Тамара Михеева

Тайрин. Семь прях. Книга третья

© Михеева Т. В., 2020

© Биленко, Ю. С., 2021

© ООО «Издательство «Абрикос», 2022

Семь прях

Тайрин

Мы больше не кто-то и где-то

Мы больше не то и не это

Мы больше не что-то когда и зачем-то

Отныне мы больше не мы/

Егор Летов. Мы больше не деревья

Пояснительная записка: поиск книги истин, или, как ее называют в некоторых мирах, книги-судьбы, ведется по протоколу 18\34.ар. Книга необходима для выполнения заказа в секторе 778.95/19ф (заказчик Этьен Гаррэт, приоритетный статус). Обращаю внимание всех служб, что главным исполнителем в данных условиях является стажер А. Сидорова (12 лет, первая полевая работа), руководитель Я. Ким. Просьба всем службам быть предельно внимательными! На время проведения поиска категорически запрещено использование любых артефактов во всех зарегистрированных секторах!

И вот за секунду до выстрела Тайрин вдруг вспомнила о себе все: цвет своих глаз и волос, рисунок губ, запах родительского дома, папину улыбку, бабушкин голос, рассказывающий старые семейные истории, тонкие пальцы мамы, сжимающие иглу с продетой в нее красной нитью, песенки Эйлы, темные кудри Тинбо, крепкий кулачок Элту… Тайрин вспомнила себя изначальную, себя как она есть, а не ту, которую выдумала.

И прогремел выстрел.

Народы Рилы

Реестр упраздненных народов, проживающих в г. Рила

(официальная версия)

Атуанцы – древний этнос, населяющий Атунский лес.

Телосложение – крепкое, ширококостное, рост высокий.

Цвет кожи – светлый.

Цвет глаз – болотно-зеленый, желтый, светло-карий.

Цвет волос – от светло-пшеничного до рыжего.

Особенности характера – спокойны, исполнительны, молчаливы, нередко угрюмы. Хорошо разбираются в растениях, почвах, поэтому целесообразно брать их на работы в сады, леса, парки.

Дигосы – малочисленный этнос, выживший во Второй имперской войне, проживающий когда-то на севере Империи на берегу Полуденного моря.

Телосложение – коренастое, крепкое, рост ниже среднего.

Цвет кожи – светлый.

Цвет волос – преимущественно светлый.

Цвет глаз – преимущественно светлый.

Особенности характера – медлительны, крайне трудно обучаются. Пригодны для работ в шахтах, в гильдии чистоты и порядка, на полях огородной гильдии.

Каесаны – кочевой народ, населяющий степи Северной равнины.

Телосложение – крепкое, рост средний.

Цвет кожи – от желто-смуглого до белого.

Цвет волос – преимущественно темный.

Цвет глаз – преимущественно карий.

Особенности характера – упрямы, своенравны, легко обучаются, но могут возникнуть трудности с дисциплиной. Пригодны для тяжелого физического труда, ухода за животными, хорошие воины.

Пьяты – жители долины Пьятия.

Телосложение – худощавое, рост выше среднего.

Цвет кожи – светлый.

Цвет глаз – преимущественно карий.

Цвет волос – преимущественно черный, реже – темно-каштановый.

Особенности характера – замкнуты, молчаливы, честны, склонны к точным наукам, нормальное функционирование возможно только при построении доверительных отношений. Пригодны для всех работ.

Хэл-мары – жители хэл-марского леса, многочисленная этническая группа.

Телосложение – сухопарое, узкокостное, рост выше среднего.

Цвет кожи – смуглый.

Цвет глаз – преимущественно серый и голубой, реже – синий.

Цвет волос – преимущественно темно-каштановый, реже – рыжий.

Особенности характера – дружелюбны и честны, но импульсивны, склонны к спонтанному проявлению своенравия и агрессии. Пригодны для всех работ, кроме тяжелого физического труда.

Реестр исчезнувших в ходе войн народов

(официальная версия)

Итарийцы – этнос, населяющий берега озера Тун, некогда выходцы с Семи островов. Оказали неповиновение императору Вандербуту V, истреблены в ходе Третьей имперской войны.

Телосложение – предположительно сухопарое, рост высокий.

Цвет кожи – предположительно очень светлый.

Цвет глаз – предположительно светлый.

Цвет волос – предположительно белый, светло-желтый, льняной.

Особенности характера – не имеют значения, так как представителей этого этноса не осталось, Империи полезны быть не могут.

Халаимы – древний народ, населявший предгорья Хофоларии; завоеван императором Вандербутом I.

Телосложение – данные утеряны.

Цвет кожи – данные утеряны.

Цвет глаз – данные утеряны.

Цвет волос – данные утеряны.

Особенности характера – не имеют значения, так как представителей этого этноса не осталось, Империи полезны быть не могут.

Хофолары – народ, населяющий некогда горный хребет Хофолария, отделяющий Северную равнину от хэл-марского леса. Оказали неповиновение императору Вандербуту VII. Истреблены в ходе Шестой имперской войны.

Телосложение – данные утеряны.

Цвет кожи – предположительно ближе к смуглому.

Цвет глаз – предположительно ярко-синий, реже – серый и серо-зеленый, совсем редко – карий.

Цвет волос – предположительно от медно-рыжего до черного.

Особенности характера – не имеют значения, так как представителей этого этноса не осталось, Империи полезны быть не могут.

Часть первая

Тайрин танцует

В основе всякой цивилизации лежат слова,

ваше преосвященство.

Собственно, цивилизация – это и есть слова.

Терри Пратчетт. Правда

– Боюсь, мэм, – извиняющимся тоном сказала няня

на следующий день, – мисс Агата научилась читать.

Мама очень расстроилась, но делать было нечего.

Агата Кристи. Автобиография

Город Рила

Мастер над словами Гута смотрел в окно. Было раннее утро, где-то около пяти, насколько он мог судить по бледному цвету неба. Он всегда вставал рано и всегда первым делом подходил к окну, взглянуть на город. Гута любил свой город. Особенно ему нравилось смотреть на него с высоты своей комнаты, которая находилась на последнем этаже Библиотеки, а значит, была самой высокой точкой окружающего ландшафта.

Город Рила был красив и геометрически безупречен. Двадцать пять идеально ровных улиц идут с севера на юг. Их пересекают двадцать пять идеально ровных улиц, идущих с запада на восток. Сотни садовников-атуанцев трудятся день-деньской, чтобы живые изгороди и зеленые скульптуры были ровно подстрижены, ухоженны и однообразны. Фасады домов на четной стороне улиц выкрашены в светло-желтый цвет, а на нечетной – в голубой.

Городом правят книжники, любящие порядок и стройность во всем.

В самом центре города возвышается холм, а на холме – огромное здание с куполом и колоннадой. Библиотека. Здесь и живет уже несколько лет мастер над словами Гута. Живет с тех пор, как его жена, пьятанка Олуота, умерла от изнурительной болезни, не оставив после себя ничего, кроме боли и пустоты в его сердце. Император поощрял межнациональные браки, да и Гута по-настоящему любил свою жену, но его утомляли ее родственники, так упорно цеплявшиеся за свои старые обряды и верования. Поэтому, когда Олуота умерла, он перестал с ними общаться. Детей у Гуты не было, так что сейчас он остался совсем один, если не считать брата, но брат… Лучше не думать об этом. После смерти жены Гута продал свой большой дом и поселился здесь. Книги – вот что он любил даже сильнее Олуоты. И только они могли дать ему утешение. Гильдия книжников не возражала: Гута был на хорошем счету и воспитал по меньшей мере два десятка отличных рисовальщиц. Даже девочки-дигосы начинали у него рисовать аккуратно и точно!

Мастер над словами не сдержал смешок: знали бы книжники! Знали бы они… они бы отрубили ему голову, тут нет сомнений. Но ни одна из учениц его не выдала, нет. И Олуота гордилась бы им, если бы знала, он уверен.

Гута снова посмотрел на город, мирный, красивый. Наверное, туристы, приезжающие сюда каждое лето, не очень хорошо разбираются в его истории. А может, она их не трогает, не задевает. Это все от недостатка воображения, часто думал Гута и тут же сам себя одергивал: «А если бы ты не был женат на Олуоте и не любил ее? Хватило бы тебе воображения – представить историю родного города не как перечень сухих фактов, а как вереницу чьих-то жизней?»

Город Рила был построен императором Вандербутом III после победы над халаимами почти четыре века назад. Потеряв в этой войне всех своих друзей и врагов, император-победитель решил построить город, в котором воцарятся наука и творчество и вдали от невзгод, бед и волнений самые просвещенные люди напишут новую историю великой Империи. В городе откроются театры, музеи и огромная Библиотека, думал император Вандербут III, в городе будут править благоразумие и порядок. И надо же где-то разместить изъятые у халаимов произведения искусства: изящные каменные статуэтки, чеканные блюда и тарелки, амфоры с рисунками, по которым можно изучать историю мира, и украшения, достойные королевы. Вандербут III был просвещенным монархом. Он хотел, чтобы его подданные ценили красоту.

На берегу реки Рилы был возведен город Рила и основана гильдия книжников – следить за порядком в городе и хранить истории. Сюда же, в Рилу, из века в век стали свозить побежденных. Кто-то же должен строить музеи и Библиотеку, подметать улицы и выращивать хлеб. Из разоренных деревень, сопротивлявшихся идеям имперского объединения, а потому сожженных дотла, в Рилу тянулись под конвоем вооруженных солдат старики, женщины, дети и те из мужчин, кто не смог или не захотел пасть в бою. Атуанцы, дигосы, каесаны… кого только не было в Риле! Они оседали здесь, как ил на дне реки, такие непохожие, говорящие на разных языках, почитавшие разных богов, но одинаково сломленные, потерявшие родину. Отныне им запрещалось говорить на родном языке, петь народные песни, молиться своим богам. Есть общий имперский язык, есть гимны императору, да и зачем вам боги, что не смогли вас защитить?

– Город побежденных – вот что ты такое, моя Рила, – прошептал в окно Гута. – Город побежденных и горстки тех, кого они однажды победят.

Мастер над словами Гута начал одеваться. Сегодня он увидит новых девочек, из которых выберет тех, кого надо будет обучить своему тонкому ремеслу во славу Империи.

И не попасться.

Дом с секретом

Бабушка рассказывала, что ружья изобрели в Шестую имперскую. Тинбо, дед Тайрин, держал в руках одно из первых ружей. Он был тогда молод, но уже много чего повидал. Если твоя юность пришлась на имперскую войну, разве может быть иначе? Бабушка вздыхала и с нежностью смотрела на внука, названного в честь деда – Тинбо.

Тинбо-младший и Тайрин – близнецы. В утробе матери они так дрались, что бедная Гела не спала ночами и до крови кусала руку, чтобы стонами не разбудить мужа и старшую дочку. Но стоило близнецам родиться, и двух таких дружных малышей было не найти во всей Риле.

Они не были похожи. Тинбо – смуглый, темнокудрый, с глазами синими, как озера Хофоларии. Тайрин же родилась темноглазой и медно-рыжей, как белка. И такой же порывистой и легкой. Крепыш Тинбо еще только учился ползать, когда она сделала первые шаги, и это было так неожиданно, что бабушка не успела пойти следом с пучком мяты и замести ее невидимые следы, чтобы Боль, Страх и Одиночество не догнали девочку. С тех пор бабушка не выпускала мяту из рук, опасаясь не угнаться и за внуком. Когда Тинбо пошел, Тайрин научилась танцевать.

– Ему за ней не поспеть, – вздыхала Гела.

Но бабушка радовалась. Тинбо был настоящим хофоларом и так напоминал ей мужа, сгинувшего в дебрях войны, что она всерьез думала: его душа нашла новое пристанище, чтобы утешить ее на старости лет. И правду сказать – разве не заслужила она такого подарка судьбы, разве она кого-то любила так же сильно, как своего мужа? И хоть овдовела совсем девчонкой с годовалой Гелой на руках и Ителой в животе, никогда и в мыслях у нее не было выйти замуж еще раз.

Каждый год то одна, то другая хофоларская семья отправляла к ней сватов. И все три брата Миттера, и Туфен Таррсэн, и кто-то из Гаррэтов. Она всем отказывала. Ее не понимали. «Мало осталось хофоларов, единицы выжили, а ты чтишь память давно погибшего. Какой ему от этого прок?» Вот что говорили ей. Она опускала глаза и кивала. Да, они должны выстоять и сохранить Хофоларию хотя бы в своих сердцах и своих детях, надо рожать и рожать детей, пусть их будет много, пусть народ их не исчезнет в веках, как исчезли халаимы. Она кивала, она соглашалась, но мысль о чужом мужчине на месте ее любимого Тинбо вызывала отвращение. И она отказывала сватам год за годом, пока не состарилась. Только тогда и выдохнула с облегчением. Никто больше не потревожит ее покой упреками, никто не омрачит светлую память о Тинбо. Девочки ее выросли, вышли замуж, обе за достойных хофоларов из семейства Литтэров. Теперь можно спокойно воспитывать внуков и рассказывать им о Хофоларии. Учить их таить самый главный секрет. Везде и всюду они называют себя хэл-марами, притворяются ими, все семьи поменяли фамилии, сделали их похожими по звучанию на хэл-марские, оставив хофоларский корень, ведь официально считается, что Хофолария стерта с лица земли. Сколько осталось их тогда? Пятьдесят человек. Сейчас с детьми – около сорока. И есть ли хофолары за пределами Рилы – неизвестно. А был большой дружный народ, испокон веков селившийся в горах, что разделяют пьятанскую равнину и хэл-марский лес. Никто в Риле не знает, что они хофолары, никто не должен узнать.

Только тогда и были похожи близнецы Тинбо-младший и Тайрин – когда слушали бабушкины истории о деде и утерянной навсегда родине.

– Она в моем сердце, – говорила бабушка, и все повторяли за ней, хотя никогда там не были, не видели своими глазами эти неприступные скалы, синие озера, скрывающиеся в складках гор, эти бурные реки, берущие начало в ледниках, эти курумники и нежные луга, где трава не поднимается выше щиколоток.

Если ты родился и вырос в Риле, трудно представить все это. Рила – каменный город, разлинованный прямыми улицами. Город, где невозможно заблудиться.

Дом Литтэров стоял на нечетной стороне улицы, а потому был выкрашен в нежно-голубой цвет. «Как утреннее небо над перевалом Чок», – говорила бабушка. Услышав это, Эйла, старшая сестра близнецов, поклялась, что выйдет замуж только за того, кто будет жить по нечетной стороне.

– Главное, чтобы он был хофоларом, милая, – засмеялась тогда бабушка.

Но вышло иначе, и Эйла полюбила хэл-мара Хетла с соседней улицы. Она долго не могла признаться в этом родителям, а когда рассказывала – плакала.

– Они такие бедные, – вздохнула тогда мама. – И где вы станете жить?

– Он же работает камнетесом? Трудное дело, тяжелое. Подумай, дочка, – сказал отец.

Бабушка плакала, что он не хофолар и Эйла уйдет из семьи, растворится в другом народе.

– Мало кто выжил в той бойне, вот что, – говорила бабушка, вытирая слезы. – И мы должны держаться все вместе. Говорить на своем языке хотя бы дома. И чтить своих богов. Носить Хофоларию в своем сердце…

– А я люблю Хетла! И мне все равно, кто он! – упрямо твердила Эйла.

И тогда мама сказала:

– Да где ей взять хофолара, подумайте сами? Ее ровесников среди нас и нет. Либо малышня, либо уже взрослые мужчины. Один только младший Вишшер, но…

– Мама! – завопила Эйла, будто ей предложили в мужья лягушку. Рилс Вишшер и правда был скользким и нудным типом, никто из Литтэров его не любил.

– Пусть выбирает сердцем, а не из чувства долга, – решил отец, и Эйла бросилась ему на шею. А мама сказала:

– Тебе всего четырнадцать, еще есть время подумать.

Но Эйла только фыркнула в ответ.

Тайрин засыпала и видела сны о горах и озерах. Их дом был с секретом, в их доме был подвал. А в подвале всегда горела маленькая свеча в круглом фонаре. Это был огонь Хофоларии, община доверила их семье хранить его. Мама была недовольна, она боялась за детей, но отец и бабушка строго глянули на нее тогда, и она спрятала свой страх глубоко в сердце. Тайрин нравилось смотреть на огонек свечи. Он будто танцевал какой-то танец. И Тайрин повторяла за ним движения.

Раз в месяц хофолары-мужчины собирались в доме у Таррсэнов, а женщины – в доме Миттеров. Детей в такие дни приглашали то к Гаррэтам, то к Вишшерам, но иногда они ходили вместе со взрослыми, надо же им слушать и серьезные разговоры, не только играть. Но к дому Литтэров старались не привлекать внимания, поэтому община почти никогда не собиралась у них. Зато каждый хофолар мог прийти сюда в любое время, спуститься в подвал, посмотреть на огонь, помолиться, попросить у богов помощи или найти утешение.

– Почему именно мы храним огонек? – спросил как-то раз Тинбо.

– Потому что ваш дед Тинбо вынес его из пепла наших сожженных деревень, сохранил и принес сюда.

– Он герой, да?

– О да! Настоящий герой!

– Расскажи про него, бабушка! Расскажи еще! – просили Тайрин и Тинбо и, дождавшись, когда бабушка согласно кивнет, бросали свои дела и усаживались перед ней.

Бабушкины руки всегда были заняты какой-нибудь работой. Сейчас она распускала прохудившуюся шерстяную юбку Гелы, чтобы связать носки из уцелевших ниток. Эйла ей помогала, сматывала клубки. Бабушка тянула нить и рассказывала о своем любимом Тинбо и его подвигах.

– Вот как-то Тинбо пошел в лес. У нас-то там лесов нет, на такой высоте и деревья-то уже не растут, но под боком же Хэл-Мария, а уж что есть в Хэл-Марии – так это лес. Тинбо был тогда еще совсем мальчишкой, но хофолары все очень смелые, и хоть лес нам непривычен, Тинбо не боялся. А пошел он туда потому, что потерялся один барашек из стада, которое он пас. Совсем крохотный ягненочек, беленький, с розовым носиком. Тинбо боялся, что он может упасть в пропасть или угодить в когти дикой кошке…

– Или волку, – вставила Тайрин.

– Или волку. А еще в лесу водились рыси, и медведи тоже. Да такого крохотного ягненка даже орел мог унести! Орлы у нас в горах огромные, с лошадь! Так вот… Эйла, передай мне ножницы, спасибо. Поискал Тинбо ягненочка на пастбищах, нигде не нашел, пришлось в хэл-марский лес идти, а леса там дремучие, иногда деревья стоят так близко друг к другу, что даже заяц не прошмыгнет, даже белка не проскочит.

– Я бы проскочила! – вскинулась Тайрин.

– Сиди, егоза! Вот бродил, бродил по лесу Тинбо, уже смеркается, ночь все ближе, а ягненка не видать, и вот слышит Тинбо, плачет кто-то, будто ребеночек, но он-то знал, что в лесу почудиться может всякое, хотел мимо пройти, только подумалось ему: а вдруг это мой ягненочек плачет? И пошел на зов, забыл, видно, что так тягуны людей заманивают.

– Тягуны? – прошептал Тинбо.

– Ну да, лесные люди. Они днем в деревья превращаются, старые такие, кряжистые, а по ночам оживают и в чащу заманивают тех, кто ночью по лесу блуждает.

– А зачем? – спросила Тайрин.

– Вот зачем-зачем… сама подумай! Детей-то тягуны рожать не могут, а надо же им как-то свой род продлевать.

– Так люди же не тягуны…

– Вот именно! Поэтому они их и караулят в лесу, околдовывают и превращают. Но есть верное средство… вот так руки складываешь, смотри, и три раза над головой проводишь, и говоришь: «Не тронь – вокруг меня огонь». Все тягуны огня боятся.

– А Тинбо-то что?

– Тинбо… – Бабушка вздохнула, глянула на клубки в руках Эйлы. – Тинбо забыл про тягунов, он про барашка своего думал. Вот и пошел на зов, а защитный знак не поставил.

– Какой защитный знак?

– Какой! Я же тебе только что его показала!

– А…

– Ты будешь слушать или нет? Из-за ваших вопросов у меня нитка запуталась!

– Я слушаю! – сказали близнецы хором, и бабушка хмыкнула.

– Не перебивайте больше, – попросила она. – А то стара я стала, мысли мои, как нитка, путаются. Вот идет Тинбо по лесу, пробирается сквозь бурелом, а голос барашка то ближе, то дальше, то похож на плач ребенка, то не похож. Совсем тягуны ему голову задурили. Но дед ваш упрямым был. Все шел и шел. Вдруг смотрит – лежит его ягненочек на мху, еле дышит. От страха или от жажды, не знаю. Поднял его Тинбо на руки и повернул было обратно, смотрит, а вокруг него тягуны стоят и назад не пускают. «Ага, – подумал Тинбо, – вот вы как». Положил он снова ягненочка на мох, закатал рукава и как ударит самого главного тягуна! Хрясь! Тот в труху! Тогда он второму – бац! Схватил ягненка – и бежать. Тягуны медленные очень. Пока они сообразили, что с ними случилось, куда этот мальчишка убежал, в какую сторону… Смелым был ваш дед, очень смелым… Это потому, что он огонь Хофоларии вот тут носил, в самом сердце.

– Пойдем посмотрим на огонек? – предложила Тайрин, и они с братом спустились в подвал.

Огонек под стеклом танцевал свой вечный танец.

– Он тоже очень смелый, да? – спросил Тинбо.

– И красивый, – кивнула Тайрин и повторила руками движение огня.

Бабушка вязала на спицах. Тетя Ителла вышивала. Эйла шила себе приданое, однажды она выйдет замуж за Хетла. Мама пряла. У всех женщин их семьи в руках было умение, особый дар усмирять нитки, иголки, ткань, пряжу. И только Тайрин это искусство казалось настоящей магией.

Мама утешала ее:

– Ничего, моя белочка, все хофоларки умеют шить, прясть и вязать, научишься и ты.

Но сколько бы часов ни просиживала Тайрин за пяльцами и спицами, у нее не получилось ни одного ровного стежка, ни одного прямого ряда…

– Зато ты танцуешь красиво, – утешала ее Эйла.

Тайрин вздыхала – вот уж никому не нужное умение! Кто же позволит ей выйти на сцену! В Риле! Нет, она отправится на общие работы, как и все девочки, у которых предки были из покоренных народов. Она будет работать на чьей-нибудь кухне, или подметать улицы, или нянчить чужих детей. Одно она знает точно: ей никогда не попасть к пряхам, вышивальщицам и швеям, потому что у нее неумелые руки, из них все валится. Руками она умеет только повторять движения огонька под стеклом да щекотать Тинбо, когда они вместе дурачатся перед сном.

Отбор

«Важный день, важный день, самый важный день», – с утра все только об этом и говорили.

– Не вертись, Тайрин, я не могу застегнуть крючки на твоем платье. Тинбо, расчеши волосы. Что значит «не расчесываются»? В такой день нельзя быть лохматым! Эйла! Помоги брату! О, духи земли и воды, Тайрин, перестань приплясывать, опять прядка вылезла. У вас такой важный день сегодня, а вы… Тинбо, ну где же ты? Мама, перестань, не нужно этого делать, вдруг увидят…

Но бабушка легко отодвинула в сторону Гелу и помазала щеки близнецов маслом каты. Оно впитается очень скоро, и следа не останется, только легкий свежий запах скошенной травы, а злые духи уже не посмеют навредить ее малышам. Ведь сегодня такой важный день!

И вот Тайрин и Тинбо стоят на пороге дома. Они одеты в свои лучшие наряды, аккуратно причесаны, а на ногах у них – новенькие башмаки. Все десятилетние дети должны явиться сегодня на Библиотечный холм и произвести самое благоприятное впечатление на книжников. От этого будет зависеть, какую работу им дадут: легкую или трудную, интересную или скучную.

– Тинбо, не трогай прическу, опять вихры будут торчать во все стороны. Пожалуйста, Тайрин, постарайся не танцевать! – давала наставления мама. Но именно этот совет был бессмысленным, Тайрин сама не замечала, как ноги ее начинали притоптывать в такт грохочущим каретам или ритмичной речи какого-нибудь книжника.

– Тинбо, держись рядом с сестрой, не отставай от нее.

– Да, мам.

Мама еще раз поцеловала обоих, и вот они уже бегут по улице Ридсонской битвы к Библиотечному холму.

– Удачи! – закричали им вслед и мама, и папа, и Эйла.

А бабушка, украдкой сложив ладони в знаке «доброго голубя», послала им хофоларское напутствие и защиту от бед.

– Тебе страшно? – спросил Тинбо на бегу.

– Не знаю. Чуть-чуть. А тебе?

– Тоже чуть-чуть. Не беги так быстро!

Тайрин приостановилась. Тинбо не умел быстро бегать. Во всем остальном он был лучший в мире брат.

– Куда бы ты хотел попасть? – спросила она.

Она спрашивала его об этом уже несколько недель, но Тинбо не мог точно сказать. Он не хотел ничего конкретного, отвечал только: «Да только бы не ямы выгребать!» Но сейчас подумал и сказал:

– Не знаю… хорошо бы в музей или к кому-нибудь на кухню. А ты?

– Хочу в театр!

– Тебе не разрешат выйти на сцену, – заметил Тинбо.

– Да знаю я… но можно ее подметать, сцену-то. Или стирать костюмы. Или… да мало ли дел в театре! Зато там так интересно, так красиво! И можно подглядывать, как артисты готовятся к спектаклю.

Тинбо фыркнул:

– Будто ты была в театре! Это для книжников.

– Но я могу представить, Тинбо! Это, наверное, похоже на выступление уличных музыкантов, только целая история…

Тайрин закружилась.

– Мы опоздаем, – вздохнул Тинбо.

– Бежим!

Они опять сорвались с места.

– Знаешь, лишь бы не в Библиотеку. Там я точно помру с тоски! – сказала Тайрин.

У подножия Библиотечного холма располагалась круглая площадь. Официально она называлась площадью Битвы на Кироу, но в народе ее называли площадью Отбора. Именно здесь книжники осматривали детей и решали, на какую работу их определить. Ведь абсолютно все должны трудиться на благо Империи.

Около полусотни детей построились сейчас в две шеренги: девочки справа от широкой лестницы, ведущей к Библиотеке, мальчики слева. Всем им исполнилось в этом году десять лет, и все они были из тех маленьких независимых народов, остатки которых свозили сюда после объединения Империи. Их предкам и им самим было запрещено покидать Рилу, выбирать себе дело по душе, уметь читать и писать. Если бы у кого-то нашли в доме книгу и уличили его в этом умении, все, пожалуй, закончилось бы казнью. Гильдия книжников проводила обыски в случайно выбранных домах раз в месяц. Особенно часто обыскивали дома тех, кто работал в Библиотеке. Поэтому никто не хотел, чтобы его определили на работу туда. Гораздо спокойнее у плотников или в швейных мастерских.

В Библиотеку брали в основном девочек – аккуратных, спокойных, тихих. Поэтому Тайрин очень удивилась, когда напротив нее остановился один из книжников. Высокий, худой, с брезгливым выражением лица, он был одет в синюю рубашку с вышитыми на груди пером и чернильницей, а значит, был мастером над словами. Он окинул Тайрин внимательным взглядом и сказал своему секретарю, маячившему у него за спиной:

– Эту возьму, – и уже Тайрин: – Ты будешь служить в Библиотеке.

И тут же пошел дальше, оглядывая шеренгу взволнованных девочек. Тайрин охнула. Ее? В Библиотеку? У нее же руки-крюки, она им все испортит! Она знала, что библиотечные девочки в основном перерисовывают картинки из старых книг, создают копии для тех книжников, которые хотят иметь какие-то книги у себя дома. А мастера над словами вписывают потом туда буквы. Тайрин точно не сможет стать рисовальщицей! Она даже иголку в руках держать не умеет, не то что кисть!

– Я хочу в театр… – прошептала она.

Но мастер над словами услышал. И хмыкнул:

– А я хочу луну с неба! Запишите ее, Тумлис.

Молодой секретарь занес перо над листом:

– Твое имя, девочка.

– Тайрин Литтэр.

– Имена родителей.

– Гела и Лалук Литтэр.

– Их места службы.

– Швейный цех и лесопилка.

– Завтра в семь утра явиться к дверям Библиотеки и спросить мастера над словами Гуту.

И он побежал за своим мастером, а Тайрин вышла из строя и побрела домой.

Она чуть не плакала. Библиотека! Что ей там делать? Целыми днями перерисовывать картинки? Ладно, может, это не самое страшное, но у нее все равно ничего не выйдет! Уж она-то знает, она ведь даже во время обеда встает из-за стола пару раз, потому что не может долго сидеть на одном месте. Ее с позором выгонят из Библиотеки и отправят работать в выгребные ямы. Всех неудачников туда отправляют. Фу!

Скоро ее догнал Тинбо.

– Почему ты меня не подождала?

– Прости, я… – Она смахнула слезы. Заметила, что брат страшно доволен, и спросила: – Куда тебя определили?

– К стеклодувам, представляешь? Вот это удача, да? Понятное дело, что я там буду пока просто подметать пол или огонь разводить, но потом-то все равно начну учиться мастерству! Это так здорово! Это не в музей какой-нибудь попасть, да?

Тайрин просияла. Ну конечно! Ее взяли совсем не для того, чтобы рисовать! Ведь и в Библиотеке кто-то должен мыть полы! И переносить книжки с места на место! И относить новые книги заказчикам. Ух! Зря она испугалась. Тайрин порывисто обняла брата и закружилась на месте. Как здорово! Теперь они с Тинбо совсем взрослые, они «при деле»!

– Бежим домой, сегодня же праздничный обед!

– Нужно переносить огонь Хофоларии в другой дом, – вот первое, что сказала бабушка, когда узнала о назначении Тайрин. – Обысков не избежать.

Взрослые закивали. Тайрин расстроилась. Ей нравился огонек в их подвале, он учил ее танцевать. А еще она почувствовала себя немного виноватой, что теперь из-за нее все будут ждать обыска.

– Не представляю, как ты там справишься, моя белочка, – вздохнула мама, поглаживая живот. Она носила малыша, и ее сейчас легко было расстроить.

– Ничего, – сказал папа. – Может, хоть они научат нашу белку терпению.

Эту девочку мастер над словами Гута увидел сразу, она бросалась в глаза. И не только своей огненной гривой, укрощенной сложной прической, но выбивающейся прядками и колечками, не только большими темными глазами. Да, все это было красиво, а мастер Гута ценил красоту. Эта рыженькая понравилась ему своими порывистыми, но вместе с тем грациозными движениями и тем, как нетерпеливо она притоптывала, стоя в шеренге притихших ровесниц, будто хотела пуститься в пляс. Такие шустрые девочки бывают, как правило, очень сообразительными, всё схватывают на лету. А Гута любил сообразительных. Поэтому он сразу выбрал ее. И взял еще двух, чтобы той, первой, было не скучно.

Он усмехнулся. «Хочу в театр…» Да, тебе там самое место. Сверкать на сцене, купаться в овациях. Но ты рождена… а вот, кстати, кто ты по рождению? Спрашивать бывшую национальность не рекомендуется, ведь мы теперь единый народ, жители Империи Вандербутов, но все-таки интересно. Такие кудрявые волосы были у хофоларов, но их не осталось, погибла целая культура, древняя, как горы, где они жили. Да и цвет глаз у девочки необычен, считается, что хофолары были синеглазые, а такие темные глаза у халаимов или каесанов. Может, кто-то из ее предков был хофоларом? Да, такое возможно, но маловероятно, легче уговорить солнце не светить, чем хофолара – на межнациональный брак. «А ведь все было бы иначе, разреши им император сохранять свою культуру», – промелькнуло в голове у Гуты. Мысль была опасная, крамольная, и он поскорее отогнал ее. Открыл записи секретаря.

Тайрин Литтэр. Дочь Гелы и Лалука Литтэр, плотника. А, значит, хэл-мары, судя по фамилии. Говорят, в своих лесах они занимались ведьмовством… Ну да где теперь эти леса! Что ж, хэл-мары хороший народ, они исполнительны, дружелюбны и честны. Все так, но слишком мало эта порывистая рыжая девочка похожа на хэл-марку.

В Библиотеке

Бабушка застегивала крючки на платье Тайрин и ворчала:

– Кто только придумал так одевать детей? Все эти юбки, корсеты, тесные платья… Дети должны носиться и прыгать в том, что не жалко испачкать и порвать. Дети сами должны суметь надеть свою одежду.

Тайрин была с ней совершенно согласна. Время одевания (две нижние юбки, корсет, платье, шаль) она ненавидела всей душой.

– Стой смирно, белка! Мне и так тяжело, у меня уже не такие проворные пальцы!

Все остальные взрослые ушли на работу, больше некому застегнуть на ней противные мелкие крючки. А бабушку уже два года как освободили от общих работ из-за старости, теперь она дома, ждет семью к ужину. Справившись с крючками, бабушка начинает заплетать внучке косы. Две по бокам вплетаются в одну по центру. Это самая простая прическа, но только ее бабушка и может теперь осилить. Тайрин счастлива: мама или Эйла плели бы целый час! А толку-то? Все равно непослушные прядки вылезут, не успеет она добежать до Библиотеки.

– Ешьте быстрее, – поторопила их с Тинбо бабушка. – И слушайте меня внимательно: ваша работа – ваш долг. Вы должны прилежно выполнять все, что вам скажут, и учиться всему, чему велят книжники. Вы оба получили хорошие места, интересные, чистые и теплые. Маэту вот так не повезло, он к камнетесам попал, тяжелая работа! А Риса будет пасти гусей. Так что радуйтесь, что вам нашлось дело поспокойнее. Тайрин… не танцуй. Я знаю, знаю, что ты не специально, но Библиотека – не место для танцев, а если будешь плохо себя вести, тебя выгонят в какую-нибудь кожевенную мастерскую, и ты там помрешь от одного запаха.

– Кожевники не берут девочек, – промямлила Тайрин, стараясь быстрее прожевать свой кусок хлеба с сыром.

– Посмотрят на тебя и передумают! – припугнула бабушка. – Ну, давайте, бегите уже.

На перекрестке Театральной и Картинной они с Тинбо расстались. Тайрин немножко посмотрела брату вслед. Они впервые расходились по разным дорогам, и она чувствовала себя будто располовиненной. Часть ее продолжала идти рядом с братом по Картинной улице, а часть смотрела ему вслед, стоя на углу. Тинбо почувствовал ее взгляд и оглянулся. Она радостно запрыгала и замахала ему руками. Он помахал в ответ.

Около дверей Библиотеки стояли и переминались с ноги на ногу восемь девочек. Никого из них Тайрин не знала. Она поздоровалась и постучала в двери.

– Еще пять минут до семи, – сказала одна из девочек. – Мы уже стучали, но никто не открыл.

– Они хотят, чтобы мы приучались к дисциплине, – сказала другая, маленькая светленькая. – Сказано – в семь, значит, в семь.

– А ты к мастеру Диталу? – спросил кто-то Тайрин.

– Нет, к мастеру Гуте.

– Я тоже! – обрадовалась маленькая светленькая. – А еще вон она, – и показала на круглолицую девочку, стоящую чуть в стороне. – А остальные к Диталу.

– Зачем нас так много сюда? Каждый год набирают и набирают… неужели здесь так много книг? – удивилась Тайрин.

– Наверное, – ответила светленькая. – А еще говорят, что у рисовальщиц быстро садится зрение, и они не могут больше рисовать, слепнут. Тогда их переводят на другую работу, попроще, а рисовальщиц набирают новеньких. Ты любишь рисовать?

– Нет.

– А я очень! Меня зовут Аута. Я так счастлива, что попала сюда!

Двери Библиотеки отворились. На пороге стояли два человека, в одном из них Тайрин узнала секретаря Тумлиса.

– Тайрин Литтэр, Аута Марофа, Бьёке Чатур, – объявил он и, когда девочки подошли к нему, добавил: – Идите за мной. Не болтайте, не отставайте и запоминайте все, что я вам скажу.

Они втроем вошли за секретарем Тумлисом в высокие резные двери Библиотеки, узким темным коридором двинулись в ее недра, и Тайрин ощутила себя в одной из бабушкиных сказок про пещеру, где хогты хранят самоцветы и золото. Коридор петлял и юлил, будто специально хотел запутать их, не дать вернуться на улицу, туда, где на крыльце остались еще пять девочек. Тусклые лампы висели на длинных цепях, и каждая бросала на каменную бугристую стену желтый неровный круг. Тайрин стало не по себе. Хогты из бабушкиных сказок не любят непрошеных гостей, оставляют в плену на веки вечные. Вдруг книжники, работающие здесь, на самом деле хогты?

Темнота распахнулась – это Тумлис открыл еще одни двери, и они вышли из коридора в просторный зал. Колонны уходили ввысь, и, как ни задирала Тайрин голову, она никак не могла разглядеть крышу. Столп света бил сверху, образуя сияющий круг на мозаичном полу. Потом она поймет, что купол зала Приветствий сделан из прозрачного стекла, но сейчас ее оглушило и ослепило это чудо, эта загадка – солнечный поток в пещере хогтов.

Тайрин стояла ошеломленная, придавленная величием и ощущением невозможности происходящего. Из-за колонны вышел мастер над словами Гута. Девочки поклонились ему, и Тумлису пришлось толкнуть Тайрин в спину, чтобы она очнулась и проявила уважение к мастеру. Гута оглядел их придирчивым взглядом и заговорил. Голос его немного дребезжал, будто плохо вставленное стекло в сильный ветер.

– Вы находитесь в центральной части нашей Библиотеки, в сердце города Рилы, в средоточии знаний, мудрости, мысли. Здесь хранятся все истории, которые когда-либо были рассказаны. Здесь вы будете трудиться на благо Империи, и здесь вас ждет долгая и счастливая жизнь, при условии, что вы будете терпеливы и усердны. Я расскажу вам, что каждая из вас будет делать, и покажу место работы. Тумлис, ты можешь вернуться к своим обязанностям.

Когда проходили мимо сияющего круга, Тайрин успела разглядеть на мозаичном полу какие-то знаки. Она знала, что книжники, их жены и дети умеют читать и писать. Эти закорючки на полу были сделаны для них. И Тайрин они не были интересны. Как завороженная она смотрела на сияющий круг, видела, как танцуют и кружатся в нем пылинки, и каждая казалась ей крохотной женщиной с золотыми волосами до пят. Женщины-пылинки водили хороводы, много-много хороводов со сложным рисунком, они становились единым целым в своем танце, и Тайрин наконец поняла, что здесь, в Библиотеке Рилы, и спрятались крохотные литы – духи света из Хофоларии.

Бабушка рассказывала о них. Они рождаются в самую длинную, самую темную ночь в глубине самого глухого леса, маленькие искорки света, дающие надежду. Сквозь дебри страха и темноты они поднимаются к небу, все выше и выше, и танцуют там свои танцы, такие красивые, что если человек увидит их, то уже никогда не сможет быть несчастным. Свет лит будет согревать его сердце в самую морозную и жуткую ночь. Когда деревни хофоларов сожгли, а выжившие попрятались по пещерам, крохотные литы заплакали, потускнели и разлетелись по миру, и теперь никто не знает, где их искать. Так рассказывала бабушка.

Тайрин не верила своим глазам. Вот они. Малютки литы, они спрятались в этом столпе света, они пришли за ними в Рилу! Они здесь! И так же прячутся от всех, как и хофолары. Тайрин счастливо засмеялась.

– О да! Это величественное зрелище, – кивнул мастер над словами Гута.

Правда, смотрел он совсем не на танец лит, а на мозаичное панно на стене Библиотеки, с которым они только что поравнялись. На панно была изображена битва при Доре. Скукота. Но Гута принялся долго и подробно рассказывать о ней. Другие девочки слушали, а Тайрин все смотрела и смотрела на сияние света в центре зала. «Я сделаю все, чтобы тут остаться, – подумала она. – Раз литы танцуют здесь, я тоже должна быть здесь».

Тайрин вспомнила все, что слышала о Библиотеке. Она – единственная в Империи, в ней хранятся все книги страны. Книги древние, как мир, и совсем новенькие, недавно написанные и сданные сюда авторами. Книги в единственном экземпляре и те, что есть в каждом доме книжников. Книги, рассказывающие волшебные невероятные истории, от которых захватывает дух, и книги, перечисляющие сухие факты. Книги, все как одна прославляющие Империю и ее императоров, от первого до ныне здравствующего. Так говорил папе его друг Тариус Таррсэн, Тайрин слышала однажды.

– Наш труд самый важный не только потому, что мы храним мудрость времени, – вещал между тем мастер над словами Гута, – но еще и потому, что благодаря нам любая книга с библиотечных полок может попасть в дом к людям, пожелавшим иметь ее в своих частных библиотеках. Книги стоят дорого, на то они и книги. Вдумайтесь, сколько труда, сколько сил и терпения вложено в каждую из них! Услышать историю или придумать самому, записать ее так, чтобы каждый мог прожить ее, читая… А потом дело за нами: я переписываю из подлинника текст, вы, девочки, перерисовываете картинки. Новая книга должна выглядеть точь-в-точь как оригинал. Да, это сложно, но это необходимо. Чем больше книг будет в Риле, тем сильнее будет наша Империя, ибо книга – это…

Ему не дали закончить. Секретарь Тумлис, запыхавшись, вбежал в зал Приветствий и крикнул издалека:

– Мастер Гута, глава гильдии зовет вас к себе!

Гута нахмурился и велел Тумлису:

– Расскажи девочкам распорядок дня, покажи, где они будут работать, где обедать, куда нужно идти за красками… Отныне здесь вы будете проводить гораздо больше времени, чем в родных домах, – добавил он, глядя поверх голов своих воспитанниц, и поспешно вышел.

Тумлис дождался, пока за Гутой закроется дверь, и почесал переносицу. Он все время ее чесал, и она всегда была у него красная.

– Так, ладно, слушайте теперь меня. У вас будет один выходной в неделю и двухнедельный отпуск летом. Вы новенькие, и вы обязаны слушаться. Мастера Гуту, меня и всех старших рисовальщиц. – Он никак не мог сосредоточиться и, кажется, чувствовал себя неуверенно. – Ладно, давайте я покажу вам место работы. Только ничего там не трогайте!

