Михаил Катков

Твёрдая власть. Записки русского патриота

М. Н. Катков, фото 1869 года.

Михаил Катков родился в Москве 1 (13) ноября 1818 года в семье чиновника. Окончил философский факультет Московского университета, сотрудничал в журнале «Отечественные записки», в то время самом прогрессивным в России. Состоял в приятельских отношениях с В. Г. Белинским и М. А. Бакуниным, но потом рассорился с ними. Поступив на государственную службу, Катков дослужился до чина статского советника в 1855 году.

© ООО «Издательство Родина», 2023

Единство России

Потребность прочного единения

(из одноименной статьи)

В эпоху преобразований, все охватывающих и все изменяющих, не худо иногда войти в себя и спросить, куда мы идем, что мы делаем, что мы оставляем позади, что мы берем с собой.

Мы оставляем позади государство единое, крепкое, несокрушимо-целое, могущественное, слагавшееся долго, слагавшееся трудно и носившее на себе знамение великой будущности того народа, который выстрадал его и положил на него столько жизни и сил.

Каковы бы ни были преобразования, задуманные нами, к чему бы они ни клонились, что бы они нам ни обещали, они должны быть совершены не в каком-нибудь воздушном царстве, но в России, в этом нам всем известном русском государстве, где жили наши предки, где живем мы сами, – в этом государстве, так дорого купленном, в этом государстве, так дорого стоящем, что все эти миллионы людей его населяющие, как в былые времена, так и теперь, – еще более чем когда-либо прежде, – готовы стать за него как один человек, отдать за него все достояние и всю кровь свою.

Когда весь народ дает такую страшную цену этому великому организму, называемому русским государством, когда все и самая жизнь так легко, с таким усердием, с таким энтузиазмом отдается каждым для сохранения его в невредимости и целости, то не следует ли нам прежде всего согласить все наши мысли и планы с этой первой, коренной, бесспорной необходимостью, необходимостью сохранить для народа невредимым и целым то, что он купил так дорого и за что он всем готов пожертвовать и все готов вытерпеть?

Мы все хотим лучшего (кто не хочет лучшего?), но мы должны помнить, что лучшее должно быть лучшим не для чего-либо иного, а именно для этой великой единицы, называемой, с одной стороны, русским народом, а с другой – русским государством.

Как бы ни были хороши наши планы, хороши они могут быть только в том случае, если будут удовлетворять требованиям этого политического организма и будут способствовать его крепости и здоровью.

Однородность русского государства

(из одноименной статьи)

Все на свете имеет своих врагов. Нет такой скромной, малой, ничтожной жизни, которой не угрожали бы смертельные опасности. И устрица имеет своих врагов: может ли не иметь их такое громадное и могущественное государство, как Россия?

Мы можем допустить это a priori; можем допустить также то, что русское государство имеет врагов тем более многочисленных, чем оно могущественнее и значительнее; мы можем допустить, что есть множество интересов всякого рода, радикально враждебных существований России.

Допустив это, мы можем спросить себя: какой путь должны были бы избрать эти враждебные русскому государству интересы, если они оказались в действительности? Мы еще не говорим, что такие интересы действительно существуют: мы только делаем предположение. В этом предположении мы спрашиваем себя: что могло бы с точки зрения этих интересов казаться наиболее желательным?

Допуская существование таких интересов, мы хотим допустить еще и то, что они здравомысленны, рассудительны, опытны, что они понимают ясно, чего хотят, и умеют согласовать средства со своими целями.

* * *

Итак, что было бы желательно с точки зрения радикальной, но в то же время умной вражды относительно русского государства?

Желательно ли было бы пойти на Россию войною, возбудить против нее все антипатии? Нет, умная вражда этого не пожелает, только безумие и глупость могли бы мечтать о том, чтобы одной блестящей кампанией потрясти и разрушить такое государство, как Россия. Умная вражда поймет, что такой путь ни в каком случае не может быть желателен и что он не может быть предметом здравых политических расчетов. Война стоит дорого; тяжесть войны падает на обе стороны; война сопряжена с риском. Вред, ожидаемый от войны, может быть куплен слишком дорогой ценой и в результате может еще оказаться не вредом, а пользой.

Русское государство выдержало страшные войны; но они не только не разрушили его, а напротив, способствовали его усилению. Война возбуждает народные силы, вызывает народное чувство, которое теснее и крепче связывает все элементы государственного организма и все части народонаселения.

Что можно представить себе громаднее той войны, которую выдержала Россия в 1812 г.? Но чем же кончился этот крестовый поход против нее всей Европы, предводимой великим завоевателем? Было ли разрушено русское государство? Была ли раздроблена его государственная область? Понесло ли оно какой-нибудь ущерб? Ослабело ли оно внутри или в своем европейском положении? Нет, этот крестовый поход, в котором соединились все силы Европы против России, кончился полным торжеством ее; никогда не была она. так могущественна, как после той войны; патриотизм народной войны послужил к обновлению общества и положил начало более самостоятельному развитию его нравственных сил.

В последнюю, Восточную, войну против России соединились также силы почти всей Европы; война была ведена при самых неблагоприятных для России условиях; она не имела народного характера; исход ее был очень несчастлив для России, Россия понесла значительный ущерб, она потеряла свой черноморский флот, лишилась своего лучшего морского заведения, ее значение было ослаблено, обаяние военной силы, которое давало ей такой великий вес в европейских союзах и советах, померкло; но зато каких усилий, какого напряжения, каких жертв стоило противной стороне достижение этого результата!

И что же, однако? Как ни был чувствителен урон, понесенный Россией, подверг ли он опасности ее существование? Мы видим, что даже те невыгоды, которые были следствием Восточной войны, стали обращаться, мало-помалу, ей в пользу. Россия вошла внутрь себя; она предприняла целый ряд преобразований, которые при благоприятном исходе должны были бы поставить ее гораздо выше, чем стояла она когда-либо.

Последствия самой несчастной для России войны оказались благодетельными для нее.

Но предположим возможность такой войны, в которой русское государство совершенно изнемогло бы под ударами врагов; предположим войну, в которой удалось бы разрушить его. Падение такого громадного государства покрыло бы целый мир своими обломками, и Европа была бы потрясена в своих основаниях. Желать такой всеобъемлющей, всепотрясающей катастрофы не может ни один здравомыслящий политический человек, и только самая необузданная фантазия допустит возможность разрушения русского государства посредством войны.

* * *

Итак, предполагая, что есть интересы, которые враждуют против самого существования русского государства, предполагая с тем вместе, что эти интересы руководятся благоразумием, мы приходим к заключению, что война есть дело наименее желательное с точки зрения этих интересов.

Гораздо желательнее было бы найти внутри России элементы разложения, которые могли бы привести ее к смутам и распадению. Нет сомнения, что всякое революционное движение в России встретило бы сочувствие с точки зрения неприязненных ей интересов. Нет сомнения, что эти интересы должны благоприятствовать всему, что может порождать смуты и недоразумения внутри России, всему, что может поселять раздор между началами ее общественной организации, всему, что может ослаблять в ней основы человеческого общежития, что может отклонять движение ее жизни от правильного пути, что может отнимать у народа его молодые и свежие силы, губить их и обращать их против него.

Враждебные интересы, естественно, будут пользоваться всякой неясностью, всякой ошибкой, всяким дурным элементом в нашей жизни, чтобы употреблять их в дело. Однако ни политическое благоразумие, ни простой здравый смысл не могут желать продолжительного действия подобных факторов, продолжительного развития ядовитых миазмов разрушения.

Как война, так и внутренние смуты могут служить только вспомогательными средствами; но ни то, ни другое не может быть благоразумно избрано в орудие разрушения громадного и сильного государства; и то и другое угрожало бы потрясением целому миру; и то и другое было бы катастрофой, которая никак не может входить в расчеты благоразумной политики, и ни в каком случае не может быть ей приятна.

Что же могло бы быть желательно в интересах политики самой радикальной относительно русского государства, но в то же время благоразумной? Нет сомнения, что всего желательнее было бы без усилий, без пожертвований, без рисков, без всяких опасностей и потрясений произвести то, что могло бы быть следствием только самой бедственной войны, или самых разрушительных внутренних смут; нет никакого сомнения, что мирное, тихое, постепенное, незаметное действие было бы предпочтительнее и разгрома, и продолжительного разложения нравственных основ общества.

Торжеством политики, клонящейся к разрушению могущественного и громадного тела, политики благоразумной и здравомысленной, было бы замутить его душу и убедить ее в том, что она совершит наилучшее дело, если сама постепенно и в видах прогресса раздробит и разрушит его.

Ни война, ни революция не страшны для русского государства; никакой серьезной опасности не могут представлять для него сепаративные наклонности, которые обнаруживаются в некоторых владениях русской державы. Сами по себе все дурные элементы разложения и отложения не имеют и не могут иметь силы, но чего не может сделать война, чего не могут произвести никакие внутренние потрясения и смуты, то было бы прямым и естественным последствием систематического разъединения Верховной власти с народом.

Давно уже пущена в ход одна доктрина, нарочно сочиненная для России и принимающая разные оттенки, смотря по той среде, где она обращается. В силу этого учения, прогресс русского государства требует раздробления его области по-национально на многие чуждые друг другу государства, долженствующие тем не менее оставаться в тесной связи между собой.

Эта мысль может проникать во всевозможные трущобы; она же, переменив костюм, может занимать место в весьма благоприличном обществе, и люди самых противоположных миров, сами не замечая того, могут через нее подавать друг другу руку, она возбуждает и усиливает все элементы разложения, какие только могут оказаться в составе русского государства, и создает новые. Людям солидным она лукаво шепчет о громадности России, о разноплеменности ее народонаселения, об удобствах управления, будто бы требующего не одной администрации; людям либеральных идей она с лицемерной услужливостью объявляет, что в России невозможно политическое благоустройство иначе как в форме федерации; для молодых, неокрепших или попорченных умов она соединяется со всевозможным вздором, взятым из революционного арсенала.

* * *

Припомним, что воззвания к революции, какие появлялись у нас, прежде всего требовали разделения России на многие отдельные государственные центры. Еще в прошлом году, в мае месяце, в то самое время, когда началось в обществе патриотическое движение, появился подметный листок, в котором чья-то искусная рука сумела изложить эту программу так, что в ней нашлось место и для идеи царя, и для самого нелепого революционного сумбура. Первое место в этой программе будущего устройства России занимает, конечно, Польша, сверх того, кроме Финляндии, помнится призывались таким же образом к отдельной жизни Прибалтийский край, Украина, Кавказ. В других программах появлялась еще Сибирь.

Но достигнуть осуществления этих программ мятежом или революцией было бы трудно. Польский мятеж при всех благоприятных условиях оказался бессильным, революция оказалась фантасмагорией, которая исчезла при первом движении здоровых общественных сил.

Осталась надежда воспользоваться нашими собственными недоразумениями и в наших собственных руках повернуть наш прогресс в эту сторону; остается надежда, что мы сами спокойно и под видом прогресса совершим над собой то, что могло бы быть только следствием сокрушительного удара, нанесенного нам извне, или какого-либо страшного взрыва. И вот нам представляют перспективу России, превращенной из одной могущественной нации в собрание многих наций, которые нужно еще для этой цели сделать. Перед нашим воображением развертывают картину многих совершенно отдельных и чуждых друг другу государств под сенью одной державы; нас пленяют изображением этой державы, возносящейся над целым сонмом народов и государств, как бы над особым человечеством.

О тех доводах, которые могут улыбаться умам совершенно незрелым или испорченным, говорить не стоит. Но любопытны те аргументы, которые употребляются для совращения людей солидных, с одной стороны, консервативного, а с другой – либерального образа мыслей.

Россия, – так говорят проповедники новой доктрины, нарочно сочиненной во исполнение будущих судеб нашего отечества, – Россия занимает слишком громадное пространство; она представляет собой целый мир, в котором живет не один какой-нибудь народ, а целых двадцать.

Итак, громадное протяжение Русской Империи, с одной стороны, и страшное множество народностей, населяющих ее неизмеримое пространство, с другой, – вот главные аргументы, которыми хотят уловить нашу мудрость и направить ее к предустановленной цели. Но русская территория по своим естественным условиям не может не быть громадна; она не может служить поприщем для самостоятельной и сильной государственной жизни иначе как в тех размерах, которые были намечены с точностью при самом рождении русского государства.

Попытайтесь мысленно разделить то пространство, которые ныне занимает Русская Империя, так, чтобы на ее месте образовалось несколько особых государств, способных к самостоятельному и могущественному развитию, и вы сейчас же убедитесь, что это дело невозможное. Территория русского государства на всем своем протяжении запечатлена характером нераздельности и единства. До такой степени нынешние границы русского государства необходимы ему, что оно до тех пор не могло успокоиться и войти в себя, пока не приобрело или не возвратило их себе, пока не восстановило целости своей земли, предназначенной ему Провидением. Вся энергия народа, весь разум его правительства, весь гений его государственных деятелей были направлены к этому необходимому результату, достижение которого должно было предшествовать развитию гражданственности, свободы и всех искусств мира.

Только с восстановлением своих естественных границ и, стало быть, с занятием всего огромного протяжения своей территории русское государство могло успокоиться, замириться и открыть возможность для свободного развития человеческой жизни. В чем состоял смысл неугомонных движений наших князей в эпоху киевской Руси? В чем смысл той великой, почти беспримерной колонизационной силы, которую обнаружил наш Новгород? Чего добивалась, о чем с такими усилиями заботилась Москва с тех пор, как в ней сосредоточилась жизненная сила русского государства после понесенного им разгрома? Не в собирании ли русской земли заключалось все призвание Москвы? Из чего она билась и с Ливонским орденом, и с польской Речью Посполитой? На что было положено столько труда, для чего было пролито столько крови? Что придает колоссальное величие и силу образу Петра, и что мирит русский народ с жестокостью и насилием его преобразований? Не то ли, что он восстановил нашу связь с Западом, что он добился до некоторых из наших западных окраин, что он добрался до русского моря, что он положил начало восстановлению Руси в ее западных границах? Не то ли придало бессмертный блеск царствованию Екатерины?

* * *

И вот теперь, когда это великое многотрудное дело стольких веков, стольких усилий, стольких жертв совершилось, – нам говорят, что русская земля через меру обширна, что мы обязаны отречься от нашей истории, признать ее ложью и призраком и принять все зависящие от нас меры, чтобы обратить в ничто великий результат, добытый тяжким трудом стольких поколений.

Нам говорят, что именно теперь, когда первая часть нашего исторического дела совершена и когда вследствие того для нашей народности открывается новый период существования, в который нам предстоит оправдать труд наших предков и достойно воспользоваться его плодами, – нам говорят, что обширное протяжение русской территории и тягостно и неудобно и что оно должно быть снова раздроблено, – раздроблено de gaiete de coeur [с легким сердцем (фр.)], раздроблено нашими собственными руками; нам говорят, что с нашей стороны и невеликодушно, и нелиберально занимать столь большое пространство; нам говорят, что мы должны возгнушаться громадностью нашей государственной области, что мы должны отделить от нее преимущественно ее западные окраины, возвращение которых стало так дорого, возвращение которых составляет весь смысл и московского, и петербургского периода нашей истории.

Нам говорят, что мы должны, хотя и с другими видами и в другой форме, разделить Русскую землю, как разделили ее, тоже в видах удобства, старые киевские князья. Нам говорят, что русская земля по своим громадным размерам не может служить территорией одному цельному государству. Нет, этого мало: нам говорят это в ту самую пору, когда пространство и время благодаря телеграфам, железным дорогам и другим пособиям науки и гражданственности почти исчезают перед человеком.

Каково это? русское государство не тяготилось громадностью своей территории в те времена, когда эта громадность действительно могла казаться тягостною, и должно изнемочь под ее бременем теперь, когда при условиях современной цивилизации обширность сплошной территории освобождается от всех своих неудобств и становится самым несомненным элементом государственного благоустройства и народного процветания. При царе Алексее Михайловиче Русь не чувствовала тягости быть «всею Русью»; а вот теперь, когда мысль и слово почти в одно мгновение ока передаются из Петербурга на Кавказ и когда в каких-нибудь двое-трое суток можно с устьев западной Двины или с берегов Вислы очутиться на берегах Волги, теперь нам говорят, что громадность нашей территории отяготительная для нас и что мы должны как можно скорей отделаться от нее.

Заставляя нас помышлять с ужасом о громадности нашей государственной области, нас приготовляют к покушению на самоубийство еще мыслию о страшной разноплеменности народонаселения русской державы. Перед нашей смущенной мыслью воздвигают целых двадцать народов, населяющих нашу государственную область.

Нам говорят, что каждая из этих двадцати наций, насильственно связанных в одно государство, требует особого для себя государства, и что Россия непременно должна удовлетворить этому требованию. Россия есть не что иное, как химера; в действительности же существуют двадцать наций, которым эта химера, называемая Россией, препятствует жить и развиваться самостоятельно.

Двадцать народов! Да это более, чем сколько можно насчитать полных народов в целой Европе! Каково это! А мы и не знали, что обладаем таким богатством: под обаянием химеры мы все думали, что под русской державой есть только одна нация, называемая русской, и что мало государств в Европе, где отношения господствующей народности ко всем обитающим в ее области инородческим элементам были бы так благоприятны во всех отношениях, как в русском государстве!

Известно, что мы приобрели бессознательную склонность давать не только особое положение инородческим элементам, но и сообщать им преимущества над русской народностью и тем развивать в них не только стремление к отдельности, но и чувство гордости своею отдельностью; мы приобрели инстинктивную склонность унижать свою народность.

Но естественные условия, в которых находится русская народность, так благоприятны, что все эти искусственные причины, клонящиеся к тому, чтобы обессилить ее, до сих пор не могли значительно повредить ей. Самые резкие противоположности языка и обычаи русской народности, какие оказывается, например, между великорусской, малороссийской и белорусской частями ее, покажутся сплошным единством в сравнении с теми бесчисленными резкими контрастами, на которые распадается народность немецкая или французская и которые сдерживаются в национальном единстве только лишь силой национального государства.

Естественные условия, в которых находится русская народность, так благоприятны, что даже и наиболее спорный, наиболее значительный своей численностью и наиболее стремящийся к отторжению инородческий элемент, с ней связанный, – элемент польский, – гораздо родственнее по своему языку, которому в вопросе национальности принадлежит первое место, нежели французские или немецкие провинциализмы в отношении друг к другу.

Русский крестьянин из Ярославля или Полтавы с помощью своего языка может удобно исходить весь польский край, ни мало не затрудняясь в сношениях с его жителями; между тем как во Франции или в Германии чуть ли не с каждым приходом меняется народный язык, и до такой степени, что люди различных местностей не могли бы понимать друг друга, если бы каждый не был более или менее знаком с языком государственным, не редко не имеющим ничего общего с местными наречиями.

Итак, при самых неблагоприятных условиях политической системы, клонящейся к тому, чтобы выделить инородческие населения, поддерживать и развивать правительственными способами чуждые русской народности элементы, встречающиеся на ее громадной территории, и, наконец, в этой искусственной отдельности возвышать их над русской народностью, – несмотря на все это, нигде, скажем мы опять, отношения господствующей народности ко всем инородческим элементам так не благоприятны, как в России.

«Национальная партия» в России

(из одноименной статьи)

«Национальная партия в России» – вот под каким курьёзным заглавием появилась недавно в «Кёльнской Газете» небольшая статейка, присланная из С.-Петербурга.

Национальная партия в России! Найдите еще хотя бы одну страну в Европе, к которой бы эти слова могли быть отнесены в том самом смысле, в каком они применяются теперь к России. Ни в государствах сильных и здоровых, ни в государствах разлагающихся не найдете вы национальной партии. Национальная партия во Франции, или в Англии, или в Пруссии – это весь народ этих стран, народ, сознающий свое достоинство, готовый стоять за свою честь и за свои интересы и не распадающийся в этом отношении ни на какие партии, ни на какие подразделения.

В России национальную партию также составляет весь русский народ. Правда, что он выступает в этом значении только в редкие минуты своего пробуждения, в те минуты, когда он живет полною жизнью и участвует в совершении своих судеб; правда, что в другое время он как бы отодвигается в сторону. Но это самозабвение и самоотречение не должно никого вводить в обман: русский народ спокоен за свою честь и свои национальное интересы вследствие уверенности, что они вполне ограждаются верховною властью, которую он считает всецело русскою, которой он доселе никогда не противопоставлял себя и с которою он чувствует себя единым организмом.

«Кельнская Газета» напрасно говорит о существовании национального фанатизма в России, который будто бы выражается в слепой ненависти ко всему чужому и в столь же слепом поклонении всему своему. Все это совершеннейшая напраслина и клевета, и петербургский корреспондент не в состоянии ничем подтвердить свое обвинение. Впрочем, он нисколько и не заботится об этом. Было бы решительным заблуждением предполагать, будто бы все подобные статьи и корреспонденции иностранных газет пишутся в виду иностранной публики, и особенно для вразумления ее насчет истинного положения дел в России. Об истине тут не может быть и речи; но этим корреспондентам нет также надобности вводить в заблуждение иностранную публику.

Для чего же и для кого же они так усердно пишут? Не ясно ли, что они имеют в виду произвести известное впечатление и действие на русских влиятельных людей, которым недосуг следить за направлениями в русской политической журналистике и припоминать, что было сказано и чего не было сказано в той или другой русской газете?

Желая очернить то или другое неудобное для них направление в глазах русских влиятельных лиц и показать всю его нелепость, эти корреспонденты без всякого зазрения совести, но не без некоторых уловок навязывают русским газетам мнения, которых оне никогда не высказывали и не могли высказывать.

Так и в данном случае корреспондент «Кельнской Газеты» счет за должное прежде всего заявить свое мнимое беспристрастие, отозвавшись с некоторою похвалой о таланте, с которым будто бы издаются «Московские Ведомости», для того чтобы дальнейшие его показания о нашем фанатизме нашли себе большую веру. Впрочем, стоит посмотреть, в чем состоит наш мнимый фанатизм?

* * *

«Национальная партия, – пишут в «Кельнской Газете», – органом которой служат «Московские Ведомости», настаивает на возможно большем образовании русского народа, и притом для высших классов его она требует образования, имеющего классическую основу; но она желает этим достигнуть только исключительного господства русского языка и православного вероисповедания на всем пространстве Русской Империи».

Прежде всего пусть читатели сообразят, что это пишет противник русской национальной партии, то есть внутренний враг России, и что он ставит этой так называемой им партии в укор ее заботы о распространении просвещения в русском народе и о том, чтоб оно получило истинно европейские основы. На эти строки мы обращаем особенное внимание тех из наших читателей, которые не составили себе ясного и определенного понятия о системах образования. Нет сомнения, что многие не дают себе отчета, почему необходима у нас, как и везде в Европе, классическая система образования; но вопрос этот, для многих столь отвлеченный и туманный, должен дать им почувствовать себя во всей своей практической силе, если только они сообразят, с какими неимоверными усилиями внутренние враги России во всех сферах противодействуют преобразованиям в лучшем смысле по этой части и какое значение придают они классической системе.

Сколько было усилий, сколько обманов, беспримерных по своей бессовестности, пущено в ход для того, чтобы воспользоваться неприготовленностью нашего общества к правильному разумению этого вопроса, для того, чтобы сбить с толку людей влиятельных и ложно направить решение правительства, наконец, испортить сколько можно законодательную меру при ее исполнении, которое теперь наступает и которое еще очень может сделаться для нее окончательным крушением.

Пусть поймут те из русских людей, честно мыслящих относительно интересов своего отечества, которые, по неимению в виду всей полноты требующихся данных или по случайному недоразумению, враждуют против классического образования, пусть поймут они, что они делают дело врагов России, и притом злейших врагов, самых ядовитых, самых опасных. Да, только путем образования, – образования европейского, – русский народ может упрочить свое господство в России, то есть свое политическое существование. Только этим путем образования и православная церковь может выйти из того опасного положения, в котором она теперь находится. Если национальная партия так думает, то она хорошо думает, и очень естественно, что она вызывает против себя самую ожесточенную злобу врагов русского дела.

Как русские и как православные, мы не можем не желать всех возможных успехов нашему языку и нашему вероисповеданию; но этих успехов мы не всегда ожидали и ожидаем не от каких-либо внешних и насильственных мер, а от постановки русского народа в такие условия, которые благоприятствовали бы его внутреннему преуспеянию. Не говорили ли мы постоянно, что и католик, и протестант, и даже еврей могут быть истыми русскими гражданами, если бы только мы сами не заставляли их чувствовать себя людьми чуждыми и даже враждебными русскому народу или, что то же, русскому государству? Есть ли в этих словах хотя бы тень религиозной нетерпимости и исключительности?

Но петербургский корреспондент «Кельнской Газеты» поставляет нам в вину, что мы говорим всегда о русском народе как о господствующем в России и о православной церкви как о господствующей в России церкви. Да, действительно, мы это говорим и повторяем, заявляя тем всем известный исторический, политический и статистический факт, который ничем нельзя опровергнуть. Не называется ли везде религия огромнейшего большинства населения какого-либо государства господствующею в нем религией, и не перестало ли бы Русское государство быть русским, не распалось ли бы оно на составные свои части, если бы русскому народу было отведено в нем то же место и значение, как полякам, немцам, шведам и финнам и т. д., то есть если бы все инородческие элементы были признаны в Русском государстве наряду с русским народом в качестве политических национальностей?

Да, без всякого сомнения, русский язык должен господствовать в России, – без всякого сомнения, вероисповедание громадного большинства народонаселений, живущих в России, и ее правительства не может не считаться господствующим, как, например, английский язык и английское вероисповедание в Англии или французский язык и римско-католическое вероисповедание во Франции. Многих господств не может быть в одном государстве; но господство русского языка в России, особенно если это господство будет опираться и на образование, отнюдь не может означать нетерпимости к иностранцам, отнюдь не может вести к национальной исключительности, равно как не может вести образование к религиозному фанатизму.

* * *

Для вернейшего достижения своей цели, которая состоит единственно в том, чтобы уронить в глазах русского правительства русское дело, которому мы посильно служим, петербургский корреспондент «Кельнской Газеты» должен был неминуемо прибегнуть к обычной в подобных случаях уловке. На нашу долю должны были достаться порицания и насмешки, на долю русского правительства – хвалы по отношению к тому же самому предмету.

Мы будто бы постоянно проповедуем насилие против инородцев и иноверцев, «так как бы Россия находилась еще в тридцатых годах нынешнего столетия», но русское правительство с большою твердостью идет своим путем, нисколько не поддаваясь подстреканиям «Московских Ведомостей» и понимая, что ему следует держаться политики примирительного образа действий как внутри, так и вне.

Разъединить русское правительство и русскую национальную партию, органом которой корреспондент называет «Московские Ведомости», кажется ему еще недостаточно, и вот он противопоставляет русское правительство вообще всему русскому обществу. «Между тем как все реформы, – говорит он, – до сих пор исходят от правительства, русское общество даже и в управлении собственными своими делами, например промышленными предприятиями, обнаруживает такую незрелость, что от него нельзя ожидать ничего существенного». Но каким образом русское общество могло бы взяться за реформы, которые приняло на себя правительство? и из кого состоит это правительство, как не из людей, принадлежащих к русскому же обществу? Если и вообще правительство не может быть противополагаемо обществу, то возможно ли такое противоположение по отношению к России, где с общества снята почти всякая забота о делах общего интереса и почти исключительно предоставлена правительству?

Примут ли журнальные органы русского правительства с благодарностью похвалы петербургского корреспондента «Кельнской Газеты», пройдут ли они их молчанием или отвергнут их с негодованием, это их собственное дело; мы же еще раз должны протестовать против возведенного на нас обвинения, будто бы мы подстрекаем русское правительство к насилиям против инородцев и иноверцев в видах их обрусения и обращения в православие.

Не насилий, не преследования или стеснений для племенных особенностей, наречий и языков, или еще менее для религиозной совести инородцев желаем мы; по мы действительно полагаем, что русское правительство может быть только русским на всем пространстве владений Русской державы, приобретенных русскою кровью. Это не насилие против инородцев и не исключительность, а закон и жизни, и логики. Мы полагаем, что на всем пространстве Русской державы не может быть признаваема никакая другая политическая национальность, кроме русской.

Признавание всякого другого племени или населения какой-либо части государства за особую политическую национальность было бы равносильно признаванию в России, кроме русского подданства, еще иных подданств, или, что то же, – признаванию, что в России существует не одно государство, а многие в личном соединении между собою, а это противоречило бы как всей прошедшей истории, так равно и ныне действующим основным законам.

В этих положениях, как мы уверены, никто не отыщет и тени чего-либо насильственного или неприязненного в отношении к инородцам; в них выражается только одна несомненная истина, которую не следовало бы и развивать при совершенной ее очевидности, что русское государство есть только Русское государство и что подданство в России может быть только русским подданством, которое, впрочем, могут принимать даже и иностранцы, не говоря уже об инородцах, для которых оно обязательно наравне с природными русскими.

Три задачи русского народа

(из одноименной статьи по случаю франко-прусской войны 1870 года)

В «Прибавлениях» («Beilage») к аугсбургской «Allgemeine Zeitung» от 22 (10) сентября помещена статья «Die russische Presse und der deutsche Krieg» [ «Русская пресса и немецкая война (нем.)], любопытная во многих отношениях.

Известно, с каким постоянством и красноречием газета эта отстаивает немецкие интересы, взятые в противоположность русским. Старый орган немецких «французоедов» и во время нынешней войны жесточайший враг Франции изо всей немецкой печати, «Allgemeine Zeitung» в то же время – поборница того положения вещей в прибалтийском крае, которое так унизительно, так возмутительно для русского народного чувства и так явно противоречит духу всех благих начинаний в последние пятнадцать лет.

Обрадовавшись с каким-то средневековым фанатизмом падению французского неприятеля как удару исторической «Немезиды» за прежнее могущество Франции, отпраздновав в недавней передовой статьей «осуждение историей всей романской расы, всего романского быта» и поставив на место всего этого величие цивилизованной и высоконравственной Германии, «Allgemeine Zeitung» совершенно удовлетворила своему патриотизму с одной стороны – с западной. Теперь она снова обращается на восток, и вот что представляется ее взорам.

Русский народ забыл теперь все обиды, которые ему в таком большом числе нанесла Франция. Он забыл пожар Москвы и опустошение Украины (sic) в 1812 году, разрушение Севастополя и русского флота, порабощение Черного моря, возбуждение поляков к мятежу, все поругания, которым-де русское имя подвергалось в Париже, словом, все, за что, по учению немецких патриотов, Россия должны была бы мстить Франции в сию удобную минуту.

Каждый народ, поучает аугсбургская газета, имеет свои политические идеалы и задачи, исполнение которых он считает своим призванием. У русского народа таких-де задач три.

Первая из них – приобретение Константинополя, который в устах народа называется Царьградом, то есть, объясняет «Аllgemeine Zeitung» своим не знающим по-русски читателям, город царей (Czarenstadt). Эту-де идею некогда питали церковь и поэзия, но со времени Крымской войны она, по замечанию немецкой газеты, провалилась.

Вторая задача – польский вопрос. Но вопрос этот, по мнению аугсбургской газеты, есть не что иное как ложь. Когда, говорит она, благодарственные гимны за эманципацию прискучили, то печать ухватилась за польский вопрос, но вскоре-де он утратил всякое значение, и вот понадобилось питать национальные идеалы в ином направлении. Наступила очередь идеи 3-й.

Читатель уже угадывает, что третья задача есть немецкий вопрос в России. Эта идея, по мнению аугсбургской газеты, имеет реальное основание. Русский-де ненавидит немца, который его превосходит «всюду и всегда, в общем и в частностях, в дельности и успехе работы, в порядке и процветании, в общей организации и в домашнем хозяйстве».

Русский у немца состоит «в ремесле рабочим, в торговле комиссионером, в присутственном месте подчиненным, в науке учеником, в общине отрицающим противником (in der Commune der negirende Opponent), в промышленном предприятии побежденным конкурентом»; последствия такого повсеместного превосходства – зависть и вражда к пришельцу, «который, однако же, совершенно необходим для каждой стороны русской общественной и государственной жизни».

Печать «Московской школы» сумела-де приплести сюда вопрос о феодализме в балтийских губерниях, о феодализме, которого русский, даже образованный, и понять не может. Русский-де гордится своими свободными учреждениями, плодами новейших реформ. Но новейшие победы Германии начинают-де вселять в русских страх. Узнав, что немец не только дельнее, но и могущественнее его, русский будет-де принужден преклониться пред ним, и немец может покорить его даже на почве святой Руси.

* * *

Вот полная и откровенно изложенная программа той немецкой партии, которая и вне нашего отечества, и внутри его стремится к его порабощению. Статья начинается с попытки возбудить в русской публике чувство мести за прежние несчастия, причиненные России Францией.

Такие попытки встречаются и в других органах немецкой печати; так, недавно «National Zeitung» в передовой статье ставила русской политике ту же цель отместки за Восточную войну, за поддержку поляков, за разные другие повинности Франции и точно так же удивлялась русской забывчивости, которая не пользуется настоящею минутой, чтобы радоваться и способствовать падению Франции.

Нет народа, который бы не терпел обиды от разных других народов в разные периоды истории, и, по мнению этих национал-германских публицистов, каждый народ должен держать наготове эти старые счеты, выжидая случая удобно и безопасно накинуться на старого обидчика. Это политика подсиживания. При этой системе каждый народ прячется в засаде и таит свою давнишнюю злобу, пока с кем-нибудь не приключится беда; тогда он внезапно выскакивает и впивается в него когтями.

Легко может быть, что для мстительного задора такое занятие представляет много заманчивого, но национальная политика имеет иные цели, нежели услаждение подобного чувства. Смотреть в одно прошлое и гнаться за возмездием по меньшей мере неудобно и непрактично. Обстоятельства меняются часто, не дожидаясь людских симпатий или антипатий; удар, которого не отразили вовремя, было бы нелепо отражать впоследствии, задним числом; история идет вперед, а закоренелое чувство мести лишь ослепляет и путает трезвое понимание политической ситуации. К этой-то политике грубой страсти хотят теперь привести нас органы немецкой политики.

Мы не будем вдаваться в критику географий и языкознания ученого автора статьи. Мы не будем доказывать ему, что война 1812 года происходила не в Украине и что Царьград вовсе не значит «город русских царей». Мы только засвидетельствуем, что он выставляет целью нашей восточной политики завоевание Константинополя и вековую борьбу нашу с Польшей спокойно и невозмутимо вычеркивает как ложь.

Отделавшись так дешево от этих двух вопросов, автор сосредоточивает все внимание своих читателей, всю силу своей аргументации на третьем – на борьбе нашей с немцами. Зачем и откуда эта борьба?

По мнению автора, дело очень просто: немец учен, делен, ему во всем удача; русский (это подразумевается) – невежа, пустой малый, бесталанный; как же не позавидовать счастливому немцу? Но счастливый немец обладает драгоценным институтом феодализма, которого злосчастный русский не способен ни понять, ни полюбить.

Счастливый немец в своем родном Мекленбурге и у нас в прибалтийском крае отстаивает крепостные порядки, от которых вся просвещенная Европа давно отказалась и которые она глубоко презирает. И вот на этих-то порядках, на этом балтийском рабовладении, прикрытом приличным названием личной свободы крестьян и владения землей по аренде, автор внезапно спотыкается.

Он говорит, что Германия свободнее России, и в то же время огорчается, что русские гордятся своими судебными и земскими учреждениями; он говорит, что русские ненавидят немецких пришельцев за их превосходство в общей организации, и в то же время с соболезнованием замечает, что прелесть феодальных порядков не встречает в России достаточной оценки.

Пока в статье не зашла речь о наших балтийских губерниях, все шло отлично: русские представлялись читателю какими-то абиссинцами, а немцы – англичанами, и ненависть восточных варваров к западным цивилизованным завоевателям казалась совершенно естественною.

Это бессильная злоба грубой массы, которая подавлена превосходством интеллигенции и культуры. Но вдруг оказывается, что интеллигенция горой стоит за феодализм. Ничто так не дорого, так не близко ее сердцу. Восточный варвар завел у себя и гласный суд, и земские учреждения, и освобождение крестьян с землей, и если бы не давление немецкой цивилизации в одном угле варварского государства, то и там появились бы эти нововведения.

Только немецкий элемент в наших прибалтийских окраинах, только наши «цивилизаторы», которые ежедневно вопиют о нашей неурядице, о нашей бедности, только они тормозят в этом несчастном крае введение реформ, которые положили бы конец его неурядице и бедности его населений. Только цивилизаторы мешают цивилизации балтийских губерний.

Только торжество русской национальности, только применение к этому побережью великих реформ русского государства может избавить от бедствий населения, угнетенные и разоренные чужеземными завоевателями и искусственно задержанные в своем порабощении самозванцами цивилизаторской миссии.

* * *

Нужно ли еще повторять, что мы боремся здесь за священнейшие интересы нашей цивилизации? Нужно ли указывать на то, что немецкая партия в России, по своему положению в балтийском крае, необходимо должна быть слепым противником всякого прогресса? Есть ли что-нибудь грубее той подтасовки, посредством которой борьба наша против отживающих свой век помещичьих привилегий выставляется как борьба против германского просвещения?

Успехи германской мысли, завоевания германского духа не составляют исключительной принадлежности германского народа. Они сделались достоянием всего цивилизованного мира. Идея полного, всестороннего, свободного развития личности распространилась по всему свету, и заслуга ее распространения в значительной мере принадлежит деятелям германской мысли и творчества, хотя и эта Франция, над которою нынешние немецкие патриоты глумятся с таким недостойным свободных людей, с таким рабским злорадством, участвовала не менее в развитии европейской гражданственности.

Но та германская сила, которая теперь упивается торжеством побед в Европе и злобствует против дела прогресса и народного возрождения в нашем отечестве, есть ненавистная и темная сила. Это есть временный успех партии реакции, духа исключительности и мракобесия. Это успех немецкой юнкерской партии, которая в своем отечестве во время мира была предметом глубокой ненависти всей наиболее просвещенной части общества, предметом заслуженного презрения и удобною мишенью для зубоскалов.

Только политика завоевания доставила ей вес и обаяние. Только лесть грубым завоевательным инстинктам немцев и их мечтам о восстановлении Германской империи со средневековым границами могла ослепить их до того, что большинство примкнуло к юнкерам и изменило благороднейшим заветам своей культуры. Только опасность, которою эта партия угрожает соседям Германии, доставила ей временную популярность внутри страны. И в этом временном значении германское стремление является реакционною и мрачною силой, угрожающею свободному развитию других европейских стран и солидарною с самыми дурными и зловредными в них партиями.

Нельзя отрицать очевидности факта. Нельзя не видеть, что трижды – против Дании, против самой Германии, против Франции – успех был на стороне этой партии. Но счастье способно ослеплять людей, и вот, упоенные успехами своего оружия, немецкие юнкеры – или их печатные органы – мечтают о покорении себе русского даже на почве, как они, глумясь, выражаются, святой Руси.

Момент для этого покорения выбран, по-видимому, удачно. Рука об руку с успехами германского завоевания шла агитация немецкой партии в России, и многие поразительные факты нашей администрации как будто поощряли эту фантастическую надежду, выраженную в «Allgemeine Zeitung» с таким простодушным бесстыдством. Но феодалы-завоеватели забывают один фактор в этой борьбе.

В то время как дух реакции и мракобесия празднует в центральной Европе свои кровавые оргии, дух разумной свободы и прогресса совершает в России великое дело преобразований, и становится силой национальной чувство юного, но могучего народа, которому, несомненно, принадлежит будущее, принадлежит тем вернее, чем темнее была доселе его доля.

Какие бы софизмы ни сочиняли феодальные борзописцы в изложении борьбы русской национальности с немецкими притязаниями внутри России, для ясного и беспристрастного взора нет сомнения, на чьей стороне здесь прогресс, на чьей – просвещение, на чьей – дело человечества и цивилизации.

Единение царя и народа

(из одноименной статьи по случаю русско-турецкой войны 1877 года)

Еще ли кто будет сомневаться в искренности народного движения, возбужденного в России событиями на Востоке, и в народности войны, которую русский Царь предпринял на защиту христианских населений Востока?

Люди, которым желалось бы в каких бы то ни было видах разъединить русского Царя с Его народом, готовы клеветать на всякое русское чувство и видеть бунт даже в изъявлениях народной любви и преданности народа своему Государю, готовы заподозрить даже Церковь Православную в возбуждении мятежных чувств и Евангелие в распространении опасного демократического духа, – люди такого свойства не могут благоприятно смотреть на то, что творится теперь в нашем Отечестве, не могут радоваться событиям, в которых русский Царь и народ одно мыслят и заодно действуют. Они признают только такую политику правильною и безопасною, в которой правительство поступало бы наперекор и народному чувству, и преданиям русской истории и в которой правительство было бы органом каких угодно интересов, только не русских.

Только такую политику признают они и просвещенною и безопасною, и либеральною и консервативною, которая отрекается от своей страны и действует по программе враждебных ей интересов.

Противники России всегда были сильны тем, что находили себе подмогу в этом удивительном варварстве, которое еще держится в нашем обществе и которое полагает, что цивилизация, гуманность и прочие прекрасные вещи состоят в отчуждении от своего народа и что русское правительство должно быть как можно более нерусским.

Эти люди, так же как и противники наши за границей, трепещут всякого сближения русского Царя с Его народом и всякого действия, всякой правительственной меры, вытекающей из того единодушия, в котором всегда была и всегда будет непреоборимая сила России. Все в нашем Отечестве воскресает и одушевляется при всяком выражении этого единодушия, при всяком случае, которым оно знаменуется…

Еще ли будут сомневаться, что предпринятая теперь Россией война популярна в ней, что сочувствие делу, вызвавшему эту войну, не есть искусственное возбуждение, как говорили клеветники? Еще ли будут говорить эти люди, что Москва умеет только кричать для изъявления своего патриотизма? Что скажут они об этих пожертвованиях, которыми Москва сразу приветствовала объявление войны?

Радостно было нашему Державному Вождю в минуту великого решения узнать об этих приношениях, столь достойных первопрестольной столицы России, и глубоко отозвалось в ней сердечное слово благодарности Государя.

Сила народного единства

(из одноименной статьи)

Мы называем себя верноподданными. Мы воздаем должный почет Царю как верховному лицу, от которого все зависит и все исходит. Но не в эти ли минуты понимаем мы все значение Царя в народной жизни? Не чувствуем ли мы теперь с полным убеждением и ясностью зиждительную силу этого начала, не чувствуем ли, в какой глубине оно коренится, и как им держится, как замыкается им вся сила народного единства? Кому не ясно теперь, как дорого это начало для всякого гражданина, любящего свое отечество? В ком живо сказалось единство отечества, в том с равною живостью и силою сказалась идея Царя; всякий почувствовал, что то и другое есть одна и та же всеобъемлющая сила.

Есть в России одна господствующая народность, один господствующий язык, выработанный веками исторической жизни. Однако есть в России и множество племен, говорящих каждое своим языком и имеющих каждое свои обычаи; есть целые страны, с своим особенным характером и преданиями. Но все эти разнородные племена, все эти разнохарактерные области, лежащие по окраинам великого русского мира, составляют его живые части и чувствуют свое единство с ним в единстве государства, в единстве верховной власти, – в Царе, в живом всеповершающем олицетворении этого единства.

