себе такую нору? Сначала длинный коридор, а потом от него как бы три отдельные комнаты. Может, каждому крольчонку по комнате и себе одну? Но неужели у крольчихи всего два детеныша? Наша кошка меньше, и то она в сарае за одну ночь сразу шесть котят выродила…"

Я стал с ожесточением рыть дальше. И вдруг из-за зарослей тамариска, которые были выше человеческого роста, показалась темная тень. Я приставил ладонь козырьком к глазам, посмотрел в ту сторону и увидел дедушку. На своем ишаке он ехал прямо ко мне.

— Вон, оказывается, ты где, разбойник!

Я не ответил дедушке, словно он был виноват в том, что я не могу отыскать крольчиху. Сделав вид, что не замечаю его, продолжал рыть нору. Но дедушка не обратил внимания на мой хмурый вид. Напротив, он улыбался. Он радовался и улыбался и тогда, когда мы нашли желтые дыни. Но все равно на лице его можно было прочитать затаенную грусть. Сейчас же он так и сиял. Он посмотрел на результаты моего труда и вдруг весело рассмеялся.

— Уж не клад ли ты надеешься найти, сынок?

Это еще больше задело меня. "Дедушка издевается надо мной", — обиделся я. Хоть я и не добрался до крольчихи, но я не такой глупый, чтобы искать клад на склоне бархана. Уж если бы я собирался искать клад, то пошел бы в старую крепость. Разве мало слухов ходило о кладах, зарытых на холме, где были расположены развалины древней крепости. Говорили, что там припрятаны кувшины с золотом и старинными монетами и драгоценности. Находились и охотники их отыскать. Рылись в этих местах в надежде найти клад. Но ничего не находили, только старинные памятники портили. Нам даже в школе учительница Шекер об этом рассказывала. А еще она говорила, что памятники старины надо беречь. Они даже государством охраняются. Мне не понравилось, что дедушка причислил меня к каким-то кладоискателям. Он, конечно, шутил, но мне все равно было обидно. Наконец дедушка сказал серьезно:

— Ты еще долго будешь копать? Может быть, пора прекращать? Посмотри на солнце!

— Весь день буду копать, до самого вечера. И чай не буду пить, и обедать не стану!..

Обида и досада прорвались во мне. Но дедушка сделал вид, что не заметил этого. Он сказал примирительным тоном, словно сожалея о сказанном:

— Ну, смотри сам. Хочешь, работай…

Он прутиком тихонько ударил по шее задремавшего ишака и поехал дальше. Но почему-то ишак шел нехотя. Сделав несколько шагов, он снова остановился.

— Смотри, потом не обижайся, — повернулся в мою сторону дедушка, — я хотел тебе одну радостную весть сообщить…

Дедушка никогда не бросал слов на ветер. Раз он так говорит, значит, и в самом деле знает что-нибудь интересное. Меня стало разбирать любопытство. Я схватил лопату и догнал дедушку.

— Что ты хотел сообщить мне?

— К нам едет гость. Причем очень высокий гость…

Сразу же мне в голову пришла такая мысль: "Наверно, возвращается дядя Дурды. Безусловно это он. Поэтому у дедушки такое радостное лицо. Вон он как улыбается. С тех пор, как уехал дядя Дурды, дедушка никогда не был таким радостным. Губами улыбался, а лицо все равно было грустным". Я обрадованно закричал:

— Дядя Дурды приезжает, да?..

Дедушка молчал. Он не ответил даже после того, как я, прихватив лопату, уселся сзади него на ишака. Я был не рад, что спросил о дяде Дурды. Еще когда дядя уехал в Ашхабад, дедушка сказал маме: "Не называй при мне его имени!" Правда, сейчас дедушка в ответ на мой вопрос ничего такого не произнес, но и про гостя не стал больше ничего говорить. "Ладно, потом скажет", — решил я и больше не стал ничего расспрашивать. Так мы и ехали молча. И только когда мы подъезжали к бахче, дедушка произнес:

— У наших отцов и дедов есть прекрасная пословица: "Если Магомед не идет к горе, то гора сама идет к Магомеду". Ничего, вот встретим высокого гостя. И если тогда твой дядя Дурды не приедет, мы сами поедем к нему, вдвоем с тобой.

Я очень обрадовался, хотя и не понял, про какого высокого гостя говорит дедушка.

— Правда?! — воскликнул я, обнимая дедушку за плечи.

Я был рад, что он уже не так сильно сердится на дядю Дурды.

— Если приедет, можем и маму твою прихватить с собой, — опять проговорил дедушка. Слез с ишака, потом осторожно вынул из внутреннего кармана какой-то конверт и вытащил из него фотографию совсем маленького ребенка:

— А это твой двоюродный братик! Беги, поздравь маму!

Только теперь мне стало ясно, куда утром отправился дедушка на своем ишаке. Конечно же, в аул на почту. Я спрыгнул с ишака и, размахивая фотографией, помчался к нашему шалашу.

— Мама, у дяди Дурды родился сын, бушлук! — закричал я.

Может быть, вы не знаете, слово "бушлук" у туркмен означает "радостная весть".

Мама, услышав мой голос, выскочила из шалаша. На лице ее появились слезы. Все-таки женщин не поймешь. Огорчаются — плачут. Радуются — все равно плачут.

"ВЫСОКИЙ" ГОСТЬ

Вот, оказывается, какие события бывают в мире.

Пропавшая, словно сквозь землю провалившаяся крольчиха… Находка "вахарманов"-близнецов… Рождение двоюродного брата и замысел дедушки поехать в Ашхабад… Обо всем этом можно думать бесконечно. Забудешь об одном, другое не дает покоя. Вчера еще я сетовал на упрямство серой крольчихи, а вечером, ложась, поклялся: "Теперь я не стану искать тебя, даже если ты сама того пожелаешь!" И снова я не сдержал слова. С угра вместе с дедушкой уже вон сколько мест облазал в ее поисках. Потому что и дедушке стало меня жаль.

— Куда же она запропастилась? — бормотал он. — Вообще-то кролики любят по ночам на песчаной дороге играть. — И он повел меня с собой ранним утром, еще до восхода солнца.

На серой пыльной дороге дедушка показал мне след, оставленный проползшей змеей. Проскользнула ящерица. Ползли куда-то три черепахи, касаясь друг друга панцирями. Находили мы следы и других животных. Дедушка сразу распознавал, кто прошел, проскакал или прополз. И только следов крольчихи мы не обнаружили. Мы обошли и песчаную дорогу и фасолевую грядку, и грядку с морковью — нигде никаких следов.

Даже мама, которая всегда говорит: "Не нужны нам никакие кролики, они подкопают наш шалаш. Если вы найдете эту крольчиху, я прогоню ее", — даже мама и та сейчас уже была бы не прочь, чтобы крольчиха отыскалась.

— Не переживай. Все равно откуда-нибудь она появится, — стала она меня успокаивать.

Весть о рождении племянника за один день преобразила маму. Она так радовалась, так радовалась. Чуть ли не на крыльях летала. Только и видишь фотографию сына дяди Дурды у нее в руках. И говорит только о дяде Дурды. Со вчерашнего дня они с дедушкой столько приятных разговоров вели, улыбались. Сколько они мечтали, сколько строили планов. Мне даже показалось, что дедушка перестал хромать, а мамины болезни отступили от нее. И ласковой она стала. И я радовался. Весело было смотреть на маму и дедушку. А еще я мечтал о поездке в Ашхабад. Вот Тазегуль будет завидовать! Мне даже стало ее немного жаль. Вообще-то она командует, когда я остаюсь с ней без мамы, хочет показать, что она взрослая. А так она бывает неплохая. За всеми этими делами и разговорами я даже позабыл про гостя, о котором говорил дедушка. Верней, я думал, что дедушка надеется на приезд дяди Дурды, только не понял, почему он его назвал высоким гостем. А может, он так сказал про маленького двоюродного брата. Для меня он двоюродный брат, а для дедушки внук. Но оказалось, что дедушка говорил не про своего сына и не про своего внука. Вечером мама вдруг сказала:

— Ой, Базарджан! От счастья, что у меня родился племянник, я позабыла сказать тебе еще об одной радости. К нам приезжает гость из далеких краев. Дорогой гость, особенный.

Я задумался. Дедушка говорит "высокий" гость, мама — "особенный". Видно, и в самом деле это какой-то необыкновенный гость, да еще из дальних краев. Я забросал маму вопросами — кто приезжает, когда и на чем. Но маме некогда было со мной разговаривать.

— Потом узнаешь, — отмахнулась она от моих вопросов и пошла по своим делам. Странные люди взрослые. Им все обязательно надо знать — и что было в школе, и что ты делал на улице. В доме, мол, не должно быть тайн, от отца и матери ничего нельзя скрывать. А сами… То им некогда разговаривать, то тебе не обязательно знать. Я еле дождался дедушки, который погнал пастись верблюдицу, и набросился на него с теми же вопросами. Дедушка не отвечал, только загадочно улыбался.

— Если до слуха Базара что-то дошло, то он никого не оставит в покое, — сказала мама дедушке.

Но дедушка и тут ничего не ответил, только продолжал улыбаться.

"Может, никто и не приедет", — подумал я. Лёг на свою постель под пологом и провалился в сон. Но уже на другой день стало ясно, что гость приедет. Дедушка поручил мне пасти верблюдицу, а сам с утра пораньше оседлал ишака и отправился на пастбище, чтобы привезти оттуда барана для торжества.

Иногда случаются неожиданные события. Ты, например, желаешь чего-то, тебе хочется делать какое-то дело. Умоляешь, просишь, но тебе не позволяют. И вдруг ни с того ни с сего тебе предлагают то, о чем ты давно мечтал. Вот и сегодня так же получилось: я давно мечтал попасти верблюдицу. Сколько раз просил дедушку позволить мне это. Говорил, что я могу пасти, а он пусть дома сидит, отдыхает. Однако ни он, ни мама никак не соглашались. "Один ты можешь испугаться в пустыне. Подрасти еще немножко". А сегодня они с двух сторон начали расхваливать меня. "Молодец, вон уже каким большим мальчиком стал. Теперь ты должен сам делать работу, которую выполняет дедушка. Бери верблюдицу и паси ее".

Пасти верблюдицу не так уж и трудно. Напротив, это удовольствие. Сколько раз я видел, как это делает дедушка. Пригонит ее на полянку, поросшую колючкой, стреножит и пустит. Пасись где хочешь. Стреноженная, она далеко все равно не уйдет. Но одно дело смотреть, как все делает дедушка, и совсем другое — когда это поручено тебе самому. Я был очень рад и горд. Еще бы! Я даже знал, какая колючка нашей верблюдице больше по душе. Я решил пасти ее не там, где обычно пасет дедушка, а погнал туда, где колючка была более разросшейся, высокой, с меня ростом. И макушки кустов усыпаны красными зернышками. Однако все оказалось не так-то просто. Верблюдица без конца обрывала путы и все стремилась туда, где ее обычно пас дедушка. Потом я узнал, что верблюдицы не любят заколосившуюся колючку, а любят зеленую, сочную. Маленькие кустики верблюд захватывает своими отвислыми губами и, словно пилой, перепиливает. А потом поднимает вверх свою длинную кривую шею и с удовольствием жует горькую колючку. Даже удивительно, что ее острые иголки не вонзаются ему в язык. Правда, он и лебеду ест. Но больше всего любит колючку. И поэтому дедушка там, где пасет верблюдицу, кетменем срубает кусты колючки и складывает их в стог. А потом, когда кусты высыхают, грузит их на верблюдицу и перевозит домой в аул. Складывает возле хлева. И всю зиму верблюдица только и делала, что ела эту колючку. Верблюдицы едят ее и сухой, и смоченной дождем.

Я помучился с упрямой верблюдицей на новом месте, а потом перегнал ее туда, где она обычно паслась. Снял с ее шеи веревку, спутал ей передние ноги и пустил в заросли колючки. А сам я взобрался на забор. Этим забором когда-то была огорожена площадка, на которой сушили хлопок. Здесь я и уселся, свесив ноги. Было еще прохладно. Я сидел и наблюдал за дорогой, которая проходила позади забора. Дорога была пустынная. Только вдали возвышалась полуразрушенная ограда старинной крепости.

Мне стало грустно.

"Хорошо бы, — думал я, — кто-нибудь проехал". Я уже почти неделю находился в песках. Не так-то и легко прожить целую неделю, не видя ребят. И вдруг до моего слуха донеслась песня. Я посмотрел вдаль и увидел, что по ту сторону арыка, поросшего с двух сторон тутовыми деревьями, кто-то скачет на ишаке. Причем этот кто-то увидел меня и направляется прямо в мою сторону. Я пригляделся и узнал Джеренку — девчонку из нашего класса. Она маленького роста, худенькая, четыре тоненькие косички торчат в разные стороны. По правде говоря, на Джеренку в школе я обращал мало внимания. Но здесь, в пустыне, будешь рад и Джеренке. Да, это она. Я и ишака ее хорошо знаю. Убей, не помчится вскачь. И рысью не пойдет. Уж если сильно поторопишь, может побежать вприпрыжку. Я же терпеть не могу прыгающих ишаков. Если приходится куда-нибудь далеко ехать, так весь зад о твердое седло изобьешь. А Джеренке все нипочем. Напротив, она подпрыгивает в такт ишаку, да еще и песню напевает. И песню-то она мальчишескую поет.

Я сделал вид, что не замечаю ее. А она еще не приблизилась, а уже закричала:

— Эй, Базар! Почему ты на заборе сидишь? Что ты тут делаешь?

Видит же ведь она верблюдицу, которая пасется неподалеку. А еще и спрашивает. Я, не поднимая головы, ответил:

— Мне с тобой некогда языком болтать. Скачи своей дорогой. Видишь, я делом занят.

Но Джеренка не из тех, кто уйдет, когда говоришь "уходи". Она упрямая. Подъехала совсем близко ко мне и остановилась рядом. Честно говоря, я просто так сказал, что мне некогда разговаривать. Мне хотелось, чтобы Джеренка поняла, что я один в пустыне пасу верблюдицу. Джеренка будто и не слышала моих слов, даже внимания не обратила. Подъехала совсем близко ко мне и остановилась рядом. Уставила на меня свои огромные черные глазищи, которые кажутся еще большими на ее маленьком личике, и улыбнулась как ни в чем не бывало.

— Ты что, не хочешь со мной разговаривать? Сколько времени ты собираешься молчать?

— Сто лет… До конца жизни… Пока не состарюсь…

Я сказал это да еще и отвернулся. А сам незаметно поглядывал на Джеренку. Она рассердилась.

— Ну и не разговаривай. Тоже мне еще, развыступался. Очень надо мне с тобой говорить. — Она презрительно дернула головой.

Я повернулся к ней и передразнил ее. Потом выпятил нижнюю губу. Но ее ишак опередил меня. Вначале он выпятил губы, а потом приподнял хвост, напоминающий щетку, да так заорал, что мне показалось, у меня лопнули перепонки в ушах.

— Убери отсюда своего ревущего ишака! — заорал я.

Джеренка пожала плечами:

— А я при чем? Я, что ли, велела ему реветь? Он сам ревет. Это он тебя увидел и обрадовался, — добавила она ядовитым голосом.

— Будет реветь, если ты будешь давить ему на спину.

Конечно, я знал, что ишак не станет реветь оттого, что ему будут нажимать на спину. Это только машина бибикает, когда нажимают на сигнал. Сказал я про ишака просто так, потому что не знал, что сказать. Не должен же я был позволить, чтобы последнее слово было за ней. Но Джеренка тоже не хотела, чтобы победа осталась за мной.

— Ты не очень-то задирай свой нос, Базарчик! Тебя тут никто не боится…

Я вскочил с места. Поскольку я стоял на заборе, то был выше нее и ее ишака.

— Эх, если б ты не была девчонкой, я бы знал, как с тобой поступить!..

— А ты попробуй хоть пальцем тронуть! Я скажу Ата, он тебе…

— Ата? Это еще кто такой? — удивился я.

— Это мой двоюродный брат, — гордо ответила Джеренка.

— Подумаешь, — презрительно сказал я. — Да я твоему Ата…

— Не хвались, Базарчик, — перебила меня Джеренка и добавила насмешливо. — Да он тебя одной рукой через ограду крепости перебросит!

Я разозлился и сжал кулаки:

— Одной рукой? Меня?!

— Да, да, тебя! Не веришь? Ата — чемпион по дракам и побеждает всех мальчишек на всех улицах! Его все боятся!

Я задумался. Я не знал двоюродного брата Джеренки. "Почему это его все боятся?" — подумал я. Увидев, что я задумался, Джеренка еще больше заважничала. Послушайте, что она сказала в конце концов:

— Он уже закончил четыре класса и три школы.

— Подумаешь, четыре класса! — засмеялся я. — И я закончил. На второй год меня не оставили.

Мне и в самом деле стало смешно. Я-то подумал было, что этот Ата — здоровенный парень. А оказывается, он такой же, как и я. Но Джеренка не унималась:

— Ну и что ж, что ты четыре класса закончил. Ты в одной школе все время. А он окончил три школы. Он разные приемы знает!

— Какие еще приемы?

— Как всех побеждать. Не веришь? Он в больнице научился.

Я захохотал, потому что только девчонка может сказать такую глупость — научиться приемам в больнице. Кто же это дерется в больнице? В больнице лежишь, даже встать не можешь. Но Джеренка словно подслушала мои мысли:

— Думаешь, неправду говорю? Думаешь, если ты лежал в больнице, так все знаешь? Ты в какой больнице лежал? Там, где со сломанными ногами лежат. Там, конечно, не дерутся. А Ата в другой больнице лежал.

— В какой еще другой?

— В паршивой. У него на голове парша была, вот что. Там ему волосы остригли и голову смазывали.

Я теперь уже не знал, что отвечать. Закончил три школы — как это было понимать? Но спрашивать Джеренку мне не хотелось. А Джеренка, словно ей к языку подвесили звонок, продолжала болтать про своего двоюродного брата. И сильный он такой, что его все боятся и вообще он никому спуску не дает. Завтра он приезжает к ним в гости.

— А ну, если ты такой храбрый, подерись с ним!

— Захочу и подерусь.

Вообще-то я это сказал просто так, чтобы что-то сказать. Но сам не узнал собственного голоса. Признаюсь, я немного побаивался этого Ата. Может, он какой-нибудь хулиган. Чем больше я думал о нем, тем грозней казался мне неведомый Ата. Мне представлялось: голова у него, как котел, кулаки — каждый с дыню. Но как бы там ни было, я не должен был показывать Джеренке виду, что я испугался ее двоюродного брата. Мне тоже хотелось чем-нибудь похвастаться. Вот если бы вдруг приехал мой старший брат Кервен, тогда никакой Ата-хулиган не был бы мне страшен. Но Кервен служит в армии, вернется еще не скоро. Джеренке это известно. И тут я вспомнил про "высокого" гостя.

— А ты знаешь, кто к нам приезжает? Да что там рядом с ним твой Ата! Гость приезжает. И не простой. Вы-со-кий гость!

Джеренка весело засмеялась, повторила в тон мне:

— Что это за такой "вы-со-кий" гость?!

Я и сам не знал, но ответил не без важности:

— Когда приедет, тогда и увидишь.

Если бы Джеренка еще что-то спросила о госте, мне пришлось бы отмалчиваться. Потому что на этом все мои сведения кончались. Но тут на выручку мне пришел ее ишак. Он ещё пуще прежнего взревел. Джеренка хлопнула ишака ладошкой по ушам.

— Да замолчи ты!

Но мне хотелось, чтобы ишак продолжал реветь. Не потому, конечно, что я люблю слушать, как ревут ишаки. Просто, пока ревел ишак, Джеренка не могла задавать новых вопросов.

— Не трогай его, — сказал я. — Ишак на то и ишак, чтобы реветь…

Хотел я того или не хотел, а был вынужден таким образом разговаривать с Джеренкой. Но я не жалел о том, что разговариваю с ней, а напротив, даже радовался. И Джеренка уже не казалась мне такой противной, как раньше. Я даже не прочь был, чтобы она подольше задержалась возле меня. Но Джеренка с рождения очень упрямая девчонка. Если ты чего-то желаешь, она непременно сделает все наоборот. Вот и сейчас, чувствуя, что мне хочется разговаривать с ней, она стукнула пятками своего ишака в бок, погоняя его. И вдруг обернулась и выкрикнула своим звонким голоском:

— Кто завтра в полдень не придет драться в крепость, тот тру-ус! — Голос ее эхом разнесло по старой крепости. — Тру-ус! Тру-ус!

Нет, вы посмотрите, что эта противная девчонка придумала, ну кому в голову придет такое сказать! Драться с человеком, который не сделал тебе ничего плохого и которого ты вообще никогда в глаза не видел. И отказаться нельзя. Потому что Джеренка на весь аул растрезвонит, что Базар испугался ее двоюродного брата.

Джеренка затряслась на своем ишаке.

Я с ненавистью посмотрел вслед ей. Искал колючие слова, чтобы задеть ее похлеще, но ничего не приходило в голову, и только когда Джеренка отъехала довольно далеко, я крикнул самое обидное, что только смог придумать:

— Джеренка-ябеда! Ябеда!

И крепость опять повторила:

— Ябеда! Ябеда!

ДЖЕРЕНКА-ЯБЕДА

По правде говоря, кличка эта совсем не подходила Джеренке. Вообще-то девчонки любят ябедничать, по каждому пустяку жалуются учительнице Шекер. Мальчишки так никогда не поступают. Мало ли что бывает в классе, так что же, разве надо обо всем непременно докладывать учительнице. А они не могут промолчать. Кто-нибудь на классной доске смешной рисунок нарисует или в дневнике тройку на пятерку исправит, непременно найдется девчонка, которая сунет свой нос, куда не просят. Одна девчонка как-то сказала учительнице, что я ел мел. А я и не ел его, только попробовал. Ну какое ей дело, спрашивается? Пусть она бы даже лягушку съела, и то я не стал бы про нее говорить. А Джеренка…

Мы с ней давно не ладим, с того самого дня, когда я принес в класс богомолок. Откуда я знал, что может получиться такая история? Джеренка со своей подружкой сидела за партой впереди меня. А мы вдвоем с одним мальчиком за ними. Я взял и пустил богомолку на спину Джеренке, которая, склонившись над тетрадкой, что-то писала. Джеренка ничего не заметила. Мы сидели и смотрели, как богомолка ползает по спине Джеренки. Вот она доползла до плеча, добралась до ее косичек и запуталась в волосах. Мальчик рядом со мной не выдержал и прыснул. Подружка Джеренки увидела богомолку.

— Ой, Джерен, у тебя по голове что-то ползает! — закричала она. Завопила так, будто увидела не обыкновенного кузнечика, а страшного зверя. Джеренка испуганно коснулась волос, богомолка зацепилась за ее рукав и пересела на ворот платья. Джеренка пронзительно закричала, на крик ее все ученики повскакивали с мест. Зачем было так орать? Куда проще было просто взять кузнечика и выкинуть в открытое окно. Это ведь не змея, не скорпион — не ужалит. Тихое безвредное насекомое.