Девочки стали подниматься за секретарем по каменной лестнице с такими широкими перилами, что Тайрин могла лечь на них животом и скатиться, как с горки (она потом так и делала, когда ее никто не видел). Тумлис шел широким, размашистым шагом, они еле поспевали за ним. На макушке у него смешно дергался пучок светлых волос, и он напоминал серую птичку с хохолком, из тех, которые часто собираются стайками на тротуарах и устраивают такой гомон, что заглушают топот копыт по мостовой и скрип колес. Девочки переглянулись, пряча улыбки. Тумлис не казался им страшным, скорее смешным.

Совсем другое дело мастер над словами Гута. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он не позволит тебе ни улыбок, ни отдыха, ни работать спустя рукава. А будешь лениться – на твое место живо найдут кого-нибудь порасторопнее, а тебя отправят перебирать гнилые овощи или убивать цыплят для библиотечной кухни.

– Так, вот здесь столовая, обедать мы ходим в строго отведенное время. Три удара библиотечного колокола возвещают о начале и окончании обеда, а также о конце рабочего дня. Без сопровождения ходить в столовую не разрешается. Вообще ходить по Библиотеке в одиночку нельзя. Я или кто-нибудь из старших рисовальщиц вас будет сопровождать. Так, это женская уборная.

– Сюда тоже в вашем сопровождении? – буркнула Бьёке, но Тумлис услышал и зыркнул на нее своими светлыми глазами.

– В сопровождении друг друга. Это вам не улица, тут должен быть порядок! – голос его взвизгнул.

Девочки опустили головы. Лучше уж совсем молчать. Хотя бы в первый день, пока непонятны правила и кто что из себя представляет.

– Вот книжное хранилище, вам вход туда запрещен. Вот лестница в мастерские, где делают краски, иногда мастер Гута или я будем посылать вас за ними. Нам сюда.

Они поднялись еще по одной лестнице, Тумлис открыл очередную дверь.

Узкая комната с большими окнами, одинаковые столы у каждого окна. За столами сидели рисовальщицы. Взрослые женщины и девочки разного возраста склонялись над раскрытыми книгами, вглядывались в рисунки, а потом переносили их на листы бумаги, лежавшие перед ними. Они не обратили на вновь прибывших никакого внимания, сосредоточившись на работе. Тайрин заметила, что одна из них уткнулась в книгу почти носом, наверное, у нее глаза плохо видят, хотя она не выглядела очень уж старой.

Тайрин содрогнулась. «Отныне это моя жизнь. Сидеть неподвижно, вглядываться в книги, не понимая их смысл, водить кисточкой по бумаге». От одной мысли о таком будущем у нее зачесалась вся кожа и захотелось выбежать на улицу, покружиться, сделать колесо, чтобы сбросить морок неподвижности.

– Конечно, сразу к настоящим книгам вас никто не допустит, – важно сказал Тумлис. – Мастер Гута лично будет учить вас рисовать и доверит перерисовку только самым ответственным. Наша мастерская – лучшая в Риле, и те, кто не в состоянии работать усердно, быстро отправятся на кухню или к подметальщикам.

Он грозно уставился на новеньких. Аута, любившая рисовать, сжалась под его взглядом, Бьёке тихо фыркнула, а Тайрин с тоской подумала, что с радостью отправилась бы к подметальщикам прямо сейчас.

Рисовальщицы

Новеньких посадили за большой стол, стоявший в центре комнаты, и Тумлис сказал:

– Кинату! Иди проверь, на что они годятся.

К ним подошла высокая худая девушка с короткой светлой косой и пронзительными голубыми глазами. Тайрин немного знала ее, она была замужем за другом Хетла, жениха Эйлы. Кинату ее не узнала или сделала вид, что не знает, заговорила быстро и деловито:

– Вот вам бумага, вот краски, кисти берите вот из этого стакана. Так, сейчас найду что попроще…

Она подошла к книжному шкафу, стоявшему у противоположной от окон стены, полистала несколько книг, наконец принесла к столу одну. В ней были простые картинки: дом, сад, собака, куры.

– Перерисуйте.

Тайрин никогда не рисовала. Она понятия не имела, как это делается, и застыла над листом грубой серой бумаги, не понимая, чего от нее хотят. А Аута уже выбрала кисточку, окунула ее в воду, потом в желтую краску и провела по листу уверенную линию. Бьёке же долго рассматривала картинку в книге, вертела так и эдак, будто делала какие-то замеры.

– Ну же, – поторопил Тайрин Тумлис.

– Я не умею рисовать.

– Никто тебя и не просит! Рисовать – удел избранных, дурочка. Тебе надо перерисовать вот эту картинку! Просто смотришь на нее и повторяешь вот тут.

Легко сказать! Тайрин взяла кисточку. Опустила в воду, потом в желтую краску. Она решила, что если будет делать все как Аута, то, может, ее и не выгонят сразу. Но через полчаса на листе Ауты оказалась почти точная копия картинки из книги, у Бьёке что-то очень похожее, а у Тайрин – просто цветные кляксы.

– Да… – процедил Тумлис.

А Кинату засмеялась:

– Да ладно, это только первый день. Научится. И потом… в мастерской полно другой работы, не всем же быть рисовальщицами.

И она вернулась к своему столу. Тайрин показалось, что в нее бросили камень, хотя Кинату вроде бы вступилась за нее перед Тумлисом.

– Перерисуй еще раз, – сказал он Тайрин. Потом повернулся к Ауте: – Ты можешь потренироваться на картинках посложнее, сейчас Кинату найдет тебе…

– Найди сам, я работаю! – тут же ответила Кинату.

– А ты… – Тумлис посмотрел на Бьёке. – Да, ты тоже попробуй еще раз.

– У меня же хорошо получилось, – насупилась Бьёке.

– Хорошо, но не точно. Курица совсем другого оттенка коричневого, а крыша дома у тебя почему-то изумрудная, а не сине-зеленая…

– Изумрудный и есть сине-зеленый.

– Нет! – гаркнул Тумлис. – Вовсе нет! Надо уметь различать оттенки, иначе проку от тебя не будет! Садись и повтори! Точь-в-точь!

Пришел мастер Гута, посмотрел их работы, удивленно приподнял брови, взяв в руки рисунок Ауты.

– Где ты училась рисовать, девочка?

– Нигде, мастер Гута. Я просто умею.

– Прекрасно.

Потом он посмотрел на рисунок Бьёке, молча кивнул и отложил. И долго-долго разглядывал то, что оставила на листе Тайрин.

– Никуда не годится, – сказал он наконец и посмотрел на нее то ли сердито, то ли брезгливо. – Рисуй эту же картинку еще раз.

– Я не умею рисовать, мастер Гута.

– Значит, придется научиться! – рявкнул он.

И Тайрин поспешно схватила кисточку. «Молчи, терпи, здесь танцуют литы, и ты тоже должна быть здесь».

– Кинату, – уже спокойно сказал мастер Гута, – когда закончишь свой рисунок, займись этой неумехой. У нее хорошее чувство цвета, но она совершенно не видит структуры предметов.

Кинату поднялась сразу, будто пять минут назад не говорила Тумлису, что работает. Она взяла из шкафа другую книгу, где были одни картинки, без текста, и сказала:

– Начнем с азов.

Мастер Гута кивнул:

– Освобождаю тебя от основной работы, пока не научишь ее выводить точные линии.

– Да, мастер Гута.

Вечером дома только и было разговоров, что о первом рабочем дне Тинбо и Тайрин.

– Мой мастер над стеклом такой добрый! Он всю жизнь работает со стеклом, хотя сам из богатых книжников, а еще он своего сына привел в мастерскую, тоже как подмастерье, представляете? И сказал, что надо всему учиться с детства, чтобы потом стать настоящим мастером. Его сына зовут Лайпс, ему тоже десять лет, мне он сразу понравился, и мастер над стеклом сказал, чтобы мы его сына считали за своего, чтобы были скорее друзьями, чем…

– Не очень-то верь этому, – усмехнулась Эйла. – Они часто так говорят, а потом три шкуры с тебя спустят, не посмотрят, что вы с его сыном лучшие друзья, одна семья и так далее.

Тинбо нахмурился, но отец сказал:

– Эйла права, сын. Книжники – это книжники, а мы – это мы. Твоя семья здесь.

– Он же не совсем книжник, он мастер над стеклом.

– Все, кто умеет читать, – книжники. Ты сам прекрасно знаешь, как они относятся к хофоларам и остальным.

Тинбо нахмурился. Лайпс и его отец ему очень понравились, сразу видно.

– Ну а у тебя как сложился первый день, белочка? – спросила мама у Тайрин.

Та пожала плечами.

– Мой мастер над словами старый, злой и противный. Рисовать у меня не получается, но он почему-то не отправил меня к подметальщикам, а заставил учиться. Очень скучно!

Все рассмеялись, только бабушка проворчала:

– Нашей белке все бы скакать.

– Неужели ты бы хотела пойти к подметальщикам? – спросила мама.

– Я бы хотела в театр, но уж если нельзя… то да, у подметальщиков лучше! В Библиотеке такие огромные залы! Такие широкие лестницы! Можно подметать и танцевать, а тут сиди за столом и выводи дурацкие линии!

Все опять засмеялись. Тайрин уже хотела обидеться на них, но папа сказал:

– Ничего, Тайрин, привыкнешь. Выбора все равно нет: попала в Библиотеку – слушайся своего мастера над словами и будь хорошей девочкой.

Так начались мучения Тайрин. Руки казались тяжелыми и деревянными, перо и кисть не слушались, не могли вывести прямую линию, все время пытались вильнуть в сторону, а если что-то и получалось хорошо, то хорошо это было только в глазах самой Тайрин. Но хуже всего была нависающая над ней Кинату. Если Тайрин говорила: «Это синий», Кинату обязательно отвечала: «Ну, я бы не сказала, что это синий, это скорее голубой с синими разводами». Если Тайрин говорила: «Какой красивый желтый!» – Кинату обязательно отвечала: «Он не то чтобы красивый, просто яркий и теплый». И всегда была права. С ней невозможно было спорить, да и не хотелось. При ней Тайрин всегда чувствовала себя маленькой, глупой, уродливой. И как только вырывалась из Библиотеки, стряхивала с себя морок дня, передергивая плечами от отвращения, будто весь день провела в банке со скользкими жабами. Но стоило ей прийти с утра в мастерскую и сесть за один стол с Кинату, и она начинала смеяться ее остротам, слушать ее живые рассказы, заглядывать в рот и кивать. Что-то было в ней, почти магическое, какая-то злая красота и притягательность. Мастер Гута ценил ее аккуратность, умение подбирать точный цвет и давать понять новеньким, что они ничтожны. Тайрин очень уставала, потому что рядом с Кинату все время приходилось быть начеку.

Танец лит

Дни потекли за днями. С утра Тайрин и Тинбо вставали вместе со взрослыми, быстро завтракали, одевались и шли каждый на свою работу: отец – на лесопилку, мама, держа руками круглый живот и охая на каждом шагу, – в швейные мастерские. Она радовалась, что Эйла работает там же и в случае чего сбегает за помощью. Тинбо шагал в свою стеклодувню, где изучал свойства огня и песка, а Тайрин спешила в Библиотеку. Бабушка смотрела им вслед, складывая ладони в знаке «доброго голубя». И думала о том, что Гела родит со дня на день, ей дадут три месяца отдыха, а потом надо будет вернуться к работе. Малыша разрешат оставить с ней, бабушкой, потому что дома взросления переполнены, и это, конечно, к лучшему. Что могут дать там, в этих домах с чужими людьми, если для них малыши – всего лишь работа, которую они не выбирали? Ни ласки, ни защиты от злых духов. То ли дело родная бабушка, которая знает, какое слово сказать, когда младенца одолевает злобень – дух, вызывающий боль в животе, и как справиться с ночными каприкотами, не дающими спать. Бабушка чувствовала, что Гела родит мальчика, и радовалась этому. Она надеялась, что он тоже будет похож на Тинбо, на ее Тинбо, канувшего в омут времени давным-давно, но чудесно повторившегося в Тинбо-младшем, и пусть родится еще один малыш, в котором отразится Тинбо, вернется к ней через внуков.

Бабушка все смотрела и смотрела вслед своей семье. Тайрин уже скрылась из виду, а Тинбо спускался по Картинной улице неспешной походкой истинного хофолара. В его темных кудрях светились искры солнца, будто в них играли крохотные литы. Бабушка улыбнулась: ее любимый внук отмечен счастливой судьбой.

Гела родила сына в одну из теплых ночей, когда весна уже разлилась по Риле и окрестностям, затопила все вокруг пряным запахом лопнувших почек, распустившихся первоцветов, криками перелетных птиц, возвращающихся из южных стран и несущих на крыльях предчувствие лета. Малыш сделал первый вдох, но не заплакал, а захрипел, будто сам воздух Рилы встал ему поперек горла.

– Почему он не плачет? – встревожилась Гела.

Бабушка передала ребенка отцу, и он обмыл его холодной водой, а потом положил на живот Геле. Духи холодной воды заберут у малыша все хвори, а веточки розмарина, которыми бабушка обмахнула его пушистую голову, прогонят бесов, которые только и ждут, чтобы забраться младенцу в уши и завладеть его сердцем. Ритуал был проведен, а малыш все молчал, не плакал.

– Пусть его зовут Элту, – сказала Гела, давно выбрав для своего мальчика древнее и сильное хофоларское имя.

Отец и бабушка, довольные выбором, закивали. Имя ребенку всегда выбирает мать и всегда хранит его в тайне, чтобы роды прошли легко. Бабушка шлепнула малыша по попке, припечатывая имя, и только тогда он заплакал, жалобно и горько.

Позвали других детей. Сосредоточенные, взволнованные, они сгрудились у высокой кровати, где лежала Гела с новорожденным, и не сводили глаз с нового брата.

– Какой хорошенький… – прошептала Эйла.

Тинбо кивнул и протянул брату руку. Тайрин молчала. Почему-то ей было не по себе. Что-то таилось в малыше, какая-то незнакомая сила, которая поддерживала его хрупкую жизнь, и эта жизнь вот-вот должна была оборваться. Тайрин увидела это так четко, так ясно, будто картинку в книге, и в ужасе отшатнулась. Почему она так подумала, зачем увидела? Тайрин закрыла лицо руками и убежала прочь.

Она спряталась в подвале, где когда-то горел огонь Хофоларии, ее танцующий друг-огонек, который перенесли теперь в другой дом. Сердце ее громыхало на весь подвал, огромное, как солнце, и ужас бился в висках взбесившейся птицей. Что такое она почувствовала? Почему? Ей стало страшно и стыдно, будто она была виновата в том видении, будто все поняли это и обвиняют ее сейчас там, наверху, у маминой постели.

Скрипнула дверь. Боком протиснулся в подвал Тинбо. Он сел на скамейку рядом с окаменевшей Тайрин.

– Ты чего? – неловко спросил Тинбо. – Он тебе не понравился?

Тайрин помотала головой. Какую чушь способны иногда придумать мальчишки!

– Бабушка говорит, может, ты испугалась?

«Да, – подумала Тайрин. – Я очень испугалась. Но я никогда им об этом не скажу. Только Тинбо».

– Я… я что-то почувствовала, когда его увидела, – прошептала она. – Что-то плохое.

– Что?

– Не знаю. Будто он… – Она закрыла лицо руками, не в силах произнести то, что ей привиделось. – Он недолго будет с нами, – еле слышно прошептала Тайрин.

– Что? Я не слышу.

– Он скоро умрет, вот что!

Тинбо не отшатнулся, не испугался, он смотрел на нее спокойно и даже немного насмешливо. Потом сказал:

– Да ну… наверное, тебе просто обидно, что теперь ты не будешь любимой маминой белочкой, да?

– Это Эйла так сказала? – сразу догадалась Тайрин, и Тинбо, смутившись, кивнул. И тут же добавил:

– А мама ответила, что она любит всех нас одинаково, что ты всегда будешь ее шустрой белочкой, я – ее солнышком Тинбо, а Эйла – ее ласточкой. Просто теперь у нее на одно счастье больше, только и всего.

Тайрин вздохнула. Она и так это знала, она никогда не сомневалась ни в маминой, ни в папиной любви, и ее хватало, несмотря на то что приходилось делиться с Тинбо и Эйлой. И малыш Элту тоже не отнимет ее.

– Пойдем. – Она встала со скамейки. – Я не знаю, что мне там привиделось, но братика надо охранять от злых духов, понимаешь? Сильно охранять!

Тинбо серьезно кивнул. Он всегда верил Тайрин.

Тайрин подошла к маминой постели. Маленький братишка причмокивал у груди. У него был золотой пух на крохотной голове, будто литы обсыпали ее цветочной пыльцой, а сжатые кулачки напоминали орехи. Но чувство страха не прошло, оно усилилось. Тайрин слышала, что братик дышит тяжело, будто со свистом, а молоко глотает, будто это камни.

– Он такой… – Она подыскала нужное слово: – Такой беззащитный, да, мам?

– Ты испугалась за него и поэтому убежала, да?

Тайрин кивнула.

– Мы будем беречь его, не бойся, белочка.

Но мама тоже выглядела растерянной и очень грустной. Хлопнула входная дверь. В комнату зашла бабушка, а за ней – какая-то женщина в зеленом платье.

– О, Дара! – Мама протянула к ней руку и сжала ладонь женщины. Малыш заплакал.

– Ничего, ничего, – сказала Дара.

Она пощупала Элту живот, потрогала шею, погладила спинку. Они обменялись с мамой и бабушкой тревожными взглядами, а Тайрин смотрела на макушку братика, и в голове ее крутилась какая-то мысль, какое-то решение. Макушка Элту, золотая, будто здесь только что танцевали литы… солнечный свет… свет надежды… беречь брата. Защитить. Она поняла, что надо делать. И сделать это сможет только она.

Литы танцевали в солнечном облаке. Тайрин разглядела их крохотные босые ножки, длинные золотые косы и прозрачные крылышки. Она завороженно следила за ними какое-то время, стараясь уловить рисунок танца, а потом переступила черту света и тени, сама вошла в солнечный круг, как на сцену. Литы не прервали свой танец, и Тайрин стояла внутри их хоровода, будто стала одной из них, сверкающей, легкой, наполненной светом и музыкой. Она вытянула руки вверх, приподнялась на цыпочки и влилась в танец.

Время встало как вкопанное.

Смолкли голоса мира, замерли звуки. Тайрин танцевала. У нее не было музыки, да ей она и не была нужна, вся музыка вселенной жила у нее внутри. Она танцевала на синих закорючках, которые что-то значат для книжников, но ровным счетом ничего – для нее и ее родных. Она танцевала в кругу лит, о существовании которых не догадывались книжники, но которые дарят свет и надежду ей и ее семье, ее народу. Она одна могла своим танцем примирить эти два мира, задержать малыша Элту здесь и сейчас, в этом месте, этом времени, с ними, не дать ему исчезнуть, улететь, умереть.

– Тайрин Литтэр!

Тайрин упала от резкого окрика. Испуганные литы прыснули с ее рук, плеч и головы, улетели вверх, под самую крышу.

– Что ты здесь делаешь? Обед закончился час назад, и кто вообще позволил тебе сюда спускаться? Благодари судьбу, что мастер Гута задержался у главы гильдии, а не то…

Жар разливался у Тайрин в крови, жег ее изнутри, ей нужно было выплеснуть его, чтобы не сгореть самой и не спалить все вокруг. Она тяжело дышала, попыталась подняться на ноги, но не смогла. Взгляд ее уперся в какой-то знак, выложенный кусочками мозаики на светло-коричневом полу: синий треугольник, внутри него вписан красный квадрат, а внутри красного квадрата – желтый круг. Тайрин зацепилась за этот знак, как за якорь. Ей нужно было вернуться из мира лит в этот мир, стать девочкой, рисовальщицей в мастерской Гуты. Она провела пальцем по знаку.

– Марш отсюда! За работу! Живо! – бешено заорал Тумлис.

Она поднялась и пошла быстро, как только могла, ощущая дикую усталость, но вместе с тем веря всем сердцем, что все сделала правильно и что успела вовремя. Ее братик Элту не умрет! Литы спасут его!

– Еще раз увижу тебя здесь – будешь гнить в выгребных ямах! Топтаться на стихах великого Ригантэра! Что вы за дикари! – несся ей вслед визгливый голос Тумлиса.

Вечером Тайрин застала дома Дару Элиофу, атуанскую знахарку, она поила Элту каким-то отваром. У мамы были заплаканные глаза. Бабушка гладила ее по спине и говорила:

– Ну, ну, доченька, все позади, Дарины травы всегда помогают, он не умрет, будет жить и радовать нас.

Тайрин устало села на стул и вытащила шпильки из волос. Рыжее золото рассыпалось по плечам. Она успела.

Аута и Бьёке

Тайрин, Аута и Бьёке подружились. Впрочем, что тут удивительного, ведь они были ровесницами, из одного сословия, обозначенного в реестре как «упраздненные народы», и много времени проводили вместе. Их объединяли придирки мастера Гуты и Тумлиса, насмешки Кинату и остальных старших рисовальщиц, пресные обеды в столовой и дорога домой после работы. Каждый день, кроме выходных и праздников, они встречались в семь утра на широких ступенях Библиотеки, шли за Тумлисом в мастерскую, брали стопку бумаги, перья, кисти, чернила и краски.

Ауте почти сразу доверили перерисовывать детскую книжку про утенка, а Бьёке – резать бумагу. Бумагу доставляли в рулонах, и нужно было сначала разрезать ее на листы одинакового размера. Такая точная работа была как раз для Бьёке, и только она могла не свихнуться от ее монотонности. Сначала рисовальщицы на отдельных листах перерисовывали рисунки, потом переписчики переписывали буквы. В мастерской Гуты их было всего трое, не считая самого мастера. Они сидели отдельно от рисовальщиц, в небольшой смежной комнате, трое бледных юношей, похожих, как братья, и никогда не разговаривали с рисовальщицами. Еще бы! Ведь они были из книжников, они умели читать и писать! Потом за дело брался переплетчик, седой и молчаливый Дноку, двоюродный дед Бьёке. Готовые книги тут же доставлялись к заказчику секретарем Тумлисом. И, говорят, стоили эти книги очень, очень дорого.

Тайрин так и корпела над листами дешевой бумаги, снова и снова выводя линии, квадраты, круги, стараясь, чтобы линии были ровными, квадраты и круги – похожими на кубики и шары, и угадывая, куда должны лечь тени, если солнце светит на них то так, то эдак. Кинату не принимала ни одну из ее работ, снова, снова и снова находя ошибки и недостатки.

И у Бьёке, и у Ауты давно было свое рабочее место, свой стол у окна, и только Тайрин уже полгода торчала посреди мастерской, у всех на виду.

– Не проще ли отправить девочку в красочный цех? – сказала как-то Динора, одна из старших рисовальщиц.

– Мастеру виднее, – пожала плечами Кинату, всем своим видом давая понять, что именно там Тайрин и место.

– Не лезь, куда тебя не просят, – проворчал Тумлис.

И Тайрин продолжала страдать над непослушными линиями.

Но наконец настал день, когда ей доверили первую книгу. («Ровно семь месяцев, ну надо же! Кажется, никто так долго у нас не учился», – будто радуясь странному рекорду, сказала Кинату.) Мастер Гута долго разглядывал стопку выполненных заданий, потом сказал:

– Ну что же, Тари, ты делаешь успехи, твои линии наконец-то стали… чуть менее кривыми.

Тайрин не решилась его исправить, Тари так Тари.

– Динора опять болеет? У нас большой заказ, рисунок несложный, думаю, Тари справится.

И опять она не решилась его поправить. Вдруг он рассердится и передумает? Ей до одури надоело торчать здесь под насмешливым взглядом Кинату!

– Ступай за тот стол, он давно ждет тебя.

Так Тайрин получила свою первую работу, а значит, и надежду на жалованье! Если она, конечно, все не испортит. Это была толстая книга, где много букв и мало картинок, и на всех – размытые разноцветные пятна с извилистыми линиями и стрелками.

– Надеюсь, ты справишься, – сказал мастер Гута и тут же пояснил: – В этой книге – описание всех битв Третьей имперской войны, с картами. Карты рисовать несложно, но важна точность.

– Может, пусть лучше Бьёке? – спросил Тумлис.

И Тайрин рассердилась. Сколько еще ей рисовать бесконечные кубики и шары? И надеяться, что Тинбо угостит ее леденцами или даст денег на новые ленты, когда все девчонки давно сами покупают себе пустяковые мелочи, на которые хватает их жалкого жалованья? Если она не справится даже с разноцветными пятнами со стрелками, пусть ее отправляют на кухню, лишь бы кончилось это мучение!

– Я смогу! – сказала она, глядя мастеру Гуте в глаза, чего никогда не делала раньше. – Я буду очень стараться!

– Да уж, постарайся, – проворчал он и сунул ей в руки книгу, толстую, тяжелую.

Как много в ней страниц, как много букв! Но буквы – не ее забота. Ее дело – на листы желтоватой бумаги перенести карты, не потеряв ни одного пятнышка, ни одной черточки.

«Я смогу. Это не просто, но я смогу, – сказала она себе и вспомнила, как танцуют литы в зале Приветствий. – Они мне помогут».

Над картами Тайрин просидела целую неделю, дважды перерисовывала половину из них и дважды стояла в углу, куда мастер Гута ставил всех провинившихся. Это было унизительно, но на обеде девочки из других мастерских рассказывали, как их бьют палками по голове.

– Потому что по рукам нельзя, понимаете? Руки – наш рабочий инструмент, его нельзя портить.

Тайрин и Аута ужасались, Бьёке фыркала. Как ни строг, как ни ворчлив и придирчив был их мастер Гута, но он хотя бы не дрался.

Заказчик остался доволен, мастер Гута распорядился выдать Тайрин первое жалованье и поручать отныне простые заказы:

– Пусть работает с детскими книгами или копирует карты. На большее она пока не способна, надо набить руку.

Руку Тайрин пришлось набивать почти три года, но она не жаловалась.

Тинбо заканчивал работу чуть раньше Тайрин и со своим новым приятелем Мэтлом, тоже стеклодувом, всегда встречал сестру возле Библиотеки. Они вместе шли домой – Тинбо, Мэтл, Тайрин, Аута и Бьёке. Мэтл был насмешливым, любил подурачиться, чем выводил из себя серьезную Бьёке. Однажды Аута нарисовала для Тинбо смешных зверят, которых он потом стал выдувать из стекла, и скоро они так вошли в моду, что мастер над стеклом охотно дал Тинбо двух помощников. Мастер Секо знал, как угодить покупателям.

– Все книжники хотят украсить свои дома твоими зверюшками, – как-то сказал Тинбо Ауте.

– Они не мои, а твои, ты же их сделал.

– А ты придумала и нарисовала! Без тебя ничего бы не получилось.

Глядя на них, Тайрин невольно хмыкнула, почти как Бьёке. А вечером, перед сном, залезла на кровать брата и напрямик сказала:

– Ты влюбился в Ауту.

Тинбо подумал, будто примеряя на себя эту новость. Потом вздохнул:

– Наверное, да.

Тайрин бросилась его щекотать. Влюбился! Ее братишка влюбился!

– И что же? Вы теперь будете всюду ходить за ручку и она подарит тебе первый поцелуй?

– Не говори ерунду! – вспыхнул Тинбо. – Мы еще дети. И первый поцелуй – это ведь серьезно, первый поцелуй можно подарить только тому, кого сильно любишь, а то счастья не будет, сама знаешь. Я у нее даже не спрашивал, любит она меня или нет. И не вздумай ей проговориться! И вообще никому. Обещай!

– Обещаю, обещаю.

– Поклянись!

– О-о-о-о-о, ну клянусь!

– Будем дружить как раньше, все вместе, – кивнул Тинбо.

Тайрин чмокнула его в щеку и вернулась на свою кровать. Улеглась, заложив руки за голову и глядя в потолок.

«Мы еще дети», – сказал Тинбо, но Тайрин чувствовала, что они меняются. Их тела, поведение. У Бьёке выросла грудь, а маленькая Аута сама вымахала так, что выше всех них теперь. Обычно покладистый Тинбо может вспылить ни с того ни с сего, а на лбу у Мэтла появились прыщики. Да и она сама… Она чувствовала, что с ее телом что-то происходит: ноги и руки вытянулись, стали неуклюжими и будто чужими, распухли губы. Она стала стесняться переодеваться перед Тинбо, да и он теперь уходит со своей одеждой в комнату родителей.

В их доме всего три комнаты и кухня. Мама с папой и Элту спят в одной, бабушка и Эйла в другой, а они с Тинбо в третьей. Просторная кухня служит им столовой и гостиной. Но со дня Отбора прошло уже три года, теперь им тринадцать, и скоро Тайрин переселят к бабушке и Эйле, а подросшего Элту – к Тинбо. Они мальчики, братья. Взрослым мальчикам и девочкам не годится спать в одной комнате, даже если они вместе созревали в материнском чреве, толкаясь и пиная друг друга.

«Мы еще дети», – сказал Тинбо, но Эйла всего на четыре года старше их и осенью выходит замуж за Хетла. «Интересно, кто будет тот, кого полюблю я? – думала Тайрин. – Кому захочу подарить первый поцелуй? Тинбо любит Ауту. Да и она его, конечно, как можно его не любить? Бьёке и Мэтл хоть и ругаются, а тоже, кажется, влюблены друг в друга. Они разбредутся по парочкам, я останусь одна». Ей стало так жалко себя, что она тихонько всхлипнула.

– Тайрин? – тут же приподнялся на локте Тинбо.

– Спи, – буркнула она, затихая, но не удержалась, шмыгнула носом.

Тинбо перебрался на ее кровать.

– Ты чего?

– Ничего!

– Тайрин…

Она села, обняла колени, уткнулась в них подбородком.

– А вдруг я… вдруг я останусь совсем одна? Вдруг меня никто никогда не полюбит?

– С ума сошла?! – возмутился Тинбо так искренне, что Тайрин невольно засмеялась. – Ты такая красивая, и веселая, и добрая… Тебя обязательно полюбит самый лучший человек на свете!

– Как ты?

– Лучше.

Тайрин улыбнулась и легла. Тинбо поправил соскользнувшее одеяло и ушел на свою кровать.

– А я женюсь на Ауте. Для меня она самая лучшая.

– Она не хофоларка.

– Ну и что? Разве это главное?

– Бабушка говорит, что мы должны стараться сохранить наш народ и поэтому…

– Я знаю. А Лайпс говорит, надо соединять свою судьбу с тем, кто тебе по-настоящему подходит.

– Тогда соедини свою судьбу с Лайпсом, ты только о нем и говоришь!

В Тайрин прилетела подушка. Она бросила ее в брата.

– Пойдем завтра гулять после работы? – предложил Тинбо.

– Папа опять рассердится.

– Мы ненадолго.

– Ладно.

«Мы еще дети», – сказал Тинбо, но дети не тоскуют, глядя на влюбленных друзей, не сбегают по вечерам гулять, не чувствуют, как привычный мир разваливается на куски с острыми краями.

– Это флигсы и литы борются за огонек в твоей душе, – говорила бабушка.

Флигсы – злобные духи хофоларских земель, скользкие, мерзкие твари без глаз. Они утаскивают под землю, стоит зазеваться на узких горных тропах, и скармливают твою душу своим детенышам, а тело отправляют обратно к людям. И ты ходишь среди своих же родных, бездушный, потерянный, свой и чужой. Только литы и могут спасти тебя, наполнить твою душу новым огнем. Но как понравиться литам?

– Лучше бы вообще не попасться флигсам, – говорила бабушка. – Не отдавать им огонек своей души.

– А как?

– Думать прежде, чем делать. Стараться поступать не как легко, а как правильно. Верить в то хорошее, что есть в людях, а не искать плохое. Не переживай, белочка, флигсы и литы воюют за человеческие души испокон веков. В каждом человеке идет эта борьба.

– А кто победит?

– Тот, на чью сторону ты встанешь.

Слова

Библиотека и мастер над словами Гута постепенно вытягивали из Тайрин ее живость и непоседливость. Три года назад она не могла усидеть на месте, когда бабушка объясняла ей, как набирать петли, а сейчас она целый час терпеливо перерисовывает из книжки сцену битвы императора Вандербута VI с непокорными каесанами. Высунув язык от старательности, она ведет кистью по листу бумаги. Лист чуть шероховатый и не белый, а цвета топленого молока. Такую бумагу делают в Вирсе, и мастер Гута предпочитает именно ее. Тайрин тоже она нравится, хоть кисть идет по такой бумаге не так уверенно, будто сопротивляется. Но Тайрин уже научилась договариваться с ней. Это раньше, когда она только начинала перерисовывать книги под присмотром Кинату, кисть казалась ей норовистой лошадью, которую надо приручить и оседлать. Она виляла, скакала, порывалась выпрыгнуть из рук и рисовала что хотела. Мастер Гута цокал языком и говорил:

– Иди-ка в угол, Тари.

И Тайрин шла. Сначала ей было очень обидно, ведь она уже большая, чтобы стоять в углу. И она сюда не просилась! Она бы лучше подметала двор каждый день, там много места и можно потанцевать, пока никто не видит. Но потом она поняла, что в углу очень даже интересно. Потому что мастер Гута сделал в углу надпись. Конечно, ни одна из его учениц, что когда-либо стояли здесь, не умела читать, и поэтому он сам прочитывал им наставление, которое вывел тут ярко-красной краской своим идеальным почерком:

– Усердие, внимательность и терпение – главные добродетели того, кто трудится на благо Империи.

А потом кричал визгливо:

– Повтори!

И все ученицы повторяли.

Тайрин часто стояла в углу. И часто повторяла за мастером Гутой наставление. И так как в углу было ужасно скучно, она начала разбирать эти слова. Она ведь знала, что они значат. Вот эта смешная буква похожа на кулек для конфет, с нее начинается слово «усердие». «У-у-у-у-у-у», – неслышно тянет Тайрин. Свернувшаяся змейка – «с-с-с-с-с-с-с». Дальше было сложнее. Как их соединить, эти три буквы? Но однажды она поняла и это. И как только поняла, то смогла прочитать все слово.

Стоять в углу теперь было даже весело. Но скоро этих двенадцати слов стало мало. И Тайрин старалась больше не попадать в угол. Ведь она заметила еще одну странность мастера над словами Гуты: когда он переписывал книгу, он всегда проговаривал то, что писал. А сидел он рядом с Тайрин, за столом Диноры, которую перевели в подметальщицы, говорил, что здесь свет лучше. И однажды он переписывал книгу, в которой была всем известная песенка про овечку. Тайрин знала ее наизусть, бабушка часто пела ее, говорила, что в этой песенке все про Хофоларию, хоть книжники не подозревают об этом. Овцы на зеленых пастбищах, злющие волки, отважные пастухи… И когда через какое-то время мастер Гута дал Тайрин эту же книгу про овечку, чтобы перерисовать картинки для нового заказчика, она побрела по закорючкам-буквам, как по путеводной нити, шепча слова знакомой песенки и узнавая кулек для конфет – «у», змейку – «с», табурет – «т», калитку – «и». Она понимала теперь, как звучат многие из этих закорючек, и нетрудно было понять, как звучат остальные, ведь песенку про овечку знали все.

Она смогла песенку про овечку про-чи-тать.

Открытие ошеломило Тайрин.

И с этой минуты она стала вести себя тихо-тихо. Никто не должен догадаться, что она умеет читать. Страшно подумать, что с ней сделают, если узнают. Мастер над словами Гута, наверное, выпорет ее розгой, а потом сдаст особому ведомству книжников, которые следят за порядком во время праздников и Громких чтений, проводят обыски и приходят по ночам за тем, кто был замечен в неуважении к императору. Всю их семью сгноят в тюрьме или вообще убьют. Голова у Тайрин шла кругом, она боялась так, что не смела поделиться даже с Тинбо, от которого у нее никогда не было секретов.

Но она уже не могла остановиться. В крови ее разливался жар – ей хотелось читать все больше и больше, и она шла по тропинкам букв. Спотыкалась, но шла. К счастью, в последнее время мастер Гута давал ей перерисовывать только детские книжки: буквы там большие и не толкают друг друга, дают место, чтобы отличить одну от другой. Истории в книжках были просты, зато она могла разобрать их и поглощала, как Тинбо – бабушкины пироги.

Город состоял из букв. Вывески, объявления, афиши… Сколько слов, сколько нового! Тайрин перекатывала их, как леденцы во рту, перебирала, как четки, смаковала, повторяла много-много раз. Это был шепот вселенной, и Тайрин прислушивалась к нему с жадностью умирающего от жажды.

– Что они сделали с нашей девочкой? – горевала бабушка.

Тайрин больше не танцевала, не вскакивала во время обеда, чтобы пройтись колесом по комнате, не бегала – она только и делала, что бормотала себе под нос. Слова, слова, слова! Мир, оказывается, наполнен словами, пропитан ими! Почему же она раньше этого не замечала? Да, она не умела читать, но слова и раньше были, она слышала их, она их говорила, но тогда они были как воздух, который не ощущаешь, они были чем-то неподвластным ей, а теперь… теперь она могла брать их, черпать ладонью, вдыхать их аромат или морщиться от их вони, она могла их есть, их гладить, она могла ими уколоться.

Она владела ими.

И только теперь поняла, почему переписчиков называют мастерами над словами.

Мир изменился навсегда. И в первую очередь – мастер Гута. Он больше не отправлял ее в угол, даже если она случайно проливала воду или ставила кляксы. Тайрин вжимала голову в плечи, ожидая злобного окрика, но мастер Гута лишь бросал:

– Немедленно убери за собой.

Или давал дополнительную работу, еще одну книгу, где рисунки были просты, а букв – больше. Тайрин ныряла в историю с головой и с трудом выбиралась, когда звонил колокол, оповещая о конце рабочего дня.

Летом Библиотека не принимала заказы – в Рилу со всей Империи тянулись любители старины, театралы, библиофилы, историки… Улицы украшали флагами и цветами, повсюду играли музыканты, художники выставляли свои картины на уличных вернисажах, ремесленникам отводили целую улицу, где они могли показать свои изделия, и каждый день с утра и до глубокой ночи город напоминал фейерверк. В Риле проходил фестиваль за фестивалем, а Библиотека открывала свои двери для всех, кто хотел приобщиться к культуре великой страны. Рисовальщиц отправляли то в зал Приветствий (встречать и провожать гостей), то на улицу Ремесел (продавать сувениры и прохладительные напитки), то в книгохранилище (стирать пыль с книг, и это Тайрин любила больше всего, потому что можно было ненадолго присесть где-нибудь в уголке и, пока никто не видит, листать, да и просто перебирать книги, украдкой читать их названия). Тайрин была в восторге от этой шумной, пестрой передышки в однообразной работе, а Бьёке и Аута – нет. Аута скучала по рисованию, Бьёке раздражало отсутствие порядка.

– Мы же должны были сегодня работать в музее искусств! А нас отправляют к Западным воротам, встречать каких-то поэтов! – ворчала она.

Именно летом, на четвертый год работы рисовальщицей, сбылась мечта Тайрин – она попала в театр.

Они пришли в Библиотеку, как обычно, в семь утра и ждали, когда мастер Гута распределит сегодняшние задания.

– Аута, Бьёке, вы идете с Тумлисом в музей. Тайрин – в театр. Спросишь там Адэлу.

Тайрин показалось, что мир вспыхнул сотней огней. Театр! Она попадет в театр!

– Спасибо! – выпалила она.

Мастер Гута приподнял бровь (никакие проявления чувств не были приняты в мастерской), но Тайрин уловила намек на улыбку в уголке его губ. Театр! Она будет работать сегодня в театре! А вдруг она сможет понравиться самому главному мастеру там у них и он уговорит мастера Гуту отдать ее в театр навсегда? На мгновение ей стало жаль и мастера Гуту, и Библиотеку, и привычную жизнь здесь, но она тут же одернула себя: «О чем ты только думаешь, Тари? Ты будешь в лучшем случае мести пол сегодня весь день, кто заметит тебя?»

И все-таки она так торопилась попасть в заветные стены, что даже не попрощалась с подругами. Аута и Бьёке переглянулись, и Бьёке покачала головой.

Тайрин робко вошла в высокие резные двери. В театре было тихо, пусто, будто летняя суета Рилы не посмела его тронуть. «Просто еще очень рано, – поняла Тайрин. – Спектакли идут допоздна, а утром артисты отсыпаются».

Она медленно двигалась по гулкому коридору. Надо найти Адэлу. Но где ее искать, если не у кого спросить? Тайрин поднялась по широкой каменной лестнице. Куда же идти? Где-то здесь творится волшебство, здесь есть сцена, на которой показывают представления, такие же, как на улице, только лучше. Она не задумывалась, откуда знает это, знает – и все.

Еще одни двери – тяжелые, будто ворота в другой мир. Тайрин оказалась в огромном полутемном зале с рядами бархатных кресел, пошла по проходу, туда, где тускло светилась сцена. Вдруг нежно и тонко запела флейта. Тайрин даже не вздрогнула, будто знала, что так и должно быть. Повинуясь какому-то глубинному, потаенному чувству внутри себя, она вскинула руки и начала танцевать.

Тайрин не могла бы вспомнить, сколько длился ее танец – минуту или час, а может, полдня. А потом зазвучал голос:

– Прелестно! Кто ты?

Тайрин опустила руки. Голос шел со сцены, но она никого не видела в ее темной глубине.

– Я Тайрин. Меня прислали из Библиотеки помогать здесь сегодня.

– Прислали? Значит, ты из побежденных?

– Да.

Голос долго молчал.

– Как грустно… Я мастер над движением и взял бы тебя к себе в труппу, будь ты из книжников.

Тайрин не успела придумать ответ, как вспыхнул свет, волшебство исчезло. Она увидела потертый паркет, темные кулисы и молодого парня с флейтой в руках. Из-за кулис вышла грозного вида женщина.

– Что здесь происходит? Так, ты из Библиотеки? Разве тебе не сказали, что ты должна найти меня, а не развлекать разговорами мастеров?

Значит, это была Адэла. Мастер над движением что-то сказал ей вполголоса, но Адэла только дернула могучим плечом:

– О, Блэд, ты вечно готов тащить на подмостки всякий сброд! Что они могут понимать в искусстве, эти дикари? Прошу тебя, уйди, мне нужно к вечеру еще гору костюмов подшить!

«Нет! – чуть не закричала Тайрин. – Только не шить!» Но именно это ей и предстояло делать весь долгий день в театре. Вслед за Адэлой она спустилась в костюмерную, где ее посадили подшивать бесконечный подол белоснежного платья.

– Забери тебя тыфы! Ты что, из дигосов? Я просила прислать хэл-марку!