В России есть господствующая церковь, но в ней же есть множество всяких исключающих друг друга верований. Однако все это разнообразие бесчисленных верований, соединяющих и разделяющих людей, покрывается одним общим началом государственного единства. Разноплеменные и разноверные люди одинаково чувствуют себя членами одного государственного целого, подданными одной верховной власти. Все разнородное в общем составе России, все, что может быть исключает друг друга и враждует друг с другом, сливается в одно целое, как только заговорит чувство государственного единства.

Благодаря этому чувству, Русская земля есть живая сила повсюду, где имеет силу Царь Русской земли. Никакие изменения в нашем политическом быте не могут умалить или ослабить значение этой идеи. Все преобразования, какие совершаются и будут совершаться у нас, могут послужить только к ее возвышению и усилению.

Неразрывная связь

(из статьи «Связь между верховной властью и народом»)

Враждебные России замыслы устремлены к тому, чтобы в ее внутренних делах произвести роковые недоразумения и замешательства. Нет иностранного журнала, сколько-нибудь распространенного и пользующегося известностью, который не старался бы клеветать на русский народ и на так называемую русскую партию. В настоящее время всем хорошо известно, что и сама всесветная революция находится в услужении политических чародеев Западной Европы или лиц, к ним близких, и что агенты ее направляются ими туда, где нужно им произвести смуты и народные бедствия.

Но надобно дать вид, что эти бедствия причиняются не силами, чуждыми и враждебными русскому народу, а имеют будто бы у нас свой домашний источник, и вот иностранная печать усиливается в настоящее время изобразить русский народ в самых мрачных красках, исполненным беспощадной ненависти ко всем основам государственного и общественного порядка, вполне преданным революционному движению и готовым, в своей дикости и фанатизме, на всевозможные злодеяния, а в противоположность этой картине, которую будто бы представляет самая глубь России, она указывает на ее окраины с господствующим шведским, немецким или польским населением как на русскую Вандею, готовую пролить потоки крови за законную власть.

Особенно занимательна в этом отношении статья газеты «Wanderer». С самого начала и до конца она старается провести черту разделения между «Россией царя», как она выражается, и «Россией русского народа». Продолжительное угнетение, в котором находился народ, будто бы породило в нем такие свойства, которым чужды идеи нравственности и которые делают его особенно доступным учению коммунизма и социализма. К этому присоединились еще усилия европейски образованных русских либералов, или революционеров, продолжает «Wanderer», и Русскому царству несомненно предстоит потрясение.

Это такая наглая и ни с чем не сообразная ложь, что ее не стоило бы и опровергать; но мы живем в такое трудное время, когда всякая ложь, как бы нелепа они ни была, может, хотя бы и мгновенно, произвести свое действие и когда мнимое, лишь воображаемое зло может легко породить зло действительное.

«Весь русский народ, – говорят нам, – объят духом революции». В чем же проявился этот дух революции? В том ли, что крестьяне сами ловили людей, распространявших в их среде так называемые «золотые грамоты», и предавали их в руки законных властей? В том ли, что в западном крае России они вязали польских бунтовщиков и приводили их к начальству, и потом, будучи призваны к тому самою властью, составили из себя сельские стражи? В том ли, наконец, что в духе всеобщего патриотического воодушевления они отовсюду слали письма к Царю, заявляя ему свою преданность и готовность на все жертвы для спасения отечества от угрожавших ему неприятелей? Это ли народ, объятый духом революции?

Весь настоящий русский народ представляет собою самый здоровый, самый крепкий организм. Но эту-то крепость и старается сокрушить политическая интрига, поселяя дух недоверия между верховною властью и народом. На народ стараются подействовать с помощью революционных эмиссаров, с помощью произведений революционной печати, наконец, путем народных бедствий, так как все другие революционные попытки сокрушались о здравый смысл народа. На дальнейшем еще плане стоят расчеты на то уныние и отчаяние, которые овладели бы народом, если бы удалось действительно разрознить его с верховною властью.

Нет, если есть у нас дурные элементы, то они не из недр народа происходят, а насильно навязываются ему – всем известно, какими путями…

* * *

Впрочем, газета «Wanderer» не сумела вполне скрыть те расчеты и побуждения, которые заставили ее клеветать на русский народ и заподазривать его отношения к верховной власти и к основам общественного и государственного порядка. «Россию, – говорит «Wanderer», – уже и потому можно считать великою державой, что все другие великие державы, в том числе и Англия, с самыми напряженными усилиями следят за развитием ее могущества и стараются постоянно противопоставлять ей преграды… Еще могущественнее, чем Россия царя, кажется нам Россия русского народа. Но много пройдет времени, прежде чем Россия русского народа станет действительностью».

Иностранная печать старается, таким образом, разделить русского царя и русский народ. Но велик Бог Русской земли, и козни врагов ее обратятся в ничто. Между Россией царя и Россией народною не будет различия.

Граница дозволенного

(из статьи «Истинный и фальшивый либерализм»)

Фальшивый дух либерализма не должен быть более терпим между нами после страшных уроков, пережитых Россией. Что было интригой, то перешло в открытое действие. С чем можно было вступать в сделку, полусознательно, полубессознательно, тому уже нельзя теперь уступать, не принимая на себя серьезной ответственности.

Нельзя также ожидать, чтобы попытки обрабатывать в пользу революции неопытную часть русского общества были совсем оставлены. Лишь только спадет теперешний высокий строй русского общества, лишь только ослабеет теперешний живой интерес к общему делу, тотчас же выступят наружу знакомые нам элементы мрака и разрушения и будут искать себе приюта в общей апатии и безгласности.

Итак, мы не должны обманывать себя надеждой, что навсегда отделались от интриги, но все-таки нельзя не радоваться тому, что многие нити интриги, по крайней мере многие более грубые нити ее, достаточно обнаружились. Они очевидны теперь всякому без особенной прозорливости.

Возьмем для примера так называемые революционные манифестации. Дамы носят траур. Что тут по-видимому опасного? Отчего не смотреть на это сквозь пальцы? Так можно было спрашивать себя до польского восстания, когда было еще хоть сколько-нибудь извинительно думать, что, допуская невинные манифестации, подобные ношению траура, мы служим делу примирения национальностей. Но теперь, когда всем известно, какой смысл имеет этот траур, когда нет человека, который мог бы сомневаться, что траур носится с явной целью заявить сочувствие восстанию, теперь, смотря сквозь пальцы на ношение траура, не разрешаете ли вы, не одобряете ли вы сочувствия восстанию? Как положить границу позволительному и непозволительному сочувствию таким действиям, которые не могут не преследоваться законом?

Далее, с какой целью может заявляться это сочувствие? Или им хотят оскорбить закон и посмеяться над властью, или им хотят поддержать дух восстания. Как в том, так и в другом случае власть, допускающая подобные заявления, действует в ущерб законному порядку и распространяет сомнение в своей готовности охранять его. Если б она даже и отделяла свои интересы от интересов законности, то ей не следовало бы так действовать уже потому, что популярность, приобретаемая таким образом действий, непременно должна быть сопряжена с презрением к власти. Вот до какой степени теперь разъяснилось это дело, в котором прежде многие не видели ничего опасного.

* * *

Возьмем другой пример. Положим, что какой-нибудь чиновник, надеясь на снисходительность начальства или на протекцию, позволяет себе действовать или бездействовать в ущерб законному порядку, покрывает виновных, облегчает злоумышленникам преступную пропаганду.

Прежде цель подобных действий или подобного бездействия не была видна. Но если теперь начальство ограничивается тем, что журит его, не подвергая его законному взысканию, и терпит его на службе, то во сколько раз тяжелее должна быть ответственность за подобные уступки уже не делу примирения национальностей, а делу явного мятежа?

Может ли чиновник видеть в этом образе действий доброту, заслуживающую благодарности, или простое популярничанье, происходящее от близорукости и тщеславия? Не должен ли он, напротив, видеть тут неуважение к закону, равнодушие к исполнению долга, слабость, внушающую презрение? Несколько примеров подобной слабости достаточны для того, чтобы побудить чиновника, не чувствующего над собой власти закона, к дальнейшим нарушениям закона и, наконец, к явным насмешкам над той самой властью, которая спускала ему то, что не имела права спускать.

Действовать таким образом теперь значит подкапывать законный порядок, давать ход тем самым притязаниям, которые уже пришлось однажды подавлять силой.

Политические партии в России

(из статьи «Политические партии в государствах и их значение, политические партии в России»)

В государственном быту каждого европейского народа борьба внутренних политических партий имеет великое значение. Если это партии патриотические, равно преданные престолу, то большею частью эта борьба не ослабляет государство, а оживляет его, напрягает его силы, направляет их к общему благу и подвигает государство вперед, делая невозможными ни слишком быстрые и неправильные скачки, ни столь же вредный застой.

Где политические партии развились правильно и согласно с природою вещей, там именно борьба их сопровождается благотворными последствиями. Первым признаком такого здорового развития политических партий служит то, что они имеют пред собой явные, всем известные цели, что они для достижения этих целей употребляют законные и нравственно дозволенные средства и что вследствие того они находят полную возможность действовать явно и открыто.

В такой чистоте и с таким характером развились политические партии преимущественно в Англии. Во Франции, которая оторвалась от своей исторической почвы, которая вследствие несчастных обстоятельств стала классическою страной насильственных переворотов сверху или снизу, где за каждым таким переворотом являлись новые бумажные конституции, никогда не приводившиеся в исполнение добросовестно, где нередко вместе с тем являлись и новые династии, политические партии приняли более или менее династический характер и ведут борьбу между собою не только о лучшем направлении внутренней и внешней политики страны, но и о самых основах государства и о том, какому царственному роду стоять во главе его.

Понятно, что эти партии принуждены более или менее скрывать свои цели, действовать тайными путями и что они не могут не подвергаться преследованию со стороны той партии, в руках которой в данное время находится верховная власть. Но все французские партии, орлеанисты и легитимисты, бонапартисты и республиканцы, равно дорожат своим национальным характером.

При таком настроении всех политических партий в этих государствах никому в голову не придет назвать какую-либо из них – в Англии – французскою, во Франции – английскою и т. д.; все эти партии, каждая в своей стране, имеют совершенно национальный характер и каждая выше всего поставляет общее благо своего отечества. Но, если верить иностранным газетам, Россия, государство, сильное именно патриотизмом сынов своих, составляет в этом отношении странное исключение; в России иностранные газеты хотят во что бы ни стало находить две партии: одну, которую они называют патриотическою, или русскою, и другую, которую они величают почему-то либеральною, не считая ее в то же время за патриотическую или русскую и называя ее отчасти немецкою, а также французскою.

Между этими обеими партиями, по словам иностранных газет, в настоящее время идет ожесточенная борьба за власть, и иностранные газеты высказывают свое полное сочувствие партии, которую они величают либеральною.

Сочувствовать ей они могут, но по какому же праву называют они эту партию либеральною, по какому же праву ставят они с нею на одну доску, тоже в качестве партии, все то, что есть в России русского? Права на это нет ни малейшего, но тут есть немалая хитрость. Эта номенклатура придумана недурно. Повторяя одно и то же на разные лады, наши благоприятели надеются мало-помалу приучить известные слои русской публики – этого стада баранов – к мысли, что русский народ у себя дома, в своей России, есть не более как партия, и притом партия не либеральная, увлекающаяся крайностями, и что либерализм должен состоять у нас в противодействии стремлениям этой фанатической, крайне опасной и враждебной всему либеральному партии.

Чтобы придать этой мысли благовидную форму, надобно было непременно сочинить небывалую историю о существующих будто бы в России двух партиях. Только под прикрытием этого сказания можно проводить в русскую публику тот взгляд, что либерализм в России должен состоять в ослаблении ее единства и в отрицании национального направления ее политики.

* * *

Что в России существуют враждебные к ней элементы, и притом не только на окраинах, но и в недрах ее, и что эти элементы рассчитывают на успех, этого, по несчастию, отрицать невозможно. Несмотря на всю их разнородность, мы не поручимся, чтобы между ними при данных обстоятельствах не могла образоваться довольно серьезная коалиция, чтоб они не могли сложиться в одну довольно сильную партию.

Какой же ответ даст русский народ? Русский народ, вспоминая о том, что он тяжкими усилиями собрал воедино всю эту Русскую землю, что он всем жертвовал, дабы создать во главе ее эту могущественную верховную власть, великий живой символ своего единства, вспоминая, что все корни русской верховной власти находятся в русской народной почве, – русский народ, который приходит теперь в пору самосознания, имеет полное право сказать всем тем, которые твердят о существовании нерусской политической партии в России и предрекают ей торжество в ближайшем будущем, – сказать устами древнего поэта: Discite justitiam moniti ac non temnere divos [Не презирайте богов и учитесь блюсти справедливость (лат.)], то есть, с переменой, сообразною данному случаю: «Научитесь правде, вразумившись, и не презирайте того, что в России в ее Царе и народе должно быть наиболее почитаемо и возвеличиваемо: русского имени».

Права и значение гласности

(из одноименной статьи)

Мы не можем всегда рассчитывать на согласие с нашими мнениями или на сочувствие нашим взглядам; но нам утешительно то, что наши побуждения и общий характер нашей публичной деятельности не подвергаются вопросу и сомнениям в административных сферах.

Мы не думаем также, чтобы сообщенные нами известия могут относиться к категории «рассуждений, умствований и толков, предосудительных для правительства». Правда, мы ежедневно толкуем, рассуждаем и умствуем в нашей газете: в этом грехе мы не можем не повиниться; но мы остаемся при убеждении, что наши рассуждения, толки и умствования, каковы бы они ни были, не заключают в себе ничего предосудительного для правительства.

Мы считали бы себя недостойными нашей публичной деятельности, если б уклонялись от соединенных с нею нравственных обязанностей, если бы не отвечали на призыв обстоятельств и по силам не делали того, что делали. Может быть, в наших суждениях и заявлениях нам нередко случалось выходить из обычной колеи и вступить на новые, еще не проложенные пути; но мы в этом не сознаем за собой никакого злоупотребления, начиная с той статьи, в которой мы впервые решились высказаться против революционных попыток, опиравшихся на заграничные русские издания и приобретавших в России фальшивую силу под покровом таинственности.

В нынешнее трудное и столь знаменательное время, – время, требующее полной взаимности и единодушия между правительством и общественными силами, – должно радоваться, что интересы правительственные и общественные начинают сближаться между собою и вступать в солидарность.

Боже сохрани, если в нынешнее время, исполненное стольких опасностей, снова заглохнет в обществе только что пробудившаяся жизнь, если оно погрузится в уныние и апатию, если оно забудет о солидарности своих интересов с интересами государственными и оставит правительство в темноте и одиночестве!..

Положение печати в России

(из одноименной статьи)

Проект нового устава печати может дать повод ко многим критическим замечаниям. Либеральные противники будут, разумеется, говорить в интересе печати. У этих господ есть целый арсенал громких фраз о свободе. Они скажут: «Мы хотим безграничной свободы книгопечатания. Только безусловная свобода может удовлетворить нас. Либо абсолютное, безграничное, не сопряженное ни с какою обязанностью право, либо не нужно никаких прав, никаких определенных, связанных с какими-либо условиями прав».

Эти господа нарочно будут предъявлять такие требования, которые либо вообще не могут быть приняты, либо не могут рассчитывать на успех при существующих обстоятельствах. Найдутся, пожалуй, еще такие либералы, которые под именем свободы будут рекомендовать прямое или косвенное поощрение всяким доктринам отрицательного свойства, будут протестовать против всякого устава, который не назначит особый премий или пособий всему, что только может быть направлено против оснований общественного или политического, умственного или нравственного порядка.

Этого рода противники не будут удовлетворены никаким законом имеющим в виду более или менее гарантировать законную свободу. В Англии, как известно, печать пользуется самою полною свободой; поставьте же этих господ посреди условий, обеспечивающих свободу английской печати, они и тогда будут недовольны, – тогда-то, может быть, они будут особенно недовольны, потому что они вовсе не того хотят, что проистекает из правильной, твердым законом обеспеченной свободы.

В проекте нашего устава, сколько он известен нам, есть несколько пунктов, без всякой нужды стесняющих или затрудняющих печать, заимствованных от чужих кодексов, которые образовались посреди обстоятельств и условий совершенно иного рода; в проекте устава, может быть, есть несколько неточностей. Обо всем этом стоит посудить. Но в основаниях своих проект нового устава был бы значительным успехом нашей общественной жизни и состоял бы в соответствии с общим ходом дел в нынешнее царствование.

Пусть установляемая им карательная система будет тяжела, пусть новое создаваемое им для печати положение будет хуже для журналистов, чем прежнее, новый устав никого не принуждает подчиняться условиям этого нового помещения. Для желающих он оставляет в силе предварительную цензуру. О чем же спорить с точки зрения интересов печати? Недовольные новыми условиями могут оставаться при старых. Очевидно, что со стороны печати противодействие новому уставу внушается чувством неискренним и что в основании этого противодействия лежит все, что угодно, только не либеральный образ мыслей. С либеральной точки зрения можно желать лучших условий, но ни в каком случае нельзя желать, чтобы новое положение не осуществилось.

Но новый устав в числе своих радикальных противников встретит не одни либеральные личины, а также и консервативные. Новый устав имеет своим предметом внести более твердый порядок и законность в дела книгопечатания; могут ли порядок и законность быть противны истинно консервативным интересам?

В настоящее время печать наша находится в положении совершенно не нормальном. Сфера ее расширилась, значение ее в протекшие десять лет до такой степени изменилось, что цензурный устав, которому она была подчинена, оказался совершенно несостоятельным, так что пришлось отменить его и взамен поставить временные правила. Новый устав выводит печать из этого временного положения; он подчиняет ее твердым правилам, он впервые подвергает ее зоркому и действительному контролю, он впервые вносит в нее принцип законности, он по возможности ограждает от произвола те существенные интересы, с которыми печать приходит в соприкосновение или которые находят в ней выражение себе. Может ли все это встретить противодействие с истинно консервативной стороны?

* * *

Русская печать не была органом свободной жизни общества. Она была до сих пор, говоря вообще, явлением фальшивым, искусственным, существующим и плодящимся не собственною внутренною силой. Можно с точностию химического анализа разобрать и показать значение всех элементов, участвовавших в образовании этого фальшивого явления. Посреди этих элементов мы всего менее встретим таких, которые проистекали бы из естественного течения общественной жизни. Едва можно указать на два, на три органа в нашей литературе, которые возникли и держались собственною силой или которые приобрели значение не вследствие каких-либо посторонних обстоятельств, искусственных пособий, случайных монополий.

Долгое время наша литература находилась в исключительном обладании у двух-трех журналистов, которым случайно досталась монополия этого дела. Всем известно, что за десять лет пред сим невозможно было и думать об открытии нового периодического издания, так что два-три существовавшие журнала были долгое время исключительными обладателями литературы, и направления, которые в них высказывались, были вследствие того как бы узаконенные, самим правительством установленные нормы.

Все, что произошло впоследствии, ведет свое начало от того времени, когда литература не имела даже и тени самостоятельного существования и когда не могло быть и речи о каких-либо гарантиях, о каком-либо праве, о каком-либо законном ограждении гласности и свободы суждения. Пусть примут к сведению то время, когда печать наша ознаменовала себя всеми теми явлениями, которые так справедливо ставят в упрек ей и которые так много, так глубоко повредили делу нашего образования. В одной ли печати творились тогда чудеса?..

Нужна ли инквизиция в печати?

(из статьи «Ответственность за содержание статей, помещаемых в повременных изданиях»)

Когда правительство, убедившись в несостоятельности предварительной цензуры, предположило преобразовать положение нашей печати, были изданы так называемые временные правила в руководство цензорам, между коими было одно, требовавшее, чтобы цензор, пропуская статью в журнале или газете, осведомлялся об имени автора, буде оно под статьею не выставлено.

Правило это полезно для администрации, которой может понадобиться имя автора анонимной статьи. Выходит статья или книга законопреступного содержания. Кто отвечает за нее пред судом? Закон говорит: прежде всего сочинитель. Издатель или содержатель типографии обязаны знать, чье сочинение печатается ими, и в случае судебного преследования объявить имя и место жительства автора. Если же автора не оказывается налицо, то привлекается к ответственности издатель или типографщик.

Вот какую постепенность устанавливает закон для призыва к суду лиц ввиду законопреступности какого-либо отдельного сочинения:

1) Сочинитель во всех случаях, когда он не докажет, что публикация его сочинения произведена без его ведома и согласия;

2) Издатель в том случае, если имя или место жительства сочинителя неизвестны или сей последний находится за границей;

3) Типографщик или литографщик, когда ни сочинитель, ни издатель неизвестны или когда место пребывания их не открыто, или когда они находятся за границей;

4) Книгопродавец в том случае, если на продаваемом экземпляре сочинения не выставлено имени и места жительства типографщика или литографщика.

Итак, не может быть сомнения, о ком и о чем идет речь в этой статье закона. Речь идет об отдельных напечатанных или литографированных сочинениях, эстампах и т. п. Отвечает за произведение такого рода, весьма естественно, сочинитель. Коль скоро сочинитель налицо, то все прочие поименованные законом лица к ответственности не привлекаются, за исключением случаев, когда они «могут быть по обстоятельствам дела преследуемы как участники в преступлениях и проступках печати, если доказано будет, что они, зная преступный умысел главного виновника, заведомо содействовали публикации и распространению издания».

Установив таким образом ответственность лиц в отношении к отдельным сочинениям, книгам, брошюрам, эстампам, закон вслед за тем определяет ответственность в делах, касающихся повременных изданий. Статья закона гласит:

Ответственность за содержание помещенных в повременных изданиях статей обращается во всяком случае как на главного виновника на редактора издания.

Каждое повременное издание имеет ответственного редактора, чье имя выставляется на каждом нумере издания и чье местожительство разыскивать нечего. Он есть ответчик за статьи, напечатанные в его издании, и цензурные учреждения никогда не могут быть затруднены в случае судебного преследования заявлением имени ответственного лица. Появится ли законопреступная статья в повременном издании, цензурные учреждения имеют заявить о том прокурорскому надзору, поименовав издание и его ответственного редактора. Судебное следствие обнаружит, кто еще и в какой мере подлежит законной ответственности по возбужденному преследованию.

Закон признает редактора во всяком случае главным виновником, хотя, по самому существу дела, в иных случаях он подлежать ответственности не может, если бы даже напечатанная им статья и оказалась проступком. Единственным виновником проступка в иных случаях бывает сочинитель, и случаи эти, к сожалению, не предусмотрены в нашем законе. Сюда принадлежат, например, статьи, которые могут подвергнуться преследованию в качестве пасквиля. Есть случаи, когда редактор не может иметь ни подозрения, ни возможности удостовериться в том, не изображает ли автор под видом вымышленного события что-либо действительно бывшее, в чем могут узнать себя существующие лица и что может подать повод к преследованию. Закон не оговорил этих случаев, и редактора привлекают к суду во всяком случае.

* * *

Возвращаемся к вопросу. Мы готовы отдать справедливость источнику, из которого в том или другом случае может происходить желание знать, кто автор этого рода статей. Но этого рода статьи весьма часто имеют своим автором не кого-либо другого, а редакцию. Статьи эти становятся статьями под рукой редактора, и часто именно им и вносится в них то самое, что интересует административных лиц. Нередко они составляются из разных источников и пишутся не в том месте, откуда датируются, а в самой редакции.

Недоразумение заключается в том, что желающие знать имя автора статьи не отдают себе ясного отчета в предмете своего желания. Они хотели бы знать не имя автора статьи, а источники, откуда взяты изложенные в ней сведения.

Вместо бесполезного права требовать от редакции имени автора надобно было бы просто-напросто внести инквизиционное начало в наш закон о печати. Надобно было бы предоставить цензурному ведомству право допрашивать редактора о том, где он бывает, с кем видается, с кем беседует, с кем состоит в переписке; при этом осматривать его портфели и входить в сношения с его прислугой.

Надобно, чтобы цензурное ведомство было облечено властью прокурорского надзора и полномочиями судебного следователя и чтоб оно пользовалось этими полномочиями по произволу. Надобно, чтобы без судебного преследования, без всякого проступка цензурное ведомство имело право по усмотрению производить формальное следствие, делать дознание, призывать свидетелей, приводить их к присяге и пр.

«Кто автор такой-то статьи?» – спросит цензурное ведомство у редактора. – «Ваш покорный слуга», – скажет он в ответ. Но вопрошающий цензор не это хотел бы знать, и едва ли счел бы себя удовлетворенным получить столь простой ответ. – «Откуда же, – стал бы он спрашивать далее, – имеете вы сведения, касающиеся положения дел, например, в Вильне, которые изложили вы в вашей статье?»

После такого вопроса действительно разговор может получить некоторый интерес, но зато потеряет всякую юридическую почву: почтенный вопрошатель должен будет закрыть закон, во имя которого был сделан вопрос, – если только закон не даст ему инквизиторских полномочий.

Наши политические обязанности

(из статьи «Наша конституция и наши политические обязанности»)

За границей имеют неправильные понятия о положении и значении печати в России. К сожалению, мы сами на все смотрим чужими глазами, и потому чужим людям так легко сбивать нас с толку. Когда им бывает нужно погасить у нас свечи и обделать свое дело в темноте, они рассчитывают озадачить русское правительство указанием на его ответственность за суждения русской печати, так как-де в России, где не имеется «конституции» и «политической свободы», правительство всевластно, и потому за суждения русской печати всякое иностранное правительство может будто бы от русского правительства требовать отчета.

При этом наши заграничные друзья с сожалением замечают, что не могут в этом отношении платить нашему правительству взаимностью, так как-де печать в конституционных странах не подлежит правительственному контролю и потому всякий-де там может высказываться по своему усмотрению, не вовлекая правительства своей страны в ответственность.

Наши друзья ошибаются. Мы скажем им новость, хотя эта новость, по существу своему, есть вещь очень старая. Россия обладает своего рода политической свободой; она есть страна не менее других конституционная, только не так, как другие, что зависит от ее натуры, которая, даже друзьям в угоду, измениться не может. Как и в других странах, в России есть законы; есть и закон, которым печать учреждается и которым определяется ее независимость.

Мы скажем более, и скажем совершенную истину. Печать в России, и, быть может, только в России, находится в условиях, дозволяющих ей достигать чистой независимости. Мы не знаем ни одного органа в иностранной печати, который мог бы в истинном смысле назваться независимым. В так называемых конституционных, в противоположность России, государствах есть партии, которые борются за власть и во власти участвуют. Политическая печать в этих странах служит для этих своевластных партий органом. Печать в этих странах не есть выражение совести, свободной от власти и не замешанной в интересы борющихся за нее партий. Каждый из этих органов имеет своим назначением способствовать успеху своей партии и заботится не о том, чтобы раскрыть и разъяснить дело, а чтобы запутать и затемнить его.

В России же, где таких партий не имеется, именно и возможны совершенно независимые органы. От правительства печать в России, по существу своего учреждения, зависима лишь в том смысле, в каком все во всякой стране находится в зависимости от предержащей власти, дающей законы, их исполняющей и бодрствующей над их исполнением.

Это правда, что специально установленные правительственные власти обязаны наблюдать за направлением печати в России, но точно так же, как правительственные же власти обязаны наблюдать за порядком и благочинием на публичных путях и ограждать общественную безопасность. Только в таком общем смысле печать в России зависима от правительства.

Правительство, говорят, в России всесильно; оно может-де по своему усмотрению наложить запрет на всякое мнение, хотя бы и законное, но ему неугодное. Но что такое «правительство» и что такое «может»? Лицам, находящимся во власти, не все всегда нравится и многое может казаться неудобным. Но следует ли отсюда, чтобы они считали себя вправе делать все, что каждому из них в данный момент нравится, и нарушать законный порядок по личному усмотрению? «Может»! Всякий может сделать многое, что запрещается и законом, и нравственностью, и честью, но не все такое в благоустроенном обществе делается, так что мы безопасно ходим по улицам, не подвергаясь разбойничьим нападениям.

В государстве как Россия, сохранившем непоколебимую, бесспорную и священную власть, лица, облеченные ее полномочиями, менее чем где-либо вправе насиловать законную свободу и прибегать ко лжи и обману, которые служат обычным средством правительств в странах так называемых конституционных. Если что-либо подобное у нас бывает, то это не правило, на которое наши заграничные друзья могли бы ссылаться, а нарушение правила, роняющее достоинство власти.

* * *

Но мы сказали не все; наша речь еще впереди. Говорят, что Россия лишена политической свободы; говорят, что хотя русским подданным и предоставлена законная гражданская свобода, но что они не имеют прав политических.

Русские подданные имеют нечто более, чем права политические, – они имеют политические обязанности. Каждый из русских подданных обязан стоять на страже прав Верховной власти и заботиться о пользах государства. Каждый не то что имеет только право принимать участие в государственной жизни и заботиться о ее пользах, но призывается к тому долгом верноподданного. Вот наша конституция. Она вся без параграфов содержится в краткой формуле нашей государственной присяги на верность. Вот наши политические гарантии. Какое же правительство, не потерявшее смысла, может отнимать у людей право исполнять то, что велит им долг присяги? Надобно только, чтобы мы поняли эту конституцию нашу во всей ее силе и умели бы ею пользоваться должным образом в устройстве и ведении наших дел.

Когда не было на свете русской политической печати, не могло быть и речи о ее обязанностях. На свет же могла она явиться только как новый, особый, требуемый временем способ исполнения всеобщей обязанности радеть о пользах Престола и Отечества, ни в чем не разделяя их, дабы держаться на твердой почве и не теряться в бесплодных и опасных отвлеченностях. Другого смысла узаконенная в России политическая печать, обнимающая в своем кругозоре все вопросы государственной жизни, иметь не может.

Всякий, кто за это дело в России серьезно берется, должен сугубо принять на свою совесть долг русского подданного. Для него исполнение этого долга по совести перестает быть случайностью и становится призванием. Он должен быть готов не только давать отпор злу, когда оно само представится, но и выслеживать его, где бы оно ни гнездилось и какую бы личину ни принимало. Вот каким должен быть серьезный политический орган в России. Это не есть путь власти или ко власти; это путь службы по совести.

Никто не обеспечен от ошибок и увлечений, но зато ничьи мнения, в печати или не в печати высказанные, ни для кого не обязательны, тем менее толки частных лиц для власти, которая у нас одна и нераздельна и в своих решениях, безусловно, свободна. Ее верховным решениям русские люди покоряются безропотно, каких бы жертв от них ни требовалось. Но ввиду шага, опасного не для частных интересов, а для самой власти, для великого целого, которому мы должны служить самоотверженно, хорошо ли при полном убеждении оставаться без действия, не стараясь всеми способами к раскрытию дела и к предотвращению вредных последствий?

Правительству полезно быть в непрерывном общении с жизнью и прислушиваться к суждениям с точки зрения своей страны. Было бы очень дурно, если бы лица во власти слышали только то, что говорят чужие люди, не желая знать, что думают и чувствуют свои. Привыкая к чужим воззрениям и руководясь чужими оценками, лица у дел, сами того не замечая, могут очутиться в лагере врагов своей страны и великодушно уступать интересы, им вверенные. Примеры такого невинного предательства, увы, очень нередки…

Духовные скрепы России

Пробудившийся патриотизм

(из статьи «Истинный и разумный патриотизм»)

Чувство постоянного унижения, в котором мы теперь находимся, состоя под судом и следствием, нестерпимо для народа, не лишенного чувства чести и уважения к себе, и совершенно невозможно для великой державы. С чем можно сравнить, например, эти наглые требования, которые заявляются иностранной печатью, чтобы наше правительство заключило перемирие на время конференций или даже на целый год?

Да и вообще самый факт дипломатических объяснений по возникшим у нас затруднениям (независимо даже от того презрительного тона, с каким ведутся эти объяснения, независимо от придирок, грубости и недобросовестности, с которыми к нам обращаются, не затрудняясь даже приисканием благовидных предлогов), самый факт этих объяснений есть для России невыносимая обида, особенно когда он как бы узаконяется и длится неопределенное время. Весь этот факт есть надругательство над нами, есть оскорбительное изобличение нас в несостоятельности; этим фактом вынуждаемся и сами мы чувствовать себя бессильным и униженным народом. Такое чувство, a la longue, либо подорвет силу народного духа, либо доведет его до крайнего раздражения.

В самом деле, только к слабому и презрительному можно обращаться так, как обращаются к нам теперь европейские державы. Вначале Европа, может быть, и действительно была уверена, что мы лишены всякой силы отпора, что мы оторопеем и будем согласны на всякие требования. Теперь Европа этого не думает; она уверилась, что русский народ не есть бездушная масса, с которой можно поступить как угодно; она уверилась, что Русская земля есть цельное живое единство, которое сильно отзовется во всех своих частях при всяком на него покушении; Однако переговоры продолжаются; факт, оскорбляющий наше народное чувство, остается во всей силе; нам грозят еще конференциями; нас хотят совсем взять в опеку.

Значит, для заявления силы недостаточно одних слов, как бы они ни были искренни и как бы ни мало было сомнения в их способности и готовности перейти в дело. Слова все-таки не более как слова; они разносятся ветром и забываются. Слов недостаточно для того, чтобы заявить серьезную готовность народа отстаивать свою честь и свое достояние. Верное и несомненное правило: для того чтобы предупредить войну, надобно показать серьезную к ней готовность, para bellum, si vis pacem (готовься к войне, если хочешь мира). Вооруженный и готовый к защите менее подвергается опасности нападения, нежели невооруженный и беззащитный. Придираются только к слабым, а не к сильным.

* * *

Всякий, кто наблюдал теперь настроение духа во всех слоях нашего народа, знает, каким сильным патриотизмом оживлены у нас все сословия и как дружно сливаются они в этом чувстве.

В патриотических заявлениях, которые от всех сословий и со всех концов России раздаются теперь перед престолом, везде говорится (и конечно, не для украшения слога) о полной готовности жертвовать всем для спасения отечества. Но обещания жертвовать всем недостаточны для того, чтобы поправить наши дела и восстановить наше национальное достоинство; они недостаточны именно по своей крайности и чрезмерности. Общество проснулось, подняло голову и громогласно, тысячами голосов, провозгласило, что оно встанет и будет крепко защищаться, когда придут грабить его дом и резать его детей. Достаточно ли это? Может ли это внушить к нам уважение? Может ли это восстановить нашу честь, особенно когда после этих провозглашений мы снова завернемся и заснем? Наконец, согласно ли с достоинством великой державы допускать мысль о такой опасности, которая потребует от нас крайних жертв, особенно в деле, где мы совершенно правы и где должны быть несомненно могущественны?

К сожалению, наше общество не привыкло к самодеятельности, и русские люди не вдруг обнаруживают энергию и находчивость в общественном деле. Однако и нам пора уже выходить из нашей обычной апатии; пора и нам, между изъявлениями нашей готовности к крайним жертвам и действительным принесением этих жертв, поставить что-нибудь на полпути, что-нибудь посредине, что было бы посильнее слова и еще было бы далеко от кровавых и тяжких жертв и что, напротив, могло бы избавить наш народ от необходимости приносить их.

Только энергическим принятием таких предупредительных мер можем мы сохранить нетронутым наш резерв тяжких и кровавых жертв, которые мы готовы принести. Мудрость и сила человеческих дел заключается в предусмотрительности. Это пуще всего должны зарубить себе на уме наши патриоты.

Теперь, когда у всех на языке вопрос о войне, вы беспрерывно будете слышать проекты о том, как будем мы формировать народное ополчение, для того чтобы встретить врагов; сколько, например, батальонов выставит Москва и как в две недели мы обучим их стрельбе и всякой военной хитрости. Мы слышали подобные речи от людей серьезных и патриотов, и, признаемся, слышали не без грусти. Вот так-то мы всегда действуем, а потом жалуемся на нашу горькую участь!

Успокоившись чувством своего патриотизма и своей готовностью на всякие жертвы в минуту опасности, мы ничего и не делаем для ее предотвращения, между тем как истинный и разумный патриотизм состоит в том, чтобы заблаговременно ограждать отечество от опасности и тем всего вернее предотвращать ее.

Какая радость жертвовать всеми нашими средствами, благосостоянием целых классов общества и вести на бойню дружины наших мужичков, которые, конечно, не задумаются, как курская дружина в Крыму, броситься с топорами на огнедышащие батареи?

Чувствуют ли эти патриоты, как расточителен их патриотизм, сколько в нем апатии и как он мало согласуется с истинным гражданским мужеством, с истинной любовью к отечеству, с истинной преданностью к своему народу?

Нет, истинный патриотизм постарается сделать ненужными подобные крайние и часто так бесплодные жертвы. Истинный патриотизм состоит в решимости подвергнуть себя заблаговременно некоторым тягостям и лишениям, чтобы поддержать честь и права своего народа и тем избавить его от страшного расточения крови и сил.

* * *

Европа имеет некоторое основание думать, что внутри Россия теперь менее безопасна, чем в другое время; она знает, что, кроме великих держав, с которыми нам приходится теперь иметь дело, мы имеем дело еще с особой державой, у которой нет территории, но которая, как воронье, является везде, где только есть или где только готовится падаль.

Государственные люди в Европе знают, что против России напрягает теперь свои усилия вся организованная европейская революция, – да и как им не знать этого, когда они сами не прочь подсобить ей и направить ее, куда им нужно? Она уже разыгралась в Польше, она уже разбрасывается по всему пространству наших западных губерний, и она, конечно, воспользуется всяким удобным случаем, чтобы прорваться там или тут на громадном протяжении России.

Между тем, Россия есть страна самая антиреволюционная в целом мире. В твердыне нашего народа, в сословиях русской земли нет и тени того, что называется революционным элементом. Расчет поднять наши народонаселения какими-нибудь революционными призывами оказался невозможным, и расчет этот брошен.

Но если оказалось невозможным произвести в России настоящую революцию, то, может быть, еще не потеряна надежда произвести революцию фальшивую, к которой представляет все удобства организованное восстание в Польше? Для целей революции, равно как и в интересе враждебных нам держав, достаточно произвести у нас всякого рода замешательства и смуты в каком бы то ни было направлении и смысле. На это, несомненно, рассчитывают наши враги; это положительно имеется в виду европейскими правительствами.

Вот почему преимущественно считают они нас теперь слабыми, вот почему, несмотря на все симпатические признаки новой жизни, открывающейся для России, несмотря на все реформы, которым еще так недавно рукоплескала вся Европа, она обращается с нами так дурно и так презрительно, как никогда прежде.

Если мы хотим выйти из этого тягостного и оскорбительного положения, то мы должны немедленно доказать всю ошибочность расчета на поживу для иноземной революции в нашем отечестве и на слабость нашего сопротивления для отпора внешних врагов. Всякая комбинация, которая представит в совершенной очевидности способность страны в одно и то же время и встретить внешних врагов, и предупредить всякие замешательства внутри, подавить легко какое бы то ни было покушение на общественную безопасность, – всякая такая комбинация тотчас же даст нам возможность говорить с Европой языком великой державы.

Нечего заявлять, что мы сделаем то-то и то-то в будущем; надобно немедленно сделать что-нибудь в настоящем. Мы должны теперь же показать, что можем вполне удовлетворительно организовать и нашу внешнюю, и нашу внутреннюю защиту; мы должны теперь же на деле показать, что для охранения внутренней безопасности потребуется лишь незначительное количество военных команд и что вся сила нашей армии может двинуться наступательно и оборонительно против внешних врагов.

Словами и обещаниями никого мы в этом не уверим, но мы заставим серьезно об этом подумать всякого, если покажем на деле хоть какие-нибудь начатки подобной организации в нашем обществе.

Вот почему мы с особым сочувствием встречаем мысль, которая возникла в разных слоях московского городского общества и которую намерены поднять многие из членов нашей общей городской Думы в первое же за сим заседание ее, – мысль об организации местной стражи, которая в случае надобности могла бы заменить или усилить военный гарнизон города. Стража эта должна состоять из местных обывателей и вообще городских собственников, находиться под контролем Думы, но под управлением военного начальника, при некотором небольшом количестве военной команды, которая послужила бы для нее кадрами, между тем как остальные войска были бы в готовности двинуться при первой надобности.

Все практическое значение этой мысли состоит в том, чтобы немедленно же приступить к ее исполнению, а не откладывать ее до тех пор, пока войска действительно куда-нибудь потребуются. Главная цель этой организации и состоит именно в том, чтобы войска никуда не потребовались, а между тем ежеминутно готовы были бы двинуться без всякого замешательства, затруднений и лишних жертв.

Желаем полного успеха этому предположению, которое свидетельствует, как серьезно нашим обществом принимается современное положение дел и как мало походит пробудившийся в нем патриотический дух на ту гнилую апатию, которая не хочет шевельнуть пальцем, пока не грянет гром, и которая только в том и полагает патриотизм, чтобы с варварской расточительностью обещать страшные жертвы, которых можно было бы избежать благовременной энергией и которые действительно придется приносить благодаря этой апатии, неспособной ничего предусмотреть, ничего сообразить и ничего сделать без тукманки по лбу.

* * *

Пробудившийся патриотизм есть чистое золото, и грешно было бы не воспользоваться им. Такими минутами возбужденного народного чувства надобно дорожить, не давать ему испаряться, а постараться кристаллизовать его в каком-нибудь положительном деле. Возбужденное чувство не может долгое время оставаться без пищи, без занятия, без дела.

Предполагаемая организация может дать ему эту пищу, может дать ему это дело. Она сосредоточит его, она даст ему простую, но выразительную формулу, простой, но прекрасный символ.

Пример Москвы заразителен и обязателен. Он отзовется в целой России, и это новое выражение народного патриотизма более, чем что-либо, в настоящее время может улучшить наше положение в Европе, которая увидит перед собой великую страну, не только спокойную, но и вполне обеспеченную от всяких сюрпризов, свободную в распоряжении своими силами и вполне готовую к энергической обороне.

Патриотический тон стал необходимостью

(из статьи «Может ли быть вредна свобода и при каких условиях»)

Свобода, простая свобода без всякой примеси, никогда не может быть опасна, и вред, который может быть причиняем злоупотреблениями свободы, всегда перевешивается суммою добра, которая из нее проистекает. Свобода ведет к свету и истине; она служит лучшею пробой всякому делу, и никакое правое и сильное дело не имеет повода бояться свободы. Законная и бесспорная власть, сильная всею силою своего народа и единая с ним, не имеет повода бояться никакой свободы; напротив, свобода есть верная союзница и надежная опора такой власти.

Что такое свобода? Свобода есть откровенное, прямое и, стало быть, честное действие. Свобода есть личное мнение, которое не имеет надобности скрываться; свобода есть общественный интерес, который заявляет себя с полною откровенностью. Какая была бы, например, для России опасность в том, если бы даже самые неприязненные ей направления высказывались с полною откровенностью? Выходя на свет, они уничтожали бы сами себя. Враг без маски есть почтенный и добрый враг, который стоит друга.

Опасность действительная для государства начинается там, где в глазах людей начинает двоиться правительство. Злоупотребления простой свободы, каковы бы они ни были, суть ничто в сравнении с злоупотреблениями власти. Все дурные партии, противугосударственные или противуобщественные, оказались бы сразу несостоятельными и немедленно сложили бы свое оружие, если б они не находили себе питания и поддержки в правительственных сферах.