Учительница Шекер, что-то записывавшая в журнале, подняла голову и сняла очки.

— Что это за крик? Ну, что там произошло?!

Я понял, что сейчас мне здорово попадет, потому что учительница Шекер очень строгая и не любит, когда нарушают урок. Я быстренько схватил свою богомолку и сунул ее в портфель. Но было уже поздно. Учительница подошла и склонилась надо мной.

— Что ты спрятал, Базар? А ну, давай сюда! — потребовала она.

Я попытался возразить:

— Я… У меня… У меня ничего нет…

Джерен по-настоящему плакала, навзрыд. Она повернула ко мне голову:

— Есть, есть, он врет. Он на мою голову… божью кобылу напустил… Чуть не укусила…

Мальчишки засмеялись. Подружка Джеренки встала на ее сторону и тоже стала на меня жаловаться. Мальчишка, сидевший рядом со мной, заступился за меня:

— Богомолка не кусается! — кричал он.

Учительница Шекер постучала по крышке парты. Это значило, что она гневается. Все замолчали. Даже стало слышно, как ребята посапывают носами.

— Вы уже большие, четвертый класс кончаете, а ведете себя как первоклассники, — сердито сказала учительница и прикрикнула на Джеренку. — Ну-ка, прекрати реветь!

Потом она подняла с места меня:

— Ты почему озоруешь? Показывай, что там у тебя в портфеле!

Делать было нечего. Я вынул из парты свой портфель. Учительница открыла портфель и покачала головой. Только теперь я вспомнил, что по дороге в школу нарвал в колхозном саду зеленого урюка и спрятал в портфель. Я опустил голову. Лицо залила краска стыда.

— О, оказывается, и это дело твоих рук. А я говорю садовнику, что среди моих учеников нет таких озорников, которые рвали бы зеленый урюк, — сказала учительница и вытряхнула содержимое портфеля на парту.

Урючины рассыпались по полу. Учительница сказала:

— Ребята, среди вас найдутся смельчаки, которые отважились бы взять в рот такой зеленый горький урюк? Не боитесь оскомины?

Все молчали. Но Джеренка вдруг перестала плакать.

— А он и не ест их, на переменах бросается зеленым урюком, — пожаловалась она.

Учительница Шекер сложила урюк в кучку и взяла оттуда богомолку, которую усадила у себя на ладони. Пристально стала разглядывать ее, словно видела впервые. С виду богомолка и на живое существо не похожа. Напоминает пять-шесть связанных между собою тоненьких щепочек. Нет ни живота, ни складок, ни крови. Когда она не движется, можно подумать, что это зеленые лепестки. Я почувствовал, что учительница начала отходить, и решил оправдаться:

— Это не божья кобыла, а богомолка. Она не кусается. У нее и рта нет, чтобы кусаться…

— Вот что, Базар, — перебила меня учительница. — Во-первых, кобыла это божья или конь, ты отнеси ее и пусти в траву. Во-вторых, когда закончатся уроки, пойди к садовнику и попроси у него прощения за сорванный урюк. А в-третьих, извинись перед Джерен. Нельзя обижать девочек.

Я стоял, опустив голову. Я совсем не собирался обижать Джеренку. Откуда мне было знать, что она испугается богомолки? Когда она заплакала, мне даже стало ее жаль. Но просить прощения у девчонки! Этого я не мог. Такой уж у меня характер. Я стоял и молчал.

— Я жду, Базар! — повторила учительница.

Я продолжал молчать.

— Ну, тогда выйди из класса и подумай как следует, — велела учительница. — Или, может быть, ты хочешь побеседовать с директором?

Сказано — конец. Учительница Шекер никогда не берет назад своих слов. Я зажал в кулаке богомолку, виновницу всех моих бед, и вышел из класса. Отнес и выбросил ее в заросли люцерны, а сам вернулся в школьный коридор и остановился там. Что делать? Думаю, думаю, но придумать ничего не могу. Я понимаю, что нехорошо получилось, но как помириться с Джеренкой? Может, написать ей письмо? А что я напишу? "Прости меня, Джеренка"? Этого еще не хватало! Так я ничего и не придумал и стал думать про урюк и садовника. Что скажет садовник, я знаю: "Обрывая зеленый урюк, вы только себе вредите. Ведь когда созреет, он весь вашим будет. Как только пожелтеет, приходите ко мне. И не лазьте на дерево, прячась среди веток. Я сам наполню всем вам карманы". Садовник наш старенький — ровесник моего дедушки. Он добрый. Поворчит и простит. Я ему скажу, что больше никогда в жизни не стану воровать урюк. И на этом весь разговор будет окончен. Но ведь учительница Шекер не садовник. Вон она как рассердилась на меня… Я снова представил ее седые волосы, нахмуренное лицо, смотрящие из-за больших очков прямо на тебя глаза. Эти глаза были и суровыми, и ласковыми одновременно. Когда я пошел в первый класс, бабушка, услышав, что меня будет учить учительница Шекер, очень обрадовалась и сказала: "Это очень хорошо! Быстро научишься читать и письма писать научишься, Базарджан. Но никогда не заставляй ее дважды повторять то, что она сказала один раз. И если ей по дому надо что-то помочь, то тоже не гнушайся. Она всем вам учительница. Она и матери твоей, и отцу твоему, и брату преподавала, обучала их грамоте…"

У нас дома есть две фотографии учительницы Шекер. И на обеих она среди учеников. Одна выпускная фотография папы, когда он закончил седьмой класс. А на второй брат Кервен после окончания десятилетки. На папиной фотографии учительница Шекер совсем молодая и очень красивая. На фотографии Кервена она постарше, но тоже еще молодая. А теперь у нее и волосы седые, и на лице морщины. Я вспомнил об этом, и мне стало жаль ее и стыдно, словно я был виноват в том, что она постарела. Однажды я даже у нее дома был. Учительница Шекер живет недалеко от нас. Как-то бабушка сварила домашнюю лапшу, положила туда два больших красных перца и сказала мне: "Сынок, тетя Шекер очень сильно простыла. Быстренько сбегай к ней, отнеси ей поесть горяченького". Я вошел и увидел, что учительница лежит одна в большой комнате. Она обрадовалась мне, показала на стул рядом со своей кроватью: "Садись, Базар" — и долго со мной разговаривала, расспрашивала, как себя чувствует бабушка.

Вернувшись домой, я спросил у бабушки, почему учительница живет одна. Бабушка тяжело вздохнула. Долго смотрела мне в лицо, словно не зная, говорить мне или не говорить. Наконец сказала:

— У тети Шекер, детка, нелегкая судьба. — И она начала рассказывать мне совсем как взрослому человеку. — Шекер была самой красивой женщиной в нашем ауле. И муж у нее был по имени Байрам, такой же красивый и добрый, как она. Он был учителем. Началась война, и Байрам ушел на фронт. И первой в наш аул похоронка на него пришла. Что было делать бедняге Шекер? Поплакала она и в конце концов смирилась со своей участью. Вместо мужа сама стала учительствовать. Твой отец как раз тогда в школу ходил, — сказала бабушка.

Кончилась война, в аул стали возвращаться фронтовики. Шекер хоть и знала, что муж ее погиб, а все равно продолжала ждать его. Многие уговаривали ее: "Выходи замуж". И нравилась она достойным людям. Но она сказала, что до конца жизни останется верна памяти своего мужа. Был у нее старый свекор, Мухат-ага, после его смерти она совсем одна осталась. И вот уже около сорока лет она все одна живет. "Нельзя жить одной, если не хочешь замуж, то хотя бы усынови кого-нибудь", — советовали ей. А она отвечала: "Я не одна. У меня и сыновей и дочерей много. Каждый день вон сколько пар черных глаз глядят на меня. Они ведь все мои дети".

— Когда она среди вас, она не замечает, как время проходит. Но вот звенит последний звонок, и вы расходитесь по домам, бежите к матерям. А она возвращается в свой пустой дом, — закончила бабушка свой рассказ.

Я стоял в коридоре. Из класса доносился голос учительницы Шекер, которая что-то объясняла. Я пожалел, что я не на уроке вместе со всеми ребятами, а еще пожалел, что огорчил учительницу. И рассердился на Джеренку. Ведь если бы она не подняла крика из-за какой-то несчастной богомолки, ничего бы этого не случилось. Вдруг мне в голову пришла еще одна мысль, и я еще больше огорчился, даже испугался немного. Мысль эта была такая: вот я тут стою в коридоре, а что, если сейчас из своего кабинета выйдет директор Илли-ага? Выйдет и увидит меня и спросит, почему я не на уроке. У меня даже лицо покраснело, как только я об этом подумал.

Если учительница Шекер обучала моего отца и брата, то Илли-ага даже моему дедушке преподавал. Люди говорят, что с тех пор, как существует школа, существует и Илли-ага. Я прошел по коридору и оказался перед портретом нашего директора. Да, в школе на стене, на самом видном месте висит портрет Илли-ага. Он появился в школе недавно. В этот день нашему директору исполнилось семьдесят пять лет. И пятьдесят лет из них он учит ребят. У нас в школе состоялось большое торжество. Очень много людей пришло из нашего аула и из соседних. Даже издалека съехались бывшие ученики нашего директора. Новый спортзал был забит до отказа. А те, кто не смог приехать, прислали телеграммы. Их была целая кипа. И этот портрет привез один из гостей, который носил бороду, хотя и был молод. И только тогда мы узнали, что этот известный в нашей стране художник тоже был учеником Илли-ага. Мы тогда долго аплодировали ему. Папа мой тоже был на юбилее, и мама. Даже дедушка пришел. Дома дедушка сказал, что если начать считать учеников Илли-ага, то собьешься со счету. Оказывается, у него учился и наш земляк — Герой Советского Союза Келев Джуманиязов, и много других известных людей. Вот какой у нас директор.

Я смотрел на портрет Илли-ага. Илли-ага тоже смотрел на меня со стены и чуть улыбался. Я подумал, что если он меня сейчас увидит, то все равно не станет ругать. Илли-ага никогда ни на кого не сердится, не кричит. Я знаю, что он мне скажет: "Ну, сынок, ты знаешь, почему тебя называют Базаром Базаровым?" Я отвечу: "Конечно, знаю. Почему же мне не знать? Меня назвали именем моего дедушки. Не маминого папы, а другого. Ведь у каждого человека имеется два дедушки: мамин папа и папин папа. И у меня их было бы два, если бы не война. Папин папа ушел на фронт и не вернулся. Его звали Базаром. Вот в его память назвали Базаром и меня". — "Хорошее имя! — скажет Илли-ага. — Гордое! Носи его с честью, старайся быть похожим на своего дедушку".

Не знаю, сколько я простоял перед портретом Илли-ага. Вдруг я почувствовал, как меня коснулась чья-то ласковая рука. Рядом со мной стояла учительница Шекер. Лицо ее уже не было сердитым. Она посмотрела на портрет Илли-ага, на меня и спросила:

— Ну, побеседовал с директором?

Я молчал.

— Ладно, иди в класс, — сказала учительница.

Вот какая история произошла этой весной незадолго до окончания учебного года. С Джеренкой я с тех пор так больше ни разу и не разговаривал. По правде говоря, я давно уже забыл, как принес в класс богомолку и как Джеренка пожаловалась на меня. Но теперь я все вспомнил, поэтому и закричал ей: "Джеренка ябеда!"

СОН

Как ни сладок сон, а ночь я провел без сна. Я не спал еще и тогда, когда погасли на небе все звезды. Лежал с открытыми глазами и тогда, когда где-то вдалеке прекратился шум насоса, качающего воду из канала. Интересно, почему мне не спится? Может, из-за ночной духоты? Или же из-за комаров? Да, в такую погоду им раздолье. Прихватив матрас, вначале я отправился на навес, на котором мы сушили дыни. Думал, там попрохладнее и я смогу заснуть. Мне казалось, что и комары туда не долетят. Еще как долетали! Вначале над ухом один комар пропищал, потом другой, третий… Потом их стало столько, что и не сосчитать. Я слез с навеса, принес дымящие головешки, которые дедушка разжег, чтобы дым отгонял комаров от верблюдицы. Как назло, дым шел в другую сторону. Да и головешки не очень-то дымились. Если побольше положить кизяку, то огонь гаснет. А если положить побольше соломы и подуть, то вспыхнет яркое пламя. Снова плохо. Я понял, что дымом мне не отогнать комаров. Попытался терпеть, но никакого терпения не хватило. Пришлось снова лезть под полог. Туда комары залететь не могут. И воздух вроде бы стал попрохладнее. Но я все равно не мог уснуть. Дедушка говорит, что спать человеку не дают заботы. А у меня разве мало забот? Серая крольчиха, которую я так и не нашел, — раз. Предстоящая поездка в Ашхабад к дяде Дурды — два, "высокий" гость — три. Эти мысли то наваливались на меня, то вдруг разлетались, словно вспугнутая воробьиная стая. "Высокий" гость. Может, он космонавт? Что только не приходило мне в голову. "Космонавт в шалаше у бахчи". "Космонавт в гостях у Базара Базарова". Вот это да! Повидаться с ним приедут не только из нашего села, но и из района… А что? Всякое может случиться…

После встречи с Джеренкой я опять пытался выяснить у дедушки и у мамы, какой гость и откуда к нам должен приехать. Но дедушка в ответ только улыбался. А мама говорила: "Главное, веди себя хорошо, чтобы все сказали, что наш сын умный мальчик". Если бы это от меня зависело, быть или не быть умным! Ведь никому, наверное, не хочется быть дурачком. Конечно, и без маминых предупреждений я не отправился бы здороваться с гостем в одних трусах. Я достаточно большой, чтобы понимать это. А как еще надо хорошо себя вести? Это ведь не выучишь наизусть по книжке. Как-то дедушка рассказывал такую историю: одного мальчика очень сильно любил отец. Он брал его повсюду, куда только ни отправлялся. И всюду мальчика чем-нибудь угощали. Одни давали яблоко, другие конфеты. И мальчик тотчас же начинал поедать гостинцы. Отцу это не нравилось, и однажды он сказал сыну: "Сынок, будь умным. Если тебе что-то дают, угощают, ты не отказывайся, бери, но не ешь там же. Это невоспитанность. Положи себе за пазуху или в карман, а потом дома поешь". Мальчик решил: "Ладно, буду умным. Это ведь не так уж трудно". Ну вот, вскоре их снова пригласили на свадьбу. Хозяева поставили миску с пловом. Гости расселись вокруг и кто-то из сидевших вынул из миски большой мосол с торчащим из него мозгом и протянул мальчику. Мальчику хотелось погрызть мосол, но он старался быть умным, как велел отец, и быстренько сунул кость за пазуху…

Дедушка рассказывал, а сам хитро улыбался. Я же, слушая его, хохотал до упаду. Теперь я вспомнил эту историю и подумал, как бы мне самому не быть похожим на того "умного" мальчика, когда приедет наш "высокий" гость. Я уже стал засыпать, но тут на меня свалилась еще одна забота. Я вспомнил про двоюродного брата Джеренки Ата. Вот уж это самая большая забота. Сейчас, ночью, Ата казался мне пострашнее, чем дедушкино огородное чучело. Глаза у него красные, словно налитые кровью. Уши огромные и висят, выпирают из-за скул. Интересно, если он не подерется с кем-нибудь один день, у него что — руки чешутся? И мне надо с ним сражаться. Конечно, во всем этом виновата Джеренка. Нет, пожалуй, не только она — еще и дедушка. Спросите, почему? А что, другого дня у него не нашлось для того, чтобы привезти с пастбища барана?! Если бы он не уехал за бараном, меня не послали бы пасти верблюдицу. Я уже и сам не рад был, что столько раз просил разрешить мне ее попасти. Ну ладно, а зачем я пошел к дороге? Что, другого места не мог найти в пустыне? Нет, дедушка не виноват. И я тоже не виноват. Виновата одна Джеренка. Все зло в ней. Прискакала на своем ишаке и придумала эту драку с двоюродным братом.

Вот так, раздумывая о своей заботе, я уснул. И во сне эти же мысли преследовали меня. Утром я встал с больной головой. Все у меня перепуталось. Я уже не знал, что думал наяву, а что я видел во сне. Бывает, посмотришь иногда какой-нибудь непонятный фильм, а потом придешь домой и пытаешься восстановить его содержание. И ругаешь киномеханика. И как не ругать? Смотришь интересный фильм. Отважный мальчишка ползет по-пластунски, хочет спасти красного командира. Подобрался к задремавшему часовому. Ты сидишь и переживаешь, как бы не проснулся часовой, пока мальчик не выхватит его винтовку. И вот уже мальчик почти у цели, киномеханик почему-то не показывает, что случилось дальше, а начинает показывать в это время жениха и невесту, которые стоят и нахально целуются. Ребята в зале свистят и топают ногами. В самом деле! Если уж нельзя обойтись в кино без женихов и невест, то совсем не обязательно показывать их в самом интересном месте.

От сна в памяти остались такие обрывки: серая крольчиха вылезла из норы, а за ней крольчата. И не один, не два, и даже не десять, а много-много — не сосчитать. Прибежали, завладели нашим шалашом. Весь внутри перекопали, целые кучи песка нагребли. Мама с веником в руках пытается прогнать их, но куда там! Они опять появляются. Некоторые даже на крышу шалаша взобрались. Я и сам знаю, что в действительности такого быть не может. А во сне бывает. И вот эта крольчиха вместе со своими крольчатами начинает удирать. И удирает к той норе, которую я раскопал. Я бегу за ними. А впереди меня бежит кто-то похожий на чучело. Ноги длинные, словно ходули, перепрыгивает сразу через три грядки. Я кричу ему: "Не трогай кроликов, они мои!" А он отвечает: "Лучше ты отстань от меня, а то как подброшу тебя, сразу за крепость перелетишь!" Ну кто еще может мне такое сказать? Конечно же, это Ата. Как ни быстро мы бежим, кроликов нам не догнать. Потом Ата перестает угрожать мне, а зовет на помощь: "Ты беги им навстречу, крольчат поймаем". А я кричу: "Нет, ты сюда их гони, загоним в шалаш!" Мы и кричим, и гоняемся за кроликами, и смеемся. Бегаем мы по грядке с огурцами. Свежие огурчики растоптаны нашими ногами. Дедушка не ругает нас. Напротив, смеется. "Все равно эти огурцы придется скоту скормить, что-то желающие не идут", — говорит он. Наконец я набрасываю на крольчиху свой пиджак и ловлю ее. Спрашивается, откуда в тот момент мог появиться пиджак? Но ведь это же был сон. А Ата словно только и ждал этой минуты. Подходит ко мне и хватает за руку. Он пытается отнять крольчиху, я стараюсь не отдать. И вдруг вижу, как к моему носу приближается его огромный кулак размером с кормовую тыкву. Я бросаю крольчиху и еле успеваю спрятать голову, а тут уже второй кулак на меня надвигается. А потом уже перед глазами одни кулаки мелькают. Я понимаю, что, даже если один из них коснется моего лица, я останусь без носа. "Что же делать?" — думаю я. А кто-то со стороны говорит: "В боксе главное — защита. Защищайся!" Но тут чья-то сильная рука берет меня и приподнимает вверх. Это огромный, высоченный человек. Смотрю, а в другой руке у него болтается Ата. Я думаю, что это тот самый "высокий" гость, который должен был приехать к нам. "А ну, примиритесь, иначе я не выпущу вас!" — говорит он. Я смотрю вверх, — звезды словно рядом со мной, прямо над моей головой. Смотрю вниз — земля круглая и маленькая, словно на дне колодца расположилась. И вдруг просыпаюсь от собственного голоса. Нет ни того здоровенного человека, ни Ата… Рядом сидит мама и трогает меня за ноги:

— Конечно, если будешь спать после восхода солнца, кошмары будут сниться. Вставай быстро, иначе я сейчас тебя холодной водой окачу.

СУРОВЫЙ "БОЙ"

Солнце еще только взошло, а я уже думал о полдне. Ведь в полдень мне надо было в старую крепость. Я, конечно, мог не идти, но Джеренка… Все утро я только и думал об этом, ругал себя: "Ну зачем только я сказал Джеренке, что согласен драться с ее двоюродным братом?" Верно говорят: "Язык мой — враг мой…" Но ведь еще не поздно, может, все-таки не ходить туда, в крепость? Нет, так не годится. Пойду, даже если этот Ата изобьет меня. Я мужчина. Чем трусить, уж лучше на один тумак больше получить. Иначе мне всегда придется стыдиться и краснеть…

А солнце, не обращая внимания на меня, ползло вверх по небу. Приближался полдень. Делать было нечего, я отправился к старой крепости. Шел медленно. К чему мне было спешить? "Ничего, — успокаивал я себя. — Если этот Ата — чемпион в драках, то ты, Базар, чемпион в беге. В классе никто быстрей тебя не умеет бегать. Когда ты хочешь, ты можешь догнать бегущего верблюда и схватить его за хвост. На самый худой конец, можно будет и удрать". С такими мыслями я приблизился к крепости. Вот уже видны на холме развалины Алтын-тепе — так называется эта старинная крепость. Не доходя до каменной ограды, я решил подползти к ней по-пластунски и заглянуть в проем. А вдруг этот Ата устроил засаду? Внезапно выскочит и кинется на меня. У нас в ауле даже самый отчаянный драчун не станет бить в лицо или в живот. Это неписаный закон у наших мальчишек. Если после драки на лице появляются синяки или будет расквашен нос, то еще неизвестно, кому будет хуже — побежденному или победителю. Придет такой разукрашенный мальчишка домой, и все догадаются, что он дрался. И начнется: "С кем да почему". Не известно еще, кому больше достанется — тому, кто с синяком, или тому, кто этот синяк подставил. Попробуй-ка посмотреть в глаза матери мальчишки, которого ты побил.

Я пришел к такому решению: если Ата сам не будет нападать, то не драться. Чего нам драться? Правда, Джеренка говорила, что, если он не подерется, у него руки чешутся. Ну ладно, предложу ему перемирие. А если он не захочет, что тогда? Тогда надо будет придумать какую-нибудь хитрость. Главное — не теряться.

Я подполз к ограде и потихоньку приподнялся, чтобы заглянуть внутрь крепостного двора. Мне казалось, что Ата уже давно пришел и поджидает меня. А Джеренка стоит рядом с ним, словно его секундант. Но в крепости было пусто. Остановился и прислушался, не слышно ли каких шорохов. Но и слышно ничего не было. Я вошел за ограду, осторожно оглядел развалины стены, заглянул в пещеры. Нигде никого. Я пробовал кричать, свистеть, никто не отозвался. И только тогда я поверил, что Ата еще не пришел. Мы должны были встретиться в полдень.