Это был самый тяжелый день в жизни Тайрин. Нитки путались, а игла сводила ее с ума. Адэла ругалась, как последний пьянчужка. Скоро у Тайрин так разболелась голова, что она расплакалась.

– Проваливай! – зарычала Адэла. – Театр не место для тупиц!

А мастер над словами Гута стоял в это время перед мозаичным кругом зала Приветствий.

Пусть из темных закоулков души твоей

Прогонит страшных чудовищ

Свет знаний, разума и любви —

эта цитата из Пятого восьмистишия Ригантэра Киронского была одной из его любимых. Выложенная кусочками разных оттенков синего по полу цвета охры, она смотрелась очень эффектно.

«Свет разума» – вот что такое чтение, книги, Библиотека. Тумлис говорил, Тайрин приходит сюда каждую свободную минуту. И танцует.

– Какие-то ритуальные дикие танцы, мастер Гута! На словах великого Ригантэра!

«Я хочу в театр», – сказала она обиженно при Отборе. Сегодня он отправил ее туда. Пусть посмотрит, хотя бы издалека, хоть на минуточку прикоснется к своей мечте. Наверное, эта Тайрин Литтэр, дочь швеи и плотника, восхитительно танцует. Даже ее обычные движения полны грации. И разве чудовища движут ею? Нет. То любовь к красоте, чувство прекрасного, внутренняя музыка. Да и как свет разума достигнет темных закоулков ее души, если она не может прочесть эти слова? Синее на охре…

«Однажды она сможет, – подумал мастер Гута. – Она сообразительная. Сама выучила буквы, научилась связывать их в слова. Жаль только, – он вздохнул, – что мне приходится притворяться злым, чтобы они не раскрыли наш секрет. Страхом вынужден я скреплять мои дары».

Сказка о двуфе

– Нам нельзя покидать Рилу, – шипит Бьёке.

– Ой-ой-ой, какие мы правильные! – ёрничает Мэтл.

– Вы что, серьезно? – не верит Аута.

– Ну а что такого? – отвечает ей Тинбо. – Сейчас лето, в городе полно народу, никто не хватится нас.

А Тайрин и слышит, и не слышит их.

Как только Мэтл предложил: «Выйдем за стены Рилы, я знаю где», внутри у нее будто вспыхнул огонь. Это было немного похоже на то давнее чувство, которое обожгло ее, когда она впервые увидела своего новорожденного брата Элту. Но тогда огонь шептал о беде, о чем-то страшном, темном, и кровь Тайрин зажглась диким огнем, и нужно было выплеснуть этот жар, эту беду. И она танцевала с литами в библиотечном зале Приветствий. И спасла брата. А сейчас этот огонь хоть и вспыхнул вновь, но обещал прекрасное приключение, что-то новое, неизведанное, волшебное, как умение понимать буквы и складывать их в слова.

– Да веди уже нас, Мэтл! – выкрикнула она.

Все сразу перестали спорить, уставились на нее, а потом на Мэтла. Он дурашливо отвесил ей поклон и двинулся по Свечному переулку.

Тихие дома с мирно светящимися окнами смотрели им вслед. Никто не окликал их, не спрашивал, куда они идут на ночь глядя. В этот час много молодых людей шатается по Риле, никому до них и дела нет, лишь бы утром все вовремя пришли на работу. Они миновали табачную лавку и свернули в проулок без названия.

– Здесь, – сказал Мэтл, и Тайрин уловила хрипотцу страха и неуверенности в его голосе. Он подошел к городской стене и стал шарить по ней рукой.

– Что ты там ищешь? – прошипела Бьёке. – Потайную дверь?

Мэтл не ответил. На стене темнело какое-то пятно, но никакой двери, конечно, не было и быть не могло. Мэтл нагнулся, и тогда Тайрин увидела: темное пятно – это плющ, который влез по стене. Разросшийся, старый, он казался тверже камня, но все-таки сквозь листья светился воздух ночного неба – там, по ту сторону стены. Тайрин сделала шаг, раздвинула стебли и нырнула в лазейку. Тинбо вздохнул и полез следом, потом и Бьёке с Аутой.

Они стояли впятером у стены, с другой стороны города, покидать который им запрещено законом. Вниз уходил косогор, буйно заросший разнотравьем; косогор утыкался в широкий луг. Над лугом стояло густо-синее небо в крапинку звезд. Темный лес окаймлял луг, как ресницы – глаз.

– Ух ты! – выдохнула Аута. – Я перерисовывала этот вид недавно.

– Не верю, что мы сделали это, – проворчала Бьёке.

– Если вам интересно, – сказал Мэтл, – я нашел эту лазейку, когда вчера вечером домой возвращался. И между прочим, она появляется только в темноте.

Тайрин и Тинбо молчали. У Тайрин в голове было пусто и звонко, будто она залпом выпила весь этот простор, и он смог поместиться внутри нее, но больше там ни для чего не осталось места. Она поняла, почувствовала, кожей ощутила: дело не только в том, что она первый раз в жизни видит что-то, кроме каменных улиц Рилы и ее деревьев, посаженных в ряд. Близость леса будоражила и тревожила ее. Этот лес не так прост, как кажется. Здесь живут не только дикие звери и старые деревья.

– Наверняка тут полно флигсов, да? – тихо спросил ее Тинбо. Они часто думали об одном и том же.

– Ну, раз есть флигсы, значит, есть и литы, – ответила Тайрин и кубарем покатилась по косогору.

– Сумасшедшая! – фыркнула Бьёке, но тоже начала спускаться.

Мэтл подскочил к ней, повалил в траву, и они с хохотом и визгом покатились вниз. Аута и Тинбо переглянулись, взялись за руки и побежали следом. Все пятеро хохотали, встретившись у подножия холма, на котором высилась стена Рилы, и сверчки испуганно примолкли в траве.

Они сели спиной к городской стене, смотрели на лес.

– Как ты сказал? – спросила Тайрин. – Появляется только в темноте?

– Ага.

– Мэтл, как такое может быть? – пожала плечами Бьёке. – Хватит морочить нам голову, ты же не двуфь.

– Кто-кто?

– Ну… ладно, не важно! – вспыхнула Бьёке.

– Расскажи, а то твоя голова так и останется замороченной! – пригрозил Мэтл. – Вдруг я и правда этот твой друфь!

– Двуфь, – кисло поправила Бьёке и вздохнула. – Это пьятанская легенда, но ее мало кто слышал, она очень старая. И вы же знаете, все эти истории объявлены выдумками, вредными для общества.

– Я верю в наши легенды, – серьезно сказал Тинбо.

– И я в наши, – поддержала его Аута. – И буду верить всегда, хоть кто мне запрети.

– Ладно, ладно, – сдалась Бьёке. – Двуфь… ну, это такое существо, мне бабушка про него рассказывала, а ей ее бабушка, а ей…

– Ее бабушка. Понятно, Бьёке, так всегда бывает, давай уже, не тяни.

– Я не тяну! – вспыхнула Бьёке. – Просто это так рассказывается по правилам, а по-другому нельзя.

– Хорошо, хорошо…

– В общем, в одной пьятанской деревушке жил парень. Вокруг деревушки были глухие леса да болота, в какую сторону ни пойди. Ну, так везде у нас… везде там, в Пьятии. Парень был очень красивый, и все девушки сходили по нему с ума.

– Прямо как по мне! – вставил Мэтл, расправляя плечи. Остальные посмеялись.

– Ну-ну, – хмыкнула Бьёке и продолжала: – Но парень, который совсем как Мэтл, был не только красавцем, но и полным придурком.

– Эй!

– Ладно, не полным. Наполовину. Ну, точнее, он просто любил задаваться. Мол, я тут самый-самый. Понимаете? Похоже на кое-кого тут, правда?

Мэтл бросился щекотать Бьёке, но Тинбо схватил его поперек туловища и оттащил подальше: всем хотелось послушать про таинственного двуфя.

– В общем, парень этот ходил такой гордый по деревне, такой весь распрекрасный. В этой деревне жили, видно, очень глупые девушки, они все по уши были в него влюблены, и он собирал их первые поцелуи, как ягоды в корзинку. Поэтому, наверное, их всех и ждало потом несчастье. Вот одна из них, изнемогая от любви, решила признаться в своих чувствах и попроситься к нему в жены. Она, мол, молода, хороша собой, здорова, и нарожает ему кучу прекрасных детей, и будет ему верной любящей женой всю жизнь. Парень в ответ только расхохотался. Девушка с горя пошла и утопилась в болоте.

– Ужас какой! – выдохнула Аута, прижимаясь к Тайрин.

– Да. Но это никому не послужило уроком. Не успели зачерстветь поминальные пироги, как новая девушка захотела этого парня в мужья… и прислала к нему своих сватов.

– Ого, а у пьятов девушка сватается к парням?

– Между прочим, да, – гордо вскинула голову Бьёке. – Ей же быть хозяйкой дома. Но парень и этой девушке отказал. И что вы думаете?

– Она тоже утопилась?

– Да, в том же самом болоте. Я предупреждала, что это старая легенда, а они все такие. В общем, тринадцать девушек подряд услышали отказ от этого красавчика и нашли успокоение в болоте. Вся деревня оплакивала их. А этот бессердечный даже в ус не дул, ходил себе по деревне задрав нос и даже глаз не прятал, когда видел родных всех этих несчастных дурочек.

– То есть ты бы никогда ради меня в болото не бросилась? – вставил Мэтл.

Бьёке возвела глаза к небу.

– Какая ты черствая, – вздохнул Мэтл.

– Но вот однажды ночью… в канун Праздника всех ушедших, в деревню вдруг приехала черная телега, запряженная шестью черными лошадьми. Правил ими старичок с черной бородой, а в телеге сидела женщина такой красоты, что все мужчины деревни упали как подкошенные. На ней было черное платье, расшитое серебряными нитями, а волосы – представьте – зеленые, как ряска. Женщина сошла с телеги и сказала, что они с мужем будут теперь тут жить. Этот сухонький старичок и оказался ее мужем. Староста выделил им дом на отшибе, и стали они там жить, а кони их паслись на лугах. И вот наш красавчик, отвергший тринадцать прекрасных девушек, стал ходить в этот дом тайком, когда старичок уезжал по делам, и соблазнять чужую жену.

– Бьёке, с ума сойти, ты знаешь такие слова?

– Заткнись, Мэтл, а то не буду рассказывать!

– Понял, заткнулся, упал, уполз.

– А зеленовласая красавица сначала нос воротила, но это еще сильнее распаляло парня, и в итоге она поддалась на его уговоры. Только очень она мужа боялась. Вот и говорит парню: пойдем, мол, со мной в лес, пойдем со мной в луга, пойдем со мной на болото. И парень шел с ней и в лес, и в луга, а однажды пошел и на болото. То самое, где утопились все отвергнутые им девушки. Стали они миловаться с зеленовласой красавицей на берегу, а тут смотрит он – распалась его красавица на тринадцать лягушек и хохочет: «Не хотел ты нас в жены брать, будешь теперь нашим прислужником». И утащили его в свое болото. Черные лошади на лугах камнями обернулись, до сих пор там стоят, старичок же, который звался мужем красавицы, сгинул, будто его и не было. А парень этот стал двуфем – вылезает ночью из болота, бродит по окрестностям, морочит голову людям и заманивает их к своей госпоже, болотной королеве, на съедение.

– Фу, какая гадость, – передернуло Мэтла.

Бьёке пожала плечами, сами, мол, напросились.

– И у него это отлично получается, потому что он остался таким же красавцем. Пьяты говорят, надо опасаться очень красивых людей, вдруг это на самом деле двуфь?

Тайрин скинула с себя оцепенение страшной сказки, вскочила на ноги. Подобрала с земли два камешка, сунула их в руки брату:

– Играй, а я буду танцевать!

Тинбо стал выстукивать несложный ритм, а Тайрин, склонив голову набок, вслушалась в тихую музыку, подняла руки и начала свой танец.

Когда она танцевала в Библиотеке с литами, она двигалась вверх, к солнцу, ведь ее движения ограничивал круг с синими буквами. Но здесь, за стенами Рилы, под звездным небом, ее танец был полон плавных кружений, длинных взмахов рук и разворачивался во весь простор цветущего луга.

Кто-то захлопал в ладоши у них за спинами.

Мэтл и Тинбо вскочили, Тайрин обернулась, не успев опустить руки. Высокий мальчишка стоял посередине косогора, смотрел на них. Как он сюда попал? Тоже через Мэтлову лазейку? Кто он такой?

– Лайпс? – неуверенно сказал Тинбо.

– Привет, Тинбо. Привет, Мэтл. Куда это вы забрались, разве вам можно выходить из Рилы?

– Ты же нас не выдашь?

– Не переживай.

Лайпс спустился с холма и сел рядом с Аутой. Он сорвал травинку, сунул в рот. И посмотрел на Тайрин.

Тайрин опустила руки. И глаза. Она и не думала, что этот Лайпс такой… Тинбо, конечно, ей все уши про него прожужжал, но что он смыслит в красоте?

– Это твоя сестра, да, Тинбо? Я так и понял. Тинбо про тебя мне все уши прожужжал, – улыбнулся он, и Тайрин засмеялась.

– А мне про тебя, – сказала она и подошла поближе.

Все замолчали. Сверчки снова завели свою музыку, сначала робко, будто боясь, что их перебьют, но с каждой минутой все громче.

– Красиво тут, – заметил Лайпс. – Я сам часто сюда прихожу. Такой простор.

Тайрин села рядом. Как это удивительно – встретить сына книжника здесь, за стеной, ночью, услышать, что он знает про нее, что он тоже приходит сюда, потому что в городе тесно.

– Ты хорошо танцуешь. – Он чуть повернул голову к Тайрин, и их лица оказались так близко, что всем остальным стало немного неловко.

– Да, я знаю, – выпалила она и тут же закусила губу. Что он про нее подумает? Что она такая же высокомерная и гордая, как двуфь из пьятанской сказки? Впрочем, он этих сказок и не слышал, он ведь книжник. – Спасибо, – прошептала Тайрин.

Тинбо настороженно следил за ними, а Аута сказала тихонько:

– Нам, наверное, пора. Уже очень поздно.

Лайпс чуть улыбнулся Тайрин, поднялся и подал ей руку. Ладонь у него была сильной, горячей. Тайрин ухватилась за нее, встала, и опять их лица оказались очень близко.

Они поднимались по косогору парами: Мэтл и Бьёке, Тинбо и Аута, Тайрин и Лайпс. Он так и не выпустил ее руки.

– Твой брат очень талантливый, – сказал он. – Отец говорит, что такого подмастерья у него никогда не было.

– Да, я знаю, – выдавила Тайрин, поняла, как глупо это звучит, и неловко улыбнулась. – Прости, я говорю всякую чушь. После танца я всегда немного…

– Ты прекрасна. Мне нравится, что ты такая.

Тайрин замолчала, совсем растерявшись. Никто никогда не говорил ей подобных слов, тем более при первой встрече. Никто никогда не держал ее за руку – Тинбо и подружки не в счет. Никто никогда вот так не смотрел.

– Тинбо много про тебя рассказывал, и у меня такое чувство, будто мы знакомы давным-давно, – сказал Лайпс.

Они дошли до стены. Нырнули в проход.

– Ого! – воскликнул Лайпс. – Настоящий секретный ход! Как вы его нашли?

– Это Мэтл нашел.

– Да! – тут же затараторил Мэтл. – Иду я, значит, вечером по улице. Ну, мы гуляли, потом проводили Ауту и Бьёке, Тинбо с Тайрин пошли домой, а мне-то совсем в другую сторону, вот я иду и вижу, что-то светится… в стене прямо. Подошел, а там – проход. И звездочка сквозь листву.

– Странно, как он здесь оказался?

– Понятия не имею, а самое главное, днем-то его нет.

– То есть?

– Я не вру! Просто стена, и все. Мы с Тинбо проверяли.

Тайрин провела рукой по стене и неожиданно нащупала на камне будто бы рисунок. Она пригляделась. Круг в квадрате, который вписан в треугольник. Опять этот знак!

– Наверное, ты просто перепутал место, – сказал Лайпс и предложил, не слушая возражений Мэтла: – Давайте я вас провожу. Ночь теплая, совсем не хочется домой.

Тайрин шла рядом с Лайпсом и думала: почему такой человек, как Лайпс, гуляет вечерами один? Где его друзья? И как он сам оказался за стеной? Впрочем, он же книжник, он может выйти через ворота, никто его не остановит. Она посмотрела на нового знакомого, и он тут же поймал ее взгляд, будто сам смотрел на нее не отрываясь. А потом спросил:

– Давайте завтра пойдем туда же? Может, встретимся в Свечном переулке?

Тайрин стояла у окна, смотрела на убегающую улицу и плакала, а сказать, отчего эти слезы, не могла. Рука ее еще хранила тепло руки Лайпса. Она взглянула на спящего брата. «Так вот как это бывает… вот что он чувствует к Ауте. Как это больно и легко, как нежно и как тяжело, будто танцуешь сразу и с литами, и с флигсами… Что мне с этим делать?»

Челиса, дочь каесана-книжника

Все лето они были вместе: Тинбо, Тайрин, Аута, Бьёке, Мэтл и Лайпс. Почти каждый вечер они выбирались из города через лазейку, которая появлялась в стене с наступлением темноты. Там, за стеной, было их убежище от всех правил и законов Рилы.

После работы мальчишки заходили за девочками, и они до самой ночи бродили по улицам Рилы, покупая в лавочках пирожки, яблоки в карамели, сидр и засахаренные орешки. У Лайпса и Тинбо всегда было денег чуть больше, и они щедро угощали остальных. Иногда к ним присоединялись друзья Лайпса, книжники, правда, за стену никогда не ходили, только Лайпс был посвящен в этот секрет. На удивление, они все были веселыми, остроумными и не задирали нос. И Саро, лучший друг Лайпса, и молчаливый Микас, и увалень Бови. «Может, между нами и книжниками не такая уж большая разница, как нам всю жизнь твердили», – рассуждали Тайрин и Тинбо после таких прогулок.

Бабушке все это не нравилось.

– Дружба с книжниками не доведет до добра, – говорила она. – Того и гляди в нашу белочку влюбится кто-нибудь из них, и что нам тогда делать? Отдавать ее замуж за книжника?

– Ох, мама, – вздыхала Гела, – кто в их возрасте не влюблялся? Пройдет.

– Не так уж сильно мы и отличаемся друг от друга, – вставлял Тинбо.

– Да, только нас в десять лет ведут на площадь Отбора, и мы начинаем работать там, где скажут, а их – отправляют в школу, где учат, как управлять нами.

При этих разговорах у Тайрин вспыхивали щеки, и она всегда хотела убежать из комнаты, но оставалась и слушала. Бабушка, конечно, была права, но неведомая сила тянула ее к Лайпсу, и она не могла сопротивляться. Она мечтала однажды прочитать Лайпсу что-нибудь, как бы между прочим. Вот он удивится, этот необыкновенный Лайпс, который днем был почти мастером, почти хозяином мастерской и книжником, а вечерами гулял с ними по Риле и за стеной, держал ее за руку и смотрел так, что у Тайрин каждый раз пропадал голос, а заодно и все мысли в голове.

Каждую ночь Тайрин танцевала на лугу. Тинбо подбирал с земли пару первых попавшихся камешков, чтобы играть ей. Один раз Лайпс хотел будто бы в шутку отобрать их у него, но Тинбо не позволил. Они поборолись, но камешки остались у Тинбо. И Тайрин поняла, что Лайпс очень недоволен, хоть и делает вид, что это все игра.

А однажды случилась настоящая драка.

Они возвращались с работы, когда наткнулись на компанию книжников. Среди них был и Саро. Лайпс окликнул его, но тот не подошел, только махнул рукой: иди, мол, сюда.

– Я сейчас вернусь, – сказал Лайпс, перешел улицу и подошел к Саро и компании.

Тайрин, Тинбо, Мэтл, Аута и Бьёке остались ждать.

– Пойдемте, – сказала Бьёке, – нечего тут стоять, у него свои друзья.

– Перестань, Бьёке, – мягко возразил Тинбо. – Он сказал, что вернется. Нехорошо уходить.

– Ох! – вскрикнула Аута.

Лайпс врезал какому-то высокому тощему парню из книжников. Тот ответил. Началась драка. Тинбо, Мэтл и Саро бросились их разнимать, но растащили не сразу.

– Еще только попробуй! – кричал Лайпс, пока Тинбо и Саро уводили его подальше от книжников. Тощий парень ладонью вытирал разбитый нос, а красивая темноволосая девушка дала ему платок. И вдруг она с такой злобой глянула на Тайрин, что той захотелось сложить руки в знаке «доброго голубя», чтобы защититься от чужих недобрых мыслей.

– Что там случилось? Саро, кто это такие? Ты как?

Аута и Бьёке захлопотали вокруг Лайпса, но он смотрел только на Тайрин. По скуле разливался синяк.

– Так, ерунда. Будет теперь думать, прежде чем рот открыть.

Саро тоже смотрел на Тайрин, и она поняла, что драка случилась из-за нее, что тощий сказал что-то про нее, а Лайпс вступился. Но ее волновало другое.

– Кто та девушка? Темноволосая, в синем платье?

– А, это Челиса.

– Кто она такая?

– Ее отец бывший каесан, потом выбился в книжники.

– Как это? Разве так бывает? – спросила Бьёке и покосилась на Мэтла.

– Почему нет? – пожал плечами Лайпс. – Книжники – это ведь не народ. Это те, кто пробился. Отец Челисы очень богатый и купил себе права книжников.

– Бывают богатые не книжники? – приподняла брови Бьёке.

– Ну, встречаются. Ее отец водил торговые караваны через степи, вот и разбогател.

– То есть ему можно было покидать Рилу?

– Ну, кто-то же должен водить караваны. Да и кто бы говорил! – Лайпс обнял одной рукой Тайрин, другой Ауту. – Будто вы не нарушаете закон каждый вечер…

Аута засмеялась.

– Но все же, – не унималась Бьёке, – как каесан стал книжником?

– Заработал много денег, открыл лавочку, потом еще одну, и еще одну… «Самые нужные товары», вы их знаете.

– А-а-а, – откликнулись они почти хором. – Да, конечно, знаем!

– Ну вот, это лавки ее отца. А от богатства до получения прав книжников один шаг. И женился он уже на дочери книжника Сваку.

Бьёке фыркнула. А Тайрин с тревогой смотрела на Лайпса.

– Откуда ты все это знаешь?

– Не помню, наверное, отец рассказывал.

Она протянула руку к его лицу, хотела дотронуться до разбитой скулы, но Лайпс перехватил ее руку. Она спросила шепотом:

– Очень больно?

Лайпс промолчал, но почти коснулся губами кончиков ее пальцев.

Все остальные сделали вид, что ничего не заметили. У Тайрин кружилась голова. «Он будет тем, кто поцелует меня впервые», – поняла в эту секунду Тайрин. Поняла так отчетливо, будто это уже случилось.

Челиса и драка с тем тощим не шли у Тайрин из головы. Что же такого он сказал, если Лайпс бросился с кулаками на своего приятеля? Может – что бродить по городу в компании побежденных унизительно? Или что Лайпс мог бы влюбиться в кого-то получше? Тайрин не знала ответа, и ни Тинбо, ни Лайпс не хотели об этом говорить.

– Забудь, – сказал Лайпс, – это наше дело.

– Да какая разница, Тари? – сказал Тинбо. – Главное, Лайпс дал им отпор, да?

«Да», – думала Тайрин, но мучилась оттого, что Лайпс продолжает общаться с Челисой и ее друзьями, будто ничего не произошло. Несколько раз после драки они встречались на улицах, парни обменивались рукопожатиями, как добрые приятели, и расходились, но еще долго Тайрин жег взгляд серо-голубых глаз Челисы. Изучающий и насмешливый.

Бывали дни, когда она чувствовала себя до краев наполненной любовью и силой, и тогда казалось, что никакая красавица Челиса ей нипочем, но иногда тоска закрадывалась в сердце и зудела там осой. Особенно если Лайпс вдруг скажет:

– Неплохой спектакль вчера смотрели, да, Саро?

И они с Саро и Микасом начнут обсуждать спектакль, не замечая хмурых взглядов тех, кто идет рядом и кто никогда не сможет поддержать этот разговор, ведь для побежденных народов вход в театр закрыт. В эти минуты Тайрин чувствовала себя так же, как под взглядом Кинату, когда только-только училась перерисовывать картинки.

Осенью Эйла вышла замуж за Хетла, и они поселились в их доме, потому что Хетл был беден, чтобы купить свой дом, а у его родителей места было еще меньше, чем у Литтэров. Бабушка стала спать на кухне, а Элту – с Тайрин и Тинбо. Тайрин радовалась, что их с Тинбо оставили вместе в детской.

Хетл рассказывал по вечерам страшные хэл-марские сказки про меревишу, драфей и женщину с тремя петухами вместо головы. Отцу это не нравилось, но Тайрин не могла насытиться и просила еще. Ее завораживали жуткие истории, будто только поднявшиеся из глубин хэл-марских болот. Она видела, как Эйла счастлива, что наконец-то стала его женой, и чувствовала, будто что-то в ее собственной жизни идет не так, где-то она свернула не на ту дорогу. Огонек из их подвала унесли в дом Миттеров, и ей казалось, что все дело в этом. Она потерялась во тьме без него.

Тайрин подсела к бабушке, взяла ее за руку, погладила по внутренней стороне ладони.

– Тайрин?

– Это я, бабушка, я.

Бабушка совсем перестала видеть, все чаще уходила куда-то в глубь своих воспоминаний, и с каждым днем все труднее было ее дозваться, вернуть оттуда. Но Тайрин нужен был совет. Очень нужен!

– Бабушка…

– Это ты, Тайрин?

– Да, это Тайрин, твоя внучка. Бабушка, расскажи, как ты встретила Тинбо? Как ты поняла, что любишь его?

Бабушка молчала долго, и Тайрин подумала, что она опять уплыла в свою призрачную страну. Она уже отпустила ее руку, но тут бабушка заговорила.

– Мне было тогда лет четырнадцать или пятнадцать, а Тинбо, он взрослый совсем мужчина, он на десять лет меня старше. Красивый. Я его до этого не знала, мы из разных деревень, а познакомились в Риле, уже после поражения. Я с Эйлой дружила, так вот, Эйла жила с ним раньше в одной деревне, только она маленькая совсем была, когда нас сюда привезли, ну, как и я. Вот она-то нас и познакомила, то есть так было: мы с ней по улице шли, а навстречу нам мужчина, и вдруг хватает он Эйлу за руку и говорит: ты же Эйла, Эйла Гаррэт, сестра Этьена! Эйла сначала очень испугалась, она уже Тинбо и не помнила, да и разве узнать его? Он такой взрослый стал… Он и говорит: я же друг твоего брата, а он-то думает, вы все погибли. Тут уж Эйла завизжала и на шею ему бросилась, потому что они как раз брата своего считали погибшим. Сколько слез там было пролито! Мы сразу Тинбо повели к Эйле домой, оказалось, что они с ее братом спаслись, потому что были высоко на пастбище, когда в их деревню солдаты пришли, и с тех пор вместе по стране скитаются. С мамой Эйлы чуть удар не случился, так она плакала. Тинбо пообещал, что скоро приведет им их Этьена, и ушел. Вскорости нас из Рилы отправили в каесанские степи. Мы должны были там землю пахать, чтобы можно было хлеб сеять. А как ее пахать? Лошадей нет, плуга нет… Дали лопаты – копайте. Много наших там умерло, мама вот моя тоже надорвалась, очень уж тяжело. Детей берегли, конечно. Спали прямо в поле, холод ли, дождь, солнце – все равно. Года четыре мы там прожили, прежде чем первый урожай смогли собрать, тогда нас в Рилу вернули, а туда новую партию работников отправили. Мне повезло, я вернулась, а мама моя там осталась…

Бабушка опять замолчала, но Тайрин не дала ей улизнуть.

– Бабушка, а Тинбо? Ты сразу поняла, что он твоя судьба? Сразу, как увидела?

– Да кто же сразу поймет? Я и не видела его четыре года. Ничего не видела, кроме этой проклятой степи. Но я его помнила. Он красивый такой и сразу мне понравился. А когда нас в Рилу вернули, тут он опять появился. Я уже поняла тогда, что он не простой человек: хофолар, а может туда-сюда спокойно из Рилы ходить; он и одет был как книжник, и разговаривал тоже… Сказал, что это ему так надо – притворяться. Я у Эйлы жила, они меня к себе забрали, как мама умерла, у меня же никого не было больше. Тинбо горевал очень, говорил, что он Этьена приводил, а нас никого не нашел, как сквозь землю мы провалились. А теперь Этьен сбежал из Рилы, и куда подался – неизвестно. Так мы его больше и не видели.

– А Тинбо-то?

– А Тинбо остался. Посмотрел на меня и говорит: «Пойдешь за меня замуж?»

– А ты?

– А я и пошла.

– Но ты ведь его любила? Ты же не просто так за него вышла?

– Конечно, любила! Как его было не любить…

Бабушка отвернулась к окну. Тайрин еще посидела с ней и ушла к себе. Ничего не понять, сколько других ни расспрашивай. Все твердят одно и то же, будто нарочно. Мама говорит: «Слушай свое сердце, оно подскажет». Эйла говорит: «Как встретишь своего суженого, сама поймешь, что это он». Тетя Итела говорит: «Сердце не обманет». Но у Тайрин какое-то неправильное сердце, оно то любит Лайпса, то терпеть не может.

В мастерской дела шли своим чередом. Пролетели зима и весна, лето подходило к концу, и, как всегда, к осени прибавлялось заказов, а мастер Гута становился все придирчивее и строже. Однажды Тайрин чуть-чуть задержалась в Библиотеке, потому что ей надо было дождаться, когда высохнет последний лист с рисунком, и переложить его на стол переписчиков, чтобы они с утра приступили к работе. Шел дождь, и гулять сегодня никто не собирался. Тайрин попросила Бьёке и Ауту не ждать ее, она любила бывать в мастерской одна. Она немного почитала, пока высыхал рисунок, потом прибрала на столе, погасила лампы и вышла из мастерской. Теперь надо было дойти до стража, сказать, что она уходит, чтобы он отметил это в своей книге учета рабочего времени. Но, спустившись в зал Приветствий, она вдруг услышала, как кто-то плачет под лестницей. Тайрин пошла на звук и наткнулась на Ауту.

– Что случилось?

Тайрин присела рядом. Аута всхлипнула.

– Ты почему здесь одна? А где Бьёке? Вы поссорились? Ты поругалась с Тинбо?

– Да при чем тут Тинбо! Не могу, совсем не могу рисовать…

– Что? – растерялась Тайрин.

Она не знала никого, кто рисовал бы как Аута! Даже Кинату давно уступает ей в мастерстве!

– Я не рисую! Понимаешь? Совсем! Я только срисовываю чужое, переношу эти чертовы чужие линии с одного листа на другой! И даже если вижу, что рисунок плохой, не могу его исправить, нельзя! Все должно быть как в оригинале. И я разучилась рисовать, Тари. Чтобы просто от себя, своей рукой и головой. Понимаешь?

Тайрин не понимала.

– Ну вот представь, что тебе велели танцевать один и тот же танец. Который придумал кто-то другой, не ты. Под музыку, которая тебе не нравится. И ты вроде бы и хочешь в свободное время танцевать по-своему, но никак не получается уже, все время сбиваешься на ту же музыку. Понимаешь?

Тайрин медленно кивнула. Да, теперь она поняла.

– Что же делать?

– Я не знаю.

Они сидели в темном закутке Библиотеки, которая так много дала одной и так много забрала у другой, за стенами ее шел дождь, где-то там по раскисшим улицам тащились домой после работы их друзья, приятели, соседи… Тоска заливала Ауту.

– Иногда я думаю, что, если бы у меня была своя бумага и краски, если бы я могла рисовать не на работе, а просто так, для себя, как нарисовала тогда зверюшек Тинбо, может, тогда оно бы вернулось, мое умение?.. Но я весь город обошла, ни в одной лавке бумага не продается. Только тетрадки разлинованные, да и то нам их не продают, говорят, это для книжников, для школы.

– А на чем же ты зверят рисовала тогда?

Аута покраснела и что-то прошептала.

– Что?

– Я украла. Я испортила один лист, добавила там кое-что в рисунок, чтобы лучше смотрелось, но Тумлис заметил и велел перерисовать. А лист смял и выбросил. Я его подобрала потом, разгладила и унесла домой. Было так страшно…

Тайрин обняла подругу и, кажется, придумала, что надо делать. Оставалось только поговорить с Бьёке – одной ей не справиться. «А Ауте пока говорить не станем. Вдруг не получится?»

На следующий день Тайрин поделилась своим планом с Бьёке.

– Ты сошла с ума? А если нас поймают?

– Никто не поймает. Ты все время с бумагой. Я часто задерживаюсь после работы.

– А если они их считают?

– Да нет, никто не считает. На днях у Кинату упала кисточка и закатилась под мой стол. До сих пор там лежит.

– Ладно. А краски?

– Можно приготовить маленькие пузырьки, аптекарь такие выбрасывает, я видела, и отлить понемногу от каждой.

– Ты меня до плахи доведешь, – вздохнула Бьёке.

– Видела бы ты Ауту, сама бы…

– Да знаю я, знаю. Мы давно с ней об этом разговариваем.

Тайрин моргнула. Давно разговаривают? Вдвоем, без нее… Что ж, наверное, так и должно быть, у нее ведь есть Тинбо, с которым она делится всем-всем. Но все равно грустно, что она только вчера узнала то, о чем лучшие подруги «давно разговаривают».

– Успеем до дня рождения? – спросила Бьёке, не заметив, как ее слова задели Тайрин.

– Успеем.

Тайрин пораньше вернулась с обеда, подняла и спрятала в карман упавшую со стола Кинату кисточку. А еще прихватила пару перьев с общего стола. «Это воровство, – сказала она себе. – Я помогаю флигсам победить, мой огонек погаснет. Но я же для хорошего дела! Нельзя, чтобы Аута разучилась рисовать!» Тайрин расправила плечи и вздернула подбородок. У Ауты своя музыка, нельзя ее потерять. Но краски и кисточки не продают в лавках, даже в «Самых нужных товарах» их не найти. А если у нее будет своя бумага, свои кисти и краски, если за спиной не станет стоять мастер Гута, ее дар вернется, Тайрин была уверена.

Громкие чтения

Ноябрь пришел в город томительной серостью, будто угрюмая женщина, что носила в себе какое-то горе и не могла с ним справиться. Она уже сняла цветной платок листвы сентября, уже выплакалась дождями октября и теперь просто молчала, хмурила брови, кусала губы, давила на город темным небом, которое все не могло распахнуться снегом.

Только и было хорошего в ноябре, что хофоларские посиделки. «Сказки говорить», – называли они между собой такие вечера. В самых больших хофоларских домах собиралось много народу, и хозяева варили большой чан тюкё – напитка из фруктов и меда. А еще пекли крохотные кексы с орехами.

– Идем сказки говорить к Вишшерам или Гаррэтам?

– Лучше к Вишшерам, туда Тариус всегда приходит рассказывать.

– Да, Тариус лучше всех. Но там Рилс. Опять будет пялиться на тебя.

– А Тида на тебя!

Тайрин с Тинбо смеялись и шли к Вишшерам, потому что Тариус Таррсэн и правда знал самые интересные сказки и рассказывал их лучше всех.

Женщины усаживались в ряд на длинной лавке, хозяйка растягивала у них на коленях льняную скатерть. Каждая брала разноцветные нитки, иголку и вышивала орнамент. На белоснежном полотне расцветали цветы, вырастали деревья, зеленела трава, мчались олени, вслед которым смотрели суслики, а орлы парили над снеговыми вершинами гор. Вышивка была сложной, сюжетной, каждая вышивальщица вела свою историю, подхватывая и передавая ее соседке. Белое, синее, зеленое – мир Хофоларии. Потом скатерть подарят той, чья свадьба будет первой после этого ноября. Тайрин мечтала о такой скатерти, как и любая девочка-хофоларка.

А у Эйлы никогда не будет такой скатерти. Эйла вышла замуж за хэл-мара, свадьба проводилась по хэл-марским обычаям, и на ноябрьские посиделки Эйла больше не приходит. Не то чтобы ее не пускали или осуждали, но двери хофоларских домов были для нее теперь закрыты.

Мужчины тоже не сидели без дела: подшивали старые башмаки, вырезали фигурки из дерева, точили ножи.

Тариус Таррсэн рассказывал.

– В одной деревне, той, что на берегу синего озера Чок, жила-была женщина. Муж ее давно умер, а детей никогда у них не было. Жила она одна в маленькой лачужке на самом краю деревни. Была у нее белая козочка да белая курочка, красный платок да красное ведерко, чтобы за водой ходить. Встанет, бывало, поутру, повяжет голову платком, красное ведерко свое возьмет и пойдет к озеру Чок. Поглядит в его воды студеные, прозрачные до самого дна, попросит разрешения воды набрать. В том озере добрый жил тройги, водный дух, он никому зла не делал, но хотел, чтобы его уважали. Наберет она воды, напоит козочку свою и курочку, сама чаю попьет и пойдет козочку пасти на берег озера.

Вот в одно утро пошла женщина за водой, как и каждое утро делала, да в спешке, видать, плохо свой платок повязала, уронила его в воду. Платок же не намок и не пошел ко дну, а надулся вдруг ветром, налетевшим с горы, и поплыл, как лодочка. Жалко женщине стало свой платок, побежала она за ним по берегу, да что толку? Ветром платок уже к середине озера подгоняет. Загоревала женщина: «Вот беда, чем же я теперь голову повяжу, как на людях покажусь?» Но делать нечего. Подхватила она свое красное ведерко и пошла домой. Напоила белую козочку, напоила белую курочку, сама чаю напилась да за работу принялась. Только из дома не показывается – стыдно без платка, а другого у нее и нету.

Вот приходит новое утро. Встала женщина пораньше и до света пошла по воду. Да так ей, видно, спать хотелось, что забыла она озеру поклониться, у тройги разрешения попросить. И ведро ее из пальцев выскользнуло да на дно ушло. Глубокое озеро Чок, не достать женщине своего красного ведерка. Заплакала она: «Как напою свою козочку? Как напою свою курочку? Все ты у меня отнимаешь, все забираешь, ничего не оставляешь!» Так сидела она и плакала, и слезы ее падали в чистое озеро Чок. Услышал тройги ее жалобу, задумался. Обернулся черным вороном, полетел к дому той женщины, сел на крышу да смотрит, выглядывает. Поплакала женщина, пожаловалась на свою судьбу и пошла домой. А ворон тут – хвать белую курочку и унес в самое сердце озера. Еще горше заплакала бедная женщина, запричитала: «Все ты у меня отнимаешь, все забираешь!» Снова летит черный ворон, снова на крышу дома садится, снова во двор глядит. А потом – хвать белую козочку и унес ее в самое сердце озера. Тут уж женщина пуще прежнего стала рыдать да браниться, кляла она тройги на чем свет стоит: «Всего-то и было у меня, что белая козочка да белая курочка, красный платок да красное ведерко! И чем я тебе, окаянный, не угодила, чем насолила? Все ты у меня забрал, ничего не оставил!» Снова прилетел черный ворон, сел на крышу, клюнул раз-другой-третий, и загорелся вдруг дом черным пламенем.

Высоко горит огонь. Со всей деревни бегут люди, несут ведра, из озера воду черпают, огонь заливают, погорелицу утешают. «Возьми мой платок, соседушка, у меня их два», – сказала одна женщина. «Возьми у нас курочку, не обеднеем», – предложила другая. «Моя коза козленка родила, забирай себе», – говорит третья. Посмотрела женщина на озеро Чок, поклонилась ему и сказала: «Спасибо вам, люди добрые, и тебе, тройги, спасибо». «За что ты его благодаришь?» – удивились все. «За то, – вздохнула женщина, – что уму-разуму меня научил». Она нашла в кармане хлебные крошки и кинула черному ворону.

Тинбо был молчалив весь вечер, а когда шли домой и Тайрин пристала к нему с расспросами, что это с ним, он выдавил, неловко улыбнувшись:

– Как думаешь, о чем эта сказка? Ну, про женщину, что рассердила тройги и он отнял у нее все. О том, что не надо желать большего? Что мы должны довольствоваться малым, тем, что у нас есть?

Тайрин пожала плечами:

– Может, и так. У нее было самое главное, у этой женщины: крыша над головой и добрые соседи. Зря она жаловалась на судьбу.

– А если этого недостаточно? – горячо заговорил Тинбо. – Если я хочу большего? Хочу свою мастерскую, где буду сам себе хозяином, хочу выйти из ворот Рилы, не тайком, а по праву, как свободный человек, хочу посмотреть другие города, хочу…

– Ты хофолар, – перебила его Тайрин. – И этому не бывать.

Тинбо замолчал, потом пробормотал еле слышно:

– Но ведь отец Челисы смог…

Тайрин не ответила. При упоминании этого имени она притворялась глухой и немой.

На трех площадях Рилы раз в неделю проводились Громкие чтения. Артисты театра читали вслух книгу, и все, кто хотел, могли прийти послушать. Да, побежденным народам нельзя читать самим, но никакого вреда не будет, если они послушают, как им читают вслух правильные книги.

Чтения начинались после обеда и длились до самого вечера, артисты сменяли друг друга. Слушатели не расходились, пока книга не была прочитана. Сегодня были последние Громкие чтения перед зимой, когда подолгу сидеть на улице и слушать становилось слишком холодно.

– Опять про войну? – спросила Тайрин, усаживаясь между Тинбо и Лайпсом.

– Нет, сегодня вроде бы про детство Вандербута Третьего.

– О, я эту книгу перерисовывала! Интересная.

Лайпс посмотрел на нее внимательно.

– В смысле, картинки, – спохватилась Тайрин.

– Да? Мне показалось, какие-то слишком простые, у меня она есть, – сказал он.

– Зато перерисовывать легко.

Она сжала его ладонь, будто прося забыть ее слова о книге. «Может, признаться? Сказать, что я тоже умею читать, что я ничуть не хуже его!» Она смотрела ему в глаза, держала его за руку, и мысли ее путались и терялись. «Как-нибудь потом, – решила Тайрин. – Ведь даже Тинбо не знает. Надо сначала сказать ему». И она повернулась к брату. Он тоже смотрел на нее, ласково и весело. Не часто им читают интересные книжки!