Говорят о вредных направлениях, возникавших в нашей литературе, говорят о лжеучениях, развращавших нашу молодежь, которые она распространяла. Но ответственность за такие направления отнюдь не может падать на свободу по той простой причине, что ее вовсе не было. Наша литература вся находилась в руках административных властей. Этого мало: можно доказать с документами в руках, что все те направления, которые оказывались у нас вредными, возникали, плодились и развивались именно благодаря влияниям и пособиям из административных сфер и часто в тех изданиях, которые создавались самою администрацией, служили ей органами и получали, прямыми или косвенными путями, внушения потом от нее.

Мы были бы рады, если бы при полной независимости печати антирусские партии, например, имели у нас свои открытые органы. Мы бы знали, с кем имеем дело, и можно ручаться, что если б эти партии были предоставлены самим себе, то они не могли бы держаться и, во всяком случае, перестали бы быть опасностью.

С некоторых пор почти все наши газеты приняли национальный тон. В течение последних лет общественное мнение в России очень созрело и возмужало. Люди мыслящие и добросовестные не могли не поумнеть и не научиться многому в эти годы, столь полные событий и откровений.

К настроению общественного мнения принуждены подлаживаться и те, кто не сочувствует ему. Патриотический тон стал необходимостью ввиду того направления государственных дел, которое столь решительно указано непосредственно Верховною Властью. Именно для того, чтоб успешно вести интригу против этого направления, стало необходимостью рядиться в его цвета.

Русский народный дух

(из одноименной статьи по случаю венчания на царствование Александра III))

Незабвенный день! Дай Бог, чтобы он внес свет и успокоение в робкие и мятущиеся умы, чтоб он отрезвил и ободрил их, чтоб помог им яснее видеть и вернее понимать окружающее.

Бесценным украшением великолепного торжества был сам народ, среди которого оно совершалось. Тот дух, который явился в этих массах, нельзя было бы вызвать никакими способами, если б он не жил в народе.

Что умилительнее крестного знамения, которым осенила себя сотня тысяч людей на Ходынском поле, когда двинулся торжественный поезд? Что может лучше свидетельствовать о народном чувстве, как не этот порыв благословлять крестным знамением Царя и Царицу? Сколько нежности сказалось в этом движении, которое не передавалось от одного к другому, но свободно и само собою вырывалось из сердец!

И при одушевлении, какая благоговейная сдержанность! Порядок охранял главным образом сам народ. Вот характеристический факт, который мы имеем из верного источника: во все продолжение этого дня в Москве был заявлен только один полицейский случай, поимка вора, забравшегося в карман. Нигде никакого буйства, никакой неурядицы, ни одного пьяного.

Вечером этого дня по Тверской, блиставшей огнями, и пред великолепно убранным и иллюминованным генерал-губернаторским домом народ толпился несметными массами, и ни малейшего случая, который мог бы нарушить спокойствие. Полиции пришлось только в двух местах спасти от народа двух возбудивших его подозрение каких-то молодых людей, которые забыли обнажить головы во время шествия, хотя и вдалеке от него.

Этот ли народ не заслуживает забот о его благе, забот не тщеславия, но мудрости? Не следует ли избавить его от зол, которым он безвинно и напрасно подвергается? Не следует ли внять его мольбам и избавить его во что бы то ни стало от язвы кабака и еще от того, что хуже кабака, от нашей растлевающей quasi-интеллигенции, которая тщится разбудить в нем зверя?

Не следует ли открыть ему щедрою рукой источники просвещения под сенью Церкви, чего он так просит, о чем он так молится? Не следует ли озаботиться, чтобы наши учреждения, судебные и другие, долженствующие поддерживать, охранять и возвышать народную нравственность, действительно соответствовали своему назначению?

Ради народа, в видах его истинного блага, должно неукоснительно отрезвить эти учреждения, согласить их, поставить на место и твердою рукой удалить из них все фальшивое. Народный труд нуждается в устранении напрасных стеснений, какова, например, устаревшая паспортная система, которая, нимало не стесняя негодяев, тяжким гнетом давит честных людей.

Ни в чем, ни в каких искусственных, носящих пышные имена учреждениях не найдем мы такой твердой опоры государственному порядку, как в духе нашего народа. Да поможет нам Бог соблюсти это чудо любви, преданности и здравомыслия, которое зовется русским народным духом.

В России есть национальная Церковь

(из одноименной статьи)

В вопросах политических необходимо различать две стороны: учреждения и лица. Все подданные государства имеют право на доброжелательство государственной власти и покровительство законов, и чем менее полагается между лицами разницы, тем более обеспечивается свобода каждого, тем лучше.

В этом состоит истинный прогресс политических обществ. Что называется гуманностью и либеральностью в политике, то здравомысленно относится только к лицам, и наиболее цивилизованное государство есть то, которое обеспечивает наибольшую законную свободу личности.

Что же касается до учреждений, то правительство можете здравомысленно поддерживать, развивать и усиливать только свои национальные, а не чужие учреждения. Поступать в противном смысле и полагать в том гуманность и либеральность было бы признаком глубокого варварства и самого глубокого смешения понятий.

Предоставлять свободу и давать власть – две разные вещи, которые между собой сталкиваются. Цивилизованное государство предоставляет лицам свободу совести и допускает в своих пределах разные свободно существующие религиозные общества. Но совсем иное дело – давать этим обществам власть, делать их существование обязательным. Это значило бы нарушать свободу лиц, и притом не в пользу государства, а в ущерб и подрыв ему. Стеснение личной свободы допускается здравомысленно лишь в делах какой-либо государственной необходимости, но здравый смысл отступит в смущении при виде действий вынуждения, совершаемых правительством во вред своему государству.

История России полна поразительных явлений, которые будут предметом вечного изумления для людей мыслящих. Приходится думать, что народ наш одарен сверхъестественной крепостью, если в нем не совсем иссякла жизнь при тех испытаниях, которым он подвергался. Зато и нет надобности искать иных причин, кроме господствовавшей у нас правительственной практики, для объяснения тех зол, которыми народ наш страдает, и тех опасностей, которые в нашем государственном организме гнездятся. Не в укор нашему прошлому, а из живой преданности пользам и славе настоящего должны мы говорить с полной откровенностью.

* * *

В России есть национальная Церковь. Русской следует называть нашу Церковь не потому, что она пользуется государственной привилегией, а потому, что она присутствовала при начале нашего исторического бытия, при рождении нашего государства. Как только можем мы запомнить себя, она уже светилась в нашей тьме и сопутствовала нам во всех превратностях исторической жизни. Она поддерживала и спасала нас; она проникала во все изгибы нашего существования и на все положила свое знамение. Все наши воспоминания связаны с ней, вся наша история исполнена ею.

Нельзя представить себе возможность какой-либо иной из существующих ныне церквей, которая могла бы называться русской, хотя, с другой стороны, никогда не должно упускать из виду, что истинное значение нашей Церкви состоит не в том, чтоб быть национальной. Связывать ее с какой-либо народностью значило бы унижать и бесславить ее. Она признает себя вселенской, и в этом ее истинный характер.

Значение же русской имеет она для нас не по сущности своей, а лишь потому, что мы усвоили ее себе изначала и что она существует у нас как наше национальное учреждение. Мы глубоко убеждены в том, что для поддержания ее не требуется государственной привилегии и полицейской опеки и что, напротив, привилегия и опека только вредят ее чистоте, подавляют ее жизнь и подрывают ее внутреннюю силу. Только те заботы о ней хороши, которые клонятся к тому, чтобы в ней самой была жизнь и чтоб она по возможности обладала собственными средствами для поддержания своего достоинства и своих учреждений.

Если же правительство считает себя обязанным заботиться о национальном учреждении, каким признается Православная Церковь в России, то оно ни в каком случае не несет на себе обязанности давать силу и власть всяким другим религиозным учреждениям, не имеющим национального значения. В пределах Российской Империи существует, например, римско-католическое церковное учреждение. Так как есть в России населения, исповедующие римский католицизм, то правительство не может не допускать и даже не признавать его в известной мере. Но оно отнюдь не может брать на себя обязанность блюсти его чистоту, поддерживать господствующие в нем нормы, обеспечивать его от внутренних ересей или принуждать принадлежащих к нему людей строго покоряться его чину.

Еще менее может правительство поддерживать какое-либо религиозное учреждение в смысле чужого национального учреждения. Допускать какое-либо вероисповедание в пределах государства лишь под тем условием, чтоб оно было чужим национальным учреждением, – католицизм обязательно польским, протестантизм обязательно немецким, – это ничем не может быть разумно объяснено, ни с какой точки зрения оправдано.

Умы, не способные к серьезному и отчетливому мышлению, якобы из ревности к православию крикливо отрицают у христиан других вероисповеданий право признавать себя русскими, полагая, по-видимому, что это могло бы опоганить русскую народность. По их теории, следует либо изгнать всякое иноверие из государства и облечься в религиозный фанатизм давно минувших времен, либо покрыть государство чужими национальными учреждениями и вместе с каждым допускаемым верованием вводить в силу новую политическую национальность и делать, таким образом, для государства необходимость, чтобы в его недрах жили разные чужие политические силы, расторгающие его единство и вносящие смуту и зложелательство во все отправления его жизни.

Национальная Церковь в России есть Церковь Православная, и никакая иная не может быть русским национальным учреждением. Но из этого отнюдь не следует, чтобы люди, исповедующие веру, не признаваемую в качестве русской национальной, не могли быть русскими. Национальность в христианском мире есть дело светское и определяется не религией, а государством.

Народная Церковь

(из статьи «О свободе совести и религиозной свободе»)

Свобода совести и религиозная свобода – слова хорошие, но они хороши только с умом, а без ума что может быть хорошего!

В чем же может состоять у нас расширение религиозной свободы и с какой стороны могут быть заявлены подобные желания? Как католическая, так и другие признанные христианские Церкви пользуются у нас всеми правами и льготами, каких только могут они разумно желать. Вопрос о религиозной свободе совести отнюдь не должен быть поставляем как вопрос расширения прав той или другой иноверческой секты, но как вопрос, касающийся прав и льгот, принадлежащих русским людям.

Русский народ не может изменить православной Церкви; в ней душа его, в ней святыня его народности. В ней он возрос, в ней он воспитан, ею утверждена его самостоятельность, и в ней вся его будущность.

Православная Церковь есть наша народная церковь, и такой она должна остаться. Государство должно оберегать ее, усиливать и улучшать положение ее служителей, чтоб они могли успешно и крепко пасти свою паству.

Нет никакого сомнения, что из русских людей немногие изменили бы Православной Церкви, даже при самой полной религиозной свободе. О простом народе нечего и говорить, лишь бы только мы сами не вздумали отдать его в чужие руки.

Отщепенцы могли бы оказаться только в образованных классах. Но в так называемых образованных классах мы, к сожалению, встречаем более признаков безверия или равнодушия к вере, нежели склонности к обращению в какое-либо другое вероисповедание.

Мы должны усилить наше религиозное воспитание в домашнем быту и школах; мы должны поставить наше духовенство в лучшие условия, для того чтобы оно могло с успехом поддерживать религиозное чувство в обществе, с успехом исполнять свое назначение в религиозном воспитании и как народа вообще, так и образованных классов его.

Более всего следует желать, чтобы оно предохраняло растущие поколения от легкомыслия и безверия. Нет сомнения, что с религиозной точки зрения лучше, чтобы человек исповедовал какую-нибудь веру, чем оставался без всякой веры или, как наши нигилисты, полагал свою религию в духе отрицания и с бессмысленным фанатизмом служил этому божеству. Уж если необходимо сделать выбор, то лучше предпочесть прозелитизм католический, чем прозелитизм безверия и отрицания. Но наше духовенство, будучи поставлено в благоприятные условия для религиозного воспитания общества, спасая и ограждая религиозное чувство, тем самым будет вернее всяких других способов привязывать людей к Православной Церкви и предотвращать всякую иноверческую пропаганду.

Государство не должно поощрять отпадений от Православной Церкви; а поощрения могут быть не только прямые, но и косвенные, действующие издалека и такими путями, которые по видимости клонятся в противную сторону. Все, что ведет к расслаблению духа в Церкви, все, что роняет или унижает положение ее служителей, все, что умаляет его участие в народном воспитании и образовании; а с другой стороны, всякого рода преимущества, нравственные или материальные, сознательно или бессознательно предоставляемые другим вероисповеданиям, – все это может очень сильно поощрять к отпадениям.

Государство должно высоко держать знамя Церкви, блюсти ее честь и величие повсюду, но оно должно не ослаблять ее духа посторонними подпорками и помочами. Такая опека и заботливость о ней, в сущности, гораздо для нее вреднее, чем ожесточенный напор враждебных сил. Мы должны верить в ее внутреннюю, святую силу, а искусственные подпорки могут выразить только недостаток нашей веры в эту силу и непременно отзовутся всякими злоупотреблениями, всяким вредом и упадком.

Времена меняются, и каждое время несет свою заботу. Что было возможно или даже необходимо в былые эпохи, то становится обильным источником зла в наше время. Дух отрицания в соединении с умственной грубостью и невежеством зародился и развивается в воспитательных заведениях самого духовенства. Только мощная, живая, внутренняя сила в духовенстве может избавить его и нас от этой язвы.

Надобно безотлагательно улучшить положение нашего духовенства, надобно уважить его, надобно устранить все, что препятствует ему занять надлежащее место в воспитании народа; надобно глубже и серьезнее вникнуть во все условия его быта, пересмотреть учреждения, пресечь злоупотребления и с тем вместе устранить все, что усыпляет в Церкви дух жизни и действия.

В целом мире должны мы охранять честь, достоинство и величие нашей Церкви. Она по преимуществу вверена нашему народу. Мы должны защищать ее интересы пуще всего. Тут ни о какой уступке, ни о каком послаблении не должно быть речи. Везде, где страдают интересы нашей Церкви, мы, не рассуждая и не колеблясь, должны спешить на защиту ее.

Чего бы эта защита ни стоила, мы не должны ни минуты колебаться.

Церковь и народная школа

(из одноименной статьи)

После блистательных побед Пруссии в 1866 году пронеслось слово, что своими успехами она обязана главным образом школьному учителю, то есть учителю первоначальной народной школы, хотя в остальной Германии грамотность и образование в народе были распространены еще шире, чем в Пруссии, прусская же школа отличалась лишь большей дисциплиной, патриотическим духом и религиозным направлением под надзором пасторов. Все пошли толковать о важности шульмейстерской профессии и о необходимости для всякого прогрессивного государства озаботиться образованием особых учителей для народных школ.

Заговорили об этом и в думах, и в земских собраниях, и в газетах. Казалось желательным в видах распространения грамотности в народе образовать класс людей, которые имели бы своим специальным призванием преподавать в народной школе.

У нас потребность эта казалась тем настоятельнее, что за дело народного обучения принимались люди, по-видимому, совсем к тому не признанные, случайные, за неимением другого промысла, и грамоте часто учили люди полуграмотные. Народная школа, казалось, требует народных учителей как особой профессии, к которой люди должны специально готовиться. Как есть класс университетских профессоров или класс учителей гимназии и других средних учебных заведений, так казалось необходимым и для первоначальной народной школы создать особый класс деятелей. Какой полезной представлялась такая профессия, какой плодотворный элемент обещала она внести с собой в народную жизнь, и каким необходимым звеном мнилась она быть в настоящей общественной организации!

Люди эти, принадлежа к народу, были бы, казалось, его светочами, были бы живой связью между темными массами и образованным обществом, были бы проводниками всякого рода познаний в народе. Приготовление этих полезных людей каждый представлял себе, конечно, по своему: они будут де, разумеется, людьми просвещенными, сведущими по разным наукам, – а главное, строго нравственными и религиозными, добавляли про себя благочестивые люди.

Как же образовать класс народных учителей? За этим дело не могло стать, потребовалось создать особые учебные заведения для приготовления таких людей, учительские семинарии, в которые принимались бы мальчики из народа, где обучали бы их всякой всячине и наставляли бы их в педагогике и дидактике. Общее увлечение было так сильно, что пришлось уступить ему. Торжеству учительских семинарий много способствовал пример Западного края, где эти заведения были в самом деле необходимы и где они приносили несомненную пользу.

И вот пошли учреждаться учительские семинарии и от казны, и от земств, и теперь, по-видимому, вопрос считается навсегда решенным: мы имеем, должны и будем де иметь многочисленный, беспрерывно возрастающий числом класс народных учителей, подготовляемых ad hoc в учительских семинариях и долженствующих служить распространителями в народе всех благ просвещения.

В самом деле, как это хорошо! Вот люди образованные, даже ученые, в то же время составляющие одно с народом, обучившиеся всякой премудрости и возвратившиеся в свой прежний быт, скромные в своих потребностях, довольные малым, – какой отличный класс общественных деятелей, какой превосходный элемент цивилизации в недрах народа! Давайте же как можно более учительских семинарий! Никаких средств на это не жалейте!

Как де все изменится у нас, когда расплодится этот класс столь полезных деятелей и когда мы будем считать их не сотнями, не тысячами, а десятками тысяч! Вот тогда-то просвещение распространится по русской земле; в избах заведется литература; в кабаках, сих народных клубах, просвещенные поселяне будут рассуждать не хуже, чем в чернокнижной английского клуба, об египетском вопросе; всякого рода промыслы заведутся по деревням; мужик наш узнает, что есть на свете блоха и также таракан, благодаря руководствам барона Корфа, с которыми познакомит его народный учитель и мимоходом обучит и сельскому хозяйству, и гигиене, и медицине, и отчизноведению и мироведению.

* * *

Но будем говорить серьезно. Народная школа есть школа грамотности. Обучение грамоте не может быть самостоятельной профессией; оно может быть только принадлежностью какого-либо призвания. К какому же призванию могут примыкать учителя народной школы? Могут ли эти люди серьезно считаться представителями и органами науки в том значении, какое придается этому слову, когда речь идет о самостоятельном призвании, посвященном науке?

Серьезной науки не можем мы до сих пор добиться даже в наших университетах. Возможно ли ожидать, чтобы не только теперь, но и когда-нибудь учителя семинарии давали людей науки, которые могли бы достойно распространить свет ее в народных массах? Учительские семинарии при самых лучших условиях могут давать только людей полуобразованных, а всякое полуобразование есть не сила, а слабость.

Познания, которые могут выносить из своих рассадников учителя народных школ, не могут иметь никакого достоинства. Эти крупицы от трапезы наук не питают, а только надмевают и часто до глупости; болтовня о разных предметах может производить только сумбур в головах детей, если начиненный отрывочными и поверхностными полусведениями учитель, не ограничиваясь азбукой, вздумает посвящать учеников в свою премудрость.

Возможно ли серьезно думать, что такими путями наука, серьезная и плодотворная, будет распространяться в народе? Что общего с наукой может иметь тот одуряющий хаос слов без определенного смысла и реального значения, который зарождался бы в голове деревенских мальчиков, если учитель, не ограничиваясь азбукой и счетом, стал бы излагать им разного рода научные познания?

Школа низшего образования, элементарная школа может иметь свои степени, восходя от одноклассного сельского училища до уездного или городского. Должна быть, конечно, разница между образованием мальчиков, которые имеют досуг и возможность учиться в продолжение шести и более лет, и обучением тех, которые более двух-трех лет употребить на учение не могут – и которых миллионы.

Первоначальная сельская школа не может идти далее простой грамотности, и она исполнит оное назначение, если хорошо обучит своих воспитанников чтению, письму и счету. Всякая задача не по силам может только вредить делу. Если бы мы задались мыслью создать в каждом селе нечто вроде маленького университета, то мы остались бы при нелепом замысле, а народ остался бы без грамоты.

Способным и любознательным людям школа грамотности дает способ к дальнейшему образованию. Вместо преждевременной энциклопедии жалких познаний, которые взялся бы преподавать мальчикам воспитанник учительской семинарии, постараемся лучше дать взрослым людям хорошую умственную пищу, распространяя в грамотном народе просветительные и полезные, умно и толково писанные книги и книжки, в которых можно сообщать им и сельскохозяйственные, и врачебные, и всякие другие сведения. Взрослый, зрелый, достаточно грамотный человек, конечно, лучше воспользуется разными сведениями, чем мальчик, слушая полуобразованного учителя.

* * *

Итак, если сельские учителя не могут примыкать к ученой профессии, то какого же призвания по преимуществу может быть дело народного обучения?

Ни к чему иному не может примыкать народная школа, как к Церкви. Церковь – вот истинная опора народной школы. Священнослужитель – вот по преимуществу призванный народный учитель, и везде, где государство не находится в борьбе с Церковью, стараются народную школу удерживать сколь можно в теснейшей связи с религиозными учреждениями.

Но что хорошо в идее, то может оказаться неудобным на практике. Если поручим народную школу священнику, то не затрудним ли его делом, которому он не может должным образом посвятить себя, и не пострадает ли от этого дело школьного обучения? В самом деле, может ли процветать школа, находясь в заведывании лица, для которого она будет лишь случайным, как бы мимоходным занятием? На священнике лежат обязанности, не всегда совместные с регулярными учебными занятиями.

Но почему же непременно только на священника возлагать обязанности школьного обучения? Кроме пресвитерства Православная Церковь знает еще диаконство. Звание диакона есть апостольское установление, а между тем оно превратилось в предмет какой-то церковной роскоши, так что в сельских церквах диакон в видах экономии оказался излишним. Благолепие богослужения с устранением диакона пострадало, но все существенное в богослужении и всякая церковная треба может совершаться без его участия. Неужели, однако, при самом начале Христовой Церкви апостолы установили несущественную и излишнюю церковную должность?

В Апостольской Церкви, какой должна быть Церковь Православная, диаконство не должно быть только роскошью, без которой Церковь может обходиться. Диакон учрежден не для одних только возглашений при богослужении. Диаконство также не есть только ступень ко пресвитерству. Подчиненный иерею при богослужении, диакон имеет, кроме того, при церковном деле свое самостоятельное положение.

В первоначальной Церкви верующие собирались не только для общей молитвы, но и на общую трапезу. Избранным и освященным апостолами лицам поручены были заботы об общей трапезе. Первоначальным происхождением определяется существенное значение диаконства. Христова вера из малой общины распространилась по лицу всего мира; верующие не собираются на общую трапезу в притворах церковных, но апостольское учреждение не должно оставаться праздным. Диакон сохранит свое значение, заведывая духовной трапезой, служа делу народного обучения под сенью Церкви. Вот по преимуществу призванный народный учитель.

Давая священной должности диакона такое назначение, мы сохраняем ее для Церкви, а вместе удерживаем при Церкви народную школу. Все церковные требы иерей исполняет и без помощи диакона, который может неуклонно посвящать свою деятельность школе своего прихода. Его не оторвут во время урока для напутствия умирающего, для крещения новорожденного и для других церковных треб. В учебные дни он в школе, а в воскресные и праздничные он сослужит иерею, что для прихода также не лишено важности. Трудно было содержать диаконов в сельских приходах, однако желательно не только для благолепия, но и для ясности богослужения, чтобы диакон возвратился и в сельские храмы.

Вместо того, чтоб учреждать во множестве учительские семинарии, не лучше ли обратить расточаемые на это средства на содержание диаконов, которые со своим священным знанием соединяли бы обязанности учителя народной школы? Самое обучение выиграло бы чрез это в единстве. Один и тот же наставник преподавал бы и закон Божий, и все другое. Мальчики и девочки приучались бы к Церкви, а не отучались бы от нее, и чрез ее горнило проходило бы все то, что им требуется знать и что они могут с пользой усвоить.

Церковно-приходские школы

(из одноименной статьи)

Во все века существования Русского государства народная школа следовала за церковью и была неразрывно связана с нею. В нашей «Летописи» отмечено, что «ученье книжное» следовало за построением церквей: «И нача Володимер ставити по градом церкви и попы, и люди на крещенье приводити по всем градом и селом и даяти дети на ученье книжное»; «И ины церкви Ярослав ставляше по градам и по местам, поставляя попы и дая им от именья своего урок (содержание), веля им учити люди, понеже тем есть поручено Богом».

Министр народного просвещения в циркуляре к попечителям учебных округов засвидетельствовал несомненную истину, что «православное духовенство с первых времен основания Русского государства стояло во главе распространения образования в народе… Эта строго церковная школа вместе со всем влиянием церкви создала силу и мощь нашего отечества. В течение 900 лет народ имел для всей своей массы одно училище – церковь, был руководим одним учителем – духовенством».

Если в этой системе народного просвещения и были недостатки, то, говорил Филарет, митрополит Московский, «удобнее и благонадежнее исправить их, нежели изыскивать и вводить системы новые, искусственные, неиспытанные, неоправданные, не сильно обнадеживающие успехом и сильно угрожающие в случае неудачи, потому что эта неудача прострется на всю Россию».

Указывал знаменитый иерарх и на другие затруднения и опасности от перемены системы народного просвещения. «Предполагается, – говорил он, – образовать особых светских наставников, которым будут вверены училища, а духовенство будет лишь приглашаемо, где заблагорассудит светское начальство, к преподаванию Закона Божия. Не говоря уже о том, что такие училища будут дорого стоить, тогда как теперешние училища, руководимые и часто содержимые духовенством, почти ничего не стоят, наставников, требуемых в великом числе, не легко избрать и приготовить, между тем как теперь в священнослужителях представляются люди готовые и свидетельствованные».

Так писал Филарет, но его слово оставлено было без внимания. Изобрели «клерикализм», у церкви отняли школу; а между тем развилось «хождение в народ», чтоб учить его уму-разуму… Правительство бездействовало; но сам народ, руководствуясь только своим здравым смыслом, счел необходимым изловить первую серию подобных учителей и, связав, представил их по начальству.

За ними явились другие деятели, которые, наученные прежним опытом, обратились к скрытной пропаганде своих учений. Лучшим средством для достижения своих целей они считали руководство народной школой. «Когда взята будет школа, – писал их учитель Писарев, – тогда победа будет упрочена, таракан будет пойман. Взятие школы составляет важнейший результат победы и драгоценнейший плод победы. Взять школу – значит упрочить господство нашей идеи над обществом».

Под предлогом опасности «клерикализма» преобладающее попечение о народной школе предоставлено не духовенству, а «вольнопрактикующим педагогам». Эти последние особенно настаивали на том, что «ученик народной школы, как будущий член общества, должен знать свое настоящее положение в обществе, что ему должен быть показан выход из его настоящего, незавидного положения».

* * *

Наконец, были Высочайше утверждены «правила о церковно-приходских школах». Причем Его Величеству благоугодно было на всеподданнейшей записке по этому предмету собственноручно начертать: «Надеюсь, что приходское духовенство окажется достойным своего высокого призвания в этом важном деле».

Святейший Синод, препровождая к подлежащему исполнению Высочайше утвержденные правила о церковно-приходских школах, выражает надежду, что священники, руководствуясь 10 правилом седьмого Вселенского собора, будут помнить, что им «паче всего подобает учить отроков, читая им Божественное Писание, ибо для сего и священство получили».

Подольский епархиальный училищный совет входил в специальное рассмотрение вопроса об учителях в церковно-приходских школах и пришел к следующим заключениям: «Для того чтобы дело народного образования в духе святой веры могло совершаться с желаемым успехом, чтобы церковно-приходские школы могли быть открыты и существовать с действительною пользой для народа по возможности во всех приходах, прежде всего и паче всего необходимо, чтобы все священники глубоко сознали высоту своего призвания по отношению к своим прихожанам, чтобы слова Господа Спасителя, выражающие самую существенную обязанность пастырей церкви: идите, научите все народы (Мф. XXVIII, 19), и слова седьмого вселенского собора ни у одного из них никогда не переставали быть важнейшим предметом размышлений, желаний и стремлений, чтобы каждый священник всегда твердо помнил и глубоко сознавал, что он, пренебрегая священною своею обязанностию учить своих пасомых и заботясь главным образом о своих только материальных выгодах (Филипп. II, I 21), не только подлежит суду Божию и суду св. церкви, но и является в самой народной среде предметом негодования и соблазна как человек, незаслуженно пользующийся материальным вознаграждением за то дело, которого он или вовсе не исполняет, или исполняет небрежно, без должного усердия (Иезек. XXXIV, 3-10)».

Еще задолго до издания положения о церковно-приходских школах нам доводилось говорить об этом предмете. Чтобы не перефразировать своих слов, мы припомним сказанное нами в № 290 «Московских ведомостей» за 1882 год:

«Священнослужитель – вот по преимуществу призванный народный учитель, и везде, где государство не находится в борьбе с церковью, стараются народную школу удерживать сколь можно в теснейшей связи с религиозными учреждениями».

Отметим, что до недавнего времени воспитанников прежних духовных семинарий можно было встречать во всевозможных профессиях, и замечательно, что часто прямо с семинарской скамьи они начинали вести поручаемое им дело с таким уменьем, как будто именно к этому делу специально готовились многие годы. Такова была сила старого дисциплинирующего ум учения, которое так неосмотрительно заменено винегретом разных сведений.

Воспитанники нынешних духовных семинарий вместо того, чтобы с течением времени возрасти в силе, различными реформами расслаблены и унижены. Во многом их опередили гимназисты; не принимают семинаристов без экзамена и в университеты. Тем не менее, они все же стоят несравненно выше воспитанников так называемых учительских семинарий, потому что в духовных семинариях ученики проходят хотя недостаточную для подготовления к высшей богословской науке школу, но все же действительную и продолжительную школу, тогда как в учительских семинариях ничего нет, кроме простой дрессировки.

Духовная семинария несравненно более соответствует требованиям науки в высшем смысле этого слова, чем учительская семинария. Воспитанник духовной семинарии по самой продолжительности пройденного им курса может с полным правом считаться представителем просвещения в среде народа, независимо от своего богословского характера. Он владеет образованием, бесспорно превосходящим все, чего может потребовать народное обучение.

* * *

Научить детей читать, писать, считать и начаткам учения Православной Церкви – вот основная задача церковно-приходских школ. Если они успешно исполнят эту задачу, то этим самым окажут великую услугу делу просвещения народа.

Более даровитые и любознательные дети перейдут в дальнейшие училища. Усвоившие себе только простую грамотность имеют возможность с течением времени дополнить свое образование самостоятельным чтением Священного Писания, книг исторических, по сельскому хозяйству, географии, гигиене.

Постом и молитвой

(из статьи «Постом и молитвой искупим нашу вину по отношению к воспитанию настоящего поколения»)

Первоначальное христианство в годины гонений и наша Древняя Русь во время великих народных бедствий, голода и повальных болезней устанавливали пост и молитву. Обычаи древности не по плечу нашему расслабленному времени, но глубокая мысль, лежащая в посте и покаянии, не теряет силы и ныне. Не хотели по доброй воле, так под ударами должны мы очнуться, отрезвиться, самоуглубиться, сознать причины наших несчастий, чтобы возродиться нравственно. Не сделаем этого теперь – тем хуже для нас, тяжелее будет расплата впоследствии, а ее не избежать, таков непреложный закон Божией правды.

Не будем самообольщаться, не будем сваливать всю вину на ничтожную кучку ошалелых мальчишек; виноваты они, но еще более виноваты мы. Мальчишки – это наши дети, и не только по плоти, но и по духу, и что бы мы ни говорили, нам не отвертеться от правдивого укора. Мы вскормили эту среду, среди нас она взросла, мы ее поддержали нашей дешевой насмешкой, легкомысленным, детским отношением ко всем основам общественной жизни; мы сами в ослеплении помогали расшатывать один за другим все нравственные и исторические устои общежития.

Говорили ли мы с нашими детьми языком правдивым, искренним, твердым, как прилично взрослым, опытным людям? Были ли мы авторитетными руководителями нашей молодежи?

К стыду нашему, должно признаться, что мы оставили наших детей на произвол всяких веяний и нашим молчанием давали этим вздорным веяниям укореняться; хуже того: мы часто лицемерно одобряли нелепости, гаерствовали заодно с мальчишками, рукоплескали нравственной и умственной разнузданности.

Могли ли мы при таком положении сохранить свой законный авторитет? Естественно, нет; мы выпустили его из рук, и он перешел к болтунам, фразерам, якобы несущим нам последнее слово науки и прогресса; и чем менее смысла и нравственного достоинства имело это слово, тем казалось оно истиннее, патентованнее.

Гоняясь за разными видами либерализма, не понимая сущности свободы, мы попали в рабство, и притом в самый худший из видов его – в духовное рабство со всеми его последствиями. Оно развило в нас присущие ему пороки: трусливость, лицемерную угодливость, бесхарактерность. Прежде чем высказаться, мы справляемся мысленно, подходит ли то, что хотим сказать, под камертон того или другого болтуна.

Мы потеряли естественность и самостоятельность, мы перестали быть самими собою. Сколько лганья, сколько лицемерия накопилось в нас! Дошло до того, что люди стыдятся лучших своих чувств, и если эти чувства проскальзывают в них по неизбежной потребности натуры, торопятся как можно скорее задушить это отсталое, несовременное проявление.

Да послужит же испытанный удар к очищению нашей нравственной атмосферы! Вспомним, какой великой трудности задачи стоят перед нами. Проникнемся же наконец сознанием, что серьезные задачи требуют серьезных людей для своего разрешения. Трудное дело могут поднять и нести лишь сильные люди, люди дела, а не фразы.

Как надо обучать студентов

(из статьи «Университетский вопрос»)

В университетском вопросе мы не считали себя призванными адвокатствовать за права и достоинство правительства. Имеется столько учреждений и лиц, призванных ограждать эти права и поддерживать это достоинство: и министры, и члены Государственного совета, которых так много и которые, конечно, прежде всего заботятся о восстановлении авторитета правительства там, где он пошатнулся, и об усилении его действия там, где оно ослабело.

Если бы, по неисповедимому велению рока, правительственные учреждения и лица вместо того, чтобы поддерживать авторитет правительства, старались ослабить его, то нам не приходится быть plus royaliste que le roi (большим реалистом, чем сам король).

Если правительственные лица вздумали бы почему-нибудь изгонять правительство оттуда, где оно должно присутствовать и действовать, то что же нам тут делать? Наш крик был бы напрасен, и нас сочли бы за нарушителей тишины и общественного спокойствия, нас ославили бы агитаторами и революционерами более опасными и, во всяком случае, более вредными, чем агитаторы антиправительственные, ибо эти последние шли бы дружно к одной цели с теми невозможными правительственными деятелями, каких мы только в фантазии можем представлять себе возможными.

В университетском вопросе мы говорили только в интересе науки, учащегося юношества, родителей, общества, которое нуждается в образованных и сведущих людях. Всякому русскому человеку позволительно желать, чтобы в наших университетах действительно жила наука, чтобы учащееся в них юношество действительно выносило из них образование, которое и самих учащихся поднимало бы на высоту, и стране обращалось бы в пользу.

Непонятно, для чего нужно было бы учреждать и содержать университеты, если не для того, чтобы учащееся в них юношество получало возможно лучшее образование. Было бы ни с чем не сообразно привлекать в университеты тысячи молодых людей для науки и не принимать мер к тому, чтобы они действительно получали образование, соответственное требованиям избираемой ими отрасли ведения. Приманивая льготами и правами молодых людей к университетам, правительство, очевидно, принимает на себя ответственность за то, чтобы годы университетского учения протекали для молодых людей не бесплодно и завершались бы не одними только этими правами, которыми оно привлекает их, но и образованием по каждой специальности, достойным этого имени.

Провести без пользы лучшие годы жизни, в которые человек окончательно формируется, значит провести их не только без пользы, но прямо во вред и себе, и обществу. Было бы ничем необъяснимым небрежением, даже, можно сказать, жестокостью, относительно этих молодых людей оставлять их на произвол случая, не зная, учатся ли они и чему и как учатся.

Если бы наши университеты были свободными университетами, то есть если бы они были заведениями частными и правительство не принимало бы никакого участия ни в их учреждении, ни в их содержании, не привлекало бы в них юношество дарованием прав, то вопрос имел бы иной характер, и очень может быть, что эти заведения давали бы, в силу конкуренции, результаты хорошие, то есть соответствующие требованиям науки по разным специальностям. Но наши университеты суть заведения правительственные, преподаватели их состоят на государственной службе и на казенном содержании, и молодые люди обязываются слушать именно этих преподавателей. Не обязана ли в свою очередь государственная власть знать близко этих преподавателей и удостоверяться, действительно ли учащиеся по окончании установленного курса приобрели то образование, какое соответствует избранной ими профессии и требованиям науки в ее современном состоянии?

Действительно ли будущий врач способен врачевать, а не морить людей, действительно ли будущий учитель будет учить, а не портить молодые поколения, действительно ли будущие администратор и судья окажутся на высоте своего призвания?

Все это знать и посредством особых органов во всем этом удостоверяться необходимо правительству, коль скоро оно привлекает молодых людей в свои университеты и обязывает их учиться в них для достижения прав, сопряженных с так называемыми свободными, или высшими, общественными профессиями. Что же, однако, мы видим?

Правительство вовсе не знает и не заботится знать тех ученых, которым доверяет таким образом участь отборной молодежи своего народа, а с тем вместе и судьбы его.

Оно предоставило профессорским коллегиям право не только давать прямо ученые степени, с которыми непосредственно соединяются права и чины, но и право самопополнения, то есть подбора своих членов, тех преподавателей, которые бесконтрольно и самовластно моделируют умы и решают участь своих обязательных слушателей. Созданы корпорации, которым предоставлен правительственный авторитет, но которые в своей деятельности и в ее результатах совершенно от правительства независимы.

Свобода и власть – вот два термина, которые смешиваются самым грубым образом. Если хотите, предоставляйте всякому свободу учить и учиться. Но если вы обязываете учиться, если вы обязываете кого-нибудь к чему-нибудь, то вы принимаете на себя всю ответственность в деле. Все обязательное, всякая власть в государстве может быть предоставляема только государственным органам, которые не могут действовать по своему произволу и должны быть регулируемы и контролируемы общей государственной системой; государство должно знать тех лиц, кому оно предоставляет власть действовать в известной сфере, наблюдать за ними и знать, как они действуют.

* * *

Мы просим наших г-д Ласкеров и Рихтеров нашего парламентаризма не набрасываться на нас. Мы, право, не обскуранты, не ретрограды, не враги свободы. Мы даже не считаем себя заслужившими почему-то придаваемую нам кличку консервативной партии. Мы ни к какой партии не принадлежим, и всего менее к тем партиям, которые под какой бы то ни было кличкой ратуют против науки, просвещения, свободы.

Мы всегда стояли на страже интересов науки и, сколько было наших сил, боролись и с невежеством, и с самодурством, и со злокозненностью, которая под предлогом либерализма тщилась освободить наше образование от науки. И чего нам стоило поддерживать требования науки при всех возникавших у нас учебных вопросах!

Не мы ли были неумолкавшими адвокатами основательного учения в наших гимназиях, дабы учащиеся в них подростки выходили людьми, способными для высших задач образования, и чтобы русское образование было не ниже, чем где бы оно ни было?

Нас могли упрекать разве в том, что мы слишком высоко поднимаем требования науки в борьбе с противниками, которые бьются из того, чтобы ослабить и подорвать их. Не противники ли наши всех оттенков прибегали ко всяким ухищрениям и неправдам, домогаясь, чтобы в наших гимназиях учили и учились как можно менее и как можно хуже и чтобы наши университеты были отворены настежь для неучей?

Бесстыдство доходило до того, что все это высказывалось без обиняков. Под именем науки нашими противниками предлагалось фальшивое подобие ее, а самая наука как путь к знанию провозглашалась не только делом излишним, но чуть ли не обскурантизмом, во всяком случае началом не либеральным, так как она забивает-де головы и стесняет свободу мысли.

Мы желаем, чтобы наши университеты давали нам людей поистине знающих и более или менее сильных в своей специальности, ибо scientia est potentia (знание – сила), между тем как наши противники клонятся к тому, чтобы из наших университетов выходили хлыщи, которых, к истинному бедствию русского народа, не оберешься у нас.

Как стоим мы за науку, так стоим и за свободу. Мы высоко ценим свободу, а потому стараемся более всего оберегать ее чистоту, ее существо, ее права. Что предоставляется свободе, то не должно быть обязательно: вот что несомненно и твердо. В каждой области ведения, во всем, что зовется наукой, есть нечто необходимое и, стало быть, обязательное для тех, кто претендует на обладание наукой, и есть нечто предоставляемое свободе.

Мы хотим – и всякий, кто понимает дело, не может не хотеть вместе с нами, – чтобы предоставленное свободе оставалось свободным, а не навязывалось умам через авторитет власти. Мы желаем, чтобы у нас широко и обильно развивался интерес знания и исследования во всех сферах ведения, по всем факультетам. Всякая попытка, хотя бы односторонняя и ошибочная, в области научного исследования может принести только пользу. В этих попытках, в этих исканиях (причем неизбежны и заблуждения) состоит жизнь науки, а только живая наука чего-нибудь стоит и может быть плодотворна. Нечего опасаться заблуждений, свойственных всякому исканию, лишь бы оно было предпринято в духе науки, то есть по ее методам, в которых заключаются ее сила, ее существо, ее самокритика и самоповерка.

* * *

Итак, мы не только не против свободы научного исследования, но ждем не дождемся, чтобы у нас пробудилась эта неутомимо исследующая, самоотверженно ищущая, бесконечно преданная своему предмету мысль, не щадящая ни усилий, ни труда и обращающая всю жизнь и душу человека на предмет его изучения.

Как были бы мы счастливы, если бы довелось нам и у себя дожить до появления таких подвижников умственного труда, в котором заключается благороднейшая и плодотворнейшая сила прогресса народов и человечества. Но во имя свободы и в интересе науки мы считаем своим долгом протестовать против обязательности тех учений, которые предоставляются свободе, а по тому самому подлежат разномыслию и спору. Только бесспорное есть достояние науки, и только оно должно иметь обязательную силу для претендующего на обладание ею, только это бесспорное может быть требуемо именем государства и сообщать признаваемые им права.

Мы отнюдь не желаем стеснения свободы преподавания, но мы весьма естественно желаем, чтобы преподаватели в наших университетах были ученые, достойные этого имени, действительно знающие, проникнутые духом своей науки, любовью к ней, освоенные с ее источниками и методами. Весьма естественно, что, кому дорого дело, тот не может желать, чтобы оно попадало в руки шарлатанов, вертопрахов, пустословов и тупиц.

Итак, предоставляя свободное свободе, мы не можем по силе логики не желать, чтобы обязательно требовалось только обязательное. Испытанию может и должен подвергаться испытуемый не из всего того, что предоставлено свободе его любознательности, а только из основных предметов факультета, и только из того, что есть в них общепризнанного, для всех знающих равно обязательного.

При развитии научного интереса могут возникать разные гипотезы, которые, быть может, со временем оправдаются и войдут в науку как дознанная истина, а быть может, окажутся пустоцветом. Есть, наконец, ученая роскошь – утонченные и дробные специальности в каждой области ведения, которые интересуют лишь немногих, но не могут стать предметом обязательного требования без умственного насилия для учащихся.

Мы говорим наука; но этим словом обозначаются весьма разнородные вещи. Есть науки точные и положительные, которые по своему содержанию везде одни и те же, науки строгих методов, поступающие шаг за шагом, отличающие верное от вероятного в разных степенях.