Полдень легко узнать. Тень равна ровно трем ступням. Я встал на ровном месте и измерил собственную тень, она удлинилась до трех с половиной ступней. Значит, полдень миновал. Увидев, что "враг" отсутствует, я успокоился. Уперся руками в бока и стал расхаживать по крепостному двору, который, если стоять прямо посредине, напоминает плоскую деревянную миску. Весь вид мой сейчас напоминал пальвана, который расхаживает с важным видом перед публикой, воображая, что никто не решается вступить с ним в поединок. Дальше — больше: я уже чувствовал себя сильным и смелым, которому не было равных. "Легко ты отделался от меня, Ата! Эх, если бы ты сейчас попался мне в руки, я бы знал, что с тобой сделать!" Ворча, я почесал свои ладони. "Придется уходить ни с чем", — с сожалением вслух произнес я, словно кто-то мог слышать меня. На самом же деле я был рад, что все окончилось без боя. Я был доволен самим собой. Я-то доказал, что я не трус и при Джеренке мог спокойно чувствовать себя. Представил себе, как при встрече гордо скажу ей: "Где же этот твой хваленый двоюродный братец, который одним пальцем может меня через крепость перебросить?! Ты поняла теперь, кто из нас трус?" И вдруг в мою душу закралось сомнение. Разве я не знаю эту противную Джеренку? Она ведь может и такое заявить: "Мы пришли, а тебя не было". Как я смогу доказать ей, что в назначенный час приходил в крепость? Что же, мне тут сидеть, пока не появится какой-нибудь свидетель? Да я уже и проголодался. Дедушка, наверное, пригнал верблюдицу, мама подоила ее. Скоро пора обедать. Нет, надо придумать что-то такое, против чего Джеренка не могла бы спорить. Вдруг мой взгляд упал на колонну разрушенного дворца. Я быстро пришел к решению: нужно оставить надпись на колонне. Отличная мысль! Я схватил острый обломок кувшина и подошел к колонне. Но тут я вспомнил, как учительница Шекер говорила: "Надо охранять памятники старины. Нельзя их портить. Это бесценное наследство прошлых веков нашей Родины". Значит, если я нацарапаю надпись на колонне, я испорчу памятник. Что же делать?

Я сел на землю возле колонны, сидел и думал, но ничего лучшего, чем надпись, придумать не мог. Только на чем сделать эту надпись? Я еще раз обшарил взглядом пустынный двор крепости. Вот, кажется, то, что мне нужно. Неподалеку виднелась полузасыпанная землей какая-то плита. Я быстро откопал ее и принялся за работу. Вскоре на обломке плиты появилась надпись: "Базар — 1, Ата — О". Я остался доволен. Это было справедливо. Ведь даже в спортивных соревнованиях поражение засчитывают тому, кто не явился на встречу.

Я отошел на два шага и прочитал надпись. Потом прочитал ее с расстояния в пять — десять шагов. Но когда я влез на ограду крепости и попытался прочитать надпись оттуда, то ничего не мог разобрать. На земле валялась обыкновенная плита, каких полно вокруг, даже нельзя было догадаться, что на ней что-то написано. Я вернулся и принялся углублять буквы. Но все равно с ограды их видно не было, они сливались с серой поверхностью плиты. Тогда я подобрал осколок красного кирпича и обвел им все буквы. Теперь надпись можно было прочитать даже с ограды крепостного двора, конечно, если внимательно поглядеть на мою плиту. Я еще немного полюбовался своей работой, спрыгнул с ограды и пошел по крепостному двору. Мне хотелось перед тем, как отправиться домой, еще раз пройти мимо своей плиты с надписью. Вдруг послышался какой-то голос. Я вздрогнул от неожиданности, потому что голос был не похож на человеческий, будто голос привидения. И долетал он, казалось, откуда-то из пещер, которых много в старой крепости. Как тут было не испугаться? Я со всех ног бросился к пролому в ограде и тут увидел Джеренку. Она восседала на своем ишаке возле входа в крепость. Я даже не мог себе представить, что способен так обрадоваться при виде этой вредной девчонки. Но все равно даже самая вредная девчонка лучше, чем привидение.

— Эй! — закричала Джеренка, и эхо разнесло ее крик по пещерам. Теперь я понял, почему голос в крепости показался мне нечеловеческим. Я обрадовался Джеренке, но тут же подумал, что вряд ли она явилась одна, наверное, ее двоюродный братец Ата тоже где-нибудь поблизости, прячется где-нибудь за оградой. Это было не очень приятно. Они войдут во двор, прочитают мою надпись, и зловредная Джеренка скажет: "Ах ты хвастун, Базарчик! Ты уже записал себе победу. Хотел легко завоевать славу. Теперь попробуй завоюй ее в бою!"

Я огляделся по сторонам, но не увидел никого, кроме Джеренки и ее дремлющего ишака. А тем временем сама Джеренка защебетала:

— Меня послал Ата. Он сказал: "Передай Базару, пусть он простит меня". Он сказал, вчера, как только приехал к нам в гости, он подрался с одним мальчишкой, и его теперь не выпускают из дому. Он сказал…

— Да перестань ты тараторить, а объясни все как следует. Заладила "он сказал, да он сказал". Лучше скажи, собирается твой хваленый двоюродный братец драться или нет?

Я понял, что Ата не явился и опять расхрабрился.

— Честное слово, он не обманывает. Отец не выпускает его из дому…

— Трус он, вот кто! — закричал я. — Он и в самом деле просил простить его или это ты придумала?!

— Клянусь хлебом, он так сказал. Скажи, сказал, пусть он простит меня…

— Ну, раз он умолял, придется простить его, — важно сказал я. — Вот что, сейчас же отправляйся к нему и передай ему мое условие. И не тараторь, как сорока, а объясни ему попонятнее: пусть он перед ребятами признается, что он струсил:

Джеренке, видимо, не понравилось мое условие. Она нахмурилась:

— Еще чего! Не буду я ему так говорить… Он все равно победит тебя! Завтра!

— А я его ждал сегодня! — сказал я и нарочно показал рукой на плиту с надписью. Джеренка увидела надпись, сердито посмотрела на меня и, ничего больше не сказав, умчалась на своем ишаке.

Хоть Джерен и сказала, что приведет своего брата, я не был уверен, что Ата завтра явится в крепость. Скорей всего он никогда не придет. Наверняка ему не хочется драться. Если бы он собирался драться, он не просил бы прощения…

Назавтра я все же снова отправился в крепость. Но теперь я был похож не на человека, идущего на бой, а на туриста, собравшегося на экскурсию по историческим местам. Мне хотелось еще раз прочитать надпись, сделанную моей рукой. Шел я в веселом настроении. Сунул прут в нору крота. Наступил нечаянно на муравейник, перепрыгнул через него. Если успеешь быстро отдернуть ногу, муравьи не взбегут на нее, а стоит замешкаться, как они залезут и искусают… Настроение у меня было хорошее, потому что я шел смотреть на надпись, свидетельствующую о моей победе. Чем больше я о ней думал, тем значительней она мне казалась. И вот почему. В субботние и воскресные дни в Алтын-тепе приезжает на экскурсию много людей. Мне казалось, что и сейчас там должно быть полно народу. Пионеры в белых пилотках из лагерей читают надпись и спорят между собой. Засыпают вопросами молоденькую пионервожатую. Она же, совсем как учительница истории, объясняет им: "Эта надпись очень древняя, мне кажется, что она сделана в таком-то веке до нашей эры".

Погруженный в такие мысли, я не заметил, как дошел до крепости. И тут же все мои мечты развеялись, настроение испортилось. Прямо напротив меня восседал на ишаке Джеренки Ата. Сзади него, словно кузнечик, прилепилась Джеренка. Ох и вид был у этого Ата! Он взобрался на самое высокое место в крепостном дворе и смотрел на меня, приложив ладонь козырьком к глазам. Ну прямо-таки богатырь, не хватает ему только щита и меча. И сидит-то он на ишаке по-особенному, красиво.

Не доходя до него, я остановился. И хотя коленки у меня дрожали, я старался не показать виду. И в самом деле, нельзя же показывать противнику, что ты боишься его. Тогда он и вовсе загордится. А сам я потихоньку поглядывал на его кулаки. Но он не сжимал руки в кулаки. Так что нельзя было разобрать, какие они у него. Но, конечно, не с дыню. И глаза не красные. А вот уши… С ушами я не ошибся. Он был ушастый. Уши его топорщились, словно надутые паруса. Чувствовалось, что этим ушам немало пришлось перетерпеть. Видимо, их крутили и вытягивали. Причем они были красные, словно их выкрасили. Может, красными они казались от солнца, а может, и всегда были такими. И еще одно отличие было у Ата — между правой бровью и волосами отчетливо был виден шрам от чего-то круглого. Я подумал, что это, возможно, клеймо, поставленное ему за его озорство. Он смотрел на меня, а я на него. Так мы стояли некоторое время, глядя друг на друга. Он на своем ишаке, а я на своих ногах. Наконец Ата первым проговорил:

— Ну, здравствуй!

Честно говоря, мне почему-то стало немного смешно. Совсем не был Ата похож на драчуна, у которого всегда руки чешутся, такой вежливый. Он не считал унижением для себя поздороваться первым. И сказал он "здравствуй" с достоинством. А я что? Разве я должен быть хуже? И я так же коротко ответил:

— Здравствуй.

— Гмм! — будто промычал Ата. Мне показалось, что этим он выразил свое недовольство. Так и вышло.

— Это ты тот самый Базар-болтун? — спросил он насмешливо.

Вот тебе и кличка. Я разозлился. Меня никто еще не осмеливался называть болтуном. Лицо мое вспыхнуло, словно мне влепили оплеуху. От неожиданности я даже не нашелся сразу, что ответить. Крикнул:

— А ты кто?.. Ты Ата-хулиган?

Он даже внимания не обратил на то, что я назвал его хулиганом. А ведь это было похуже, чем болтун. Напротив, он еще больше распрямился в седле:

— Это ты приносишь в класс богомолок и пугаешь девчонок?

"Тоже мне еще, нашелся защитник девчонок". Я рассердился и закричал:

— А это ты болтаешь, что лежал в паршивой больнице и там выучился разным приемам?

Кажется, вопрос мой попал в цель. Он отвернулся от меня и недовольно глянул на Джеренку, которая сидела позади него. Словно хотел сказать: "Это ты ему все разболтала? Откуда он может знать, что я болел паршой? Кто тебя просил раскрывать мою тайну?" А я даже услышал, как он зашипел на нее: "Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не совала свой нос в мужские дела!" Я был рад, что он рассердился на Джеренку. Мне даже захотелось сказать ему: "Теперь ты видишь, что она самая настоящая ябеда? Она мне о тебе еще много чего другого рассказала!" Но подумал, что мужчине не полагается равняться с девчонкой, и я решил преподнести все иначе.

— Я и еще много чего о тебе знаю. Знаю, что ты закончил четыре класса и три школы…

Ата помолчал, потом кивком головы указал на надпись:

— Твоя работа?

Моя надпись сверкала на солнце, как и вчера. По голосу Ата я понял, что ему эта надпись очень не понравилась. Не успел я ему ничего ответить, как он резко приказал:

— Немедленно сотри!

Нет, вы посмотрите на него, он еще и приказывает. Если бы он сказал это другим тоном, попросил бы у меня прощения, может быть, я бы еще и подумал, стирать ее или нет. А если он приказывает…

— И не подумаю!

— Сотрешь!

— Не сотру!..

Он спрыгнул с ишака. Подойдя ко мне поближе, он сжал кулаки. Я еще раз поглядел на них — теперь уже вблизи. Ничего страшного в них не было. Даже если положить их на весы, не думаю, что они перетянут мои. Но тем не менее Ата вообразил себя чуть ли не дивом. Спросил меня, как спрашивают друг друга дивы в сказках, когда собираются сражаться:

— Выбирай: будем драться или стреляться?

Может, он думал, что я не знаю сказок, но я ответил, как отвечают сказочные дивы:

— Стреляются пусть наши деды, будем драться!

Ата засучил рукава. И я стал засучивать рукава. Ата закатал штанины до колен. Мне этого не надо было делать. Мне не грозило запутаться в собственных штанах, — я был в спортивных шароварах. Ата плюнул на свои ладони. Я тоже потер руки. Оба мы были готовы к схватке. Однако никто из нас не решался начинать первым.

Но Джеренка, как только Ата слез с ишака, сразу же перебралась на его место в седло. Чувствовалось, что ей не терпится поскорее увидеть драку. Наконец она не выдержала:

— Ну что вы стоите, словно драчливые петухи, а сами не деретесь!

Ата, не отрывая от меня глаз, ответил:

— Пусть он первым начинает!

Я тоже сказал:

— Нет, пусть он первый!

Вполне возможно, что мы разошлись бы, так и не подравшись. Я, например, был согласен на такой исход. Мне кажется, что и Ата не прочь был пойти на перемирие. Но разве же Джеренка упустит возможность стать свидетельницей бесплатного представления? Я даже и не заметил, когда она спрыгнула с ишака. Прибежала и своим прутиком прочертила линию между мной и Ата:

— Кто смелый, тот пусть перейдет через эту черту.

Я разозлился на Джеренку пуще прежнего. Что она думает, эта черта — граница, что ли? Я подошел и плюнул на эту черту. Ата не понял этого. Он решил, что я плюнул в его сторону. Он тоже подошел и плюнул в мою сторону. Тогда я пнул ногой черту, проведенную Джеренкой, решив, что теперь-то он поймет. Вот тут-то я немного поторопился. От злости нога моя чуть-чуть перешла через черту. Джерен, которая воображала себя судьей, заметила это.

— Перешел, он перешел через черту! — закричала она и обвела палкой след моей ноги.

Ата тоже не хотелось оставаться в долгу, он тоже пнул пяткой в землю на моей стороне. Потом и я пнул, потом он… Мы подняли целый столб пыли. Не то что черту, мы даже друг друга не видели. Нечаянно наши животы столкнулись. Потом мы стали толкаться грудью. Потом Ата, видимо, надоело толкаться, или, может, Джерен ему что-то сказала: он схватил меня за талию. Я схватил его за шею. Потом я улучил удобный момент и тоже обхватил его за талию. Так начался наш бой. Бой был хоть и суровым, но справедливым, честным. Оказывается, у страха глаза велики, и страшно было до тех пор, пока сражение еще не началось. Мы долго кружились на месте, вцепившись друг в друга. И не падали, и не валили друг друга. Я все ждал, когда же он наконец применит приемы, которым обучился в кожной больнице. Мне очень хотелось, чтобы он один за другим использовал все приемы, которые знал. "Пусть я буду побежден, но зато чему-то научусь", — думал я. Но сколько я ни ждал, ничего не дождался. Видимо, он и приемов-то никаких не знал. Только кружил на одном месте. Я понял, что если я сам что-нибудь не предприму, наша борьба будет продолжаться очень долго. "Постой-ка, я сейчас тоже покажу тебе свои приемы". Правда, у меня приемов было мало. Слишком мало. Но верные. Подножка, подброс и третий — перекидывание через спину. Но каждый из них надо было применить умело. Например, для того, чтобы подсадить противника на бок, а потом перекинуть его через плечо, он должен быть несколько легче тебя. А Ата по сравнению со мной и потолще, и кости у него потяжелее. А чтобы дать подножку, надо своей ногой притянуть ногу противника. Видимо, Ата тоже знал этот прием. Он присел, словно гиена, и не давал возможности приблизиться к его ноге. А если даже и просунешь ногу меж его ног, все равно, для того чтобы дать подножку, надо хитрость применить. Потому что, когда нога уже зацеплена, оба противника вынуждены распрямиться. У обоих одновременно по одной ноге отрывается от земли. И тогда надо стараться навалиться на противника всей тяжестью. У кого поясница слабее, тот и падает первым. Я выбрал удобный момент, занес свою ногу за его правую ногу. Только Ата склонился, как я резко отдернул свое тело. Он рухнул, словно канар с сеном. И я быстренько уселся на его живот…

Каждый раз, когда Ата хватал меня за пояс и приподнимал, Джерен весело и радостно хлопала в ладоши, предвкушая победу, вертелась вокруг нас. Но сейчас, когда я свалил его, ей это вовсе не понравилось, она начала кричать:

— Карам, карамит, карамит… Подножек не давать!..

Ну спрашивается, откуда девчонка может знать про карам? Мне захотелось крикнуть ей что-нибудь такое, чтобы она больше рта не раскрывала. Смотрю, а Ата смеется. Ну да, лежит подо мной, а сам смеется. От злости я засопел:

— Что, поражению своему смеешься?

— Но мы ведь не уславливались давать подножек.

— У войны только одно условие — побеждать. Уж лучше ты признай свое поражение.

— Нет, ты лучше мне скажи: мы с тобой сейчас деремся или боремся? А то я засомневался.

Честно говоря, я и сам не знал этого. Хотя мы в самом начале прибыли сюда, чтобы драться, постепенно как-то получилось, что мы перешли на борьбу.

— Понимай, как хочешь, — я встал и стал отряхиваться.

Я знал, теперь Ата все равно не сможет мне ничего сделать. Ата протянул мне руку, как это делают борцы-спортсмены. Мы пожали друг другу руки. Я не обратил внимания на балаболку Джерен, которая трещала, как сорока, что мы пришли драться и что нам надо заново схватиться, а подошел к плите и сделал поправку в надписи. "Базар — Ата Г.0" заменил на "2:0". Это подействовало на Ата хлеще, чем его поражение. Усевшись на ишаке вместе с Джерен, он пригрозил:

— Ну и пиши, если хочешь, все равно мы с тобой еще раз встретимся!

Джерен высунула язык. Я схватил попавшийся под руку кусок коровьего помета и бросил вслед ей. Помет ударился о зад скачущего ишака и разлетелся на куски.

— Эх ты, ябеда! Ну и завязывай свои косички! Все равно никто не женится на тебе… И когда паспорт получишь, все равно никто не женится!.. Потому что ябеда…

БУРАН

Приходится очень долго ждать, пока отыщется первая желтая дыня. Зато назавтра обязательно пять-шесть желтых дынь покажется. На третий день желтеют уже десять-двенадцать дынь. А потом уже и искать не надо, и принюхиваться. Какой стебель ни подними, всюду лежат желтые дыни. И одна красивее другой. Словно выставляют себя напоказ: "На, возьми меня!"

Дедушка уже дня два до того как я проснусь, срывает желтые дыни и складывает их на краю грядки. А я перетаскиваю их к шалашу. Если дыни небольшие, то я беру под каждую мышку сразу обе. А если они побольше, то приходится таскать по одной. Удивительное дело: когда дынь было мало, искать их было очень интересно, а теперь, когда их полным-полно, весь интерес пропал. И таскаю я дыни потому, что нужно помочь дедушке. Сегодня утром, когда я обхватил две дыни и собрался тащить их, мне показалось, что впереди мелькнуло что-то серое, какие-то уши. Побросав дыни, я в два прыжка оказался в соседней грядке. И увидел хвостик удирающей крольчихи. А следом маленьких крольчат.

— Дедушка, беги, здесь крольчиха и крольчата! — во все горло закричал я.

Дедушка осторожно сложил на земле дыни, которые держал в руках, и подошел ко мне:

— Я же говорил тебе, что, наверное, крольчиха окотилась. — И он вместе со мной направился в ту сторону, куда убежала крольчиха.

Вскоре мы увидели, что все кроличье семейство спряталось в густых зарослях. Там крольчиха вырыла нору для себя и для своих крольчат. Вон она где, оказывается, эта нора. Но я теперь не буду разрывать ее. Главное, что я увидел крольчиху и ее детей.

— Сколько их там? — спросил дедушка.

Я сказал, что не успел посчитать.

— Ничего, в следующий раз сосчитаешь.

Я и сам был уверен, что еще увижу их. Они испугались моего крика и спрятались, но вскоре они опять покажутся. Не будут же они вечно сидеть в норе. Я нарезал охапку люцерны, положил ее возле норы. Принес воды в миске: "Ешь на здоровье, расти своих детишек!"

Да я бы для них что угодно находил, приносил, не давал бы их в обиду. Но крольчиха оказалась капризной. Она скрылась в своей норе и так и сидела там. Даже не прикоснулась ни к люцерне, ни к воде. Я то и дело ходил к норе посмотреть и всякий раз огорчался: и не попробовала ничего, противная!

— Ты не ходи так часто, она тогда скорей вылезет, — посоветовал дедушка.

Несмотря на то, что меня занимало кроличье семейство, я не забывал про Ата. По правде сказать, мне не хотелось еще раз вступать с ним в бой, но я жалел, что он больше не появлялся. Если подумать, то он совсем неплохой мальчишка. Пока мы дрались там в крепости, я не думал об этом, а сейчас вот начинал понимать. И поздоровался он со мной первый. И в его приветствии был какой-то примирительный тон. Это ему удалось превратить драку в спортивную борьбу. Он пожал мне руку. Это не каждый сделает. Нет, нет, Ата зря не задирается. Если бы не Джеренка, вполне возможно, мы с ним бы стали друзьями. Честно говоря, мне хотелось с ним подружиться, только я не знал, как это сделать. Да и некогда мне было. Мы готовились встречать "высокого" гостя. Уже несколько дней неподалеку от нашего шалаша паслась овца, привезенная дедушкой с пастбища. Как-то утром вдруг послышалось тарахтенье трактора. Я оглянулся и увидел, что трактор движется по дороге прямо к нам. А за ним на тросе тянется сколоченный из досок помост. Приглядевшись, я узнал этот помост. На нем обычно выступали участники художественной самодеятельности, приезжавшие на полевой стан. Мы с ребятами часто ходили смотреть их выступления. Трактор дотянул помост почти до самого нашего шалаша. Потом помост отцепили от трактора. Он был такой большой и тяжелый, что папа и еще двое мужчин с трудом установили его в тени под деревом.

— А это зачем? — спросил я, но мне никто не ответил.

Все в последнее время были очень заняты. Пасти верблюдицу теперь полностью поручили мне. Но я уже не сидел возле нее, как в первый день. Утром выгонял ее, стреноживал и отпускал пастись. Днем пригонял, чтобы мама подоила ее, а потом опять выгонял на пастбище до вечера.

И вот однажды вечером я пришел к зарослям колючки, а верблюдицы нет. Пропала! Я обыскал все вокруг, звал ее, облазил окрестные кусты — нигде не видно; Можно было подумать, что она, как крольчиха, вырыла себе нору. Но мне было не до шуток. Но не иголка же она, чтобы затеряться? Что делать? Прийти домой и сказать, что потерял верблюдицу? Дедушка скажет: "Отправь ребенка с делом, а сам беги следом!" Это очень обидная поговорка. Ведь я не маленький ребенок. Я знаю, дедушка сядет на своего ишака и сам поедет искать верблюдицу. Конечно, после этого он мне больше никогда ничего не доверит. А я ведь так просил, чтобы мне позволили пасти верблюдицу, и вот потерял ее. Нет, я не могу идти домой. Надо самому отыскать ее.

Я долго думал. Потом направился прямо в сторону канала. Потому что я вспомнил, как-то дедушка говорил: "Верблюдица наша посолониться захотела, я пригнал ее из-за канала. Как мы солим пищу, так и верблюду иногда хочется соли, — объяснил дедушка. — Тогда он бросает свою колючку и отправляется есть растения, которые растут на солончаке. А когда он не может найти эти растения, то просто лижет соленые выступы земли".