Вокруг шуршали бумажными пакетами, доставая еду, будто пришли сюда есть, а не слушать. Тайрин привстала, пытаясь разглядеть, кто из артистов начнет чтение, но увидела только Челису и ее приятелей на ближайшей к помосту скамейке. И почему это книжникам достаются лучшие места? Они сами могут читать книги, Громкие чтения не дня них!

– Я купил яблочные дольки, – сказал Лайпс.

Актер уже вышел на сцену, открыл книгу. Они сидели довольно далеко, и слышно было плохо, так что Бьёке сердито шикнула, чтобы перестали болтать. Тогда Лайпс склонился к Тайрин и прошептал на ухо:

– А еще разноцветные леденцы, которые тебе понравились тогда.

От его шепота у нее по рукам побежали мурашки.

– Хочешь, расскажу тебе, что там будет в этой книжке? Все равно ведь ничего не слышно, – продолжал шептать Лайпс.

Тайрин чуть отодвинулась, посмотрела на него. Это было все равно что разговаривать при ней про театр, обсуждать премьеру. Он будто показывал ей сейчас, насколько он выше ее, насколько больше у него власти, прав и возможностей.

– Нет, – прошептала она. – Я хочу послушать, как читает артист. О чем книга, я и по картинкам знаю.

Лайпс улыбнулся, и она почти пожалела, что отказалась.

Тинбо сказал, когда они возвращались домой:

– Ты нравишься Саро.

– Что?! Не выдумывай.

– Правда, – кивнул Тинбо. – Я вижу, как он на тебя смотрит.

Тайрин посмеялась, но знала, что брат не врет. Она сама замечала, что улыбчивый сероглазый Саро чаще разговаривает с ней, чем с остальными, а когда шутит, всегда смотрит, как она отреагирует.

– Ты нравишься и Микасу.

– Прекрати, Тинбо! Тебя послушать, так в меня влюблена вся Рила.

– Не знаю насчет всей Рилы, но вот Лайпс точно влюблен.

Тинбо сиял, как круглая луна над их головами. Он был счастлив! Еще бы! Его обожаемый Лайпс и Тайрин вместе – просто мечта!

Тинбо забеспокоился.

– А ты?

Тайрин молчала.

– Тари, ты ведь тоже его любишь, да?

Тинбо остановился, взял ее за локоть, заглянул в глаза.

– Тари…

– Я не знаю, – выдохнула она в ответ и отвернулась.

После того как они впервые выбрались за стену, и она станцевала свой танец звездам, траве и друзьям под аккомпанемент камешков в руках брата, и Лайпс вышел из темноты и впервые взял ее за руку, она бы смогла не задумываясь ответить на вопрос Тинбо. «Да, да, да, конечно, я люблю его! Я люблю его больше жизни, он свет моих дней, он моя бессонница, я только и мечтаю, чтобы снова увидеть его голубые глаза в окаймлении черных ресниц, мне снятся его губы и руки, а на работе я жду не дождусь вечера, когда вы придете за нами и он мне улыбнется…» Да, так бы она сказала тогда, но сейчас, когда осень стучалась в окно дождями и ветром, когда листья унеслись вместе с птицами к теплому морю, когда по ночам хогты выползали из своих пещер, чтобы подбросить в небо самоцветы, которые превратятся в новые звезды, – сейчас она не знала, что ответить. Ей по-прежнему нравилось смотреть на Лайпса, он был самым красивым из всех людей, что ей встречались в жизни. Ей нравилось, когда он брал ее за руку, когда что-то шептал ей на ухо, когда угощал самым спелым персиком или долго смотрел в глаза. Но егошутки уже казались не остроумными, а скорее насмешливыми и даже глупыми. И гулять вдвоем было скучно и неловко. Она чувствовала: рядом с ней чужой человек. «Надо соединять судьбу с тем, кто тебе по-настоящему подходит», – вспомнила она слова самого Лайпса, переданные ей Тинбо. Но разве ей подходит Лайпс? Он не верит в хофоларские сказки, да и вообще ни в какие, он смеется над легендами и обычаями атуанцев, каесанов и других побежденных. Никогда в жизни она не сможет признаться ему, что умеет читать. «Если я стану его женой, мне разрешат научиться, – подумала она. – Женам книжников разрешают. И можно будет не скрывать, что я умею».

– Я не знаю, – повторила Тайрин и посмотрела на брата.

– Ты разобьешь ему сердце, – сказал Тинбо. Брат выглядел так, будто Тайрин ударила его по лицу. – Ты же всегда… Тари, ты же его любишь! Ты же сама всегда хочешь, чтобы он пришел и…

– Да! Да, хочу, и я… он мне нравится, да, Тинбо, но… Я не знаю, не знаю, правда!

– Я думал, вы уже целовались, – совсем растерянно сказал Тинбо, и Тайрин ударила его по плечу. Разве о таком говорят? – Ты любишь кого-то другого?

– Нет! Не люблю я никого. Не в этом дело.

Она не могла объяснить. Ее тянуло к Лайпсу. Он появлялся – и она теряла волю, не могла сопротивляться, шла за ним, куда бы он ни позвал. Но стоило ему уйти, и будто морок спадал, и она понимала, что идет не туда, что все происходящее между ними – неправильно. Но ничего не могла поделать и хотела снова его увидеть.

– Он как двуфь. Помнишь, нам Бьёке рассказывала сказку, когда мы первый раз вышли за стену? Лайпс для меня как двуфь. Забирает меня в болото, тянет на дно, а я не могу сопротивляться.

Тинбо запустил пальцы в волосы.

– Тайрин, что ты говоришь, какой он двуфь? Да он любит тебя! Он с ума сходит, он сам мне признался, что без тебя ему жизни нет, что…

– Молчи! – Тайрин закрыла ему рот рукой. – Пожалуйста, молчи.

Синие глаза Тинбо потемнели.

– Ты же сама… вы все время гуляете за руку, ты с него глаз не сводишь, я же вижу!

– Да! – в бешенстве закричала Тайрин. – Да! И вот представь, что я не могу! Не могу вырваться из его рук! И сказать ему «нет» не могу, и быть его возлюбленной не могу!

Они молчали, глядя друг другу в глаза, будто всю жизнь танцевали в паре чудесный танец и вдруг поняли, что не попадают в такт.

– Ты должна сказать ему.

Тайрин через силу кивнула. Она уткнулась в плечо Тинбо и всхлипнула. Он обнял ее и повел к дому.

– Вы, девчонки, такие странные, – вздохнул Тинбо и перевел тему: – У Ауты скоро день рождения. Что мы ей подарим? Надо что-то особенное, да?

День рождения Ауты

У Ауты были строгие родители, они выросли в Риле и всю жизнь считали ее законы разумными и справедливыми. Они разрешили Ауте пригласить друзей на пятнадцатилетие, если это будут приличные дети из уважаемых семейств.

– Вы все такие и есть, – бесхитростно сказала Аута и все-таки не удержалась, фыркнула. – Ну, кроме тебя, Мэтл.

Мэтл, как раз в этот момент засунувший в рот полбулочки, пробурчал:

– Што фвасу я-то…

Изо рта посыпались крошки, все засмеялись.

– Мы как раз такие и есть, – заверил Ауту Лайпс и взял Тайрин за руку. Она не отняла ее, но нахмурилась. Самодовольство Лайпса раздражало ее все больше.

Подарок Ауте был готов. Каждый день Бьёке резала большой лист рулонной бумаги на восемь частей, которые потом станут страницами книг. И каждый день уносила между нижними юбками одну из восьми. Каждый день Тайрин подбирала упавшие кисточки или перья и прятала их в карманы, а вечерами задерживалась только для того, чтобы отлить немного краски в аптечные пузырьки. Тайрин распирала гордость, что они так ловко это все провернули, а еще она представляла, как обрадуется Аута, и хотелось танцевать.

Накануне дня рождения только и было разговоров, что о мальчишках, о нарядах и угощении, которое надо успеть приготовить. Бьёке накупила разноцветных лент и попросила Тайрин сделать ей одну из сложных хэл-марских причесок. Темные длинные волосы Бьёке были ее гордостью и предметом зависти всех городских девчонок. Аута уговорила маму испечь старинный атуанский пирог с пряными травами и сыром, а Тайрин все не могла выбрать, какое из двух платьев надеть: зеленое или темно-синее?

– Девочки, – сказала вдруг Аута и покраснела. – У меня прямо какие-то предчувствия по поводу этого дня рождения…

– Какие?

– Ну… – Она посмотрела на Тайрин. – Мне кажется, Тинбо попросит у меня поцелуй.

– Ох! – выдохнули хором Тайрин и Бьёке.

Аута опустила голову.

– Вот прямо чувствую, что так и будет.

– Ну а ты? – спросила Тайрин, представляя, что станет с Тинбо, если Аута откажет.

– Я не знаю. Первый поцелуй – это ведь очень ответственно, вы же знаете. Он должен быть только по любви и по согласию обоих.

Бьёке фыркнула:

– Ты думаешь, Тинбо способен поцеловать тебя просто так, не спрашивая?

– Нет, конечно, нет! – Аута опять глянула на Тайрин. – Просто я… а вдруг это не настоящая любовь? Не на всю жизнь.

Бьёке даже фыркать не стала. Наверное, подумала о Мэтле. Совсем недавно он попросил ее о поцелуе, но она сказала, что еще не время и пусть сначала научится быть серьезным. В отношении Мэтла это прозвучало все равно что «никогда». Он потом целый месяц не ходил с ними гулять, сидел дома и не хотел разговаривать даже с Тинбо.

– Все это глупости, – заявила Бьёке. – Первый поцелуй, второй, пятый… Целоваться можно сколько угодно, это вам не замуж выходить.

– Потом да, но первый поцелуй… – неуверенно прошептала Аута. – Есть же примета, что, если первый поцелуй отдан не по любви, потом счастья не будет. Муж начнет бить, или вдовой останешься, или вообще замуж не выйдешь.

– Ой, Аута, тебе скоро пятнадцать лет, а ты веришь всем этим сказкам? Книжники подняли бы тебя на смех!

– Мы не книжники, – возразила Тайрин. – Не знаю, я тоже не очень верю этой примете, но если ты Тинбо не любишь, то, может, не стоит с ним целоваться?

– Я… в том-то и дело, что я его люблю! Но вдруг это пройдет?

Они засмеялись. А Тайрин вспомнила свой недавний разговор с Тинбо. «Ты должна сказать ему». Наверное, должна. Интересно, попросит ли Лайпс о первом поцелуе?

– Как по мне, главное, чтобы никто не украл твой первый поцелуй, остальное не страшно, – заметила Бьёке.

– Да, хуже украденного первого поцелуя ничего нет, – согласилась Аута. – Представляете, некоторые мальчишки так и делают. Подбегают на улице и целуют! Вот ужас-то, да?

– Так делают только те, кому никто из нормальных девчонок никогда не разрешит себя поцеловать! – отрезала Бьёке.

Аута пришла в восторг. Она гладила подаренный ей самодельный альбом, перебирала пузырьки с красками и кисточки и шептала:

– Девочки, вас ведь убьют, если узнают, девочки…

Тайрин и Бьёке смеялись.

А потом пришел Лайпс с Саро и Микасом. Лайпс подозвал Тинбо, они о чем-то пошептались и вручили Ауте свой подарок. Это был роскошный альбом в кожаной обложке, с крохотным, но настоящим замочком и ключиком, с шелковой на ощупь белоснежной бумагой.

Пока Аута в немом восхищении гладила его страницы, обнимала Тинбо и чуть ли не плакала от счастья, Тайрин подошла к Лайпсу.

– Где вы его взяли?

Лайпс улыбнулся.

– Тинбо рассказал, как Аута страдает без рисовальных принадлежностей, и вот… – Он сделал широкий жест, демонстрируя Тайрин счастливую Ауту и сияющего Тинбо. – На что только не пойдешь ради влюбленного друга.

– Но мы обошли всю Рилу и не нашли ничегошеньки! Ни одного альбома даже из самой дешевой бумаги! Где ты его взял?

– Попросил отца Челисы привезти из столицы, – пожал плечами Лайпс.

Тайрин кивнула, улыбнулась через силу и отошла. Они с Бьёке целый месяц рисковали, они воровали, прятались, дрожали от страха и собственной дерзости, а потом, как смогли, сшили неровные листы в подобие альбома. А он! Он просто попросил… Просто попросил отца Челисы.

– Почему ты сердишься? – спросил Лайпс и взял ее за руку, переплетя свои пальцы с ее пальцами.

Тайрин помолчала. Он никогда не поймет.

– Знаешь, – сказала Тайрин, глотая горький ком в горле, – Аута страдает вовсе не без рисовальных принадлежностей. Она страдает, потому что вы запрещаете ей рисовать то, что ей хочется, и она растрачивает свой дар на перерисовку чужих дурацких картинок.

– Лично я ничего ей не запрещаю.

– Ты понял, о чем я.

– Нет!

– Ну и не надо! – крикнула Тайрин, и все смолкли, повернулись к ней.

Краем глаза она заметила, как Лайпс снова улыбнулся, будто говоря: не пойму, чего она взбесилась, наверное, от зависти, ладно, попрошу привезти еще один такой же.

Тайрин вырвала руку и вышла в сад. Крохотный садик семьи Марофа сумел вместить в себя две грядки с пряными травами, пеструю цветочную клумбу, несколько вишен и яблонь, кусты кизила и малины. Тайрин села на скамейку между двумя яблонями и уставилась в темноту. «Это бессмысленно. Он никогда не поймет меня, мою семью, то, чем мы живем. Мы слишком разные. Он никогда не сможет полюбить Хофоларию во мне. Ему нужно, чтобы я стала книжником, одной из них. Зато я могла бы больше не скрывать, что умею читать, – снова и снова с тоской думала она. – Я смогла бы научить читать наших детей. И ведь я же люблю его, я правда люблю! Мне нравится смотреть на него, нравится, когда он на меня смотрит и когда он ко мне прикасается. Но… но все, что он говорит, выводит меня из себя. И его шутки. И то, что он может попросить отца Челисы привезти ему из столицы что угодно».

– Вот ты где.

Лайпс сел рядом с Тайрин на скамейку, и она невольно отодвинулась. Но он притянул ее к себе.

– Я люблю тебя, Тари.

«Я не Тари. Я – Тайрин. Рыжая белка, прыгающая по ветвям». Она затихла в кольце сильных рук Лайпса и не хотела его размыкать.

– Ты противоречивая, как огонь. Тебя невозможно разгадать.

– И не надо, Лайпс.

Он взял в ладони ее лицо и поцеловал в губы.

Осенняя ночь вокруг них плыла, как темная вода с золотыми рыбками-листьями. У Лайпса были теплые губы. Крепкие руки. Сияющие глаза.

– Это был мой первый поцелуй, – проговорила Тайрин.

– Мой тоже.

– Ты должен был спросить.

Он улыбнулся. Он знал, что у нее не хватит воли противостоять ему. Он – ее двуфь. Они продолжали сидеть обнявшись, и мысли текли в голове Тайрин медленно и в разные стороны. Поцеловал Тинбо Ауту? Позволила ли она ему? Если Лайпс поцеловал ее вот так, то сбудется ли примета? Но ей же хорошо сейчас, она любит его, конечно, любит. Как жаль только, что чары исчезают, когда их миры сталкиваются друг с другом.

Часть вторая

Тайрин читает

– Мне казалось, ты терпеть не можешь всякие книжки!

– Не люблю. Они могут смотреть тебе прямо в глаза и нагло врать.

Терри Пратчетт. Маскарад

Иногда Йоршу казалось, что в книгах было написано

обо всем на свете, но все наоборот.

Сильвана де Мари. Последний орк

В нашем туманном крае граница,

пролегшая между мифом, легендой – и действительностью,

не проводится отчетливо; мой отец говорит:

наш мир и другой мир связаны в Бретани

не как два далеких берега неким каменным мостом,

а словно две части одной комнаты, между которыми преградой

лишь смутная вуаль и протянуты незримые, тоньше паутины, нити.

А. С. Байетт. Обладать

Новенькая

Это случилось примерно через месяц после того, как Тинбо изобрел для сестры увеличительное стекло. Им только-только исполнилось пятнадцать, и Тинбо давно уже вырос из мальчика на побегушках в настоящего мастера-стеклодува. Вазы и стеклянные игрушки, которые он выдувал, украшали гостиные самых богатых книжников Рилы. В мастерской его уважали и спрашивали совета даже опытные мастера. «Просто Тинбо очень талантливый», – говорила бабушка. Она стала совсем беспомощной и целыми днями сидела на полу, сматывала клубки шерсти или лущила фасоль, и уже пятилетний Элту заботился о ней больше, чем она о нем.

Тайрин научилась перерисовывать картинки из книг почти один в один, но ей все еще требовалось чуть больше времени, чем другим рисовальщицам, поэтому она часто засиживалась в Библиотеке допоздна, когда дневной свет гас в окнах. В это время обычно звонил колокол, отпуская всех по домам, но Тайрин оставалась еще ненадолго, чтобы закончить работу, а потом немного почитать. Она любила это тихое время, пустые коридоры. Тумлис сердился, что она остается в мастерской одна, но мастер Гута доверял ей, тем более что она всегда гасила лампы, мыла кисти и не забывала закрывать на ключ дверь мастерской.

Тайрин нравилась такая жизнь, но вот глаза от работы и чтения при свете тусклой лампы видели все хуже. Тогда Тинбо и принес ей волшебное стекло, которое сам смастерил в своей мастерской. Он вложил в ладонь сестры круглую тяжелую каплю прозрачного стекла, большую, гладкую и будто живую. Целый вечер вся семья развлекалась с волшебным стеклом, разглядывая линии на пальцах, трещины на столешнице и травинки, принесенные с улицы.

– Жалко, я не успел сделать для тебя, пока ты еще могла видеть, – сказал Тинбо бабушке.

– Ничего, милый, я уже старая… Главное, чтобы наша белочка не потеряла зрение.

И бабушка погладила Тинбо по кудрявой голове.

– Мастер Секо сказал, что покажет это стекло наместнику, и может быть, тогда они закажут много таких для всех, кто плохо видит. Надо только придумать, как его удобнее держать…

Тинбо погрузился в размышления, а Тайрин покачала на руке стеклянную каплю, теплую от их прикосновений. Надо же! Ее брат – настоящий изобретатель, такую штуку выдумал для нее!

На следующий день Тайрин пришла в мастерскую Гуты, сжимая в руке увеличительное стекло, которое назвала каплей. И сразу увидела новенькую.

– С чего это? – как раз выспрашивала ее Кинату. – День Отбора давно прошел.

– Я болела. А когда выздоровела, меня определили сюда. Глава гильдии так сказал.

Было не похоже, что ей всего десять лет, так спокойно и уверенно она отвечала Кинату. Еще и улыбалась открыто. «Ну, это ненадолго, – подумала Тайрин. – Вот поработаешь тут год-другой и поймешь, что люди не такие уж и добренькие». Она села за стол. Четвертый месяц она перерисовывала книгу про битву при Коули, это был очень важный заказ, а книга такая толстая и скучная! И много-много схем и рисунков. Ее лучше бы дать Бьёке, она любит такие картинки, полные подробностей, вплоть до рисунка пуговиц на мундирах. Тайрин же такое перерисовывать было невмоготу. Но мастер Гута не спрашивает, кому что нравится, он дает задания исходя из каких-то своих, никому не ведомых причин. Тайрин вздохнула. Надо начинать. Чем скорее она закончит эту нудную работу, тем лучше.

Никто не заметил стеклянную каплю, которой она водила по рисунку в книге, и пока новенькую проверяли за центральным столом, сумела довольно точно скопировать нужный рисунок. Она давно поняла, что рисование – не только талант, как у Ауты, но еще и внимательное, долгое всматривание, изучение деталей. Конечно, так легко и красиво рисовать, как рисует Аута, она не сможет никогда, но добиться точного копирования не так уж и сложно. А ведь это и нужно книжникам. Не дар Ауты, а предельная точность Кинату.

Новенькую похвалили, посадили за свободный стол рядом с Тайрин. Дали для начала стопку дешевой бумаги и простую книгу. Тайрин подумала, что после них с Аутой и Бьёке мастер Гута впервые взял новенькую. Она смотрела и смотрела на нее, новенькая почувствовала ее взгляд, повернулась, улыбнулась и сказала:

– Меня зовут Си. А тебя?

– Тайрин.

– Ну-ка тихо! – гаркнул мастер над словами. – Что еще за болтовня во время работы?

Тайрин уткнулась в рисунок, успев заметить виноватую улыбку новенькой. Си… что за имя такое? Из какого она народа? На атуанку не похожа, хоть и светленькая, на дигосов тем более. И уж конечно, не хэл-марка. Она похожа на итарийку, но разве остался в живых хоть один итариец? «Так ведь и хофоларов не осталось», – хмыкнула Тайрин. Да разве это так уж важно? Какая разница, на каком языке тайком говорят у нее дома и каким богам молятся, спрятавшись в подвалах и на чердаках? «Надо помочь ей освоиться, – подумала Тайрин, раскрашивая очередного солдата в батальной сцене на весь разворот, – она здесь самая маленькая и такая, кажется, доверчивая, совсем как я пять лет назад».

Сердце вдруг залила тоска. Как давно она не танцевала! Не входила в круг лит, не кружилась на лугу за стеной… Ей будто бы и самой это больше не было нужно, будто книги заменили танец, вытравили его из ее крови, заставили разлюбить, забыть, заменив страстью к поглощению букв и историй. И вроде бы она не была против, она бросилась в этот поток и не хотела выныривать, но иногда, глядя в зеркало, она себя не узнавала. Черты лица словно расплылись, стали другими, более неприметными, невыразительными; выцвели рыжие волосы, исчез блеск в карих глазах. Однажды она услышала, как мама грустно сказала папе:

– Наша белочка превратилась в мышонка.

Сначала Тайрин рассердилась: никакой она не мышонок! Она белка! Ловкая, рыжая, быстрая белка! Но потом подумала, что быть неприметной серой мышкой совсем не плохо – так легче жить в Библиотеке, где все следят друг за другом, только и ждут, чтобы ты нарушила какое-нибудь правило! Она подумала так и не заметила, что волосы еще чуть-чуть поблекли.

Даже имя стало другим. Мастер Гута, а за ним и все остальные звали ее Тари. Вроде бы ее имя, а вроде бы и нет. Мягче, короче, проще. Незаметнее. Тари. Она не слышала в этом имени музыки, под которую можно танцевать, только шуршание пера по листу.

«Может, меня отравили? – думала она, сидя над книгой о битве, которая была полвека назад. – Может, не зря книжники запрещают нам учиться читать? Может, это для нашего же блага? Но бабушка говорит, что раньше все хофолары умели…» Она вспомнила прочитанные тайком книги: «Битва при Даринге», «Сто подвигов императора Вандербута IV», «Детство и юность первого императора», «История Рилы»… Все они были примерно об одном и том же: о силе и величии Империи, о том благе, что принесло объединение земель и прекращение вечных междоусобиц. Прочитав их, Тайрин даже как-то по-другому стала относиться и к книжникам, и к самому императору.

Ведь книги не лгут.

Она смотрела сквозь каплю на рисунок «Битвы при Коули». Мастер Гута сказал, что ее заказал наместник Рилы, его отец был участником битвы.

– Сам наместник будет читать, Тари, ты уж постарайся.

Тайрин давно заметила, что вечно недовольный всем мастер Гута изменил к ней отношение. Стал меньше придираться и, конечно, не ставил больше в угол, хотя Бьёке иногда туда еще попадала. Когда Тайрин рассказала об этом Тинбо, он сказал:

– Чему тут удивляться, ты же очень стараешься. Мой мастер давно меня хвалит.

Но расторопный и талантливый Тинбо заслуживает похвалы, а она, бывает, до сих пор ставит кляксы (и приходится перерисовывать весь лист!) и забывает закрыть краски. А ведь она работает в Библиотеке уже пять лет! Есть отчего прийти в ярость мастеру Гуте. Но он, наоборот, почти совсем перестал ее ругать.

«Потому что он не подозревает, что я научилась читать, – думала Тайрин, – и владею словами не хуже любого книжника. Узнай он, и мне конец. Выпорют на площади при всех, сошлют в шахты, как ту женщину». Тайрин содрогнулась. Недавно весь город согнали на площадь Славы, чтобы ни один горожанин не пропустил зрелище: к столбу посреди площади была привязана женщина, ее били кнутами двое солдат, пока она не потеряла сознание и не повисла на веревках безжизненной куклой. Глашатай объявил:

– У Дары Элиофы была найдена книга – травник Атунского леса. И так как Дара Элиофа не призналась, где украла книгу и как научилась читать, суд достопочтенных книжников приговорил ее к публичной порке и пожизненному заключению в шахтах. Книга передается на хранение в Библиотеку.

Мама и бабушка плакали, ведь это та самая Дара, что лечила травами. У нее и от зубной боли было полоскание, и от живота… Она и к Элту приходила, когда он чуть не умер, сразу после рождения, она спасла его, за что же с ней так?

Тайрин передернула плечами и чуть не поставила кляксу. Ну что такого в книгах? Она прочла их уже немало, но не увидела ничего преступного, одно сплошное прославление императоров, Империи, книжников. Вдруг она застыла, не успев оторвать кисть от листа, отчего на лице солдата расплылось бурое пятно. Конечно! И как она сразу не догадалась! Просто книги бывают разные! Те, что читала она, об одном и том же, но травник Атунского леса не может прославлять Империю, он о чем-то другом! И он хранится здесь, в Библиотеке! А что, если есть совсем другие книги?

«Вот бы найти их», – подумала Тайрин и заметила наконец, что испортила солдату на картинке лицо. Но перерисовывать целую батальную сцену не стала. Все-таки война. У любого солдата может быть бурое месиво вместо лица. Она усмехнулась, представив, как начнет рыскать по Библиотеке в поисках других книг, а потом снова посмотрела на новенькую. Та старательно водила пером по листу. Как Тайрин когда-то. Она отчетливо вспомнила то время и ту себя, когда только пришла работать в Библиотеку, вспомнила, как кисточка не слушалась ее и как она стояла в углу, часами глядя на красные буквы. И как она танцевала с литами в зале Приветствий.

«Сбегу сегодня с обеда, – решила Тайрин. – Пусть я и стала мышкой Тари, но даже серой мышке иногда нужно танцевать».

Танец дался ей нелегко. Будто Библиотека, научив ее читать, взяла взамен что-то очень важное, то, что и было Тайрин. Она сидела в центре круга, опустошенная, грустная, и кусала губу. Внутри нее больше не звучала музыка, литы не поднимали ее над полом.

«Но я танцевала на лугу, там у меня все получалось! Может, это потому, что Лайпс смотрел на меня?»

Она тут же отбросила эту мысль и вышла из круга. Литы смотрели ей вслед.

С Лайпсом они не виделись очень давно. После того как он поцеловал ее в саду у Ауты, они пару раз гуляли вдвоем, выходили за стену. Но зимой там бушевали ветер и снег, которые сбивали с ног, и они возвращались в Рилу, на каменных улицах которой было не теплее. Тогда Лайпс вел ее в кондитерскую, поил горячим морсом и украдкой целовал. А ей было и хорошо, и грустно одновременно. Она не могла понять, что с ней не так, почему она просто не может быть счастлива, как Аута с Тинбо, как Бьёке с Мэтлом, чего ищет и не находит в Лайпсе ее сердце? И однажды она сказала ему, что не хочет больше гулять с ним вдвоем.

– Ты отдала мне свой первый поцелуй!

– Ты взял его, не спросив.

– Но ты…

– Не важно, Лайпс. Все, что было тогда, не имеет значения.

Она хотела сказать, что они слишком разные, что она никогда не станет женой книжника, что он чужой для нее, но не успела произнести ни слова.

– Не имеет значения? Не имеет значения, Тари? Я тебе не верю.

Он вскочил со скамейки, на которой они сидели, и ушел. Не сказав больше ни слова. Теперь они виделись только случайно. Тинбо гулял по вечерам с Аутой, а Бьёке с Мэтлом, которому она все-таки разрешила себя поцеловать. Тайрин сидела в Библиотеке допоздна. Возвращаясь домой, она встречала иногда Челису с друзьями, а среди них Саро, Микаса и – Лайпса. Он всегда был в центре внимания, всегда будто на сцене, и, увидев Тайрин, не отводил взгляд и старался обнять кого-нибудь из девушек. Чаще всего – Челису.

Украденный поцелуй

Тинбо встречал девочек после работы все реже, а Мэтл, который таскался за ними повсюду, как верный пес, только плечами пожимал:

– Лайпс опять задержал его. Какой-то важный заказ.

– Разве Лайпс ваш мастер?! – каждый раз возмущалась Тайрин.

– Нет, но старый Секо почти отошел от дел, говорят, он сильно болен, в мастерской всем заправляет Лайпс. Имеет полное право, ведь он его сын.

– Ну да, – как можно равнодушнее отзывалась Тайрин.

– И почему мастерами назначают не по способностям, а по наследству? – сказала как-то Си, которая влилась в их компанию легко и естественно, хоть и была младше всех. – Это несправедливо! Этот ваш Лайпс, может, вообще ничего не смыслит в стекле!

– Откуда ты такая умная взялась? Мне бы в твоем возрасте и в голову такое не пришло! – фыркнула Бьёке.

– Ну… на самом деле мне уже двенадцать, просто я маленького роста.

– Ври больше! Как ты могла два года скрываться от Отбора?

– Я болела. Не вставала с кровати и будто спала. А потом очнулась.

– По-моему, ты все врешь. Никто не может спать два года.

– Это не совсем сон, это как болезнь. Я упала и ударилась головой. Так бывает.

– Да, – поддержала Аута. – У моего дяди было такое! На него свалился камень, и он тоже целый год не двигался и не разговаривал, а бабушка вливала ему в рот бульон, потому что он не мог даже жевать. – Она покосилась на Си. – А потом он умер.

– Сочувствую, – сказала Си. – Мне повезло больше.

Тайрин нравилась Си, и она была рада, что та подружилась с ними. В ней чувствовалось что-то цельное, настоящее, какая-то врожденная честность и искренность. А еще она умела рассказывать удивительные истории обо всем на свете!

Они перешли улицу Яблоневого цвета и столкнулись с Лайпсом, Саро, Челисой и их приятелями. Тинбо тоже был там. Они о чем-то весело болтали, поедая засахаренные орешки.

– Срочный заказ в мастерской? Ну-ну, – язвительно проронила Бьёке.

Мэтл пожал плечами.

На своих старых друзей Лайпс и Саро обратили внимания не больше, чем на мух, пролетающих мимо. Только Тинбо улыбнулся Ауте, что-то сказал Лайпсу и подошел к ним.

– Вы уже по домам?

– Нет, – ответила Тайрин, хотя сама как раз собиралась пойти домой. – Идем показывать Си наши любимые места. Пойдешь с нами?

Она уставилась в глаза брата с нескрываемым бешенством. Лайпс и остальные тоже подошли к ним. Саро сказал, глядя на Си:

– Тари, познакомишь с вашей новой подружкой?

– Это Си. Си, это Саро, это Лайпс. – Она запнулась, глядя на Челису, с которой они знакомы не были.

– А это Челиса, моя невеста, – сказал Лайпс.

Когда они свернули в переулок, Бьёке усмехнулась:

– Видела бы ты себя, Тари.

– Когда?

– «А это Челиса, моя невеста», – тут же передразнил Мэтл.

– Перестаньте, – попросил Тинбо.

– Тебе, видно, там интереснее, а, Тинбо? – сказала Аута. – И как, кстати, твой срочный заказ?

– Какой заказ?

Все посмотрели на Мэтла, но он лишь развел руками: я хотел как лучше.

– Все понятно, – с каменным лицом проронила Аута и не разрешила Тинбо ее провожать.

Тинбо ужасно расстроился и вечером пожаловался Тайрин:

– Я не знаю, что мне делать.

– Что делать с чем? – уточнила Тайрин, хотя прекрасно все поняла.

– С Аутой. С Лайпсом. Со всеми нами.

– А что сложного, Тинбо? Просто выбери, с кем тебе интереснее. Быть на побегушках у Лайпса или провожать домой Ауту.

– Она теперь дуется на меня.

– Она не дуется! – рассердилась Тайрин. – Она в бешенстве! Как и я. Потому что ты скользкий угорь, вот ты кто! Ты хочешь быть и там и тут, а так не получится, потому что мы в разных мирах!

– Но что мне делать? Если я дружу с Лайпсом и Челисой, а люблю Ауту? А ты моя сестра…

– Не знаю, что тебе делать. Но эта Челиса – невыносимая выскочка, как вы вообще ее терпите?

– Да нет, Тари, она совсем не плохая…

– Правда?

– Ну да. Она только кажется высокомерной и ехидной, а на самом деле с ней есть о чем поговорить, и она ранимая, и…

– Что-то я не пойму, – пристально посмотрела на брата Тайрин. – Ты уверен, что твою возлюбленную все еще зовут Аута? А не Челиса, например?

– Прекрати! Что ты несешь? Она невеста Лайпса!

– И что? Значит, надо глаз с нее не сводить и быть ее пажом? Ты и так ходишь за ним, как верная собачонка и…

– Неправда!

– Что у вас тут происходит? – в комнату заглянул папа. – Вы кричите на весь дом!

Тайрин и Тинбо отвернулись друг от друга и легли в постели.

– Так-то лучше, – сказал папа. – Теплых дорог в стране сна.

– Доброй ночи, – хором ответили они.

Дверь закрылась. Внутри Тайрин клокотали, не желая остывать, обида, ревность и злость.

– Я люблю Ауту. И я не хочу ссориться с тобой, – сказал Тинбо.

– Так докажи.

С этого дня Тинбо снова стал заходить за девочками после работы и гулять с ними по вечерам. Правда, когда его спрашивали о Лайпсе, он рассказывал всякие ерундовые истории таким восторженным голосом, что всем было немного неловко. Но они любили Тинбо и терпели его привязанность к Лайпсу. «Лайпс не только мой двуфь, он и Тинбо подчинил себе», – думала Тайрин и крутила в руках каплю.

Однажды они снова встретились: Лайпс и Челиса с друзьями стояли у кофейни «Три совы и филин», а Тайрин, Тинбо и все остальные возвращались с работы. Тинбо и Мэтл поздоровались за руку с Саро и Микасом, а потом заговорили с Лайпсом и не видели, как Челиса что-то прошептала на ухо тощему Блуфу. Тот хмыкнул, подошел к Тайрин и вдруг поцеловал ее на глазах у всех. Аута и Бьёке ахнули. У Лайпса, Саро, Микаса и остальных вытянулись лица. Тинбо сжал кулаки и рванул к Блуфу, но Тайрин успела схватить брата за руку. «Они хотят драки. Они хотят опозорить меня, но и драки хотят не меньше», – поняла она, глядя в лицо Челисе.

– Не стоит, Тинбо. Ничего страшного. – Она расправила плечи, вздернула голову и сказала громко: – Это был не первый мой поцелуй. – И она посмотрела на Лайпса. – И даже не второй.

Аута, Бьёке и Мэтл хохотали как бешеные.

– О-о-о, это было что-то, Тари! Их лица! У Челисы даже челюсть отвисла!

– А как она посмотрела на Лайпса!

– А сам Лайпс!

«А сам Лайпс посмотрел на меня с таким отчаяньем и такой нежностью, что мне до сих пор больно вот тут, в сердце», – подумала Тайрин и сказала сурово:

– Если кто-нибудь из вас еще раз назовет меня Тари, я перестану с ним разговаривать.

Они уставились на нее.

– А что такого?

– Тебе не нравится?

– Ты никогда не говорила, что…

– А с мастером Гутой тоже не будешь разговаривать?

– Меня зовут Тайрин, – отрезала она. – А Тари… это просто не я.

Другая Библиотека

На следующий день Тайрин опоздала в Библиотеку. С утра они опять повздорили с Тинбо, который бросился защищать Челису, пытаясь ее оправдать, и Тайрин в бешенстве вылетела из дома. Но приходить в таком настроении в мастерскую было опасно, можно испортить работу многих дней, и она пошла в Библиотеку самой долгой дорогой, надеясь остыть и успокоиться. Проходя мимо их ночной лазейки, Тайрин с тоской подумала, что сбежала бы в лес, если бы могла, прямо сейчас. Но не выбраться, не спрятаться, не убежать из этого города, который душит, как кусачий платок на шее. Она глянула на часы, висевшие на башне Ветров, и повернула к Библиотеке. Впервые за пять лет работы она опоздала.

Мастер Гута строго посмотрел на нее и покачал головой, но ничего не сказал. С недавних пор он стал давать ей дополнительные поручения, не совсем обычные. Например, отнести книгу в такой-то дом, но так, чтобы об этом никто не узнал. Тайрин подозревала, что эти книги или предназначались не книжникам, или были какими-то особенными. На каждой книге был знак – треугольник-квадрат-круг, вложенные один в другой. А однажды Гута велел ей перерисовать азбуку. Когда она удивленно на него посмотрела, он сказал недовольно:

– Буквы все равно что картинки, не понимаю, в чем разница.

И Тайрин перерисовала. За все эти мелкие услуги она получала свои маленькие привилегии: одной ходить по Библиотеке, игнорировать придирки Тумлиса…

Тайрин села за свой стол, проверила, хорошо ли высохла краска на листе, можно ли приступать к следующему рисунку. Си улыбнулась и вдруг бросила ей на стол узкую полоску бумаги, свернутую в несколько раз. Тайрин посмотрела на Си, и та показала глазами: «Разверни».

Тайрин развернула. «Ты умеешь читать?» – было написано там.

– Нет! – шепотом возмутилась Тайрин – и поняла, что выдала себя с головой.

Но Си только улыбнулась и бросила еще одну записку. «Я никому не скажу. Мне нужна помощь. Можешь мне помочь?» И Тайрин против воли кивнула.

– Мастер Гута, мне нужно в туалет, – звонко произнесла Си.

Гута брезгливо махнул рукой: иди, мол, иди. Но по правилам даже в туалетную комнату не ходят без сопровождения, и Тайрин поднялась следом.

– Я провожу, – сказала она.

Всю дорогу они молчали. И только внутри узкой комнатки Си сказала:

– Спасибо, что согласилась мне помочь.

– Как ты узнала?

– Ну… я просто смотрела. Ты шевелишь губами, когда рисуешь, когда смотришь меню в кондитерской и названия книг, которые тебе дают перерисовывать. Читающего человека всегда видно. Но я никому не скажу, клянусь! И ты не говори про меня. Я верю тебе, Тайрин. И мне больше не к кому обратиться за помощью здесь. Я ищу одну книгу, но ее нет на обычных полках, мне надо попасть в другую Библиотеку.

– В какую? Здесь нет никакой другой Библиотеки, она на всю Рилу одна.

– Есть, конечно, есть. Просто она очень секретная. Там хранятся книги, которые рассказывают правду.

– Правду?

– Да, правду об Империи, о войнах, обо всем.

– Разве остальные книги врут?

И тут Си посмотрела на нее так, будто старше ее лет на сто и знает гораздо больше об этой Библиотеке, и о Риле, и о мире.

– Послушай, – сказала она, – тебе ведь разрешают задерживаться после работы в мастерской, да?

– Да.

– Хорошо. Я спрячусь под лестницей между вторым и третьим этажами, там есть темный закуток. Когда все уйдут, приди за мной, и мы попробуем найти те книги.

– Но где мы их будем искать и зачем?

Си посмотрела на Тайрин внимательно, будто решая, стоит ли вообще посвящать ее в свои дела? Тот ли она человек?

– А разве тебе не интересно узнать, что на самом деле происходит в Империи? И что происходило? И почему вы потеряли независимость? И откуда взялись книжники?

Тайрин, как зачарованная, кивнула. Ведь она и сама хотела найти книги, среди которых будет травник Дары! Ведь совсем недавно ей пришла в голову эта мысль: где-то здесь прячутся другие книги!

Как назло, в тот день в мастерской хотела задержаться не только Тайрин, но и сам мастер Гута. Он сидел за своим столом и переписывал книгу, на обложке которой Тайрин разглядела все тот же символ – синий треугольник, красный квадрат, желтый круг. Мастер Гута переписывал книгу очень медленно, то и дело отвлекаясь и отрешенно глядя в окно, будто размышляя над тем, что там написано. Тайрин страшно хотелось прочитать, что там такое. Но мастер Гута никогда не оставлял книгу открытой, а если уходил из мастерской, то и оригинал, и копию прятал в шкаф, а шкаф запирал на ключ.

Отзвонил колокол, разошлись рисовальщицы, переписчики и переплетчики.

– Мастер Гута, – сказал Тумлис, – рабочий день окончен.

– Иди, иди, Тумлис, – отозвался Гута, – я побуду еще тут. – И добавил так тихо, что расслышала, похоже, только Тайрин: – Мне некуда спешить.

– Тари? – поторопил ее Тумлис.

– Я сейчас закончу рисунок, мне чуть-чуть осталось, а то краска пересохнет, и вот этот оттенок, он…

– Ладно-ладно, – нетерпеливо перебил Тумлис. Похоже, ему было куда спешить, и он торопливо вышел из мастерской.

Мастер Гута не обратил на Тайрин внимания. Она посидела еще немного в надежде, что он все-таки уйдет, но наконец сказала:

– До свидания, мастер Гута.

– До завтра, – равнодушно отозвался он.

Тайрин вышла из мастерской и стала спускаться по лестнице. Си ждала ее в условленном месте.

– Куда пойдем? – спросила Тайрин.

Си достала из кармана лист тонкой бумаги и развернула его.

– Я составила карту Библиотеки. Ну, то есть я перерисовала ее из книги, которую переписывал Тумлис, пока он ходил шептаться с Кинату.

Она стала водить пальцем по листу, а Тайрин читала надписи поверх линий: вход, зал Приветствий, комната охраны, комната для оформления заказов, красочный цех, столовая, туалетные комнаты, мастерская Гуты, мастерская Дитала, мастерская Нука…

– На это может уйти не один день, да? – поняла Тайрин.

Си кивнула.

– Но мы справимся. Я очень хочу увидеть эти книги.

«И я, – подумала Тайрин. – Я хочу знать, почему нас выгнали из Хофоларии и держат в Риле, почему мы притворяемся хэл-марами, носим чужие имена и кто решил, что книжники лучше всех остальных».

Оказалось, Си давно следила за охранниками и знала, в какое время по каким коридорам они ходят.

– Ты хорошо все продумала, – то ли удивилась, то ли восхитилась Тайрин.