Преподаватель связан в этих науках предметом их, и все достоинство преподавания состоит в том, чтобы слушатели усвоили себе должным образом и доказательно истины, факты и обобщения, установленные в науке и всеми знающими одинаково понимаемые. Но есть доктрины, которые изменяются во всем своем составе от страны к стране, от университета к университету, от головы к голове.

Такими доктринами наполнены у нас особенно два факультета, которые в том виде, как они у нас существуют, могут быть названы азинариями наших университетов. Мы разумеем факультеты юридический и историко-филологический, куда поступают не только искатели знаний, которым эти факультеты, по своему именованию, посвящены (эти искатели, к сожалению, не находят, чего ищут), но и те молодые люди, которые ищут только получить легким способом права, связанные с высшим образованием; вот эти не ошибаются и действительно находят, что ищут: то, что составляет силу этих факультетов, что сообщает им по преимуществу научный или ученый характер, то, ради чего они существуют – насущного хлеба науки, – в них теперь нет или почти нет, если же что и окажется, то разве для вида, а не для питания. Зато перца и корицы в них сколько угодно.

Под разными наименованиями – философии права, государственного права, уголовного права, истории литератур и т. п. – тут есть все: и отрывочные афоризмы, вырванные из систем разных мыслителей, ни на чем не основанные обобщения, бездоказательные мнения в ассерторической и аподиктической форме, произвольные подборы фактов без научного метода и критики. Об изучении источников права нет и помину. Классической филологии, без которой филологические факультеты не имеют смысла, в них не ищите.

* * *

Теперь спрашивается: на каком основании правительство обязывает изучать эти произвольные доктрины, эти мнения и суждения, которые на лучший конец представляют собою только выражение разномыслящих партий? Ради чего правительство принуждает юных слушателей усваивать воззрения той или другой партии? Какой партии держится оно само?

Весьма естественно думать, что в политических и философских воззрениях правительство держится законов, преданий, народной мудрости, наконец, Церкви своей страны. Если так, то следовало бы предполагать, что правительство обязывает преподавателей преподавать, а слушателей – слушать патриотические и православные доктрины. Но если правительство возымело бы такие виды, то оно поставило бы себе неисполнимые задачи. Где нашло бы оно этих просвещенных патриотов, которые из недр своей страны, из ее истории и духа ее народа извлекали бы мудрость своих проповедей? Не вернее ли, напротив, в заведениях, посвященных науке, строго держаться только ее требований?

Патриотической мудрости для обязательного преподавания и усвоения в университетах правительство административными способами не создаст. Зато, придавая свободному обязательность, оно обязывает учащуюся молодежь усвоять себе чужие воззрения и доктрины партий, с которыми ни русский народ, ни русская государственная власть не имеют ничего общего. Скажем попросту: благодаря странной системе, господствующей в наших университетах, выходит так, что правительство нередко прямо вынуждает учащуюся в них молодежь моделировать свой образ мыслей по тем доктринам и воззрениям, которые противоречат законам и государственному строю страны.

Зачем же правительству нужно, чтобы учащиеся в университетах молодые люди для получения прав экзаменовались не из науки, как остроумно сказано в «Санкт-петербургских ведомостях», а из профессора! Зачем придавать обязательную силу тому, что во всяком случае может быть только допускаемо? Как же теперь нам, свободным людям, бороться с воззрениями, которые правительство посредством своих заведений вбивает учащимся насильно в голову? Или в самом деле правительству нужно, чтобы все мыслили, как, например, профессор Градовский, или судили, как профессор Орест Миллер?

Правительство не может установить правильное и плодотворное учение в своих университетах иначе, как строго разграничив свободное и обязательное и для этого отделив испытания на государственные права от преподавания. Только посредством правильной системы экзаменов, не зависимых от произвола университетских коллегий, может правительство регулировать и состав факультетов, и характер преподавания в них; только этим средством можно установить правильные и чистые отношения между наставниками и слушателями.

На твердой русской почве

(из статьи «Все, что противоречит основному строю русского государства, должно быть устранено из него самым решительным образом», к сороковому дню гибели Александра II)

Завтра – сороковой день по кончине Монарха, которого оплакивает Россия. До сорока дней, по верованию нашей Церкви, отшедшая душа находится еще в тайной связи с нами, постепенно освобождаясь от земных уз. Завтра мы как бы вновь и в последний раз простимся с Государем, так много сделавшим для нашего отечества, пострадавшим и потерпевшим мученическую смерть за него.

Молясь об упокоении отшедшей души Монарха, помолимся и о его России, переживающей ныне тяжкий кризис.

Нелегко переживать кризис; однако лучше пусть он несколько продлится, лишь бы разрешился вполне благополучно. За кризисом должно последовать или полное выздоровление, или безнадежное ухудшение недуга. Всякая ошибка может иметь теперь роковые последствия.

Что теперь нам делать? Прежде всего, не задавать себе подобных вопросов. В этих-то беспрерывных вопросах и состоит наш опасный общественный недуг. Что нам теперь делать? Да просто стать твердо на ноги, очнуться от дремоты, отряхнуться от праздномыслия и делать то, что у каждого под руками. Со вчерашнего ли дня началось существование России? Русская держава есть создание тысячелетней истории. Россия не вопрос, Россия не мнение, не идея, не отвлеченная формула; это самая реальная реальность, многосложная и громадная. Россия есть до бесконечности организованная индивидуальность, своеобразная и сама себе равная. Если она существует, то, стало быть, есть основы и законы ее существования. Вот та твердая почва, на которой мы должны очутиться, чтобы выйти благополучно из кризиса; вот на чем следует стать твердо.

Что делать? Очевидно, следует делать то, что требуется основными законами нашей страны. Если мы в чем-нибудь отступили от них, поспешим прийти в согласие с ними. Все, что противоречит основному строю Русского государства, должно быть устранено самым решительным образом. Вопрос не в том, что лучше вообще, а в том, что полезно для нашего государства в данный момент его существования. Если мы призваны заботиться о чьем-либо существовании, то не следует отвлекаться от него мыслью или разбрасываться по сторонам.

Последнее царствование, столь славное, но злодейски прерванное, было ознаменовано великими преобразованиями, которые подняли множество вопросов. Не осталось ничего в нашем быту, что не подверглось бы вопросу, все зашаталось и заколебалось, и из виду у нас пропал самый субъект преобразований и улучшений. Субъект же этот есть Россия, Русское государство, и мерой, определяющей достоинство преобразований, должно быть не что иное как государственная польза. Одному может казаться лучшим то, другому – другое. Для отвлеченной мысли, так же как и для фантазии, нет ни конца, ни предела. Но в законодательстве, в правительственной деятельности, в вопросах политических все должно быть подчинено государственной пользе и ею измеряться.

Всякое уклонение нашей мысли за черту государственной пользы, точно так же как и всякая отвлеченность, невольно уводит умы на дурной путь, который ведет к измене вольной или невольной и поощряет врагов.

Тайные враги России

Средства и способы тайных врагов России

(из одноименной статьи)

Будущий историк нашего времени посреди разных характеризующих его явлений с изумлением остановится перед тою неслыханною игрой, которую ведут теперь ловкие люди перед публикой, нисколько не стесняясь и даже пользуясь ее присутствием.

Историка поразят та неутомимость и уверенность, с которыми эти люди ведут свою игру, и он будет с напряженным интересом разыскивать, кого же и какими путями хотели обмануть эти искусные люди. Повесть о том, как Яго опутывал своими сетями великодушного и доверчивого Отелло, исполнена глубокого интереса; во сколько же крат интерес должен быть сильнее, когда дело идет не о вымысле, не о потаенной темной интриге, в которой замешана участь одного или нескольких лиц, а о мистификации, имеющей предметом своим дела целой страны и нагло передергивающей свои карты перед глазами целого мира!

Мистификация, о которой мы говорим, имеет своим предметом русские дела, и расчет игроков основан на особых обстоятельствах, характеризующих в настоящее время русские дела.

Кого-то из нас хотят уверить, что русский народ в своем государстве есть не больше как партия, притом весьма дурного свойства, именуемая ультрарусскою, что забота о сохранении единства и целости Русского государства есть в Русском государстве односторонность и крайность весьма вредная и именуемая ультрапатриотизмом.

Затем кого-то из нас хотят уверить, что есть еще партия либеральная, партия прогресса, которой следует в России господствовать. Что еще делают эти игроки? Они берут великие имена и с неслыханною дерзостью делают эти имена символом этой так называемой ими либеральной партии, всего антирусского, всего, что только есть в России чуждого русскому народу и неприязненного Русскому государству, – символом идей и стремлений, возмущающих до глубины гражданское чувство всякого честного и мыслящего человека в России.

Как же они поступают для достижения такой цели? Пользуясь скудостью публичности в наших делах, они не отступают ни перед какою ложью, ни перед каким подлогом, ни перед какою чудовищностью для того, чтобы выставить всякое проявление русского национального чувства, всякий голос, служащий органом очевидных простому здравому смыслу интересов Русского государства как нечто враждебное и оскорбительное лицам, которым национальные и государственные пользы России не могут не быть особенно близки к сердцу.

Таким образом, с усилием и настойчивостью, достойными лучшего дела, она поучают во всеуслышание, что говорить и действовать в смысле русской национальности и русского патриотизма значит не только быть дурною и зловредною партиею, которой они дают имя ультрарусской или ультрапатриотической, но и быть еще органом какого-то бессмысленного, чудовищного, невозможного личного антагонизма, и что защищать русские интересы от зла явного или тайного, от врагов внутренних или внешних – значит оскорблять достоинство высоко чтимых в России имен.

Чтоб уронить имена неприкосновенные, чтобы фальшиво представить их обществу в антагонизме со всем, что только есть в России русского, они придумали такое средство: он выдают себя их защитниками и ревнителями; высоко стоящие лица, которые не могут иметь ничего общего с их тайными умыслами, они окружают коварными изъявлениями своего сочувствия и лицемерной преданности и стараются произвести на публику впечатление, что между ними и этими лицами есть солидарность.

Как способны они действовать путями тайной интриги, об этом можно заключать из того, как они действуют в сфере гласности, на виду у всех. Они пишут памфлеты, оскорбительные не для тех, на кого они нападают, а для тех, кого они лукаво чествуют. Под предлогом апологии высокостоящего лица, под предлогом защиты его от небывалых и ими самими нагло выдуманных оскорблений они излагают возмутительные и ядовитые учения, ругаются над истиной и здравым смыслом, ругаются над русским обществом, над русским правительством и цинически щеголяют своею недобросовестностью.

Чем бесчестнее обнаруживаются они сами, тем более у них расчета компрометировать собою имена, за которые они прячутся и которые в то же время они осмеливаются брать под свою защиту. Пользуясь сумраком производимых ими смут и недоразумений в общественном мнении, эти люди добиваются двоякой цели: они хотят провозить свою контрабанду под флагом, на который не имеют никакого права, и в то же время, с другой стороны, своею контрабандою бесславить этот флаг.

Умышленно возбуждая своими поступками и замыслами, цинически выставляемыми напоказ, всеобщее негодование в людях честных, они прячутся за этот флаг и относят не к себе, а к нему выражения возбуждаемого ими негодования.

Вот их тактика, и вот каким образом они рассчитывают плодить у нас печальные смуты и недоразумения.

Попытки гнусных злодеяний

(из статьи «Возобновление злоумышленных попыток в России»)

Все в России спокойно. Как никогда не было у нас, так нет и теперь ничего похожего на то, что зовется революционными элементами; у нас нет ни пролетариата, ни рабочего вопроса, ни претендентов, ни организованных политических партий, домогающихся власти.

У нас не было революционных элементов, но была на Россию накинута революционная сеть. Революционных элементов не было, но была искусственная фабрикация их. Они фабриковались не из народа, но, напротив, посредством разобщения с народом, с его жизнью, с его духом, с его историей, – фабриковались из детей, из учащейся молодежи, которую злоумышленная пропаганда уловляла в свои сети.

При прежнем состоянии нашей школы, при крайнем упадке дела воспитания и учения фабрикация эта была делом легким; был наработан многочисленный контингент обезумленных, нафанатизованных молодых людей, которые были рассажены по клеткам неведомой им организации и которым всякий возврат в Божий мир был отрезан. Эти погибшие люди натравлялись неведомою рукой для неведомой им цели на преступные покушения и злодейства. Ошибочная политика, которой держалось правительство, недоразумения и смуты, ею порожденные, способствовали развитию зла. Если бы наша школа оставалась в прежнем положении и если бы правительство продолжало идти тем же путем, нет предела бедствий, какие пришлось бы испытать нашему отечеству.

Мы были на краю бездны. Но над Россией бодрствует Божий Промысл, который попускает удары нам в поучение и во спасение, но чудесно спасает от ударов погибельных. Дела наши поправились, школа наша вышла из тех ложных условий, которые не воспитывали, но губили юные силы. Многое сделано, многое делается и еще многое остается сделать; но мы могли успокоиться в уверенности, что почва для вражеского обмана отнята, что сеть, которою он опутывал нас, разорвана.

Нельзя сказать, чтобы вовсе перевелись люди, порожденные столь долговременного смутой, люди, которым нет возврата. Многие из них уже поседели, но их еще немало. Они еще продолжают свою деятельность, примыкая ко всем революционным смутам в чужих краях, участвуя в них, руководя ими. Они бродят и внутри России, не отставая от своего ремесла, но при условиях далеко не прежних. Для оживления их деятельности в России нужны какие-либо особые стимулы, но уж им ни набрать многочисленного контингента для своего проклятого дела, ни завязать снова ту сеть организации, которая прежде так обильно ими наполнялась.

* * *

В настоящее время все внутри России спокойно, все идет к водворению порядка, к усилению власти, к ограждению законных прав и свободы, к обеспечению правильного и плодотворного прогресса. Нигде во внутренних делах никакой опасности; все направляется тихо, но ровно и твердо на путь, указуемый здравым смыслом и все более и более входящим в силу разумением истинных народных потребностей и действительных интересов страны.

Но если все спокойно в наших внутренних делах, то можно ли сказать, что все спокойно в наших внешних, в наших иностранных делах? Наши фальшивые революционные элементы, не находясь ни в какой связи с народом, ни с одним из его классов, ни с каким из его интересов, служат делу, ему противному и вражескому. Они ищут только смуты, им нужно только разрушение, и они повинуются всякой команде, которая их к тому побуждает и поддает им в этом направлении жару. Этим кондотьерам все равно, кому бы ни служить.

В настоящее время обостряется кризис в Европе, происходит перемещение сил, перемена фронта. Употребляются неимоверные усилия, прибегается ко всем возможным махинациям, хитростям и обманам, делаются громадные вооружения, изыскиваются и изготовляются сколь можно более действительные орудия разрушения. А разве возбуждение всякой внутренней смуты не есть орудие разрушения? Вражда как между людьми, так и между государствами при неразборчивости в средствах не всегда ограничивается открытым боем; война, а особенно в наше время, ведется не одними вооруженными армиями и не только штыком и порохом, с помощью разных новоизобретаемых разрушительных снарядов, но и всем, что может ослабить противника, расстроить, парализовать его.

Современная политика не ограничивается простыми и открытыми средствами; она прибегает ко всяким изворотам и пользуется всякими слабостями и недочетами противника. Политика в наше время у ловких людей превращается в некоторого рода психологию.

В России не было и помину в течение последних лет о каких-либо смутах, напоминающих кровавый призрак революции, который за шесть лет пред сим носился над Россией. Но сколько мы знаем, следя за делами, именно с того времени, как в Европе пошли толки о войне, о союзах и нейтралитетах, именно с того времени, как возникло опасение, что Россия не захочет долее оставаться в распоряжении чужих держав и захочет иметь свою политику, соответствующую ее достоинству и ее собственным интересам, – начали появляться у нас дурные признаки, стали замечаться так называемые самообразовательные кружки, в которые привлекаются молодые люди сначала для литературного препровождения времени, для чтения известных писателей, причем мало-помалу прочитываются и подпольные издания, которые, наконец, и становятся главным предметом занятий, рассуждений и толков.

Тут-то и улавливаются наиболее податливые птенцы и замыкаются в клетку, разобщаются туманом революционных идей с окружающим миром, подчиняются тайной команде, должным образом терроризуются и потом становятся слепыми орудиями для самых безумных дел, для самых гнусных злодеяний.

Кто стоит за пропагандистами

(из статьи «Сущность революционной пропаганды, работающей среди учащейся молодежи»)

Если когда-нибудь, то именно теперь, ввиду случая, бывшего на паперти Казанского собора в Петербурге, становится для всякого очевидною истинная сущность революционной пропаганды, которая у нас в продолжении пятнадцати лет работает среди учащейся молодежи.

Она не могла не обратить на себя внимания правительства и всего русского общества. Неоднократно произведенные следствия обнаружили действительно некоторого рода организацию; но для людей мыслящих было очевидно, что эта организация есть дело искусственное, не имеющее ничего общего с народною жизнью, совершенно ей чуждое, ничего о ней не свидетельствующее. Она служила признаком только дурного состояния нашей школы, с одной стороны, а с другой – существования некоторых интриг, имеющих надобность пугать Россию революцией.

Школа, слава Богу, поставлена в недавнее время в лучшие условия, которые отнимут охоту у интриги искать в ней орудий, годных для ее целей; но интрига еще имеет у себя достаточный запас порченых людей, которыми она и продолжает пользоваться, пока игра ее не будет совершенно раскрыта и чрез то не потеряет для нее самой интереса. Вот почему должно пользоваться всяким случаем, который может бросить свет на это дело.

Если дурная школа давала единственный годный материал для политической интриги, то спрашивается, какими способами могла интрига обрабатывать этот материал для своих целей? Способами этими весьма естественно служат те отрицательные доктрины, какие порождает всякая историческая эпоха и какими обильно и наше время. Для подобных доктрин всего податливее умы незрелые и вместе возбужденные. Мальчик, не знакомый с жизнью, еще не имевший времени освоиться с ее практическими условиями и в то же время ни умственно, ни нравственно не дисциплинированный, не приученный к основательному логическому мышлению, не способный к самостоятельной критике, ничего не знающий, а считающий себя всезнающим, такой легко поверит всему и пойдет за всяким вожаком.

Молодость, впрочем, всегда наклонна к увлечениям, но годы берут свое, и самые взбудораженные в молодости головы отрезвляются, предоставленные естественным условиям общественного быта.

С другой стороны, отрицательные идеи, как бы ни было вредно их действие на незрелые умы, сами по себе еще не делают их революционерами. Дурная книга может поколебать нравственные правила в молодом человеке, развратить его, сделать его негодяем, уголовным преступником. Но для того чтобы сделать его революционером, надобно, пользуясь его незрелостью и фальшивою умственною возбужденностью, еще фанатизировать его, распалить в нем честолюбие и заставить его поверить в какое-то великое дело, которому он призван послужить.

Занумерованный и посаженный в клетку таинственной организации, он окончательно теряет власть над собой и становится готовою жертвою всякого обмана; вокруг него образуется искусственная атмосфера, которая разобщает его с остальным миром и в которой все представляется ему в известной окраске. Он теряет всякий смысл действительности, всякое чувство господствующих в ней отношений.

И вот довольно нескольких сотен таким образом набранных и подготовленных безумцев, чтобы создать призрак революции и потом вызывать его по мере надобности. Интересы, пользующиеся этим революционным аппаратом, могут не иметь ничего общего с сумбуром, который бродит в голове несчастных фанатиков, высылаемых ими на улицу.

Мы не отрицаем, что ближайшие возбудители наших революционеров сами находятся под властью нелепых идей о всеобщем социальном перевороте, который будто бы они призваны произвести; но мы совершенно убеждены, что весь этот вздор не был бы сам по себе достаточен для того, чтобы поддерживать интерес игры, которая продолжается так упорно и так настойчиво.

Надо думать, и мы в этом совершенно уверены, что в игре замешано нечто более серьезное и что нити главной интриги уходят далеко за горизонт людей, одурманенных революционными идеями. Безумцы, исправляющие должность русских революционеров, сами не знают и не предчувствуют, чье дело они делают, выкрикивая на улицах свой сумбур, и чьи затем приводят в исполнение, губя себя так бессмысленно, так, наконец, нерасчетливо и несообразно с интересами исповедуемых ими учений.

Скажите, из какого побуждения могла бы революционная партия, – если бы таковая действительно существовала в России, существовала не как подделка, а как естественный продукт ее жизни, – из какого побуждения могла бы она подбить своих адептов на нелепую демонстрацию 6 декабря? Каким расчетом могла она руководиться, для того чтобы так позорно выставить себя? Было ли в ее интересе затеять этот фарс, который не мог рассчитывать ни на какой успех? Для чего революция могла бы толкать своих людей на явную для них пагубу безо всякой для себя надобности?

Нет, если была надобность произвести эту демонстрацию, то расчет, ее вызвавший, не имеет ничего общего с порывами безумцев, которые были ее исполнителями.

Почему-то в праздник 6 декабря, в день, не ознаменованный никакими революционными преданиями, никогда прежде не подававший повода к каким-либо революционного характера демонстрациям, собралась в Казанском соборе толпа, как слышно, в сто или полтораста человек, мужчин и женщин известного пошиба, неприлично вела себя в церкви и при выходе, к удивлению и негодованию выходившего вместе с ними народа, принялась кричать и приподняла нарочно для того взятого и прирученного ad hoc [для этого случая (лат.)] крестьянского мальчишку с красным флагом, на котором красовались слова «Земля и Воля», так часто повторявшиеся во времена польского восстания и с тех пор забытые.

Ватага эта, конечно, надеялась справиться с тремя-четырьмя городовыми и рассчитывала, учинив скандал, разойтись подобру-поздорову; но она не сообразила, что ее окружала еще более многочисленная толпа народа, с которою трудно было справиться… Сумасброды пустились бежать, но в руках народа осталось немало пленных, которые будут помнить день 6 декабря…

Спрашиваем еще раз: какую надобность могли иметь эти безумцы или их ближайшие вожаки, чтобы произвести свою гнусную и вместе так глупую демонстрацию? Хотели ли они испытать, какое впечатление произведет их кощунство на народ, выходивший из храма? Желательно ли им было изведать действительность патриотического одушевления, которое соединяет, особенно теперь, все сословия нашего народа? Но если ничто окружающее этих людей не поощряло их к учиненной ими выходке, то в искусственной атмосфере, среди которой они живут, они легко могли поверить, что подобная выходка требуется теперь интересами всемирной революции.

* * *

Но кому же была надобность пред открытием международной конференции в Константинополе вызвать призрак революции, якобы разъедающей недра России? Мы не знаем, кому именно, но мы знаем наверное, что есть такие интересы, которым понадобилось именно теперь морочить мир и пугать русское общество этим призраком. Еще лорд Биконсфильд при самом начале русского народного движения в пользу христиан, избиваемых в Турции, объяснял его действием тайных обществ. Тогда же было это подхвачено и развиваемо на все лады в заграничной печати.

А вот, – зачем ходить далеко? – именно в тот самый день, как получили мы известие об уличной демонстрации в Петербурге, получили мы и нумер «Journal des Debats», весь наполненный сказаниями и рассуждениями о революции, кипящей в недрах России и охватившей ее правительство. Большая, тщательно написанная статья трактует о недавнем назначении князя Черкасского. «Имя князя Черкасского, – восклицает «Journal des Debats», – бросает нам луч света».

Все стало теперь ясно. Это те самые разрушительные начала, которые Россия насылала на бедную Польшу после ее несчастного восстания. Это те самые разрушительные начала, которые в Царстве Польском подкапывались под исторические основы цивилизованного общества.

До сих пор все, даже враги России, отдавали справедливость благодетельным реформам, совершенным в Царстве Польском, впервые поставившим массы тамошнего народа в правильные условия цивилизованного общества, даровавшим гражданскую полноправность всем его классам, обеспечившим независимость и собственность миллионов людей, покрывшим страну улучшенными учебными заведениями с университетом во главе, даровавшим ей правильное судоустройство, какое действует во всех цивилизованных странах Европы, и положившим конец всему, что стесняло жизнь этой страны, вело к злоупотреблениям и порождало смуты, которые так дорого ей обходились.

Но автор статьи представляет деятельность русского правительства в этом крае как нечто соответствующее видам Парижской коммуны и заключает сетованием, что то же самое может повториться и в Болгарии, что нигилизм, возобладавший теперь в России, имея во главе своей князя Черкасского и его сотрудников, точно так же внесет революционную смуту и в мирную идиллию Оттоманской империи и поколеблет в ней основы цивилизации и общественного порядка.

Но, грозит нам «Journal des Debats», это не обойдется России даром. В случае ее успеха ей придется рассчитываться с революционною партией, которая, подкопав основы общественного порядка в Турецкой империи, возвратится восвояси с вящею силой… «Journal des Debats» мрачно предостерегает «консервативную партию» в России и ее правительство…

Все, нами переданное из рассуждений серьезного европейского органа, покажется невероятным; но все это верно.

Скажите, не вправе ли мы видеть в подобной выходке серьезного органа коррелат той уличной демонстрации, которая так неожиданно поразила всех нас? Не такая ли же это грубая ложь? А между тем ложь эта серьезно обдумывалась и писалась, и это стоило большего труда, чем подговорить сотню готовых сумасбродов на уличную демонстрацию…

Кто-нибудь нанимает же рыцарей пера писать тенденциозную ложь? Труднее ли, дороже ли стоит нанять погонщиков, чтобы бросить на улицу настеганных баранов? Если именно в эту минуту считается нужным пугать Россию революцией, если нагло уверяют ее в глаза, что побуждения, заставляющие ее действовать в интересе христианских населений Востока, за которые столько раз проливала она кровь свою, есть движение субверсивное, противообщественное, опасное для ее внутреннего спокойствия; если хотят уверить ее, что польские жандармы-вешатели были органами цивилизации, меры ее правительства, пересоздавшие Польский край, были делом революционного нигилизма, если после болгарских ужасов находят возможным говорить пред целым миром, что Россия угрожает Турции противообщественною революцией, – то почему же не попытаться произвести эффект в том же направлении посредством уличной демонстрации, как бы ни была она бессмысленна?

Демонстрация вышла не так удачно, как было бы желательно тем, кому она могла понадобиться. Исход ее доказал совершенно противное тому, что, по-видимому, предполагалось доказать.

«Вразумление» России

(из статьи «Революционные партии в России»)

В Берлине в «Post» появилась статья под громким титулом «Das Attentat in St.-Petersburg», которая характеризует революционные партии в России. Таковых оказывается три. Одна – это так называемые нигилисты; они относятся к прошедшему времени; их деятельность завершилась 1 марта 1881 года. Теперь их нет, жестокая репрессия их истребила. Что это была за партия? Какие это были люди? Они прибегали к разрушительным средствам, но в основе своей это были премилые люди.

Они требовали от правительства фантастической реформы, которая перенесла бы высшую власть на избираемое народом собрание, долженствовавшее возвести новое здание русского государственного устройства. Этот проект противоречил условиям действительности; но процесс заговорщиков доказал, что они стали преступниками не по злой воле, а вследствие глубокого оскорбления их нравственного чувства при виде порядков, встречающихся в управлении такого обширного государства, не смягчаемых противовесом автономных, народных элементов.

Протекло шесть лет; явились новые заговорщики; они удержали «жестокий метод разрушения», к которому прибегали нигилисты, но они имеют другой характер. Эти партии суть: во-первых, декабристы, во-вторых, панслависты. Декабристы происходят от 14 декабря 1825 года.

Заговоры последних шести лет, – свидетельствует «Post», – исходили не от нигилистов, а от декабристов. Зоркие наблюдатели обращают внимание еще на одну особенность: нынешние декабристы не ожидают ничего от переходного состояния, называемого анархией, а рассчитывают на то переходное состояние, которое создается войной. Их покушения должны доказать господствующему режиму, что только война и победа в состоянии возвратить ему исчезающее влияние. Декабристы рассчитывают, что во всяком случае самодержавие потерпит непоправимое потрясение, коль скоро его доведут до войны. Если русские войска потерпят поражение, династия будет вынуждена, отстранив прежних советников, привлечь к себе народ свободными учреждениями. Если же Россия победит, то задачи ее возрастут, победа будет считаться только временным успехом и о сохранении нынешнего режима опять-таки нельзя будет и думать…

Таков расчет современных декабристов, и странным образом они сходятся в этом случае со своими противниками, с так называемыми панславистами. Различие состоит только в том, что панслависты с уверенностью ожидают побед, которые укрепят их систему, тогда как декабристы совершенно другого мнения о способности России вести большую войну. Как бы там ни было, покушения декабристов служат лучшим подспорьем для целей панславистов, желающих добиться войны как можно скорее.

Какой же путь изберет Россия ввиду новых революционных покушений? – спрашивает берлинский политик. – Будет ли она непоколебимо продолжать теперешнюю систему или же вступит на путь внутренних реформ? Но в последнем случае, этого скрыть нельзя, панслависты поменяются ролями с декабристами (то есть пойдут на заговоры с разрывными снарядами), так как всякая действительная реформа должна начаться мерами, которые уничтожили бы нынешних утилизаторов господствующей системы, панславистов, а с ними и большую часть заправителей в дворянстве, в войске и в администрации.

Заметьте топорное искусство, с каким до умопомрачения смешиваются нигилисты, новоизобретенные декабристы и так называемые панслависты, под которыми канцлерская политика разумеет всех по-русски мыслящих в России людей, в сущности, все сословия ее народа. Декабристы разнятся от нигилистов только тем, что последние хотели чрез анархию достигнуть своих целей, а декабристы для достижения тех же целей тщатся своими заговорами возбудить войну. Панслависты же, имея свои цели и, собственно, только желая утвердиться во власти, также стремятся возбудить войну и потому, в сущности, солидарны с декабристами, пользуются их заговорами и сами в случае неудачи готовы продолжать деятельность нигилистов и декабристов. Для вящего курьеза следует упомянуть, что во главе последней партии, готовящей динамитные снаряды, канцлерский орган ставит обер-прокурора Святейшего Синода.

* * *

Все эти нелепости не заслуживали бы внимания, если б они не отличались изумительным нахальством своей тенденциозности и не служили бы к изобличению политики, которая не отступает ни пред чем, когда в горячую минуту понадобится сбить кого-нибудь с толку.

Интересно заметить также ту лихорадочную торопливость, с какою берлинские политики употребляют в дело все для вразумления России, что ей при данных обстоятельствах невозможно и помышлять о самостоятельности в своих международных делах.

Низкопоклончество перед Европой

(из статьи «Наше варварство – в нашей иностранной интеллигенции»)

Мы не знаем, кто больше заботится, сами ли мы или наши противники, о том, чтобы русские интересы подчинялись чужим, чтобы мы признавали над собой компетенцию Европы и связывали свои действия каким-то международным правом.

Наша интеллигенция выбивается из сил показать себя как можно менее русской, полагая, что в этом-то и состоит европеизм. Но европейская интеллигенция так не мыслит. Европейские державы, напротив, только заботятся о своих интересах и немало не думают о Европе. В этом-то и полагается все отличие цивилизованной страны от варварской.

Европейская держава, значит, умная держава, и такая не пожертвует ни одним мушкатером, ни одним пфеннигом ради абстракции, именуемой Европой. Никакая истинно европейская дипломатия не поставит себе задачей служить проводником чужих интересов в делах своей страны. Наше варварство заключается не в необразованности наших народных масс: массы везде массы, но мы можем с полным убеждением и с чувством достоинства признать, что нигде в народе нет столько духа и силы веры, как в нашем, а это уже не варварство…

Нет, наше варварство – в нашей иностранной интеллигенции. Истинное варварство ходит у нас не в сером армяке, а больше во фраке и даже в белых перчатках.

Наши образованные люди, публицисты дипломатического пошиба не понимали, что Европа, как политический термин, есть фикция, которая ничем не отличается от бредней социализма и всякого рода утопий. Стыдно было в писаниях с притязанием на серьезное значение встречать фразы о европейском ареопаге.

Эти господа не понимали, что Европа есть только удочка для их варварства и что если наши противники влекли нас на суд Европы и заставляли нас подчинять ей интересы нашего отечества, то этим требовалось только, чтобы мы с религиозным трепетом и благоговейно приносили самое дорогое для нас в жертву нашим врагам. С нами не церемонятся. Наше варварство эксплуатируют и не скрывают того, с уверенностью, что мы не поймем обмана и тогда, когда увидим его. Те самые правительства, те самые люди, те самые органы, которые твердят нам о Европе и интересах европейских, будут, нисколько не стесняясь нашим присутствием, смеяться над этим вздором.

* * *

Послушайте, до какой доходит это наглости. Сейчас прочли мы в лондонской газете «Times» очень меткую отповедь на сетования некоторых французских органов, что Европа вследствие бессилия Франции перестала существовать, причем французскими публицистами делаются упреки Англии за то, что она не поддержала Францию в борьбе, имевшей последствием ее теперешнее немощное положение.

Орган лондонского города замечает, что толковать о Европе в смысле какой-то силы, предписывающей законы нациям, есть нелепость, недостойная людей серьезных. Не ограничиваясь сарказмами, «Times» не церемонится объявить, «что общности (community) наций для охранения мира никогда не бывало, разве в дипломатических фразах», и рядом исторических примеров, от Реформации до наших дней, доказывает, что правительства и нации всегда руководились национальным интересом. По окончании больших войн улаживались общие соглашения, которые в течение времени упразднялись или силой, или развитием обстоятельств.

Словом, то же, что говорили мы: трактаты заключаются на мирное время и упраздняются войнами, которые ведут к иному порядку вещей, не имеющему ничего общего с прежними трактатами. «Times» поясняет это всем известной историей трактатов, составленных на Венском конгрессе, от коих теперь не осталось ничего уцелевшего, хотя для упразднения их не понадобилось европейского разрешения.

Не только не понадобилось, но вмешательство Европы было бы и невозможно, говорит лондонский орган, ибо ни Франция, ни Пруссия не допустили бы, чтобы Европа улаживала дела, которые они считают своими. «Дело в том, – читаем мы, – что всякая попытка соорудить из европейской общины формальный апелляционный суд была бы попросту сигналом к всеобщей войне. Никакая независимая страна не подчинит решения своих вещественных интересов суду присяжных из заинтересованных соседей. Нет, никакая независимая страна не должна допускать, чтобы потребности ее существования становились таким образом игрой случайности».

Мысль о европейском международном трибунале, учит лондонская газета, порождается ложной аналогией: «Независимые государства не дают материалов для таких судов, кои действуют внутри государства. Было бы невозможно назначить судей, коим бы все доверяли; а изменчивый кодекс общих Правил, который смутно зовется международным правом или общим правом, был бы бесполезен при отсутствии какой-либо высшей международной власти, постоянно заседающей и компетентной не только пересматривать закон от времени до времени, но и принуждать к исполнению оного помощью общей армии».

Но та же газета в той же самой статье, не переменяя тона, объявляет, что Европа, эта несуществующая Европа, эта фикция, эта утопия, эта нелепость, которая, в случае попытки осуществить ее, стала бы началом всеобщих войн и потрясений, вдруг становится действительностью несомненной, бесспорной, священной, как только речь коснется интересов России. В восточном вопросе, который теперь есть собственно русский вопрос, Европа, учит «Times», имеет право «навязывать свою волю». Не разумное, бессмысленное, наконец, не существующее вдруг является силой, которая имеет свою волю! Каково это!

* * *

Это напоминает нам другой, еще более возмутительный пример эксплуатации нашего интеллигентного варварства.

Недавно в аугсбургской «Allgemeine Zeitung» (N 119 от 29 апреля) прочли мы статью одного из немецких юристов, вызванную приговором петербургских присяжных по делу Засулич. Ничего не может быть основательнее излагаемого в этой статье взгляда на значение суда вообще, и суда присяжных в особенности. Послушаем:

«Что значит быть судьей? Значит: применять действующий, положительный закон к субъективному деянию человека, кто бы он ни был и над кем бы ни совершил он свое деяние; значит: всей силой своего духа и мысли стараться распознать, подходит ли состав данного деяния под существующий закон; наконец, быть судьей – значит со всей добросовестностью и самообладанием, к каким только может быть способен человек, совершать действия ясного, холодного, трезвого рассудка, причем сердце и чувство должны лишь настолько действовать, чтобы судья был проникнут до глубины души таким убеждением: я тем вернее исполняю мой долг и тем лучше служу государству и правосудию, чем крепче сопротивляюсь всяким внешним влияниям и часто столь сильным внутренним возбуждениям…

Для истинного судьи, каким он должен быть, такая строгал и возвышенная задача становится призванием целой жизни. Независимый от всех земных властей, он преклоняется лишь перед единой – перед величием закона.

Его недоступность коренится в его верности долгу; холодность его рассудка, нередко пугающая поверхностного наблюдателя, имеет свой источник в глубокой и горячей преданности делу правосудия, в верном блюдении которого он видит жизненное условие для процветания государства. Если же судья когда-либо уклонится от прямого пути, предначертанного ему законом, если он захочет поправлять законодательство и не даст должного применения действующей норме потому, что она ему покажется уставившей и несогласной с современными юридическими воззрениями, то никто не усомнится признать, что такой судья изменил своему долгу и не понял достоинства возложенной на него задачи.

Но, может быть, судьи из народа, присяжные, поставлены в другие условия? Если суд Линча не допускается на улицах, то не следует ли допустить утонченный суд Линча верховновластного народа в судебной зале, посредством которого произвольно устраняются существующие законы? Нет! Если присяжным поставлен вопрос: виновен ли подсудимый А в том, что выстрелил в Б с намерением умертвить его, то ненарушимый долг обязывает их добросовестнейшим образом убедиться, была ли в данном случае возможность и воля причинить смерть. Следствие о том, не было ли подвергшееся нападению лицо такого свойства, что учиненное против него посягательство заслуживает снисхождения с нравственной точки зрения, или личность подсудимого не дает ли основания заключать, что он в своем деянии руководился какими-нибудь нравственными мотивами, – такое следствие лежит вне сферы компетенции суда присяжных. Коль скоро они, отступая от закона, возьмутся судить по произвольному усмотрению не внешнее деяние, но душевную глубину, они изгладят черту, которую человеческая мудрость провела между правом и нравственностью.

На место положительного общего критерия поставят они произвольное личное чувство; они нарушат закон, которого твердость есть лучшая охрана гражданина; они поколеблют общественную нравственность, что должно иметь неисчислимые последствия. Правда, бывают случаи, когда закон оказывается очевидно недостаточным, но тогда на помощь является верховная власть, которая всего беспристрастнее может решить, не сталкивается ли в каком-либо исключительном случае нравственное требование с законом. Но это находится вне сферы суда присяжных. Если они вздумают поправлять закон, то в минуты возбуждения они создадут новый, который не может быть не чем иным, как незрелым выражением минутного настроения; захотят ли они миловать – это будет не милость, а произвол…»

* * *

Представьте же себе: рассуждая так умно и так зрело, тот же самый автор в той же самой статье объявляет, что к России все это не применяется, что там судьи и присяжные не только могут, но должны нарушать свой долг, колебать общественную нравственность, вести к потрясениям и что он очень рад оправдательному приговору присяжных по делу Засулич (приговору, недопустимому в Германии или Австрии); он рукоплещет этому приговору вместе с избранной публикой Петербурга. России так и надо.

Орудия в руках наших врагов

(из статьи «Кто наши революционеры?»)

Самое тяжелое впечатление на всех благомыслящих людей должна была произвести арестация петербургского мирового судьи Черкесова по улике в преступных политических сношениях и замыслах. В самом деле, трудно представить себе что-нибудь прискорбнее подобного случая. Мировой судья, человек, выбранный из многих тысяч людей для того, чтобы быть стражем закона, чести и безопасности своих граждан, блюстителем общественной нравственности, охранителем порядка, сам оказывается злоумышленником, сам подвергается обвинению в солидарности с врагами закона, порядка, своих сограждан, своего Отечества.

Случай этот так возмутителен, что невольно пытаешься объяснять его какой-нибудь случайностью, каким-нибудь недоразумением. Но подтвердится или не подтвердится улика, павшая на мирового судью, – довольно уже и того, что человек в таком положении мог навлечь на себя подозрение, достаточно сильное для того, чтобы подвергнуть его полицейскому обыску и арестовать его во имя закона. Чем же руководилось общество при выборах в должность столь важную, столь почтенную, прежде всего требующую совершенной гражданской благонадежности?

Мы не будем упрекать представителей петербургского городского общества за выбор человека неблагонадежного: будем надеяться, что заподозренный мировой судья совершенно оправдается и выйдет чист; но как мог выбор их остановиться на человеке, недостаточно известном и своей репутацией, недостаточно огражденном от всякого сомнения относительно своей политической благонадежности?

Правда, опыт и давних, и недавних времен свидетельствует, что никакие административные должности, никакие правительственные положения не обеспечены от дурных элементов всякого рода. Мы видели злых заговорщиков на местах влиятельных и ответственных, и никто не поручится, чтобы и в сию минуту в рядах людей, призванных охранять спокойствие государства, не было тайных врагов его или пособников врагам.

Везде выбор такого должностного лица, как мировой судья, из людей политически неблагонадежных был бы явлением прискорбным; в России это чудовищность. Говорим «чудовищность», потому что в России, в нынешней России, нет таких революционных партий, относительно которых общество могло бы держать себя сколько-нибудь нейтрально.

* * *

Кто наши революционеры? Вожди революционной партии, осветившей всю Россию, имеют притон свой в Швейцарии. Женева, как прежде Лондон, – вот тот пункт на земном шаре, куда сходятся видимые нити этой организации. Отсюда раздаются те мощные голоса, которые потрясают в основаниях величайшую Империю в мире, всегда казавшуюся незыблемым колоссом. Отсюда сыплются воззвания к топорам, отсюда отправляются к нам эмиссары, сюда бегут за вдохновением и приказаниями Худяковы и Нечаевы.

Об издателях «Колокола» уже не говорят. Скипетр русской революционной партии перешел в руки к другой знаменитости, к Бакунину. Верно то, пишут в «Allgemeine Zeitung», – что Бакунин есть основатель и руководитель этого заговора, который имеет своей целью ни больше ни меньше как уничтожение всякого государственного начала, отвержение всякой личной собственности и воцарение коммунизма.

Пред нами лежит теперь прокламация Бакунина, выпушенная прошлой весной во время студенческих беспорядков в Петербурге. Она озаглавлена так: «Несколько слов к молодым братьям в России». Никогда революционный жаргон не доходил до такого безобразия, никогда поругание здравого смысла не простиралось до такого цинизма, никогда бесчестный расчет не выказывал себя с такой наглостью, как в этом гнусном изделии. Оно рассчитано на две стороны. Прямое действие его направлено на самую испорченную и на самую незрелую часть нашей нигилиствующей молодежи.

С другой стороны, оно рассчитано на то, чтобы произвести впечатление в высших слоях нашего общества и администрации и поддержать там наветы тех партий, которые действительно составляют заговор под прикрытием якобы консервативных начал. Нельзя и на минуту допустить, чтобы человек, писавший это воззвание, был искренен и сам верил дикому сумбуру своих слов…

Бакунин поздравляет наше бедное молодое поколение с духом «противугосударственным» и «всеразрушительным». Какой лестный и возбудительный комплимент для мальчишек! «Всеразрушительный дух» – это священный недуг, и если бы «молодые братья» выздоровели от этого недуга, то они «стали бы скотами». Этого мало: есть название хуже, чем «скоты». «Вы, – говорит он, – заслужили бы право называться всероссийскими патриотами». Бакунин, как видите, не жалует всероссийских патриотов.