Я слыхал, что за каналом есть солончак. И поэтому сразу же направился туда. Мне казалось, что верблюдица наша непременно должна быть там. Расстояние между нашим шалашом и каналом не такое уж и близкое. Пешком туда идти два часа, а на ишаке — час. Я бегом добежал до моста. По эту сторону моста раскинулись бескрайние хлопковые поля. А по ту сторону росли серые кустики. Вот туда я и направился. Я знал, что эти серые кустики растут на солончаке. Верблюдица непременно должна быть там. Я встал на мосту и стал оглядывать все вокруг, но ничего не увидел. Верней, увидел все, кроме верблюдицы. Перейдя через мост, я прошел еще некоторое расстояние. Верблюдицы моей и здесь не было. Я стал думать: идти дальше или вернуться назад? Уже вечерело, скоро начнет темнеть. В душу закралась тревога. Стало тоскливо одному в этой бескрайней пустыне. Как ни грустно мне было возвращаться, не найдя верблюдицы, все равно я повернул назад. Солнце село. Еще немного, и совсем стемнеет. Тогда не то что верблюда, хорошо бы мост отыскать.

Хотя от усталости болели ноги, я всю обратную дорогу тоже бежал. Главное, до наступления темноты добежать до моста. Дальше идти было уже не так страшно. Потому что от моста до нашего шалаша пролегает песочная тропинка. Если следовать строго по ней, то она приведет вначале к крепости. После крепости будет забор, за которым сушили хлопок. А дальше я могу с закрытыми глазами найти наш шалаш.

Оказывается, я вовремя повернул назад. Я еще до моста не добежал, а серые кустики пришли в движение. Начался ветер. Он дул все сильней и сильней, гнал круглые шарики перекати-поля и кидал их в канал. Как только я перешел через мост, упругий ветер преградил мне путь. Он толкал в грудь, не давал вздохнуть. Все погрузилось во тьму. Мне казалось, я ослеп. Я шел, останавливался, снова шел и вдруг потерял дорогу. Песчаная тропинка в безветренную погоду в лунную ночь очень отчетливо видна. А сейчас ветер замел ее. К тому же он поднимал столбы песка, которые залепляли мне глаза. Я пытался идти, закрыв лицо руками, но двигался очень медленно, сам не зная, куда иду. "А может, я вовсе и не домой иду, а в обратную сторону или в пустыню?" — со страхом подумал я.

Как бы там ни было, а до крепости я все же добрался. Когда я взобрался на холм, мне стало немного легче. Попытался выяснить, в какую сторону дальше идти. Но здесь ветер был еще сильнее. Я пытался выпрямиться, но ветер не давал, толкал так сильно, что я чуть не падал. Может, лечь ничком возле ограды и переждать, пока ветер прекратится? Но ведь до утра меня заметет, в рот набьется песок, а голодные волки окружат меня и сожрут. Что же все-таки делать? Может, мне войти внутрь и спрятаться в одной из пещер за каменной колонной? Я знал, в пещерах ветер свистит не так сильно, как снаружи. Но мне не хотелось смотреть в зияющие чернотой отверстия пещер. Вспомнились всякие слухи, которые ходили об этих местах.

"Какой-то чабан вошел в крепость и хотел там заночевать, но ночью его подняла молодая женщина со звенящими украшениями — хозяйка Алтын-тепе — и гонялась за ним…"

Я не верил в эти россказни. И все равно почему-то сейчас они вспомнились мне. Я вспомнил свою надпись на плите и удивился, как я мог, не боясь всего этого, сделать надпись. Мне даже начало казаться, что где-то неподалеку стоит хозяйка Алтын-тепе со звенящими украшениями и говорит: "Пусть только попадется мне мальчишка, сделавший здесь надпись!" От страха мне хотелось плакать, но и плакать я боялся. Сидел под крепостной оградой, словно окаменевший. А ветер со свистом несся мимо меня. Потом налетал новый шквал ветра, еще более сильный. Мне показалось, что вдали мелькнул огонек. В страхе я закрыл лицо руками. Сижу и не решаюсь оторвать руки от лица. Мне чудилось: открою глаза, а женщина в белом совсем близко. И этот непонятный огонь, который померещился мне, — чей он? Кто его зажег? Может, лучше вскочить и бежать все равно куда, только подальше от Алтын-тепе? Я осторожно посмотрел сквозь пальцы: никакой женщины в белом не было, но огонек по-прежнему маячил вдали. Когда ветер утихал, огонек казался более ярким. Он то вспыхивал ярче и выше, то гас. Хотя мне казалось странным, что огонек то вспыхивает, то гаснет, тем не менее я понял, что это настоящий огонь, а не кажущийся. Собственно, какая разница, что это за огонь? Если горит огонь, значит, там люди. Мне сразу стало легче. Подойду, скажу, что заблудился. Я решил пойти в ту сторону, где виднелся огонь. Но тут вспомнил слова дедушки: "Говорят, ночью никогда не иди на огонь, днем — на дым. Ночью огонь виден очень издалека" — и заколебался. Но вместе с тем я понял, что и в крепости оставаться не могу. Уж лучше идти куда угодно, чем оставаться в этой крепости, быть засыпанным песком или встретиться с хозяйкой Алтын-тепе.

Я двинулся в путь. Вокруг была темнота, но я старался все время смотреть на огонек. Когда пламя вспыхивало, я двигался вперед, когда оно гасло, я в страхе останавливался. Дороги не было видно, не попадалось никаких кустиков. Один песок вокруг. "Только бы не пропал огонек!" — твердил я про себя. Пламя становилось все ярче и ярче. "Надо поскорее добраться! — торопил я себя. — Бегите, ноги, бегите!" И вдруг я почувствовал, что куда-то лечу. В глазах потемнело. Я испугался, не сломалась ли опять моя нога. Представил себе пахнущую лекарствами больницу, бородатую медсестру и себя, лежащего с забинтованной ногой. Потрогал ногу — целая. Подвигал ею — ничего, можно идти дальше. Только куда это я провалился? Я ощупал все кругом и понял, что сижу в канаве. Я обругал того, кто вырыл канаву. Настоящая траншея! И зачем только она ему понадобилась в пустыне? Я видел в кино, что на фронте рыли такие траншеи. Но там в них прятались от пуль и снарядов. А здесь зачем? И вдруг я сообразил, что это вовсе не траншея, а та самая нора, которую я разрыл, разыскивая крольчиху. Ну конечно же, та нора! А огонь виднелся от нашего шалаша. Я не знаю, как прошел остаток пути. Знаю только, что кинулся в объятия мамы. Она дала мне воды:

— Пей, сыночек, пей. Пей, золотой мой, наверно, ты напугался. Пей, остуди свое сердце.

Только теперь я почувствовал, как хочу пить. Я напился, и мне сразу стало легче. Слезы радости покатились из глаз. Я увидел огромную головешку, все еще продолжавшую гореть неподалеку. Ничего спрашивать не надо. И так все было ясно. Оказывается, мама обмотала палку тряпкой, сунула в солярку, подожгла и размахивала ею все время, пока я не нашелся. А вспыхивала и гасла она потому, что столб пыли временами заслонял пламя. Это дедушка велел ей так делать: "Ты беспрерывно размахивай палкой. Огонь будет виден издалека. Если Базарджан заблудился, он увидит огонь и пойдет на него". Так дедушка велел маме, а сам сел на ишака и отправился искать меня.

Потом мы с мамой стали поочередно размахивать горящей палкой, показывая путь дедушке. Временами я, приложив ладони рупором ко рту, кричал изо всех сил. Но уже близилась полночь, а дедушки все не было. Я устал и уснул. А мама так и не ложилась спать. На рассвете я проснулся от ее голоса:

— Ах, наверно, он вместе со своим ишаком упал в канал! Иначе к этому времени должен был бы вернуться! — причитала она, расхаживая вокруг шалаша. Я посмотрел по сторонам. Словно я не дома ночевал, а где-то в чужих краях. Ничего вокруг не узнать. Ветер за одну ночь переселил наш шалаш. В ведрах с водой полно песка. Посуды не видать, все засыпано песком. Кошмы, которыми был устлан шалаш, тоже засыпаны толстым слоем песка. Валяются в грядках сорванные ветром дыни… Стебли арбузов перепутались. Стога колючки, сложенные возле огорода, будто кто-то унес. Зато появились новые барханы. Они были похожи на улегшихся верблюдов.

Я удивился силе ветра. И еще вспомнил, как рассказывала учительница Шекер, что когда-то Алтын-тепе был городом и его засыпало песком. Теперь я поверил в это.

Но мама словно не замечала беспорядка, который натворила песчаная буря. Она ходила из стороны в сторону, разговаривая сама с собой.

— Ах, меня надо казнить, зачем я его отпустила! Старенький он, и глаза у него слабые. Наверно, доехал до канала и угодил туда. Вода угнала его…

Я вспомнил, рассказывали в ауле: у одного человека как-то верблюд подошел к краю канала, чтобы напиться, поскользнулся и упал в воду. Через несколько дней у водораздела нашли труп этого несчастного верблюда…

Мне было жаль маму. Но я не знал, как ей помочь. Как искать дедушку? Сбегать в аул? Но это далеко. До полудня не добегу, да и мама не отпустит. А кто может нам помочь здесь, в пустыне?..

Я уже хотел попросить маму, чтобы отпустила меня. Добегу до аула, позову людей — искать дедушку. На счастье, вдруг показался самосвал. Это ехал шофер Ораты. Он часто приезжал к нам на бахчу. Сначала за огурцами, потом за дынями для людей из папиной бригады. Мама обрадовалась, словно увидела родственника:

— Мой дорогой братишка, гони свою машину в аул. Скажи: наш дедушка в канал упал.

Ораты пытался успокоить ее, говорил, что не может такого быть. Но мама и не думала слушать его. Она подтолкнула его к кабине:

— Езжай скорее, Оратыджан, случилось несчастье!..

Ораты сел в машину и поехал, поднимая клубы пыли. Я не знал, поехал ли он искать папу, сообщить ему, или же поехал на поиски дедушки, или же за подмогой в аул. Но еще не развеялась пыль из-под его колес, как на нашей "Победе" приехал папа. Он вышел из машины и, не подходя к нам, остановился, пораженный тем, что натворил ветер. Стоит и качает головой. А мама плачет, рыдает, знай свое причитает:

— Ты такой несчастный, папочка! Судьба твоя такая несчастливая, папочка! В этом мире ты только и видел, что одни страдания, папочка! Молодым ты стал инвалидом, папочка! Мама умерла, ты осиротел, папочка! И сын покинул тебя, папочка…

Я никогда раньше не думал, что наш дедушка несчастливый. Напротив, он обычно такой веселый, любит пошутить. Но говорила мама очень складно, будто стихи слагала. Только вот насчет дяди Дурды она неправа. Почему это он покинул его? Он не покинул, он просто уехал к жене. У него хорошенький сын. Мы все вместе собирались ехать в Ашхабад.

Мама временами утихает, а потом снова начинает пуще прежнего:

— Почему, почему ты должен был умереть не по-людски, не дома… Только-только у тебя внучек родился, ты его и не увидел, не порадовался ему, папочка…

Мне кажется, что мама не плакала бы сильнее, даже если бы дедушка умер и лежал бы сейчас в доме. Папа пытался успокоить ее:

— Прекрати, Халлы, зачем ты такие слова говоришь? С твоим отцом ничего не случилось. Он скоро объявится, даст бог!

— Ах, я ведь знаю, откуда он появится. Он из-под воды появится… Иди зови людей, пусть ищут его.

Папа понял, что уговаривать маму бесполезно.

— Ты, сынок, побудь рядом с мамой, а я съезжу в аул, — сказал он.

Но мне не хотелось оставаться. Уж очень тоскливо выглядело все вокруг после песчаной бури. Ревя, я вцепился в папину машину. Он одной рукой схватил меня и толкнул к шалашу.

— Как тебе не стыдно! Ты что, маленький! Мама — женщина, а ты-то что? Будь здесь, не оставляй маму одну. Я найду дедушку и приеду…

Мы и не заметили, как подъехал Ораты.

— Тетя Халлы, дай мне бушлук! Я нашел Белли-ага! — закричал он.

Мы все трое — папа, мама и я — посмотрели в ту сторону, куда была протянута рука Ораты. И увидели, что дедушка ехал на своем ишаке и гнал верблюдицу.

Я от радости обнял маму. А папа сказал:

— Постой-постой, что он там везет впереди себя?

— Верблюжонка, — с улыбкой ответил Ораты, — ведь ваша верблюдица родила. Беги, Базар, встречай дедушку.

Все мы побежали навстречу дедушке. Он ехал, улыбаясь, а впереди него поперек седла лежал темный кудрявый верблюжонок. Голова верблюжонка и передние ноги на одной стороне седла висят, а две задние через другую сторону седла перевесились.

Папа сказал:

— Бедняжка, она, видно, и ушла подальше от людей, чтобы родить.

И только тогда я узнал, что верблюдица никогда не рожает в хлеву, она всегда уходит куда-нибудь подальше от людских глаз.

Папа с Ораты сняли с ишака верблюжонка и поставили его на дрожащие ноги. Верблюдица подошла к нему, облизала его и стала кормить.

Мама, словно силы покинули ее, опустилась на землю и замолчала. По ней не видно было, радуется она или нет. Сидит какая-то отрешенная.

Папа торопливо сел в машину и сказал:

— Завтра гость приезжает, постарайтесь все успеть!

КЕМ ОКАЗАЛСЯ "ВЫСОКИЙ" ГОСТЬ

Сюда приходят в любое время, здесь всегда найдется занятие. Во всяком случае, я так считаю. Можно наблюдать за человеком с желтым флажком в руках и со свистком, смотреть, как он гоняет взад-вперед вагоны, одни прицепляет, а другие отцепляет. Удовольствие смотреть и на новенькие машины, проезжающие на вагонетках. И еще можно заняться чтением надписей на вагонах: "25 т", "50 т" или же "нефть", "бензин", можно подсчитать количество цистерн в железнодорожном составе. Интересно смотреть на коров и коней, стоящих в красных вагончиках с прибитыми к входу досками…

А станционное здание, на фронтоне которого выведены крупные цифры: 1894! Дедушка сказал мне, что эти цифры означают год, когда была построена станция. Разве это не интересно?

С тех пор, как мы приехали сюда, я верчу головой по сторонам. Зато папа ничего вокруг не замечает. Он уже в который раз подходит к дежурному по станции в красной фуражке и спрашивает у него, вовремя ли придет поезд. Смотрит на большие часы, висящие на станционном здании, потом, приложив ладонь козырьком к глазам, смотрит на восток, спрашивает у меня:

— Посмотри, сынок, рука не поднялась?

Рукой он называл перекладину на высоком железном столбе. Издали этот столб и в самом деле похож на великана с одной рукой. Казалось, великан то вытягивает руку, то немного приподнимает ее, и тогда загорается зеленый огонек. Это значит: путь открыт, поезд приближается, ожидайте.

Когда я в первый раз приехал на станцию, я узнал, что столб с "рукой" называется семафором. Раньше к столбу подходил работник станции и вручную поднимал перекладину. А теперь дежурный, не выходя из комнаты, нажимает на кнопку, и "рука" эта сама поднимается.

— Да, вроде бы по времени поезд уже должен подъехать, — говорит папа, останавливаясь возле нас.

У дедушки, который сидит на бетонном парапете на краю перрона, кажется, тоже лопнуло терпение. Словно не веря станционным часам, он без конца вынимает из внутреннего кармана своего халата, сшитого из домотканой верблюжьей шерсти, часы на длинной цепочке, с щелчком открывает их крышку и смотрит на циферблат. Подвинул в тень букет цветов, завернутый в бумагу. Больше всего он беспокоился, что цветы могут завянуть. Ведь они предназначены "высокому" гостю. Нам-то с папой и в голову не пришло, что гостя надо встречать с цветами. Но дедушка был на фронте, много городов повидал, многому научился. Он сказал нам: "Я соберу букет цветов и сам приеду на станцию на своем ишаке".

Я приехал на станцию встречать гостя вместе с папой на машине. Мама приготовила мне нарядную вышитую рубаху. На голове у меня новенькая расшитая тюбетейка. Я думаю: "Скорей бы приехал поезд, и я бы увидел этого "высокого" гостя. Правда, как я узнаю его, если даже увижу? Ведь мне не известно, кого мы встречаем. Нет, — думаю я, — узнаю. Потому что он должен быть высоким".

Наконец долгожданный момент наступил. На станции началась суматоха. Девочки, продававшие дыни, подхватили их под мышки и повскакивали с мест. И продавцы винограда, и продавцы персиков пораскрывали свой товар. И тут я заметил, что рука семафора поднята и горит зеленый свет. Сотрясая землю, приближался поезд.

— Шестой вагон не пропустите! — взволнованно выкрикнул папа.

Вскоре подкатил тепловоз с гербом на лбу, проехал мимо нас. "А вдруг он проедет, не остановившись?" — с волнением подумал я.

— Вон шестой! — выкрикнул я, но папа уже бежал вдоль вагона.

И дедушка, подхватив цветы, заскакал в ту сторону. И я тоже побежал за ними. Поезд остановился. Огромные его колеса замерли. Все мы стоим перед шестым вагоном, ожидая, когда раскроются его двери.

Вначале из вагона выпрыгнул стройный юноша в солдатской форме. Как только его ноги в блестящих сапогах коснулись земли, он сразу же попал в объятия матери. Она стала обнимать и целовать его. Потом его прижал к груди отец. Потом целая куча братишек и сестренок стали обнимать брата. "Ты вернулся благополучно, поздравляем!"

Они ведут себя так, словно поезд этот привез только их сына. Они и не думают, что еще кто-то может сойти с поезда или сесть в него "Ну и что, что вернулся из армии, не с фронта же!"

Как только они отошли от двери вагона, оттуда спрыгнул на землю невысокий русский мужчина с огромной лысиной и посмотрел на папу. А папа на него. И вдруг лысый мужчина закричал:

— Коссек!

И папа:

— Миша!

Они обнялись и, казалось, позабыли обо всем на свете.

Я стоял с открытым от удивления ртом. Неужели мы этого человека встречали? Почему же его называли "высокий гость"? Он совсем невысокий, даже ниже папы. Они все обнимаются.

Кажется, папа наконец вспомнил, что и мы с дедушкой ждем своей очереди. Вытерев повлажневшие глаза, он показывает на нас.

— Здравствуйте! — я первым протянул руку.

— Здравствуй, Базар! — Гость обнял меня и поднял в воздух. Интересно, откуда он знает, что меня зовут Базаром? — А я дядя Миша. — Гость опустил меня на землю и повернулся к дедушке. Схватил его руку и так и стоит, пристально заглядывая ему в глаза.

Дедушка тоже разволновался, даже забыл вручить цветы, которые все еще держал в руках. Потом он вспомнил о них и протянул гостю. Дядя Миша взял их и протянул мне.

— Иди, сынок, в вагон и отдай их женщине, которая сидит у второго окна.

Я неуверенно вошел в вагон. В тамбуре меня сразу же встретили мальчик с девочкой, которые все это время наблюдали за нами.

— Это нам? — с улыбкой спросила девочка.

Я растерялся, не зная, что ответить. Девочка выглянула в дверь и звонким голоском спросила:

— Папа, эти цветы нам?

— Да, да, отнесите их маме! И выходите, мы уже приехали.

Только после этого я понял, что это тоже наши гости. Подошла женщина с посеребренными сединой волосами, обняла меня и поцеловала в лоб.

— Значит, ты Базар?

Я кивнул. Женщина показала на мальчика с девочкой.

— А это Володя и Лиля. Познакомьтесь!

— Ну, вот, Маша, это мой названый брат Коссек, — сказал дядя Миша, войдя вместе с папой в вагон.

— Здравствуйте, дорогой Коссек! — протянула женщина руку папе.

— Добро пожаловать, Мария Михайловна! — сказал папа.

Когда вытащили на перрон вещи, дядя Миша оглядел станцию.

— "Карабата" — не то прочитал, не то проговорил он название станции и добавил. — Тридцать пять лет прошло! А, Коссек? Я словно сквозь сон помню, как мы тогда сошли с поезда и сидели на земле. А вот и кран с водой! До сих пор стоит! — показал он на водопроводный кран, на котором была надета толстая белая труба, обложенная внутри соломой, чтобы зимой в нем не замерзла вода. Дядя Миша подошел к крану и напился из него. — Помнишь, у этого крана я выхватил у какого-то мальчишки кусок хлеба и начал быстро есть его. Мама бросилась ко мне и стала трясти меня за плечи, а твоя бабушка обняла меня, сказала маме: "Не бей его, ребенок не виноват!" Потом разломила круглую лепешку и раздала ее всем нам.

И я и Володя с Лилей с удивлением слушали, что говорил дядя Миша. Он заметил наше удивление и сказал:

— Тяжелое было время. Нас тогда эвакуировали из Ленинграда после блокады. Хотя по дороге нас кормили, все равно чувство голода не проходило, казалось, никогда не наешься досыта.

— Пусть никогда не повторятся такие времена! — откликнулся папа. — Ну, пошли, друзья! Михаил Антонович во время войны жил в нашем ауле, — сказал папа, обращаясь ко мне, к Володе и Лиле. — Мы вместе работали в колхозе, помогали взрослым, хотя были ненамного старше вас, и очень дружили.

Теперь я понял, почему дядя Миша назвал моего папу братом, а дядю Мишу у нас дома называли "высоким гостем".

Всей группой мы направились к нашей "Победе", которая стояла возле водокачки. Папа, неся два больших чемодана, пошел впереди. Держа шляпу в руках, дядя Миша шел рядом с ним. От них не отставала и Лиля, которая несла в руках две красивые картонные коробки, обвязанные шелковыми лентами. Мы с Володей вдвоем несли огромную корзину, набитую неизвестно чем и прикрытую сверху белой марлей. Володя замедлил шаг и сказал:

— Что-то очень тяжело, давай поменяем руки.

— И ничуть не тяжело, — возразил я, но все же мы поменялись местами. Теперь он нёс корзину в правой руке, а я в левой. Я сказать-то сказал, но корзина была действительно тяжелой. Мы остановились отдохнуть. Володя повернул свою ладонь, на которой остался след от ручки корзины, и улыбнулся:

— Ничего, что тяжелая, зато очень нужная. Это мы вам везем. Знаешь, что там есть? Вафли, конфеты, шоколад. А у Лили в руках крейсер.

— Что за крейсер? — не понял я.

— Ну, крейсер "Аврора". Не знаешь, что ли?!

Кто же не знает про "Аврору"! Только откуда же мне было знать, что в коробке у Лили крейсер "Аврора".

— Точный макет "Авроры". Очень интересный, вот увидишь, — сказал Володя. — Я его тебе в подарок привез.