– Да. У меня было время. Пойдем. Сейчас открыт западный коридор третьего этажа. Подняться можно по четвертой лестнице справа. Коридор, кстати, круговой, мы сможем обойти весь третий этаж, пока охранники проверяют второй.

Синий треугольник, красный квадрат, желтый круг

Работа в Библиотеке, встреча с Си в темных уголках после того, как прозвонит колокол, блуждание по коридорам в поисках каких-нибудь потайных дверей – так теперь протекали дни Тайрин. Иногда ей казалось, что все это глупо и лишено смысла, но одержимость Си завораживала и вела за собой, как волшебный фонарь, который та носила в кармане. Он был маленький и удобный, внутри него горел огонек, который гас и снова зажигался, когда им это было нужно.

– Откуда у тебя такой?

– Достался по наследству от отца. Он был великим путешественником и погиб в дальних странах. Я его совсем не помню. Вот этот фонарь только и остался от него.

– И ты.

– И я, – улыбнулась Си.

Уже месяц они искали и не могли найти другую Библиотеку, но вот удивительно – чем дольше длился их поиск, тем сильнее Тайрин была уверена, что эта Библиотека есть. А там… что там? Какие тайные сокровища? О чем могут рассказывать книги, если их надо так прятать? Иногда ей хотелось напрямую спросить у мастера Гуты о другой Библиотеке, но она натыкалась на его суровый взгляд и гнала эти мысли прочь.

Однажды, когда Тайрин исследовала один из дальних коридоров, в которые еще ни разу не заходила, ей вдруг показалось, что впереди нее бежит кто-то маленький. Будто бы в Библиотеку пустили пятилетнего ребенка и он потерялся здесь. Топот детских ножек, легкий след ветра и какой-то особенный, ни на что не похожий запах струился по коридору чуть впереди нее. Тайрин ускорила шаг и увидела, как кто-то, едва достающий ей до пояса, в плаще с островерхим капюшоном, натянутым на голову, скрывается за поворотом. На мгновение мелькнули из-под плаща пятки, они были мохнатые. Тайрин замерла. Кто живет в этой Библиотеке? Неужели и правда хогты? Она помотала головой. Разве хогты не селятся в горах и темных пещерах? «Да, но ведь и литы танцуют только в непролазных лесных чащах. А Библиотека вполне себе похожа на пещеру», – подумала Тайрин, но рассказывать Си о том, что видела, не стала. Она сама не была уверена, что ей не померещилось. Но теперь еще сильнее захотелось узнать, что таят в себе эти стены.

Сегодня они собирались исследовать зал Приветствий. Это было опасно, потому что комната охраны находилась совсем рядом. Но остальные этажи они уже изучили, остался только самый верхний, где жили мастер Гута и некоторые подмастерья, у которых не было своего дома. Вряд ли на верхнем этаже могли храниться особенные книги… Значит, остается зал Приветствий.

– И все подземные этажи, – добавила Тайрин.

– Подземные этажи?

– Ну да. Под землей еще несколько этажей.

– Тайрин! Серьезно? Почему ты раньше мне не сказала?

Тайрин пожала плечами. Она сама не знала точно, но слухи про подземелье, набитое то ли пленниками, то ли волшебными книгами, ходили по Риле испокон веков.

– Они там! – уверенно заявила Си.

Тайрин подумала, что Си как-то слишком волнуется из-за книг, которых, может, и не существует вовсе. «Где же ты была два года? Лежала неподвижно или… Что в твоей истории правда, а что флигсовы штучки?» Тайрин на мгновение стало очень страшно, будто она снова выходит за стену первый раз в жизни, будто ворует в мастерской краски для подруги, будто говорит Лайпсу, что им не быть вместе. Она посмотрела на круг, в котором танцевала с литами. Теперь она могла прочитать эти слова.

«Пусть из темных закоулков души твоей прогонит страшных чудовищ свет знаний, разума и любви» – вот что гласила синяя надпись. Интересно, что имел в виду великий Ригантэр? Злобу, зависть, ненависть и высокомерие или ее веру в хогтов, флигсов и прочих бьюи? Его книги не прячут в тайной Библиотеке, они есть в каждом доме любого книжника, мастерская Гуты переписывает их чаще других книг, но Тайрин читала стихи Ригантэра, они были прекрасны и совсем не похожи на хвалебные песни Империи.

И тут Тайрин увидела снова – синий треугольник, красный квадрат, желтый круг. Крепко спаянные друг с другом в единый символ, они были нарисованы под цитатой из Ригантэра, но как-то криво, будто… да, будто треугольник был стрелкой, указывающей путь. Тайрин пошла в заданном направлении и уткнулась в мозаику, изображавшую лес. Нетипичный сюжет для картины в зале Приветствий. Все остальные стены были украшены батальными сценами минувших войн. А здесь, на картине с лесом, в правом нижнем углу, там, где обычно художники оставляют свое имя, тоже стоял этот знак, только теперь перевернутый. Он указывал вниз, в пол. Или…

Подошла Си. Провела рукой по мозаике.

– Здесь дверь, – прошептала она. – Это дверная ручка…

Си нажала на трехцветный знак, и дверь, искусно спрятанная в мозаичном панно, открылась. Тайрин и Си посмотрели друг на друга и заглянули внутрь.

Темная пустая лестница. Ни охраны, ни замков, ни освещения. Они переступили порог, и дверь медленно закрылась за ними. Фонарик Си загорелся, они стали спускаться. Тайная Библиотека начиналась прямо на лестнице: вдоль стен шли стеллажи, забитые книгами. Старые, потрепанные, много раз читанные и совсем новенькие, с тугими обложками. Си вела рукой по их пыльным корешкам.

– Сюда никто не заходит. Они никому не нужны.

– Но зачем-то же их хранят, почему-то не сожгли.

– Ну, сжигать книги – это как-то…

– Многие сожгли. На Вселенском костре после окончания Шестой имперской войны. Я читала в «Самой подробной истории города Рилы».

Си наугад взяла с полки одну из книг, сдула пыль. Узкий луч света выхватил название: «Лекарственные травы Атунского леса, произрастающие также в окрестностях Рилы».

– Наверное, это книга Дары Элиофы, – прошептала Тайрин.

– Кого?

– Это травница, атуанка, она лечила людей… ну, без разрешения наместника, конечно, но она умела. Она спасла моего младшего брата.

– И?

– У нее был обыск, нашли книгу. Ее арестовали, книгу отправили сюда. Наверное, это она и есть.

Си пролистала травник и поставила на место.

– Давай спустимся еще немного…

Они спустились на пару лестничных пролетов, но так никого и не встретили. Стеллажи с пыльными книгами и закрытые двери, помеченные все тем же знаком из трех геометрических фигур. На каждой обложке хранившихся здесь книг была такая печать.

– Интересно, как глубоко идет эта лестница? – спросила Тайрин.

– А мне интересно, что там, за этими дверьми, – пробормотала Си.

Но надо было возвращаться. И так охранники потребуют отчета, почему они надолго задержались после колокола…

– Что-нибудь придумаем, – пожала плечами Си.

Она постояла в задумчивости около одного из стеллажей, потом решительно взяла с него первую попавшуюся книгу и спрятала в сумку.

– Ты с ума сошла? – зашипела Тайрин.

– Знаешь… это все равно что выйти за стену.

Тайрин опешила. Никто никогда не рассказывал Си об их вылазках. Или кто-то рассказал? Бьёке? Нет, она слишком осторожна. Аута? Нет, она бы тоже не стала… И Тайрин решила не расспрашивать, чтобы не выдать себя.

– За книги нас сажают в тюрьму.

– Госпожа, у которой я живу, не даст меня в обиду, – сказала Си, но Тайрин почудилась какая-то неуверенность в голосе. Это ее немного успокоило, а то Си будто какой-то сверхвоин из легенд, а не девочка: все знает, ничего не боится.

– Пойдем, надо уходить из Библиотеки.

Утром Си дожидалась Тайрин в зале Приветствий и сразу потянула ее в закуток под лестницей.

– Я прочитала ее.

– И?

– Ну, это история одного человека, его жизнеописание, с рождения до смерти. Немного скучно, но…

– Что?

– Этот человек был халаимом, он возглавлял восстание против императора… не помню какого. Халаимы, как я поняла, – это какой-то народ, который стерли с лица земли. Ну, знаешь, вроде хофоларов или итарийцев.

Тайрин покраснела под пристальным взглядом Си. Она уже ждала, когда та спросит: «Ты ведь не из хэл-маров, да?» Но Си ничего не сказала, только покачала головой и шепнула:

– Надо вернуть книгу на место.

– Я тоже хочу ее почитать.

– За хранение книг арестовывают, ты сама говорила.

– Да. Но я хочу.

Они зашли в туалетную комнату, и Си передала Тайрин книгу.

– У тебя один день. Завтра ее точно надо вернуть. Опасно разгуливать по Риле с книгой в сумке. Тем более с такой. – Она ткнула в эмблему из трех фигур на обложке.

Тайрин кивнула.

Весь день она была как на иголках и чаще обычного отпрашивалась в туалет. Си смотрела на нее сердито, а мастер Гута даже сказал недовольно:

– Если ты заболела, Тари, надо было прислать кого-нибудь с просьбой о выходном.

Она все понимала, но ничего не могла с собой поделать – книга жгла ей руки. Закрывшись в туалете, она читала про халаимского князя Лиодо, отважного воина и мудрого правителя, который не смог противостоять натиску Империи и погиб, защищая свой народ. Она читала такие истории и раньше. Только вот все князья, какому бы покоренному народу они ни принадлежали, показывались там как ленивые глупцы и подхалимы, а императоры, какими бы по счету они ни были, – умными и благородными, несущими свет цивилизации в темные дикарские души.

В этой книге все оказалось наоборот. Все, чего хотел Лиодо, – жить в мире на своей земле, владеть ею, заботиться о ней и о людях, живущих на ней. Но их уничтожили, растоптали, развеяли по ветру. Даже маленьких детей не пощадили, даже стариков.

Тайрин почувствовала горечь во рту. «Нам всё врут, – подумала она, но тут же одернула себя: – А почему ты думаешь, что врут те книги? А вдруг врет именно эта?» И она посмотрела на потрепанную обложку вишневого цвета со знакомой печатью в углу – треугольник-квадрат-круг. «Нет, эта не врет. Все те книги, что хранятся в верхних залах, говорят об одном и том же и будто написаны одним человеком, хоть и имена на обложках разные. А эту… эту написал человек, который знал, как было на самом деле». Тайрин провела по обложке рукой. Имя автора было соскоблено. Полоса белела, как шрам.

Вечером они с Си снова встретились под лестницей. Тайрин протянула ей книгу.

– Ты быстро читаешь, – удивилась Си.

– Я не дочитала, но я не могу нести ее домой. Вдруг именно сегодня будет обыск. Никогда ведь не знаешь заранее, когда они придут.

Си кивнула и спрятала книгу в свою сумку.

– Пойдем?

– Да.

Они дождались, когда охранники уйдут проверять верхние этажи, и спустились в зал Приветствий. Когда дверь тайной Библиотеки беззвучно закрылась за ними и Си включила фонарь, Тайрин сказала:

– Мы не можем сегодня задерживаться. Вчера нам повезло, что на входе дежурил Крювсе, но сегодня там…

– Бранч, он так просто не поверит нам. Да, я знаю. Мы только вернем книгу и возьмем новую.

– Ты решила перечитать их все?

– Нет, но как можно больше. А еще я хочу открыть эти двери.

Си достала из кармана две железные палочки и подошла к первой же двери. Она подергала замок, а потом вставила в него эти свои железки. Замок щелкнул, и его дужка приподнялась. Си открыла дверь.

Это была даже не комната, а огромный зал в несколько этажей. Потолка не было видно, он терялся в темноте. Стеллажи с книгами уходили куда-то в невидимую высоту и глубину. Было тихо и пахло старой бумагой, но не пылью. Будто кто-то раз в неделю наводил здесь порядок. Но кто мог бы справиться с таким количеством книжных полок? Тайрин и Си были в книгохранилище там, наверху, оно казалось им огромным, но по сравнению с этим книжным залом было просто ничтожно. Луч фонаря Си выхватывал из темноты разноцветные корешки книг на бесконечных стеллажах. Огромное кладбище книг. Тайрин захотелось плакать.

– Пойдем, – шепнула Си.

– Мы не можем. Нам надо возвращаться.

– Нет, пойдем. Заночуем здесь, если что.

– Ты с ума сошла?!

– Я не могу уйти отсюда сейчас. Правда. Мне очень надо найти одну книгу.

Тайрин скрестила руки на груди. Книгу? Ладно.

– Тогда рассказывай мне все. Прямо сейчас.

– Ну… это просто книга.

– Просто книги не хранятся в тайных комнатах за семью замками, и ради них не рискуют жизнью. Выкладывай.

Си помолчала. Взяла с полки одну из книг, погладила обложку. Потом провела пальцем по печати с синим треугольником.

– Ладно. Я тебе расскажу. Есть одно… братство. Они пытаются… ну, как бы объяснить? Пытаются сделать так, чтобы мир не рухнул окончательно. И они попросили меня найти одну книгу здесь. Она им поможет в их деле.

– Каком деле?

– Я не знаю! Правда!

– Почему именно тебя попросили? Ты еще ребенок!

– Вот поэтому и попросили! Подумай сама: как постороннему взрослому попасть в Библиотеку так надолго? Никак! Поэтому нужен был ребенок, которому можно доверять, который не был бы книжником, но который умеет читать… И вот это как раз я!

– Кто научил тебя читать?

– А тебя?

Тайрин промолчала. Си взяла ее за руку.

– Поверь, я здесь только из-за этой книги. И я тебя никогда не предам.

– Как книга может помочь этому братству? Что это за книга? Что в ней такого? Почему они решили, что она здесь? И чем они вообще занимаются? Это твое братство?

Си покачала головой.

– Я не знаю.

– Не знаешь – и все равно решила рискнуть своей головой? И моей заодно.

Си сжала ее пальцы.

– Прости! Прости, что прошу у тебя так много! Просто мне показалось, что ты… что ты из тех, кто сможет помочь! Что в тебе нет этого рабского преклонения, что ты понимаешь больше других, лучше чувствуешь! Ты умеешь читать! Я просто хочу помочь им. Я не знаю, при чем тут книга, но хочу помочь, потому что…

– Подожди, Си, слышишь…

– Мой отец был в этом братстве. Я верю им. Они помогают тем, кого Империя подмяла под себя и…

– Тихо!

Обе замерли, прислушиваясь. Здесь кто-то был. Тайрин вспомнила существо в плаще с капюшоном, у которого мохнатые пятки и острый непривычный запах, но нет, тут было что-то иное. Большое. Оно двигалось медленно и осторожно, будто боялось спугнуть тишину. «Или нас. Вдруг это что-то питается любопытными девочками, сующими нос куда не следует?» – подумала Тайрин и приложила палец к губам. Си кивнула. Она тоже почувствовала.

Си отпустила руку Тайрин и пошла вперед, освещая себе путь фонариком. Тайрин постояла и двинулась следом, навстречу неведомой опасности, притаившейся в пыльной темноте подземных этажей Библиотеки. Ну и что? Тайрин пошла бы за Си куда угодно. Эта девочка сама была фонарем. Она будто выхватывала из тьмы те куски, которые раньше казались нормальными и привычными, такими, как надо, но она осветила их своим внимательным взглядом, и стало вдруг понятно, что это лживо, неправильно, что так не должно быть.

Стеллажи с запрещенными книгами в темноте, в пыли и забвении.

Головы во мраке слепой веры, в духоте официальной правды.

Жизни, мчащиеся сквозь дурман чужих правил, предписаний, сквозь морок несоответствий и лжи.

– Тайрин! – крикнула Си.

Это был не просто оклик, она звала на помощь. Тайрин бросилась вперед, но тут же огромная лапа сгребла ее и прижала к мягкому боку.

Джангли

– Апчхи!

– Ты тоже не выносишь пыли?

– Что?

– Я вот всегда чихаю от пыли. И насморк у меня. Терпеть не могу пыль.

Тайрин стояла на его ладони. Он смотрел на нее, разглядывал. Он с ней говорил.

– Ты не ответила на вопрос.

– Какой?

– «Ты тоже не выносишь пыли?» Ну?

– А… нет, выношу. Вроде бы. И здесь совсем не пыльно.

– Но ты чихнула!

– Твоя шерсть… одна шерстинка попала мне в нос.

– А… ну да… линька. Сейчас что, весна?

– Да. Уже скоро лето.

– Лето… – Он мечтательно закатил глаза.

Потом огляделся и посадил Тайрин на высоченную стопку книг.

– А где Си?

– Кто это? А, та, другая… Ну, где-то тут была…

Он порылся в кармане пальто. На нем было пальто! С дырами на спине для хребтовых зубцов. Он вытащил из кармана взъерошенную Си и поставил ее рядом с Тайрин. Си отряхивала волосы, в них запутался какой-то мусор.

– Прости, давно не стирал одежду.

– Да уж.

– Кто ты? – спросила Тайрин.

Он был огромный. С длинными мускулистыми руками и ногами, каждый палец заканчивался выразительно острым когтем. Большие уши, горбатый нос и кустистые брови. Шевелюра на голове плавно переходила в зубцы на спине, а седые усы – в пышную короткую бороду. Он разглядывал их маленькими черными глазками в морщинистых веках и улыбался клыкастой улыбкой.

– Кто я? Кто же я… это серьезный вопрос. Однажды я читал книгу, где как раз об этом размышлял главный герой. Триста страниц он только это и делал! Все думал, думал… а потом помер. А вот еще была книга… там их было пятнадцать, и все барышни, миленькие такие, даже без картинок ясно, что миленькие, если вы понимаете, о чем я, так вот, они ничего такого о себе не думали, они, скорее, думали обо всех остальных: мол, кто он, а как этот? А если вот тот? А может, лучше этот? Но тоже все умерли. Все умирают.

Тайрин и Си переглянулись.

– Значит, ты не знаешь, кто ты?

– Почему не знаю? – удивился он. – Знаю. Но не думаю, что надо знать вам. Все равно слова умеют врать так же хорошо, как говорить правду.

Тайрин огляделась. Они находились среди книжных стеллажей, здесь было не так темно, повсюду стояли масляные лампы, а между ними высились стопки книг. Было даже уютно. И почти не страшно.

– Это твоя… нора? – спросила Тайрин. – Ты живешь тут?

– Живу? Нет, я тут переживаю.

– О чем?

– Не о чем, а что, – вздохнул он. – Тот, кто запер джангли среди пыли и бумаги, должен вернуться и отпустить…

– Джангли!

– Джангли?

Они выкрикнули это хором с Си и посмотрели друг на друга. Тайрин торопливо объяснила:

– Джангли – лучшие в мире сторожа, потому что верны хозяину, как… ну, как джангли. Их можно не кормить и не поить, главное – объяснить, чтó они сторожат и зачем. О, грязный флигс, как давно его сюда посадили?

– Ты не должна ругаться, – погрозил джангли пальцем. – Флигсы плохие, а тут книги. Книги услышат плохие слова и расстроятся.

– Ты охраняешь книги? – спросила Си.

– Не сами книги, нет. Я храню Библиотеку. Это такое место, куда приходят люди, берут на время книги, читают их и возвращают обратно. Они могут собираться и обсуждать прочитанное. Раньше так было. Но уже давно никто не приходит.

Си сделала шаг вперед.

– Скажи, а ты знаешь здесь все книги? Все до одной?

Джангли фыркнул, услышав такой глупый вопрос. Конечно, он знает здесь все книги!

– И книга истин тут тоже есть? Ее еще называют книга-судьба.

– А, это та, которая с чистыми страницами?

Джангли протянул руку и достал откуда-то книгу в потертой темно-синей обложке.

– Вот она. Но я не могу дать ее тебе, она слишком редкая. Такую книгу надо заслужить.

– Заслужить? Как?

– Надо создать себе хорошую репутацию. Ты знаешь, что такое репутация, странная маленькая девочка? Будешь приходить ко мне, брать разные книжки, читать их, вовремя возвращать в целости и сохранности. Я буду разговаривать с тобой про них. А то некоторые возьмут и даже не читают! Это нечестно, книжки обижаются. Вот когда я пойму, что ты хорошо читаешь, тогда дам тебе редкую книгу. А пока возьми вот эту. Она про полезные грибы. Очень интересная!

Си вздохнула и потянулась за «интересной» книгой. Джангли уже почти отдал книгу Си, но вдруг отдернул руку:

– Ты ведь не из тех, кто топит книжками печки? Ты умеешь читать?

– Я умею читать. И люблю.

– Ну ладно, – вздохнул Джангли и отдал книгу. – Хотя в одной книге я читал, что их жгут как раз те, кто умеет читать… Мол, они так хорошо в них разбираются, что могут решать, каким книгам быть в Библиотеке, а каким нет… – Он посмотрел на Тайрин. – Ну а тебе какую дать почитать?

– Мне… я хочу почитать про тебя. И таких, как ты. Если можно!

Джангли расцвел. Широко улыбаясь клыкастой улыбкой, он протянул Тайрин толстую растрепанную книжку.

– Я читал ее раз сто. Такая захватывающая!

Потом он стал очень строгим:

– Все книги вернуть не позднее чем через семь дней!

Тайрин кивнула и толкнула Си, которая вглядывалась в кромешную тьму Библиотеки, будто стараясь понять, на какую именно полку Джангли убрал книгу истин.

– А? Да, да, конечно, через десять дней.

– Семь! – рявкнул Джангли.

– Прости, пожалуйста, конечно, семь. Через семь дней.

– Спасибо, Джангли. – Тайрин помедлила, но все-таки спросила: – А ты не хочешь выбраться отсюда? Уйти в лес или куда-то еще?

– Что ты! Кто же приглядит за всеми ними? – Он показал на книги. – Я нужен им. И хозяин заругает меня, если я пойду смотреть на небо и лето.

– Может, хоть одним глазком? Сколько ты сидишь здесь?

– Ну… не так и долго. С тех пор, как построили Библиотеку.

Тайрин вздохнула: «То есть века четыре… Кто же твой хозяин? Наместник? Император? Кому ты служишь, бедный старый джангли?..»

– Мы должны вытащить его оттуда, – решительно сказала Тайрин, когда они вышли из Библиотеки на улицу. Уже стемнело, зажглись фонари.

Выйти оказалось не так-то просто. Си долго втолковывала охраннику Бранчу, что она заплутала в коридорах Библиотеки. Мол, она до сих пор путает лестницы и чуть не сошла с ума от страха, когда начали гаснуть лампы в коридорах, а Тайрин ее искала и еле нашла.

– Ты из дигосов, что ли? – недовольно пробурчал Бранч.

– Кто такие дигосы? – спросила Си у Тайрин, когда он их наконец отпустил.

– Народ такой. Разве ты не знаешь? Считается, что они не очень сообразительные. Но на самом деле они просто медлительные. Зато уж если взялись за работу, то сделают ее безупречно. Но остальные над ними подшучивают, мол, тупые дигосы…

Си покачала головой. Больше всего они боялись, что Бранч заметит их неправильно тяжелые сумки и захочет проверить. Тогда из Библиотеки они прямиком отправятся в тюрьму.

– Куда нам теперь девать эти книги?

– Прочитать и вернуть через семь дней, – улыбнулась Тайрин. – Тебе же нужна хорошая репутация.

– Но ты ведь сама говорила, что мы сильно рискуем из-за книг!

– Да. Но ведь это тебе так нужна та книга.

Кажется, они сейчас поссорятся. Чем недовольна Си? Ее хотя бы сможет спасти госпожа, а если попадется Тайрин… Но книга о джангли! И всех остальных! О литах, флигсах, хогтах, о всех бьюи, какие только есть! Она и мечтать не могла когда-нибудь прочитать об этом! Она даже не знала, что такие книги существуют!

– Я все придумала, – сказала Тайрин. – Я знаю, как выйти за стену, и спрячу свою книгу в лесу. Найду там какое-нибудь дерево с дуплом. Буду ходить туда и читать. А ты?

– Слушай, ну я не буду читать про грибы. Это скучно. Я просто верну ее завтра.

– Но он спросит. И поймет, что ты не читала.

– О-о-о-о-о-о… чертов джангли!

Тайрин рассмеялась:

– Да, именно так и говорят про них. Но на самом деле он очень милый, правда?

– Главное, чтобы он не рассказал о нас своему хозяину, – проворчала Си.

– Ну… знаешь, я думаю, что его очень давно никто не навещает.

– Да уж… лет тыщу примерно.

Они расстались с Си на перекрестке, и Тайрин сделала вид, что идет к дому, но потом свернула на Картинную, с нее на Победную, а потом в Свечной переулок. Она сама не могла объяснить, почему не сказала Си, что пойдет в лес прямо сейчас. Вообще-то ей было страшно. Почти стемнело, и все-таки лес… Но она должна сделать это сама, одна. Чтобы никто больше не знал, где хранится книга. Дело не в доверии. Просто джангли дал книгу ей. Только ей.

Тайрин проскользнула в лазейку. Как всегда, первый глоток застенного воздуха сделала зажмурив глаза. Он наполнил ее до краев, растекся по крови, всколыхнул целый вихрь мыслей. Она ухватилась за камень в стене, чтобы устоять, заземлиться. Оглянулась, убедилась, что вокруг никого нет. А потом открыла потрепанную книгу.

«Одна ведьма любила в лес ходить. Была она старая и много на своем веку повидала: ноги ее уже не скакали резво по болотным кочкам, а пальцы стали такими скрюченными, что даже ягоду с куста срывали с трудом. Но все-таки она была ведьмой, а каждая ведьма знает: чтобы лес тебя не обидел ночью, не забудь вывернуть рубашку наизнанку. Лес тот был самый обычный, но ведьма понимала, что любой самый обычный лес хранит в себе настоящее волшебство».

Тайрин положила книгу на землю и торопливо стянула платье. Вывернула его наизнанку и надела снова. Раньше они с друзьями не заходили дальше луга и маленького озерца за ним, но сейчас она собиралась уйти в глубь леса. Искать дерево с дуплом.

Вечерний лес был совсем другим. Незнакомым и немного страшным. «Я белка, я Тайрин, я не боюсь. О литы, я только что разговаривала с джангли, чего мне бояться? Пусть они меня боятся, все флигсы, что здесь есть!» И она расправила плечи и вздернула голову. И тут же увидела старый, покореженный временем бук, широкий и разлапистый. Она подошла к нему, прижалась к стволу, подумала отчетливо, будто разговаривала с чужестранцем: «Здравствуй. Если есть в тебе дупло, позволь мне спрятать в нем книгу. Мне дал ее джангли». Она погладила холодный ствол и посмотрела вверх. Там, на расстоянии вытянутой руки, темнело круглое пятно с неровными краями. Тайрин подумала немного, потом сняла нижнюю юбку, обернула ею книгу и полезла на дерево. «Надо будет сшить прочный мешок для нее, а то мама убьет меня за юбку». Дупло оказалось небольшое, сухое и чистое. Она оставила там книгу и спустилась вниз.

– Спасибо. Храни ее, – прошептала она дереву и побежала домой.

Словарь позабытых соседей

«Бьюи – общее название для всех неведомых человеку существ. Наземные, подземные, водные, воздушные, все, живущие веками, и те, чья жизнь равна одному дню. Бьюи живут преимущественно в лесах, болотах, горах, степях, но с развитием городов стали перебираться и в города. Они селятся на чердаках и в подвалах, под мостами и лестницами. Люди могут каждый день ходить мимо них и не замечать. Не стоит ссориться с бьюи. Как бы доброжелательна ни была его природа изначально, в гневе, обиде, злости любой, даже самый добрый бьюи способен навредить человеку. У бьюи нет имен собственных, так что если вы каким-то чудом и зачем-то подружились, например, с одним из тройги, то будете обращаться к нему «Тройги», используя родовое имя как имя собственное. Расскажем же о некоторых из бьюи…»

Тайрин пролистала несколько страниц – на каждой было описание кого-то из бьюи и красочная картинка.

«Валафби – страж границ. Как правило, охраняет невидимую черту, разделяющую горы и лес, ночь и день, мир живых и мир мертвых, мир людей и мир духов. Один из самых древних и неконтролируемых духов, меняет облик в зависимости от окружающего пейзажа, поэтому к встрече с ним почти невозможно подготовиться, и мало кто уходит от валафби живым. Злобен и кровожаден. Есть мнение, что разъяренного валафби можно успокоить (по другой версии – напугать) звоном колокольчика (или любого железа), поэтому у многих народов существует обычай нашивать на одежду бубенчики или носить с собой колокольчики».

Через несколько страниц Тайрин нашла джангли.

«Джангли – бьюи-хранитель, лучший страж чего-либо. Главная черта – верность делу, к которому его приставили. Служение для джангли важнее жизни, важнее дружбы, важнее хозяина. Джангли – одни из немногих бьюи, у которых бывает хозяин, но хозяином они считают того, кто поручил им дело. Так, лесничий будет иметь идеального помощника в лице джангли, если объяснит ему, как важно охранять лес от незваных гостей, нарушающих правила. Таким образом, истинный хозяин джангли – его дело. Лесничие могут меняться, умирать, на их место могут приходить новые – джангли не заметит разницы между людьми, пока есть дело, которое ему поручили. Для джангли очень важны правила. Добродушный и уравновешенный, он приходит в неистовство, если кто-то их нарушил. Нередки случаи, когда джангли съедали хозяина, если сам этот человек нарушал им же установленные правила. Считается, что с джангли невозможно подружиться, потому что невозможно всегда точно соблюдать правила…»

«Нам с Си надо быть осторожнее», – подумала Тайрин и перелистнула еще несколько страниц.

«Туатлины (в некоторых землях – солке) – на самом деле нет никаких доказательств, что они существуют. Скорее всего, это просто миф, отголоски древних верований. Говорят, что первый туатлин жил на небе. Он полюбил луну, но она испугалась его чудовищного хвоста, безобразной морды и острых зубов и сбежала на другой край неба. Долго плакал туатлин и наплакал целый океан. Он упал в этот океан и с тех пор плавает в своих слезах, всеми отвергнутый, никому не нужный.

Тулукты – одни из самых древних и непонятых волшебных существ, имеют облик крупного кота, а природу – лживую, подлую, коварную. Известны как похитители детей в эпоху Вандербута I и Великого голода. Приспешники ведьм. Тулукты никого не боятся, их нельзя заставлять ждать, они так нетерпеливы и непоседливы, что любое ожидание приводит их в ярость. Во всех мирах не найдется и пары человек, которые видели настоящего тулукта и остались живы.

Флигсы – бьюи, похожие на густые полосы тумана, с пустыми белыми глазницами, длинными когтистыми лапами и пастью, полной зубов, тонких и острых, как иглы. Флигсы вредят людям везде, где только могут: путают тропинки в лесу, забираются в сны, превращая их в кошмары, воруют младенцев, оставленных без присмотра. Поймать флигса невозможно: как всякий туман, он проходит сквозь руки и сети. Отпугнуть его может огонь и заговор против флигсов (см. стр. 374). Но лучше не вставать на тропинку, по которой ходил флигс. Он может незаметно пробраться в душу человека, завладеть им и толкать на страшные поступки…»

Тайрин закрыла книгу, засунула ее в холщовый мешок, залезла на дерево и опустила в дупло. Пора было возвращаться в город, пока открыта ночная лазейка и пока родители не хватились ее. Каждую ночь она теперь сбегала из дома, прихватив тяжелую лампу с кухни, и на рассвете возвращалась обратно, чтобы поспать часок-другой, пока Тинбо не растолкает ее, чтобы идти на работу. Тайрин очень уставала, но оно того стоило. Обычный мир плыл мимо Тайрин, пока она изучала жизнь всеми забытых соседей. Осталось прочитать страниц десять, и она сможет поговорить с Джангли о его народе. И взять в его Библиотеке новую книгу.

Тайрин завязала глаза платком, заткнула уши кусочками ветхой тряпицы и двинулась вдоль деревьев на ощупь. Это были старые буки с толстыми серыми стволами, походившие на ноги огромных животных, туловища и головы которых скрывались в поднебесье и там перешептывались о чем-то своем, неведомом. Ладони Тайрин легли на ствол. Она почувствовала, какой он гладкий, холодный, несмотря на жаркий день. А внутри, под корой, идет неспешная жизнь: текут вязкие древесные соки, нарастают кольца, год за годом, век за веком. Внутри ладони стало жарко, Тайрин аккуратно отняла ее, подула. Теперь она знала о лесе чуть больше – она слышала деревья внутреннем слухом, могла читать их историю. Лес был ей чужим, она не понимала его, не чувствовала, но, если хочешь подружиться с бьюи, придется полюбить и их лес. Или хотя бы научиться его понимать.

И опять ей показалось, что кто-то смотрит на нее. Так было уже не раз, когда она приходила сюда читать или танцевать. То ли зверь какой, то ли бьюи, то ли сам лес приглядывал за ней. Она вспомнила книгу, которую только что читала: здесь может жить кто угодно! От флигсов до сиол! Тайрин потихоньку сняла повязку. И наконец увидела. И сразу узнала – в книге, что дал ей Джангли, были очень подробные картинки. Круглые, широко расставленные глаза, тяжелые веки, которые медленно и редко моргали, и тогда тень длинных ресниц падала на крапчатые щеки. Зеленоватая длинная шелковистая шерсть, длинные мягкие уши. Он был невысок, Тайрин по грудь, но широк в плечах и с мощными сильными лапами. Тройги.

Тайрин протянула ему ладонь. Он хмыкнул вполне по-человечески и показал на уши. Она поспешно вытащила из ушей затычки. Он хочет поговорить? И правда, он заговорил. По крайней мере, он открывал рот, но Тайрин не сразу разобрала слова. Они напоминали шорох листвы под ногами и треск сухих веток. Но прошла минута или две, и Тайрин поняла, что он говорит:

– Я тройги, я служу Хранителю леса. Зачем ты приходишь сюда?

Это был важный вопрос. Нельзя торопиться с ответом.

– Я хочу подружиться.

– Ты танцуешь. Что тебе надо?

– Ничего. Я просто танцую. Я люблю танцевать.

– Твой танец просит о помощи. Чего ты хочешь?

Ей пришлось подумать еще, чтобы найти ответ в своей душе.

– Хочу научиться танцевать по-настоящему.

Тройги покачал головой:

– Живущие в лесу не помогут тебе. Ищи лит, они знают, что значит танцевать.

– Я нашла лит, я танцевала с ними. Но теперь я хочу танцевать в лесу.

Тройги долго смотрел на нее не моргая.

– Ты странная, – сказал он наконец. – Я расскажу о тебе Хранителю леса.

Он развернулся и пошел прочь.

– Можно его увидеть? Поговорить? – против воли вырвалось у Тайрин.

– Говори, – откликнулся тройги. – Он слышит.

Тайрин огляделась. Слышит? То есть он где-то прячется или… он повсюду. Лес. Но почему тогда тройги сказал: «Расскажу о тебе Хранителю»? Как все странно, сложно и запутанно!

Остаток ночи она не читала и не танцевала. Она просто сидела, прислонившись в стволу бука, и вглядывалась в темноту леса. Она слушала.

Книги синего треугольника

Книги синего треугольника – так они с Си стали называть книги из тайной Библиотеки. Конечно, были еще квадрат и круг, но так звучало короче. Тайрин и думать забыла о Лайпсе, о Челисе, обо всем, что не было связано с книгами, помеченными этим знаком. Си стала для нее волшебным фонарем, который разогнал тьму, помог сбросить чары двуфя. Теперь она многое ясно видела, многое понимала из того, что раньше ускользало от нее. Официальные книги врут. Император – каждый из династии Вандербутов – жесток. Империя построена на море крови. «Во благо всех народов» – где оно, это благо? Захлебнулось в лживых гимнах и Громких чтениях. Горстка книжников Рилы процветает, но остальные? Разве дигосы, пьяты, хэл-мары, каесаны – не народ Империи? Предки Тайрин сражались в горах Хофоларии и были истреблены. А те, кто умудрился выжить, умирают здесь, в Риле, на тяжелых работах за гроши, боясь говорить на родном языке, называться своими родовыми именами, притворяясь хэл-марами! И это невозможно исправить, нельзя изменить. Сила Империи такова, что даже мысль о борьбе и свободе сковывает страхом и отчаянием. И легче верить Громким чтениям, чем книгам синего треугольника. Что может она, Тайрин Литтэр, хофоларка пятнадцати лет от роду, которой посчастливилось научиться читать и найти другую Библиотеку?

Все, что она может, – это читать спрятанные от всего мира книги и помнить бабушкины сказки, чтобы передать их своим детям, если те когда-нибудь родятся. Хранить Хофоларию в сердце. Или уйти из Рилы. Уйти и найти тех хофоларов, которые живут свободными за стенами этого города. Ведь такие есть, наверняка есть! Ведь смогли же ее дед Тинбо и его друг Этьен жить там, за стеной!

И недаром она нашла в одной из книг синего треугольника карту, где обозначены выходы из Рилы, волшебные лазейки, открывающиеся ночью, на рассвете, на закате, в полнолуние и когда дует северо-западный ветер. Она обошла их все и хорошенько запомнила. Она сможет уйти сама и увести отсюда Тинбо, родителей, Элту… Эйла вряд ли согласится, ее не отпустит Хетл… Не увести и бабушку, она слишком слаба… А Аута, Бьёке, Мэтл? Пойдут ли с ней неизвестно куда? Да и есть ли счастье за пределами Рилы? С чего она взяла, что в других городах лучше? Может, все они обнесены такими же стенами, такими же правилами? Империя везде, она повсюду, просочилась в самые отдаленные места, в самые крохотные деревушки. Она отравила кровь своих жителей ложью, она внутри них.

Книга про грибы была прочитана раньше срока, и разговор с Джангли о ней неожиданно вышел интересным и забавным. Подобрев, он дал Си не такую скучную книгу – «История Хотталара и других городов Объединенного королевства».

– Ну а ты? – спросил он Тайрин.

– Я еще не прочитала, Джангли.

Он недовольно покачал головой:

– Ты медленно читаешь. Наверное, ты притворялась, что тебе интересно узнать про нас!

– Нет, совсем нет! Просто я могу читать только ночью и в лесу… и… меня там кое-кто отвлекает.

– Хмг.

– Вчера приходил один бьюи. У него темные глаза, острые ушки и забавный нос, будто пятачок. Он сказал, что знает тебя. Он попросил меня читать ему вслух.

– Это Бигги!

– Да, – улыбнулась Тайрин. – Он будет рад, что ты его помнишь. Я передам ему привет.

– О, Бигги очень славный!

Джангли посмотрел на Тайрин ласково и внимательно.

– Ты хорошая девочка. Я рад, что ты забрела сюда. И знаешь… в лесу много кто живет и прячется, но тебе не надо их бояться. Ты сильнее их всех.

– В крайнем случае я буду говорить, что ты мой друг. Можно, Джангли?

От его хохота с ближних стеллажей попадали книги.

– Да, ты не так проста, как кажешься, не так проста!

Когда они выбрались из тайной Библиотеки и побежали в мастерскую (колокол как раз оповестил об окончании обеда), Тайрин сказала Си:

– Какая ты счастливая! Читаешь себе спокойно дома, в тепле… Можно столько успеть прочитать! У меня еще и лампа такая неудобная – все время гаснет на ветру!

– Слушай, а ты правду сказала? Ну, про всяких там существ, что приходят к тебе в лесу?

– Бьюи? Да, конечно! Не стану же я врать джангли! – Тайрин глянула на Си. – И ты не вздумай. Джангли моментально чувствуют ложь. И тогда нам конец. А бьюи приходят, да. Правда, пока прячутся. Подглядывают издалека. Со мной говорил только один тройги да этот вот Бигги, он очень любопытный. Я и не знала, что они есть в этом лесу, это же обычный лес, а бьюи живут в таких… ну, в старых лесах, в которых ведьмы танцуют и люди молятся древним богам.

– Может, он таким и был когда-то?

– Может.

Си подумала немного и достала из сумки свой волшебный фонарь. Сунула его в руки Тайрин.

– Возьми.

– Нет, ты что! Это же память о твоем отце, я не могу!

– Ну, отдашь потом… когда-нибудь. Слушай, мне не надо прятаться с книгой в чаще леса. И никто не будет следить за мной, когда я читаю… А с этим фонариком ты можешь читать даже под одеялом!

Тайрин покачала головой. Ну нет! В жизни она не принесет ни одной книги в дом! Но не таскать с собой в лес лампу – это и правда счастье. Она сжала фонарик.

– Спасибо. Я верну, честное слово!

– Конечно. Нам ведь надо прочитать побольше книг, чтобы порадовать нашего огромного друга!

Тайрин улыбнулась:

– Тебе не очень-то нравится Джангли, да?

– У меня от него мороз по коже! – призналась Си. – Никак не могу понять, он в самом деле есть или только кажется мне.

Тайрин долго смеялась над этой шуткой, но Си даже не улыбнулась.

Мастер над словами Гута смотрел на мозаику в зале Приветствий и не верил своим глазам. Он только что видел, как его рисовальщицы – Тайрин и Си – закрыли дверь во вторую библиотеку и побежали по лестнице в мастерскую. И было понятно, что делали они это не впервые и не случайно! Но как эти девочки смогли раскрыть самую большую тайну Рилы? Разве это под силу тому, кто и читать-то научился совсем недавно? Да и можно ли с уверенностью сказать, что они научились? Про Тари да, можно. Он сам следил, как она водила пальцем по буквам, стоя в углу, как складывала губы, пытаясь уловить звуки. Он сам подсовывал ей азбуку и книжку с песенкой про овечку, потому что слышал, как она ее напевает. Да и зачем бы он разрешал ей оставаться в мастерской после работы, если бы не надеялся, что она залезет в его книжный шкаф? Она быстро научилась. Быстрее справилась только Кинату в свое время.

Но вот эта новенькая со странным, будто обрезанным именем… Си. Она у него всего три месяца и ни разу не стояла в углу, она просто не могла научиться! Если только… Мастер Гута переплел пальцы. Снова вспомнился тот день, когда его вызвала к себе госпожа Янита.

Она была из книжников, но мастер Гута не встречал ее раньше ни в Библиотеке, ни в театре, ни в музеях – нигде. Ее будто принес однажды ветер, перенес через стену. Она возникла из ниоткуда, прислала к нему служанку с просьбой навестить ее – дом восемь по улице Спящей травы. И увидев госпожу Яниту, мастер Гута подумал: как можно было не заметить такую красавицу? Однако предположить, что она не посещает театр, Библиотеку и музей, было еще нелепее.