Итак, наши всеразрушительные революционеры солидарны в этом чувстве вражды к русскому патриотизму с нашими так называемыми консерваторами. «Где, – восклицает Бакунин, – источник того дикоразрушительного и холодно-страстного воодушевления, от которого цепенеет ум и останавливается кровь в жилах ваших противников? Холопская литература стала в тупик перед вами; она тут просто ничего не понимает».

Холопская литература – это русская патриотическая печать.

* * *

В чем же состоит учение дико-разрушительной революции с холодно-страстным воодушевлением, которая якобы покрыла своей сетью всю ненавистную ей Россию и имеет своим средоточием сугубо ненавистную ей Москву? Уничтожение всякого государства – вот чего хочет наша революция. «Всякое государство, – проповедует Бакунин, – как бы либеральны и демократичны ни были формы, ложится подавляющим камнем на жизнь народа». Не нужно ни преобразований, ни даже революций, имеющих какой-нибудь смысл. Требуется, напротив, только «дико-разрушительное воодушевление». Долой всякое государство, как монархию всяких видов, так и республику, хотя бы социально-демократическую!

Спрашивается, кто, кроме помешанного, мог бы не шутя проповедовать такой вздор? Кто допустит, чтобы эта нелепость могла стать началом серьезного политического заговора, если только позади нет другого заговора, действительно серьезного, которому нужно прибрать к рукам и употребить в дело самую незрелую или самую испорченную часть нашей молодежи?..

Мы согласны, что никакая политическая партия, никакой серьезный заговор не может иметь своей программой дикий вздор бакунинских прокламаций. Нет сомнения, никакая действительно опасная для государства партия не могла бы узнать себя в этой бессмыслице…

Кому нужно вносить эти квазидоктрины в беззащитные головы ребятишек обоего пола, связывать их призраком какого-то таинственного общего дела и поджигать их на преступные покушения, которые навлекают на них всеобщие проклятия их народа? Друзья народа не могут этого делать; это могут делать только его враги, кто бы они ни были.

Но если у России есть враги, то им ничего не может быть приятнее, как порча русской молодежи и поругание русского патриотизма. Врагам России естественно позаботиться, чтобы дать этому позору вид революционной организации. Всякая мерзость для врага есть дело пригодное, и если бы не было Бакунина, Нечаева и tutti quanti, то враги России должны были бы создать их.

Спрашивается, может ли русское общество оставаться нейтральным относительно этих революционеров? Это не то что в других странах династические партии, не то что так называемые крайние партии. Нет, это отъявленные враги своего отечества, это друзья и пособники его врагов, это их создания и орудия.

Отповедь европейской журналистике

(из одноименной статьи по случаю начавшейся в 1877 году войны России с Турцией)

Итак, война… Была ли возможность избежать ее? Но избегать ее не следовало. Если можно было предотвратить ее, то разве только политикой ультиматума, политикой царского слова в Кремле, политикой чистого от всякой политики христианского движения в нашем народе, удивившего и смутившего наших противников.

Вспомним, как мгновенно Порта покорилась решительному требованию России. Не было тогда речи ни о достоинстве Турции, ни о Парижском договоре, гарантирующем ее независимость. Порта безусловно приняла предписанный нашим Государем столь невыгодный ей срок перемирия и отказалась от своего, несмотря на британскую поддержку. Порта, мы уверены, согласилась бы на действительные гарантии в пользу своих христианских провинций, если бы благовременно убедилась в совершенной серьезности предъявленного ей требования.

Серьезное требование значит неуступчивое требование. Либо действительные гарантии, либо никаких. Послабление в требовании заставляло думать, что мы не дорожим его предметом или не чувствуем себя в силах настоять на нем. Согласились ли бы турки на временное занятие своих провинций для водворения в них лучшего порядка?

Туркам никогда не могло быть приятно подобное вмешательство, но известно, что они уступали серьезным требованиям в этом смысле. Им надо было только увериться, что мы сами уверены в своем деле. Но с той минуты, как пошла речь о европейском концерте, дело заколебалось, запуталось и – пропало. Одно из двух: или отстаивать дело христиан, или вступать в согласие с английской политикой, так откровенно и так непримиримо ему враждебной. Дипломатия европейского концерта выбросила весь груз из своей барки и занялась налегке эволюциями, которые не имели для восточных христиан никакого значения, а турок раздражали и возбуждали…

Вместо обеспечения христиан дипломатия поставила себе другую задачу, может быть, очень почтенную, но не имеющую ничего общего с первой: доказать миролюбие России. Не избавить безоружные населения от баши-бузуков, а доказать русское миролюбие – рот что вдруг потребовалось. Вопрос подменился. Как тогда говорили, дело было перенесено на почву умеренности. В каких же честолюбивых и корыстных видах должны мы были неумеренно показывать свою умеренность?

Если политика ультиматума могла предотвратить войну, то к войне неизбежно вела политика европейского концерта. Мы не имели завоевательных целей. Мы не хотели колебать оснований европейского порядка. У нас была простая, бескорыстная и ясная цель, и с чистой совестью могли мы приглашать всех к содействию нам в этой цели. Соглашение со всеми есть дело приятное, но соглашение со всяким могло быть у нас только в виду этой нашей цели. А европейский концерт составлялся на основании чужой программы и в противных нашим целям видах.

Что же вышло последствием? Убеждение, что Россия ищет только способа отступить приличным образом, что она расстроенна, расслабленна, бессильна, что она борется с тяжким внутренним недугом. Мы доказывали наше миролюбие, а у турок прибывал дух по мере того, как они обманчиво убеждались в слабости и неискренности России, и фальшивый дух возрос у турок до того, что они уже не в состоянии справиться с ним. Они собрали и напрягли все свои силы. Два года дипломатических ухаживаний за ними подняли в них самоуважение до невероятной высоты, и теперь Порта не могла бы, если бы и захотела, пойти на мирное соглашение.

* * *

Итак, политика европейского концерта, политика уступок и мира во что бы ни стало роковым образом влекла нас к войне. Напрасны были предостережения – неотвратимое совершилось. Так было угодно Богу!

В 1863 году (увы, мы забыли его уроки!) не было войны, но она была бы неизбежна, если бы великодушная решимость нашего Государя не положила конец той поистине самоубийственной политике, которой мы тогда следовали в наших делах… Это было счастьем, потому что война в то время не имела смысла; она была бы напрасным кровопролитием.

Иное дело теперь! Возблагодарим Бога, что Его святая воля судила нам быть современниками великого дела, к которому готовила Россию вся ее история. Искусная политика твердости привела бы нас к мирному исходу, но к результатам несущественным и малым. Политика уступок приводит нас к событиям великого значения. Но пусть же знают миролюбцы, что их советы были не к миру, а к войне. Да примирятся они с этим, как мы примиряемся с последствиями их политики, и да почтут они в себе орудие Промысла, который через них отнял разум у наших врагов…

На этих днях в статье, писанной, очевидно, официозным пером, прочли мы следующее: «Никакие дипломатические ноты, никакие протоколы не принимаются Портой до тех пор, пока она не получит полной уверенности, что может быть принуждена силою оружия к исполнению того, чего от нее требуют».

Но зачем же не говорили вы так прежде или зачем не слушали, когда говорили вам это другие? А теперь поздно проповедовать эти истины, потому что Порта сама называется на войну, которая стала для нее внутренней необходимостью.

То же официозное перо продолжает: «Сила дружбы и степень уважения западных держав к России всегда были и будут пропорциональны силе энергии и твердости в преследовании своих целей, которую обнаруживает русская политика. Чем неуклоннее стремилась наша политика к достижению поставленной ею цели, чем больше обнаруживала она сознания действительных интересов России, тем внушительнее были ее действия в глазах западноевропейских держав и тем слабее их противодействие».

Но неужели вы только теперь убедились в этом? Неужели же вы не вынесли этого убеждения из событий 1863 года?

То же словоохотливое перо пишет далее: «Русская политика будет пользоваться всеобщим уважением, если обнаружит больше мужества и последовательности, чем сколько выказали их западноевропейские державы».

Последние слова прибавлены, очевидно, только для завершения фразы, ибо западноевропейские державы ничем не вызывались к обнаружению мужества и были весьма последовательны в своем смысле.

То же перо продолжает: «Мы глубоко (даже глубоко!) убеждены, что принятие энергических мер против Турции поднимет политический авторитет России в глазах Европы. Наконец, только таким образом действие России в состоянии удержать в определенных границах недружелюбные намерения Западной Европы и еще теснее связать со своей судьбою державы, согласные идти с нами об руку в восточном вопросе». Зачем же не пришли вам на ум эти хорошие мысли в то время, когда вы в начале февраля благим матом вопили, чтобы Россия немедленно разоружилась и мужественно отступила как можно поспешнее?

Вы говорите, что Россия должна настаивать (и подчеркиваете это слово) на действительном улучшении участи христианских населений Балканского полуострова. Зачем же вы за два месяца пред сим кого-то усиленно убеждали поскорее бросить это дело? Вы не убедили тех, кого хотели убедить. Но эта и подобная официозная ложь, разносимая по Европе телеграммами и литографированными листками агентства soidisant русского, производила свое действие и в Константинополе и в Лондоне, и ей там верили…

Вы восклицаете: «Неужели все недавние великие реформы сделали Россию менее сильной и более уязвимой, чем она была пятьдесят лет назад? Возможно ли, чтобы государственный кредит России находился в худшем положении после двадцатилетнего мира, чем он был в начале нынешнего столетия, после семнадцатилетних беспрерывных международных войн? Нет, современная Россия не представляет ни недостатка производительных сил, ни расстройства всех отраслей государственной администрации, ни арены для какой бы то ни было революционной пропаганды». Так говорите вы теперь. Не те речи слышали мы прежде. С негодованием читали мы в иностранной печати глумления над Россией, над ее бессилием, над ее финансовым расстройством, читали поругания русского народа, будто бы преисполненного элементов страшной революции; но нам было жутко слышать те же речи вокруг себя, и мы недоумевали, где их источник – у нас или там, где они печатались?

* * *

Теперь вы можете говорить что хотите. Время ваше кончилось. Вы уже сделали свое дело. Война неизбежна. Восточный вопрос выступает из тесных границ, в которых он доселе заключался, и никто не может предвидеть, как он разыграется.

Возложим на Бога наши упования! Мы сильны правотой, бескорыстием, святостью нашего дела. Наши интересы в этом деле – интересы человечества и христианства.

Внутренние враги России

Дух самоуничтожения

(из статьи «Развившийся у нас, русских, дух народного самоотречения и самоуничтожения»)

С некоторых пор развилась у нас страсть, беспримерная и в наших собственных летописях, и в летописях целого мира, – страсть бранить, порицать и отрицать в себе все, предавать в себе все поруганию и осмеянию, все в себе терзать и уничтожать. Не то чтобы все эти операции производились каждым действительно над самим собой – все эти операции производятся каждым над другими и главным образом над целым обществом, над целым народом.

В нашей литературе страсть эта доходила до последних пределов безобразия: и повести, и разные философские трактаты, и всякого рода критические статьи имели своей главной целью изображать гнусные свойства русского человека на всех общественных чредах и русского быта во всех его видах.

Наши beaux-esprits, наши умники, с каким-то сладострастием предавались этому занятию. Не одни пустые люди, но и люди более или менее серьезные сознательно или бессознательно подчиняются этому духу народного самоотрицания и самоуничтожения. Ничего не осталось нетронутым: и старина наша отвратительна, и новизна наша возмутительна, и простой народ наш безнадежен, и наши образованные классы исполнены всякой мерзости – все являются образчиком человеческой гнусности, все подлежит беспощадному бичеванию. Все если не на деле, то мысленно подвергается ломке и уничтожению.

Как в отдельном человеке, так и в общественной среде способность сознавать свои недостатки и слабости и мужественно сознаваться в них есть свидетельство силы, залог всего лучшего. Мы должны были бы радоваться этой способности: здорова и крепка та общественная среда, которая может вынести всякий анализ, как бы ни был он строг, лишь бы только был одушевлен чувством правды.

К сожалению, страсть, о которой мы сейчас говорили и которая так повсеместно овладела у нас умами, хотя и свидетельствует об этой способности критического самонаблюдения, но эта страсть в своем развитии есть не что иное, как болезнь, – явление, потерявшее всякий смысл и достоинство. Наши порицатели бессмысленно взыскивают со своего народа недостатки и слабости человеческой природы вообще и вменяют ему специально даже то, что равномерно, только под разными формами, свойственно всем народам, цивилизованным и нецивилизованным, всем общественным средам, всем людям. У нас порицание, утратив всякую правду и жизненную истину, перестало быть делом серьезным, сознающим свои границы и опирающимся на что-либо положительное; оно превратилось в какое-то жалкое искусство для искусства, стало фразой и рутиной.

У нас повсюду распространено недоверие к жизни, к нашим силам, к нашим народным свойствам. Недоверие это как-то странно уживается у многих с сильно развитым народным самолюбием.

* * *

Вот возникли у нас польские затруднения, возник вопрос, как их уладить, и вот тотчас же сказывается недоверие к своим собственным силам для нравственной борьбы с враждебными элементами. Сейчас же покажется, что эти враждебные элементы разольются непобедимой отравой во всем нашем общественном организме и погубят его, и вот является мысль не о развитии своих внутренних сил, а о том, чтобы как-нибудь отделаться от противников.

Всякая борьба нас пугает, всякое испытание нас страшит. Мы с унынием озираемся и отказываемся верить в имеющиеся у нас нравственные силы отпора и противодействия. Нам так и кажется, что, например, горсть поляков, пущенная в нашу среду, так возьмет да и ополячит все наше общество; или что появление нескольких католических ксендзов совратит все наше образованное общество и поколеблет Православие в нашем народе. В нас ни с того ни с сего является убеждение в чрезвычайной уступчивости, мягкости, слабодушии или благодушии нашего народа; является мысль, что с русским человеком можно сделать что угодно, что он ни для какой серьезной борьбы не годится.

Предаваясь таким мыслям, мы забываем, что наш народ из всех известных народов преимущественно отличается силой упора; мы забываем всю нашу историю, мы забываем, каких страшных усилий и какой крови стоили у нас всякие вынужденные повороты в народной жизни. Ни один народ так крепко не отстаивал своей старины, ни один народ не оказывал такого упорства в хранении своего обычая; ни один народ не содержит в себе такой силы охранительного начала, как русский.

Менее всего можно упрекнуть русского человека в излишней уступчивости или в излишней податливости. Об этом свидетельствует история; об этом свидетельствуют миллионы русского люда, подвергавшегося в продолжение веков всевозможным гонениям и козням.

* * *

Всего чаще приходится нам слышать суждения о незрелости русского народа. Возникает ли речь о каком-либо важном преобразовании в нашем политическом быту – сейчас же является на сцену эта вечная незрелость русского народа.

Везде и во всем эта ужасная незрелость! Но что такое зрелость и что такое незрелость? Странное дело! Очень часто суждения о незрелости русского народа для политической жизни приходится слышать от людей самого консервативного свойства. Спросите же этих консервативных людей, какой зрелости они хотят? что разумеют они под зрелостью? в чем видят ее признаки? В том ли, чтобы в народе образовалось как можно более бродячих элементов? В том ли, чтобы расшаталась его организация? В том ли, чтобы в нем зародились смуты и развились общественные недуги? В том ли, чтобы народ утратил крепость своих верований, твердость основных начал своего государственного быта? Такой ли поры дожидаться? Это ли называется зрелостью? Неужели этого надобно дожидаться и этого желать как начала новой эпохи, а не предотвращать, напротив, возможность таких печальных явлений развитием народных сил в эпоху их истинной зрелости – ибо эпоха истинной зрелости народных сил есть эпоха их крепости.

Но, говорят, народ ваш недостаточно образован; к тому же в нем множество пороков и недостатков. Не всякое образование служит признаком политической зрелости. Мы можем указать на народы, отличающиеся большим образованием, но лишенные политического духа, лишенные той организации, которой условливается правильное развитие политической жизни, – народы надломленные и ничтожные в политическом отношении, при всем блеске их литературного или ученого образования.

Что же касается до разного рода недостатков и пороков нашего народа или нашего общества, то нам следует прежде всего спросить себя: откуда они взялись, что их поддерживает и развивает? Не в том ли главная беда, что мы вопреки действительности наладили считать себя незрелыми, между тем как мы в некоторых отношениях близки к перезрелости?..

Выродки

(по случаю мятежа в Польше)

Никогда, нигде умственный разврат не доходил до такого безобразия, как в некоторых явлениях русского происхождения. Для иностранцев довольно было иметь хотя поверхностное понятие о том, что печаталось по-русски, например, в Лондоне, и знать при том, что весь этот отвратительный сумбур, невозможный ни в какой литературе, пользовался в России большим кредитом, что русские люди разных сословий пилигримствовали к этим вольноотпущенным сумасшедшего дома, питались их мудростью и возлагали на них надежды в деле обновления своего отечества.

До иностранцев доходили слухи о не менее диких явлениях во внутренней русской литературе, развивающейся под благословлением цензуры, о состоянии наших учебных заведений, об удивительных проектах перестройки всех существующих отношений, о процветании всевозможных бредней, какие когда-либо и где-либо приходили в голову эксцентрическим и больным умам, и о том, что все эти нелепости не встречали себе сильного противодействия в общественной среде, – и иностранцы заключали, что в этой среде нет ни духа, ни силы, что наш народ выродился, что он лишен всякой будущности.

Стоило любому иностранному наблюдателю, – а таких не могло не быть в канцеляриях разных европейских посольств, – стоило немного прислушаться к тому, что серьезно говорилось в Петербурге, присмотреться к тому, что там делалось вокруг, чтобы вынести полное убеждение в совершенном разложении нашего общественного организма.

Мог ли иностранный обозреватель подозревать, что атмосфера, в которой он производил свои наблюдения, есть атмосфера фальшивая? Мог ли он думать, что все это не более как кошмар, сон дурной ночи, причиненный неумеренным употреблением гашиша? Прежде Россия была для иностранного наблюдателя страной загадок, – и действительно ни об одной стране не было столько мифических сказаний, как о России. Но в последнее время наблюдатель считал себя вправе думать, что слово загадки найдено, и что таинственная страна стала ему ясна во всей своей безнадежности.

Иностранный наблюдатель крепко уверился, что Россия есть призрак, и должна исчезнуть как призрак. Если же в нем оставалось какое-нибудь сомнение в этом, то оно должно было уступить заявлениям русских агитаторов. Наши агитаторы сначала выставляли себя только ожесточенными противниками правительства и пламенными друзьями народа, и обещали ему фантастические благополучия, подобно революционерам всех стран и народов. Иностранный наблюдатель видел в этом явлении более или менее ему знакомое, и не объясняя себе причин, удивлялся только тому, что весь этот вздор в русской цивилизации пользуется кредитом.

Но вот теперь дело становится ему яснее и убедительнее. Наши революционеры обнажили перед ним все красоты свои, и он отступает перед этою картиной, со стыдом и омерзением. Он видит перед собою нечто небывалое и неслыханное. В иностранных газетах приводятся избранные красоты из русско-лондонских изданий, в которых еще так недавно, к стыду нашему, многие русские люди слышали призывный голос обновляющейся России, и иностранные публицисты вчуже приходят в негодование, цитируя места из «Колокола», и вчуже до некоторой степени отстаивают, если не нынешнее, то по крайней мере прошлое значение русского народа от нареканий со стороны его собственных выродков.

Мало того, что эти выродки перешли открыто в лагерь врагов России, мало того, что они осыпают циническими ругательствами русских, выразивших за границей робкое сочувствие русскому делу подпиской в пользу раненых русских воинов, – они ругаются над русским народом вообще.

Гниль

(из статьи «Кое-что о прогрессе»)

…Наши свистуны очень обиделись, когда мы назвали их гнилью; им, напротив, было бы приятнее слыть силами жизни, кипящей обновлением и прогрессом. Они обиделись и гневно честят нас (от них, действительно, это немалая честь) людьми отсталыми. Один журнал заметил даже, что мы оправдали наконец его всегдашнее мнение о нас и очутились на торной и безопасной дорожке, давая тем разуметь, что сам он пробирается непроходимыми трущобами и борется с великими опасностями. Не то нам обидно, что эти витязи отделяют нас от себя, а то было бы обидно, если б они сопричисляли нас к своему лику. Мы никогда не шли одною с ними дорогой, а потому не могли и отстать от них; напротив, мы поздравили бы каждого из них, кто отстал бы от своих товарищей.

И за что они обиделись? Мы сказали только то, в чем сами они видят свое значение. Добрые люди, они, как Мольеров мещанин, не знали до сих пор, что говорят прозой. Им показалось и странным, и обидным, что их назвали гнилью, а между тем они сами иначе не понимают себя как людьми чистого отрицания. Они всегда славились и гордились этим призванием. Еще недавно читали мы в одном журнале в статье, которая потому только разве не могла удивить никого, что появилась в современной петербургской журналистике, о демоническом хохоте, о беззаветном отрицании, о бессмысленных бреднях как выражении прогресса, юности и жизни. Мы читали там, как юный свистун полагает все призвание людей прогресса в том только, чтоб бить направо и налево, не разбирая, что хорошо, что дурно: «…вот, – говорит он, – ultimatum нашего лагеря: что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть».

Разумеется, вреда не будет и не может быть; но этот передовой юноша, конечно, не подозревал, как обидно отозвался он о себе и о своем лагере. Какое порицание сильнее постыдного смысла этой похвальбы? Считать себя дубиной, которая бьет направо и налево, не зная, что и за что, не значит ли ставить себя ниже всякого обидного слова?

Мы заявляли факт, и не могли не назвать того гниением, что действительно представляет все признаки этого процесса. Повторяем, за что же им обижаться, когда они сами громко провозглашают себя героями этого процесса? Не в одном физическом, а также и в нравственном мире бывает этот процесс; как ни печальны его явления, а делать нечего, и они в общей сложности необходимы.

Можно пожалеть о тех поколениях, которым достается в удел быть и орудием, и продуктом этого процесса, и мы искренно пожалели бы и о наших, без всякого неприязненного чувства. Но чувство это возникает само собою, когда видишь, как эти жалкие явления гордятся и любуются своим нигилизмом и в то же время выдают себя и хотят, чтобы все признавали их за людей прогресса, творческого движения вперед.

Это бессмысленное самоуслаждение и противоречие себе, вот что подлежит нравственному вменению, – а не то, что судьба судила им служить элементами того обратного процесса, которому подвергается все лишившееся духа и жизни и который называется разложением.

Наши так называемые прогрессисты воображают, что чем больше будет поломано, побито и уничтожено, тем больше окажется и прогресса. Увы, они ошибаются! В разрушении ищите чего хотите, только не прогресса. Успех только там, где с приобретением нового не теряется прежде бывшее и вся сила прошедшего сохраняется в настоящем.

Представьте себе человека, одержимого страстью обогатиться; что бы вы подумали, если б он с каждым новым приобретением рассуждал таким образом: «Обладая этою маленькою суммой, я жалкий бедняк, а потому я брошу эти деньги, сожгу их и постараюсь добыть себе такой капитал, который даст мне полное право называться богатым». Вы назовете этого чудака или помешанным, или идиотом, – и, однако, в обычных толках о прогрессе повторяется та же бессмыслица, и тут она сходит с рук как нечто очень умное, пожалуй, даже гениальное.

Где совершается правильное и действительно прогрессивное развитие, там жизнь не теряет ни одного из своих существенных элементов. Разумное воспитание не умерщвляет в душе человеческой даже тех сил, которые приняли решительно дурное направление; оно сберегает всякую силу и только старается дать ей другой оборот; оно уничтожает дурное не умерщвлением тех элементов, которые составляют его силу, а приведением их в лучшее сочетание или усилением благороднейших склонностей, которые, стесняя развитие того, что приняло дурной характер, и подчиняя его себе, пересоздают его и дают ему доброе направление.

Сила всякой страсти есть дело темное, вредное, пагубное, если она развивается, не подчиняясь ничему разумному; но эта же самая сила принимает иной характер, коль скоро что-нибудь лучшее берет верх над нею, не уничтожая, а только подчиняя ее себе.

Что сказать об этих ничтожествах, которые с скаканием и песнями величаются тем, что в них все разрушается и гниет, и именно за то самое, что в них все гниет, претендуют на звание обновителей жизни и героев прогресса?..

Прогресс возможен только там, где есть положительное начало, и чем крепче убеждение в нем, тем вернее совершается дело прогресса. Если было бы несправедливо предавать решительному осуждению те умы, которые не находят в окружающей среде никаких положительных идеалов и неспособны ни к какой другой деятельности, кроме отрицательной, то, с другой стороны, было бы нелепо думать, что в этой среде или в этих умах совершается дело жизни.

Эти явления показывают только, где остановилась жизнь, куда не пошла она и куда идти не хочет и не может.

Поджигатель

(заметка для издателя «Колокола»)

Мы радуемся открывшейся возможности поговорить с г. Герценом. Он вдруг гневно указывал нам на недавние жертвы политической агитации, попавшие в казематы и Сибирь. Он полагал, что слово останется за ним, а нам говорить о нем не позволят, однако же нам удалось при случае сказать словцо о «свободном артисте», который сам сидит в безопасности, а других посылает на подвиги, ведущие их в казематы и Сибирь. Это и удивило, и раздражило его, и удивление его высказалось так же наивно, как и раздражение. Он уверяет, что никого не подущал, и говорит о каких-то сплетнях, ходивших в Москве.

До него лично нам нет ни малейшего дела. С кем именно он находится в сношениях, кого именно подущает, – обо всем этом мы никогда не справлялись. Мы говорили о деле открытом; мы имели в виду его публичную деятельность, которая ни для кого не тайна.

Он ничему не причастен, он никого не подущает!.. Да что же он делает в своих лондонских листках? Что же он делает, как не агитацию самую поджигательную?.. Он гордится тем, что пишет на полной свободе, и объявляет себя единственным представителем свободного русского слова. Он язвит нас тем, что мы писатели подцензурные, и ставит это обстоятельство в вину нам. Он – представитель свободного русского слова! Однако хорошо же это русское свободное слово! Стоило же за этим словом ехать в Лондон!

Что он уехал за границу, что он поселился в Англии, что у него есть деньги, в этом он полагает свою нравственную заслугу и этим он гордится. Он полагает свою заслугу в том, что пишет и печатает не только без всякой цензуры, но и без всякой ответственности, ничем не рискуя. Но что же он пишет? Он пользовался полной свободой, и издание его приобретало интерес от разных сообщений из России: что же он сделал со своей стороны, чтоб оправдать этот интерес и доказать благотворное свойство свободы? Как воспользовался он тем значением, которое приобрел благодаря особым обстоятельствам нашего общественного положения? Чему научил он эти незрелые умы, которые питались его писаниями с жадностью благодаря приправе запрещения?

Ему захотелось стать генералом от революции. Он опирался на то, от чего мы должны во что бы то ни стало отделаться; он опирался на то зло, которое выработалось и скопилось у нас за прежнее время. Единственная сила, на которую он опирался, есть не что иное, как бессилие нашей общественной цивилизации, бессилие нашего общественного мнения, бессилие нашей казенной науки и тот внутренний разлад, который господствует между мыслью и жизнью, – жизнью, которая идет сама по себе, и мыслью, которая сочиняет для нее в облаках формы и утопии. Силы этой оказалось довольно, – оказалось довольно разгулявшейся бессмыслицы и идиотизма, пустившегося мыслить, и невежества, принявшегося поучать, и безмозглой мечтательности, схватившейся за дело.

Силы этой оказалось довольно, и г. Герцен не без гордости мог явиться в совет генералов и занять там приличное место как представитель русского народа. И вот для этой-то чести, ради этого высокого чина наш герой не усомнился пожертвовать своей совестью. Он не может не знать, что его создало и что его держит, и он раболепствует перед этой дикой силой, он ей покорствует, он ей служит за те почести, которые она ему дала, за тот чин, которым он красуется в сонме демагогов.

* * *

Зачем ходить далеко? Вот образчик, который вполне обрисовывает человека и при этом имеет всю прелесть современности: в том листке, который он прислал нам, он рассуждает по поводу одной из самых последних прокламаций, которые разбрасывались в Петербурге и Москве под заглавием «Молодая Россия». Публике отчасти известно из газет содержание этого безобразного изделия ваших революционеров. Здесь требуется ни более ни менее как признать не существующим Бога, затем уничтожить брак и семейство, уничтожить право собственности, открыть общественные мастерские и общественные лавки, достигнуть всего этого путем самого обильного кровопускания, какого еще нигде не бывало, и забрать крепко власть в свои руки.

Лондонский представитель русской земли написал об этом произведении статью, и, признаемся, статью эту читали мы с несравненно большим омерзением, чем прокламацию. Там просто дикое сумасбродство; а тут видите вы старую блудницу, которая вышла плясать перед публикой.

В прокламации упомянут и издатель «Колокола», упомянут с должным уважением, как родоначальник, как великий политический ум, впервые провозгласивший на русском языке теорию «кровавых реформ»; но авторы прокламации находят, что он отстал, сделался слишком мягок и сбивается на тон простых либералов, которые не хотят кровавых реформ. Изъявляя ему должное уважение, они признаются, что недовольны им. В самом деде, как ни скудоумны эти революционеры, а поняли, что есть что-то неладное в этом человеке, который издали поджигает революционные страсти. Пожалуй, они крикнут ему ту самую итальянскую фразу, которая так полюбилась ему: Studiate la matamatica e lasciate le donne», или просто по-русски: «Убирайся к черту, болтун, с своими благословениями». Но болтун себе на уме; он еще не теряет надежды поладить с ними. Он прочитал эту «Молодую Россию» и, как вы думаете? – какое родилось в нем впечатление, или лучше сказать, что он написал по прочтении ее? Весь цинизм своих истасканных и избитых острот изливает он на правительство и на общество. Виновато правительство, которое не осталось сложа руки, виновато общество и литература, которые не с умилением приняли эту прокламацию, виноват, наконец, народ (хотя он и прощает ему), который получил дурное воспитание и готов побить камнями своих благодетелей. «Народ, говорит он с меланхолией, вам не верит, и готов побить камнями тех, которые отдают за него жизнь. Темной ночью, продолжает он, возвышаясь до поэзии, – темной ночью, в которой его воспитали, он готов, как великан в сказке, перебить своих детей, потому что на них чужое платье».

Все виноваты, и народ, и правительство, и смирительная литература (это острота), всем учитель дает острастку и строгое наставление. Правы только авторы этой прокламации. Обо всех говорит он с негодованием, со злобной иронией; к ним одним обращается он со словом нежности, с чувствительным дрожанием в голосе. Он отечески журит «Молодую Россию» только за две ошибки, – во-первых, что она одета не по-русски, а более по-французски; во-вторых, что она появилась некстати. Он вразумляет наших Шиллеров с примесью Бабефа, чтоб они были попрактичнее и не прибегали к французской декламации и к формулам социализма Бланки. Против оснований их программы он ни слова не говорит; но находит, что революционные учения Запада должны быть переложены на русские нравы, в чем, конечно, он и подсобит им.

* * *

«Чего испугались?» – восклицает он с презрением, обращаясь к русскому обществу, которое, по прочтении «Молодой России», будто бы ударилось со всех ног спасаться от прокламации под покров квартального надзирателя (это месть за лондонского полисмена). «Чего испугались?» – говорит он, – народ этих слов не понимает и готов растерзать тех, кто их произносит… Крови от них ни капли не пролилось, а если прольется, то это будет их кровь, – юношей-фанатиков? В чем же уголовщина?»

Бездушный фразер не видит в чем уголовщина. Ему ничего, – пусть прольется кровь этих «юношей-фанатиков»! Он в стороне, – пусть она прольется. А чтоб им было веселее, и чтоб они не одумались, он перебирает все натянутые струны в их душе, он шевелит в них всю эту массу темных чувствований, которые мутят их головы, он поет им о «тоске ожидания, растущего не по дням, а по часам с приближением чего-то великого, чем воздух полон, чем земля колеблется и чего еще нет», он поет им о «святом нетерпении…»

Что ж! Пусть прольется их кровь, он прольет о них слезы; он отслужит по них панихиду; шутовской папа, он совершит торжественную канонизацию этих японских мучеников. У религии Христа, в которую он не верит, он берет ее святыню и отдает им, этим несчастным жертвам безумия, глупости и презренных интриг. Он почтил их титулом Шиллеров; он показывает им в священной перспективе славу умершего на Голгофе. Чтобы дать им предвкусие ожидающей их апофеозы, он поет молебен жертвам, уже пострадавшим за подметные листки, и молит их, чтоб они «с высоты своей Голгофы» отпустили грех народу, который требовал их головы.

Вот вам человек! Что же он такое? И если б еще был он на месте, с ними, с этими «юношами-фанатиками», если б еще он сам с ними действовал и делил их опасности, – нет, он поет им из-за моря и гневно спрашивает встревоженное русское общество: «Чего же вы испугались? ведь прольется только их кровь, – юношей-фанатиков».

Но эти юноши-фанатики еще не побиты камнями. Может быть, при виде общего впечатления, произведенного их безумием, они бы одумались; может быть, прошел бы их угар. Так вот, чтоб они не очнулись, поддается им жару. Раздается голос, снова призывающий все, что, может быть, с испугом и стыдом побежало из них вон. Вся дурь возвращается в головы, ободренная и подкрепленная; великодушные чувствования, остатки извращенных религиозных инстинктов и весь пыл молодости подбрасывается на подтопку безумнейших мыслей. Они гордо поднимают голову посреди этого общества, которое будто бы испугалось их, и мудрено ли, что они полезут на ножи, чтобы с высоты Голгофы отпустить народу его грех?

Нет, никто ни минуты не опасался, чтобы на голос их мог сочувственно отозваться народ. Такой глупости никому не приходило в голову. Не смысл, не содержание этой нелепой прокламации и других ей подобных могли возбуждать серьезное опасение. Трудно было читать ее без смеха, и первым движением каждого было желание, чтоб она была обнародована и предана общественному посмеянию. Но смех в каждом честном человеке уступает место тяжелой мысли, что нашлись у нас люди, которые, может быть, с серьезным увлечением сочиняли эту галиматью, и что число этих людей растет благодаря неопределенности положения, под влиянием интриганов. Многие точно падут невинными жертвами, но им не останется утешения сказать себе, что они пострадали за какое-нибудь дело, и кровь этих несчастных падет не на народ, она падет на этих бесчестных поджигателей, которые так расточительны на кровь – не свою, а чужую.

Психическая болезнь молодого поколения

(из одноименной статьи)

Будущий историк нашего времени с изумлением остановится на странном явлении, печально отметившем годы мирного и могучего роста русского народа, – на психической болезненности молодого поколения образованных классов.

Болезненность эта обозначилась рядом таких поступков и таким складом мыслей, какие возможны лишь при глубоком душевном расстройстве. С конца 50-х годов странная тревога овладела нашим юношеством и вызвала среди него выходки, поражающие своей эксцентричностью и беспричинностью.

В университетах и других высших учебных заведениях началось брожение. Молодежь, наполнявшая университеты, хваталась за первый, часто пустой предлог, чтобы произвести волнения, которые, как эпидемия, переходили из одного округа в другой, точно переносимые заразой, пока не истощались сами собой.

Иные бросали отечество, звавшее их на полезную деятельность, и за границей ни с того ни с сего появлялись вдруг эмигрантами; некоторые из них после бесплодных скитаний и изнурительной растраты сил возвращались на родину разочарованные, разбитые; остальные пропадали без вести.

Иным казалась постыдной всякая обыкновенная деятельность, и они, костюмируясь мужиками, совершали в своем лице «слияние высших классов с народом», чаще всего за прилавком кабаков. Молодые девушки шли на призыв первого негодяя и пустомели.

Совершались дела, последствием которых были остроги, каторги, смертная казнь. Прокламации, тайные общества, заговоры, измена следовали друг за другом, одно другого нелепее, пока наконец не дошли до заговора, устроенного пошлым пройдохой с неизвестной самим заговорщикам целью, но с кровавым эпизодом в перипетиях трагикомедии.

* * *

Все эти факты, свидетельствующие о хроническом умственном расстройстве незрелой части нашего общества, могли быть объяснены несколько лет назад тем резким переломом, который совершился в нашей гражданской жизни.

Государственная Россия перерождалась, меняла свои устои. Общество, привыкшее ко мраку и духоте, было сразу охвачено свежим воздухом свободы. Вчерашние сны сегодня переходили в явь и гнали старый порядок. В эпохи исторических переломов, в моменты страстных и напряженных ожиданий чего-то громадного, в кануны великих событий людьми овладевает состояние крайнего возбуждения, голова идет кругом, под ногами исчезает земля. Поступки и идеи, немыслимые при нормальном положении, тут кажутся естественными, никого не удивляют.

Однако отчего же все это было так возмутительно глупо? Отчего во всем этом не было ни предмета, ни силы, ни духа, ничего свежего, призванного к жизни? В самых эксцентрических увлечениях возможен проблеск идеи, и в сумасбродствах бывает величие. Отчего же брожение, которое охватило нашу интеллигенцию, смердит тлением?

Оттого, что оно и есть тление. Это не игра возникающей жизни, это разложение трупа. Мы двинулись вдруг в широкую жизнь, но без запаса сил, чтобы принять и выдержать ее возбуждение. В нашем прошедшем мы пренебрегли великим делом, самым главным в современной жизни народов. Мы пренебрегли делом воспитания, и, убоявшись науки, мы делали все, чтобы унизить и ослабить ее, и она страшно отомстила нам. Пока все было сковано, мы кое-как пробавлялись; но лишь только пахнул на нас воздух, наше мнимое образование быстро предалось гниению, распространяя вокруг заразу смерти.

Время очистило атмосферу от раздражающего электричества. Взбаламученное море улеглось; возбужденные страсти успокоились; жизнь вошла в обычную колею, потекла мирно по вновь пробитым руслам; опасения, коих предметом был весь русский народ, весь строй русской народной жизни, оказались лишенными основания.

За Sturm- und Drang-периодом, казалось бы, должно настать время трезвого, спокойного труда. А между тем в среде нашей интеллигенции явления, свойственные периоду возбуждения, не прекратились, нездоровое, ненормальное состояние нашей учащейся молодежи не проходит.

Как же избавиться от него? Все наши усилия должны мы направить на то, чтобы вознаградить упущенное, озаботиться правильным, не наружным, а действительным воспитанием нашего юношества, возвысить дело ума и науки в нашей среде. Действительное, в духе серьезной науки даваемое образование внесет нравственное здоровье в наши высшие классы и собьет с верхушек нашего девственного народа эту пену, в которой поднялось столько накопившейся фальши, но которая, как пена, есть явление внешнее, нисколько не касающееся чистых и крепких основ народной жизни.

* * *

Нам известны из верных источников очень печальные факты. В одной Москве менее нежели в год было шесть случаев побега мальчиков из родительского дома. Во всех шести случаях юные беглецы считали долгом захватить с собой деньги своих родителей. Лица, знающие подробности этих побегов, передавали нам, что в умственном складе этих мальчиков было нечто общее.

Они говорили почти одно и то же. «Все эти мальчики стремились прежде всего эмансипироваться от власти родителей, затем бежать за границу, чтобы жить там своим трудом. По их словам, труд за границей оплачивается не в пример дороже, нежели в России. На замечание же, как можно с этими понятиями согласить кражу денег у родителей, несчастные мальчики начинали нести ахинею про общность имущества и говорили, что кражи не существует, так как сама собственность есть кража; другие говорили, что у родителей нельзя украсть, а можно только взять, хотя бы и без их ведома, что они возвратили бы взятые ими тайно у родителей деньги, заработав их собственным трудом. Некоторые из юных беглецов стремились в Англию, другие в Бельгию. На вопросы, что они там стали бы делать, мальчики отвечали, что будут в Бельгии резать бумагу для конвертов или переплетать книги. На вопрос, откуда они набрались таких вздорных идей, почти все отвечали, что вычитали все это в книгах; другие же отвечали, что об этом у них идут теперь постоянно толки. В одном случае удалось подметить влияние домашнего учителя, который проповедовал мальчику о том, как хорошо молодому человеку жить своим трудом и вообще не зависеть от родителей».

Не так давно воспитанник одного из казенных закрытых заведений в Москве, тринадцатилетний мальчик, сошел с ума, помешавшись на политических и социальных теориях! А сколько самоубийств между юношами, даже мальчиками!

Не безобразное ли дело эти явления? Можно ли замечать их без душевной боли и страха? Мальчик лет двенадцати перестает верить в Бога, затем в семью, в государство, четырнадцати – пробует себя на деле практического протеста, пятнадцати – идет в заговорщики, шестнадцати – быть может, он уже преступник или ходит близко к преступлению, семнадцати – кончает все счеты пулей в лоб. Такая детская повесть в настоящее время не будет выдумкой.

* * *

Растление этих человеческих душ начинается чуть не с первого лепета. На смену безбородым социалистам идут двенадцатилетние коммунисты.

Это нравственная проказа во втором поколении, растущем на смену первому поколению прокаженных. Передается она, как и физическая, прикосновением – прикосновением духовным.

В сообщенных выше фактах упоминается о наставнике, поучавшем своего питомца независимости, о каких-то книгах, читаемых детьми. Такое зло должно вызвать неустанное и энергическое противодействие в здоровой части общества.

Все, на ком прямо или косвенно лежит ответственность за наше молодое поколение (а на ком не лежит она?), должны по мере сил блюсти его от растлевающих влияний, должны сами помнить завет Евангелия, поучающий, что лучше человеку погибнуть в пучине морской, чем внести соблазн в мир, погубить «единого от малых сих». Кто не противодействует соблазну, тот участвует в нем. Кто не ограждает от соблазна, тот потворствует ему.

Гнилая интеллигенция

(из статьи «Истинное зло России заключается в той гнилой части ее интеллигенции, которая чуждается своего народа»)

Истинное зло России заключается в той гнилой части ее интеллигенции, которая стыдится своей страны и чуждается своего народа. Эта-то интеллигенция и есть наша язва, от которой мы должны во что бы то ни стало освободиться; это-то и есть то фальшивое образование, которым мы страдаем, живя чужим умом и на все свое смотря чужими глазами.

В чем нам завидовать другим странам? Возьмем ли церковь, – мы обладаем христианством в его неизменном со времен апостольских существе. Церковь глубоко коренится в нашей народной жизни; она была творящею силой нашей истории; она слилась с нашею народностью и внесла в нее самое христианское в христианстве начало: дух милосердия и самоотвержения. В других же странах церковь ведет ожесточенную борьбу с государством, положительная вера исчезла в массах и религия превратилась в фарисейский decorum [благопристойность (лат.)] высших классов.

Не в политическом ли отношении завидовать нам другим? Но мы имеем то, чего теперь у других нет, – бесспорную, непотрясенную, нераздельную, единую со всем народом государственную власть. В этой безусловности власти, этой независимости ее и единстве с народом заключается величайшее политическое благо. Такую власть нельзя создать искусственно и по произволу, где она не установлена веками или где она однажды сбита с места. Были в наше время сильные люди в Европе, но они не могли при всех усилиях и гениальности придать своей власти то значение, какое составляет ее сущность в нашем отечестве.