Я промолчал, но радость была написана на моем лице. Макет известной "Авроры"… "Почему они не приехали, когда шел учебный год, — подумал я. — Я бы отнес его в школу и показал ребятам. Интересно, что бы сказала Джеренка?" А еще мне захотелось показать крейсер Ата.

Володя крикнул сестре:

— Лиля, куда ты мчишься, а ну, подожди нас! Дай сюда "Аврору"!

Он не стал ждать, когда Лиля остановится, а бросил корзинку и побежал к ней. Взял у нее одну из коробок и протянул мне.

А тетя Маша и дедушка шли в сторонке, словно они и не с нами, и о чем-то оживленно беседовали. Я хоть и не слышал, но догадывался, о чем они могут говорить. Наверно, тетя Маша спрашивает у него, где он оставил свою ногу. А дедушка совсем как нам отвечает: "Ногу мою фашисты украли. Когда моя деревянная нога поломается, я пойду и заберу у фашистов свою ногу".

Пока мы грузили чемоданы в машину, дедушка уже оседлал ишака и отправился в путь. Тетя Маша села впереди, рядом с папой. А на заднее сиденье сел дядя Миша. Потом, осторожно придерживая подарок, влез я. Но когда настал черед садиться Володе с Лилей, они заспорили. Никто не хотел садиться в машину первым. Мне стало стыдно. "Наверно, они в городе на новеньких машинах катаются. Конечно, им не хочется садиться в нашу старую "Победу", — подумал я. И, только когда мать строго глянула на них, они прекратили спор. Володя влез в машину, следом за ним села улыбающаяся Лиля. Оказывается, каждый из них хотел сесть возле окна.

— Я ведь говорил, чтобы не брали эту противную девчонку, — сказал Володя, когда машина тронулась.

— Это Вовку надо было не брать, — вставила Лиля.

— Ну ладно, ладно, в следующий раз посмотрим, кого из вас не брать, — сказала Мария Михайловна.

Мне не понравилось, что мы поехали не в аул, а свернули на дорогу, которая вела к бахче. Конечно, гостям надо и огород наш показать, и шалаш. Но ведь вначале надо отвезти их домой. Отдохнут, а потом уже можно и на бахчу их свозить. Если бы папа посоветовался со мной, я бы так и сказал. Но папа не спросил моего совета. И теперь мы почему-то везли гостей не в аул, где у нас хороший дом, в котором много комнат, а в шалаш Я молчал, но недовольно думал: "Встречаем "высокого гостя, а сами на разваленной "Победе". Я ведь говорил папе: "Давай для такого случая попросим у кого-нибудь новую машину. Ведь в ауле почти в каждом доме есть машина". Но папа не послушался меня, а дедушка сказал:

— Ты, наверное, плохо знаешь своего папу, Базар-джан. Он ведь не из тех людей, кто в чужих нарядах ходит на праздники. Не бойся, наш гость не обидится.

МАМА ПОРАЗИЛА МЕНЯ

Взрослые, когда очень сильно чему-то удивляются, говорят: "Я положил перед ним шапку". Если бы и мальчикам можно было бы так говорить, то я "положил бы шапку" перед мамой. Мне казалось, после того, что натворила вчерашняя буря, нужна будет по крайней мере целая неделя, чтобы навести порядок в шалаше и вокруг него. Правда, вечером папа и Ораты подняли наш покосившийся шалаш. Покрыли его со всех сторон новыми стеблями кукурузы и в нескольких местах привязали проволокой, чтобы его снова не унес ветер. А образовавшийся у входа в шалаш бархан они раскопали лопатами и отбросили песок подальше. Дедушка собрал дыни, сорванные бурей.

Но все это даже не полдела. В шалаше работы было много, очень много. Посуду надо вымыть? Надо. Надо выдернуть из-под песка кошмы, постель, вытряхнуть их? Надо. Подмести все возле шалаша надо? Надо. Невозможно перечислить все работы, которые необходимо было сделать. Именно поэтому мне не хотелось везти гостей сюда. Ведь лучше же находиться в хорошем доме с чистыми уютными комнатами, чем в сваленном ветром шалаше, где все вокруг заметено песком. Где они здесь будут сидеть, спать?.. Такие мысли всю дорогу не давали мне покоя.

Оказывается, я зря беспокоился. Стою, раскрыв от удивления рот. Все прекрасно. Что надо подмести — подметено, что протереть — протерто. Вокруг шалаша полито. Теперь мне стало ясно, для чего сюда перетащили помост, на котором выступали участники художественной самодеятельности. Его поставили в прохладном месте, подложив под него кирпичи. На нем постелили новенькие кошмы, ковры, по которым еще никто не ходил. Лежит несколько красивых пуховых подушек. И даже душ наполнен водой. Рядом приготовлено мыло, повешены чистые полотенца. Ну и как после всего этого не "положишь шапку" перед мамой?!

Когда мы приехали, она находилась возле тамдыра. Мы еще с машины не сошли, как в нос мне ударил вкусный запах. Мама сунула руку в нарукавнике в тамдыр, наклонилась, вынула оттуда последнюю лепешку и положила ее на репиле — специальную форму для прилепления чурека к стенкам тамдыра. Не снимая передника, побежала к нам. И сразу же обняла тетю Машу. Двумя руками взялась за локоть правой руки дяди Миши и поздоровалась с ним по-туркменски. Потом обняла Володю и Лилю, поцеловала их.

— Какие прелестные дети!

— Володя и Лиля, — представила их мать.

Мама заново обняла Лилю:

— Ах, до чего же у тебя прекрасное имя. По-туркменски — Лейла. — Потом мама побежала к тамдыру и принесла оттуда лепешки. Взяла самую верхнюю из лежащих стопкой лепешек и протянула ее дяде Мише. Желтая пшеничная лепешка золотом отлила при лучах знойного летнего солнца. Дядя Миша вначале три раза поднес лепешку ко лбу.

— А ты, оказывается, не забыл наш старый туркменский обычай, — засмеялся папа.

— Я ничего не забыл, дорогой Коссек! — отвечал дядя Миша. Он отломил от дымящейся лепешки маленький кусочек, сунул его в рот и поднял указательный палец. — Ох, Маша, только попробуй, и ты никогда в жизни не забудешь вкус тамдырного хлеба.

И тетя Маша, и Володя, и Лиля — все попробовали по кусочку лепешки. Мама пригласила их в шалаш.

— Может быть, с дороги помоетесь? — предложил папа.

— С удовольствием, — кивнул дядя Миша.

Папа повел его к нашему душу. Собственно, это не настоящий душ, а просто два вкопанных столба, наверху которых укреплена бочка с водой. Если утром наполнить бочку, то никакого огня не надо. Солнце нагревает воду чуть ли не до кипения.

Но как ни хорошо мыться под душем, я предпочитаю купаться в проточной воде арыка. Потому что погода жаркая, хочется освежиться. И вообще, проточная вода — совсем другое дело. Прыгай с берега, плыви по течению или против течения, ныряй. Как только я предложил Володе отправиться к арыку, он запрыгал от радости.

Когда мы вернулись с купания, уже и дядя Миша, и тетя Маша, и Лиля искупались под душем, причесались, переоделись.

— Базар, возьмите меня тоже в следующий раз купаться на речку, — попросила Лиля.

— Да мы на арык ходили, — ответил ей я. — Здесь нет реки. В Каракумах есть только одна река. Мы ее каналом называем. В ней купаться невозможно. Даже верблюда уносит течением, — объяснил я.

— Глубоко там? Течение сильное? — затараторила Лиля.

— Конечно, река глубокая. Мы ведь сами рыли ее, — похвалился я.

— Сами реку рыли? — не поверил Вовка.

— Ну, конечно, не я, взрослые копали и назвали канал именем Ленина. В наших краях вода — самое важное. Так папа говорит. Пойдемте, лучше я покажу вам маленьких крольчат.

— Пошли! — сказал Володя, но вдруг остановился.

Я догадался, что ему не хочется брать с собой Лилю. И Лиля это поняла.

— Если Вовка не хочет идти, пусть остается. Пойдем мы с тобой вдвоем. — И она потянула меня за руку.

Володе, конечно, хотелось посмотреть на крольчат, и он поплелся за нами. Но крольчиха на этот раз снова заупрямилась: сколько ни сидели мы у норы, спрятавшись за кустами, она так и не вышла наружу, и детишек своих не выпустила. Возможно, она испугалась голоса Лили. Я ей говорю:

— Помолчи! У кроликов уши даже больше ослиных, они очень далеко слышат.

Володя толкает сестру локтем. Но Лиля не может молча ни минуты просидеть, точь-в-точь как Джеренка. Наверное, все девчонки такие.

В конце концов нам надоело высматривать крольчиху, и мы отправились на бахчу.

— Если у тебя так чесался язык, говори теперь, — упрекнул сестру Володя.

Но Лилю вовсе не обязательно просить, чтобы она разговаривала. Как только мы подошли к грядке с дынями, она своим звонким голосом засыпала меня вопросами:

— Ой, вы посмотрите! Что это такое, Базар?!

— Дыня. И вот те тоже дыни. Вся эта борозда засажена дынями, — объясняю я.

Лиля восторгается:

— Ой, как их много! Неужели же они все съедобны?

— Ну конечно, если дыня, то съедобна. Разве ты видела и несъедобные дыни?

— Грибы несъедобные видела. Правда, Вовка?

— В лесу встречаются несъедобные грибы, — подтвердил Володя. — У вас, наверное, не растут грибы — ведь здесь нет леса.

— А у нас грибы бывают в песках. У нас тоже поганки не едят. Но дыни все едят. И арбузы едят…

— Кто же не знает, что арбузы едят, — улыбнулся Вовка.

— А если знаешь, то скажи, чем различаются вот эти две дыни? — спросил я, показывая на каррыкыз и вахарман.

Они переглянулись. Потом Лиля стала просить меня:

— Ну скажи же, Базар!

Я рассказал про разные сорта дынь, которые росли у нас на бахче, и показал их Володе и Лиле. Лиля смотрела и изумленно ахала.

— У нас до ста сортов дынь, — сказал я и начал перечислять названия. Однако досчитал до десяти и запнулся. Вот дедушка, тот бы все сто, наверное, смог бы назвать.

— Идите сюда, идите! — крикнула Лиля. — Вы только посмотрите на эту дыню! Какая она большая! Вовка, и ты даже не сможешь поднять ее… Базар, и ты…

— Это не дыня, это тыква, — я засмеялся.

Лиля тихонько погладила тыкву, а Володя поставил на нее ногу.

— Осторожнее, вдруг она сломается! — испуганно воскликнула Лиля. Я засмеялся. Володя попытался обнять тыкву, но у него ничего не вышло. Мы втроем уселись на тыкве и вытянули ноги. Рядом с нами можно было посадить еще одного человека, а может быть, даже двух.

— Как же ее донести? — спросила Лиля. — Она такая огромная!

— Очень просто. Ее можно покатить.

Вдруг Лиля увидела висевшую на краю грядки люфу.

— А это что?

— Мочалка.

— Разве мочалки растут?

— А то как же.

— Я думала, их просто покупают в магазине.

— И хлеб в магазине покупают, а он растет в поле, — сказал Володя.

— То хлеб, а то мочалка. А мыться ею можно?

— Конечно, — сказал я, сорвал мочалку и вручил ее Лиле. — Намыль и мойся сколько хочешь.

Лиля запрыгала, словно поймала попугая.

— Нет, я не буду ею мыться, я спрячу ее и увезу в Ленинград.

Мне очень нравилось, что Володя с Лилей всему удивляются, и я раздумывал, что бы им еще показать, но тут послышался голос мамы, звавшей нас обедать. Мы побежали к шалашу. Я готов был еще раз "положить шапку" перед мамой. На помосте был накрыт стол, да какой красивый! Гости сидели по-туркменски — и дядя Миша и даже тетя Маша.

— Как хорошо, Коссек, что ты привез нас сюда, на бахчу! — веселым голосом говорил дядя Миша. — Здесь такой воздух, такая природа!

— Я даже не мечтала о таком! — вторила тетя Маша. — На всю жизнь запомню эту поездку!

Я слушал их и думал, что папа, наверное, был прав, что привез гостей на бахчу.

"КТО" ИЛИ "ЧТО"

Когда дедушка вернулся, солнце уже было на закате. Прямо со станции он отправился на пастбище и теперь ехал на своем ишаке. За ним важно вышагивала наша верблюдица, а сзади семенил верблюжонок. Увидев верблюдицу с верблюжонком, Володя и Лиля замерли, словно перед ними было чудо, а потом бросились к ним.

— Халлы, — позвал маму дедушка, — иди скорей, пока верблюжонок не припал к груди!

Мама сполоснула ведро и побежала к верблюдице, но верблюжонок уже успел уткнуться носом в материнский живот. Верблюдица расставила ноги и нагнулась. Ее груди вдруг разом наполнились молоком, и хвост верблюжонка довольно оттопырился.

Мама оттолкнула верблюжонка, волосатыми губами смачно сосавшего молоко. "Постой, малыш, постой! Ты пососал, дай и нам тоже молока". Я удерживал верблюжонка, обняв его. Бедняга жалобно заревел.

— Мама, ну можно, я отпущу его, он еще не насосался.

— Хватит и ему, — смеясь, сказала мама. — Хереле, хереле, — стала она ласково успокаивать верблюдицу. — Верблюдица захочет, не даст молока. Ни корова, ни коза, ни овца так не может.

Верблюдица успокоилась. Струи белого молока со звоном падали на дно ведра. Я стоял, обнимая верблюжонка за шею, а Володя и Лиля, пораженные, смотрели тс на верблюдицу, то на маму.

— Мама, папа! — закричала Лиля. — Идите сюда! Здесь верблюдица и верблюжонок! Настоящие, как в зоопарке!

Подошли дядя Миша с тетей Машей и тоже стали смотреть, как мама доит верблюдицу. Все стояли молча. Были слышны только звуки льющегося молока и тихий рев верблюжонка. Мама надоила молока до самой ручки эмалированного ведра.

— Хватит, можешь отпустить верблюжонка, сынок.

Я подсунул голову верблюжонка, который уже не надеялся пососать молока, под мать. Но дядя Миша преградил верблюжонку путь.

— Подожди, Базарджан, подожди немного. Пусть тетя Маша тоже попробует подоить.

Мама полила на руки тети Маши воды, а потом повесила ей на шею пустое ведро. Но тетя Маша испугалась верблюдицы.

— Иди, иди, не бойся, — смеясь, подталкивал ее дядя Миша. — Вдруг мы купим верблюда, а ты и доить его не сможешь.

Дядя Миша, конечно, шутил, но Лиля поверила.

— Правда, папа, мы верблюда купим? Вот такого, с маленьким верблюжонком? А где мы их держать будем?

Наконец-то тетя Маша решилась. Опасливо прикоснулась она к груди верблюдицы. Но верблюды — очень чуткие животные. Верблюдица сразу почувствовала чужую руку. Она повернула свою кривую шею, прекратила жевать, прислушалась, недовольно огляделась по сторонам. Увидев, что ничего опасного нет, снова успокоилась. Но сколько ни тянула тетя Маша соски, в ведро не упала ни одна капля молока.

— Верблюдица чувствует, что твоя мама чужая, поэтому не дает молока, — шепнул я на ухо Володе.

На помощь пришла мама.

— Машенька, вы не тяните за грудь, а возьмите ее всю в руку и тихонько нажмите, — подсказала она. Этого было достаточно. Мощные струи молока попали не в ведро тети Маши, а обрызгали лицо дяди Миши. И на меня тоже немного попало. Дядя Миша вытер платком забрызганное лицо и засмеялся:

— Ах, Маша! Видно, нам придется расстаться с мыслью купить верблюда.

— Я же сказала, что у меня ничего не получится… — виновато произнесла тетя Маша и тоже засмеялась. И все мы засмеялись. И только Лиля не засмеялась.

— И ничего смешного. Просто мама не научилась, поэтому и не может доить, — заступилась она за мать.

Мама полотенцем вытерла капли молока с лица дяди Миши и сказала:

— У нас есть пословица: "Хорошо, когда белое молоко касается чела". В первый же день приезда лицо ваше окроплено молоком. Даст бог, это к хорошему!..

Лиля не сводила глаз с верблюжонка, который снова припал к груди матери и сосал ее, оттопырив хвостик.

— Посмотри, Вовка, посмотри, какие у него длинные ноги — даже выше моего роста. А ушки маленькие.

— Завтра у него еще длиннее станут ноги. Ему ведь всего два дня от роду, — сказал я.

— Ой, какая же у него приятная шерстка. Мягонькая. Потрогай же, Вовка, — кричала Лиля, совсем осмелев.

Вовка не решался подойти к верблюдице поближе и, чтобы скрыть свой страх, сказал с важным видом:

— Из верблюжьих шкур делают тулупы.

Я знал, что тулупы делают из бараньих шкур, но не стал спорить.

А Лиля все продолжала восхищаться верблюжонком:

— Я никогда в жизни не видела маленьких верблюжат. Какой же он хорошенький!

Мы с Володей отошли от верблюдицы и стали обсуждать, не пойти ли нам завтра в старую крепость. Володя уговаривал меня отправиться туда вдвоем, но мне было неудобно тайком уйти без Лили — ведь она тоже мой гость, хотя и девчонка. Мы стояли за шалашом и разговаривали. Вдруг я услышал голос Лили. Она говорила:

— Кто это к нам пришел?

Я подумал, что к нам на бахчу заявился еще какой-нибудь гость, и выглянул из-за шалаша. Никого постороннего не было. Стояла Лиля и гладила верблюжонка, который, насытившись, отошел от своей матери и приблизился к шалашу. Я удивился и спросил:

— Почему ты говоришь про верблюжонка "кто"? Он же не человек.

— Ну и что же, — сказала Лиля. — Ведь он живой. А если живой, говорят "кто", а не "что".

— Если ты увидишь ишака или барана, ты тоже спросишь про него "кто это"?

— Конечно, — вмешался Володя. — Ведь это одушевленное существо. Разве ты в школе не проходил? Тебе, Базар, грамматику нужно лучше учить!

Он сказал это таким важным тоном, словно был учителем. Если бы он так сказал про математику, я бы не обиделся. Но по грамматике у меня пятерка. Если бы я не знал грамматики, разве мне бы поставили пятерку? "Хорошо бы сейчас взять учебник и показать Володе и Лиле правило. Тогда бы они поняли, что зря спорят", — подумал я. Но учебник мой находился дома в ауле. "Ладно, пусть говорят, как хотят, — решил я. — В конце концов, я-то знаю, как правильно". На этом наш спор, наверное бы, окончился. Но тут я заметил черепаху, которая ползла по тропинке от огорода.

— Что же, и про черепаху надо спросить: "Кто это ползет?" — не выдержал я.

— Конечно! — важно отвечал Володя.

Я поднял черепаху, положил ее на ладонь и прочитал считалочку. По-туркменски считалка звучала очень складно, но Володя и Лиля ничего не поняли. Тогда я сказал считалку по-русски:

Черепаха, черепаха

В горы медленно ползет.

Самый младший Байрам-ага

И он отправился играть.

По-русски считалка звучала хуже. Но Лиля радостно захлопала в ладоши. Она повторила считалку и вдруг сказала:

— Ну-ка, поднимите руки! Нет, не так. Перед собой. Согните их и сожмите в кулаки.

— Зачем? — спросил я. Честно говоря, я испугался, что Лиля, как тогда Джеренка, хочет, чтобы мы с Володей подрались.

— Ты чего это выдумала? — спросил и Володя. Наверное, ему тоже не хотелось драться со мной.

Но Лиля, не отвечая, взяла сначала одну его руку, потом другую и зажала их в кулаки. Затем то же самое сделала и с моими руками. Мы с Володей, держа перед грудью сжатые кулаки, стояли и не знали, что нам делать дальше. "Хватит и того, что я с Ата сцепился! — думал я. — Володя мне тоже ничего плохого не делал. Подумаешь, поспорили, как правильно говорить. Конечно, он мог бы не важничать и не указывать, что мне надо получше учить. Пусть сам получше учится. Но драться…" А Лиля тем временем, тихонько стукая по нашим сжатым кулакам, стала нараспев приговаривать:

Шла кукушка мимо сети,

А за нею малы дети.

Кук-мак, кук-мак

Опусти один кулак.

Мы с Володей оба засмеялись, потому что догадались: Лиля вовсе не хотела, чтобы мы подрались. Просто зажать кулаки надо было для считалки. Когда Лиля договорила свою считалку, она опустила одну мою руку, потому что последнее слово считалки выпало на нее. Мне очень понравилась эта русская считалочка.

— Скажи еще раз, — попросил я Лилю и постарался запомнить ее. Вот удивлю ребят, когда вернусь в аул.

Я оглянулся и увидел, что возле нас стоит дедушка. Он, наверное, давно уже тут стоял и смотрел на нас.

— Дедушка, как правильно говорить про верблюда или про ишака: "кто это" или "что это"? — спросил я, вспомнив наш недавний спор. Дедушка хитро улыбнулся. Мне казалось, он раздумывает, что ответить. Потом дедушка повернулся к Володе и спросил:

— Ты как думаешь, Володяджан?

— Конечно, "кто"! — сказал Володя.

— "Кто"! "Кто"! — закричала Лиля.

— Они правы. Верблюд ли, ишак ли — о них надо говорить "кто", — сказал дедушка.

Вовка от радости готов был взлететь как на крыльях.

— Слышал?! А еще спорил! Никогда не спорь, если не знаешь, — важно сказал Вовка.

— Почему это Вовка прав, ты просто угождаешь ему, — сказал я деду с обидой в голосе. — Так что же, если ишак ревет, значит, не "что" ревет, а "кто" ревет? Или собака залает, то не "что" лает, а "кто" лает, да?!

Дедушка почувствовал, что я сильно разозлился, и поэтому обратился к Володе:

— Знаешь что, Володяджан, Базар тоже прав. И верблюжонка, и ишака надо называть не "кто", а "что".

И Володя, который только что прыгал от радости, и Лиля, и я, удивленно посмотрели на дедушку.

— Как это получается, что мы оба правы? — в один голос воскликнули мы. Я, например, расценил это так что дедушка разыгрывает нас, шутит. Но, оказывается дедушка вовсе не шутил.

— Знаете что, ребята. Я решил вас обоих испытать. И ни один из вас не уступил. Потому что каждый из вас хорошо изучил свой родной язык. Так что оба вы правы. В русском языке ко всем одушевленным предметам обращаются с вопросом: "кто?". А в туркменском языке только к людям обращаются с таким вопросом. Все остальное — одушевленное или неодушевленное отвечает на вопрос "что?". В этом и состоит различие грамматики двух языков. И поэтому обоим вам по пятерке!

Он улыбнулся и подмигнул Лиле…

ВМЕСТО ТОРЖЕСТВА ПОМИНКИ

Мой дедушка умеет очень хорошо все предсказывать. Если он скажет, что сегодня пойдет дождь, то дождь непременно пойдет. Скажет — будет ветер, и тут же ветер задует. Увидит незнакомого мальчика, пристально посмотрит ему в лицо и скажет: "Если я не ошибаюсь, то ты должен быть сын того-то". И оказывается прав. Вот и сегодня так получилось. Увидев, как к нам направляется кто-то на красном мотоцикле, он сказал:

— Хоть бы к добру. Не нравится мне, что этот парень едет сюда с утра пораньше.