– Входите, прошу вас, и устраивайтесь поудобнее. – Она указала ему на мягкое кресло, обшитое вишневым бархатом, явно не здешних мастеров.

Он сел и огляделся. Гостиная дома восемь по улице Спящей травы была полна книг, и он ощутил странную ревность, что они переписаны не в его мастерской. Янита села напротив.

– Мастер над словами Гута, – начала она и протянула ему бокал с непонятным напитком янтарного цвета, – у меня к вам большая просьба. Довольно деликатная.

«Редкая книга? – сразу понял мастер Гута. – Из тех?» Ведь, чтобы заказать копию обычной книги, достаточно оформить заказ в Библиотеке, на специальной стойке. Но он уже получал заказы на те книги и знал, что их предпочитают заказывать через подставных лиц. Оно и понятно. Но мастер Гута ошибся, дело было вовсе не в книге.

– В моем доме живет девочка, дочь моей любимой служанки, которая умерла два года назад. Я принимаю горячее участие в судьбе этого ребенка.

Янита отпила из своего бокала и посмотрела на мастера Гуту. Он тоже сделал глоток. Напиток был пряным и нежным одновременно. Он никогда такого не пробовал.

– Она очень смышленая и ласковая. После смерти матери была безутешна и так горевала, что мы опасались за ее жизнь. У меня нет ни детей, ни мужа, я очень привязана к своей воспитаннице. Сейчас она оправилась. Мой врач говорит, опасности для здоровья больше нет, голова ее работает по-прежнему прекрасно, но дело в том, что эта девочка… моя воспитанница, – она выделила последние слова голосом, – из-за болезни она пропустила два Отбора.

– Два Отбора?!

– Да. Поймите, было невозможно отправить ее туда. Она билась в истерике при виде людей и…

– Может, просто стоило выпороть ее, и всем истерикам конец?

– Вы думаете, я не пробовала? Становилось только хуже. Время… время смогло залечить ее рану. И теперь я прошу вас: вы самый уважаемый мастер над словами в городе! Возьмите ее в свою мастерскую!

Мастер над словами Гута ошарашенно смотрел на госпожу Яниту. Взять в свою мастерскую девочку, пропустившую два Отбора?

– Как я могу… ведь все узнают и…

– Да кто же узнает, мастер Гута? Здесь только вы и я. А Библиотека… Там ведь каждая мастерская живет своей жизнью. Знаете ли вы рисовальщиц мастера Дитала? Или мастера Нука? Моя воспитанница маленького роста и самой обычной внешности, она не привлечет к себе внимания.

– Она ребенок! А если она проболтается?

– О нет! – улыбнулась Янита, и у мастера Гуты похолодело где-то в горле. – Она не проболтается. А если проболтается, то только тому, кому можно довериться. У этой девочки есть удивительная способность – она чувствует людей.

Мастер Гута помолчал, побарабанил пальцами по столу. Не хотелось отказывать такой госпоже.

– Как ее зовут?

– Си.

– Си? И все?

– Этого достаточно.

– Но я должен записать ее в учетную книгу! Мне нужна ее фамилия, тип занятости ее родителей, ее статус…

Янита покачала головой.

– Но как же мне назначить ей жалованье без всех этих сведений, это просто невозможно!

Янита обвела рукой комнату, наполненную книгами и изысканной мебелью.

– Вы думаете, она в чем-нибудь нуждается, мастер Гута? Можете пустить ее жалованье на благие дела. И я в долгу не останусь. У меня есть для вас книга, вам понравится.

Она встала, подошла к шкафу. Голова у мастера Гуты немного плыла, и он никак не мог понять, отчего именно: то ли незнакомый напиток был крепок, то ли особенный запах этого дома пьянил, то ли близость невыносимо красивой женщины так дурманила его старую голову. Янита подошла к шкафу и достала оттуда книгу. Большую, толстую, новую. Она положила ее перед мастером Гутой на столик, и он ахнул:

– Анатомический атлас? Но как… где вы его взяли? Это невозможно! Его не существует в природе!

– О, дорогой мастер Гута, главное – знать, где искать то, чего не существует.

Домой он возвращался пьяным. Но ни напиток, ни запахи дома номер восемь, ни красота женщины были тут ни при чем, это уж точно. Он нес под мышкой завернутую в вишневую ткань книгу, которой не могло существовать, ибо император самолично велел сжечь все подобные книги. Мастер Гута видел, как пылал тот костер, который потом назвали Вселенским. Мог ли он отказаться от такой книги? Имел ли право? Когда его не станет, в его книжных шкафах на последнем этаже Библиотеки города Рилы найдут немало редких и запрещенных книг. Он только надеялся, что будет жить еще долго и к тому времени, когда умрет, люди, даже императоры, поймут, что книги нельзя ни жечь, ни запрещать. Никакие.

И вот теперь эта Си и его любимица Тари нашли… о боги, нашли вторую библиотеку! Как, когда и, главное, – зачем? А что, если госпожа Янита служит провокатором у наместника и специально подсунула ему эту девчонку? А если не у наместника, а у самого императора? У мастера Гуты зачесался затылок и вспотели руки. «Глупости, если бы она была провокатором, то вызвала бы солдат, как только я взял в руки этот несчастный атлас!» – подумал Гута и прикрыл глаза. Атлас был роскошным. Он изучал его около недели по ночам и не мог оторваться. Такая книга стоила той доли риска, что ему выпала. А девочка оказалась славная. Смышленая, глазастая, с россыпью золотых веснушек. И, кажется, она уже умела читать, он узнаёт таких по глазам. Значит, и ему есть что предъявить госпоже Яните в случае чего.

Но самый главный вопрос – как они вышли из второй библиотеки живыми? Ведь ее караулит джангли! Джангли, с которым невозможно подружиться…

Мастер над ветрами

– У нас заказ, – сказал мастер Гута.

– Летом? – спросила за всех Кинату.

– Работать над ним будут Тайрин и Си.

– Но я же должна в книгохранилище сегодня, я не закончила там… – начала было Тайрин.

– Бьёке тебя заменит, – отмахнулся мастер Гута.

– Вот уж спасибо, – буркнула Бьёке едва слышно.

Все было удивительно в этом заказе. Никогда еще мастер Гута не прерывал начатую кем-либо работу. Никогда не давал один заказ сразу двум рисовальщицам. Никогда так не нервничал. Он велел Тайрин и Си сдвинуть столы и положил перед ними толстую книгу. «Поиски ветра. Виды ветров Империи, их классификация и влияние на общую географию», – прочитала Тайрин. Си погладила синий треугольник с алым квадратом и желтым кругом внутри, нарисованный внизу обложки, и посмотрела на Тайрин.

Через неделю они справились с заказом мастера Гуты. И хотя Тайрин было тяжело перерисовывать из-за бессонных ночей, проведенных в лесу, она успела прочитать пару страниц в этой странной книге. Но ничего не поняла. Вроде бы в ней и правда рассказывалось о ветрах. Например, о северо-западном ветре было написано так: «Ветер этот своенравен и независим. Характер его таков, что может рассорить вас со всем миром, но если вы смогли с ним подружиться, то нет друга надежнее. Часто этот ветер притворяется дурачком, который ничего не понимает, умеет только кривляться да паясничать, но стоит войти к нему в доверие, и вы ощутите всю глубину его души». Или вот о «ветре не горном и не степном, а равнинно-лесном»: «Таинственный ветер, зародившийся на заре времен в глухих древних лесах, среди болот, несет в себе силу и прячется во тьме. Никогда не знаешь, что у него на уме, он сварлив и своенравен». И если слова «северо-западный ветер» заменить на слово «каесаны», а «равнинно-лесной ветер» – на «пьяты», то разве не получит она емкое и достоверное описание своих друзей – Мэтла и Бьёке?

– Мы закончили, мастер Гута.

– Хорошо.

Через два дня он снова позвал Тайрин и Си, сунул в руки Тайрин готовые «Поиски ветра. Виды ветров Империи, их классификация и влияние на общую географию». Глаза его покраснели, веки набухли. Наверное, он сам, один, день и ночь переписывал эту книгу. Тайрин заметила, что на обложке нет синего треугольника.

– Отнесете эту книгу на улицу Крайнюю, дом двадцать восемь. Вы знаете, где это, – башня с часами. Этот человек любит знакомиться с теми, кто работал над его экземпляром книги. Но не задерживайтесь там!

Тайрин и Си послушно кивнули. Пока они снимали рабочие фартуки, Тайрин слышала, как Тумлис что-то ворчит в комнате переписчиков и как мастер Гута прервал его ворчанье коротким и строгим:

– Важный заказчик, Тумлис, я не могу ему перечить. А вы не смеете перечить мне.

Дом двадцать восемь на улице Крайней знали все в городе. Это была высокая башня с часами на стене и стеклянным куполом. На двери висела латунная табличка с надписью: «Мастер над ветрами Лура», а рядом – растрепанная веревка. Си дернула за нее. Где-то там, наверху, звякнул колокольчик. Но больше не было слышно ни звука. Си дернула еще раз, колокольчик отозвался заливистым звоном.

– Может, оставим заказ у двери? Тумлис убьет нас, если мы задержимся, – сказала Тайрин, но в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял старик: пронзительные синие глаза, всклоченные седые волосы, неопрятная одежда, вся какая-то перекошенная и мятая. Он был босиком и выглядел так, будто только что проснулся.

– Что?! – крикнул он резко.

– Мы от мастера над словами Гуты. – Тайрин протянула ему сверток.

– Ага! – Старикашка сорвал оберточную бумагу, погладил обложку. – Хорошо, очень хорошо. Вы перерисовывали картинки? И как они вам?

– Несложные, – пожала плечами Тайрин.

Старикашка вдруг залился дребезжащим смехом.

– Несложные! Несложные картинки! Ну да, ну да… Подождите-ка минутку.

Он скрылся в темноте башни, Тайрин и Си переглянулись. Странные клиенты у мастера Гуты. Вернулся старик уже без книги, но с двумя жестяными коробками. Ласково посмотрел на Тайрин, сказал:

– Славная девочка… умная, порывистая, легконогая и быстроглазая. Как тебя зовут?

– Тайрин Литтэр, господин.

– Ну-ну… – хихикнул старик, – никакая ты не Литтэр, конечно. Скорее Лиар из клана Таров, да? Свежий горный ветер, несущий запах поднебесных лугов и талых ледниковых вод. Раскосые глаза, особая линия подбородка и, конечно же, длинная тонкая шея. Лиаров сложно спутать с хофоларами из других кланов, да… Но ты права, девочка, хофоларам удобнее всего притворяться хэл-марами, для многих они на одно лицо.

Тайрин понадобилась целая минута, чтобы осознать, что сейчас сказал этот всклоченный старикашка. Ее имя. Ее настоящее имя. Имя их рода. Тайрин Лиар из клана Таров. Она расправила плечи, вскинула голову.

– Вы ошибаетесь, господин.

– Да неужто? – хмыкнул он и посмотрел на Си. – Ну а ты, милая? Впрочем, не мучайся, придумывая очередную ложь. Я и так вижу, что ты издалека. Что ж, идите, славные девочки, вот вам за труды.

И он сунул в руки каждой по жестяной коробке, в которых обычно продавали леденцы.

– Мой поклон мастеру Гуте! Конфетами его можно не угощать, читать он любит больше, чем сладкое! – захихикал он им вслед.

Около Библиотеки Си сказала:

– Давай забежим к Джангли. Никто ведь не узнает, сколько мы пробыли у этого старика. Может, мы его дом долго искали или он посадил нас чай пить… Я дочитала очередную «очень интересную» книгу, жажду обсудить с ним прочитанное!

Тайрин завистливо вздохнула: Си читала в два раза быстрее ее.

– Что он дал тебе в этот раз? – спросила она.

– Не поверишь: «Жизнь камней». Но она не совсем о том, о чем я думала.

– Не о камнях?

– О камнях, но… с другого ракурса.

– То есть?

– Ну, я думала, там будет о камнях… о разных породах камней, о том, как они образуются и для чего нужны, а там рассказывается про то, что все камни – живые, что у них своя цивилизация, только очень медленная, и что при желании можно подружиться даже с камнем. В общем, своеобразный взгляд на привычные вещи.

– Ты не согласна?

Си пожала плечами. Тайрин понимала, что недоверие Джангли ее раздражало. Она прочитала уже пять книг из его Библиотеки и хотела скорее заполучить ту, ради которой пустилась в опасное приключение. Но Тайрин были интересны любые книги синего треугольника. И чем больше она читала, чем больше разговаривала с Джангли, тем больше находила подтверждений: мы все, даже камни, – нитки единого полотна. Перережешь одну – распустится остальное.

Тайрин вздохнула:

– Хорошо, забежим к Джангли. Ненадолго. Ты даже не представляешь, каким занудой может быть Тумлис.

– Мастер Гута вступится за нас, – без тени сомнения ответила Си.

Только поздно вечером Тайрин вспомнила про коробку с леденцами. Тинбо все еще не вернулся из мастерской, и ей было грустно. Она открыла коробку и тут же захлопнула. Посидела немного. Подумала. Потом выглянула из комнаты. Мама с Эйлой на кухне, бабушка возится с Элту, папа и Хетл, наверное, рубят дрова. Тайрин проскользнула в подвал. Зажгла свечу. И снова открыла коробку. Внутри лежала почти книга – стопка исписанных ровным красивым почерком листов.

«Реестр исчезнувших народов (неофициальная версия)». Тайрин начала перекладывать страницы, всматриваясь в слова. Хофолары, итарийцы, халаимы, биетагосы и еще десяток народностей, от которых не осталось и следа. Их история, описание их земель, верований, традиций и причин исчезновения. «Истреблены в ходе Первой имперской войны… истреблены в ходе Второй имперской войны… истреблены по высочайшему указу в год второй после Третьей имперской войны…» К концу реестра ее уже подташнивало. За сухими цифрами и фактами вставали в воображении Тайрин живые люди, такие же, как ее бабушка, родители, братья и сестры. Они, хофолары, тоже были в этом списке. Тайрин жадно впивалась в буквы, рассказывающие о ее народе.

«Испокон веков хофолары занимали горную гряду, разделяющую Халаимское княжество и хэл-марский лес. Здесь они выращивали овец, огородничали, занимались охотой и рыбной ловлей».

«Форма правления – совет старейшин. От каждого клана выбирался человек, представляющий интересы клана на общем сходе старейшин каждое полнолуние».

«Ведьмовство – одна из отличительных черт многих хофоларских женщин. Они умеют входить в транс во время танца, пения или рукоделия, вступая в живой контакт с природой и угадывая изменения погоды или приближение катаклизмов, отводя стихийные бедствия. Ведьм почитали наравне со старейшинами кланов».

Кто мог написать про все эти народы, кто мог все это знать? Тайрин снова вернулась к первому листу. Она не сразу заметила мелкие буквы на самом верху: «Мнв Лура». Мастер над ветрами Лура! Так это он и есть – автор? Но откуда он знает? Разве он хофолар? Или итариец? Или халаим? Нет, он книжник, он не может быть никем из покоренных! Но ведь отец Челисы стал… Да, но он сначала разбогател, а этот мастер наблюдает за облаками, ветром, следит за погодой. На этом не разбогатеешь. Тайрин снова уткнулась в книжку, пролистала до конца. Последним народом, который описывал Лура, были риланцы.

«Риланцы – коренные жители Риланской долины, уничтоженные императором Вандербутом III во время строительства города Рилы на месте их священной рощи…» Тайрин медленно положила последний лист в стопку. Риланцы. Они живут на их земле. На их могиле.

«Те из них, которые присягнули на верность новому владыке земель, стали первыми жителями города Рилы – книжниками – и получили большие льготы и привилегии. Остальные же были убиты и похоронены в общей могиле, местонахождения которой никто не знает. Священная роща риланцев, окружающая сейчас город, потеряла свою неприкосновенность и нещадно вырубается».

Так вот почему в лесу вокруг Рилы так много бьюи! Этот лес был когда-то священным лесом риланцев! Тайрин почувствовала, как зудит ее кровь. Она вскочила, сосредоточилась на пламени свечи и начала танцевать. Священная роща риланцев. Ведьмовство женщин Хофоларии. Она – хофоларка, живущая на земле риланцев. Она ведьма. Она танцует.

На следующее утро Тайрин поймала Си перед Библиотекой, радуясь, что та пришла раньше Ауты и Бьёке.

– Что было в твоей коробке?

– То есть? – не поняла Си.

– Мастер над ветрами дал нам вчера по коробке. Что было в твоей?

– Леденцы.

Тайрин отпустила руку Си и выдохнула. Леденцы. Конечно. А у нее – книга. Почему?

– А у тебя?

– Что?

– У тебя разве нет?

– А, нет, конечно, леденцы. Я просто не поняла эту его последнюю фразу. Про мастера Гуту, что не надо его угощать. Что она значит?

Си пожала плечами.

– Да ничего. В смысле, то и значит: это вам за труды, а с мастером Гутой я расплачусь по-другому. Что тебя тревожит?

– Я не знаю.

Они стали подниматься по ступенькам Библиотеки, их окликнули Аута и Бьёке, они пошли все вместе. Разговор завертелся вокруг праздника в честь окончания Третьей имперской войны, который будет уже на следующей неделе. Стало известно, что в город приедет сын императора, наследник престола: смотреть какой-то особенный спектакль в их театре.

Тайрин в разговоре не участвовала.

«Почему Си – леденцы, а мне – книга? Почему он сказал так про мастера Гуту? Он понял, что я хофоларка, а про Си сказал… ничего. Сказал, что она издалека, и что-то там про вранье. Что мне делать? Куда спрятать этот «Реестр»?»

Книгу Тайрин взяла с собой. Не могла оставить ее дома, не могла так рисковать: мало ли что это за старик, а вдруг придут с обыском прямо сегодня, пока она торчит в Библиотеке? А дома бабушка и Элту. Ночью спрячет ее лесу. Или… может, отнести ее Джангли?

Она вспомнила, что прочитала вчера в «Реестре»: хофоларки – ведьмы. Не только через танец и пение, но и через рукоделие они могли прикоснуться к миру духов, миру природы. Исчезнувшие народы. Мастер над ветрами, который где-то по крупицам собрал факты о них всех. Риланцы. О, светлые литы, книжники – это последние риланцы, еще один исчезнувший народ! И они тоже прячутся от Империи, как и хофолары! «Да, только им разрешили спрятаться. Присягните на верность императору, дайте вырубить свою священную рощу и – живите». Тайрин фыркнула. Давали ли такую возможность хофоларам, итарийцам, биетагосам? Или они стерты с лица земли, потому что не позволили рубить свои леса?

Тайрин посмотрела на мастера Гуту, который задумчиво стоял у окна. Что его связывает со стариком из башни? И почему мастер над ветрами доверился ей? Ведь, открыв свою коробку, она могла тут же донести на него. Но он доверился. Почему?

И вдруг Тайрин поняла, что хотел сказать мастер над ветрами. Конфетами с мастером Гутой делиться не надо, конфеты съешьте сами. А мастеру Гуте отдайте книгу. Но зачем мастеру Гуте такая книга? Спросить об этом было некого, и она просто выполнила зашифрованную просьбу старика. Незаметно подсунула стопку исписанных листов под бумаги на столе Гуты. Он отправил их к этому странному старикашке, пусть он и разбирается с его подарками. А она знает теперь так много, что вот-вот лопнет голова.

Лето было жаркое, душное. Гостевой сезон в Риле подходил к концу, и все в Библиотеке и других мастерских ждали каникул. Тинбо ходил по дому мрачный, будто думал какую-то невеселую думу, но делиться ею не хотел. Каждый вечер они вроде бы гуляли все вместе, как раньше, но Тайрин чувствовала, что между ней и друзьями растет стена. Иногда ей целый вечер нечего было сказать Ауте и Бьёке, а их разговоры казались скучными. Другое дело Си! Часто во время прогулок они шли позади всех и шептались о прочитанных книгах, о Джангли, обо всем, что теперь знали. Но вскоре их компания рассыпалась на парочки: Бьёке уходила с Мэтлом, Аута с Тинбо, а Тайрин и Си, поболтав еще немного, расходились по домам. Летними ночами домом Тайрин становился лес. Она убегала туда, как только прощалась с друзьями, и возвращалась часа через три, чтобы не пугать своим отсутствием родителей. Но на рассвете уходила вновь, ведь теперь в ее распоряжении были еще три лазейки в городской стене. Все свои выходные она тоже тратила на прогулки и чтение в лесу.

Два сиреневых камешка

Тайрин и Тинбо возвращались от Вишшеров, со свадьбы Элуты, их младшей дочери. В саду Вишшеры раскинули шатер, какие ставят на свадьбах книжники, но украсили деревья атласными лентами – белыми и голубыми, по-хофоларскому обычаю. Кто обратит внимание на ленты? Дети бегали возле шатра и хохотали, и радостнее всех – Элту. Тайрин смотрела на него сейчас и с облегчением думала, что никакая страшная тень больше не стои́т за его спиной, никакая болезнь не угрожает ему. Взрослые разбились на группы: мужчины рядом с женихом, женщины – рядом с невестой. Ровесников Тайрин и Тинбо не было. Они вдвоем оказались посередине, еще не взрослые, уже не дети. Переглянувшись, Тайрин и Тинбо молча разошлись: Тинбо – приветствовать жениха, Тайрин – невесту.

Элута была очень красивая в ярко-зеленом платье. Тайрин подумала, что если бы им не приходилось притворяться хэл-марами, платье на невесте было бы хофоларское – нежно-голубое, расшитое мелкими цветами, а на голове – прозрачная накидка, схваченная голубым обручем. Элута ласково ей улыбнулась, но Тайрин заметила, что глаза ее печальны, что ей страшно. Ее мать что-то нашептывала дочери на ухо, та послушно и рассеянно кивала. Элуту выдавали за Тикна Гаррэта. Он был старше ее вдвое, но вроде бы хороший, а главное – хофолар. Все взрослые так и говорили: «Главное – хофолар». Тайрин увидела в женском кругу тетю Ителу, обнялась с ней, поискала глазами Эйлу и спохватилась: Эйла вышла замуж за хэл-мара, на такие праздники ее больше не позовут.

Вдруг она услышала обрывок разговора:

– Про вашу красавицу спрашивал Рилс Вишшер.

– Про Тайрин?

– Да. Сколько ей сейчас?

– Пятнадцать…

– Я так ему и сказала!

Мамин голос был растерянным, а тот, другой, – очень довольным. Тайрин не стала оборачиваться. Рилс Вишшер! Сколько ему лет? Он же когда-то давно сватался к Эйле, а она ему отказала!

Тайрин еле дождалась, когда закончится обряд, и уговорила Тинбо сбежать с праздника.

– Папа убьет нас!

– Да он даже не заметит!

И вот они идут по вечернему июльскому городу вдвоем, и Тинбо говорит:

– Не сегодня завтра, сестренка, к тебе придут сваты.

– Младший Вишшер?

– Да. В мужском кругу только об этом и говорили. Ну, что ты будешь следующей невестой.

Тайрин насмешливо фыркнула.

– Сколько ему лет? – размышлял Тинбо. – Наверное, уже тридцать, да? Интересно, почему он до сих пор не женат? Наверное, потому, что похож на обожравшуюся жабу. Или, может, потому, что…

– Перестань, – попросила Тайрин, улыбнувшись против воли. Рилс и правда напоминал жабу.

– Как несправедливо и вообще глупо! – сказал Тинбо. – Почему мы должны жениться только на своих? Эйла вышла замуж за того, кого любила, и что? Ее даже не зовут теперь на семейные праздники!

– Они боятся, что станет известно о нас… ну, кто мы на самом деле.

– А как по мне, так это все предрассудки. Книжники не звери, никто не посадит нас в тюрьму только за то, что мы хофолары.

На другой стороне улицы они увидели Челису с компанией. Лайпса среди них не было. Челиса смотрела на них и будто гипнотизировала Тинбо.

– Я подойду, – сказал он.

– Она тебя даже не позвала! Только посмотрела!

– Она невеста моего мастера, Тари.

– Ну и что? Разве ты обязан подходить к ней на улице каждый раз, когда видишь?

– Нет. – Тинбо подумал. – Но мне самому хочется.

Будто лопнула связывающая их нить, чуть только эти слова сорвались с его губ.

Тайрин пошла вперед не оглядываясь. Тинбо направился к Челисе и ее друзьям. Тайрин уходила и чувствовала: они все смотрят, как она идет одна-одинешенька по улице, а брат оставил ее, чтобы засвидетельствовать свое почтение Челисе, невесте Лайпса, своего драгоценного мастера! Тайрин хотелось плакать, но она вскинула голову и сжала кулаки. Нет уж, не дождутся они ее слез. Тинбо уж точно.

Он догнал ее через какое-то время и пошел рядом. За руку не взял и не заговорил. И хотя Тайрин тоже хотела молчать, у нее вырвалось:

– Иногда я чувствую себя такой одинокой в этом городе и…

– Пойдем домой, Тайрин, – устало сказал Тинбо. Он даже не дал ей договорить.

И они повернули домой. Вместе поужинали, а потом расстелили кровати. Тайрин лежала, глядя в потолок, и вспоминала, как шла одна по улице, а Тинбо шел к Челисе. Он мог сказать: «Давай подойдем вместе, что тут такого, ведь ты моя сестра». Не сказал. Почему? Испугался Челисы? Или Лайпса?

– Ты могла бы быть его невестой, если бы захотела, – сказал вдруг Тинбо.

– Не говори ерунды.

– Его знают все девушки Рилы, он молод, красив и богат. Он может выбрать любую. Любую, Тайрин! Но стоит тебе позвать, он бросит всех и придет.

– Даже Челису?

Тинбо промолчал.

– Отвечай!

Она посмотрела на него сквозь полумрак комнаты. Тинбо тоже повернулся к ней. И сказал:

– В кармане он носит два камешка. Он мечтает, что однажды ты станцуешь под их музыку.

Ночью Тайрин не спала. Она водила пальцем по спинке кровати, и ей мерещились два камешка в горячих руках Лайпса. «Он не мой жених. Он женится на Челисе. Но зачем тогда он носит в кармане два камешка? Для меня. Мы принадлежим друг другу, несмотря ни на что».

– Скажи ему, что я хочу встретиться. Что я станцую для него, – прошептала Тайрин, будто падая в пропасть и втайне надеясь, что Тинбо уже спит и не узнает, какая она слабая и жалкая.

Но Тинбо ответил:

– Хорошо. Я скажу.

– Буду ждать его у нашей лазейки. Завтра, сразу после заката.

Он пришел, и у Тайрин опять что-то щелкнуло в сердце. Она давно не видела его и успела забыть, какой он красивый. Такими рисуют в книжках императоров старых времен. Она кивнула ему и поскорее выбралась из города, она ждала этой встречи и боялась ее. Молча они спустились по косогору. На лугу Лайпс сказал:

– Я знаю, что ты ходишь за стену, Тари.

– Мы и сейчас за стеной.

– Ты ходишь танцевать. Ты танцуешь, как ведьма!

– А откуда ты знаешь, как танцуют ведьмы, а, Лайпс?

Он замялся, но ненадолго:

– Я читал в книгах.

«Которые тебе недоступны», – говорил весь его вид. Тайрин подняла бровь.

– В книгах с синим треугольником? Ведь в других о ведьмах не пишут.

Лайпс запнулся, глянул на Тайрин. Похоже, он испугался.

– Вам ведь нельзя их читать, Лайпс. Даже для книжников есть запреты.

– Тебе тем более нельзя! Ты и читать-то не умеешь! Откуда ты про них знаешь?

– Мммммм… может, потому, что я ведьма?

Она обошла вокруг него, чувствуя, как напряжение растет, как ему и страшно, и стыдно, и больно, и интересно, как его сжигает давняя любовь к ней и как он старается выпутаться.

– Тинбо сказал, ты носишь в кармане два камешка.

Лайпс сдвинул брови, сунул руку в карман.

– Это ничего не значит. Я люблю Челису и женюсь на ней. Все в прошлом, Тари.

– Меня зовут Тайрин.

– И я расскажу Челисе, что мы с тобой встречались. Мы поклялись, что между нами не будет тайн.

Она подошла к нему совсем близко. Лайпс смотрел ей в глаза и говорил:

– У меня там все обговорено, понимаешь? Мне спокойно с ней и просто. С тобой же ничего не поймешь: то ты со мной, то нет. То ты ласковая, то будто ледяной водой окатишь. Я не могу так. Мне нужна уверенность.

Тайрин усмехнулась, встала на цыпочки, поцеловала его в губы и сказала:

– Прощай, Лайпс.

– Прощай, Тайрин.

Он взял ее руку и положил в раскрытую ладонь два камешка. Они были необычными, дымчато-сиреневыми и теплыми. Лайпс закрыл ее ладонь, спрятал их от всего света. А потом ушел. Он уходил, она смотрела ему вслед. «Мы поклялись, что между нами не будет тайн». Именно эти слова убедили Тайрин, что он действительно любит свою невесту, а Тинбо ошибся. Она больше не нужна Лайпсу. Она свободна.

Тайрин расхохоталась и начала свой танец, самый легкий и быстрый из всех. Лайпс смотрел на нее с холма, пока она танцевала.

Однажды она вернулась из леса домой и увидела, что у мамы заплаканные глаза, папа очень сердит, а Тинбо собирает вещи.

– Что случилось?

Мама только рукой махнула: пусть сам рассказывает. Тайрин зашла в их комнату, встала у двери.

– Куда ты? Ты поссорился с папой? Почему мама плакала?

Тинбо вздохнул и запихнул в мешок еще одну рубашку.

– Лайпс попросил меня переехать к ним в дом.

– Что?! Зачем?

– Ну… ты же знаешь, у него отец умер, и он унаследовал мастерскую.

– Умер? Мастер Секо? Я не знала.

Тинбо покачал головой:

– Я говорил тебе, но ты витала где-то в своих мыслях.

– Ладно. – Тайрин приняла упрек. Ей и в самом деле было не по себе. Лайпс осиротел, а она даже не знала! – Когда это случилось?

– Месяца два назад.

«Когда мы с Си искали другую Библиотеку, – поняла Тайрин. – Неудивительно, что я не услышала Тинбо».

– Но зачем ему ты? Почему ты должен жить с ним?

– Он не справится без меня, Тари.

– Не называй меня так!

– Прости. Прости, Тайрин. Но это правда, он там совсем один, и Челиса говорит, что…

– У него есть невеста, он не один!

– Слушай, ты сама отвергла его.

У Тайрин побелели губы, но Тинбо не заметил, он продолжал говорить горячо и взволнованно:

– При чем тут невеста? Я говорю о мастерской! Он унаследовал ее, но мало что понимает в стекле, а я понимаю, я должен ему помочь.

– Почему ты?

– Я его друг.

– Ты мой брат!

– Я им и останусь!

– Нет, Тинбо, не останешься. Вот увидишь, они велят тебе выбирать.

Тайрин села на кровать, спрятала лицо в ладони. Распущенные волосы закрыли ее всю, будто спрятали от целого мира. Тинбо сел рядом, обнял ее за плечи.

– Ну, сестренка, чего ты так расстроилась? Мы будем видеться с тобой хоть каждый день, хочешь?

Она в отчаянии помотала головой. Тинбо не понимает!

– Она мстит мне. Челиса. Мстит за последнюю встречу с Лайпсом.

– Перестань…

Но Тайрин была в этом уверена. Челиса узнала – Лайпс сам сказал ей – и выбрала самое жестокое, что можно было придумать: разлучила ее с братом. «Это я виновата, нельзя было встречаться с ним, – подумала Тайрин. – Не потому, что я жалею о той встрече, нет, не жалею, без нее я бы не освободилась от него, так и осталась бы в плену. Но этой встречей я дала ей повод забрать Тинбо и не мучиться угрызениями совести».

– Почему надо обязательно жить у них в доме? Почему не здесь? – спросила она, не поднимая головы.

– Не знаю. Наверное, так удобнее.

– Нет, просто они хотят утянуть тебя на свою сторону, сделать так, чтобы ты отказался от нас, от меня, от Хофоларии.

Тинбо покачал головой и в этот момент так напомнил ей Лайпса, что она выпалила, неизвестно зачем:

– Я умею читать! И писать.

– Что?

– Да. Мой мастер над словами научил меня. А твой? Что он дал тебе?

Тинбо помолчал.

– Дружбу. Возможность заниматься любимым делом. Пойми, Тайрин, я выбрал это дело, и я…

– Не ты его выбрал! Тебя отправили туда на Отборе! Ты мог попасть куда угодно! В любую мастерскую города!

– Да… да, но так ведь в этом и смысл, да? Не я его выбрал, дело выбрало меня. И это было правильно! И я смогу пробиться, как отец Челисы, разбогатеть, помогать вам! Я выбьюсь в люди, стану книжником и вас вытащу!

– В люди? – ошеломленно замерла Тайрин. – Выбьешься в люди? А сейчас мы кто?

У нее не осталось слов. Ей не переубедить брата. Он даже не обратил особого внимания на ее секрет, будто она все выдумала, будто она и не может научиться читать. У него за спиной стоит Лайпс и насмешливо ей улыбается, давая понять, что ее битва проиграна.

– Послушай, – сказала она, – я прочитала столько книг, я знаю правду об Империи, и я не хочу быть книжником. Я хофоларка, я ношу огонь в своем сердце, а ты продал его за призрачную дружбу Лайпса.

– Тайрин! Ты ведь шутишь, да? Про чтение? Ты назло мне так говоришь?

Она ушла и с этой ночи стала спать с бабушкой на кухне. Даже когда Тинбо на следующий день переехал в дом Лайпса, Тайрин не вернулась в их детскую.

Танцы за стеной

Лето шло на убыль, и всех отпустили на две недели – отдыхать. В последний рабочий день Тайрин и Си снова не пошли на обед, чтобы навестить Джангли, вернуть прочитанные книги и попросить новые.

– Надо как-то уговорить его, ведь мы не сможем принести их через семь дней, Библиотека еще будет закрыта, – сказала Си задумчиво.

В последнее время она вообще была рассеянной и молчаливой, будто пыталась принять какое-то трудное решение, но, если Тайрин спрашивала, что случилось, недоуменно пожимала плечами: ничего не случилось, все в порядке, с чего ты взяла?

Джангли ждал их. Он даже принарядился – надел на голову бумажную пилотку, а еще сказал:

– Сегодня познакомлю вас с пыховником! Он такой милашка! Обожает пыль! Поэтому у меня в Библиотеке ее не найти, он всю съедает. Правда здорово?

Из темноты книжных полок выскользнул меховой шарик на коротких ножках, с плоской улыбчивой мордой.

– Ой! – воскликнула Тайрин и подхватила малыша на руки. – Настоящий пыховник! Я читала про них в той книге…

– Ага! – радостно завопил Джангли.

– Они селятся в разных пыльных местах, потому что питаются одной пылью, да?

Пыховник потерся лбом о ее подбородок и заурчал почти как кошка.

– Какой милый, вот бы такого домой! Чтобы не убираться, – улыбнулась Си и добавила умоляюще: – Можно мне уже книгу истин, Джангли? Ну пожалуйста.

Джангли вздохнул и не глядя, как он всегда и делал, будто находил книги по запаху или точно знал, где стоит каждая из них, снял с какой-то полки книжку в темно-синей обложке.

– Ее неинтересно читать. Скукотища!

Си вцепилась в книгу так, будто от нее зависела чья-то жизнь. Потом осторожно перелистала страницы.

– Но… – сказала она, не поднимая головы от книги. – Здесь же ничего нет! Она пустая!

– Ага, – равнодушно отозвался Джангли. – Я же говорю – скукотища. Хотя…

– Что?

– Послушай. – Джангли зачерпнул своей огромной ладонью Си, будто воды набрал, и поставил на стопку книг, чтобы смотреть ей в лицо. – Ты так упорно просила эту книгу, я думал, ты знаешь, зачем она тебе. Нет?

– Ну, я… я слышала о ней. Много всякого. Что можно прочитать в ней о своей жизни и…

– О! Старые выдумки!

– Выдумки? Кто бы говорил!

В голосе Си послышались ехидные нотки, и Джангли нахмурился. Он взял у Тайрин пыховника и посадил его на верхнюю полку ближайшего стеллажа. Оттуда сразу же раздалось чавканье.

– Милая девочка, – строго сказал Джангли, – ты будто бы не очень веришь в мое существование?

– Я? – Си опять усмехнулась. – Трудно не верить в существование того, кто уже месяц кормит меня скучными книгами, может запросто поднять меня с пола в своей ладони, а при первой встрече сунул меня в карман пальто…

Джангли рассмеялся и погрозил ей пальцем.

– Вот-вот! Помни об этом!

Он потер руки, перенес Тайрин к Си и сказал:

– Я расскажу вам об этих книгах. Никто не знает, сколько их было написано и куда они разлетелись по мирам и пространствам… Тайрин, я давал тебе книгу «Миры и пространства»? О, тебе понравится! Возьми сегодня! Хотя нет, сегодня я приготовил для тебя нечто особенное, вот, держи. – И он сунул ей толстую потрепанную книгу. – Но вернемся к книге истин, или, как некоторые предпочитают ее называть, книге-судьбе. Считается, что страницы этих книг пусты, пока не попадут в руки человеку, которого признают своим, и тогда они начнут писать его жизнь, сочиняя на ходу все, что в голову взбредет.

– И это будет сбываться? – задумчиво прошептала Си.

– Точно! Именно так! Но…

– Что?

– Может, все совсем не так?

– А как?

– Не знаю, милая девочка, я не знаю. Читай книгу, может, что-нибудь и поймешь.

– Но тут пустые страницы, как ее читать?

– Найди способ. Знаешь, ведь такие книги на дороге не валяются. Кстати, про дороги. Некоторые из этих семи книг… я говорил, что их всего семь?

Тайрин и Си покачали головами.

– Да, пожалуй, семь, сколько же их еще может быть? Но точно никто не знает, конечно. Так вот, некоторые из них пишут не жизнь, а всего лишь дорогу, они – сборники карт, особенных карт, которые подскажут, куда идти и где лучше оказаться в тот или иной момент своей жизни. А некоторые отвечают на самые мучительные вопросы…

Джангли погрузился в долгое раздумье. Где-то наверху колокол возвестил об окончании обеда. Тайрин тронула хранителя тайной Библиотеки за палец.

– Нам пора.

– Да-да… Вот ваши книги, вернете через семь дней, – сказал он отрешенно, будто впадая в дремоту.

Ни Си, ни Тайрин не решились продлить срок чтения до двух недель.

В этот самый жаркий месяц года книжники старались уехать из каменной Рилы на побережье или в лесные поместья, а остальные горожане получали возможность побыть дома, поработать в своих маленьких огородиках, послоняться без дела по улицам, побыть с детьми. Си уехала куда-то с Янитой, Бьёке нянчила младших братьев и гуляла с Мэтлом, Аута рисовала, Тинбо пропадал в мастерской и почти не заходил домой, обижая родителей, а Тайрин сбегала за стену.

Джангли дал ей почитать удивительную книгу. В ней кто-то (имя – белая полоса на обложке) рассказывал о танцах. О танцах хофоларских ведьм, хэл-марских шаманок, риланских жриц, атуанских травниц. Все они были похожи и говорили о главном: мир огромен, но ты – его часть, танцуй, чтобы поймать и удержать ту нить, что вплела тебя в полотно вселенной, чтобы узнать ее тайны, наполниться и поделиться. Танцуй!

Тайрин полюбила лес, что был когда-то священной рощей риланцев. После того как император объединил все земли, упразднил все религии, люди перестали бывать здесь. А лес ждал их, он хранил их песнопения и танцы, он был пропитан звенящим воздухом их молитв, надежд, радости, скорби. Тайрин, трогая ладонью стволы, ощущала музыку.

Она бродила между деревьями, прикладывала к ним ухо, пытаясь услышать шепот, уловить тайный язык. Она хотела почувствовать себя риланкой. Той, что не стала книжником, а осталась в своей земле, превратилась в прах, проросла новой травой. Осталась риланкой.

«Может быть, нам всем нужно было покориться? – думала Тайрин, раздвигая коленями высокую траву. – Может, лучше было бы сдаться императору, забыть свой язык, но получить в дар все книги мира и возможность ходить в театр?» Она не могла найти ответа и начинала танцевать. Прав был неведомый автор книги – в танце можно многое понять, увидеть и услышать. Женщины Хофоларии испокон веков танцевали, пели и пряли – и так находили ответы на свои вопросы. Потеряв Хофоларию, они разучились танцевать и петь, а умение шить и прясть стало способом получить хорошее место на Отборе. Но она… она – Тайрин Лиар из клана Таров, она будет танцевать, как научили ее огонек в подвале, литы и книга в синей обложке.

Она знала теперь, какую музыку нужно уловить среди стволов вековых деревьев и диких трав, чтобы пошел дождь, и какой танец станцевать, чтобы этот дождь остановить. Как призвать весну, чтобы зазвенели ручьи и проснулись травы, или задержать зиму, чтобы белки успели спрятать в своих кладовках побольше орехов. Белки прыгали ей на плечи и терлись мордочками о ее щеки. Тайрин смеялась и гладила пушистые рыжие спинки. Иногда ей казалось, что она понимает белок лучше, чем людей.

Хетл и Эйла наконец смогли купить крохотный домик на окраине Рилы. Тинбо с Тайрин помогли им отремонтировать его и перевезти вещи. Дом стоял на нечетной стороне и был выкрашен в голубой цвет. Тайрин с Тинбо почти не разговаривали, но в тот день Тинбо сказал, что Лайпс и Челиса назначили день свадьбы. Тайрин не удивилась, когда поняла, что ее сердце даже не шелохнулось. Она думала о своих танцах среди деревьев под розовеющим небом. Больше она не танцевала бездумно, как раньше перед Лайпсом и остальными. Теперь каждое ее движение имело смысл, создавало новый узор в пространстве, помогало расти ягодам и травам, нереститься рыбам и плодиться белкам, оленям, зайцам, всем живым существам. Раз риланцы бросили этот лес, она станет его другом и помощницей, она будет прясть из спутанного комка шерсти тугую и прочную нить лесных дней.

В первый же рабочий день мастер Гута положил перед Тайрин книгу под названием «Погибшая Хофолария. Правда и выдумки о тех, кто не сдался».

– Перерисовать за неделю.