Завидовать ли другим в том, что у них это основное начало обесславлено, выброшено на площадь и жадно вырывается друг у друга толпами? Не парламентаризму ли должны мы завидовать, этому истасканному в Европе шаблону, этой пошлой доктрине, везде потерявшей кредит, которая может быть годна только как средство постепенного ослабления власти и перемещения ее из рук в другие?

Много переменили мы арлекинских костюмов, стараясь подражать чужим модам. Не дай Бог облечься в этот… не введи нас во искушение… Россия, если ей суждено жить, не может повторять зады чужих народов. Ее величие, глубокая особенность ее истории и народности, все указывает, что она есть нечто sui generis [своеобразное (лат.)] и должна идти своим путем.

В чем же завидовать? Народ наш могуч и исполнен жизненных сил; страна наша велика и обильна… У нас нет такой ужасной нищеты и омерзительного огрубения человечества, какие гнездятся в других странах под позолотой цивилизации, творящей промышленные чудеса на свободные деньги, собранные с разных концов мира политикой обмана, коварства и хищения.

* * *

Что же недостает нам? Берлинская газета «Post» справедливо находит, что требуется, чтобы в правительственных сферах у нас возобладал дух твердости, последовательности и величайшей строгости в исполнении обязанностей. Но берлинский публицист присовокупляет к этому верному замечанию следующее: «Если таковы условия каждого великого дела, то всего нужнее это там, где народ в своем национальном характере имеет явный недостаток серьезности и последовательности, где народ, как песок пустыни, носится по воле ветра то в ту, то в другую сторону»…

Бедный русский народ! За его выродков, именующих себя образованными и старающихся как можно более отделиться от своего народа и как можно менее походить на него, взводится на него поклеп и приписываются ему грехи, в которых он неповинен, и свойства, которые ему противны!

Русский народ легкомысленно бросается из стороны в сторону! Русский народ увлекается всяким ветром! Таким представляется он иностранцу, который знаком с ним через его образованные классы. Однако и иностранцу следовало бы знать настолько историю России, чтобы не впасть в превратное заключение.

Нет, русский народ, напротив, всегда подвергался упрекам в косности, в крайней неподатливости на всякие переставливанья его обычая. Вспомните, чего стоило очищение церковного обряда патриарху Никону; вспомните, как изнемогла пред этою народною неподатливостию даже беспримерная энергия такого преобразователя, как Петр Великий.

Нет, упрекайте русский народ в чем хотите, только не в легкомыслии. Но верно то, что непростительным легкомыслием отличается наша интеллигенция, отрицательно относящаяся к своему народу и не имеющая ничего общего с его духом и природными свойствами.

«Куда ты, рыло, лезешь?»

(из статьи «Уважение нашей интеллигенции ко всякой доблести нерусской»)

В нашей интеллигенции образовалась удивительная складка: она понимает, допускает и уважает всякую инициативу, энергию, предприимчивость в смысле не русском и, напротив, невольно и безотчетно относится пренебрежительно ко всему, что происходит на русской почве, в русском смысле и клонится в пользу России.

Говорим: невольно и безотчетно, потому что никто из наших умников, конечно, не сознает за собой такого греха, и все примутся и негодовать и чураться, коль скоро кто дерзновенно поставит на вид вышеупомянутое свойство нашей интеллигенции.

Свойство это есть последствие издавна ведущейся антинациональной политики, в которой и заключается источник всех наших глупостей и всех наших зол. Поразительные несообразности, которые так не редко оказываются и во мнениях и в делах наших, происходят не от того, чтобы люди у нас были от природы неспособны распознавать добро и зло, а вследствие фальшивой складки образовавшейся в умах. Мы, где нужно, либеральны и, где нужно, консервативны в чуждом и противном нашей народности направлении в силу навыка, который сложился исторически и действует инстинктивно.

Наша интеллигенция почтительно снимает шапку предо всяким нерусским движением, даже в том случае, когда ей приходится по официальному положению бороться с ним. Тут она старается показать себя цивилизованной и вежливой, мягкой и уступчивой, либерально-консервативной и консервативно-либеральной; тут она расшаркивается, конфузится и улыбается своими наилучшими улыбками.

Совсем иной принимает она вид, когда ей приходится ведаться с русской инициативой, с делом русского происхождения; тут она ставит себе долгом, – долгом либерализма и консерватизма, долгом цивилизации и прогресса, – быть грубой, суровой, придирчивой, неуступчивой; тут она не только не поощряет, но систематически подавляет всякую живую силу, всякий дух инициативы; тут явятся на каждом шагу заставы и шлагбаумы.

Она попробует, в каком смысле направлено дело, из каких интересов и побуждений оно исходит и к чему клонится, и если почувствует, что интерес его есть русский интерес, что дух его есть русский дух, то она немедленно станет ему поперек дороги, и во всех ее словах и действиях так и послышится «куда ты, рыло, лезешь?»

Источник заразы

(из статьи «Необходимость надзора за публичными библиотеками»)

Установление правительственного надзора за публичными библиотеками дело необходимое. Некоторые из газет успели уже выразить свои сетования, что правительство будет появляться и тут, где до сих пор не видно было и тени его; но самые сетования эти показывают, что принимаемые в этом отношении меры действительно необходимы.

В последние 20–25 лет число библиотек росло с удивительною быстротой. Теперь уже не много городов, где бы не имелось библиотеки или городской, или, по крайней мере, принадлежащей частному лицу, но публичной по своему назначению. А между тем систематическое уклонение власти от надзора за этими заведениями сделало их источником заразы. Помимо известных фактов, свидетельствующих, что многие библиотеки были пунктами раздачи произведений подпольной печати, даже конспиративными центрами, где сходились агитаторы разного рода, довольно указать только на состав библиотек.

Недавно в «Московских Ведомостях» было обращено внимание на только что вышедший в Одессе вторым изданием «Каталог систематического чтения». Всех поразил искусный подбор книг, проникнутых революционным духом или явно возбуждающих его. Но многим ли известно, что к этому каталогу, теперь запрещенному, в той или другой мере приближаются каталоги многих публичных библиотек? Не окажется разве лишь такой исключительности, какая заметна в одесском каталоге, но отдел, например, религиозного чтения сведен как по объему, так и по содержанию до жалкого минимума.

В других же отделах, в особенности политических наук, истории, естествоведения и беллетристики, с удивительною полнотой собраны все сочинения отрицательного направления. Сочинения эти издаются с какою-то спешностью, даже при самом малом расчете на сбыт их в публике, и издаются они иногда на субсидии от разных капиталистов, не имеющих ничего общего с литературой.

Но это не все: содержатели библиотек не довольствуются предоставлением своим читателям богатого выбора книг отрицательного направления: они вырывают и переплетают в виде отдельных книг статьи старых журналов, как, например, «Современника», «Русского Слова» и т. п., или же просто ставят в каталоге заглавия такого рода статей.

Подобные библиотеки служат явно орудием нежелательной пропаганды, особенно в провинциальных городах, где иногда имеется только по одной или по две библиотеки и где читающая публика, в особенности молодежь, вынуждена читать только то, что дает ей литературный пристанодержатель.

Не остается это без влияния и на книгопродавцев и издателей. И те, и другие стали думать, что книги положительного направления не могут иметь спроса и потому перестали издавать их. Уже сама читающая публика, набившая оскомину отрицательным направлением, начала своими требованиями в последнее время направлять в другую сторону книгопродавцев и содержателей библиотек; но те по рутине, во вред своему карману все еще конфузятся предлагать лучший товар.

В опубликованном Высочайшем повелении сказано, что министру внутренних дел предоставляется указывать местным начальствам те произведения печати, кои не должны быть допускаемы к обращению в публичных библиотеках и общественных читальнях.

Уже одно изъятие произведений отрицательного направления из библиотек произведет значительную перемену и в настроении большинства читающей публики, и в направлении книгопродавцев и издателей.

Шутовские партии и лже-консерваторы

(из статьи «К какой принадлежим мы партии?»)

У нас есть политические партии всех оттенков: консерваторы, умеренные либералы, прогрессисты, конституционалисты (даже не выговоришь этого ужасного термина!), и демократы, и демагоги, и социалисты, и коммунисты; но у нас нет ничего похожего на политическую жизнь. У нас есть слова и нет дела, и все наши исты – существа воображаемые, призраки, слова и слова, которым ничто в действительности не соответствует, а если что и соответствует, то совсем другое, ни мало не похожее на смысл этих рассыпаемых нами терминов. Наши кружки, наши партии, их борьба и их сделки, их статьи и их журналы, – все это явления воздушные, которые, конечно, имеют свои причины и принадлежат к области действительного, но действительный смысл их совсем не то, чем они кажутся или чем хотят казаться. И степное марево происходит от действительных причин; но эти колокольни, эти города, эти пейзажи, эти озера, которые кажет оно путнику, все это чистейший обман, призрак, пустота.

Нельзя без смеха слышать, как распределяют себя по различным политическим партиям наши общественные деятели. Всего почетнее было прослыть прогрессистом; всего позорнее было попасть в разряд консерваторов. Было время (оно еще не миновало), когда слово консерватор употреблялось вместо брани, и несчастный, в которого бросалось это карательное прозвище, трепетал и бледнел и готов был пройтись колесом по городским улицам, чтобы искупить свой грех и перечислиться в ряды прогрессистов.

Консерватор – это обскурант, ненавистник человеческого рода, враг меньших братии, подлец и собачий сын. Прогрессист – это друг человечества, готовый на великие подвиги, на всяческие жертвы в интересе просвещения, свободы, благоденствия всех и каждого. То – скаредное сердце, а это – широкая, прекрасная, благородная душа, исполненная гражданской скорби, как же было тут колебаться в выборе? Можно ли было дозволить себя назвать консерватором? – и вот все изо всей мочи пускались предъявлять свои права на почетное звание прогрессиста. Так как прозвище прогрессиста означало все самое лучшее и самое приятное на свете, то, стало быть, чем более прогрессист казался прогрессистом, тем было лучше.

Все по широкому пути спешили вперед, обличая, отрицая, плюясь, ругаясь и кувыркаясь на все манеры; естественно, разжигалось желание обогнать друг друга, опередить всех и прослыть прогрессистом из прогрессистов. Так как дело происходило на воздухе, то разрушать и созидать было дело самое легкое. Неделями переживались целые эпохи, и что третьего дня казалось отважнейшей мыслью, дающей почетнейшее место в рядах прогрессистов, становилось пошлостью, отсталостью, ограниченностью, достойной смеха. Судоустройство, администрация, политические учреждения, свобода во всех ее видах, наука, все одно за другим выбрасывалось за борт в этой воздушной гонке. Прогрессисту было уже совестно заниматься всем этим вздором, и всякий, еще занимавшийся им, отбрасывался с громким воплем в мрачные ряды консерваторов, становился человеком узколобым, «тупоумным дураком».

И в самом деле, можно ли было толковать о таких мизерных вещах, как, например, административные или судебные преобразования, экономическая свобода или формы государственного устройства, когда можно было заняться разрушением целого мира с тем, чтобы воссоздать из ничего? Наши прогрессисты размахались до того, что все исчезло перед ними, и им осталось только придти в себя и догадаться, что они до одурения кружились на одном месте.

Теперь нашим прогрессистам более не предстоит ничего делать; все их эволюции окончены; им остается только, отдохнув и протерев глаза, догонять отсталых из консерваторов, которые понемножку подобрали себе то, что побросали эти дервиши. Прозвище консерваторов мало помалу утратило бранное значение, оно начинает входить в честь, и очень немудрено, что в одно прекрасное утро все проснутся отъявленными консерваторами, и звание прогрессиста, некогда так славное, станет, в свою очередь, бранным словом, обидным и позорным. Нет основания отчаиваться, чтобы скоро потом не совершился новый оборот, чтобы не наступила новая очередь, чтобы снова не вошли в честь прогрессисты и чтобы снова не подверглись поруганию консерваторы, и чтобы в сущности все это не было одно и то же. Эти победы и поражения, эта слава и позор, эти великие партии, эти консерваторы и прогрессисты, эти знамена и значки, – все это одна фантасмагория, которая совсем не то значит, что ею представляется.

Не только к этим шутовским партиям, но и к партиям серьезным, если б они когда-нибудь образовались у нас, мы не могли бы примкнуть. Мы понимаем всю важность политических партий, там где они являются делом серьезным; мы готовы отдать должную честь органам политических партий там, где они существуют, и однако сами не согласились бы принять на себя обязанность служить органом какой бы то ни было партии. У всякого своя натура и свое призвание, как у человека, так и у журнала. Всякий может быть полезен только в пределах своей натуры и по своим средствам. Претензия стать чем-нибудь вопреки коренным основам своего существования ни к чему не ведет и портит всякое дело.

* * *

В чем состоит истинное назначение охранительного начала? В чем заключается сущность и цель прогресса? Истинно прогрессивное направление должно быть, в сущности, консервативным, если только оно понимает свое назначение и действительно стремится к своей цели. Чем глубже преобразование, чем решительнее движение, тем крепче должно держаться общество тех начал, на которых оно основано и без которых прогресс обратится в воздушную игру теней. Все, что будет клониться к искоренению какого-нибудь существенного элемента жизни, должно быть противно прогрессивному направлению, если только оно понимает себя.

Исключить из общественного развития какое-нибудь начало, которое служит одним из необходимых условий человеческого общества, значит обессилить общество, изуродовать его, подвергнуть его болезням тяжелым и опасным, от которых придется лечиться. Общественное развитие может из всякого падения подниматься с новыми силами; но падения не могут быть его целью, оно не может сознательно приготовлять их под видом прогресса.

Возьмем пример. Часто государство находится в неправильном отношении к жизни; централизация и вмешательство, стесняющие и убивающие жизнь, вызывают справедливые жалобы и реакцию, и нередко возникает вопрос, не есть ли государство со всеми своими принадлежностями и отправлениями только помеха для общественной жизни? И не в том ли должен состоять прогресс, чтоб общество наконец освободилось от государства? Жалкое заблуждение! Негодуя и жалуясь на злоупотребления и излишества централизации, попробуйте коснуться самого начала, уничтожьте централизацию не в ее злоупотреблениях, а в самом ее корне, – вы убьете целую национальность, вы разрушите труд веков, подорвете основу дальнейшего развития.

История, полагая общий центр народной жизни, собирает мало помалу все элементы власти из всех закоулков, в которых она внедряется. Сосредоточивая власть в один общий для целой страны орган, образуя правильное государство, историческое развитие дает возможность человеку существовать по-человечески. Чем яснее и определеннее становятся обязанности людей друг перед другом и перед целым обществом, тем охотнее люди подчиняются принципу неволи в высшем, благородном, священном значении долга.

Консерватизм есть живая, великая сила, когда он чувствуется в глубоких корнях жизни, а не в поверхностных явлениях, когда он относится к существованию зиждительных начал человеческой жизни, а не к формам, в которых они являются. Плохие те консерваторы, которые имеют своим лозунгом statu quo, как бы ни было оно гнило, которые держатся господствующих форм и очень охотно меняют начала. Для таких все равно, какое бы ни образовалось положение дел, для них все равно, какая бы комбинация ни вступила в силу; им важно только знать, на которой стороне власть. Они презрительно относятся к прошедшему и цинически смотрят на будущее. Нынче они посвящают свои охранительные услуги монархии, завтра они явятся такими же ревностными хранителями власти в республике и вслед затем поступят на службу к диктатору. Они всегда рады оказать помощь торжествующей силе, которая в помощи не нуждается. Если они иногда колеблются, не решаясь пойти в ту или другую сторону, то это значит, что они сомневаются в победе и не уверены, на которой стороне окажется перевес.

Такие консерваторы сознательно или бессознательно действуют заодно со лже-прогрессистами и, как говорят немцы, работают друг другу в руки. Если со временем разовьется у нас политическая жизнь и образуются партии, то да избавит Бог наше Отечество от таких консерваторов!

Об избиении евреев

(из статьи «Социалистическая агитация как главная причина внезапно возбужденной ненависти к евреям»)

Внезапное ополчение против евреев представляет собою во всех отношениях замечательное явление. На нем мы можем видеть, как успешно действует у нас всякая интрига и как легко распространяются всякого рода умственные эпидемии.

Ровно ничего не случилось в еврейском мире. Что было назад тому сто лет, пятьдесят лет, двадцать лет, год, то и теперь. Но вот послышался чей-то свист, кто-то крикнул: «Бей евреев», и ни с того ни с сего вдруг возник еврейский вопрос, и все кто во что горазд напустились на евреев.

Удивляться ли, что уличные толпы вдруг в разных местах, даже и там, где нет евреев, бросились разорять еврейские дома и лавки, когда люди просвещенные и мыслящие, не отдавая себе отчета в свойстве возникшего движения, покоряются толчку и изыскивают способы искоренить в 24 часа зло, существующее 1800 лет.

Что еврейство в России есть вопрос, требующий серьезных мер, в этом нет сомнения, и очень жаль, что вопрос этот, как и многие другие, не подвергался должному изучению. Но следует ли из этого, что можно возбуждать подобные вопросы по случайным мотивам, что можно вдруг освободиться от затруднения, созданного веками, или что можно покончить какими-нибудь героическими способами с четырьмя миллионами людей?

Всякий имеет что-нибудь сказать с теоретической или практической точки зрения против евреев, но не только о еврействе в России, обо всем на свете может быть возбужден вопрос. Есть, однако, разница между вопросом, который зреет, шаг за шагом близясь к своему разрешению, и внезапным возбуждением вопроса, Бог знает откуда и Бог знает зачем. В том-то и сила всякой политической интриги, что она вдруг возбуждает между людьми вопросы, о которых они и не думали, и заставляет их плясать под свою дудку. Нельзя всех евреев собрать в одну шею, чтобы зараз отрубить им всем головы; нельзя также выгнать их всех за нашу западную границу, если не считать таковою течение Днепра; нельзя и переселить все эти четыре миллиона народа в восточные края, трудно также и выслать их всех в Палестину или в Америку.

Сколько бы умных вещей мы ни наговорили, все-таки мы останемся с евреями, в этом сомнения быть не может при малейшем серьезном взгляде на дело. Откуда же теперь, именно теперь, это возбуждение, которое ни к чему доброму прийти не может, а выражается только в народном смятении, в буйствах толпы, бегущей бить евреев в уверенности, что исполняет волю Царя в кровавых столкновениях, в печальной смуте?

Не становимся ли мы в слепом увлечении исполнителями планов злоумышленного заговора? Не действуем ли мы ему в руку?

Главный вопрос в настоящее время у нас один: это тот обман, который висит над нами, это та крамола, которая возбуждает всевозможные вопросы для того, чтобы сбивать нас с толку. Все в жизни человека и человеческих обществ есть вопрос, во всем есть свое зло, все стремится к лучшему и высшему. Как жизнь человека, так и история народа есть непрерывная борьба. Но разумно ли предпринимать агитацию в деле, которое требует спокойной и зрелой обдуманности, неторопливого и всестороннего изучения?

* * *

Еврейский вопрос требует не избиения евреев, что невозможно, не поголовного изгнания евреев, что так же невозможно; он требует пересмотра нашего законодательства относительно евреев.

Вместо того чтобы бросаться на евреев с поднятыми кулаками, следует вникнуть, нет ли чего в нашем законодательстве, что порождает зло, пагубное столько же для людей, сколько и для государства. Тщательное и серьезное изучение должно убедить нашу интеллигенцию, как правительственную, так и общественную, что первым шагом в еврейском вопросе должно быть освобождение евреев от еврейства, под гнетом которого миллионы людей находятся в силу законов Российской Империи.

Каждый еврей есть не только еврей, но с тем вместе русский подданный, с тем вместе Ицька или Мошка.

Наше законодательство держит эти миллионы людей в обязательном подчинении еврейскому обществу. Неся повинности наравне со всеми русскими гражданами, евреи, кроме того, обязаны государственным законом нести повинности относительно еврейского общества и состоять в его подданстве.

Кроме податей и налогов, общих всем подданным Империи, они еще платят особые налоги и не имеют прямого отношения к государству, которое не хочет знать никого из них лично и относится к ним лишь через посредство их общества. Они обособляются не только в силу предоставленной им свободы их религиозного верования, но и в силу государственного закона, который поддерживает их в исключительном положении.

Давно, очень давно в нашем органе обращали мы внимание на это зло. Люди серьезные, изучившие вопрос на местах и входившие во все его подробности, подтверждают теперь наше заключение. Не так давно учреждена была комиссия для изучения вопроса о владельческих городах и местечках юго-западного края. В «Киевских Губернских Ведомостях» печаталось интересное изложение, составленное на основании материалов, добытых этою комиссией. Вот что читаем мы в этом изложении («Киевск. Губ. Вед.», 1881, 89):

«История существования евреев в Польше и разнообразные опыты к устройству быта их, предпринятые нашим правительством по возвращении края, положительно доказали несостоятельность существующего ныне порядка, искусственно поддерживая в еврейском населении вредное в государственном отношении и крайне неудобное в административном обособление этого племени, и без того отделенного от массы населения в государстве своими религиозными верованиями.

Опыт прошлого времени убеждает, что для достижения цели объединения и слияния евреев с остальным населением в государстве необходимо, оставляя евреям полную свободу религиозных верований, отменить все учреждения и постановления, которыми поддерживается особенная от государственной национальность их».

Итак, вот первый шаг, совершенно необходимый для того, чтобы дать правильный ход еврейскому вопросу. Этим не исчерпывается дело, но без этого оно не может правильно двинуться вперед.

Евреев укоряют в эксплуататорстве народа, из которого они посредством шинков высасывают соки. Нет сомнения, что особенность их положения, образовавшегося исторически в тех местах, где господствовала Польша, сделала евреев по преимуществу эксплуататорами. Польское хозяйство держало народные массы в скотском порабощении. Между панами и народом был жид как единственный промышленник. Он составлял то, что везде называется средним классом. Жидам отдавалось в аренду все: и народ, и земля, и хлопские церкви. Их трактовали как собак, а между тем все от них зависело.

Обособленность евреев установила между ними солидарность, но не следует думать, что массы еврейского населения в Западном крае благоденствуют и роскошествуют на счет эксплуатируемого ими народа. Нет, если из их среды действительно выделяются промышленники более или менее зажиточные и богатые, то массы находятся в нищете, о которой люди, видевшие еврейский быт в Западном крае, говорят с ужасом. Эти несчастные друг друга едят.

С другой стороны, когда речь идет о шинках, то евреи ли тут зло? Разве кабак не столько же пагубен для народа в тех местах, где в нем за прилавком стоит православный целовальник? В Западном крае кабацким делом занимается еврей, но разве оно лучше в других местах России?

Эксплуатация, эксплуататор! Но ведь под эту категорию можно подвести, как уже и делается, не одних евреев. За еврейским вопросом стоят непосредственно вопросы о кулаках, мироедах, попах, купцах, помещиках, наконец, о начальстве, как уже в легальной печати высказывалось. А что в нелегальной?

* * *

У нас почему-то заминают речь о связи еврейских побоищ с ныне действующим у нас политическим заговором, который уже дал себя знать, хотя мы до сих пор не успели узнать его, довольствуясь знакомством только с его агентами, которые, очевидно, и сами не знают, чьи они агенты.

Все, казалось бы, должно было наводить нас на мысль об искусственном возбуждении истории с евреями. Никогда не бывало у нас, чтобы вдруг, одновременно, как бы по сигналу в разных местах народные толпы бросались на евреев, на их лавки и дома.

Что злоумышленники поджигали это движение, что это движение входит в их виды, что они рассчитывают воспользоваться им, это нам документально известно. В Юго-Западном крае распространялись в народе прокламации под фирмой того же самого «исполнительного комитета», который так обогатил нашу революционную литературу своими изданиями.

Мы имеем в руках одну такую прокламацию, писанную по-хохлацки. Она обращается ко всем дурным страстям, в ней пролита вся обычная этим прокламациям мерзость; в ней повторяется в нелегальной форме весь обман нашего легального либерализма; здесь говорится обо всем: и о том, что у панов землю отнять следует, что народ угнетен, надо прогнать «усе начальство», что надо вытребовать конституцию («палату депутатив, щоб управляли народом по его народной воле»), что надо бунтовать («иначе як силою та бунтом ничого ни зробемо; лишь кровь змые людске горе»).

Но прежде всего следует-де бить жидов. «От жидов горше всего терплять люди на Украини». Жид присоединяется ко всему. Паны и жид, урядники и жид, правительство и жид. Теперь, говорит прокламация, вы бьете жидов, «добре робите, бо скоро по всий Русский земли подыймется бунт против Царя, панов та жидов. Добре що и вы будете з нами».

Возбудить народ к бунту не так-то легко, а направить толпы на жидов нетрудно, с тем чтобы народ незаметно в бунт втянулся…

Революционная пропаганда

(из статьи «Прятавшаяся по подпольям революционная пропаганда открыто выходит на улицу»)

Рисовать картины народных бедствий, поражать и туманить ими незрелые умы, – вот обычный прием революционной пропаганды.

Это засвидетельствовано, между прочим, в известном обвинительном акте по делу «о ста девяносто трех», в котором сведены в одно целое данные, добытые обширным и тщательным Жихаревским исследованием революционной пропаганды, которая велась в России в 1873–1875 годах. Обращаясь к лицам, принадлежащим к «интеллигенции», под каковым термином революционные деятели разумели народных учителей, студентов, семинаристов и гимназистов, «пропагандист большею частию старался доказать, ссылаясь на разные революционные авторитеты, что экономическое положение народа отчаянное, что на обязанности всякого порядочного человека лежит помочь народу выйти из такого положения, что представляется возможным только путем революции, и что задача последней должна состоять в уничтожении Верховной Власти, всякого правительства и государства». Кроме устной пропаганды в этом смысле агитаторы вели пропаганду литературную, распространяя книги, живописующие «безвыходность современного социального положения».

В эпоху «хождения в народ» эти приемы пропаганды употреблялись потаенными, или, как они выражаются, нелегальными, агентами крамолы. С тех пор обстоятельства изменились к лучшему. Обязанность первоначальной революционной подготовки незрелой «интеллигенции», лежавшая прежде на нелегальных, была возложена на легальных агентов той же крамолы.

Направление, данной подпольной печати, было усвоено печатью законною. Из года в год, изо дня в день газеты кричали о народных бедствиях и указывали на безвыходность современного положения. Самые мрачные картины народных бедствий сменяли одна другую. То живописуется голод, то чума, то опустошения, причиняемые жучками, то бедствия от дифтерита, то ужасные последствия неслыханной дороговизны хлеба. Всегда бывали и везде бывают и жучки, и неурожаи, и повальные болезни, – но где и когда били в набат с таким удивительным рвением, как у нас в последние пять лет?

Всем памятна чумная агитация, раздувшая значение Ветлянской болезни, придавшая ей характер всеобщего бедствия, черной смерти, грозящей обойти вселенную. Помните, какие способы употребляла эта агитация: фальшивые телеграммы о появлении чумы то в одной, то в другой местности, вымышленные корреспонденции о процессии гробов по городским улицам и т. д.

То же усердие, с каким прославлялась чума, прилагалось потом к неурожаям и т. д. Шумные толки о голоде завершились наконец провозглашением учения, что голод есть хроническое явление в России, что русский народ никогда не ест досыта. В подтверждение этого были выдвинуты статистические труды ученых, точно так же, как для подкрепления чумной агитации не оказалось недостатка в подмоге медицинских авторитетов.

А к какой тревоге подала повод недавняя дороговизна хлеба? Чего не говорилось по этому поводу, каких ужасов не предвещалось? Публика не имела времени отдохнуть от впечатления этих мнимых ужасов; на смену одних немедленно являлись другие.

В эпоху «хождения в народ» проповедь о недостатке земли у крестьян и о невыносимой тяжести податей и налогов лежала на нелегальных; тогда в запрещенных революционных писаниях провозглашалось, что «волю крестьянам дали не настоящую». В последние четыре года создалась целая обширная отрасль легальной литературы, имеющей девизом положение, что крестьянская реформа дала народу «камень вместо хлеба», литературы, в которую делают вклады профессора, состоящие на коронной службе. За пять лет пред сим только нелегальные революционеры заявляли, что следует «Царя лишить власти»; почти на другой день после злодеяния 1 марта уже легально издаваемые газеты провозгласили, что необходимо облегчить бремя власти, лежащее на русских монархах…

Разве это не прогресс? А все говорят, что у нас была какая-то реакция!

* * *

Прятавшаяся прежде по подпольям и закоулкам революционная пропаганда вышла теперь открыто на улицу, не только не опасаясь правительственного преследования, а напротив, требуя, чтобы правительство шло об руку с нею и делало ее дело. Одною из задач революционной программы полагается, например, организация кружков из учащейся молодежи. Требуется, чтобы правительство своими руками создало в университетах эту нужную для революционных целей организацию студенческих кружков, и власти исполняют это требование…

Между «нелегальными» и «легальными» служителями крамолы разница только во внешней форме, а не в существе дела.

Возмутительна была наглость Желябова, когда он на суде осмелился провозгласить людей своей партии деятелями на пользу русского народа, а самого себя «русским человеком». Но не менее возмутительна и наглость некоторой части легальной печати, провозглашающей себя органом русского общественного мнения, в то самое время когда она исполняет именно то, чего желает и добивается крамола.

Перемена фронта крамолы

(из одноименной статьи)

В антирусской партии совершается теперь перемена фронта, чтобы занять новую и на первый взгляд более прочную позицию, ввиду того что прежний операционный базис этой партии оказался совсем негодным.

Всякий, кто следил за нашей печатью в последние два года, конечно, помнит, что пресловутые «новые веяния» вызвали лихорадочную деятельность всех щелкоперов антинациональной печати. Она наполнилась чудовищными творениями полуобразованных писак, из которых каждый выставлял себя по меньшей мере русским Камиль Демуленом, призванным обновить своим словом «обветшалую форму» государства Российского.

Каких только фантастических проектов не приходилось иногда читать изумленному читателю, который к ужасу своему узнавал, что он до сих пор жил не в «правовом порядке», что он был беспомощною жертвой слепого административного произвола и что если он до сих пор еще не гниет в рудниках Сибири, то это только потому, что до него не дошла очередь.

Предлагались всевозможные безотлагательные и самонужнейшие реформы, без которых Россия, по-видимому, не могла просуществовать и года и которые на самом деле привели бы ее в полгода к полному крушению. Эти реформы иногда друг другу противоречили, что, однако, не мешало нашим реформаторам восхвалять их на все лады и клясться, что «новое здание» во всяком случае будет не в пример лучше старого, скорее бы только это ненавистное старое здание сдать на слом и расчистить место для свободной творческой мысли нового зодчего.

Как ни разнообразны были эти пылкие требования, в сущности, они все сводились к одному непременному условию, которое носило разные аллегорические названия, а иногда и называлось настоящим именем, – к устройству всероссийской говорильни.

Весь этот зловредный сумбур не мог, конечно, остаться без возражений, которые обнаружили его натуру, не только чуждую, но прямо противную народу. Тогда вибрионы нашей печати, ободряя друг друга все к большей наглости, начали мириться со своею очевидною отторженностью от народа, а затем и цинически хвалиться ею. «Мы ничего не имеем общего с народом! – выкрикивали они. – Народ дурак, татарин, а мы интеллигентная и культурная сила России. Мы осчастливим народ помимо и даже вопреки его желаниям, и если он нас теперь ненавидит, то это именно и доказывает его глупость, так как он не может еще теперь по достоинству оценить нас, а впоследствии, когда оценит, сам же будет воздвигать нам памятники. От народа воняет дегтем и деревянным маслом, народ даже не знает употребления носовых платков: как же мы будем с ним заодно?»

Такова была сущность бесчисленных статей, которые ежедневно являлись в разных органах «прессы».

* * *

Так продолжалось до 1 марта 1881 года. При первом известии о злодейском преступлении подпольных «либералов» интрига задумала было эксплуатировать его в свою пользу, с неслыханным цинизмом объявив его логическим последствием прежнего «неправового режима» и требуя громче, чем когда-либо, конституции, парламентаризма, децентрализации власти, автономии национальностей и всего прочего, что необходимо для разрушения России. Но эти господа жестоко ошиблись в своем расчете. С чувством невыразимого отвращения отвернулась от них русская публика, и умолкли их нахальные голоса среди всенародного тяжкого горя…

В процессе народа против интеллигенции перевес оказался с такою очевидностью на стороне народа, что несчастная интеллигенция ясно почувствовала все свое ничтожество и беспомощную изолированность. Сознав, что дух народный есть сила, с которою нужно считаться и которую нельзя выкинуть за борт вместе с «дегтем и деревянным маслом», интеллигенция подумала, что ей невыгодно увеличивать ту пропасть, которая ее отделяет от народа, а полезнее для успеха ее дела попробовать навести мост через эту пропасть.

И вот тактика антирусской партии в настоящее время изменилась. Инженеры ее стали измышлять всякого рода софизмы, дабы употребить их в качестве фантастических устоев для моста между русским народом и враждебною ему интригой.

Новая тактика партии состоит в том, чтоб отрицать антагонизм между русским народом и антирусскою интеллигенцией. «Народ и интеллигенция, – говорят они теперь, – желают одного и того же, стремятся к одному и тому же. Требования интеллигенции, правда, несколько шире чисто народных потребностей, но сущность их одна и та же. Удовлетворите интеллигенцию, и вы этим самым удовлетворите народ».

Так, например, интеллигенция требует уничтожения власти в России; но ведь того же самого требует и народ. Вы сомневаетесь? Но мы вам это сейчас докажем. Народ не любит становых и исправников, предпочитает самостоятельно, без них, управлять своею общиной, а это именно и есть ослабление правительственной власти и автономия отдельных общин и национальностей, то есть как раз то же самое, чего с такою энергией добивается интеллигенция. Народ посылает выборных ходоков к Государю, ergo [следовательно (лат.)], он стремится к выборному представительству, то есть к парламентаризму. Наконец, устами всякого рода сектантов народ, подобно интеллигенции, возводит в принцип свободу мысли, то есть отмену всякого правительственного контроля над печатью.

Эти грубые софизмы пресерьозно развиваются и с невероятным нахальством превозносятся как аксиомы, особенно в газете «Неделя». Прочтите, например, ее статью «Народ и юридические реформы», появившуюся месяц тому назад, и вы изумитесь пред тою невозмутимою наглостью, с которою докторальным тоном доказывается, что русский народ требует ограничения царской власти, введения у нас парламентаризма и т. д. Прочтите появившуюся на днях (№ 32) статью «Бюрократизм и интеллигенция», и вы своим глазам не поверите, читая следующие новые доказательства в пользу того положения, будто народ требует неограниченной свободы мысли, а следовательно, и печати:

«Если бюрократия, пользуясь изолированным положением интеллигенции в области мысли и слова, захотела бы оставить ее потребности неудовлетворенными, то нанесла бы этим тяжкий удар как государству, так и благосостоянию народа. Роль истинной интеллигенции в общественном организме громадна по своей плодотворности. Она посредством всякого рода технических усовершенствований и изобретений делает физический труд производительнее, то есть дает возможность народу повышать свое благосостояние…

Бюрократия решает, что могущественное государство может существовать, не имея могущественной, сильной и свободной интеллигенции. Вполне признавая значение технических усовершенствований, она не замечает, что количество и качество прикладных знаний вполне зависят от количества и качества отвлеченной, научной мысли. Всеми силами стараясь о разного рода технических улучшениях, бюрократия вместе с тем подрывает почву под этими усовершенствованиями, задавливая научную мысль, стараясь сковать отвлеченное мышление.

Несомненно, что мы будем сзади европейских государств в области всякого рода техники, пока почва, на которой вырастает она, будет искусственно обеспложиваема (!!) стеснениями и цензурными дезинфекциями. Россия будет велика, но не обильна (?) сравнительно с другими государствами до тех пор, пока не поймут той истины, что прикладная часть науки не может быть выделена из ее теоретической части. Если мы желаем обилия технических знаний и усовершенствований, то должны позаботиться о свободе научной мысли…

И так как в существовании интеллигенции нуждаются народ и государство, то понятно, что они обязаны признать те условия, без которых она чувствует себя поставленною в ненормальные условия… Если народ сам по себе готов был бы довольствоваться меньшим количеством свободы, то из этого еще не следует, чтоб он противился свободе научных исследований (!), в которых нуждается интеллигенция…

Народ не имеет права вмешиваться в это дело, так как потребности интеллигенции не идут вразрез с его интересами. Сам нуждаясь в известной свободе мысли, он не может стремиться ограничить эту свободу теми рамками, которые были бы способны удовлетворить его; а свободу мысли он устами раскольников и всякого рода сектантов возводит в принцип, подобно интеллигенции…

Если бюрократия воспользуется некоторою изолированностью интересов интеллигенции в области мысли и слова и оставит без удовлетворения ее требования, то это может продолжаться только временно».

* * *

Каково? Оказывается, что в России правительство «залавливает научную мысль, сковывает отвлеченные научные исследования и этим обеспложивает ту почву, на которой вырастает всякого рода техника»!

Мы до сих пор в простоте душевной полагали, что если Россия шла сзади европейских государств в области техники и науки, то это происходило от неудовлетворительного состояния ее школ. Русское правительство, или, как теперь выражаются эти господа, русская бюрократия, не дозволяющая гг. Краевскому, Бильбасову и Модестову «свободно заниматься научными исследованиями», то есть брать с легковерной публики деньги за «свободно вымышленные» ими небылицы о каком-то повальном голоде, о чуме и о каких-то невероятных преступлениях князя Александра Болгарского…

Приведенных примеров вполне достаточно, чтобы убедиться, что на новой позиции крамоле еще труднее будет удержаться, чем на прежней. Там ей достаточно было стать спиною к русскому народу, высунуться в европейское окно и кокетничать с западными радикалами; теперь она старается перемигиваться с русским народом и завлекать его в свои сети краснобайством и софизмами. Этим она только еще раз доказывает свое полное непонимание нашего народа.

Отрава нигилизма

(из статьи «Либерализм нашей интеллигенции как главное условие развития нигилизма»)

«Принадлежу к русской социально-революционной партии», – такой ответ в нынешнее время не раз приходилось слышать председателям судов при наших так называемых политических процессах в ответ на обычные вопросы о личности подсудимого.

Прежде подобные подсудимые не делали столь точного обозначения своего общественного положения и, признаваясь при уликах в принадлежности к тайным кружкам и обществам, обыкновенно отрицали свое деятельное участие в «заговоре, составленном с целью ниспровержения существующего порядка управления России», как озаглавливались дела нигилистических шаек. Но вот сделан шаг вперед, и слуги тайной крамолы находят возможным считать себя «политическою партией».

Нельзя не признать, что с эпохи позорной памяти каракозовского дела крамола может занести в свои летописи немало успехов. В опубликованных результатах следствия по делу о Каракозове и его сообщниках прежде всего поражало ничтожество тех элементов, из которых составлялись кружки и шайки, замышлявшие ниспровержение государственного порядка в России. «Живя в Москве, – сказано в официальном сообщении, напечатанном в «Северной Почте» 1866 года, – Каракозов принадлежал к образовавшемуся там тайному обществу, преимущественно из вольнослушателей университета, Петровской земледельческой академии, некоторых студентов, гимназистов и иных лиц…» Общество существовало за несколько лет и в конце 1865 года приняло общее название «Организации» (по польскому образцу).

Из следствия можно видеть, как развивались подобные кружки и общества. Начиналось с праздных словопрений о необходимости радикальных перемен не только в государственном строе России, но, кажется, и в устройстве солнечной. В эти компании проникали организаторы и вербовщики, составлялись кружки, делались в малом виде опыты «ниспровержений» в форме волнений и историй в высших учебных заведениях; намечались люди, и ими пользовались ловкие агенты; таким в каракозовском деле был учитель Худяков, находившийся в сношениях с эмигрантами.

Следствие 1866 года довольно обстоятельно указывало на неустройство учебных заведений и на влияние известной части печати как на главные причины смущения молодежи, толкавшие ее в незаконные сообщества. Социалистические и нигилистические кружки, сказано в официальном сообщении, «поддерживались, с одной стороны, направлением преподавания в значительной части учебных заведений, а с другой – большею частью журналистики, которая явно распространяла идеи социализма и так называемого нигилизма с возбуждением общественного мнения против правительственной власти и государственного управления. Это разрушительное направление мысли и учения между молодым поколением поддерживалось также заграничного революционною прессой, находившею средства распространения даже среди учебных заведений.

Многие из молодых людей, отправлявшихся за границу с научною целью, вступали там в сношение с агентами революционных обществ и более других заражались социалистическим направлением (теперь это все деятели на разных поприщах!), которое этим путем безвозбранно распространялось среди нашего молодого поколения…

Значительная часть участников, сознаваясь чистосердечно и некоторые выражая раскаяние, высказывали, что они были вовлечены в социализм и противоправительственные стремления, кроме ослабления вообще наблюдательной власти, теми органами нашей литературы, которые систематически распространяли всевозможные разрушительные начала».

Вот с какою резкостью в правительственном сообщении указано было зло, беспощадно погубившее столько сотен молодых сил! Вот где выработалась отрава!

* * *

Печальное событие 1866 года застало университеты уже под действием устава 1863 года, другие высшие заведения под действием постановлений того же духа, а Петровскую академию под режимом, который казался уже верхом «либерализма». Этим уставом и этими постановлениями относительно высших учебных заведений было сделано в малом виде то, что ныне разными намеками так настойчиво предлагается сделать в больших размерах: им была дана конституция, которая свято соблюдалась властями. Государственная власть совсем ушла из аудиторий, с экзаменов, из советов и правлений этих учреждений и стала у дверей как сила чуждая, которой надо было давать отпор, что, конечно, не могло содействовать к укреплению ее авторитета.

Агитация после 1866 года не только не прекратилась, но действовала с новою силой, и процесс сообщников Нечаева в 1871 году более, чем какой-либо, был процессом учащейся молодежи. Подсудимые числом 87 в огромном большинстве были из числа учащихся в высших заведениях; на судоговорении только и слышалось о прокламациях и посланиях к студентам, о прокламациях и посланиях от студентов, о положении студентов, волнениях студентов, стихотворении к студенту и т. д. Один из защитников с наивным пафосом воскликнул: «Настоящее дело – дело нашей учащейся молодежи».

Этот процесс поучителен еще в одном отношении. На нем в первый раз выступила на борьбу с нигилизмом и пагубными увлечениями сбитой с толку молодежи новая сила – гласный независимый суд, наполнившийся преимущественно воспитанниками Училища правоведения и оживотворенный их духом. К этому суду, долженствовавшему возвысить нашу общественную нравственность, привлечены были жалкие, искалеченные люди, жертвы разврата в литературе, школе, обществе, – орудия пропаганды, враждебной их отечеству.

Присутствовавшие на суде должны были вынести странное впечатление. С одной стороны, высокий трибунал из членов судебной палаты и сословных представителей, вооруженной авторитетом государственной власти, но находящийся в состоянии какой-то удивительной конфузливости, точно неуверенный в себе, пред кем-то все извиняющийся, карающий нигилистов, но пасующий пред нигилизмом; с другой, – по собственным словам нигилистов и особенно по изображению их защитников, знаменитостей петербургской адвокатуры, – люди убеждения, новые люди, борцы за идею, жертвы «рокового, но честного увлечения», имеющие на суде скорее вид военнопленных, чем преступников пред грозным правосудием.