И оказался снова прав. Парень снял с головы шлем и поздоровался. Потом торопливо произнес:

— Папа послал, велел, скажи Белли-уста, а если дома, то и Коссеку. Вчера в полночь закончил свое дело Мурти-ага…

"Закончил свое дело" — так у туркмен говорят, если кто-нибудь умер.

Сказав эту печальную весть, он снова тронул свой мотоцикл и поехал назад. Папа воткнул в землю лопату, которой рыл очаг. Дедушка прикрыл мясо, которое разделывал на большой клеенке, и сунул нож в ножны.

Вскоре папа вышел в халате и в папахе. Дедушка тоже снял с себя телогрейку и накинул на плечи легкий чекмень. Папа вначале направился к машине. Потом, видимо, вдруг вспомнил, что у него гости, и подошел к дяде Мише.

— Вчера ночью один из наших отправился в мир иной. Уж не взыщи, Миша, как только похороним, сразу же вернемся…

— Что ты, Коссек, я все понимаю. Поезжайте, поезжайте. А этот человек был старым или молодым?

— Мурти-ага? Да уж не молодой, а все-таки…

Папа не успел договорить, дядя Миша воскликнул:

— Мурти-ага? Я его помню. Слушай, Коссек, а что, если я с вами поеду? Можно?

— Очень хорошо сделаешь! Уважишь покойного, горсть земли на его могилу бросишь.

Дядя Миша стал собираться. Дедушка напомнил ему, чтобы он надел шляпу:

— У нас на кладбище не ходят с обнаженной головой.

Я много раз видел Мурти-ага. Это был маленький чистенький старичок в очках, с ровно подстриженной седой бородкой. Когда я был маленьким, он часто приходил к моей бабушке. Однажды он пришел, когда я был один дома. Он увидел меня и поздоровался: "Салам алейкум!" Я растерялся. Первым я с ним поздороваться не успел. Не могу ведь я седовласому старику на его "салам алейкум" ответить, как взрослые: "алейкум эссалам". Потом я сказал бабушке: "Мурти-ага или плохо видеть стал, или же из ума выживает, даже со мной здоровается". И спросил у нее, разве младшие не должны здороваться со старшими первыми?

И тогда бабушка ответила мне: "Правильно, детка, если старшие встречаются где-нибудь на улице или еще где, то младший должен первым здороваться. Но если кто-то идет в чей-то дом, то он и должен здороваться первым. Таким образом он здоровается с домом. Почитает соль этого дома.

Вот уже почти пять лет, как я не вижу бабушки. А с сегодняшнего дня никогда больше не увижу и этого чистенького старичка, не услышу его веселого заливистого смеха. Потому что умерших потом уже никто не видит. Но сейчас казалось, что я сожалею не о том, что Мурти-ага умер, а о том, что папа уезжает вместе с гостем. Потому что ведь сегодня у нас намечалось торжество. Именно поэтому дедушка сегодня так рано встал и зарезал крикливую овцу. И папа потому соорудил очаг, чтобы на него можно было поставить большой казан. Теперь у нас не будет праздника. Я не смог удержать свое сожаление:

— Папа, ну не уезжайте! Ведь вам не сказали, чтобы вы пришли, — жалобно произнес я.

Папа вроде бы задумался, однако ничего не ответил, Дедушка, расположившийся на заднем сиденье машины, собираясь закрыть дверцу, посмотрел на меня и сказал:

— В таких случаях не приглашают, сынок. Главное, чтобы сообщили, этого достаточно. А остальное уж твое дело. Хочешь — иди, не хочешь — можешь не ходить… Как подскажет совесть.

Я понял, что моя просьба прозвучала неуместно. Расшатанный капот машины захлопнулся только после третьей попытки. Папа сел за руль. Вдруг он, словно вспомнив что-то, посмотрел на меня.

— А что, если и ты поедешь, сынок?

Дедушка тоже поддержал его:

— Ну да, конечно, Базарджан уже не маленький, пора приобщаться к радостям и печалям аула… Всему надо учиться потихоньку…

Главное, что дедушка одобрил, этого достаточно, но если я поеду на кладбище, то и Володя тоже должен поехать. Я не стал даже спрашивать, возьмут ли его с собой, закричал во всю глотку:

— Вовка, беги скорей, мы тоже едем на кладбище!..

Кажется, я чересчур громко закричал. Видимо, голос мой прозвучал радостно. Папа посмотрел на меня и покачал головой. Верный себе дедушка и нам сказал, что не повезет нас с обнаженными головами. Я вошел в шалаш и надел тюбетейку. Но что же наденет Вовка? У меня другой тюбетейки здесь нет. Неужели же ему теперь придется остаться только из-за того, что ему нечего будет надеть на голову?

Я уже подумал, может, попросить дедушку сделать ему бумажную шляпу, такую же, как он тогда сделал мне. Но тут Вовка побежал в шалаш, вытащил чемодан и стал что-то искать там. Оказалось, что еще в Ленинграде, когда они стали собираться к нам в гости, тетя Маша купила ему в "Детском мире" соломенную фуражку с зеленым клеенчатым козырьком. Вовка быстренько отыскал эту фуражку. Бегом выбежали мы из шалаша. Лиля стояла возле машины.

— Я тоже поеду на кладбище…

Вовка прикрикнул на нее:

— А ну иди отсюда!

Я стал уговаривать ее:

— Лиля, ты лучше останься. У нас девчонки не ходят на кладбище…

Лиля и не подумала послушать меня. Напротив, она рвалась так, словно мы собирались на какое-то интересное зрелище:

— И не обманывай, и не обманывай, вы с Вовкой обманываете меня.

Вовка с силой захлопнул дверцу машины, так что чуть было не прищемил курносый нос своей младшей сестры. Мы с Вовкой сейчас вели себя так, словно мы одни решали, кому ехать, а кому нет. Папа молчал. И всю дорогу они молчали. Оказывается, это очень плохо, когда люди сидят рядом друг с другом и молчат. Дедушка, словно прочитав мои мысли, нарушил молчание:

— Коссек, Миша, вы помните, когда я вернулся с фронта? Вообще-то вы тогда были мальчишками…

— Помню. Мы тогда спрашивали: "Белли-уста, а куда ты дел свою ногу?" — сказал папа.

— Вы о войне рассказывали, сахар нам дали, — добавил дядя Миша.

— А помните той, который устроили в ауле по случаю моего возвращения?

— Конечно!

— Я думал, что только такие старики, как мы с покойным Мурти, помнят это время, но, оказывается, и вы краешек захватили. — Дедушка помолчал, потом опять заговорил. — Бычка зарезали, мясо было, а вот муки… Мы перед тем тоем весь аул обошли в поисках муки, чтобы испечь один тамдыр лепешек, но не могли найти. И вдруг Мурти… Идет и тащит на спине полмешка зерна: "Женщины, перемелите зерна и быстренько испеките лепешки!" Все поразились. Ведь полчувала зерна по тем временам было целое богатство. Откуда оно взялось у Мурти? Оказывается, он раскопал нору суслика и нашел в ней зерно, потом и другие норы стал разрывать. Вот и набрал. Женщины сказали: "Оставь это зерно для своих детей. Если экономно использовать муку, смешивать ее с травой, варить похлебку, то хватит надолго". — "Мои дети обойдутся, как обходятся другие дети, — ответил Мурти. — Испеките лепешки для всех". Да, такое не каждый бы сделал! — закончил дедушка.

— Он много добра делал людям, — добавил папа. — Ведь это он научил нас пахать. "Вам выпишут трудодни, это будет помощью вашим семьям. А заодно и колхозу помощь", — сказал он и каждому из нас вручил по узде лошади. Однажды кобыла наступила мне на ногу, так он быстро развязал свою портянку, замотал мне ногу, а сам надел чокай на босу ногу… Председатель тогда не хотел доверить нам быков. "Они дети, не смогут пахать", — сказал он. А Мурти-ага встал на нашу защиту: "Будь спокоен, председатель, хоть они и мальчишки, но мальчишки военных лет, им все под силу".

Мы с Володей слушали, что говорили взрослые. Трудно было представить себе папу и дядю Мишу мальчишками. И как хорошо Мурти-ага сказал о них: "Мальчишки военных лет", — думал я. Я и не заметил, как мы проехали остаток пути. Оказывается, путь кажется дальним, когда едешь молча, а в разговоре он быстро пролетает.

Папина "Победа" въехала в аул. Дядя Миша смотрел то в одну, то в другую сторону. Ему все хотелось увидеть.

— Мы что, в районный центр приехали, Коссек? — спросил он.

Папа улыбнулся:

— Нет, Миша, это и есть наш аул. Но ты прав — он ничем не хуже районного центра.

Дядя Миша промолчал. Он не мог оторвать взгляда от кирпичных домов, крытых шифером, построенных по обе стороны тенистых улиц поселка. В другое бы время он бы, наверное, остановил машину, вышел из нее, осмотрелся по сторонам, как на станции Карыбата. Но сейчас было некогда, ведь мы ехали на похороны Мурти-ага.

Мы с Володей за всю дорогу не проронили ни слова. И только когда поравнялись с большим двухэтажным зданием посередине села, я шепнул ему на ухо:

— Наша школа!

Честно говоря, я немного даже обиделся на Вовку. Я-то думал, что он сейчас присвистнет и постарается получше разглядеть здание. "Неужели ты в такой красивой школе учишься? На втором этаже или первом?" — должен был бы спросить он у меня. Но Вовка равнодушно посмотрел в ту сторону и промолчал. Я снова толкнул его.

— Смотри, с восточной стороны сорок окон!

Вовка кивнул головой. Однако взгляд его снова остался безучастным.

— А вон там наш спортзал… А рядом — столовая…

Вовка почему-то не удивлялся. А ведь у нас в колхозе таких двухэтажных зданий всего два. Одно из них — наша школа, а второе принадлежит Дворцу культуры.

Мы уже поравнялись с Дворцом культуры. Я обратил внимание на киноафишу, написанную красными буквами. Я не успел прочитать ее, но мне показалось, что там было написано "Неуловимые мстители". Ну, конечно, "Неуловимые мстители"! У меня даже настроение испортилось. Такой фильм будут показывать, а меня не будет. Может, вы думаете, что я не видел этого фильма? Видел. И даже два раза. Один раз он шел на русском языке, второй — на туркменском. Но все равно хотелось еще раз посмотреть. Мальчишки стали просить киномеханика Берды Хораз-ага снова показать этот фильм, даже кирпичи таскали, помогая ему строить новый дом. Берды Хораз-ага пообещал: "Ладно, привезу как-нибудь." И вот привез. Я хотел было сказать об этом Вовке, но посмотрел на него и промолчал. Даже не сказал, чтобы он взглянул на наш Дворец культуры. Все равно ему все безразлично. Вот была бы Лиля, совсем другое дело. "Базар, ты в этой школе учишься? Ой, какая же она красивая! На втором этаже, да? Наверно, там здорово. Сидишь на уроке, посмотришь в окно, а дома все внизу, да?" — сказала бы она. А Вовка все молча сидит. Если бы он сам учился в такой школе, то никому бы покоя не было от его хвастовства. Ну погоди, Вовочка. Когда ты увидишь памятник моему деду, рот от удивления раскроешь. В нашем парке, простирающемся от Дворца культуры, два памятника. Один из них — Герою Советского Союза Келеву Джуманиязову и его жене Говхёр-гелнедже[5]. Келев Джуманиязов проявил беспримерное мужество и отвагу на войне. А Говхер-гелнедже в военные годы первой села на трактор и пахала землю. Какие-то бандиты стащили ее с трактора и убили. Второй памятник поставили не так давно. Он очень красивый, высеченный из камня нераскрывшийся бутон розы. Это памятник нашим землякам, которые не вернулись с фронта. На блестящем черном камне написаны их имена, и среди них имя моего деда Базара Атаджана-оглы.

Мы чуть не опоздали. Около дома Мурти-ага было полно народу. Некоторые стояли в ожидании, другие сидели и потихоньку переговаривались между собой. На грядку, с которой недавно была срезана люцерна, насыпали чистого песка, и там собрались старики.

— Ого, уже начали джиназу, — сказал дедушка и, как только машина остановилась, прихрамывая, направился к старикам.

— Что такое джиназа? — спросил Володя.

Я не знал, что ответить. Объяснил папа:

— Отходная молитва, которую читает мулла.

Папа и дядя Миша растворились в толпе. Мы с Вовкой остались возле машины. Никто на нас не обращал внимания. Ребят никого не было — одни взрослые. Я пожалел, что мы поехали сюда. Той — другое дело, там веселье. Там встречают, когда ты еще не успеешь с машины сойти. Не знают, где усадить. И мальчишек много, можно поиграть. И вкусных угощений. А на похоронах очень грустно.

Мы не знали, что делать. Сесть в машину и ждать, когда вернутся папа и дядя Миша? Я так и предложил Вовке. Но он сказал, пойдем туда, где собрались люди.

Мы протиснулись сквозь толпу. На погребальных носилках лежал человек, завернутый в шелка. Это был Мурти-ага. Вдруг толпа расступилась. Женщины, сидевшие возле дома, с плачем поднялись с мест. В изголовье Мурти-ага встали его сыновья. Носилки с телом покойного подняли и понесли на плечах.

— Ой, папочка!

— Ой, брат!..

Мне показалось, что в эту минуту закричали не только сыновья и родственники покойного, но и все остальные люди. У меня из глаз полились слезы. Я испугался, что Вовка посмеется надо мной. Но он не смеялся. Молча протянул мне свой платок. Я вытер глаза и увидел, что толпа уже выходит за аул.

Мы побежали следом. Люди шли так быстро, что мы с трудом нагнали их, когда они уже были на мосту большого арыка. Когда мы перебрались через мост, я заметил отца и дядю Мишу. Они шли в изголовье Мурти-ага. Каждый держался за одну сторону носилок…

И вот пришли на кладбище. Мы с Володей стояли у самого края могилы и смотрели. Мурти-ага опустили в могилу. Его старший сын со слезами на глазах бросил в могилу горсть земли.

Мы с Вовкой тоже бросили по паре горстей земли. Потому что так должны делать все, кто приходит на кладбище. Это было традицией, последней данью покойному. Вскоре могила Мурти-ага превратилась в небольшой холмик. Мой дедушка вышел из толпы.

— Люди, остался ли должен что-нибудь кому-то из вас Мурти-ага? — громко спросил он. Все молчали. Дедушка еще два раза повторил свой вопрос. Никто не сказал, что Мурти-ага остался что-либо должен ему. Мне показалось, что дедушка это знал, а спрашивал так потому, что таков обычай.

— Говорите, люди! Не стесняйтесь! Здесь находятся сыновья Мурти-ага. Они готовы заплатить долги отца. Если долги будут оплачены, Мурти-ага будет спокойно лежать в земле.

Опять все промолчали, и дедушка задал второй вопрос:

— Люди, каким человеком был Мурти-ага?

На этот раз ответили все разом:

— Хорошим человеком!

Дедушка и этот вопрос повторил три раза. И три раза получал один и тот же ответ. Потом дедушка сказал:

— Люди, всем вам большое спасибо. А сейчас прошу всех не расходиться, отправиться в дом покойного Мурти, помянуть его.

Все толпой направились к дому Мурти-ага, но никто не сел вокруг угощений, не стал есть. Таков был обычай: каким бы вкусным ни был обед на поминках, его не едят, а только пробуют.

Ко всему надо постепенно приобщаться, потихоньку учиться всему, опять вспомнил я слова дедушки.

ВОЛОДЯ, ЛИЛЯ И Я

Сегодня я должен был встать раньше всех. Потому что я так задумал. Не только раньше гостей, но и раньше мамы, раньше дедушки. Это нелегкое дело. Мама встает очень рано. Но дедушка встает еще раньше. Он встает даже раньше первых петухов. Мама говорит, что дедушка старенький, поэтому он страдает бессонницей. А мне кажется, просто дедушка такой человек. Он говорит: "Кто встанет рано, тот все дела свои переделает". Когда бы я ни проснулся, он уже пил свой утренний чай. А перед этим успел вычистить хлев, сложить на краю грядки полопавшиеся ночью дыни.

Я решил хотя бы неделю вставать раньше мамы и дедушки. Пусть Вовка с Лилей спят, а проснутся и увидят, что я уже давно на ногах. Это лучше, чем если они встанут, а я еще буду спать. Лиля непременно закричит: "Базар, оказывается, такой соня!" А слово "соня" — это все равно что "лентяй". Кому охота, чтобы его считали лентяем. А к тому же дома много дел.

Надо пасти верблюдицу с верблюжонком. Только выгонишь их на колючковые поля, вернешься, надо отвести к арыку голодного ишака. Напоить его, потом вбить в землю кол, там, где травы побольше, и привязать к этому колу длинной веревкой. Может, кому-нибудь кажется, что это просто — привязать ишака. Но попробуйте и увидите сами. Вовка попробовал и не смог. Потому что надо уметь завязать узел "гондыбаг". Иначе не успеешь оглянуться, а ишак уже в люцерне расхаживает, щиплет свеженькую зелень. Или же топчет кукурузу. Он очень хитрый, так и норовит забраться в огород, будто там на грядках специально для него все сажали. Потом надо наполнить водой бочку, которая греется на солнце. Раз дома гости, то воды надо особенно много. Если раньше мы наполняли бочку через день, то теперь надо делать это каждый день… Такие мысли были у меня в голове еще вечером, когда я нырял под одеяло. Я лежал и перечислял, что я должен сделать завтра. Все это я помнил и ночью, когда я раскрылся и проснулся от холода. А под утро я заснул крепким сном. Правильно говорят, что сон наваливается неожиданно. Я проснулся от голоса Лили. Подумал, что мне это снится, а оказывается, наяву. Я высунул голову из-под одеяла. Оказалось, все уже встали: и дедушка, и папа, и мама, и тетя Маша с дядей Мишей, и даже Лиля. Только Вовка еще спал. Папа, дедушка и дядя Миша, как и вечером, сидят на помосте, пьют чай, будто и не ложились вовсе. Голос Лили раздавался совсем близко:

— Там шесть крольчат. Такие хорошенькие…

От ее болтовни проснулся и Вовка.

— Ах ты болтушка несчастная! Трещит с самого утра, как сорока! — проворчал он.

У меня тоже было неважное настроение. Я сам не знаю, на кого злился. Наверное, на себя. Во-первых, собирался встать пораньше, а проснулся позже всех. Во-вторых, Лиля первой заметила мою пропавшую крольчиху. А ведь я сам хотел показать ее. Конечно, было бы неплохо, чтобы мы встали до того, как к нам подойдет Лиля. Я потянул угол Володиного одеяла. Он не пошевелился. Я толкнул его в бок.

— Ну что, так и будем валяться?

Вовка недовольно перевернулся на другой бок. И именно в это время подошла Лиля.

— Эй, сони, может, вы встанете?

Мы, словно сговорившись, не ответили ей. Сделали вид, что спим. И каждый раз, когда Вовка издавал громкий храп, я с трудом удерживался от смеха.

— А, знаю, знаю. Вы не спите, только делаете вид! — закричала Лиля. — Я вижу, ты дышишь, Вовочка, дышишь, одеяло над тобой каждый раз вздымается. И сердце твое работает… Базарчик, и ты тоже не спишь. У вас у обоих сердца работают…

"Нет, вы посмотрите на эту дурочку. Как будто спящий человек не имеет права дышать, — подумал я про себя. — Ведь если сердце человека не будет работать, он умрет".

А Лиля не унималась:

— Ну, вставайте, все равно из вас не получится Ножкина.

Больше у меня не хватило терпения лежать молча. Потому что я знал одного хоккеиста с похожей фамилией.

— Кто это такой твой Ножкин? Это не сын хоккеиста?

— Нет, его папа работает в Эрмитаже. Целый день может смотреть на любую картину, которая ему понравится… А сам Ножкин у нас в школе учится. Так он и уроки слушает, и заодно высыпается.

От удивления я уселся на постели, скрестив ноги.

— Как это так — и уроки слушает, и высыпается? Такого не может быть.

— Может. Он говорит, что если он слушает с закрытыми глазами, то лучше запоминает то, что говорит учитель.

— И вы верите ему?

— Вначале и ребята не верили, и учителя. Но когда его спрашивают, что объясняли на уроке, Ножкин повторяет все слово в слово. Словно на магнитофон записал. И теперь все поверили ему. Говорят, что это особый талант.

Я с сожалением подумал о том, что у нас в классе нет такого особого таланта. Мне стало обидно. Конечно, хорошо, если среди твоих друзей есть особый талант, которым можно похвастаться. Может быть, и в нашем классе есть какой-нибудь талант, но пока еще не выявлен. Я тоже сказал:

— У нас есть один мальчик, который своего отца обыгрывает в шахматы. — На самом деле у нас не было такого мальчика. Я просто придумал это, чтобы не отставать от Лили. Она ничего не заметила. Но мне все равно стало стыдно, и я покраснел. Лиля, вертясь, снова стала хвалиться:

— А у нас есть один мальчик-боксер. Он уже принимает участие в городских соревнованиях. Вот это и есть настоящий талант! А что там такое твой шахматист.

Теперь я уже разозлился и искал, что бы такое придумать. Раз вступил в спор, то спорь до победного конца. Но ничего не придумывалось. Вдруг я вспомнил про двоюродного брата Джеренки Ата. Правда, он не учился в нашем классе и даже не жил в нашем ауле, но ведь Лиля не знала этого. И я сказал:

— Подумаешь, боксер! Вот у нас есть один парень, Ата… Он всех мальчишек на всех улицах побеждает.

— И тебя победил? — ядовитым голосом спросила Лиля.

Я молчал. Про себя я ругнул Джеренку, которая сейчас невесть где моталась, тряся своими косичками: "Если бы ты не сказала, откуда бы я знал все про Ата. Вот теперь из-за тебя я оказался в дураках".

Лиля, увидев, что я замолчал, перестала хвалиться. Ласковым голосом задала другой вопрос:

— Базар, а у вас в классе есть девочки?

Я не успел ответить, Вовка вскочил с места.

— А где же их нет! — закричал он.

Лиля подвинулась поближе ко мне.

— Ну скажи же, Базар, я серьезно спрашиваю, есть?

— Конечно, есть. Около двадцати, — ответил я.

Честно говоря, я и сам не знал, сколько у нас в классе мальчишек, а сколько девчонок. Только знаю, что девчонок у нас побольше, чем мальчишек. Лиля задумалась. Я быстро сказал:

— У нас есть одна девчонка по имени Джерен. Мальчишки так дразнят ее: "Джеренка, Джеренка, болтушка, полный подол лягушек".

Вначале Лиля удивленно округлила глаза, потом нахмурилась.

— А вы не думаете о том, что она может обидеться? У нас ни один мальчишка не обзывает девочек.