Тайрин кивнула. Название обещало много открытий, но на обложке не стояла эмблема тайной Библиотеки и имя автора не было стерто. Она оглядела мастерскую. С Аутой и Бьёке они встретились еще на ступеньках и успели поболтать, пока поднимались, а вот Си нигде не было видно. Колокол прозвонил три раза – рабочий день начался. Должна быть веская причина, чтобы опоздать.

– Аута, ты не видела Си?

– Ой, и правда, где же она?

Мастер Гута глянул на них, потом на пустующий стол Си. Тайрин подумала, что, если Си заболела, ему, наверное, сообщат. Как жаль и как странно, что она даже ни разу не спросила, где живет Си, а ведь за последние полгода они стали по-настоящему близкими подругами! «Ничего я про нее не знаю… только то, что она искала какую-то важную книгу. И нашла».

И вот каникулы закончились, а Си не вернулась. Можно ли задерживаться и не приходить на работу, если ты сопровождаешь свою госпожу на отдых? Тайрин не знала. Она вообще ни разу не слышала, чтобы кому-то из побежденных можно было сопровождать книжников за стены Рилы. Горничными и дворецкими у богатых книжников работали книжники победнее, вот и всё.

За каникулы они будто повзрослели и еще больше отдалились друг от друга.

Аута встречалась с Гибо, красковаром. Бьёке рассказала Тайрин об этом.

– Она боится сказать тебе. Ну, из-за Тинбо, понимаешь?

Тайрин пожала плечами. Тинбо сам ушел от них.

– А ты? – спросила она. – По-прежнему с Мэтлом?

– Да куда я денусь, – чуть поморщилась Бьёке. – Похоже, мы так и поженимся.

Тайрин улыбнулась и обняла подругу. Ей было очень одиноко без Тинбо, без Ауты с Бьёке, у которых своя жизнь, без Си. И без книг с синим треугольником. Но как попасть в Библиотеку, как вернуть книгу Джангли, ведь без железных палочек Си ей не открыть замок, висящий на двери!

– Тари Литтэр, отпуск кончился, пора за работу, – проскрипел над самым ее ухом Тумлис.

Тайрин открыла книгу. Сначала нужно хорошенько рассмотреть картинки, которые ей предстоит скопировать. Их было немного, но все странные: хофолары изображались высокими и сутулыми, со злыми, оскаленными или такими высокомерными лицами, что куда там Челисе! Император же и его приближенные даже на картинках излучали доброту, благородство и ум. Внутри Тайрин заклокотал огонь. Хофолары не злобные тупицы! Они были гордыми, независимыми, они хотели жить на своей земле, любить свои семьи, они не были высокомерными и глупыми!

Никто никогда не узнает правды. Правду прячут в подвале за семью замками, ее охраняет джангли, с которым не всякий подружится, и не найти тех, кто этой правдой когда-то поделился, – все имена соскоблены с обложек. А вот эти лживые книги будут снова и снова переписывать и передавать из поколения в поколение, пока ложь не станет истиной. «Ладно, пусть, тогда я сама напишу, как все было. Прямо здесь», – Тайрин посмотрела на широкие поля книги. В голове у нее созрело круглое и твердое яблоко плана. И в тот момент ей казалось, что это не сложнее, чем украсть бумагу и краски для Ауты.

«Я расскажу всем правду. Прямо в этой лживой книге создам другую. Сама. А потом еще в одной. И еще. Сколько успею, пока меня не поймают», – решила Тайрин. Когда копия «Погибшей Хофоларии» была готова и лежала на столе переплетчиков, дожидаясь утра, Тайрин попросила у мастера Гуты разрешения остаться после работы.

И все сложилось бы иначе, если бы он не позволил. Но он разрешил ей, как всегда.

Мастер над словами Гута

Мастер над словами Гута не хотел жениться. Книги были его главной страстью, его любовью и заботой, зачем ему жена? Да, ему нравилась главная рисовальщица Олуота, смуглая сероглазая пьятанка. Да, император всячески поощрял межнациональные браки, а наместник прямым текстом заявил, что все книжники нижних рангов обязаны брать в жены девушек из побежденных народов. Но все-таки Гута не стал бы думать о женитьбе всерьез, если бы император вдруг не издал указ, который разрешал женам книжников и их детям учиться читать и писать. «Вот оно», – Гута до сих пор помнит, что это была его первая мысль, когда он услышал указ. Лазейка, чтобы официально научить Олуоту читать! Она такая смышленая, все схватывает на лету, и так беспомощна в своей безграмотности!

Тогда он еще не нашел окольного пути, по которому идут к грамоте его наиболее сообразительные ученицы сейчас, но уже понимал, что истинное просвещение – дать побежденным народам возможность читать книги на общеимперском!

Он сделал Олуоте предложение. И она согласилась. Между ними не было страсти, но было уважение и искренняя дружба. И он всегда жалел, что она ушла так рано, оставив его в одиночестве. Вот каесаны стараются как можно быстрее стать частью великой страны: называют детей имперскими именами, приходят на Громкие чтения целыми семьями, даже младенцев берут, дома разговаривают на общеимперском… И это правильно – так проще пробиться, устроиться в жизни. Через два поколения никто и не вспомнит, что они были когда-то жителями золотых бескрайних степей, что они были каесанами. Даже они сами не вспомнят. А пьяты цепляются за древние верования, чужаков не любят. Так что в семье Олуоты он так и не стал своим…

Гута смотрел на шумный вечерний город. Вечером в Риле всегда шумно. Бродит, скитается по улицам и своим непростым отношениям молодежь, старшие сестры и братья ведут малышей из домов взросления… Куда же пропала Си? Где ее искать? Она не появляется в мастерской уже две недели. Вчера он пошел в дом восемь по улице Спящей травы, но на его стук никто не ответил, и в окнах не горел свет, и вообще, кажется, дом давно покинут. Но как так может быть? Куда можно деться из Рилы? Даже если Янита уезжала на побережье и, допустим (отчаянная мысль, но все же – допустим), взяла с собой эту девочку… Не могла же она не знать, что каникулы длятся две недели! «Могла, – понял он тут же. – Она – могла. Она будто не из этого мира, чужая всему здесь. И эти ее книги… это вино… Ладно, посмотрим, что будет дальше».

– Мастер Гута!

Он очнулся от своих мыслей. Тумлис с перекошенным лицом стоял перед ним, держа на вытянутых дрожащих руках книгу.

– Что случилось, Тумлис?

Но от ужаса Тумлис не мог выговорить ни слова. Искривленным ртом он ловил воздух, пытаясь объяснить мастеру Гуте, что его так напугало, и тыча носом в раскрытую книгу на подрагивавших руках. Мастер Гута шагнул к нему.

Он знал эту книгу. «История Второй имперской войны в изложении для детей». Красивая книга, много картинок, широкие поля. И на этих самых полях, как раз напротив рассказа «Битва за горы. Изгнание хофоларов», – неуверенными детскими буквами написана совсем другая история. Уместившаяся на развороте.

«Мирные хофолары жили в своих горах и никого не трогали. Они выращивали орехи, фрукты, пасли овец, ловили рыбу. Они верили, что если уважать и любить друг друга, то мир будет добр к ним. Но пришел император и убил их всех. И беспомощных стариков, и совсем маленьких детей. Просто так, ни за что. Ему даже не нужны были их горы, император просто хотел войны».

– Она у переплетчиков лежала, прямо вот тут, у нас! А вчера мне вернули вот что! Заказчик вернул!

Тумлис протянул мастеру Гуте еще одну книгу. «Погибшая Хофолария. Правда и выдумки о тех, кто не сдался».

– Там то же самое! Заказчик говорит, что не заказывал таких книг, и требует вернуть деньги! В ней написано то же, что и в той! Мастер Гута!

– Тихо, Тумлис! – рявкнул Гута. – Я думаю.

– А сколько их еще тут может быть, мастер Гута, это ведь кто-то специально, кто-то вредит нашей мастерской! О, это Дитал, я знаю! Он нам завидует, все самые богатые клиенты у нас и…

– Тихо, тихо. – Гута похлопал Тумлиса по спине. Только истерики взрослого парня ему тут не хватало.

Но кто? Он бы подумал на Си, так внезапно появившуюся и исчезнувшую, но ведь «Погибшую Хофоларию» перерисовывала…

Тари.

А ведь он знал, что она никакая не хэл-марка. Брат сказал, он в таких вопросах не ошибается. Да Гута и сам смутно догадывался. Большой ошибкой было давать Тари на перерисовку книги про Хофоларию. Слишком она… непокорная, своенравная, дикая. Настоящая хофоларка. Если теперь узнают…

– Тумлис, – как можно мягче сказал мастер Гута. – Тумлис, мы должны сохранить это в тайне.

– Что?!

– Конечно. Подумай сам, как отразится на работе мастерской, если об этом узнают. Начнутся допросы, обыски, расследования…

– Но уже знают! Тот заказчик знает! Дитал знает, будет ждать, когда мы оступимся и…

– А если это не Дитал?

– Нет?! А кто?

– Я не знаю. Но если это не он? Не надо выносить сор из избы. Книги перепишем, перед заказчиком извинимся…

– Они испортили подлинник «Истории…», его не восстановить!

– Восстановим. Никто не заметит, настоящих знатоков у нас мало, и они вряд ли будут заказывать такие книжки.

– Но…

Мастер Гута сдавил Тумлису плечо.

– Я не позволю навредить моей мастерской, – сказал он твердо.

– Но тогда они навредят нам!

– Тумлис! Отдайте мне книги. Забудьте. Слышите? Кто наш заказчик? Я сам договорюсь с ним.

Гута вырвал книги из рук Тумлиса и отошел с ними к окну.

Тари, Тари, огненная девочка, веселая и живая! Даже годы, проведенные за столом в мастерской, не смогли победить твой непокорный дух.

– Это кто-то из наших, – выдохнул Тумлис ему в спину. – Это сделал кто-то из своих. Я понял. Никто больше не мог. Кого вы выгораживаете?

Мастер Гута молчал. Тумлис развернулся и тихо вышел из мастерской, плотно прикрыв за собой дверь.

Тари, Тари… Гута горько усмехнулся. Надо же! Одна из побежденных народов подарила ему счастье семейной жизни и неизбывную боль потери, а вторая – положила конец его карьере, свободе и, скорее всего, жизни. «Впрочем, – подумал он, – ты – риланец, Гута, и кто вы, как не одни из побежденных?» Тари, Тари… Он не сердился на нее. Он понимал: она могла прервать его спокойную жизнь гораздо раньше и более подлым способом. Он-то видел, подглядел украдкой, как она старательно прячет под бумагами на его столе ту страшную книгу, написанную его отчаянным братцем!

О Лура! Когда Гута увидел, что он отправил ему в подарок (да еще таким способом!), он пришел одновременно и в ярость, и в отчаяние. Да в своем ли уме его брат?! Этот гений, запертый в башне Ветров своими страхами и выдумками, добровольно отказавшийся от благ цивилизации, потому что его-де «мучает совесть»! Будто это он, он, а не его давние предки продали Рилу императору за право быть книжниками! Вот и сидит он, великий исследователь и ученый, в своей круглой башне, смотрит на бескрайнее небо, редеющий лес под ним и ненавистный город. И пишет свои страшные книги. Книги, которые погубят Гуту.

«Реестр исчезнувших народов» бесценен. Если его уничтожат (а его, конечно, уничтожат, когда найдут), если убьют и брата, чья голова хранит все эти сведения (а его обязательно убьют, он ведь не постеснялся поставить свое имя на обложке рукописи!), то последние сведения о погибших народах будут потеряны навсегда.

Гута вздрогнул и решительным шагом вышел из мастерской. Он поднялся к себе в комнату, осмотрел шкафы и стал отбирать книги. Анатомический атлас, подаренный Янитой, «Реестр исчезнувших народов», написанный братом, его же «Миры и пространства», старая книжка «Братство», которую он любил в детстве и которую смог спрятать перед Вселенским костром… Еще два десятка важных, ценных, существующих, скорее всего, в единственном экземпляре. Он сложил их в мешок, мешок хорошенько завязал и отнес в тайник, про который знали только он и его брат. Потом сжег все свои заметки и наброски романа об одиноком мастере над словами, который тайно учит читать девочек, работающих в мастерской. А потом в его дверь постучали.

Было три часа ночи.

Мастера Гуту вели через весь город куда-то на окраину два очень вежливых человека. Со стороны, наверное, эту троицу можно было принять за приятелей, возвращающихся с затянувшейся вечеринки, если бы не некая схожесть скупых, заученных телодвижений его конвоиров. «Хорошо, что улицы безлюдны в этот час, – подумал Гута. – Не хватало еще, чтобы на меня глазели». Он шел и думал, что будет говорить на допросах.

«Отпустите их, – скажет он. – Я спровоцировал ее. Я научил ее читать и подсунул эту книгу. Ее семья ни о чем не догадывалась».

«Зачем?» – спросят они. И что ему ответить тогда? Как объяснить им, что он по-своему понимает слова великого Ригантэра, высеченные в зале Приветствий? Он убежден: нельзя лишать человека корней. Каждый человек должен знать, кто он, откуда и как жили его предки. Без этого все мы – безликая масса, серая, равнодушная, бесправная… Но говорить это им не имеет смысла. Он скажет им вот что. «Я влюбился, – скажет он, да, так и скажет, этому они поверят. – Она молодая и красивая, я одинок. Может, я даже женился бы на ней, а ведь женам книжников можно учиться читать. Не хотелось терять время, все-таки я уже не молод, – да, так и скажет. – Я уже не молод. И это я, и только я, рассказывал ей о Хофоларии». Но зачем? Они ведь спросят, не могут не спросить, это же самое главное, ключевое. Не книга их тревожит, о нет! Подумаешь, книга! Они их тысячами сожгли на костре тогда! Нет, они будут искать хофоларов, живых, настоящих хофоларов, тех, кто помнит, что он – хофолар. Лура говорил, по всей земле осталось едва ли больше сотни хофоларов – крупицы огромного, древнего, прекрасного народа. Если они начнут искать в Риле хофоларов, то найдут, конечно, найдут и истребят.

«Мой дед был хофоларом, – вот что скажет он им. Да, он совсем не похож на хофолара, но мало ли, кровь может смешаться по-всякому… они с Лурой родные братья, но разве похожи? Да, дед-хофолар, нет, лучше прадед, да, точно. – Прадед, он женился на риланке и осел здесь, но рассказывал моему отцу, а тот – мне о Хофоларии, мне было обидно, что хофоларов больше не осталось, я хотел, чтобы хоть кто-то знал о них, не важно кто. Я не думал, что мои истории увлекут молодую хэл-марку».

Гута стиснул зубы. Он будет врать так убедительно, как сможет, лишь бы они поверили, что семья Литтэр ни при чем. Ему было не очень страшно сейчас: он старый и он устал, а его частная библиотека… Надо сообщить Луре, уж он-то придумает, как спасти книги. А больше ему ничего и не надо. Пусть только не тронут Литтэров.

Когда проходили мимо башни Ветров, Гута поднял голову и увидел в окне силуэт брата. Гута вскинул руку, сжав пальцы в кулак – знак беды. «Спрячь мои книги, – молил этот кулак. – Спаси их и спасайся сам – беги из Рилы». Лура медленно кивнул.

Часть третья

Тайрин уходит

С этого времени он навсегда уверовал в единство по-настоящему мудрых людей со всеми прочими живыми существами, люди это или бессловесные твари, и в последовавшие годы скитаний немало усилий приложил к тому, чтобы научиться понимать тех, кто погружен в безмолвие, – глаза животных, полет птиц, величественные медлительные жесты деревьев.

Урсула Ле Гуин. Волшебник Земноморья

Мы ни мертвы, ни живы – мы в пути.

Наталья О’Шей (Хелависа). Океан

Каждое же из различных имен

указывает лишь на какую-то одну сторону

его существования в какое-то определенное время.

А. С. Байетт. Обладать

Протаптыватель тропинок

Осень тронула кисточкой лес. Нарисовала на зеленых листьях желтую кайму и багряные пятна. Обметала золотистой пыльцой траву, рассыпала рыжие всполохи по лугу.

Над рекой невиданным белесым зверем ходил на мягких лапах туман, тыкался мокрой мордой в скалы, в стволы деревьев, валялся на полянах, оставляя в траве клочья росистой шерсти. Листья падали, и весь лес шуршал хрупкой музыкой. Пряный, сытный грибной дух плыл по лесу.

Тайрин неспешно шла в этом запахе, собирая с земли орехи, набивая ими карманы. Не с кем поделиться. Родителям нельзя говорить, что она выходит за стену. Тинбо ее предал. Угостить Элту, который просто порадуется, не задавая вопросов, да потолочь в ступке, чтобы покормить беззубую бабушку. Как опустел их дом! Да и в мастерской тоска. Девочки заняты своими делами, им не до нее. Си нет. Исчезла, растворилась, пропала, и с каждым днем Тайрин все больше сомневается, была ли? Может, она просто привиделась ей? Но в дупле дерева хранится книга, которую Тайрин так и не вернула Джангли. И уже никогда не вернет: у нее нет волшебных палочек, открывающих любые замки, а еще – она не решится пойти туда без Си. Джангли запросто убьет ее за то, что задержала книгу. «У меня есть своя книга теперь. Украденная поневоле. Необыкновенная. Научившая меня танцевать и чувствовать воздух и землю». У Тайрин был выходной, и она решила бродить здесь до вечера, чтобы сбросить морок последних четырех книг, которые она перерисовывала и которые исправляла.

Тайрин потрясла орех. Это звук осени, ее музыка. Тайрин начала танцевать под стук орехов, под шорох листьев под ногами. Скоро придет зима. Все здесь уснет, замолчит, померкнет, и белый зверь-туман спрячется в реке, испугавшись вьюг. Только ветер и снег, только белое и черное. А Тинбо так и не вернется. «Он заколдован, я должна его расколдовать. Я должна станцевать особенный танец, как в той книге. Танец древних риланцев».

И она танцевала.

Две белки спустились с деревьев и уселись на краю поляны, глядя на нее. Она была благодарна этим непрошеным зрителям. Потом Тайрин покормила их с рук орехами. И бросила в реку два орешка – поблагодарила духов воды. А еще два закопала у края поляны – покормила духов земли. Осень только начинается. Пусть обойдется без потерь.

Она брела домой среди желтеющей, но все еще высокой травы, когда наткнулась на человека. Он был чуть постарше ее, огромного роста и такой широкоплечий, что у Тайрин не хватило бы рук, пожелай она его обнять. Густые, ярко-рыжие с огненной искрой волосы, а брови и ресницы – темные. Парень уставился на нее, будто она на его глазах превратилась из белки в девушку. Тайрин растерялась, ведь ни разу в жизни она не встречала никого здесь, лес был одинок, как она сама.

– Что ты здесь делаешь? – выпалила она.

Парень не ответил, лишь угрюмо глянул на Тайрин и пошел сквозь траву дальше.

– Эй! Ты как сюда попал?

Снова молчание.

– Ты что, немой?

Парень фыркнул.

– А, ты не говоришь на имперском!

– Все говорят на имперском, – сказал парень так свирепо, что Тайрин засмеялась. Надо же, какой сердитый, просто великан из сказки.

– Что ты делаешь?

– Работаю.

– Работаешь? Что это за работа такая – ходить по траве?

– Я протаптыватель тропинок.

– Чего?

Тайрин расхохоталась. Парень глянул на нее почти обиженно.

– Это хорошая работа, – угрюмо сказал он. – Хожу и протаптываю.

– А зачем?

– Ну, не самому же императору тут топтать…

– Императору? Здесь? При чем тут император?

– Этот лес сделали его… как уж… в общем, императорский сын охотиться тут будет. А для всех остальных лес закрывают. Только надо же его подготовить, больно он дикий. Кто-то буреломы расчищает, кто-то зверье прикармливает. Я вот тропинки топчу. Работа нетрудная, и платят много.

Тайрин прислонилась к дереву. Императорский лес для охоты. Вот во что они превратят ее дом. Протопчут тропинки, прикормят диких зверей. А потом всех убьют.

– Подожди! – Она побежала за парнем. – Это ведь все неправда? Император же в столице, зачем ему сюда приезжать?

Протаптыватель тропинок пожал плечами.

– Что, у него там своих лесов нет? А как же они… как можно закрыть лес?

Парень посмотрел на нее свирепо:

– Ты вроде не из книжников? И точно не из атуанцев, тебе тут вообще находиться нельзя.

Он ушел, а она все смотрела ему вслед, придавленная новостью. Маленькая белочка вспрыгнула ей на плечо. Тайрин погладила рыжую спинку. Протаптыватель тропинок сказал правду, она это чувствовала. Лес чувствовал. Белки, деревья, трава. Она побрела к дому и видела, что да, в этой части леса много народу: слышались голоса солдат, смех каких-то девушек.

– Эй! Кто такая?

К Тайрин бежали солдаты. Она попятилась. «Если они поймают меня тут, за стеной, мне конец. Нельзя бояться, страх меня выдаст». Белка на ее плече завозилась. Тайрин вспомнила протаптывателя тропинок, аккуратно сняла белку, посадила ее на ладонь и сказала:

– Я расчесывательница белок.

– Чего?

– А вы что, хотите, чтобы император смотрел на лохматых белок?

– Что-то ты не похожа на атуанку. На работы в лес набирали только атуанцев.

Она пожала плечами и пошла прочь. Сердце ее стучало быстрее и громче беличьего. «Ничего, – прошептала она. – Ничего страшного, милая».

– Стой! – завопили ей вслед, но Тайрин уже скрылась в лесу, спряталась за деревом, прижалась к нему всем телом. Белка соскочила на ствол и вскарабкалась наверх.

– Найдите ее немедленно! Узнайте ее имя! Вечером императорская охота, в лесу не должно быть посторонних! Живо!

Солдаты бросились врассыпную. Земля вздрагивала от их топота. «Ты не похожа на атуанку…» «Узнайте имя…» Огонь из букв вспыхнул в голове Тайрин. Слова книг синего треугольника пылали и пытались помочь. Тайрин обхватила себя за плечи, зажмурилась. «Я – Мира. Я Мира Ронифа, атуанка, сирота, я работаю в саду наместника Рилы. Я Мира. Я – Мира».

– Эй! Ты кто такая?

– Я Мира Ронифа, я работаю в саду наместника, он меня сюда отправил…

Двое солдат смотрели на нее. Они вспотели и запыхались от бега.

– Все ваши уже ушли, – сказал один, переводя дух, – тебе тоже надо уходить поскорее, пока не началась охота.

– Ладно.

– Слушай, Мира, а ты не видела здесь еще одну, рыжую такую?

Мира вцепилась в шершавую кору дерева. «Я – Мира».

– Нет.

– Уходи побыстрее, – снова сказал солдат. – И если увидишь кого из ваших, скажи, чтобы тоже убирались, а то сын императора будет считать вас дичью вроде оленей.

– Что?

– А что? Лес-то его, здесь никому, кроме его дичи, быть нельзя.

– Я Мира, я работаю в саду, меня сюда отправили…

– Да понял я, понял, все атуанцы такие тупые! Всё, привели лес в порядок – и молодцы. Домой иди, пока цела, и нас не задерживай, нам еще эту рыжую искать.

Они ушли, бряцая оружием, а Мира так и стояла у дерева, переводила дыхание, пытаясь осмыслить то, что она сейчас услышала. «Не видела здесь рыжую… нам еще рыжую искать…» Мира потянула прядь волос – она была золотого цвета. Будто она одна из лит. Мира опустилась в траву. Как у нее это получилось? Да, она читала в книгах синего треугольника, что такое возможно, но ведь даже Си не очень этому поверила. А у Тайрин получилось. Получилось стать другой! «Интересно, узнает ли меня мама? А Тинбо?» Она усмехнулась. Никто ее теперь не узнает. Дело не в цвете волос. Она понимала, что и лицо ее стало другим – тонким, узким, с большими зелеными глазами и нежным маленьким ртом. Оно вспыхнуло в голове, когда Тайрин назвалась Мирой, и приросло к ней. Ничего общего с темноглазой рыжеволосой хофоларкой.

Она повернула к дому. До заката оставался час или два. Надо еще суметь вернуть свое лицо, пробраться в Рилу и выспаться. Ее выходной закончился, завтра снова на работу. Она вышла из леса на луг и замерла.

Хрипели собаки, захлебывались злобным лаем, всхрапывали кони, люди сосредоточенно переговаривались и смотрели по сторонам. Впереди всех на сером коне сидел высокий черноволосый человек. Наследный принц, сын императора. Даже через большой луг Тайрин узнала его, ведь ей столько раз приходилось перерисовывать его портреты. Вокруг принца и чуть позади толпились всадники. Наместник Рилы, его сыновья, глава гильдии книжников, мастер над словами Дитал, хозяин театра, глава музея и – Лайпс. Он тоже был тут, самый молодой из всех. Он был взволнован близостью императорского сына и хотел отличиться, Тайрин видела это, она его хорошо знала. С мальчишеским восторгом, который пытался изо всех сил сдержать, он оглядывал лошадей, собак, охотников. Гладил по шее коня, посмеивался каким-то шуткам соседа. Несколько раз он глянул на Тайрин, но ничего не отразилось на его лице.

«Он меня сейчас даже не узнает, ведь я – Мира, садовница наместника Рилы, атуанка». И если бы была у нее крохотная надежда, что он вступится за нее перед сыном императора, она постаралась бы вернуть свой истинный облик. Но надежды не было. «В этом-то все и дело, – поняла она вдруг. – Не важно, что он книжник, а я хофоларка, что он богатый, а я – нет. Дело в том, что я никогда не могла бы ему довериться. Тот мальчик, что подрался со своим тощим приятелем из-за каких-то слов обо мне, давно в прошлом. Этот молодой холеный мужчина любит свою невесту и ничегошеньки обо мне не знает. И он не будет рисковать собой и просить для меня пощады у принца».

Миру и императорскую охоту разделял только широкий луг. Наследник престола что-то сказал и махнул рукой. Протрубил охотничий рожок, собаки оскалились. Егеря нагнулись, чтобы спустить их с привязи. Еще минута, Мира, и ты будешь дичью. Мира бросилась обратно в лес.

Собаки догонят. Любая собака быстрее человека. Собаки найдут. Их научили искать и загонять дичь. Ее порвут на куски, и никто не поможет, не спасет, не защитит, никто даже не узнает. Мира плохо знала этот лес. Его знала Тайрин, а садовница наместника Рилы атуанка Мира ходила только по тропинкам, протоптанным парнем с огненной головой. Мира слышала лай собак, их хриплое дыхание и бежала так быстро, как только могла, уводя погоню в непролазную чащу и бурелом, который не успели расчистить садовники.

«Я Тайрин, я должна снова стать Тайрин, Мира пропадет здесь, она не выберется». Но дыхание ее срывалось, а голова отказывалась верить, что можно вот так взять и загнать человека, натравить на него собак, и все эти мужчины, у которых есть жены и дети и которых ее брат называет «людьми», – все они будут просто смотреть, послушные воле императора!

Она выскочила к реке. Река была узкая, быстрая, но в ней был брод. «Я – Тайрин». Тайрин Лиар из клана Таров, хофоларка, танцующая на лугу, знает, что духи воды могут сбить со следа даже волка, главное – правильно их попросить. Она вытащила из кармана четыре ореха, кинула их в реку. И сама бросилась следом. Река подхватила ее, понесла. Духи воды кусали ее ледяными зубами, хватали холодными пальцами, но не тянули на дно. Она легла на воду, раскинув руки и ноги и позволив реке нести себя. Куда-нибудь. Подальше от этого места.

Тайрин слышала шорох камней по дну, течение струй, стук своего сердца. Она видела над собой закатное небо, розовое, золотое, сиреневое. Оставшиеся в карманах орехи выскользнули и плыли рядом с ней, как свита. Лес взобрался на скалу, и вода бурлила у ее подножья. Погоня отстала, а духи воды все сильнее стискивали Тайрин в холодных руках. Нельзя долго испытывать их терпение. Она поплыла к берегу, но никак не могла справиться с водоворотами и бурунами. «Я умру тут. Утону в этой реке. Духи воды спасли меня от мучительной смерти в зубах разъяренных собак, но взамен сами заберут мою жизнь». Вода заливала лицо, шумела в ушах. Сквозь грохот чудились далекие голоса. Кто-то схватил ее за шкирку, вытащил на камень. Тайрин закашлялась, сплюнула воду, с трудом разлепила глаза. Перед ней стоял протаптыватель тропинок. Последний солнечный луч горел в его волосах.

Он притащил ее в пещеру. Стянул с нее мокрую одежду и закутал в свой теплый сухой плащ. Он прижал ее к себе и растирал ее пальцы, а потом ладони и ступни. Этот чужой человек. И она молча и покорно слушалась его. Ей казалось, что она уже наполовину не здесь, что часть ее осталась в воде и по-прежнему плывет по течению.

– Давай, давай, просыпайся, слышишь? Как тебя зовут, ты помнишь свое имя? – Чужой человек с головой-солнцем все время что-то говорил на плохом имперском. Интересно, куда идет этот парень с солнцем вместо головы, зачем ему такой теплый плащ в начале осени? Тайрин блуждала взглядом по пещере, голова ее плыла. Вдруг парень так сильно сжал ее, что у нее хрустнули все до единой косточки. И прояснилась голова.

– Эй! – закричала она и попыталась вырваться.

– Слава Большедреву!

Он тут же ослабил хватку, выпустил ее из кольца своих рук, и Тайрин неловко поднялась, отошла на безопасное расстояние, но запнулась о его длинный плащ и упала. Он не шелохнулся, чтобы помочь ей. Зато разложил ее мокрое платье на нагретых солнцем камнях у входа в пещеру.

– Да как ты… – начала она, вдруг осознав, что он переодевал ее, как маленького ребенка, что он видел ее голой, что она полностью в его власти.

– Не кричи. Охота еще близко, – сказал он и сел спиной к ней.

Тайрин запахнула плащ. Что за странный человек спас ее? Она оглядела пещеру. В углу валялся мешок с лямками, такие носят бродячие торговцы. Мешок был забит до отказа. Этот парень собрался в долгую дорогу. Ведь не грибы же у него там.

– Откуда ты?

– Был в Риле.

– А куда идешь?

– Домой.

– А где твой дом?

Протаптыватель тропинок не ответил.

– Мне тоже надо домой, – вздохнула Тайрин. – Родители, наверное, с ума сходят.

Протаптыватель тропинок молчал.

– Как думаешь, сколько будет длиться охота?

– До утра.

– Вот грязный флигс! – выругалась Тайрин и посмотрела на реку. Вода была рыжей от закатного солнца.

Тайрин подошла чуть ближе к парню, так и сидевшему к ней спиной, потрогала свою одежду. Та была совсем мокрой.

– Можно я пока побуду в твоем плаще?

Протаптыватель кивнул.

Тайрин проверила карманы платья. Один орех, капля Тинбо и два сиреневых камешка Лайпса. Она подержала их в горсти, потом села рядом с рыжим протаптывателем тропинок.

– Спасибо тебе. Меня зовут Тайрин. А тебя?

Он долго молчал, будто не совсем понял смысл ее слов, потом нехотя проговорил:

– Нэш.

– Спасибо, Нэш. Ты меня спас.

Солнце упало за лес, сразу стало темно и тревожно. Где-то далеко еще слышны были собачий лай и звук охотничьего рога. Ей придется пробыть тут до утра. С этим угрюмым Нэшем. И слушать, как катится по старому риланскому лесу императорская охота. По ее лесу! Который она пробудила к жизни, наполнила своей любовью и силой! И представлять довольное лицо Лайпса. Качать на ладони его сиреневые камешки. Мерзнуть. Нэш обернулся.

– Тебе холодно? Я не могу пока развести огонь, нас заметят.

Тайрин кивнула. Она вспомнила, как он растирал ее ступни, какой жар шел от его рук. А если бьюи не смогут спрятаться? Если поймают крошку каюра или медлительного тройги? Она вскочила.

– Я буду танцевать, – сказала она. – Не смотри.

Тайрин скинула плащ, достала камешки Лайпса и начала танец.

Пусть охота будет неудачной.

Пусть ни один лесной зверь, ни один бьюи, даже самый крошечный, не пострадает.

Не для того я помогала оленихам и лисицам плодиться, чтобы вы их сейчас убили.

Пусть сын императора уйдет из нашего леса.

Пусть Нэш скажет мне хоть одно ласковое слово.

Танец прервался. Откуда эта странная мысль, какие литы ее принесли?

Ночь перевалила за середину, Тайрин чувствовала это в воздухе, в хрупкой лесной тишине. Нэш сидел не шелохнувшись весь ее длинный танец.

– Мне пора, – сказала она ему в спину.

– Ты хочешь вернуться в этот страшный город? – спросил он.

– Почему страшный? – удивилась Тайрин.

Она родилась и выросла в Риле. Может, там было скучно и тесно, но уж точно не страшно!

– Это клетка, а не город, – сказал Нэш, не оборачиваясь.

– Ну, другого у меня нет.

Протаптыватель тропинок буркнул, ничего не объясняя:

– Не надо тебе туда.

– Почему это?

– Хочешь сидеть в клетке?

– Никакая это не клетка! Город как город!

– Будто ты видела другие города!

Тайрин прикусила язык. И правда, что она знает о мире? Улицы Рилы, коридоры Библиотеки, риланский лес… Нет, она знает! Знает много! Потому что у нее есть книги, она может читать. И через эти книги она побывала в тысяче городов!

– Мне надо в Рилу, – сказала она.

Нэш пожал плечами:

– Я буду здесь до утра. Передумаешь – приходи. Я иду домой, в Атунский лес.

Тайрин кивнула, надела платье, положила свернутый плащ рядом с Нэшем и стала спускаться к реке. «Я тоже иду домой. Дом там, где горит огонь Хофоларии». Она вспомнила карту, увиденную в одной из книг синего треугольника, в той самой, что они с Си переписывали для мастера над ветрами. Там были подписаны все бывшие провинции. И она знала: чтобы попасть из Рилы в Атунский лес, надо пройти дорогами Хофоларии. «Я все равно не смогу уйти сейчас, никого не предупредив, – отмахнулась она от дерзкой мысли. – Родители и так сходят с ума от беспокойства. А Тинбо… Тинбо даже не узнает, что я не ночевала дома».

Плащ Лайпса

Тайрин перешла реку вброд и пошла вдоль длинного луга, чтобы выйти к Риле со стороны той лазейки, что в книге по истории Рилы обозначена как «рассветная». Тайрин пролезла через нее и оказалась на улице Стекольщиков. Сердце у нее ёкнуло. Где-то здесь в чужом доме, в чужой семье спит ее брат-близнец Тинбо.

Когда-то она думала, что ближе его у нее никого нет, но он ушел, бросил ее, оставил одну. И она стала ведьмой. Той, что танцует при луне на лесных полянах, призывая весну, встречая лето, ловя сетями осень, утешая зиму. Она та, что кормит с рук самых пугливых птиц и разговаривает с белками. Она умеет слушать землю и чувствовать тайные помыслы людей, отводить беду. Она дружит с бьюи, хотя они пугливее косуль. Книги синего треугольника сделали ее такой? Разговоры с Си? Огонек Хофоларии? Нет, Тинбо, который ушел и бросил ее. Ей нравилось быть ведьмой. Но все ее танцы, все знания не заменят Тинбо. Просто такой она выбрала способ, чтобы заштопать дыру в своем сердце.

Тайрин передернула плечами. Было холодно, влажный подол ее платья волочился по булыжной мостовой, как намокший беличий хвост.

Стук копыт. Тайрин вздрогнула.

– Тайрин! Что ты… Как ты тут оказалась?!

Лайпс. Грязный, уставший, измученный. Что, трудная выдалась охота? Она усмехнулась. Охота всех только разозлила, это она знала точно. Его конь тяжело дышал, а сам Лайпс выглядел очень встревоженным.

– Ты сбежала?

– Что?

Значит, он узнал ее даже в обличье Миры? Узнал – и не защитил, отвернулся, сделал вид, что не имеет к ней никакого отношения, не остановил охоту… «Какая разница, – тут же подумала она устало. – Он в любом случае не вступился за девушку, позволил бы собакам разорвать ее. А теперь делает такое участливое лицо!» Она прошла мимо, щеки ее пылали. Но Лайпс спешился, схватил ее за плечо, останавливая. Тайрин вырвалась.

– Гонец от Челисы прибежал ко мне на пир после императорской охоты. Он спрашивал, что ей делать с Тинбо, потому что всех вас… погоди, ты не ночевала дома? Где ты была?

– Нас всех что?

– Где ты была?

– Нас всех что, Лайпс?

– Арестовали.

Тайрин покачнулась, и Лайпс опять схватил ее за плечо, чтобы не дать упасть, заглянул в лицо, будто пытался увидеть в ее глазах ответы на свои вопросы. Тайрин помотала головой. Арестовали. Вот это и случилось. Она ждала этого каждый день, каждый миг. Не только с тех пор, как сделала первую правдивую запись на полях книг, нет. Все хофолары жили внутри этого страха. Прятали огонь Хофоларии, переносили из дома в дом. Врали, что они хэл-мары. Не пытались научиться читать, не выходили за стены Рилы, о флигс, они даже мечтать об этом не смели! Они трудились во благо Империи. Выполняли правила. Все до единого.

Кроме нее.

«Что я наделала…»

– Говорят, в мастерской Гуты что-то произошло, – сказал Лайпс. Тайрин посмотрела ему в глаза. – Какая-то испорченная книга, и вроде бы ты переписывала ее последней. Что-то там про войну и исчезнувшие народы… Мастер Гута тоже арестован.

Мастер Гута. «Что я наделала?!» Тайрин попятилась. Лайпс слегка встряхнул ее:

– Ты не знала?

Она снова помотала головой.

– Где ты была, Тайрин?

Она не могла говорить, да и не важно, не имеет значения, ничего не имеет значения, что она наделала, что делать теперь?..

– Слушай, – сказал Лайпс, – тебе нельзя домой, там наверняка стражники, ведь они ищут именно тебя.

– А бабушка? Элту?

– Всех арестовали, Тари, я же говорю. Всех, кто был дома. Тинбо они не тронут, я позабочусь об этом, а тебе надо уходить. Дождись где-нибудь ночи и уходи из Рилы! Я не верю, что это ты испортила книгу, но они не будут разбираться. Ты еще не выбросила те камешки? Ну, сиреневые, помнишь, я тебе дал там… Если их продать, на первое время хватит. Иди в столицу, там можно затеряться, никто тебя не найдет. Тайрин!

Она подняла на него глаза.

– Прошу тебя. Очень прошу тебя – уходи! Если ты меня хоть когда-нибудь любила… если ты любишь брата – уходи из Рилы. Твоим сейчас ничем не помочь, во всяком случае, ты в бóльшей опасности, чем они, ведь стражники думают, что это ты испортила ту книгу!

Он снял с себя плащ и накинул ей на плечи. Плащ был теплым и влажным от пота.

– В столице много людей, там легко спрятаться, там есть театры, ты устроишься на работу. Уходи, Тайрин!

Она кивнула и бросилась бежать.

Арестовали… всех арестовали… бабушка… малыш Элту… мама, папа…

«Что я наделала?!»

У их калитки стояли двое. Они были не в форме стражников, а в обычной одежде, очень аккуратной, и чем-то незримо похожи. Говорят, что эти – самые страшные. Тайрин пряталась за углом соседнего дома, топча петуньи госпожи Кулфы. Вдруг дверь их дома отворилась, и Тайрин не поверила своим глазам: Тумлис и Кинату. О чем-то переговариваясь, они постояли с этими, и Тайрин уловила почти незаметное движение – один из этих сунул в руки Тумлису большой кошель. Отблагодарил?

Тайрин съехала по стене. Плащ на ее плечах пах лесом и Лайпсом. «Если ты меня когда-нибудь любила…» Тайрин выбралась из соседского садика, свернула в Жестяную улицу. Когда-то она его любила. Но она не могла любить тех, кто считает, будто людей можно вот так забирать из родного дома, кто запрещает им жить свободно, кто установил эти законы, где одни властвуют, а другие молча подчиняются, потому что их осталось ничтожно мало и в них еще жива память обо всех, кто погиб, сражаясь против Империи.

Протаптыватель тропинок Нэш спал, закутавшись в свой плащ и подложив под голову мешок с лямками. Тайрин села рядом. Перед тем как прийти сюда, она забрала из дупла старого бука книгу и фонарик Си. Она смотрела сейчас на обложку книги, и внутри ее сердца дрались два дракона. Один хотел разорвать книгу в клочья, утопить фонарик в реке. Если бы не эти книги, не Си, не Джангли, она бы никогда не узнала всей правды о Риле, об Империи, о побежденных народах, она жила бы как раньше, как все живут, и ее родные были бы сейчас свободны. Но другой дракон яростно шептал: без этих книг, без Си, без Джангли и ему подобных, без танцев за стеной ты навсегда осталась бы бесцветной мышкой Тари, ты потеряла бы себя и огонь Хофоларии. Тайрин уткнулась в книгу и заплакала.

В эту же самую минуту седой всклоченный старик с огромным тяжелым мешком за плечами покидал Рилу через лазейку западного ветра. Он шмыгал носом: то ли был простужен, то ли плакал. Выбравшись из города, он с чувством пнул ногой его каменную стену.

Нэш

Тропинка была такой узкой, что иногда Тайрин задевала плечами деревья. Они шли по лесу, где вьюны и омелы густо оплели стволы буков, грабов и дубов, где мох покрывал нежной мягкой шапкой каждый камень, а в тени валунов прятался тихий ручей. Тайрин впервые видела такие старые, корявые деревья со скрюченными пальцами веток и бородавками засохших плодов. Они сплетались ветвями там, наверху, образуя крышу. Тайрин тосковала по небу, по открытому пространству. Красно-бурые тропинки риланского леса выцвели, стали сначала желтыми, потом белесыми и поползли вверх. Нэш и Тайрин поднимались в горы. Ночевали под деревьями, завернувшись в свои плащи, ели сухари, сыр и вяленые грибы из запасов Нэша, пили родниковую воду. Каждый раз над едой Нэш что-то неразборчиво шептал.

Лес скатывался с гор, и торчали в нем хлебными горбушками молчаливые серо-коричневые скалы. Желтые пятна кленов среди зеленых дубов и багряные всплески скумпии делали эти места похожими на яркий платок. На третий день среди зелени, в просвете между деревьями мелькнуло что-то светлое, но Нэш не сбавил шага, и Тайрин послушно шла следом, хотя внутри начинала подниматься тревога. Что там такое? Не дерево, не скала, но что тут может быть, кроме деревьев и скал? Они подошли еще ближе, и Тайрин увидела полуразрушенную стену из очень белого камня, украшенную сложным орнаментом. Каменные плиты были кое-где покрыты вьюном, а дикий барбарис, кизил и терновник впивались в камень цепкими пальцами корней, будто хотели разорвать стену на части. Пахло лимонником и сухой травой.