Суд начался эпизодом, несколько нарушившим было торжественность обстановки и так и описанным в отчете о заседании: «Председатель, обращаясь к подсудимым, предложил им объявить суду их имена, отчества и фамилии, звание, лета, занятие и места жительства». На эти вопросы подсудимая Дементьева (юная нигилистка, сманенная литератором Ткачёвым, который фигурировал в том же процессе) отвечала смеясь: «Александра Дмитриева Ткачёва… ах, что я! Дементьева».

Председатель останавливает смешливую девицу, но спешит прибавить: «Конечно, ваша участь может быть решена в смысле благоприятном для вас, но тем не менее вы должны воздерживаться от неприличий, от неуместных улыбок и т. п.».

Дементьева обвинялась в напечатании в своей типографии воззвания «К обществу» (об угнетении студентов) и в распространении его. На суде в весьма длинной речи изложила она свои взгляды на положение студентов, на женский труд, женский вопрос, фиктивный брак и сообщила, что ее очень занимает план «женской реальной гимназии, в которой женщины получали бы и реальные познания».

Председатель решается заметить: «Так как вы уже весьма подробно и достаточно ясно изложили свои взгляды на женский вопрос, то я предложил бы вам перейти к заключительному выводу».

Приводят свидетелей к присяге. Так как большинство их из «новых людей», то председатель считает нужным предупредительно пояснить им, как иноверцам нового рода: «Для тех из вас для которых клятва не имеет должного значения, для тех, кто не боится суда Божия, есть суд земной в форме уголовного наказания».

* * *

Кончились допрос и обвинение; наступила очередь защитников. Нетрудно представить себе, какие полились речи. Один пояснял, что «на политические преступления» не должно смотреть «с вульгарной точки зрения» большинства общества, «воспитанного на абсолютных началах теологического или метафизического свойства, которые во многих случаях с воззрениями защиты сходиться не могут»; другой с немалым презрением к русскому народу доказывал, что русский юноша необходимо должен быть радикалом и социалистом за неимением у русского народа ни истории, ни культуры, ничего в прошедшем и ничего в настоящем; третий восторгался речью своего предшественника, вознесшего дело на такую высоту, «на которой исчезают все юридические вопросы, все отдельные фактические подробности и остаются только глубокие общественные вопросы, имеющие существенное значение не только для этого дела, но и для всякого, кто принимает участие в будущих судьбах нашего государства». Какова галиматья!

Немало красноречия потрачено защитником на «студентский вопрос», на защиту «студентских прав» относительно касс, сходок и т. п., на обвинение начальств, не исполнявших «студентских требований» и своею неуступчивостию превращавших вполне законные студентские «движения» в дела политического и революционного характера.

Не забыт, конечно, и «вопрос женский». «Я не хочу отрицать, что г-жа Дементьева, – с увлечением воскликнул ее защитник, – так называемая нигилистка. Но согласитесь, гг. судьи, что дело хорошее, если эта девушка стремится к тому, чтобы не только заработать самой кусок хлеба, но и дать и другим возможность заработать этот кусок. Я могу указать и на другие примеры таких же нигилисток, которые первые показали Европе, что русская женщина не рождена для того только, чтобы посещать увеселительные заведения Парижа и Баден-Бадена, но и чтобы работать над наукой».

Последнее слово по закону предоставлено подсудимым. Прыжов произнес стихи Гете, надо полагать, в собственном переводе:

Жертвы валятся здесь

Не телячьи, не бычьи,

Но неслыханные жертвы – человечьи.

А Успенский счел нужным порисоваться в длинной речи, в которой делал исторический ссылки, приводил пример «Брута и Кассия, поссорившихся накануне Фарсальского сражения, ибо между ними стала тень Цезаря».

Когда суд по совещании объявил свое решение, председатель обратился к четырем подсудимым, о которых состоялся оправдательный приговор, со словами: «Подсудимые Орлов, Волховской, Коринфский и Томилова! Не угодно ли вам выйти на средину зала? (Подсудимые вышли.) Подсудимые! вы свободны от суда и от содержания под стражей. Господа, отныне вам место не на позорной скамье, а среди публики, среди всех нас».

Так происходила трагикомедия нашего первого гласного политического процесса. И все это делалось с добрыми «умеренно-либеральными» намерениями (из тех, какими вымощен ад…).

Какому извращению понятий должна была содействовать вся эта процедура с ее пошлостями, ее фразерством, – приторно-гуманная на вид, в действительности же безжалостная и беспощадная, ибо послужила к укреплению обмана, губившего нашу бедную молодежь?..

Воины либерализма

(из статьи «На Руси не может быть иных партий, кроме той, которая заодно с русским народом», написанной через две недели после гибели Александра II))

Беспрерывно, от раннего утра до позднего вечера, толпы народные в Петербурге идут и идут нескончаемой вереницей к месту, ознаменованному мученической смертью русского царя, павшего от изменнической руки, направленной заклятыми врагами его народа.

На месте крови обыденно устроена часовня из зелени, беспрерывно наполняемая приносимыми цветами и венками; в часовне – икона Богоматери. Почти две недели прошло со дня события, а поток народный не прерывается, не слабеет. Тысячи идут и идут, люди всех сословий и возрастов, матери с грудными младенцами. В толпе перед часовней слышатся слова молитвы и рыдания.

А в это самое время поодаль воины либерализма об одежде его мечут жребий…

Очувствуются ли они, образумятся ли эти лжелибералы, окажется ли в них достаточно честности и гражданского мужества, чтобы возвыситься и над самолюбием, и над ходячим обманом и проклясть то, что они зовут либерализмом и что по-русски зовется звонким словом «измена» – измена своему народу, а затем, волей или неволей, и всему остальному…

В нашем образованном обществе первый признак человека политически незрелого и mente capti (умалишенный (лат.)) есть мысль о либерализме и консерватизме как двух партиях в России. Зато первым признаком ума, стряхнувшего с себя обман, будет отречение от этого фальшивого деления, навязавшегося нам со стороны и отуманившего нас. Оно внесло в наши умы первую смуту, из которой одно за другим, возрастая числом и размерами, выходят все наши гибельные недоразумения.

Так как мы жить своим умом не привыкли и не привыкли отдавать себе самостоятельный отчет в собственных делах своих, так как мы не можем обойтись без того, чтобы не смотреть по сторонам и не приравниваться к чужим образцам, то не худо нашим так называемым либералам и консерваторам оглянуться на страну, где политические партии выходят начистоту и очерчиваются с особенной яркостью.

В стране, во многом глубоко несходной с нами, но также великой и смотрящей в будущее, – в Северной Америке нет и помину о партиях либеральной и консервативной в политическом смысле. Зато там есть две партии, которые постоянно и открыто борются между собой. В первой – вся центростремительная сила государства, на которой зиждется его единство и держится его целость, патриотический дух и национальное чувство; это партия государственная, которая в Америке зовется республиканской.

Другая представляет собой движение центробежное, партия расторжения и разложения, которая от этапа к этапу влечет людей к измене и бунту; она зовется в Америке демократической партией. Всем известно, в которой из этих двух партий великой заатлантической страны присутствует дух жизни и свободы и которая, напротив, была оплотом рабства.

Дух космополитизма, нечистый дух политической безнравственности, расторжения и разложения – вот что роднит наших либералов с антинациональной партией в Северной Америке и в чем не уступят им и так называемые наши консерваторы, которые забыли свой народ и ратуют лишь за отвлеченные принципы.

* * *

В России государственную партию составляет весь русский народ. Гнилой либерализм и гнилой консерватизм оказываются только в нашем гнилом космополитическом и поверхностном образовании.

В годину опасности и великих событий, когда могущественно поднимается в сердцах народное чувство, гниль исчезает, умы оживляются и все противогосударственное, все противонародное, всякая политическая безнравственность и предательство с трепетом прячется в свои норы.

Все поистине великое и плодотворное зачинается в эти минуты пробуждения народного духа. И вот ввиду опасности, грозящей нам страшными смутами, ввиду совершившегося беспримерного злодеяния, ввиду этого надругательства над нашим народом, этого предательства, вступившего в союз с анархией, – неужели в нас не пробудится во всем своем могуществе русский народный дух?

Неужели не пора исчезнуть всяким партиям на Руси, кроме той, которая едина с русским народом?

Наши либералы

(из статьи «Что значит слово реакция? Государственная власть. Наши либералы»)

У нас теперь в большом ходу слово реакция. Этим словом перекидываются как самым ругательным. Им запугивают наш слабоумный либерализм. Но скажите, ради Бога, не есть ли отсутствие реакции первый признак мертвого тела? Жизненный процесс не есть ли непрерывная реакция, тем более сильная, чем сильнее организм?

Наши либералы (или, вернее, их руководители, которые их дурачат) хотят, чтобы Россия оставалась мертвым телом, не способным реагировать, какие бы дела над ней ни творились.

Совершаются страшные события – и что же? Хотят, чтобы они не произвели никакой перемены ни в настроении общества, ни в правительстве. Хотят, чтобы мы ничему не научились, не стали умнее, чтобы мы продолжали следовать как ни в чем не бывало путем обмана, чтобы посредством реакции живого и сильного организма мы не выбросили из себя болезнетворное начало, которое отравляет его. Горе нам, если мы не способны даже теперь оказать спасительную реакцию, которая состоит не в том, как думают наши гнилые либералы и политические плуты, держащие их на поводьях, чтобы ухудшить наши дела, а, напротив, чтобы их улучшить, чтобы вывести их на прямой путь, чтобы оздоровить их.

Что требуется в настоящее время? Более всего требуется, чтобы показала себя государственная власть России во всей непоколебленной силе своей, ничем не смущенная, не расстроенная, вполне в себе уверенная.

Боже сохрани нас от всяких ухищрений, изворотов, заискиваний, от всякой тени зависимости государства от каких-либо мнений. Власть государства не на мнениях основана; или ее нет на деле, или она держится сама собой, независимо от мнений. И вот это-то прежде всего должно обнаружиться в критические минуты. Слыханное ли дело, чтобы полководец обращался не к мужеству и твердости своих войск, а старался бы вызывать в них мнения и показывал бы вид, что мнениям угождает и в своих действиях на них опирается? А разве государство, вынуждаемое принимать меры общественной безопасности, не то же, что и воинство, которое, в свою очередь, не то ли же, что и государство в сокращенном виде?

Государство предоставляет мнениям развиваться и высказываться на свободе, которую оно же ограждает и обеспечивает; но в деле государственной необходимости и общественной безопасности требуется прежде всего честное и твердое исполнение каждым своего долга. Россия выросла и окрепла не мнениями, не большинством голосов, не интригой партий, вырывающих друг у друга власть, а исполнением священного долга, связующим воедино все сословия народа. Оживить это чувство долга – вот что требуется в обстоятельствах, подобных настоящим.

Наши так называемые либеральные газеты уж очень возмущены тем сочувствием, которое встречают русские нигилисты среди заграничных социалистов, радикалов и коммунаров. Желая отвести глаза своих читателей от той отвратительной язвы, которая искусной рукой привита нам под фальшивым видом «либерализма», они запальчиво накидываются на заграничные государства за то, что те терпят в своих пределах источники смут, которые препятствуют-де нормальному развитию России.

В пошлых фразах петербургские и московские «либералы» убеждают, с одной стороны, заграничные правительства принять самые строгие меры против скрывающихся у них революционеров, а с другой – они же умоляют русское правительство воздержаться от всякой меры, имеющей хотя малейший признак энергии, ибо такие меры «для России непригодны, бесполезны и даже вредны».

Нельзя без гадливого чувства взять в руки некоторые из наших газет. Кто руководит ими и кому они угождают? «Голос», эта ложью дышащая газета, хочет уверить, что все теперь только и думают о так называемых либеральных учреждениях, что в принципе все согласны, а разнятся только в способах. Наглость лжи этой газеты доходит до того, что она утверждает, будто и «Московские ведомости», в свою очередь, проповедуют необходимость парламента, но только не такого, как «Голос», а олигархического!

Либерализм в России

(из одноименной статьи)

В историческом развитии народов бывает пора, когда жизнь во всех своих отправлениях подчиняется государственной необходимости, когда общественные силы не могут самопроизвольно действовать, когда никакое народное начало не может само по себе иметь значение и когда за все отвечает безразличная по существу своему правительственная сила.

Бывает ли такое состояние последствием внутренней или внешней необходимости, оно во всяком случае имеет свой характер, свои условия, свои обязанности. Коль скоро государство приостанавливает самодеятельность народной жизни и берет на себя все заботы об ее интересах, то оно берет на себя также и всю ответственность за сохранность ее достояний. Государство может быть могущественно, а народная жизнь может быть скудна и темна, общественные силы могут быть бездейственны и бесплодны.

Государственное могущество не может заменить собой производительное развитие народных сил, общественную и личную энергию в разных сферах человеческой жизни и деятельности; но пока длится государственная деятельность, пока не оказывается возможным и удобным или современным предоставить жизненным силам свободу действовать самостоятельно и охранять себя свойственными каждой способами, то оно должно не ослабевать в тех способах, которые ему свойственны. Если жизнь в своих основных силах почему-либо не имеет самостоятельного развития, то государство тем ревностнее должно охранять ее своими средствами.

Либерализм при таких условиях был бы весьма жалким и пагубным заблуждением. Либерализм при таких условиях был бы выражением не силы народной жизни, а бессилием государства.

* * *

Либерализм вошел у нас в моду. Никто не осмелится сказать у нас слова без либеральной приправы, всякий старается оправдать свои фантазии либеральными целями.

Увы! Как далеко от этого модного либерализма, разменянного на мелкую монету, истинное чувство свободы, творящей чудеса, оплодотворяющей жизнь, дающей народу богатство, образование, физиономию и сообщающей ему нравственное влияние на всемирную цивилизацию!

Правда, мы имеем утешать себя тем, что фальшивый либерализм не у нас одних в моде, что пышные либеральные фразы без истинного смысла свободы раздаются повсюду; однако нельзя не сознаться, что нигде не могут они вести к таким прискорбным недоразумениям как у нас.

Жизнь есть борьба; в ней есть и положительные, и отрицательные силы; в ней совершаются и созидания, и разрушения. Не хорош ли тот либерализм, который захотел бы предоставить свободу силам отрицания и разрушения на счет сил положительных и созидающих? Хорош ли тот либерализм, который захотел бы предоставит свободу, помимо собственных сил народа, началам чуждым и враждебным ему? Мы сплошь и рядом слышим, как под свободной мыслью и свободным действием разумеется мысль и действие отрицательного свойства. Печальный и пагубный софизм!

Без сомнения, где жизнь, там и отрицательные начала, враждующие против нее. Но можно ли допустить, можно ли здравосмысленно пожелать, чтобы, жизнь в своих органических силах оставалась связанной, а воля была предоставлена только тому, что ее разрушает и разлагает, и чтоб она была беззащитно предана действию этих разлагающих начал, а чтобы в этом представлялась ее свобода?

Фальшивый либерализм будет требовать самоуправления для детей, которые, по естественным условиям своего возраста, непременно должны находиться под опекой; но он не поймет, что люди взрослые могут достойно действовать в соответствующих возрасту их сферах лишь по мере своей самостоятельности и самоответственности.

Фальшивый либерализм обойдется с седовласым учителем, как с мальчишкой, а перед мальчишкой сконфузится, как перед мудрецом и передовым человеком.

Фальшивый либерализм не поймет, что право собственности должно быть обеспечено, что оно должно быть уважено, что ему должно быть предоставлено значение и влияние, и захочет, напротив, предоставить и силу, и значение тому, что подрывает и нарушает это основное право. Он окажется равнодушным к интересам честных и мирных людей, к обеспечению их от обиды насилия, к ограждению их чести и жизни; но он будет сентиментально умиляться перед грабителем и душегубом, он будет заботиться об их эманципации и желать, чтобы преступник был обеспечен, если не от преследования, то от должной кары правосудия.

Пока наши общественные силы бездействуют, пока в действии одна правительственная организация, можно ли желать, чтоб она ослабевала в охранении народного достояния, так тяжко собранного трудом нашей истории!

В состав русского государства входят многие разноплеменные народности. Нельзя требовать, чтобы правительство свойственными ему способами сливало эти чуждые начала с господствующей народностью. Подобные слияния может успешно совершать только жизнь при свободном и полном развитии своих интересов. Но с другой стороны, может ли государство не признавать себя органом господствующей народности и не держать ее знамени над всеми иноплеменными элементами, живущими под его державой?

Может ли в какой-либо части русского государства какая бы то ни была иноплеменная народность, или даже какой-нибудь общественный класс, принадлежащий к чуждой народности, домогаться не только терпимости к себе, но и заботиться о господстве и о расширении своего господства, о покорении себе других племен и народностей, и может ли ему быть предоставлено право считать свою провинцию особым государством в государстве?

* * *

Мы не можем не признать, что столь долго господствовавшая у нас правительственная система значительно смягчилась. Должны ли мы радоваться этому или желать возвращения прежнего обаяния государственной силы, которое Отечество наше имело как в глазах иностранцев, так и в нашем собственном мнении?

Возвращение к прежнему, если бы даже и было хоть сколько-нибудь желательно, не всегда бывает возможно. Но если мы не можем или не хотим действовать одними отрицательными средствами для ограждения нашей Церкви, прав нашей народности, нашего политического значения, если, наконец, мы сознаем тщету одной внешней силы для подавления опасных и вредных начал, если мы начинаем сознавать цену свободы и хотим действовать либеральными средствами, то не следует ли прежде всего пожелать, чтобы господствующая народность вступила в обладание всеми своими силами и чтобы смягчение правительственного действия имело своим последствием прежде всего пробуждение наших народных сил?

Внутреннее раздвоение

(из статьи «Корень всякого зла в России есть внутреннее раздвоение»)

Нам приходится очень часто, а по мнению некоторых, может быть, даже слишком часто говорить о национальном единстве и вообще о государственных интересах России.

Иным может казаться, что предмет этот либо слишком отвлеченного свойства, либо слишком специальный и что есть множество других вопросов, гораздо теснее связанных с требованиями жизни и с интересами практическими, которые должны занимать в настоящее время первое место в общественном мнении. В самом деле, не в минуты ли опасности, войны или мятежа единство и целость государства получают для общества жизненное значение? Не тогда ли вопрос о них тревожит и волнует людей, затрагивает все интересы, собирает воедино все стремления?

Но когда государство в опасности не находится, можно ли требовать, чтоб общество, забывая свои насущные потребности, которых у него так много, предавалось вопросу о единстве и целости своего государства? И единство, и целость государства – все это вещи очень хорошие, так могут сказать с разных сторон, но в мирную пору эти интересы сходят с первого плана, и есть множество других интересов, гораздо более близких каждому, гораздо более настоятельных и горячих, которые должны группировать людей в настоящее время.

Мы страдаем от финансового кризиса, наша общественная организация находится в переделке; вступили в действие новые земские учреждения, вступает в действие новое судебное устройство; затронут вопрос о собственности; всеохватывающая бюрократия руководствуется в лице некоторых своих деятелей учениями самого ненавистного и опасного свойства; церковь, лишенная самостоятельности, изнемогает и поддерживается лишь внешними способами, между тем как народ остается без истинного религиозного воспитания, и церковный интерес исчезает в обществе; жалкое состояние народного просвещения, совершенное отсутствие сколько-нибудь удовлетворительного педагогического сословия, систематическая растрата или порча умственных и нравственных сил; наконец, тысячи вопиющих потребностей и нужд, которые группируются под теми или другими категориями.

Сколько предметов, на которые следовало бы с особым усилием направлять общественное мнение! Множество недоразумений, препятствующих видеть ясно собственные наши дела, должны быть рассеяны; закоснелость, безумие, своекорыстие, злонамеренность, препятствующие лучшему направлению наших дел, должны встречать готовность к неутомимой и решительной борьбе в пробудившемся у нас общественном мнении.

* * *

Все это очень хорошо, и всем известно, что мы не отрицаем необходимости серьезного разъяснения вопросов, тяготеющих над нашими делами, и не отказываемся от борьбы с многообразным злом, которое их задерживает или силится уклонить их на ложные пути. Но именно потому, что желательно правильное развитие всех честных и плодотворных интересов в нашем обществе, именно потому, что желательно устранение того, что вредит им, именно потому, что желательно прекращение тех разнообразных зол, на которые мы жалуемся, необходимо искать главный корень их и противодействовать им в их источнике.

В настоящее время слышатся часто громкие жалобы на многое, что происходит в нашей внутренней администрации. Мы не скажем, чтоб эти жалобы были лишены основания, но мы имеем причины думать, что не все эти жалобы равно искренни и добросовестны. Во всяком случае, можно очень легко заметить выходящие из нечистых источников попытки замутить наше общественное мнение, разбить его на мелкие враждебные лагеря, раздробить его между множеством вопросов, не имеющих ни начала, ни конца.

Люди добросовестные, которые без всяких затаенных мыслей, увлекаемые незамечаемого ими агитацией, стараются отвлечь общественное мнение от главных предметов, которые занимают его в настоящее время, сами того не зная, боле всего вредят тем самым интересам, которые им дороги, и даются в обман.

Да, попытки замять разрешение тех государственных задач, которые предстоят теперь России и которые требуют всех ее нравственных сил, попытки ослабить интерес этих задач для общественного мнения, раздробить его силу в то время, когда оно особенно должно быть сосредоточено и сильно, – все эти попытки или обман, или заблуждение, или то и другое вместе, как всегда в подобных случаях бывает.

Можно с полною уверенностью сказать, что нет ни одного серьезного интереса в нашей жизни, нет ни одной опасности, которая могла бы угрожать основам нашего общественного быта, ни одного зла, ни одной задержки, ни одного затруднения, где бы то ни было и в чем бы то ни было, нет ни одной общественной жалобы, какой бы ни имела она специальный характер, нет ничего, что не находилось бы в прямой или косвенной, посредственной или непосредственной, отдаленной или близкой связи с теми великими государственными задачами, которые занимают в настоящее время всю мыслящую и действующую Россию.

Напрасны все надежды улучшить что-нибудь действительным и прочным образом вне связи с теми основными государственными задачами, которые в последнее время начали входить в силу, сосредоточивая на себе общественное мнение. Только в их свете могут быть надлежащим образом поняты и оценены разнообразные потребности и нужды нашей жизни; только коснувшись корня тех недугов, которыми мы страдаем, можно надеяться на их серьезное излечение.

Всякая общественная среда и всякая эпоха имеют свои господствующие задачи. Недуг, которым страдала Россия во все продолжение нынешнего столетия и который более всего отзывается теперь на всех ее общественных делах, есть то начало внутреннего разложения, которое закралось в ее государственный состав и которое теперь мало-помалу выясняется для нашего общества.

Неизвестно, что такое была Россия, действительная ли нация, цельное ли государство или случайное порождение обстоятельств, какое-то временное положение, лишенное всяких элементов внутренней прочности и развития. Снаружи казалась она могущественным единством, внутри она была исполнена множеством организаций не только чуждых, но естественно враждебных целому.

В России находились целые громадные области, которые в то же время не принадлежали России и тщательно отчуждались от нее более даже, чем могли они быть ей чужды в то время, когда они не входили в ее состав. Еще задолго до провозглашения так называемого принципа национальностей, который употребляется в наше время правительствами одних стран как революционное средство в подрыв других, – принцип этот уже действовал у нас во всей силе, питаемый нашею собственною политикой.

Кому неизвестно первое правило политического благоразумия, требующее, чтобы в государстве не было государств? Кому неизвестно, что государство в государстве есть коренное зло, которое своим существованием делает невозможным правильное развитие общества? В какую бы форму ни облекалось это зло, оно всегда по справедливости считалось самым опасным.

А между тем в России это зло, приняв особую личину, развивалось систематически в то самое время, когда в России же, более чем где-либо, принимались стеснительные меры против коренных общественных сил, без самостоятельной организации которых невозможно правильное развитие жизни, – принимались стеснительные меры из опасения, чтоб эти силы не превратились в организации, опасные для государства.

Самая церковь наша встречала постоянно ревнивый и опасливый надзор, хотя православная церковь по самой сущности своей отнюдь не может действовать в смысле политической власти и вступать в какое-либо соперничество с государством, – а между тем систематически отчуждались от России целые общественные группы, целые провинции на основании политического принципа национальностей.

* * *

Законные и правильные организации не могли держаться самостоятельно, но давалось место организациям двусмысленным и положительно вредным. Всякая национальность есть не что иное, как зародыш государства; всякий элемент, признаваемый, в видах возвышения или унижения, за особую национальность, неминуемо действует как чужеядное тело в составе государства. Нет ни одного государства, которое состояло бы из одного какого-либо племенного элемента. В состав всех европейских государств входили самые разнообразные элементы, и слияние их было везде первоначальным историческим процессом, ход которого уславливал во многом дальнейшие судьбы государств.

Всякого рода национальная рознь, которая допускалась в одном цельном государстве, всегда отзывалась потом горькими последствиями. В прежние времена инородческие или иноверческие элементы удерживались от слияния с национальностью государства как элементы презренные и нечистые; в новейшие времена принцип национальностей является с гримасой гуманности и либерализма.

В нашем отечестве произошло странное слияние двух воззрений, совокупно способствовавших образованию того положения вещей, в котором главный корень наших общественных зол, наших государственных опасностей, всех недоразумений, производящих смуту в наших делах.

С одной стороны, действовала слепая политика отчуждения, не умеющая отличить обязательные условия национального единства от условий, которые по самой сущности своей могут быть только желательны, – политика отчуждения, невозможная в наше время, беспрерывно противоречащая себе, требующая, чтобы национальность имела религиозное значение, и в то же время допускающая не только существование всякого рода религий в стране, но и предоставляющая исповедующим их людям участвовать во всех государственных делах, во всех общественных интересах страны.

С другой стороны, действовала в нас политика национальностей привилегированных de jure или de facto, которым в то же время приходилось чувствовать тяжесть двусмысленного положения, горечь возбужденных и неудовлетворенных инстинктов.

Последствием такой странной комбинации было то, что в нашей государственной области под видом разных национальностей открыто существовали своего рода тайные общества, своего рода заговоры против существующего государства, а с тем вместе и против всех условий, которые могут способствовать его внутреннему процветанию и развитию.

Присутствие этого зла не могло не быть ощутительно, но оно ускользало от ясного разумения, и государство, постоянно чувствуя себя в опасности, искало зло не там, где оно было. Утратив доверие ко всякому свободному проявлению жизни, видя везде заговор против себя, оно не замечало, что само же поощряло существование не мнимых, а действительных заговоров, которые брали над ним власть.

Чувство всеобщего недоверия неизбежно распространилось повсюду. Правительственная организация и общество не могли не утратить симпатических отношений между собою; не могли не восставать между ними тысячи недоразумений. Над целою страной распространилась сеть администрации, наполненная элементами, которые даже при всевозможных условиях личной добросовестности не могли, по своему двусмысленному положению, относиться к существенным интересам страны правильным образом. Над темными народными массами, над обществом, погруженным в апатию, действовали силы, заведомо недоброжелательные им.

У нас вошло в привычку обвинять во всем бюрократию. Будем ли мы отрицать излишества и злоупотребления бюрократии как в других странах, так и у нас? Но главное зло, которому удобным орудием служила наша бюрократия, был этот фальшивый принцип разных национальностей, наполнявший ее элементами, чуждыми национальности государства, которого она была органом.

У нас появились внутренние иностранцы, у которых оказывалось разом два отечества, которые чувствовали себя гражданами разом двух государств. Могут ли при таких условиях удовлетворительно идти дела и устанавливаться правильные воззрения на вещи в сферах мыслящих, влиятельных и действующих?

Замечаются односторонние, грубые, фальшивые воззрения в этих сферах; но зло заключается не в том, что люди увлекаются фальшивыми воззрениями, а в том, что ближайшая общественная среда, которая их окружает, переполнена элементами, находящими выгоду в том, чтобы поддерживать всякое дурное направление в чем бы то ни было.

Наша бюрократия не могла бы порождать из собственных недр те фальшивые увлечения, которые иногда замечаются в ее деятелях, по крайней мере не могла бы возводить их в серьезную силу. Nomina sunt odiosa [Об именах умолчим (лат.)], а то мы могли бы если не называть имена, то намекнуть на них, указав на некоторые характеристические примеры в окружающей среде.

Не беспримерное ли явление представляет теперь Россия, делающая завоевания в пределах собственной территории? Иначе не смотрят политические люди Европы на нынешние действия нашего правительства, например, в, западном крае, как на завоевания, хотя эти завоевания состоят только в том, что Россия захотела наконец серьезно быть Россией в своих собственных владениях.

Расширение пределов русской территории не считалось бы таким приращением могущества России, как ее вступление в свои права у себя дома. Действительно, как бы ни раздвигали другие государства свои пределы, Россия долго еще может восстановлять равновесие, не выходя из своих пределов, а только становясь в них сама собою Но дело не в одном внешнем могуществе, а еще более во внутренней силе, которая должна оживить и вывести на широкий и ясный путь все интересы страны. Только вступив в обладание собою, Россия, а с тем вместе и все внутренние ее интересы, могут быть обеспечены и развиваться правильно и плодотворно.

* * *

Итак, мы должны способствовать разъяснению всякого существенного вопроса в нашей жизни, развитию всякого честного интереса в нашем обществе; но для того чтобы делать это успешно, мы не должны ни на минуту терять из виду главного вопроса, который тяготеет над нами и требует восстановления нашего государственного или, что то же, нашего национального единства.

Кто желает добра, – не говорим уже отечеству, – кто желает добра тому или другому из своих ближайших общественных интересов, тот прежде всего и более всего должен желать теперь благополучного разрешения великой задачи внутреннего объединения России.

Никогда государственная необходимость не была в такой живой связи со всеми общественными интересами какого бы то ни было свойства, как в настоящее время у нас.

Твердая власть для России

Свобода и власть

(из одноименной статьи)

Всякая вещь познается из ее происхождения. В чем состоит ход образования государства? Не в чем ином, как в собирании и сосредоточении власти. Покоряются независимые владения, отбирается власть у сильных, и все, что имеет характер принудительный, подчиняется одному верховному над государством началу; дело не успокаивается, пока не водворяется в стране единовластие, покрывающее собой весь народ.

Государство вооружено, но не против свободы, которая только в ограде его и возможна; оно вооружено против других государств как вне, так и внутри его. Власть по природе своей не может терпеть государств в государстве, и ее прямое назначение – пресекать и возбранять все, что имеет такой характер.

Собирая и сосредоточивая власть, государство тем самым создает свободное общество. Власть над властями, верховная власть над всякой властью – вот начало свободы. Что прямо или косвенно нарушает свободу, то противно и государственному началу, что может принять характер насилия, то должно быть на зоркой примете, и правительство обязано предотвращать или пресекать всякое вынуждение, не на законном праве основанное.

При сбивчивости понятий и неспособности правительств возникают роковые и гибельные ошибки: смешивается свобода с тем, что противно ей, – с вынуждением и насилием, и правительство, думая угодить свободе, организует и узаконивает то, что ее подавляет, а с тем вместе вносит смуту в государство.

* * *

Толкуют о свободе печати, но не все отдают себе ясный отчет в том, что разуметь под этой свободой.

Люди на общественных дорогах свободно ходят и ездят, и чем свободнее, тем лучше, но никому нельзя предоставить свободу бесчинствовать на улице и нападать на встречных. Охраняя общественные пути от физического насилия, не обязано ли то же правительство охранять общество и от насилий нравственных?

Систематический обман не есть ли нравственное насилие? Может ли быть терпимо тенденциозное обращение к дурным страстям, к невежеству, к людской глупости; все, что клонится к тому, чтобы сбить с толку темные массы и овладеть незрелыми умами?

Книга, по содержанию и характеру своему назначаемая для круга людей, способных критически отнестись к ней, имеет иное значение, чем листок газеты, который обращается ко всем без различия, всюду вторгается и всеми читается. Может ли правительство оставлять уличное слово без контроля и отдавать малых, слабых и темных людей во власть всякому речистому шарлатану?

Правительство Самодержавного Государя во внутренних делах не может видеть в себе как бы одну из партий и действовать в растлевающем духе какого бы то ни было частного интереса. Умное и честное правительство, не выпустившее власти из своих рук, не будет потворствовать, под фальшивым видом либерализма, общественному обману, не будет терпеть тенденций, враждебных государству, ничего, что подкапывается под его основы, что злоумышляет против охраняемого им нравственного порядка. Но что сказать о таком правительстве, которое само стало бы участвовать в обмане и под предлогом либерализма стало бы дружить с врагами своего Государя и своей страны, не только не мешая, но и помогая им деморализовать общество и вербовать себе партии?

Что сказать о подобном правительстве, если бы таковое было возможно? Увы, в смуте дел человеческих и невозможное бывает возможным.

С точки зрения понимающей свое призвание власти ничто не может быть так желательно, как самоуправление общественных групп. Но всегда ли под этим словом разумеется то, что им знаменуется? Пусть каждый уплативший свой долг кесаревы управляется сам собой и без помехи распоряжается своими делами: это относится к сфере свободы, и чем шире эта сфера, тем лучше.

Свобода и независимость – это одно и то же, но все, что имеет характер общественной власти, не должно считаться независимым. Отношения между людьми не могут оставаться вне государственного надзора, коль скоро принимают более или менее обязательный характер; но не может быть грубее ошибки, как под именем самоуправления и автономии подчинять одних произволу других.

Если путь восхождения государства есть путь отбирания власти, то появление в нем независимых властей, возникновение государств в государстве есть путь его падения и расстройства. Не странно ли под видом самоуправления узаконять корпорации и коллегии, самоуправно распоряжающиеся не своими, но чужими делами? Сообразно ли с чем-нибудь отдавать, например, высшее образование страны, а с тем вместе и судьбы ее отборного юношества на произвол замкнутых в себе и самопополняющихся коллегий?

Говорят о независимости судебной власти. Но судебная власть должна быть независима лишь от произвола соподчиненных ей властей, что, однако, не значит быть в раздоре или несогласии с ними, так как все власти равно подчинены общему верховному началу, от которого ни одна не должна мнить себя независимой.

Подобные аномалии равно противны как государственному началу, так и делу свободы, и мы не выздоровеем, пока не исправим этих печальных ошибок, которых последствия уже также тяжко нами испытаны.

* * *

Никогда Россия не была так могущественна, так полна жизни, и никогда не носилось над нею столько пагубных недоразумений, как в настоящее время.

Все мы, русские люди, присягнувшие верой и правдой служить Государю и в его лице отечеству, все мы должны глубже проверить себя. Наши недоразумения и ошибки случаются от того, что мы незаметно для себя переходим с одной почвы на другую, меняя предмет своих суждений и забот.

В вопросах государственного свойства все должно оцениваться с точки зрения государства, и притом не какого-нибудь, не отвлеченного, но действительного, живого, одного из всех, того, которому мы служим, во всей совокупности связанных с ним интересов. Мы ничего не утратим, не причиним ущерба никакому ценному для человека интересу, когда будем последовательны и тверды в вопросах государственной важности, когда в этих вопросах будем руководствоваться только истинною пользой государства, только действительными потребностями нашего отечества, – когда мы будем вполне и безусловно национальны в наших суждениях и действиях.

Напротив, непоследовательность и полумеры в государственном деле всегда сопровождаются вредом и пагубой для всех охраняемых государством интересов. Результат всегда оказывается противоположный тому, чего мы искали, меняя точку зрения и вовлекаясь в область иных соображений. Церковь, например, есть величайший для человека интерес; но она находит себе верное обеспечение только в государстве, которое, охраняя ее, знает себя и умеет отличать желательное от обязательного.

Интерес экономический имеет бесспорную важность, но исключительно им нельзя руководствоваться в государственном деле. Рядом с системой экономических интересов есть порядок нравственный, есть порядок юридический, и с точки зрения государственной каждому порядку дается свое место, каждый принимается в уважение и при правильном ходе дел каждый выигрывает, приходя в соглашение с другими.

Филантропия есть прекрасное чувство, но никаким побуждением, хотя бы и прекраснейшего свойства, нельзя оправдывать уклонение от государственного долга. История свидетельствует, что дело, происходящее из наилучшего источника, но уклоняющее нас от долга нашего служения, ведет роковым образом к нежеланным и ненавистным для нас самих последствиям. Тысячи жертв могут поплатиться за доброе чувство, которое ошиблось в пути. Милосердие к людям требует не поблажки, а решительного противодействия тому, что их губит. Великая ошибка – вступать в сделку с направлениями, существенно враждебными государству, и надеяться замирить их уступками.

Государство не находится в антагонизме со свободою, напротив, свобода возможна только в его ограде, но при условии сильной власти, способной защитить личную свободу людей от всякого насилия и вынуждения.

Единая, безусловно свободная и бесспорная верховная власть есть великое благо русского народа, завещанное ему предками и добытое их трудом и кровью. Никакое человеческое дело не изъято от ошибок и злоупотреблений и никакие учреждения не могут обеспечить от них. Но прискорбные случайности – дело преходящее, лишь бы основания не колебались, лишь бы самое начало власти оставалось цело и невредимо.

С самодержавною властью Русского Государя неразрывно соединено самое существование России. Незыблемая и свободная верховная власть, какая Богом дарована Русскому Государю, всего вернее обеспечивает народное благо и всего лучше может способствовать ему. За то все, что есть в России русского, и здравомыслящего, и честного, все должно стоять на страже этого великого начала. Вот правильное и истинно русское отношение между царем и народом: царь за весь народ, весь народ за царя.

Потребность в твердой власти

(из статьи «Потребность в твердой и энергической власти для борьбы с крамолой»)

Salus reipublicae – suprema lex [Благо государства – высший закон (лат.)]. Все законы подчиняются требованиям безопасности государства, когда оно в опасности.

Последовательные, растущие в дерзости попытки тайной крамолы против Царя и Царствующего Дома не вопиют ли о решительных мерах для спасения государства? Когда государство в опасности, прежде всего требуется, чтобы власть была совершенно свободна в своих действиях. Все стесняющие ее формальности отменяются, все учреждения, замедляющие ее действие, приостанавливаются в своих отправлениях. В Англии при подобных обстоятельствах давно был бы приостановлен акт «Habeas corpus». А нам ввиду опасности, грозящей государству, добрые люди советуют еще более связать себя по рукам и ногам – и предлагают конституцию как панацею от всех зол!

Нет, не только очевидная в эту минуту опасность, угрожающая государству, но и хроническое состояние России требуют нестесненного действия власти, уважающей себя, проникнутой святостью своего призвания, разумной и зоркой. Вот реформа, какой всего более ожидает Россия!

Все в ней оживится, все ободрится, все успокоится, когда повсюду обнаружится действие власти здоровой и не мнительной, сознающей свою силу и проникнутой чувством своих обязанностей. Только такого действия ожидает Россия, чтобы стряхнуть с себя кошмар и поправиться во всех делах своих. Чары, под которыми мы томимся, которые парализуют нашу жизнь, роняют наш дух, ослабляют наше положение как великой державы, делают нас позорищем для целого мира, – исчезнут, как только захотим мы встать на наши здоровые ноги, убедившись, что они не стеклянные.

Государство в опасности, потому что у нас завелась шайка злодеев и убийц, направляемых тайною крамолой и поощряемых слабостью отпора. Шайка эта ничтожна по своей численности. Она и не пытается поднять народные массы, которые мгновенно истребили бы ее, если б она осмелилась выказаться пред ними. Она сосредоточила свои адские усилия против особы Монарха, чтоб одним ударом поколебать Россию в ее основаниях и повергнуть ее в бездну анархии.

Кто же эти наши враги? Недостаточно ловить одичалых и развращенных исполнителей зла. Надо поразить их в том, что порождает и вызывает их, что поддерживает их уверенность, что придает их организации действительную силу. Прежде всего требуется, чтобы действующие власти проверили свои действия и досмотрели персонал своих советников и исполнителей.

Кто поручится, что между агентами законного правительства не находятся агенты тайной крамолы, какое бы ни было ее происхождение? Опыт очень недавнего прошлого должен бросить нам свет и на настоящее положение. Сила польской революционной организации 1863 года заключалась не в тех жалких членах жонда и начельниках мястпа, которые точь-в-точь походят на нынешних нигилистов, фигурирующих в политических процессах. Сила заключалась в тех связях, которые революционная организация имела в администрации и полиции законного правительства. В Царстве Польском почти вся местная администрация и полиция были в заговоре. В западных губерниях администрация и полиция были полны сознательных или бессознательных его пособников. Наконец, Сераковские, Огрызки и столько других служат доказательством, что заговор имел своих руководителей даже в самой центральной администрации Империи.

Как во время польского мятежа, так и теперь злонамеренная крамола опасна тем, что ее агенты, страшась ее, более повинуются ей, чем слуги законного правительства повинуются ему в исполнении своих обязанностей. Кроме своих прямых агентов, крамола теперь, как и во время польского мятежа, имеет немало повсюду попустителей благодаря политической деморализации, распространившейся в интеллигентных сферах нашего общества, и хаосу незрелых понятий, которые в нем тогда бродили, а теперь еще более.

После польского мятежа дела наши осложнились: появились разные новые учреждения, благодетельные в своей основе, но еще не установившиеся и недостаточно соглашенные между собою и с целым и потому производящие нездоровое брожение в умах. Вожаки крамолы после долгих колебаний и споров между собою предпочли воспользоваться моментом и действовать решительно, оставив прежний план постепенного отравления народа. Поощряемые переходным положением, они употребляют теперь отчаянные усилия, чтоб одним ударом потрясти государство.

* * *

Пора нам проснуться, пора развязать себе руки и перестать стыдиться и чего-то конфузиться в пользовании властью, когда дело идет о спасении и пользе государства. Как только главные ее органы дадут всем почувствовать, что они понимают свои обязанности, и начнут с неуклонною энергией и разумною последовательностью действовать, полагая в основу всему безопасность и пользу государства, здравый смысл поднимает голову, и повсюду заговорит чувство чести и патриотизма.

Все для всех связано с безопасностью государства. Все колеблется, когда оно колеблется. Все человеческое, всякое общежитие, всякая цивилизация, всякая свобода возможны лишь в ограде твердого государства. Только уверенное в себе и совершенно безопасное государство может являться с достоинством среди других держав и отстаивать с честью свои национальные интересы.

Только спокойное за себя и незыблемое государство может служить верным обеспечением всех законных прав и всякого доброго дела внутри.

Необходимость усиления власти

(из одноименной статьи)

Бог избавил Русскую землю от великого бедствия. Мы были на краю страшной бездны, но Бог спас нас от падения. Совершилось злодеяние, не достигшее своей цели. События, подобные покушению 2 апреля на Царя, вызывают в душе смешанное чувство. Радость возвышается над скорбью; но скорбь не исчезает, и она не должна исчезать. Она должна слышаться, и она слышится теперь в народном движении. Она углубляет наше чувство; она придает ему силу и строгость, она не дает ему испариться в ликованиях. Народ чувствует, что Божий перст коснулся основ его жизни, что решались судьбы его. Из событий подобного рода и люди, и народы должны выносить научение и опыт. Событие 2 апреля и народное чувство, им возбужденное, должно во всех общественных слоях оставить след. Оно должно умудрить и правительство.