— А она ябеда! — попытался оправдаться я.

Но и это не понравилось Лиле.

— Как это понимать?

— А так, что она такая же, как ты! — засмеялся Вовка.

Лиля обиделась.

— Прекрати, Вовка, а то я маме скажу.

— Вот, видишь! — торжествующе закричал Володя. — Уже готова бежать к маме. Чуть что, сразу: "Мама, когда тебя не было, Вовка весь компот выпил!", "Мама, Вовка с мальчишками чуть стекло не разбил!" И про туалет наябедничала.

— Я говорю то, что есть…

— "Говорю то, что есть"! — передразнил ее Вовка.

— Да, люди должны были стоять в очередь в туалет, а ты закрылся изнутри, высунул голову в окно и на пароходы смотрел.

— Это проводник был виноват. Зачем он другие окна позакрывал? Только в туалете окно без стекла. Становишься на унитаз и наблюдаешь в открытое окно.

— Туалет тебе не наблюдательный пункт. А унитаз не ступенька. Понял?

— Вот видишь, Базар! — опять сказал Володя.

Честно говоря, я был на его стороне. Если только окно открыто, поневоле сунешь в него голову, чтобы посмотреть на пароходы. А то ведь поезд быстро проедет через мост, и ничего не увидишь. Я хотел сказать это, но меня опередила Лиля:

— Вот Базар так никогда бы не сделал! — сказала она. — Потому что Базар не эгоист!

Мне надоело слушать их спор. Кроме того, теперь, когда Лиля сказала: "Базар не эгоист!" — я перешел на ее сторону. "Лиля понимает, какой я человек", — подумал я. Это хорошо, когда тебя понимают и ценят. Мне теперь показалось, что Вовка и в самом деле был неправ, запершись в туалете и заставив ждать всю очередь. И вообще, хотелось сказать Лиле что-нибудь хорошее, только я не мог придумать — что. Я вспомнил про Дже-ренку, которая всегда дразнится и нарочно подстроила так, чтобы мы с Ата подрались. "Вот Лиля так бы никогда не сделала", — думал я. Я сказал:

— Эта Джеренка, про которую я говорил… Она хотела, чтобы я подрался с ее двоюродным братом Ата…

— Это тот Ата, который всех мальчишек на всех улицах побеждает? — спросила Лиля.

Мне не понравился ее вопрос. "Запомнила!" — подумал я. Я всего-то один раз сказал и даже сам про это забыл, а она запомнила.

— Тот самый, — кивнул я. — Но он со мной не хотел драться, и я с ним не хотел. Это Джеренка виновата, что мы подрались. Она нас поссорила.

— Да брось ты! Не смогла бы Джеренка поссорить вас, если бы вы не захотели! Скажи, кулаки чесались. Мальчишки всегда так.

Нет, вы смотрите, что получилось! Я встал на сторону Лили, а она взяла и выступила против меня! Зато Володя сразу же заступился за меня.

— "Кулаки чесались"! — передразнил он Лилю. — Много ты понимаешь! А ну, ступай отсюда, мы будем одеваться!

Я должен был бы радоваться, что Володя заступился за меня, но мне вдруг стало грустно. Лиля ушла. Володя стал одеваться. Я последовал его примеру.

Когда мы умылись и вернулись, мама и тетя Маша стояли возле казана, в котором кипятилось молоко, и разговаривали о нас. Тетя Маша говорила, что хочет, чтобы ее сын стал моряком. Я и сам уверен, что Володя станет моряком, потому что, когда он сошел с поезда, он был в матроске. А моя мама сказала: "Базарджан будет доктором".

Для мамы на всем свете есть только одна хорошая профессия — доктор. А мне хочется стать бригадиром, как папа. Ну и что же, что работа тяжелая! Все равно хорошо быть бригадиром, к тому же бригадиром овощеводов. Кормишь людей сладкими дынями и получаешь за это благодарности. И за красные помидоры, и за зеленые огурцы и лук люди благодарят.

Мы сели завтракать. Мама положила мне в пиалу немного каурмы[6], налила горячего крепкого чаю, посолила. Володя и Лиля с удивлением смотрели на нее.

— Разве чай пьют с мясом и солью?! — воскликнула Лиля.

— Это чай-шурпа, — сказал я. — Он с мясом. Поешь с утра и до обеда будешь сыт, только пить будет хотеться.

— Самый любимый завтрак Базарджана, — сказала мама. — А вы что будете есть, детки? — посмотрела она на Володю и Лилю. — Вот чал[7] из верблюжьего молока, вот агаран — сметана из верблюжьего молока. Берите, что вам понравится!

Я отломил кусок лепешки и стал макать в шурпу. Володя посмотрел на меня и тоже отломил кусок лепешки, но макал ее не в шурпу, а в агаран.

— Во как вкусно! — поднял он вверх большой палец.

— Ешь на здоровье, милый! — сказала мама.

А Лиля сидела, смотрела на нас, а потом пододвинула к себе дыню.

— Ты, детка, сначала поешь посытнее, а потом уже принимайся за дыню, — сказала мама.

— Ничего, для нее главное дыня! — засмеялась тетя Маша.

Лиля разрезала на доли сочную желтую сорокадневку и принялась за нее. Володя раньше всех покончил с едой, посмотрел на Лилю и закричал:

— Мама, по-моему Лилька скоро лопнет от жадности!

— Пусть он что хочет говорит, а ты ешь, доченька! — сказала моя мама.

Но Лиля перестала есть, сложила дынные корки, потом собрала посуду и стала ее мыть.

Володя немного посидел, отдыхая после еды, потом подошел к веревке, на которой сушились дыни, подпрыгнул, хотел достать до веревки, но рука его не дотянулась. Я тоже подпрыгнул и тоже не мог дотянуться. Володя поплевал на руки и снова подпрыгнул. Я разбежался и тоже подпрыгнул. И снова никто из нас не смог достать веревку.

— Я бы достал, но много выпил верблюжьего чала, у меня в животе булькает, — придумал причину Володя.

А я все свалил на шурпу. Мы хвалились, что подпрыгнули бы еще выше, если бы так не наелись, но оба знали, что обманываем друг друга. Потом мы сделали еще несколько попыток и все без толку. Каждый раз, когда мы подпрыгивали, из-под ног поднимался столб пыли.

— Базарджан, сынок, если вы хотите прыгать, идите куда-нибудь подальше, — сказала мама.

— Пошли в крепость! — предложил я.

Я давно собирался отвести Володю с Лилей в крепость. Там ведь сверкала на солнце моя "историческая" надпись, и мне хотелось, чтобы мои гости прочитали ее. Тогда они увидят, кто победитель, а кто трус. Пусть прочитают, пусть расскажут об этом в Ленинграде своим знакомым.

Мы сделали из газеты треуголки и отправились. Чтобы добраться до Алтын-тепе, надо перебраться через бархан, поросший травой. Взберешься на бархан, считай, что прошел половину пути. Но мы не скоро добрались до крепости. Вначале нас задержал тушканчик, который сидел возле своей норы. Подняв передние лапки, казалось, здоровается с нами. Но когда мы подошли поближе, он скрылся в своей норе. Немного удалились, он снова вылез и стал заигрывать с нами. Закидывал за спину свой мохнатый хвостик, закусывал зубками корень высохшей травы. Лиле никак не хотелось отходить от него.

— Ой, до чего же прелестный зверек! Если бы можно было поймать его. Я бы увезла его в Ленинград.

— Ты и крольчонка хочешь увезти, и тушканчика, и верблюжонка, целый зоопарк! — поддел Володя сестру. — Ну, пошли, — потянул он меня.

Я и сам был рад идти поскорее. В самом деле, сколько можно стоять и любоваться тушканчиком! Мы опять стали подниматься на бархан. Но вдруг Лиля пронзительно закричала и схватилась за меня. Я испугался, что она наступила на змею. Смотрю, нет никакой змеи. А Лиля ничего не говорит, стоит, округлив глаза, и смотрит в сторону тамарисков. И тут я заметил варана. Он был окраской под цвет травы, и мы чуть было не наступили на него. На варана действительно бывает страшно смотреть. Открыв рот, он шипит, надувается, приподнимается на передних лапах — так и кажется, что сейчас он прыгнет на тебя и проглотит. Вот и этот варан, приподнявшись, казалось, прямо на глазах увеличился вдвое и угрожающе шипел. Мы не шевелились. В конце концов он понял, что мы безопасны для него. Он вдруг сник, выпустил весь воздух. Лиля оторвала от моего пояса свои руки. Я оглянулся — Володи нигде не было. Только его бумажная треуголка валялась на траве.

— Вовка! — закричал я на всю пустыню. — Вовка!

Никто не отзывался. Лиля была готова заплакать. Я сам забеспокоился. В самом деле, куда он подевался? Не варан же его проглотил! И вдруг я увидел Володю. Он стоял на самой вершине бархана. И как он быстро взлетел туда! Даже отсюда было видно, что он очень испуган. Варан куда-то исчез. Я поднял с травы Вовкину треуголку, взял Лилю за руку, и мы тоже вскарабкались на вершину бархана.

Володя до сих пор не пришел в себя.

— Кто это был? — спросил он, заикаясь от испуга.

— Варан. Да ты не бойся! Он только угрожал, а сам больше нас испугался.

— Да, я видел, как он открыл пасть…

Я старался не показать виду, но, по правде говоря, тоже испугался, даже вся спина вспотела. Я и сам, когда первый раз увидел варана, прибежал к дедушке и заорал во все горло: "Дедушка, я видел ящерицыну мать!" Дедушка засмеялся: "Это ты, сынок, варана видел". Потом я встречал варанов, но они не были такими большими, как этот. Да и близко я к ним никогда не подходил.

— Ну, пошли дальше! — бодро сказал я.

Мы стали спускаться с бархана. Лиля теперь шла, не отпуская моей руки. Не прошли мы и нескольких шагов, как она остановилась.

— Мама, наверное, ищет нас, пойдем домой!

— Да не бойся ты! — стал я уговаривать. — Никто тебя не тронет.

Я говорил, что хорошо знаю обитателей пустыни.

Сами они никогда не нападают, только защищаются. Одни спасаются бегством, как, например, крольчиха. Еж защищается иголками. Черепаха панцирем. Варан шипит и змеи тоже. Как только я сказал про змей, Лиля прямо подскочила:

— А змеи здесь тоже есть?

— Ого, сколько угодно! И кобры, и гюрзы, и эфы, и стрелки, и гадюки, — сказал я и тут же понял, что этого не следовало говорить. Глаза у Лили опять стали круглые. Напрасно я уверял, что змеи первыми никогда не трогают человека. Да и варан тоже. Ведь он нас не тронул! Вот если бы наступили ему на хвост…

— Он бы съел нас? Да? — дрожащим голосом проговорила Лиля.

— Что ты! — улыбнулся я. — Это так просто, что ли, — взять и съесть! Уж в крайнем случае укусил бы. Правда, укусы его опасны. Зубы варана ничем не разожмешь, надо их щипцами один за другим выдернуть или ногу отрезать. — Я говорил, что слышал, хотя и сам не знал, правда это или нет. Мне нравилось, что Лиля с испугом и восхищением смотрит на меня и цепляется за мою руку. Видно, она считала меня необычайным смельчаком, который ничего на свете не боится. Мне еще больше хотелось отвести их в крепость, чтобы они полюбовались моей надписью.

— Вон он, Алтын-тепе, совсем недалеко, — показал я виднеющуюся ограду крепости. — Алтын-тепе — это значит "Золотой холм". Но в народе его назвали Ушной крепостью.

— Какое смешное название! — сказала Лиля и даже чуточку улыбнулась.

— Оно не смешное. Это в давние времена, когда в пустыне не было воды, бедняки за пиалу воды готовы были продать себя в рабство баю или хану, владеющему колодцем. Тому, кто соглашался стать рабом, отрубали ухо, чтобы все видели, что он раб на всю жизнь. Рабы по приказу своего хана строили крепостные стены и дворец. Вот и дали люди ей название — Ушная крепость, — стал я рассказывать старинную легенду, которую слышал от дедушки. — Пойдемте, там и ограда сохранилась, и развалины древнего дворца, — стал я уговаривать.

Лиля колебалась, но Володя на этот раз показал себя настоящим мужчиной.

— Что же на полпути останавливаться! Пошли! — сказал он.

Мы быстро приблизились к крепости, вошли за ограду. Володя и Лиля с интересом осматривали все вокруг, а я искал взглядом свою плиту. Что за чудеса! Плиты нигде не было. Верней, плит вокруг валялось немало, но ни на одной не было видно надписи. Наверное, буквы выцвели на солнце. "Надо было обвести их не кирпичом, а настоящей краской или тушью", — подумал я и пожалел, что у меня не было ни краски, ни туши, ни даже чернил. Плиту свою я различал. Она лежала на том же месте, возле полуразрушенной колонны. Но, чтобы прочитать надпись, надо было подойти к ней совсем близко. Мне не хотелось нарочно подводить к плите Володю с Лилей. Еще подумают, что я хвастаюсь. Но как сделать, чтобы они как бы случайно подошли к ней и увидели надпись? Я думал, думал и придумал.

— Вовка, давай поупражняемся в стрельбе! — предложил я.

— Как это? — удивился Володя.

— Очень просто! Наберем камней и будем бросать в цель, ну, вот, например, в ту плиту. А Лиля станет возле колонны и будет считать, кто сколько раз попал.

— Давай! — обрадовался Володя.

Мы набрали камней в подолы рубашек. Лиля подошла к колонне. Я прицелился первый. Правда, я не столько целился, сколько старался все-таки разглядеть на плите свою надпись. Но даже с такого близкого расстояния ее не было видно.

— Сейчас я туда свою шапку положу, чтобы цель была виднее! — закричал я и побежал к плите. Надписи "Базар — Ата 2:0" на ней не было. Все было стерто. Осталось только одно слово "Базар". Это, конечно, было делом рук Ата и Джеренки. Они, наверное, приехали сюда на Джеренкином ишаке и соскребли серпом надпись. Только мое имя оставили. "Странно, почему же они оставили мое имя?" — подумал я и вдруг догадался. Они это сделали нарочно, чтобы опозорить меня. Как только начнется учебный год, Джеренка на всю школу раззвонит: "Базар испортил древний памятник! Написал на нем свое имя. Таким образом он хочет войти в историю!" Попробуй потом доказать, что я писал не на колонне дворца, а на плите, которая валялась в земле. Кто знает, может, и она — памятник старины. Ведь черепки, которые находят возле крепости — это тоже не целые кувшины. А все равно археологи их подбирают. Я представил себе, как вся школа смеется надо мной, а учительница Шекер строго смотрит и говорит: "Вот уж от тебя, Базар, я этого не ожидала!" Я уже забыл о своем соревновании с Вовкой, которое сам же и предложил. Надо бы поскорее увести их отсюда, пока они не успели прочитать мое имя. Я бросил камни, которые набрал, подошел к Володе, стоявшему наготове с камнем в руках и из его подола тоже высыпал камни.

— Ты зачем это? А соревнование? — спросил Вовка.

— В другой раз, — сказал я, — уже пора обедать.

Я сделал вид, что смотрю на солнце. Измерил свою тень. Потом, не обращая внимания на недовольство Володи, схватил Лилю за руку и побежал. Не останется же Володя один. Мы быстро добежали до шалаша.

ЧТО ЗА ЧЕЛОВЕК АТА

— Знаешь, почему станция называется Карабата? — спросил я Володю, когда мы на папиной "Победе" проезжали мимо станции, направляясь в районный центр.

— Почему?

Я стал рассказывать старинную историю, которую слышал от дедушки. В давние времена, когда здесь не было ни города, ни железной дороги, ни даже аула, а простиралась голая степь, пастушонок, по имени Ата, отправился на поиски колодца и погиб. Это, конечно, не тот Ата, который брат Джеренки. Просто Ата у туркмен имя старинное и распространенное. Так вот, пастушонок Ата нашел колодец с водой, но сам не смог выбраться из пустыни. Когда прокладывали железную дорогу, то станцию решили назвать Ата-гарип — Ата бедный. На карте название записали по-другому: "Гарип-ата", а потом и вовсе стали произносить "Карабата". Шли годы. Теперь через степь по каналу идет амударьинская вода. Геологи нашли в этих местах газ. Приехало много народу. Для газовщиков стали строить сначала маленькие деревянные домики, потом большие кирпичные. А теперь строят высоченные железобетонные. Новый городок назвали Шатлык, что означает Радость.

Все это я рассказал Володе, пока мы ехали в машине. Дядя Миша, сидевший впереди рядом с папой, тоже слушал мой рассказ. Он обернулся и сказал:

— Молодец, Базар! Ты очень интересно рассказываешь.

А Вовка сказал:

— Когда ты приедешь к нам, я тебе расскажу про Ленинград, и "Аврору" покажу, не макет, а настоящий крейсер.

Наша "Победа" пересекла железную дорогу. Позади остался полосатый шлагбаум с надписью "Берегись поезда!". Вскоре мы уже ехали по улице, с двух сторон засаженной молоденькими тутовыми деревцами. Я удивился, когда увидел высокий кран, поднимающий целую стену дома, с окнами и дверями. Даже сто человек не могли бы сдвинуть эту стену с места, а кран так легко движется вперед и назад. Хорошо крановщику! Он сидит на самой вершине крана, в кабине с окном. Я потянул Вовку за рукав.

— Ты только посмотри. Вот это да!

Вовка, видимо, не впервые видел такие краны. Он ничуть не удивился, сказал только:

— Ты бы видел трубы, которые сейчас провезла машина! Таких толстых я даже в Ленинграде не видел!

И снова каждый из нас повернулся к своему окну. Я не мог оторвать взгляда от крана. Для меня сейчас на всем белом свете не было работы интереснее. Что там такое доктор, о котором говорит мама! И бригадиром быть, как папа, ничего особенного. Вот бы стать крановщиком! Эта мысль не давала мне покоя и тогда, когда мы уже давно проехали кран. Папа сделал пару поворотов и остановился возле окошка у одного из похожих друг на друга двухэтажных домов. Человек в полосатой пижаме вначале пристально смотрел на нас через окошко. Потом чуть ли не бегом сбежал со второго этажа и направился прямо к нам. По его красному вспотевшему лицу можно было подумать, что он только что вышел из бани.

— Ба-а, сон ли это или же я наяву вижу вас?

Он подбежал и обнял папу. Пожал руку дяде Мише. Как только мы вышли из машины, он пожал руки и нам с Вовкой. Его рука была жесткой. Сразу видно, что он сильный. Я всегда стыжусь, когда взрослые люди пожимают мне руку. Но на сей раз мне не было стыдно. Может, потому, что рядом со мной был Вовка.

— Добро пожаловать, рад видеть! Проходите, пожалуйста!

Они втроем вошли в дом, а мы остались возле машины. Стоим и смотрим друг на дружку. Как-то неуютно в чужом месте, где никого не знаешь. Мне показалось, что кто-то выкрикнул мое имя. Я оглянулся. Никого. Вдруг снова раздалось:

— Базар! Базар!

Оказалось — Ата. Забрался в трубу и сидит там. Потому я его и не увидел. Я очень обрадовался. Даже сам не ожидал, что так обрадуюсь. В самом деле, кто мне Ата? Мы и в школе не учимся вместе и не живем по соседству. Всего-то один раз встретились, поборолись и разошлись. Вот и все. Но и Ата, видимо, обрадовался мне. Но потом он посмотрел на Володю и нахмурился.

— У нас тут есть одно место, — вдруг проговорил он, продолжая хмуро смотреть на Володю. — Там можно драться, никто не увидит. А что за рыжий с тобой? — кивнул он на Володю. — Если ты мужчина, давай один на один!

Я разозлился. Во-первых, мне было обидно за Володю, что Ата назвал его рыжим. Во-вторых, мы ведь не собирались нападать на него вдвоем. Да и вообще я не собирался с ним драться. Я даже не знал, что встречу его.

— Это мой друг Володя, ленинградец. Когда вырастет, станет капитаном.

Ата присвистнул. Я не понял, чего он свистит. То ли оттого, что у меня друг ленинградец, то ли оттого, что Володя станет капитаном. В это время из окошка выглянул тот самый человек, к которому ушли папа с дядей Мишей:

— Ата, ты уже познакомился со своими новыми друзьями? Погуляй с ними, покажи им город.

— Это кто? — спросил я.

— Мой отец.

Тут уж я присвистнул. Оказывается, папин знакомый — отец Ата дядя Чары. Он тогда приезжал с Ата в гости к Джеренке. А теперь он назвал нас друзьями Ата. Ну что ж, если мой папа и дядя Чары друзья, то и мы с Ата можем быть друзьями. Ничего, что мы с ним в крепости подрались. Да это была и не драка, а борьба. Ата протянул руку Володе:

— Меня зовут Ата.

— Это ты всех побеждаешь? — спросил Володя.

Ата искоса взглянул на меня, но ответил честно:

— Нет, Базара я не победил, — и добавил. — Ну, пошли!

Мы прошли немного по городу и остановились у подъемного крана. Я не знал, был ли это тот самый кран, который я видел из машины, или какой-нибудь другой.

— Это кран моего отца! — сказал Ата.

Вот, оказывается, кем был дядя Чары. Сейчас на кране работал его помощник, молодой парень. Он с высоты увидел Ата и помахал ему рукой.

— Подождем до обеденного перерыва, — сказал Ата. — Я попрошу, он нас пустит на кран.

Мы с Володей обрадовались. И не зря. В перерыве крановщик позволил нам подняться на кран. Это было замечательно! Весь город был виден как на ладони — и улицы, и площадь, и станция Карабата.

— Я тоже стану крановщиком, как мой папа, — сказал Ата, когда мы сошли на землю. Мы вернулись в дом Ата в хорошем настроении.

— Познакомьтесь, это мой сын Ата, — сказал дядя Чары моему папе и дяде Мише. — Угощай своих друзей, сынок, — добавил он. — Вы, наверное, проголодались.

Ата вышел на кухню и стал там хозяйничать.

— Вот так мы и живем вдвоем с сыном, — сказал дядя Чары. — Ата рано лишился матери. Все со мной и со мной. Можно сказать, что он вырос в кабине подъемного крана.

Взрослые ушли в другую комнату. Ата внес еду и пригласил нас за стол. Мы сели есть. Я ел и думал, как трудно приходится Ата без мамы. Мне сразу стало как-то тоскливо, захотелось увидеть маму. Наверное, и Вовка тоже подумал о своей маме. Ата словно угадал наши мысли.

— Нет, вы не думайте, что мы плохо живем. У меня есть папа. Я люблю его, а он меня. Мы с папой вместе в кино ходим. Иногда отправляемся на рыбалку или на футбол. — Он подошел к приоткрытой двери и закрыл ее поплотней. — Папа не любит, когда о нем говорят. Конечно, если бы в доме была мама, мы бы жили еще лучше, — сказал он, понизив голос. — Вы не думайте, за моего папу любая женщина замуж согласится выйти. Он даже один раз собрался жениться, но не женился. — Ата немного помолчал и добавил еще тише: — Из-за меня.

— Почему? — спросил Володя.

— Так получилось. Эта женщина часто приходила к нам, я уже думал, что она станет моей мамой. Но в это время у папы подошел отпуск. Папа купил три билета в Крым. Сказал: "Собирайся, сынок, будем купаться в море". А вечером, когда мы все сидели за ужином, моя будущая мама сказала:

"Зачем три билета, Чары? Может быть, Атаджан останется дома, а поедет с нами в следующий раз?"

Я выскочил из-за стола и закричал:

"Уезжайте сами! И не на месяц! На целый год уезжайте! А я пойду в детский дом!" Убежал в свою комнату, лежал и плакал и не заметил, как заснул. Утром проснулся, прислушался: в квартире тихо. Я подумал, что они с папой улетели утренним самолетом. Вышел — папы нету, а на столе валяются три разорванных билета.

— Ну, а дальше что было? — спросил Володя.

— Ничего. Больше я никогда не видел этой женщины. Так мы и живем вдвоем с папой.

Из соседней комнаты вышли взрослые, и наш разговор прекратился. Мы стали собираться домой.

На обратном пути папа свернул в аул, мы подъехали к нашему дому. Он был заперт.

— А Тазегуль где же? — спросил я удивленно.

— Тазегуль уехала в Ашхабад навестить дядю Дурды, — сказал папа. — Она будет очень жалеть, что не повидала наших гостей.

Вот это была новость! Я думал, что мы с мамой и дедушкой поедем в Ашхабад и немного жалел Тазегуль, а оказывается, жалеть мне надо было себя. Тазегуль разгуливает по Ашхабаду, ест мороженое и пьет газированную воду. Но с другой стороны, папа прав: если бы мы уехали к дяде Дурды, я бы не познакомился с Володей и Лилей. Вот как получается. Жаль, что человек не может находиться одновременно в двух местах. "Ничего, — утешал я себя. — К дяде Дурды я еще поеду. Каникулы вон какие длинные".

Папа и дядя Миша вытащили из дому ковер и погрузили его в машину, вынесли какую-то посуду, засунули в багажник. Я не мог догадаться, для чего это они делают, но спросить не решился. Мы снова сели в машину и поехали на бахчу.

УДОВОЛЬСТВИЕ ЛИЗАТЬ ПЕНКУ

До чего же быстро летит время! Вроде бы только вчера приехали наши гости, а уж прошла целая неделя. Пока я был на бахче один, каждый день тянулся медленно, а теперь дни летели прямо-таки с космической скоростью.

Папа после первых трех дней, на которые он отпросился ради гостей, снова вышел на работу, и мы не видели его целыми днями, потому что теперь у него созрел лук. Так все лето: то помидоры, то лук, то еще что-нибудь созревает, и надо торопиться собирать урожай. Дядя Миша каждое утро уезжал вместе с папой: хотел повидать всех старых знакомых. Но сегодня он никуда не поехал. Когда мы с Вовкой проснулись, дядя Миша с дедушкой уже были на арбузном поле. Дедушка щелкал по арбузам и срывал зрелые. А дядя Миша собирал их в груду. Мы с Вовкой позавтракали и пошли им помогать.

— Молодцы, ребятки! Потихоньку перетаскивайте сорванные арбузы к шалашу, — сказал дедушка.

Мы с удовольствием взялись за дело. Нам казалось, что мы быстро справимся с этой работой. Но собранных арбузов было очень много, целая гора. И я и Володя каждый старался выбрать арбуз покрупней. Попадался иногда такой тяжелый, что одному не дотащить. Подбежала Лиля и тоже схватила арбуз. Но не прошла она и двух шагов, как выронила арбуз из рук. Огненно-красный арбуз разлетелся на куски, во все стороны брызнул красный, словно сироп, сок. Лиля посмотрела на арбуз и заплакала. К ней с улыбкой подошел дедушка:

— Не плачь, дочка, ничего страшного. Мы его скотине порежем, — стал он утешать Лилю. — Ты такие тяжелые не поднимай.

Еще до наступления жары мы перетаскали к шалашу все собранные арбузы. Я догадался, что мама собирается варить тошаб — арбузную патоку. Я до сих пор помню бабушкин черный бурдюк для тошаба с четырьмя концами, торчащими, как рожки. Бабушка моя была мастерицей по изготовлению бурдюков. Она опаляла козью шкуру, снятую целиком без надрезов. Потом смягчала ее, очищала. Завязывала концы бечевкой, а через одно незавязанное отверстие надувала его. Надутый бурдюк висел на ветке дерева, раскачиваясь на ветру. Иногда, оглянувшись, не видит ли бабушка, я, как боксер по груше, с силой ударял кулаком по бурдюку. Легкий надутый бурдюк весело крутился. Потом бурдюки наполняли тошабом. Тошаб очень вкусный. "Хочешь полакомиться, сынок?" — спрашивала бабушка и развязывала один конец бурдюка. Темный тошаб фонтаном вырывался наружу. Я подставлял пиалу и потом ел тошаб и просто так, и с маслом, и с медом. Я обрадовался, что мама будет варить тошаб.

Дедушка приготовил три больших очага. Такие очаги обычно делают, когда устраивают той. На каждый очаг ставят по огромному котлу, в который помещается по целой бараньей туше. А потом пекут несколько тамды-ров лепешек, крошат их, смешивают с мясом и луком и получается дограма.

Я это много раз видел. Но я не знал, для чего нужно так много казанов, если всего-то собираются варить тошаб.

— Мы что, будем три казана тошаба варить, деда? — спросил я.

Дедушка ответил:

— Увидишь.

Он вынул из-за пояса длинный нож с белой ручкой и стал резать пополам сложенные возле шалаша арбузы. Мама и тетя Маша тоже взяли по ножику и принялись вырезать из этих арбузов мякоть. Потом стали сливать в один казан арбузный сок, а в два других складывать мякоть и семечки. Теперь я понял, зачем нужны были три казана. Мама с тетей Машей работали очень быстро, и вскоре все три казана наполнились доверху. А арбузов еще оставалось полгоры. Что было делать? Но дедушка решил все очень просто. Он отобрал десятка полтора самых крупных арбузов и не стал разрезать их на две части, а просто срезал верхушки и выбрал мякоть. Получились арбузные кувшины. В них тоже стали сливать сок и складывать мякоть и семечки.

— Потом мы будем добавлять это в казаны, — сказал дедушка.

Мы с Володей тоже хотели резать арбузы, но нам не дали ножей. Тогда Володя взял один арбузный кувшин и надел его на голову. Лиля весело засмеялась:

— Мама, смотри, что он придумал! Как шлем.

Я тоже надел на голову арбузный шлем. На Володе был шлем из черного арбуза, а на мне — из белого. В наших шлемах было душно и ничего не было видно.

— Папа, прогони их, они в казаны упадут! — сказала моя мама. Мы с Володей сняли свои шлемы и проделали отверстия для глаз и рта. Потом взяли по камышине и схватились на "шпагах". Но вскоре нам и это надоело.

— Мама, скоро будут пенки? — стал я приставать.

— Нет, не скоро, — отвечала мама. — Не стойте тут, тогда казаны скорей уварятся. Бегите, играйте на песке!

Чудо каракумовских песков может понять только тот, кому приходилось в детстве играть на песке. Может быть, потому, что наш аул расположен близко от песков, у нас все очень любят песок. Дедушка говорит: "Чистый белый песок священен. Раньше ребенок, едва родившись, попадал в песок. Так всю жизнь и рос в нем". И правда, на песке сколько ни играй, никогда не надоест. И не только ребята, взрослые юноши и девушки по вечерам всегда гуляют в песках. И мой брат Кервен, который служит в армии, пишет в письмах: "Тоскую по пескам. Часто представляю себе, как лежу на горячем песке или гуляю по барханам лунной ночью".

Я, Володя и Лиля побежали в пески. Мы с Володей кувыркались и боролись, ползли и зарывались в горячий песок. Лиля сидела и перебирала его, пересыпая струйками с ладошки на ладошку. Даже про тошаб и пенки мы позабыли. Зато, когда вернулись, все уже было готово. Мама наполнила тошабом миску и поставила перед нами, каждому выдала по деревянной ложке.

— Ешьте, только не обожгитесь.

Володя макнул ложку в тошаб, облизнул ее и поднял большой палец:

— Во!

Лиля тоже лизнула свою ложку и сказала:

— Очень вкусно!

Мама, как всегда, хорошо придумала:

— Этот тошаб мы отдадим нашим гостям. Будут есть его зимой вместе с сушеной дыней и весенним медом, который мы им приготовили, и вспоминать солнечную Туркмению.

НАШИ ГОСТИ

Мама посмотрела на меня и воскликнула:

— Ой, Базарджан, до чего же ты красивый стал!

Я пожалел, что нет зеркала, чтобы посмотреть на себя. Вчера мы с Вовкой купались до тех пор, пока не опустела нагретая на солнце бочка. Мылись не просто так — с мылом. Вначале каждый мылся сам. Потом Вовка долго тер мочалкой спину мне, а я ему. Мы и уши как следует вымыли, не забыли, и пятки. Оттого, что мы ходили босиком, пятки загрубели. Мы их долго оттирали жесткой мочалкой. На мне вышитая рубаха-косоворотка, брюки клеш. Рубаху я заправил в брюки и подпоясал их вышитым ремнем. Правда, туфли с непривычки немного жали ноги, но тут уж ничего не поделать, придется терпеть. Я сам виноват. Мама не хотела покупать эти туфли, боялась, что они будут малы, но я уговорил ее купить. В магазине они вроде бы и не жали. А теперь жмут. Наверное, ноги выросли. Интересно, могут ноги вырасти за несколько дней? Ведь туфли мы покупали перед самым отъездом из аула. Ну и пусть жмут, я ведь один знаю об этом. Главное, что моего вида они не портят.

Но когда я увидел Лилю в нарядном платье, то забыл о себе. "До чего же она хорошенькая!" — восхищенно подумал я про себя. На ней ситцевое цветастое платье. Когда Лиля идет, желтые крылышки ее платья взмахивают в такт ее шагам. Свои русые волосы Лиля заплела в две косички, которые были довольно толстыми для ее возраста. В нашем селе девушки носят косы спереди, на груди, а Лиля закинула их за спину.

— Тетя Хеллы, посмотрите на нас! — закричала Лиля.

Мама улыбнулась.

— Ах вы мои золотые деточки! До чего же пригожие! Растите побыстрее, становитесь большими.

— Какая у тебя красивая рубашка, Базар, — сказала Лиля. — Кто ее вышивал? Мама?

— Нет, сестра Тазегуль. Она сейчас в Ашхабаде, — ответил я и еще раз пожалел, что Тазегуль нет с нами и она не увидит гостей. Теперь я больше не злился на нее. Напротив, вспоминал о ней самое хорошее — и рубашку она мне вышила, и в больницу ко мне приходила, когда я лежал со сломанной ногой. Я посмотрел на Лилю и вспомнил Джеренку. — У нас некоторые девочки заплетают свои волосы в четыре косы. И поэтому косички тоненькие, как мышиные хвостики, — сказал я. — А мне больше нравится, когда волосы в две косы заплетены.

Честно говоря, до сих пор я не задумывался о девчачьих косах. Случалось, я дергал девчонок за косички и доводил их до слез. А сейчас вот расхваливаю Лилины косы. Я и сам удивился своим словам. Я обычно стеснялся, когда мне приходилось надевать новую одежду. Не находил себе места до тех пор, пока не привыкал к ней. А тут к тому же рядом стоит Лиля. Уставилась мне в глаза своими ясными голубыми глазами. Но хоть я и стесняюсь, я сейчас не прочь стоять рядом с ней сколько угодно. Вовка вообще-то хороший парень, но всегда не вовремя появляется. Вышел из шалаша в своей матроске. Наверное, он очень любит ее. Ну конечно, ведь он хочет быть моряком. Он и сейчас похож на моряка: матроска, черные брюки, широкий ремень с желтой блестящей пряжкой. Из-за ворота черной рубахи выглядывает полосатая матросская майка. На голове у него фуражка с надписью над козырьком "Балтика", две ленты свисают сзади. Он даже как-то старше кажется.

Мы неспроста все так вырядились. К нам должно приехать много гостей. Папа устраивает праздничный вечер в честь наших ленинградцев.

Как только стало вечереть, мы с Володей и Лилей побежали к дороге встречать гостей. Мы, наверное, рано прибежали, дорога была пустынная. Мне почему-то всегда грустно смотреть на пустынную дорогу. А тут я еще все время думал, что вот Володя с Лилей уедут и я опять останусь один. Лиля словно догадалась, о чем я думаю.

— Теперь ты к нам приезжай, Базар.

— Обязательно приезжай! — поддержал ее Володя.

Мне очень хотелось приехать к ним в Ленинград, но я не знал, отпустит ли меня мама. Конечно, дорога длинная, но я ведь не ребенок. Я представил себе, как сяду на станции Карабата на поезд. Папа и дедушка будут меня провожать. Наверное, и мама захочет проводить. Я войду в вагон, выгляну в окошко и помашу им рукой. Мама будет говорить: "Будь осторожен, Базарджан! Не отстань по дороге от поезда!" Папа скажет: "Не беспокойся, Базар не потеряется"… Дедушка поддержит его: "Базар уже мужчина. Надо потихоньку ко всему приобщаться". Вот удивятся ребята в школе, когда узнают, что я ездил в Ленинград. Джеренка посмотрит на меня и скажет… Что скажет Джеренка, я не успел придумать. Вдали на дороге показался мотоцикл. Он летел, поднимая облака пыли. Из-за этой пыли нельзя было разглядеть, кто сидит на мотоцикле.

— Мотоцикл с коляской! — закричал Володя.

Я и сам видел, что мотоцикл с коляской.

— За рулем какой-то дяденька в шлеме, а в коляске девчонка! — опять закричал Володя. В коляске и вправду сидела девчонка с четырьмя торчащими косичками. Я узнал Джеренку. Это она со своим отцом. Они подкатили к нам. Джеренка выпрыгнула из коляски.

— Меня зовут Джерен! — бойко сказала она. И только когда познакомилась с Володей и Лилей, обратила внимание на меня. — А, это ты, Базар?

Лиля с Джеренкой сразу защебетали, словно были знакомы сто лет. Они взялись за руки и пошли к шалашу. Мы с Володей отправились следом.

Вскоре приехали дядя Чары и Ата. А потом еще подкатила одна машина. Из нее вышли учительница Шекер и директор нашей школы Илли-ага. Я очень удивился. Правда, Илли-ага старый друг моего дедушки, но чтобы он выбрался к нам на бахчу, этого я предполагать не мог. Еще больше я удивился, когда увидел, что он пожимает руку дяде Мише и весело говорит:

— Ну, покажись, покажись, какой ты стал, Михаил.

Потом уже из их разговора я понял, что дядя Миша когда-то тоже учился у Илли-ага. Ну конечно же! Ведь он жил во время войны в нашем ауле и ходил в школу.

Взрослые уселись на просторный помост, покрытый коврами. Мы же устроились отдельно на кошме. Сразу стало очень весело. Ведь когда ребята одни, можно и покричать, и похохотать громко. Если рядом взрослые, поневоле стараешься вести себя, как тот "умненький" мальчик, про которого рассказывал дедушка.

Я, Володя и Ата сидели на одной стороне кошмы, а Лиля с Джеренкой — на другой. Теперь очень хорошо было видно, какие они разные. Джеренка смуглая, четыре черных хвостика торчат в разные стороны, и глаза тоже черные. А Лиля, словно ее каждый день молоком умывали, беленькая, и волосы тоже белокурые, и глаза светлые. Джеренка стала рассказывать про школу, про наш класс, передразнивала некоторых ребят и даже учителей. Она здорово умеет передразнивать. Кажется, что перед тобой не Джеренка, а тот, кого она показывает. А Джеренка скажет про кого-нибудь, а сама на меня посмотрит. Я сижу и думаю, сейчас она про меня скажет, как я принес в класс богомолку и посадил на спину. Но Джеренка про меня не сказала. Не сказала и про мою "историческую" надпись. Зря я, конечно, дразнил ее ябедой. Совсем недавно мне и в голову не могло прийти, что Джеренка и Ата вот так будут сидеть у меня в гостях. Потом Лиля стала рассказывать про своего Ножкина, который умеет во сне слушать уроки. Джеренка и Ата просто до упаду хохотали. Потом Лиля спросила Ата:

— Говорят, ты кончил четыре класса и три школы. Как это?

— Очень просто, — отвечал Ата. — Отец мой крановщик. Он работал то на одной стройке, то на другой, вот и брал меня с собой. Приходилось учиться в разных школах.

Когда Ата заговорил, я сразу вспомнил его дом, вспомнил, как они с отцом хозяйничают без мамы. Мне хотелось сказать Ата что-нибудь хорошее. Но раньше меня сказал Володя:

— Приезжай, Ата, вместе с Базаром к нам в Ленинград.

— И ты, Джеренка, приезжай! — воскликнула Лиля.

— Я сразу же пойду смотреть "Аврору"! — сказал я.

— А я залезу на Медного всадника! — закричал Ата. — Сяду на коня! Я его видел по телевизору.

Так мы разговаривали, пока мама не позвала нас ужинать. Чего только не было на цветастой клеенке, разостланной посреди помоста! Розовела редиска, зеленели огурцы и лук, краснели помидоры, отливали золотом пышные лепешки. Мама принесла в огромной миске баранью голову и ноги и поставила ее перед дядей Мишей. Дядя Миша поблагодарил маму, потом разделил мясо между всеми гостями.

— Не забыл еще наш туркменский обычай, Миша, — довольно сказал дедушка. — Правда, когда ты жил у нас, не часто приходилось сидеть за праздничным столом.

— Я ничего не забыл, уважаемый Белли-уста, — ответил дядя Миша. — Да, времена были тяжелые. Зато теперь вон какой стол!

Все принялись за еду. Вдруг мама поднялась, подошла к Лиле и с улыбкой надела ей на шею полосатую ниточку. Лиля удивленно посмотрела на маму.

— Это алаща, — пояснила ленинградским гостям учительница Шекер. — У туркмен есть такой обычай: если родителям мальчика нравится девочка, они вешают ей на шею алаща. Когда девочка вырастет, она станет невестой сына. Да-да, Миша-хан, придется вам распрощаться с дочкой. Нравится тебе у нас, Лейла? — спросила она Лилю.

— Лилечка теперь будет нашей нареченной невесткой, — подхватил папа. — И вы будете приезжать не раз в тридцать лет, а каждый год.

— Мы согласны, — сказала тетя Маша. — Нам тоже очень нравится наш будущий зять Базарджан!

Мы с Лилей смущенно молчали. А тут еще Ата стукнул нас головами и шепнул:

— Ну, целуйтесь!

Я вскочил и убежал за шалаш. На помосте все смеялись, до меня доносились их веселые голоса. Вдруг послышались легкие шаги. В темноте я не видел, кто идет, но догадался, что это Лиля. Она подошла и остановилась совсем близко от меня. Некоторое время мы стояли молча. Потом Лиля сказала:

— Если я тебе не нравлюсь, может, снять это? — И она дернула ниточку на шее.

— Пусть висит, — проговорил я шепотом, словно у меня вдруг пропал голос. Лиля поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку и, прежде чем я успел что-либо сообразить, убежала.

Вот и все. На следующий день мы с папой провожали своих гостей на станции Карабата. У меня не осталось и следа от вчерашнего хорошего настроения. Володя с Лилей тоже хмуро сидели на чемоданах рядом с тетей Машей. Подошел поезд, мы все принялись таскать вещи, только Володя стоял на перроне и оглядывался по сторонам. Я знал почему. Он ждал Ата. "Может, Ата проспал, — думал я. — Отец его, наверное, с утра пошел на работу, а его кто разбудит? Ведь мамы у него нет…" Но Ата неожиданно выскочил из-под вагона. Вытер о штаны перемазанные руки и подбежал к нам.

— Ты почему под вагонами лазишь, — недовольно сказал я. — А вдруг бы поезд тронулся?

— Ну и состав стоит на соседнем пути! Длиннющий! Целый час пришлось бы обходить его.

Как только Володя сел в вагон, мы подошли к окну. Вначале за стеклом показалась лысина дяди Миши. Потом тетя Маша послала нам воздушный поцелуй. Сколько ни поднимался я на цыпочках, все никак не мог увидеть Лилю. И вдруг увидел. Она стояла у другого выхода вагона и смотрела на меня.

Поезд тронулся. Папа на ходу поцеловал Лилю в лоб и соскочил на перрон. Я пошел рядом с медленно набиравшим скорость поездом. А Лиля с рассыпанными по плечам светлыми волосами и полосатой ниточкой на шее смотрела на меня.

ИБ № 7495

Ответственный редактор Э. О. Умеров. Художественный редактор Б. А. Дехтерев. Технический редактор М. А. Кутузова. Корректоры О. В, Габоян и И. В. Козлова. Сдано в набор 17.01.84. Подписано к печати 09.07.84. Формат 70X90 1/16. Бум. офсетная № 1. Шрифт балтика. Печать офсетная. Усл. печ. л. 10,53. Усл. кр. — отт. 22, 59. Уч. — изд. л. 7,23. Тираж 100 000 экз. Заказ № 2652. Цена 45 коп.

Орденов Трудового Красного Знамени и Дружбы народов издательство "Детская литература" Государственного комитета РСФСР по делам издательств. полиграфии и книжной торговли. 103720. Москва, Центр, М, Черкасский пер., 1.

Калининский ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской литературы им. 50-лстия СССР Росглавполиграфпрома Госкомиздата РСФСР, Калинин, проспект 50-летия Октября, 46.

Примечания

1

Кумган — медный кувшин.

2

Тамдыр — глиняная печь для выпечки лепешек.

3

Чурек — большая лепешка.

4

Той — пиршество, свадьба.

5

Гелнедже — тетушка.

6

1 Чал — напиток из кислого верблюжьего молока.

7

Чал — напиток из кислого верблюжьего молока.

Content

Пайтык Анна Наши гости

ДЕТСТВО СВОЁ ПОМНЯ…

В ДЕДУШКИНОМ ШАЛАШЕ

БЕЛЛИ-УСТА

"ВАХАРМАНЫ" — БЛИЗНЕЦЫ

БУШЛУК

"ВЫСОКИЙ" ГОСТЬ

ДЖЕРЕНКА-ЯБЕДА

СОН

СУРОВЫЙ "БОЙ"

БУРАН

КЕМ ОКАЗАЛСЯ "ВЫСОКИЙ" ГОСТЬ

МАМА ПОРАЗИЛА МЕНЯ

"КТО" ИЛИ "ЧТО"

ВМЕСТО ТОРЖЕСТВА ПОМИНКИ

ВОЛОДЯ, ЛИЛЯ И Я

ЧТО ЗА ЧЕЛОВЕК АТА

УДОВОЛЬСТВИЕ ЛИЗАТЬ ПЕНКУ

НАШИ ГОСТИ

Примечания