Кто этот преступник? Какое побуждение могло поднять его цареубийственную руку? Кто бы ни был преступник, он, по всему вероятию, был слепым орудием неведомых ему замыслов и целей, как из многих подобных случаев явствует.

Вся сила зла заключается в преступной организации, которая страшной дисциплиной тяготеет над людьми, попавшими в ее сети. Раз попав в эту роковую сеть, жалкий безумец теряет власть над собой. Шаг за шагом он запутывается все более. Нет руки, за которую он мог бы ухватиться, чтобы вырваться из этих пут; не является силы, которая могла бы превозмочь держащую его темную власть и ослабить охватившую его сеть.

Страх держит его в беспрекословном повиновении; он не рассуждает, не мыслит, не отдает себе отчета. Он раб чужой воли, и пока он не совсем погиб нравственно, мысль и совесть не могут не пробуждаться в нем. Он действует с отчаянием, со смертию в душе. Нередко эти несчастные люди ищут спасения в самоубийстве, и вот одна из причин многих загадочных самоубийств, особенно между молодыми людьми, еще не успевшими огрубеть в преступной дисциплине. Не героизм, хотя бы превратный, воодушевляет этих ратников темной силы, а страх и нравственное огрубение как его последствие.

В чем же должна быть истинная задача правительства? Не в том, конечно, чтобы обрывать листья, оставляя в силе корень. Если действие законной власти не достаточно чувствуется, то входят в силу темные власти. Если ослабляются узы законного порядка, если падает семейная, общественная, государственная дисциплина, то растет в силе дисциплина тайных обществ, и незрелые люди становятся жертвами всякой пропаганды, какая только захочет завладеть ими, чтобы употреблять их для своих целей.

Страх побеждается страхом. Пагубный страх перед темными силами может быть побежден только спасительным страхом перед законною властью.

Воля царя законов

(из статьи «Гражданская свобода и политическая свобода»)

Поступает на рассмотрение Государственного совета проект переустройства Комиссии прошений, подаваемых на Высочайшее Имя. Сегодня мы помещаем доставленную нам об этом предмете статью. Сочувствуя вообще соображениям автора, мы находим только странным, что, ратуя за право подданных возносить к Престолу жалобы на возможные притеснения и несправедливости со стороны властей административных, он преспокойно оставляет в стороне вопрос о возможных притеснениях и несправедливостях со стороны судебного ведомства, как будто и в самом деле это ведомство находится вне сферы Высочайшей власти.

Решения Сената считались всегда безапелляционными, и действительно, в порядке подчинения судебных инстанций нет дальнейшей инстанции. Но над судебными, как и над всякими инстанциями есть верховная власть Монарха. Или Императорское Величество уже не прибежище для притесненных?

От разных лиц, даже в правительственных сферах, приходится слышать, будто вследствие судебной реформы власть Монарха лишилась части своих верховных прав! Одни говорят об этом с наивным прискорбием, другие – с не менее комическою радостью.

Итак, вот вам и конституция! Каким же баронам дарована эта magna charta [хартия вольностей (лат.)]? Господам правоведам, состоящим по судебному ведомству. Заключен Государем с его чиновниками контракт, коим представляется им бесконтрольно и самоуправно распоряжаться в Русском государстве, а Государь, со своей стороны, обязывается ни в чем им не прекословить! Вот приведенная к своей правдивой формуле эта пресловутая конституция. Вот какая нелепость может засесть в мыслях людей, которые, однако, не считают себя глупее других.

Не только в этом случае, где нелепость бросается в глаза, но и вообще возможно ли думать, чтобы каким бы то ни было частным законом отменялось основное начало, на котором зиждется все законодательство страны? Если оказывается в чем-либо несоответствие между отдельным узаконением и общими основаниями государственного права России, то из этого не следует, что отменяется Россия, а следует только то, что оказавшееся несоответствие должно быть устранено и закон должен быть немедленно исправлен.

Опыт и здравый смысл указывают на некоторые ошибки в нашем судоустройстве, требующие исправления. Сюда главным образом относится несчастный институт присяжных заседателей, этот выживший из смысла остаток чужой средневековой старины, притом в искаженном и извращенном виде пристегнутый к нашему судоустройству.

Нелепость этого учреждения чувствуется везде в Европе, между тем как глупцы и шарлатаны у нас молятся на него как на святыню. Так или иначе, этот безобразный институт, притом сопряженный с обременительною для бедного люди повинностью, вопиет об отмене или замене его чем-либо более рациональным.

Окажутся, может быть, и другие errata или desiderata [ошибки или пожелания (лат.)] в нынешнем судоустройстве; однако не следует клеветать на него и подлагать под некоторые узаконения наших судебных уставов значение, которого они по мысли законодателя не имеют и по здравому смыслу иметь не могут. Так, невинное положение о несменяемости судебных чинов без суда возведено в какой-то бессмысленно трансцендентальный догмат. Благодаря одной безобидной строчке в Судебном Уставе будто бы теперь выходит, что дважды два уже не четыре.

****

Припоминаем случай, бывший спустя несколько лет по введении новых судебных установлений. Один из кассационных сенаторов произнес в земском или городском собрании неуместную речь, которая произвела тягостное впечатление на Государя. Его Величество нашел невозможным оставить в звании сенатора лицо, которое публично высказалось несоответственно своему званию, и приказал уволить его.

Испуганный в своем простодушии министр, заикаясь, заметил, что по силе закона сделать это невозможно, так как судебные чины несменяемы. «Для тебя несменяемы, – сказал Государь, – но не для Меня».

Факт этот, относящийся к минувшему царствованию и принадлежащий уже истории, известен нам из достоверного источника. Министру, однако, удалось благодаря доброте Государя замять дело, и сенатор не был уволен.

Добродушный генерал-прокурор, конечно, вменил себе в важную государственную заслугу то, что ему удалось предотвратить таким образом un grand coup d’etat [великий государственный переворот (фр.)]. И вот, в самом деле (до чего, однако, может доходить аберрация умов!) образовалась доктрина и распространилась не только во храме Фемиды, но и в правительственных сферах Российской Империи, будто судебные чины абсолютно несменяемы, будто судебный чин, еще не зарезавший человека или не совершивший другого подобного скандала, подлежащего суду, не может быть удален от должности при какой бы то ни было неспособности и негодности, что он неотвратим, как Божий гнев, и что избавить от него людей той местности, на которую этот бич наслан, нет другой возможности, как разве повысить его, произвести в генеральский чин, облечь в сенаторскую тогу а от кассационного сенатора уже нет никакой возможности отделаться, разве перевести его в Государственный совет, если только он не сочтет это за унижение себя, так как члены Государственного совета не входят в сферу судебной конституции, а потому не считаются в принципе несменяемыми, так же как и все должностные лица в государстве.

Заботы избежать coup d’etat в этом отношении доходили до курьезов, превышающих вероятие. Чтобы не очутиться в безвыходном положении, министр юстиции не решался назначать судебных следователей, а назначал только исправляющих должность судебного следователя, дабы иметь возможность удалить оказавшегося негодным.

Более смелые умы дозволяют себе несколько более либеральное толкование священного догмата. Судебные чины могут-де быть сменяемы не по одному уголовному суду, а также и по дисциплинарному производству. Из такого толкования следует, что судебный чин может быть удален, но не иначе как по усмотрению самой же судебной корпорации, независимой и самодержавной, которой политика не всегда может сходиться с видами правительства Российской Империи: что государственная власть находила бы негодным, то судебная корпорация может признавать, напротив, очень пригодным.

Выходит так, что от судебного чина, каков бы он ни был, может быть избавлено население, где он владычествует, и государство, которому он не соответствует, только по изволению самой судебной республики. У нас все еще бродит ребяческая мысль, будто верховная власть Русского Царя бессильна избавить своих подданных и свое государство от неспособного, недостойного или ненадежного в политическом отношении судебного деятеля!..

Судьи должны быть независимы от административных властей, точно так же, как и административные от судебных, но верно то, что как те, так и другие безусловно и вполне зависят от верховной власти.

Монарх в России не есть только глава администрации; он единственный над страной законодатель, и его воля выше всех законов. Будучи законодателем, он есть и верховный правитель; будучи верховным правителем, он есть и верховный судия.

Если по силе нашего государственного права слово Русского Монарха есть закон, то слово его есть и суд.

Судья само правительство

(из статьи «Права и обязанности печати»)

Существует различие между административными и судебными установлениями. Было бы важным упущением и ошибкой, если бы судебные уставы не сделали такого различия.

Административные присутственные места и установления составляют систему строго начальственного подчинения в порядке, восходящем до высших правительственных лиц и установлений. Над каждым из них есть прямое начальство, и в случаях оскорблений делаемые ими прокурору и обязательные для него сообщения имеют правительственный характер. Преследования возбуждаются в этих случаях по распоряжению начальства, и дела этого рода не могут ускользать от контроля высшего правительства.

Предоставляя каждому свободу в делах личного оскорбления, правительство не может отказаться от инициативы и контроля в делах более или менее политического характера, каким нельзя не признать диффамацию государственных установлений.

К тому же, только находясь под контролем высшей власти, дела этого рода могут быть регулированы и приведены к справедливой уравнительности. Разные установления в одном и том же месте и установления однородные в разных местностях могут смотреть совершенно иначе на одинаковое обстоятельство; одни могут быть чересчур либеральны, другие слишком придирчивы; одни могут возбуждать преследование в случаях, не имеющих никакого значения, в то время как другие могут оставлять без внимания случаи действительно важные, в которых могут быть замешаны весьма существенные интересы государства, а это не могло бы не сопровождаться несправедливостью и деморализующим действием на печать и общество.

Наконец, вне правительственного контроля могут под видом оскорблений присутственных мест возбуждаться преследования тенденциозного свойства. Самое невинное слово могло бы вызвать преследование, потому что оно употреблено в известном органе, направление коего не нравится какой-нибудь партии или которому нужно отомстить за что-нибудь, – между тем как выражения действительно оскорбительные, употребленные в другом органе печати, оставались без последствий.

Итак, если всякий есть прежде всего сам судья в личной обиде, то в оскорблении установлений, созданных государством и приемлющих от него свой авторитет, прежде всего судья само правительство.

* * *

Судебные установления пользуются в своем деле полною независимостью, которая составляет существенное условие правильного судопроизводства. В своих приговорах они должны руководиться только требованиями закона и справедливости, и поэтому над ними нет начальства в смысле бюрократического подчинения. Никто не может предписать судьям такое, а не иное решение по делу, подлежащему их разбирательству.

Зато судебные установления не имеют никакой распорядительной и исполнительной, то есть правительственной, власти. К ним приводят людей, уличаемых в преступлении, но сами они никого не привлекают к ответственности.

Судебные установления судят, но не возбуждают преследования, и всего менее могли бы они возбуждать преследования в делах собственной обиды. При судебных установлениях учрежден прокурорский надзор, который восходит в порядке подчинения до министра юстиции как генерал-прокурора.

Прокурорский надзор в составе судебной организации есть орган собственно правительственный; он служит посредствующим звеном между миром судебным и административным, и только ему предоставлена власть привлечения к суду. В делах печати по оскорблению установлений прокуратура привлекает к суду не иначе как по сообщению, если оскорбление касается других ведомств, но по собственному усмотрению – если оскорбления нанесены судебным установлениям, состоящим в ведении министра юстиции.

Нельзя допустить, чтобы власти ведомства юстиции решали за установления других ведомств, имеется ли в данном случае факт оскорбления; но это право несомненно принадлежит министру юстиции и подчиненной ему прокуратуре по отношению к судебным установлениям; здесь прокурорский надзор решает, есть ли повод к преследованию, и начинает оное по собственной инициативе, а не по требованиям судебных установлений, не имеющих права жаловаться в своей обиде, – права, предоставленного чинам судебного ведомства только в делах, касающихся их личной чести.

Если бы судебные установления имели такое право, то возникло бы безобразное зрелище власти, и возбуждающей преследования, и изрекающей приговор в собственном деле, что произошло бы буквально в случаях оскорбления судебной палаты. Это было бы в противность закону, создавшему новые судебные установления, грубое смешение административной и судебной власти, только в обратном смысле против прежних порядков.

* * *

Если бы закон предоставил самим судам право начинать преследования за оскорбление их в печати, то не было бы гарантии, что печать, которая ежедневно занимается судебными делами, не была бы ежедневно привлекаема к ответственности, так что критика судебных решений стала бы делом гражданского мужества и de facto была бы запрещена; по крайней мере, в некоторых местностях, где судебные установления оказались бы особенно ревнивыми и придирчивыми, серьезный разбор судебных следствий, прений и приговоров мог бы стать невозможным.

Мало утешения в том, что по рассмотрении придирчиво и несправедливо начатого дела той или другой судебной инстанции призванный к суду будет оправдан; самые призывы к следствию, не только к суду, сопряжены с большими стеснениями и неприятностями и, при отсутствии всякой серьезной ответственности за неправильный призыв, могут отбить охоту заниматься судебными делами.

Ввиду всего этого, если бы в наших судебных уставах не было известных, не отмененных никаким последующим законом специальных узаконений о порядке преследования печати за оскорбление судебных установлений, то новая законодательная мера в этом смысле была бы существенною необходимостию. Но такого пробела в нашем законодательстве нет. И пока остаются в силе 4-я и 5-я статьи Высочайше утвержденных 20 ноября 1864 года Правил для печатания решений судебных установлений, на судебные установления не может быть распространяемо предоставленное другим присутственным местам и установлениям право обращаться к прокурорскому надзору с обязательными для него объявлениями и сообщениями о нанесенных этим учреждениям оскорблениях в печати.

О содействии правительству

(из статьи «Смута понятий по вопросу призыва общества к содействию правительству»)

Послушайте, с каким добродетельным негодованием наши прогрессисты и либералы, наши адвокаты и журналисты вопиют о казнокрадствах и хищениях! Наивная публика может подумать, что эти суровые Катоны в самом деле ревнуют о чистоте нравов и пользе общественной, что им в самом деле противно воровство, хищение и мошенничество. Какая была бы это ошибка!

Говорят, наши дела пойдут как нельзя лучше, если в силу знаменитого циркуляра графа Лорис-Меликова общество будет призвано к содействию правительству. Но в деле преследования хищений общество уже призвано к содействию. У нас есть судебное сословие, которое ни от кого не зависит; у нас есть институт присяжных. Самодержавные судьи и люди, взятые из общества, судят на всей своей воле, бесповоротно и бесконтрольно, всякие дела и дела о хищениях. И что же? Никогда хищения так не процветали, как в наши дни; люди общества не только выгораживают преступников по этой части, но и самое преступление в принципе обеляют и оправдывают.

Если же достается интендантам и другим должностным лицам, то не столько за преступление, в котором они уличены, сколько за их звание; в их лице карают не преступников, а чиновников, потому что другие виновные в делах того же рода не признаются виновными.

Недавно обращали мы внимание наших читателей на скандал подобного оправдания в Петербургском окружном суде. Судебный пристав похитил у сирот значительную сумму денег, вверенную его хранению. Факт похищения не подлежал никакому сомнению и признан присяжными, причем никаких уменьшающих вину обстоятельств не оказалось; но виновник факта признан невиновным, то есть самый факт признан не преступным. «Похитил ли такой-то такую-то сумму?» – спрашивает суд у общества. «Да, похитил», – отвечает общество. «Если похитил, – продолжает вопрошать пытливый суд у того же общества, – то виновен ли он?» «Нет, невиновен», – отвечает общество.

Что же отсюда следует? Следует, что воровство есть факт, а не преступление. Коль скоро это так, то почему же и интендантам и всякого рода администраторам пренебрегать стяжанием, которое «общественная совесть» признает непреступным? Почему же нужно карать интенданта за дело, из которого выходит чист судебный пристав? Или воровство есть привилегия избранных, и одним предоставляется право воровать, другим нет? Судебным приставам, например, воровать позволительно, а интендантам нет?

Органы гласности, которые ежедневно вопиют о хищениях и казнокрадстве и требуют изменения всего нашего государственного строя для истребления административных кузек и жучков, остаются спокойны и веселы, когда преступления этого рода оправдываются судами и призываемою к содействию им общественною совестью. Что если б эта «общественная совесть» овладела и всеми другими нашими делами?

Предоставлять сборной толпе дело правосудия, законодательства, управления, – значит бросать дело на произвол стихии. Толпа не человек; у ней совести нет. Толпа повинуется толчку извне, и если у нее нет явного вождя, ответственного за ее направление и действия, то она неизбежно подчиняется безответственным погонщикам. Да избавит нас Бог во всех делах наших от власти толпы и от безответственных погонщиков!

До сих пор у нас, как и везде, – положим, у нас больше, чем где-либо, – чинились хищения и злоупотребления всякого рода; но никогда дело не доходило до того, чтобы само преступление торжественно оправдывалось и освящалось. А теперь мы видим, что дело, по законам всех времен и стран преступное, чуть не возводится в правило. Закон, которым поддерживается нравственный порядок между людьми, фактически отменяется. Говорят о злоупотреблениях, а попробуйте заикнуться о необходимости дисциплины, без которой не может держаться никакое общество и правильно действовать никакая администрация, и вся шайка этих молодцов завопит: «Бюрократия, полицейские меры, аракчеевщина!».

* * *

Если прислушаться к ходячим толкам, то подумаешь, что мы задыхаемся от излишества правительственного действия и что правительство у нас все во всем. На деле же совершенно наоборот: именно то, чего нам недостает, и есть правительство.

Мы страдаем не полнокровием правительственным, а разве анемией и от того нервностью. Правда, у нас есть многочисленные правительственные места и лица; но выражают ли они собою правительство, то есть исполняют ли они обязанности правительства, действуют ли в том духе и тех интересах, которые правительство призвано блюсти и развивать, служат ли целям правительства, – это другой вопрос.

Если у нас есть повод на что жаловаться и сетовать, то, конечно, не на излишнюю ревность правительственных мест и лиц в исполнении своего долга, а разве на то, что они слишком эмансипировались от правительственного долга…

У нас сложилось мнение, будто прогресс и либерализм состоит не в улучшении, а в упразднении правительства. Сложилось мнение, будто правительство в существе своем есть темная сила, от которой надо избавляться если не вдруг, то постепенно. Мнение это овладело нашими интеллигентными и partant [следовательно (фр.)] правительственными сферами.

Под влиянием этой мысли агенты власти могут легко в своей совести оправдывать всякое свое небрежение и уклонение в деле службы. Правительственные лица у нас нередко озабочены не тем, чтобы действовать возможно лучшим образом с точки зрения правительства своей страны, а чтоб отпихивать его, будто зловредное чудище, как можно далее. Бывали (говорим бывали, чтобы не затронуть кого-либо в настоящем, и имен не называем: nomina sunt odiosa [об именах умолчим (лат.)]), – бывали администраторы на высоких ступенях государственной иерархии, которые думали возвысить свою фигуру ценой унижения правительства в своем лице…

И вот в самом деле правительство, аки темная сила, отступило по всей линии и скрылось из виду, хотя все правительственные посты заняты и число их не умалилось.

Посмотрим ближе. Вот один из великих интересов государства: образование избранного юношества, из которого должны выходить руководители, правители, наставники народа, его свет и разумение. Не требуется ли живая государственная функция при этом деле? Не должно ли правительство считать своею священною заботой ведение этого дела, так чтобы оно давало возможно лучшие результаты? Не следует ли ожидать сосредоточения на этом пункте всей энергии, всего разумения, какими только может располагать правительство в данный момент в данной стране?

Что же, однако, видим мы на деле? Правительственные учреждения, имеющие отношение к этому предмету, существуют, и все они что-то делают. Но приняты меры, чтобы высшее образование нашего юношества было по возможности эмансипировано от государства и отдано в полное распоряжение безответственным коллегиям, состоящим из неизвестных правительству чиновников.

Им переданы все полномочия правительства, а собственно правительственные учреждения служат только машиной, утверждающею постановления этих самовластных коллегий. Правительство упразднено в этом важном вопросе, но чуть ли еще не более считается оно упраздненным и в другом, великом, всеобъемлющем государственном деле, – деле правосудия, которое также передано плотно связанной сверху до низу, de facto самопополняющейся самодержавной корпорации, не просто независимой от параллельных властей, но мнящейся самодержавною, то есть независимой от верховной в государстве власти.

Нет человека, который не был бы заинтересован делом правосудия, и вот весь народ в самых жизненных интересах своих отдан в бесконтрольное заведывание корпорации, которая сама под суд отдает, сама судит, сама поверяет свои решения, сама толкует законы (и, стало быть, в некотором смысле законодательствует) и никому далее не отдает в своих действиях отчета.

* * *

Возьмем печать. Печать есть, без сомнения, общественная сила. Можно презирать ту или другую газету, но нельзя отрицать производимого ею действия. Лица, имеющие право обращаться к публике с печатным словом, обладают талисманом, благодаря которому в один и тот же миг десятки, сотни тысяч людей в разных концах обширной страны направляются на тот или другой предмет и настраиваются на тот или другой лад.

Присутствует ли правительство, в истинном смысле этого слова, при игре на этом общественном инструменте? Правительственные учреждения для надзора за печатью не только не уменьшились в числе, но увеличились. Сооружено громадное многоэтажное здание для этой цели, содержание которого стоит казне немалых денег: цензора, цензурные комитеты, главное управление печати, начальник над ним, наконец, министр.

Но можно ли, повторяем, сказать, что правительство присутствует при этой игре, именуемой печатью? Правительственные учреждения существуют; но правительство так же упразднило себя в деле печати, как и в других государственных интересах. Наглый обман, гнусное бесчинство могут систематически эксплуатировать публику и распространять ложь в беззащитных массах. Все это видят, и все склоняются пред этим злом как пред роковою необходимостью.

Правительственные учреждения, надзирающие за печатью, обнаруживали обыкновенно признаки жизни, когда печать, бывало, скажет что-нибудь некстати для их начальства, но ей предоставляется полная возможность оскорблять все права, нарушать все приличия, возбуждать дурные страсти, распространять систематический обман и завзятую ложь и служить орудием интриг, враждебных государству.

Если правительство не хочет во все это вступаться, так зачем же существуют все эти цензурные учреждения? Зачем требуется иметь правительственное разрешение на то, чтобы публично бесчинствовать и распространять ложь в народе? Цензурные учреждения, якобы надзирающие за печатью, придают санкцию этим злоупотреблениям, авторитет этим обманам и усиливают их действие. Отречение правительства от своих обязанностей как в этом случае, так и вообще, не снимает с него ответственности. Оно не может сказать: я не виновато, если учащееся в моих университетах юношество выходит не таким, каким желательно было бы видеть его: это дело коллегий, которым я сдало все мои полномочия, и если результаты плохи, то вина их, а не моя. Зачем же сдало свои полномочия?

Точно так же не может оно сказать: какое мне дело, что творится в судебном мире, я тут ни при чем. Точно так же не может сказать: какое мне дело, что народ на публичных дорогах подвергается разбою, бесчинству и обману? Я, в силу прогресса, устраняюсь, всему и всем даю свободу.

* * *

Правительство должно быть живою, неослабною силой государства. Восходя к источнику всякой власти, к верховному началу, и возвышаясь надо всеми группами интересов и надо всеми властями, оно распределяет все отправления государственной жизни, указывает пределы каждой власти и блюдет за исполнением всякой установленной государством обязанности.

Пусть правительство призывает всех и каждого к содействию ему: и без того долг каждого содействовать ему, – долг, а не право. Все с радостью будут содействовать правительству, как только правительство скажется, даст себе чувствовать.

Каждый должен быть полицейским служителем

(из статьи «Может ли, и в какой мере может каждый гражданин следить за исполнением закона и соблюдением общественного порядка»)

В круг наших понятий вошли идеи из чуждых систем, не имеющих ничего общего с действительным миром, в котором мы живем, и в вещи, нас окружающие, мы вносим смысл им не свойственный, и придаем им вид, не имеющий ничего общего с их действительным видом.

Мы стоим на твердой почве, а ступаем по ней будто по утлой доске, колеблемой волнами; мы имеем бесспорное законное правительство, единое с народом, но руководствуемся в наших суждениях такими понятиями, как если бы у нас было правительство чужое и пришлое, незаконное и революционное, долженствующее стоять среди народа укрепленным лагерем.

Какое состояние общества должно признать удовлетворительным или нормальным: то ли, когда люди остаются равнодушны к общим интересам, или когда каждый принимает их к сердцу, – то ли, когда общество обращено во прах и когда никто не знает и не хочет знать ничего, что выходит из сферы его экономических интересов, или когда общество представляет живую нравственную силу, связующую людей, и когда каждый чувствует себя призванным заботиться по мере сил своих об общем благе на основании существующего порядка, – то ли, когда государственная безопасность и общественное благочиние находятся лишь на официальном попечении чиновников с решительным исключением всех прочих, или когда каждый полноправный гражданин сознает себя слугой своего государя, сыном своей страны и деятельным органом общей пользы и добра? Можно ли колебаться в ответе?

Преступное покушение на Царя в прошлом году, поразившее ужасом всю Россию, привело к раскрытию зла, которое развилось в нашем обществе. Откуда оно произошло и что способствовало его развитию? Оно развилось в недрах общества, которое систематически было отучаемо от всякого участия в интересах, возвышающихся над личным интересом каждого, – из недр общества, в котором люди были поставлены так, что никому не было дела до того, что делалось не на его дворе.

Умственный разврат и нравственная порча, все это является верным выражением общественной среды, которая поражена апатией и лишена жизненной силы отпора. Люди злонамеренные пользовались таким положением общества, и у нас вошло в силу мнение, что заботиться об устранении или предупреждении зла, грозящего пагубными последствиями, значит быть предателем.

Между обществом и правительством образовалась бездна, и в то время когда все приносилось в жертву тому, чтобы поднять авторитет полиции, она все более и более падала в общественном мнении и обратилась в институт, ненавистный всему окружающему. Почтенная должность полицейского агента в общественном мнении стала презрительною, и каждый старался держать себя как можно далее от всякой солидарности с полицией.

Что находилось в исключительном заведывании как бы особой организованной дружины, то стало чуждо для всех остальных и потеряло в их глазах нравственное достоинство. Падал общественный дух, люди становились равнодушны к общественному добру и злу и полагали либерализм в том, чтобы злорадствовать великим предметам государственной пользы. Все дурное и тлетворное, оказавшееся в нашей среде, родилось и взошло в силу.

* * *

В здоровом и нормальном обществе каждый должен быть блюстителем закона, оберегателем и пособником общих интересов; каждый должен быть в известном смысле как бы правительственным агентом и полицейским служителем.

Только там, где это возможно, только там, где это есть дело гражданской чести, государство находится в полной безопасности, правительство обеспечено от злоупотребления и нерадения своих органов и общество пользуется всеми желанными условиями благосостояния и гражданственности.

Вы идете и встречаете сцену грубого злоупотребления, бесчинства или насилия. Вы можете спокойно пройти мимо, не обращая внимания на происходящее, как бы оно ни было возмутительно и гнусно; но вы останавливаетесь, забывая свои частные дела; вы указываете на происходящее официальному блюстителю порядка, который при этом присутствует; вы напоминаете ему о его обязанностях, вы не отходите, вы призываете свидетелей и наконец, быть может, способствуете прекращению зла.

В котором случае поступили бы вы соответственнее нравственному долгу, и какой порядок вещей должен считаться более удовлетворительным: тот ли, где человек может поступать по совести и долгу, или тот, где это считается неудобным и предосудительным?

Но, скажут, наблюдение за благочинием и порядком поручено официальным лицам, а частный человек не должен вмешиваться не в свое дело; злоупотребления или нерадение агентов власти ведаются их начальством, а частный человек, напоминая им о их обязанностях, присваивает-де себе право их начальника. Но если официальные деятели имеют соответственную своим обязанностям долю власти, то всякий неопороченный и честный человек в благоустроенном обществе имеет право поступать в пределах, допускаемых законом, соответственно своему нравственному долгу.

Вы не имеете права начальнически распоряжаться над лицами, вам не подчиненными, но вы имеете право, предоставляемое благоустроенным обществом каждому из своих членов, свободно выразить ваше мнение в видах общей пользы или оказать противодействие зависящими от вас способами злу, которое творится в вашем присутствии. Где должностные лица открыты для общественного контроля, там прежде всего обеспечена сама власть в добросовестном и правильном исполнении ее поручений. Авторитет власти от этого не умаляется, а приобретает новую силу и значение, новое право на общественное уважение, и ничто так не улучшает и не облагораживает характер официальных деятелей, как широкий общественный контроль, которому они открыты.

Но, скажут, мнения могут быть ошибочны и несправедливы, выражение их может быть оскорбительно, сопровождающие их действия могут оказаться вредными. Все может быть, и нет ничего в мире, что было бы совершенно обеспечено от ошибок и злоупотреблений.

Право каждого принимать к сердцу дела общего интереса может в том или другом случае выразиться предосудительным образом; но каждый случай должен подлежать индивидуальной оценке и сам за себя нести ответственность. Естественное право людей свободно двигаться может вести к бесчисленным злоупотреблениям, но никому не может придти в голову стеснить или запретить свободу движения ввиду возможных случаев злоупотребления.

Есть обязанности, неисполнение которых преступно; есть обязанности, исполнение которых оставляется на совесть, и только исполнение этих последних имеет ценность. Исполнять только то, чего нельзя не исполнять, не подвергаясь взысканию, не есть заслуга; только усердное и добросовестное исполнение того, что в нашей возможности, определяет меру для оценки положительного достоинства нашей деятельности.

Нас называют доносчиками

(из статьи «Смутные времена в России»)

Назад тому почти три века Россия также переживала Смутное время. Есть некоторая аналогия между тем, что происходило тогда, и тем, что происходит теперь; но существенная разница в том, что тогда действовала простая сила и дела делались грубо, а теперь они происходят в неосязаемой стихии мнения, где вместо силы действует обман.

В ту давнюю пору пришлые враги владели русскою столицей, их дружины расхаживали по русской земле и открыто жгли, грабили и били. Но предки наши не в пришлых врагах видели главное зло. В сказаниях того времени встречается сильное слово: «русские воры». Никто в ту пору не сомневался в существовании домашних воров, или, как теперь говорится, внутренних врагов. Предательство и не думало прятаться, и русские воры действовали без всякого обмана, попросту без затей.

И в настоящую пору дела, конечно, не обходятся без домашних воров; теперь, как и тогда, и теперь еще более в них-то вся и беда. Русская публика имела возможность следить за маневрами, которые производились неутомимо и систематически. Едва ли когда-нибудь, едва ли где-нибудь пускалось в ход столько обманов и делалось столько расчетов на несообразительность людскую, как у нас.

Интрига не унывала ни при каких обстоятельствах, и, несмотря на то что обманы ее разоблачались один за другим, она не утомлялась и продолжала действовать еще настойчивее. Как ни в чем не бывало, поднимала она после всякой неудачи свое бесстыжее лицо, прилаживалась к новым обстоятельствам и не слабела в уверенности, что поле останется за нею.

* * *

В последней книжке «Revue des Deux Mondes» прочли мы статью, которая показывает, что можно идти еще далее того, что казалось Геркулесовыми столбами в деле публичного обмана.

Статья эта занимает первое место в упомянутом журнале, и под статьею значится имя известного французского литератора г. де Мазада. В ней излагается характеристика нынешнего положения дел в России. Автор повествует и рассуждает так, как бы он из собственного наблюдения знал людей и вещи в России, так, как бы он изо дня в день читал русские газеты и делал в них свои отметки, так, как бы он сам находился в центре русских правительственных интересов и принимал в них непосредственное участие.

Все подобные произведения о русских делах, выходящие за границей, имеют в виду не столько поучение своей ближайшей публики, сколько практическое действие в самой России. Авторы или заказчики подобных изделий рассчитывают произвести на некоторые лица в некоторых сферах впечатление, пригодное для их целей. Они надеются, что лица, на которых надобно подействовать, не сообразят, откуда идет действие, и не поймут его мотивов.

Статья, подписанная именем г. де Мазада, есть колоссальный пуф, о котором трудно составить себе понятие, не зная всех обстоятельств, в каких находятся наши дела.

Мы узнаем из этого сказания, что в России появилась повальная болезнь хуже холеры. Это так называемое русское национальное чувство, которое думает, что Россия есть Россия, и которое г. де Мазад называет не иначе как ультрарусским. Из статьи явствует, что это ультрарусское чувство, овладев теперь и общественным мнением, и правительством, стало источником самых возмутительных и опасных явлений.

Что же такое этот русский, или ультрарусский, патриотизм, производящий столь ужасные явления? Из каких источников он взялся и чем он держится? Это не есть что-либо положительное, не есть какая-либо действительно существующая сила; нет, это кошмар, галлюцинация; это, по слову древнего Пиндара, сон тени.

Сошел с ума один журналист, и заразительный бред его горячки охватил всю страну. Этот несчастный есть один из нынешних издателей «Московских Ведомостей» М. Michel Nikiforovitch Katkof. При скромной и бесцветной наружности, этот человек таит в себе беса. Это нечто вроде Робеспьера, только еще ужаснее. Aux yeux bleus presque blancs, aux passions implacables [С голубыми, почти бесцветными глазами, с непримиримыми страстями (фр.)], злой по натуре, он в припадках своего безумия представляет зрелище поистине возмутительное и страшное.

На характеристику нашей особы г. де Мазад употребил самые яркие краски своей палитры; на повествование наших подвигов он истощил все воинские речения французского языка. Наша колоссальная фигура покрыла полмира своею тенью и выгодно красуется в сонме Геростратов и Картушей. Мы представлены во образе могучего воителя зла; то и дело наносим мы сокрушительные удары и из одной битвы бросаемся в другую. Нашему высокомерию нет предела: мы действуем Бог знает в чью голову и говорим неслыханные дерзости. Самое молчание наше бывает foudroyant dans sa secheresse [сокрушительным по своей резкости (фр.)].

В 1864 году нас выставляли мятежником во главе гостинодворцев; теперь нас хотят сделать сумасшедшим. В детскую пору яркие картины воинского свойства могли бы пленить наше воображение; в другую пору нас, быть может, взволновала бы и раздражила бы эта чудовищная карикатура; теперь мы даже не смеемся.

Мы уже привыкли к этим прославлениям нашей особы и очень хорошо понимаем, что все это значит. Требуется индивидуализировать досадный факт, надобно придать ему мизерное значение личного вопроса, для того чтобы легче было сладить с ним, чтобы удобнее было позорить и бесславить его.

* * *

С нашей стороны было бы фальшивою и бессмысленною скромностью отрицать или умалять значение нашей публичной деятельности. Мы не можем обратить только в шутку ту ожесточенную ненависть, которую возбуждает наша деятельность, ту неутомимую интригу, которая делает наше имя буквально притчею во языцех. Но, слава Богу, мы настолько обладаем здравым смыслом, что честь этой ненависти не можем относить к своей личности. Замолкни мы, и завтра же наши враги забудут о нашем существовании. Что же придает нашей публичной деятельности серьезное значение?

Явилось нечто такое, чего никогда не бывало на свете: явилось русское публичное мнение, русская политическая печать. Политический характер нашей деятельности поняли мы в самом обязательном для себя смысле и ни на минуту не забывали, чего требует от всякого честного человека деятельность политического свойства. Мы немедленно отказались бы от ней, если бы почувствовали, что не можем вести ее в строгом соответствии с долгом русского подданного. Обо всем подвергавшемся публичному обсуждению могли мы судить исключительно с точки зрения русской государственной пользы.

Нас упрекают в упрямстве и злопамятстве; говорят, что в борьбе с нашими противниками мы неразборчивы и прибегаем даже к доносам.

Ловкие люди называют нас доносчиками за то, что мы обличаем их публичные обманы: они хотят, чтобы никто не считал себя вправе раскрывать сущность мнений, которые ими самими высказываются во всеуслышание; они хотят, чтобы никто не смел оценивать по достоинству их общественные действия, которые у всех на виду; они хотят, чтобы все отступали перед зажигателем и вором, уважительно давали им дорогу и таким образом были их пособниками.

Величие власти

(из статьи по случаю помазания на царствование Александра III))

Весь этот блеск, это великолепие и пышность и превосходящие всякое описание ликования народа не могут вполне ознаменовать все священное величие предстоящего события. Государь, особым изволением Промысла призванный на престол своих предков, приходит освятить тайнодействием Церкви дарованную Ему самодержавную власть.

Россия будет жива, доколе не иссякнет ее вера в благодатную силу этого действия, доколе Венчание Русского Царя на царство будет сохранять в православном мире не только государственное, но и церковное значение. Русский Царь есть не просто глава государства, но страж и радетель восточной Апостольской Церкви, которая отреклась ото всякой мирской власти и вверила себя хранению и заботам Помазанника Божия.

Что имеет религиозное значение, то становится не только общественным, но для каждого из верующих своим сердечным делом. Будем же молиться не только при общественных богослужениях, но и каждый в клети своей, чтобы Господь ниспослал возлюбленному Государю нашему благодатную силу для царского подвига. Нет на свете жребия ответственнее самодержавной власти Русского Царя. Будем молиться, чтобы Помазанник Божий сохранил внимательность и чуткость к движениям своего сердца и доверял им более, чем побуждениям, извне идущим.

Всякое семя дает плод по роду своему. Мы можем сослужить нашу службу человечеству, оставаясь последовательными и верными себе. Всего хуже смешение систем. Все навеянное со стороны, все идеи, выработанные из чуждой жизни, могут только задерживать и болезненно смущать движение нашей собственной жизни.

Русское самодержавие не имеет ничего общего с тем, что рисуют себе люди, судящие о нем по чужим понятиям. Понятое в своем истинном смысле, оно окажется лучшим и вернейшим обеспечением всякого блага, каким только может дорожить человечество. Оно выражает собою единую власть, ни от каких партий и отдельных интересов не зависящую, надо всем возвышенную, чистую ото всякого эгоизма, равную целому. Не против, но на защиту свободы обнажен ее меч. Она не может и не должна терпеть никакой не подчиненной ей или не от нее исходящей власти в стране, никакого государства в государстве.

Противоположность между нами и Западом в том состоит, что там все основано на договорных отношениях, а у нас на вере, и противоположность эта определилась первоначально положением, какое Церковь приняла на Западе и какое приняла она на Востоке. Там в основании двоевластие, у нас – единовластие Церкви и с ней всему народу свобода, а власть, полная и нераздельная, Царю, – вот наша система.

Content

Михаил Катков
Твёрдая власть. Записки русского патриота

Единство России

Потребность прочного единения (из одноименной статьи)

Однородность русского государства (из одноименной статьи)

«Национальная партия» в России (из одноименной статьи)

Три задачи русского народа (из одноименной статьи по случаю франко-прусской войны 1870 года)

Единение царя и народа (из одноименной статьи по случаю русско-турецкой войны 1877 года)

Сила народного единства (из одноименной статьи)

Неразрывная связь (из статьи «Связь между верховной властью и народом»)

Граница дозволенного (из статьи «Истинный и фальшивый либерализм»)

Политические партии в России (из статьи «Политические партии в государствах и их значение, политические партии в России»)

Права и значение гласности (из одноименной статьи)

Положение печати в России (из одноименной статьи)

Нужна ли инквизиция в печати? (из статьи «Ответственность за содержание статей, помещаемых в повременных изданиях»)

Наши политические обязанности (из статьи «Наша конституция и наши политические обязанности»)

Духовные скрепы России

Пробудившийся патриотизм (из статьи «Истинный и разумный патриотизм»)

Патриотический тон стал необходимостью (из статьи «Может ли быть вредна свобода и при каких условиях»)

Русский народный дух (из одноименной статьи по случаю венчания на царствование Александра III))

В России есть национальная Церковь (из одноименной статьи)

Народная Церковь (из статьи «О свободе совести и религиозной свободе»)

Церковь и народная школа (из одноименной статьи)

Церковно-приходские школы (из одноименной статьи)

Постом и молитвой (из статьи «Постом и молитвой искупим нашу вину по отношению к воспитанию настоящего поколения»)

Как надо обучать студентов (из статьи «Университетский вопрос»)

На твердой русской почве (из статьи «Все, что противоречит основному строю русского государства, должно быть устранено из него самым решительным образом», к сороковому дню гибели Александра II)

Тайные враги России

Средства и способы тайных врагов России (из одноименной статьи)

Попытки гнусных злодеяний (из статьи «Возобновление злоумышленных попыток в России»)

Кто стоит за пропагандистами (из статьи «Сущность революционной пропаганды, работающей среди учащейся молодежи»)

«Вразумление» России (из статьи «Революционные партии в России»)

Низкопоклончество перед Европой (из статьи «Наше варварство – в нашей иностранной интеллигенции»)

Орудия в руках наших врагов (из статьи «Кто наши революционеры?»)

Отповедь европейской журналистике (из одноименной статьи по случаю начавшейся в 1877 году войны России с Турцией)

Внутренние враги России

Дух самоуничтожения (из статьи «Развившийся у нас, русских, дух народного самоотречения и самоуничтожения»)

Выродки (по случаю мятежа в Польше)

Гниль (из статьи «Кое-что о прогрессе»)

Поджигатель (заметка для издателя «Колокола»)

Психическая болезнь молодого поколения (из одноименной статьи)

Гнилая интеллигенция (из статьи «Истинное зло России заключается в той гнилой части ее интеллигенции, которая чуждается своего народа»)

«Куда ты, рыло, лезешь?» (из статьи «Уважение нашей интеллигенции ко всякой доблести нерусской»)

Источник заразы (из статьи «Необходимость надзора за публичными библиотеками»)

Шутовские партии и лже-консерваторы (из статьи «К какой принадлежим мы партии?»)

Об избиении евреев (из статьи «Социалистическая агитация как главная причина внезапно возбужденной ненависти к евреям»)

Революционная пропаганда (из статьи «Прятавшаяся по подпольям революционная пропаганда открыто выходит на улицу»)

Перемена фронта крамолы (из одноименной статьи)

Отрава нигилизма (из статьи «Либерализм нашей интеллигенции как главное условие развития нигилизма»)

Воины либерализма (из статьи «На Руси не может быть иных партий, кроме той, которая заодно с русским народом», написанной через две недели после гибели Александра II))

Наши либералы (из статьи «Что значит слово реакция? Государственная власть. Наши либералы»)

Либерализм в России (из одноименной статьи)

Внутреннее раздвоение (из статьи «Корень всякого зла в России есть внутреннее раздвоение»)

Твердая власть для России

Свобода и власть (из одноименной статьи)

Потребность в твердой власти (из статьи «Потребность в твердой и энергической власти для борьбы с крамолой»)

Необходимость усиления власти (из одноименной статьи)

Воля царя законов (из статьи «Гражданская свобода и политическая свобода»)

Судья само правительство (из статьи «Права и обязанности печати»)

О содействии правительству (из статьи «Смута понятий по вопросу призыва общества к содействию правительству»)

Каждый должен быть полицейским служителем (из статьи «Может ли, и в какой мере может каждый гражданин следить за исполнением закона и соблюдением общественного порядка»)

Нас называют доносчиками (из статьи «Смутные времена в России»)

Величие власти (из статьи по случаю помазания на царствование Александра III))