– Остатки халаимских укреплений, – сказал Нэш и снял заплечный мешок.

Тайрин подошла ближе. На каждом камне стены был выдолблен рисунок или какая-нибудь надпись на халаимском. Округлая вязь слов вплеталась в орнамент и снова переходила в слова. Четкие и плавные линии текли, как вода, и вставали, как горы. Ни лес, ни время не нанесли им вреда. Тайрин вела пальцем по вязи букв, будто через прикосновение надеялась понять незнакомый язык или хотя бы угадать написанное. Стена была частью большого города сильного народа.

– Что здесь произошло? – спросила она Нэша.

– Война.

Тайрин отдернула руку. Вспомнила недочитанную книгу про халаимского князя Лиодо. Нэш, отдохнув, поднял мешок и двинулся вдоль стены. Тайрин пошла следом, и пока шла, вела рукой по стене. Город внутри скалы. Выдолбленные в мягком белом камне маленькие комнатки с террасами. На белой земле еще читались остатки древних дорог, по которым шли подводы в Халаимское княжество. Тут, в горах, у халаимов было большое царство, построенное на скалах в пестрых лесах. Десятки горных городов, укрепленных крепостей и тысячи людей – все сгинуло под пятой Империи. Они уходили все дальше и дальше на запад, пока не оказались у ворот Рилы, загнанные, измученные. Там они и остались – в риланской роще. Их не пощадили – слишком долго они сопротивлялись власти императора.

– Мы заночуем сегодня здесь, – сказал Нэш, когда они поднялись на плато.

– Прямо здесь?

– Тебе страшно?

– Нет.

Тайрин не чувствовала незримого присутствия прежних хозяев, за столько лет эти места покинули даже призраки. Пустота и тишина жили здесь.

Нэш ушел в лес, по своему обыкновению не сказав, зачем и надолго ли. Тайрин нарвала толстый пучок полыни, связала из него веник и подмела их пещерку. Потом побродила вокруг и наткнулась на ручей. С удовольствием вымылась в холодной воде, то и дело вздрагивая от шороха падающих буковых орешков. Нэш вернулся с охапкой хвороста – сегодня у них будет костер. Тайрин обрадовалась этому, она хотела погреться и поесть чего-нибудь горячего.

Они сварили похлебку из каких-то кореньев, которые насобирал Нэш.

– Ты умеешь охотиться? – спросила Тайрин.

Нэш помедлил с ответом.

– Да. Но не буду. Сейчас осень, в лесу полно еды, нет необходимости убивать.

– Ты так любишь животных? – удивилась Тайрин. Нэш не был похож на того, кто будет плакать над раздавленным тяжелой повозкой котенком.

– Я не люблю животных, – проворчал Нэш. – Но они не заслужили участи быть нашим обедом. Они такие же, как мы. Мы равны.

– Хмг, – только и смогла ответить Тайрин.

Она впервые встречала мужчину, который предпочитает суп из кореньев свежему куску мяса, да еще по такой странной причине. Но тут она вспомнила императорскую охоту. В тот вечер она была зайцем в лесу, была оленем, лисицей, они были равны, сын императора уравнял их своей охотой, для него не имело значения, кого поймать – ее, волчицу или кого-то из бьюи. Она и все жители леса испытывали одни и те же чувства: страх, отчаяние, желание спастись.

– Да, – сказала она неожиданно хриплым голосом. – Мы равны.

Нэш ничего не ответил, только подкинул еще дров в огонь. Угли костра, оранжевые и прозрачные, будто светящиеся изнутри, напомнили ей леденцы из лавки в Риле – если их поднести к свету. Лайпс покупал ей такие, оранжевые. Она поплотнее закуталась в теплый плащ. Если бы не Лайпс, ее бы, наверное, уже казнили.

– Я из Атунского леса, – сказал вдруг Нэш. – Я говорю на атуанском. Если ты выучишь его, у нас будет тайный язык. Мало ли что, дорога длинная и не всегда пролегает в безлюдных местах.

– А я хофоларка. Я говорю на хофоларском, и его больше никто не знает, только я и моя семья. Если ты выучишь его, у нас будет по-настоящему тайный язык.

Нэш подумал и кивнул:

– Выучим оба. Тебе будет проще в Атунском лесу, если ты будешь понимать нашу речь.

Тайрин подошла к краю обрыва. Белые отвесные скалы дремали внизу, по их склонам стекал пестрый лес и растворялся в огромном потоке зелени Риланской долины. Она уходит из родных мест, бросив свою семью, и даже не знает, живы ли они? Уходит с чужим, незнакомым человеком неведомо куда, на край земли, вручив ему свою жизнь.

– Мои родители… – сказала она. – Их арестовали в ту ночь, поэтому я вернулась.

Нэш поднял на нее глаза. Тайрин смутилась.

– То есть… их арестовали из-за меня. И, наверное, они в тюрьме. Я надеюсь, что их отпустят. Я надеюсь, что они еще живы.

– За что их?..

И Тайрин рассказала. Нэш слушал не перебивая.

– Значит, ты умеешь читать и писать?

Тайрин кивнула. Нэш смотрел на нее так пристально, будто не верил и не доверял, и она поспешила объяснить:

– Я научилась, когда работала в Библиотеке. Точнее… мой мастер над словами нечаянно научил меня.

Тайрин рассказала, как поняла, какая буква какой звук означает и как собирать их в слова. Нэш покачал головой:

– Твой мастер над словами не так-то прост. Разве ты сама не понимаешь? Не было никакого «нечаянно».

Тайрин думала об этом всю ночь и следующий день, пока шла за Нэшем по тропинкам и старым, забытым дорогам, по лесам и горным тропам, где ходили лишь дикие козы, и вспоминала, думала, сопоставляла. И поняла: Нэш прав. Мастер над словами Гута специально научил ее читать. Часто ставил в угол. Читал написанное там наставление каждый раз. Читал громко и внятно, почти по слогам. Подсовывал простые книжки. Не только по картинкам простые, но и по словам! Детские! Песенки, которые все знают наизусть, азбуку, сказки… Книги с картами. Много книг с картами. Ведь, копируя карты, ты копируешь и слова – названия рек, равнин, гор, городов. Она училась читать и учила географию, училась ориентироваться по картам, даже не выходя за стены Рилы. Он открыл ей целый мир!

Он сделал для нее так много.

А она подвела его.

Не смогла удержаться, написала корявые строчки про хофоларов, которым все равно никто не поверит!

И теперь ее семья в тюрьме.

Мастер Гута в тюрьме.

Кому нужна такая правда?

Вечером, устроившись на ночлег, Нэш сказал:

– Надежды, что твоих отпустят, очень мало. Но хорошо, что твой брат на свободе. Доберемся до Атунского леса и отправим ему весточку.

– Как?

– Есть надежные люди.

Закутавшись в плащ Лайпса и прижавшись спиной к могучей спине Нэша, чтобы было теплее, Тайрин думала о том, кто же он такой, этот атуанец. Почему он смог выбраться из Рилы? Зачем вообще туда приходил? И может, не впервые? Ведь есть люди, которые смогут передать весточку Тинбо и вернуться с ответом от него. «А вдруг он из того самого братства, про которое рассказывала Си?» – осенило Тайрин, и она против воли прислушалась к дыханию Нэша. Что он за человек? Он неразговорчив, но внимателен и заботлив, он добр, спокоен, силен. Но все же она чувствовала напряженную ноту, будто закрытый ларчик, который он прятал глубоко внутри. И не хотел никому показывать.

А еще она думала: как много девочек научил читать Гута за все эти годы? Умеют ли читать Аута и Бьёке? А Кинату? Кинату, которая вместе с Тумлисом предала его? Иначе зачем тем платить им? И знает ли Кинату, что она, Тайрин, умеет читать?

Перевал Чок

Они шли и шли. Поднимались в гору, спускались с горы и снова поднимались. Дышать здесь было легче, старый лес больше не давил на Тайрин. По дороге они учили атуанский и хофоларский, называя все, что встречали на пути, на двух языках. Нэш схватывал на лету, Тайрин за ним не поспевала.

Зато она видела то, чего Нэш, казалось, не замечал. Мир гор и лесов был полон бьюи. Они подглядывали за ними, таскали у них еду, обсуждали их. Бигги и каюры приходили целыми семействами, прислушивались к разговорам. Тайрин делала вид, что не замечает их, чтобы не пугать Нэша, но, когда он засыпал, она отходила подальше от костровища, садилась на землю и ждала. И кто-нибудь обязательно приходил. Тайрин познакомилась с меревишей, носатой толстой бьюи, у которой было восемнадцать неугомонных дочерей. Та долго жаловалась Тайрин на судьбу, вытирая слезы длинным мясистым хвостом. Люди оставили эти места, а ведь раньше всегда дарили ей и ее девочкам подарки! И блюдечки с молоком оставляли на пороге, и сушеные яблоки, и хлебные крошки. Где всё это, куда все подевались?

– Так ведь война, она прогнала всех людей отсюда, – попыталась объяснить ей Тайрин, но меревиша не понимала.

Огромный сконхольм, который притворялся холмом, поросшим травой и мелким кустарником, поднимал ее на высоту своих глаз, и она могла видеть оттуда далеко-далеко. Но Рила осталась за горами и перевалами, и Тайрин даже не знала, в какой она стороне теперь. Она пела сконхольму старые хофоларские песни, и чахлые кустики на его спине дрожали от удовольствия.

Малыши каюры угощали ее лесными орехами, тайком набивали ей карманы ягодами. Все платье было в алых и сизых пятнах от них, но Тайрин нравилась их неумелая трогательная забота.

Солнце давило на виски, сушило рот так, что Тайрин казалось, будто сам этот колючий белый мячик огня переместился с неба ей в горло. Позади осталось древнее Халаимское княжество, горы задрали носы, смотрят в небо, грозят крутыми склонами. На их вершинах лежит снег. Небо стало наполняться тучами, потяжелело, и со стороны ущелья в долину пришел сырой ветер. Нэш сказал, что пора передохнуть.

– Наконец-то, – выдохнула Тайрин и села на землю. – Еще чуть-чуть, и я упала бы замертво.

Нэш усмехнулся:

– Это только так кажется. На самом деле ты бы шла и шла, пока я не сказал бы, что на сегодня хватит. Человек может терпеть очень долго, и только когда ему говорят, что пытка закончена, понимает, насколько на самом деле ему было тяжело. Но если сейчас сюда явятся императорские охотники, ты вскочишь и побежишь, хоть тебе и кажется, что не можешь сделать ни шагу.

– Ты думаешь, я притворяюсь? – возмутилась Тайрин.

Нэш помолчал.

– Нет, – сказал он наконец. – Я думаю, что ты плохо себя знаешь.

Он дал ей попить из тугого мешка, который всегда использовал для воды, и сказал:

– Ничего, теперь уже только вниз.

Он взял ее за плечи и развернул, чтобы показать вид, открывающийся с перевала. У Тайрин перехватило дыхание.

– Что это за место?

– Просто место. Я не знаю названий. Я знаю только дорогу.

Но Тайрин узнала его. Она столько раз слушала бабушкины истории, ее длинные описания каждого камня Хофоларии, что как будто бы вспомнила это место, хоть никогда здесь не была. Круглое синее Турье озеро с островком посередине. А вокруг горы – Медвежья, Буран, Чоклар, Тар… Они такие величественные, такие огромные. И какой маленькой и ничтожной была она сама! Тайрин и Нэш стояли на перевале Чок, на который поднимались полдня, а все равно приходится задирать голову, чтобы увидеть снежные вершины Хофоларии.

– Это моя родина, – прошептала Тайрин.

Нэш покосился на нее, но ничего не сказал. Тайрин была благодарна за его молчаливость. Теперь уж она не сомневалась, что попала домой. Здесь, в этой долине, родились и выросли ее бабушка и дед.

– Я хочу переночевать здесь.

Нэш покачал головой:

– Еще рано вставать на ночевку.

– Пожалуйста.

– Давай дойдем до озера, там видно будет.

Он посмотрел на ее ботинки. За долгую дорогу они сильно обтрепались, на одном отвалилась подошва, Нэш привязал ее веревкой. Он сказал, что чем скорее они пройдут горы и хэл-марский темный лес, тем лучше. И начал спускаться. Тайрин медлила. Она хотела побыть тут еще, чтобы Хофолария сильнее отпечаталась в ее сердце. Осталась в нем навсегда. Потом она двинулась за Нэшем, не отрывая взгляда от долины. «Я останусь тут ночевать, даже если он не согласится, – сердито думала Тайрин. – Чего мне бояться, если я – дома?» Каменистый склон уткнулся в тропинку, заросшую травой, но все-таки можно было разглядеть выщербленные кусочки разноцветной мозаики. Бабушка рассказывала, что такую делали в каждой хофоларской деревне, выкладывали ею дороги, украшали дома. Тайрин присела на корточки, погладила неровные квадратики, они были холодными. И не смогла сдержать свой порыв, встала на колени, поцеловала тропинку, а потом легла на нее, будто прижала к груди этот кусочек земли.

Здесь остались домá. Разбитые, сожженные, с содранными, обвалившимися, обгоревшими крышами, пустыми окнами, они стояли, как полусгнившие пни очень старых деревьев. Почерневшие, заросшие мхом и плющом, они все-таки оставались домами. Тайрин обошла их все. Она гладила стены, заходила внутрь, будто искала какие-то следы. Она прекрасно понимала, что это пусть и большая, но всего лишь одна из деревень, может быть, даже совсем не та, в которой выросла ее бабушка или откуда был родом ее дед Тинбо. Хофолария растянулась от перевала Чок до хэл-марского леса. Но каждая из этих деревень – ее деревня.

Нэш сидел на камне и смотрел на озеро.

– Я не могу уйти так быстро, – сказала Тайрин, подходя к нему. – Я всю жизнь мечтала здесь оказаться и не верила, что это возможно. Всю жизнь у меня были только прямые каменные улицы Рилы да бабушкины сказки про Хофоларию. Нэш!

– Нам надо торопиться.

– Одну ночь! Прошу тебя!

– Тайрин…

– Я устала! У меня развалились ботинки, я натерла мозоли! Я не могу больше идти! Мне надо отдохнуть!

Он посмотрел на нее, а потом на перевал Чок. Вздохнул и снял мешок.

– Одну ночь. Завтра на рассвете я иду дальше, а ты как хочешь.

– Спасибо! – Тайрин обняла его.

И почувствовала, как вспыхнули его щеки.

Она поспешно разомкнула объятия и пошла обследовать очередной дом.

В нем жило семейство сурков, они с любопытством уставились на нее. Тайрин протянула им руку. Но сурков она не заинтересовала – рука пахла травой и камнями, а этого у них и так полно.

Зато в следующем доме Тайрин нашла бубенчик на истлевшей веревке. Он был в половину ее ладони, тяжелый и не очень звонкий. Когда она оттерла грязь, на его боках проступил орнамент. Такой же, что был на мозаичных кусочках тропинки, такой же, что вышивают хофоларские женщины, когда слушают осенние сказки.

Пока Тайрин бродила по домам, представляя, как жили ее предки, Нэш обходил кругом Турье озеро. Тайрин выбрала дом для ночевки (просто потому, что у него сохранилось подобие крыши – плющ густо переплел остатки балок), прибралась там, как смогла, и села на пороге дома – поджидать Нэша.

Вот так, наверное, это и было. Мужчины охотились, пасли овец, рыбачили, а женщины вели хозяйство, растили детей, готовили еду… Вот так же сидели на пороге, смотрели на перевал Чок, переговариваясь с соседками и приглядывая за малышами. Она будто бы помнила это, хотя помнить не могла.

Вернулся Нэш. Он протянул Тайрин пару самодельных ботинок. Тайрин по узору на коже узнала змею.

– Ты убил змею? Разве змеи нам не равны?

– Я попросил прощения, – буркнул Нэш, отводя глаза.

– У змеи? Думаешь, ей от этого легче?

Он нахмурился, потом сказал очень серьезно:

– Мне пришлось выбрать – ты или змея. Я выбрал тебя. Поэтому я попросил у мира прощения, что теперь у него на одну змею меньше. И у змеи тоже – что возьму ее кожу и мясо.

– Я не буду есть змею!

– Больше все равно нечего, – пожал он плечами. – А выкидывать ее мясо – это убивать дважды. Это очень большое преступление перед миром.

Тайрин вздохнула. Натянула башмаки. Они были красивые и сидели как влитые.

– Как ты сумел сшить такие здесь?

– Мой отец сапожник, – сказал он. – Я вставил в подошву кору дерева мар. Она мягкая и прочная. Теперь ты не поранишь ноги.

– Спасибо, – сказала Тайрин по-атуански.

Нэш улыбнулся.

Ночью зарядил дождь. Он бил по тугим листьям плюща, но внутри дома пока было сухо. Нэш что-то проворчал во сне. Тайрин не спала. Ей казалось, что в темноте кто-то бродит вокруг их пристанища, кто-то ворочает камни, щиплет траву, заглядывает в окна. Бьюи ли это? Или одичавшие овцы? Она встала и вышла за порог.

Вся долина была прошита нитями дождя, будто платье богатой невесты. Светилось в этом серебре Турье озеро с круглым островом в центре. Горы будто сделали шаг навстречу друг другу, чтобы пошептаться в ночи или чтобы прикрыть от дождя долину. На двух из них уже лежал снег. «Зимой тут глубокие сугробы и ветер дует такой, что воду из озера приходится носить по полведра, потому что, если наливаешь полное, половину выдует ветер, – поняла или вспомнила Тайрин. – Зимой тафы подходят так близко, что матери прячут детей, а окна занавешивают домоткаными пестрыми одеялами. Хофолары любят все пестрое. В этом краю диких ветров, студеных зим, непроглядных ночей яркие шторы, половики и одежда лучше всего напоминают о лете. Ведь летом вся долина залита цветами, которые умудряются расти даже на камнях».

Тайрин смотрела и смотрела сквозь пелену дождя, пелену лет. «Как много мы потеряли! Какими бедными стали мы!» В голове у нее плескалась сотня вопросов: как мы готовили еду? Как возили дрова из оставшегося внизу леса? Из чего делали мозаику? Плавали ли на остров посреди Турьего озера?

– Ну все, зарядил, будто ливневая неделя на Круговой дороге… – сказал тут Нэш, и Тайрин вздрогнула.

– Что? Какая ливневая неделя? Что такое круговая дорога?

– Есть такая. Далеко. И нам туда сейчас не надо. Давай спать, Тайрин, завтра долгий путь.

Дождь не закончился к утру. Все небо обложило серыми плотными тучами.

– Придется идти, – сказал Нэш.

Тайрин не пугал дождь, но ей не хотелось покидать долину. Впрочем, спорить с Нэшем – все равно что ворочать каменную глыбу. Она сунула руку в карман: два сиреневых камешка Лайпса, бубенчик, найденный здесь, фонарик Си. Книга Джангли лежала в мешке Нэша. Она оставила в доме свои старые, развалившиеся башмаки и точно знала, что вернется сюда. Не знала только когда.

«Нас осталось так мало… – думала Тайрин. – Эйла вышла замуж за Хетла и стала хэл-маркой, дети ее не будут знать Хофоларию. Тинбо… даже если Аута встречается уже не с ним, он теперь с книжниками, он не наш. А я… – Она глянула в спину идущего впереди Нэша. – Кто знает, что будет со мной?»

Страж хэл-марского леса

За длинный дождливый день им встретились еще три хофоларские деревни. В одной из них они пообедали.

– Еды почти не осталось, – хмуро сказал Нэш. – Нужно торопиться, а то придется ловить рыбу или зайцев.

Тайрин кивнула. Интересно, атуанцы все такие или только этот великан?

Они спускались с гор. Стало теплее. Их путь шел по краю обрыва, внизу клубился туман, но там был лес, она чувствовала его дыхание.

Вдруг рев наполнил небо, отразился от гор. Нэш схватил Тайрин за руку.

– Не двигайся.

Огромная клыкастая пасть горы, мимо которой они проходили, разомкнулась и двинулась на них. Голые острые скалы на хребте чудовища заходили ходуном. Ноздри клювообразного носа раздувались, маленькие черные глаза шныряли по долине. Он будто искал их, знал, что они здесь.

– Нам не пройти, – прошептал Нэш.

– Это валафби, он охраняет вход в хэл-марский лес, – сказала Тайрин и сделала шаг вперед. – Ему надо показать, что мы свои.

– Нет! – Нэш прижал ее к себе крепкой рукой и зашептал: – Он убивает все на своем пути. Сколько наших погибло в этой глотке! Я думал, дождь поможет нам пройти незамеченными, но…

– У меня есть бубенчик. Валафби можно напугать звоном или уговорить. Дай я попробую.

– Нет.

– Тогда отправляйся к нему в глотку! – рассердилась Тайрин.

Что понимает в бьюи этот Нэш? Ничего! Всю дорогу вокруг них шмыгали бигги, тройги, проползали тафы, флигсы, за ними подглядывали робкие каюры и деликатные хогты. Она усмиряла тягунов и сиол, просила дать им дорогу, она утешала меревишу. Но Нэш даже не замечал! Тайрин первый раз видела валафби. Но она читала о нем. И Хетл рассказывал. У нее есть бубенчик из разрушенного хофоларского дома, она справится.

Валафби взревел и двинулся к ним, таща на своей спине целый скальный хребет. Тайрин выхватила из кармана бубенчик. Звякнула. Еще и еще. Звук был негромкий, но острые уши валафби встали торчком. Он прислушался.

– Ты с ума сошла? – прошипел Нэш.

– Заткнись, – посоветовала Тайрин. И зазвенела изо всех сил.

Валафби приподнялся на мощных лапах, помотал головой. Наверное, ему казалось, что колокольчик звенит где-то у него в голове. Звени, бубенчик, звени. Валафби притих, а потом поднялся на дыбы и завопил на всю долину, разинув огромную страшную пасть.

– Бежим! – Нэш рванул Тайрин за руку, и они помчались вниз по склону так, что дождь не поспевал за ними. Обогнув скалу, они прошмыгнули по скользкой, еле заметной в пелене дождя тропинке, скатились вниз по склону, приминая мокрую траву, и юркнули под своды хэл-марского леса. Нэш поймал Тайрин, приподнял над землей, прижал к дереву и зарычал ей в лицо:

– Слушайся меня, пока мы в пути. Поняла?

Тайрин поспешно кивнула. Он отпустил ее и упал в мох.

Помотал головой, будто сбрасывая наваждение. Обхватил голову руками.

– Что ты делаешь со мной? Я ведь мог тебя убить! – простонал он. – Дразнить каменного монстра! Откуда ты такая взялась? Зачем попалась мне на пути?

– Я отвлекла его, – робко заспорила Тайрин.

Она испугалась. На Нэше лица не было, и она не понимала, что больше повергает его в отчаяние – ее дерзость или свое собственное бешенство.

– Это монстр! – взревел Нэш. – Как можно отвлечь монстра?

– Можно. Послушай. Валафби – это просто дух, защитник хэл-марского леса, он поставлен здесь, чтобы защитить его от зла. Но мы же не зло. Колокольчик или бубенчик должен был сообщить ему об этом.

– Да? А что, враги хэл-маров не могут взять в руки колокольчики?

– Если не знают об этой особенности валафби, то могут и не взять. Но он веками защищал этот лес и…

– Что-то от имперских солдат не защитил!

Тайрин подумала.

– Наверное, он принял бряцание оружия за колокольчик. Валафби не очень-то умные. Если судить о них с человеческой точки зрения.

– Я устал, – сказал Нэш. – Чертов дождь! Когда он перестанет?

Тайрин погладила Нэша по плечу. После пережитого вместе страха, после его вспышки гнева он перестал быть таким уж неприступным и далеким, и Тайрин не боялась теперь поделиться с ним своей силой. Она попросила:

– Закрой глаза. Не смотри на меня.

А потом разулась и вышла на маленькую поляну под дождь. Она постояла, вслушиваясь в ритм падающих капель, повела плечами, вскинула руки и начала свой танец. Стремительный, порывистый, заполнивший все вокруг, он был под стать дождю. И с каждой минутой танец становился сильнее непогоды.

Нэш сидел под деревом зажмурившись и слушал, как гудела от танца земля. Тайрин танцевала, сливаясь с дождем, но не становясь с ним одним целым, не растворяясь в нем. Она была звенящей, натянутой струной, связавшей небо и землю. Неожиданный порыв ветра разомкнул серую небесную завесу, и на лес упал солнечный луч. Даже через сомкнутые веки Нэш должен был почувствовать, какой он яркий. Ветер ровно загудел в вершинах деревьев, заголосили птицы.

Тайрин опустила руки, остановилась. Она была вся залита солнечным светом. Дождь кончился. С соседней сосны спрыгнула взъерошенная белка, уселась перед Тайрин. Та погладила ее между ушами и оглянулась на Нэша. Он все так же сидел, прислонившись к дереву спиной, закрыв глаза. Тайрин улыбнулась, по лужам дошла до него и сказала:

– Все, дождь кончился.

Но Нэш еще какое-то время не открывал глаза, будто боялся смотреть на мир, сотканный танцем Тайрин.

Дороги Империи

Через три дня скитаний по хэл-марскому лесу они вышли на большую ровную дорогу, ведущую в город Глетбун. Идти тут было легко. То и дело их обгоняли другие люди, повозки, груженые телеги. В город везли сыры, молоко, овощи. Осень медленно превращалась в зиму, фермеры торопились продать урожай. Тайрин вертела головой – этот мир ей был незнаком и интересен.

Вдруг Нэш схватил ее за руку и стащил с обочины в редкий лесок.

– Ты что?

Он прижал ее к себе, будто хотел спрятать, закрыть от всех.

– Тихо, тихо, тихо, – шептал он.

Тайрин чувствовала, как страх расходится от него волнами, захлестывает все вокруг. Птицы тоже почувствовали его, смолкли.

– Что ты делаешь?! – прошипела Тайрин, пытаясь освободиться, но он только крепче сжимал ее.

– Там везде твои портреты, – зашептал он ей в ухо. – На всех указателях… На воротах города тоже будут. Как же я об этом не подумал! Тебя ищут по всей Империи, мы не сможем сделать ни шагу!

Она застыла. Ищут. Ей казалось – надо только уйти из Рилы. Но куда ты денешься из Империи? Каждый житель страны знает ее в лицо. В лицо?

– Пусти меня.

Нэш послушался.

– Отвернись.

И он послушался вновь.

Тайрин закрыла лицо руками. Проще всего стать Мирой, сиротой атуанкой с зелеными прохладными глазами, которая работает в саду наместника Рилы. Она помнит, как оттягивали голову длинные золотые косы, какими тонкими, нежными были руки. Она разбиралась в травах, она была робкая, чуткая, она будет слушаться Нэша. Мира убрала руки от лица, встала перед ним.

– Пойдем, Нэш.

– Как мы пойдем? Как теперь вообще можно идти, если у нас кончилась вся еда, пообтрепалась одежда, а теперь еще придется обходить города кругом, чтобы никто не увидел тебя и не узнал!

Мира недоуменно посмотрела на Нэша. Он, конечно, странный, но не до такой же степени.

– Просто пойдем, – сказала она и потянула его за руку.

Они выбрались на дорогу. Мира все поглядывала на Нэша, удивляясь, что он никак не отреагировал на ее превращение, будто она проделывала это уже несколько раз, будто он сам умеет менять внешность.

– Нэш!

– Что?!

Мира потянулась к пряжке его плаща, начищенной до зеркального блеска. В ее поверхности отразились зеленые глаза, бледные щеки, золотые волосы. Все в порядке, просто Нэш – он вот такой. Не умеет удивляться.

Они весь день шли по дороге, и теперь уже Мира видела, что всюду висят портреты Тайрин Литтэр, сбежавшей из Рилы, очень похожие, наверное, Кинату рисовала, у нее отлично получаются портреты. Через какое-то время Нэш сказал:

– Я ничего не понимаю. Здесь так много народу. За твою поимку назначена высокая награда. Мы идем не прячась. Почему никто не обращает на тебя внимания?

Мира остановилась, потянула его за локоть.

– Какой ты меня видишь, Нэш?

– То есть?

– Какой ты меня видишь? Ну, какая я?

Нэш покраснел и отвел глаза.

– Красивая, – выдавил он.

Мира усмехнулась.

– Опиши. Нэш, пожалуйста! Какие у меня волосы?

– Такие… как мех у белки летом. Будто ты не знаешь!

Мира накрутила на палец золотую прядь и уставилась на Нэша.

– Они золотые, Нэш!

– То есть… желтые, что ли? Не знаю, у нас этот цвет называют рыжим.

– А глаза? – допытывалась Мира.

– Темные такие, как… у белки. Ну, или у косули. Чего ты от меня хочешь?

Мира не могла в это поверить. Она меняет свой облик, стоит лишь назваться иным именем, врасти в новую роль, почувствовать себя другим человеком, с другой историей, – но почему же Нэш видит ее прежней? Почему на него не действует колдовство?

– Нэш… ты, главное, называй меня Мирой. Мира Ронифа, ладно?

Он хмуро глянул исподлобья:

– Не меняют имя во время дороги. Беда будет.

– Не будет. Просто поверь мне. Ладно?

Он ничего не сказал, но кивнул. За время их странствий Нэш зарос рыжей щетиной и выглядел старше своих лет. Они могли бы сойти за брата и сестру или дядю и племянницу. По дорогам Империи бродило немало людей, они пройдут незамеченными, а там…

– А что в Атунском лесу, Нэш? Там кто-то есть? Твоя семья? Император разрешил им там остаться?

Нэш промолчал, и Мира понимала, что значит это молчание. «Не спрашивай, не задавай лишних вопросов, я не буду отвечать». И Мира не спрашивала. Тайрин бы добилась ответа, но она не Тайрин сейчас. Она надела обличье Миры, а вместе с ним и ее характер. Нежная, трогательная девочка, доверчивая и чистая. «Похожая на Ауту», – подумалось ей, и сердце заныло с новой силой по тем, кого она оставила, кого потеряла.

– Я Мира Ронифа, – прошептала она, изгоняя тоску. Ей нельзя сейчас тосковать, нельзя подпускать к себе сожаления, горе, боль. Она должна выстоять и спастись.

Жители Атунского леса

Тайрин вздохнула во сне, перевернулась на другой бок, ткнулась носом во влажную стену лесного жилища и проснулась. Какое-то время она плавала между там и здесь, прислушиваясь и принюхиваясь, угадывая, встало ли солнце, пасмурно ли сегодня. Разгорался ее третий день в Атунском лесу. Позади остались дороги: хофоларские горы и хэл-марские болота в окружении суровых еловых лесов, белых мхов, древней ворожбы, сохраненной в воздухе. Они пробирались по ним молча, затаив дыхание. Позади остались и шумные дороги, ведущие из одного города в другой, и сами эти города, такие непохожие на строгую Рилу. Города многолюдные, многоцветные, пыльные, с непонятными законами. На их улицах Нэш держал Миру за руку и не разрешал ни с кем разговаривать, а у нее голова кружилась, и она не могла понять – от его прикосновений или от новых впечатлений. В первом же городе они продали один из сиреневых камешков Лайпса, и вырученных денег хватило, чтобы купить теплую юбку Мире и новые башмаки Нэшу, два каравая хлеба и кувшин молока. Позади осталась и огромная бурная река Атун, через которую они плыли два дня, заплатив паромщику свои последние деньги.

А потом был заброшенный пустынный тракт посреди леса. Он уткнулся в глухую стену, созданную природой: деревья росли близко, как частокол, переплелись ветвями так, что невозможно было не только пройти, но и разглядеть, что там – по ту сторону. Стена тянулась без конца и края. Здесь Нэш сбросил свой заплечный мешок и сказал:

– Атунский лес.

– Вот это?

– За стеной.

– Мы пойдем туда?

– Мы сюда и шли!

– И как мы пройдем сквозь стену?

– Просто подождем, пока нас впустят.

Они сели, прислонившись к древесной стене. Тайрин чувствовала, что именно в эту минуту начинается новая жизнь. Что ждет ее за стеной? Как живут атуанцы? Будет ли Нэш по-прежнему рядом, или, может, его ждет там невеста? Она прижалась к его плечу. Ей было трудно разобраться в своих чувствах, но от мысли о том, что скоро между ней и Нэшем встанут другие люди, во рту становилось горько. Она достала из кармана каплю Тинбо и оставшийся сиреневый камешек. Ее сокровища. Ее прежняя жизнь. Напоминание. Брат и первая любовь. Нэш покосился на камешек и каплю, но ничего не сказал.

– Тебя ждут там? – спросила Тайрин, чтобы как-то заполнить пустоту.

– Да.

– А меня туда пустят?

– Да, если ты пришла со мной.

– И разрешат остаться?

Нэш посмотрел на нее. У него были зеленые глаза с коричневыми крапинками. Он улыбнулся и вдруг взял ее за руку. Сиреневый камешек упал в траву. Тайрин не торопилась его поднимать. Нэш сжал ее пальцы и сказал очень серьезно:

– Атуанцы берегут свою землю. Никто не знает, что в лесу за стеной кто-то живет. Поэтому попасть туда нельзя… то есть посторонним нельзя. Но ты пришла со мной, ты моя, и тебе дадут там кров, защиту, семью…

– Но я… – У Тайрин перехватило дыхание.

Он сказал «ты моя»? Что это значит?

– Но ты мне не муж, не брат, не отец, Нэш!

– Ты делишь со мною дорогу, а это важнее, чем делить кров.

Тайрин не знала, что ответить. А если она попала из одного плена в другой? Если он спас ее, вытащил из реки, не потому, что добрый такой, а потому, что… что? Продаст ее в рабство? Оставит у себя в служанках? Съест на обед? Ей стало страшно, но тут Нэш положил ей в ладонь упавший сиреневый камешек и поднялся. Он побродил вдоль стены, нашел тугую крупную шишку, а потом сунул ее прямо в древесную стену, хотя Тайрин готова была поклясться, что это невозможно, даже белка не проскочила бы сквозь переплетение этих ветвей. «Но, может быть, там есть тайник, – подумала она. – Может быть, это как железки Си, способные открыть любые двери». Нэш снова улыбнулся Тайрин:

– Теперь надо дождаться темноты.

Добравшись до Атунского леса, Нэш будто расслабился. Стал чаще улыбаться, охотнее отвечать на вопросы, даже черты его лица будто смягчились. «Он дома, – поняла Тайрин. – А я наоборот». Она спрятала камешек и каплю в карман, достала хофоларский бубенчик. Ей больше не хотелось называть Рилу своим домом. Она вернется в Хофоларию. Она придумает, как восстановить ту деревню, она вытащит из Рилы всех хофоларов. Они снова будут жить в горах! Живут же атуанцы в своем лесу до сих пор! Значит, смогут и хофолары.

Она посмотрела на Нэша, задремавшего у ствола огромного дерева. Он привел ее сюда, а как к этому отнесутся его сородичи? Примут ли? Она сбросила с себя обличье Миры, и Нэш опять ничего не заметил. Неужели он всегда видит ее настоящую, такую, какая она есть?

Раздался свист, и к их ногам откуда-то сверху упала веревочная лестница. Нэш вздрогнул, проснулся, увидел лестницу, выдохнул с облегчением и сказал:

– Я пойду первым, потом ты.

Тайрин кивнула и сжала в кулаке бубенчик. Она смотрела, как Нэш поднялся по лестнице вдоль ствола дерева, а потом нырнул в гущу веток и пропал. Веревочная лестница улизнула следом за ним. Нет, нет, он не бросит ее здесь, конечно, нет. Если бы он хотел от нее избавиться, то ушел бы потихоньку, пока она гуляла по Хофоларии, бросил бы в пасть валафби, утопил бы в хэл-марском болоте…

Она не заметила, как сумерки превратились в ночь. Бубенчик оставил на ее ладони отпечаток своего узора – так крепко она сжимала его в руке. Ей хотелось плакать. Хотелось вернуться в Хофоларию, на ее зеленые просторные луга в окружении гор, хотелось в Рилу, чтобы вывести оттуда свою семью. Что она делает здесь, на чужой земле? Зачем пошла с незнакомым угрюмым человеком? Ну и что, что он спас ее, ну и что, что у него красивые глаза и крепкие руки! Он бросил ее здесь! Лучше бы оставил в Хэл-Марии, она нашла бы меревишу или еще кого-нибудь из бьюи и поселилась бы с ними навсегда…

Веревочная лестница ударила ее по голове.

– Ай!

Тайрин подняла голову, но огненной шевелюры не было видно среди сплетения ветвей. Тайрин вскочила, топнула ногой, развернулась и пошла прочь от стены. В конце концов, у нее есть сиреневый камешек Лайпса, да и каплю Тинбо можно продать. Город не так уж и далеко, сейчас раннее утро, она будет там к вечеру, она умеет писать и читать, она умеет танцевать, она найдет работу, и пропади он пропадом, этот Нэш!

Но она не успела далеко уйти. Два высоких человека догнали ее и, не говоря ни слова, развернули в сторону древесной стены.

– Отпустите меня!

Тайрин вырывалась, как дикая кошка, но парни силком дотащили ее до стены и заставили подняться по веревочной лестнице. Высоко над землей она увидела лаз в переплетении ветвей. Лестница вела как раз туда. Тайрин вздохнула, залезла внутрь древесной стены и оказалась по ту сторону. В Атунском лесу.

Этот лес изнемогал от усталости. Изобилие, сочившееся из его земли, придавило Тайрин, оглушило, вызвало головную боль и тошноту. Будто окунули в сладкий и жирный сироп – такое все здесь было насыщенное, густое, жаркое. Воздух сбивал с ног. Каждое дерево уходило в небо так высоко, что крона терялась в предрассветных сумерках, ствол же был размером с дом родителей Тайрин. В каждый опавший лист можно было завернуть младенца. Привычные орехи, растущие и в риланском лесу, здесь вырастали величиной с кулак Нэша. Щедрость леса казалась волшебной, но он не мог справиться с нею.

Тайрин увидела, как из-за толстых могучих стволов выходят люди. Их одежда, похоже, была сшита из листьев, все они ходили босиком. Тут были взрослые мужчины и женщины, старики, но очень мало молодых. Детей же Тайрин не увидела вовсе. Люди смотрели на Тайрин сурово и настороженно. Даже на расстоянии она чувствовала их недоброжелательность. Нэша среди них Тайрин не увидела. Она затравленно попятилась, мысленно перелистывая «Реестр побежденных народов». Нигде ведь не сказано, что атуанцы едят людей, правда? «Аута. Помни про Ауту, она атуанка! И она не людоедка! Да они даже кролика съесть не могут! – билось у Тайрин в голове. – Где Нэш? Как он мог бросить, оставить меня одну? После той дороги, что мы прошли вместе, после валафби!»

Вперед выступил очень высокий человек. Все здешние атуанцы были высокими, но этот – на полголовы выше остальных. У человека были взъерошенные волосы цвета спелой пшеницы и внимательные глаза. Он был, наверное, чуть старше отца Тайрин и чем-то неуловимым напоминал его. Звучным голосом он сказал:

– Кто ты и зачем пришла к нам?

– Я… меня зовут Тайрин. Тайрин Лиар из клана Таров. Меня привел сюда Нэш.

– Нэш? Мы не знаем никого с таким именем.

Тайрин смотрела на него во все глаза. Что произошло тут ночью? Ведь она видела, как Нэш поднялся по той же веревочной лестнице, что и она! Куда он мог деться?

– Он большой и рыжий… мы шли с ним из Рилы. Он спас меня. Что вы с ним сделали? – закричала она, не выдержав.

Люди переглянулись, поулыбались друг другу, но, повернувшись к ней, опять были суровы.

– Мы не знаем никого по имени Нэш, – опять сказал высокий и взъерошенный, – вчера вечером из Рилы вернулся наш брат Далва.

Толпа расступилась, и Тайрин увидела Нэша. Вымытый и гладко выбритый, в одежде, какую носили все здесь, он неловко улыбнулся Тайрин, будто приглашая разделить с ним неведомую ей радость.

– А как зовут теперь тебя?

– Тайрин. Тайрин Лиар из рода Таров, – повторила Тайрин.

Взъерошенный, а за ним и остальные недовольно зацокали языком, потом он сказал:

– Та жизнь закончена. И девушка по имени Тайрин умерла вместе с дорогой, которой пришел конец. Тебе нужно новое имя.

– Но я не хочу новое имя. У меня есть мое!

– Ты не можешь остаться здесь под своим старым именем. Старое имя ведет за собой длинный след потерь и обид, им не место в нашем доме.

Тайрин посмотрела на Нэша. Он кивнул, улыбнувшись.

– Ну ладно… я… пусть меня зовут Тари, – сказала Тайрин.

– Это твое новое имя? Еще не ношенное?

– Да, – соврала Тайрин.

– Хорошо. Можешь остаться в Атунском лесу.

Ее поселили в пустующем доме. Нэш подмел там пол, залатал дыру в крыше. Нэш, который совсем не Нэш.

– Значит, на самом деле тебя зовут Далва?

Нэш помедлил, потом кивнул. Он будто сам не мог выбрать, как же его зовут.

– Зачем было врать?

– Это не вранье.

– Да?

– Меня и звали Нэшем – там, в дороге.

– А здесь тебя зовут Далва?

– Пока да.

– Пока?

Нэш-Далва вздохнул:

– Пока не пришло время новой дороги.

– Ты каждый раз берешь себе новое имя?

– Да.

– Но на самом деле тебя зовут Далва?

Нэш посмотрел на нее так, будто никак не мог уловить смысл вопроса. Они разговаривали сейчас на атуанском, и Тайрин подумала, что она, может быть, не смогла четко выразить свою мысль. Она повторила на общеимперском. Но Нэш покачал головой:

– На самом деле меня зовут так, как зовут.

Тайрин решила пока больше не спрашивать, только уточнила:

– Можно мне по-прежнему называть тебя Нэшем? Я привыкла.

Он покачал головой: нет. И объяснил:

– Та дорога закончилась, и человек по имени Нэш умер.

Тайрин ничего не сказала в ответ. У каждого народа свои обычаи. Хетл вот верил, что всех людей родила женщина с тремя петушиными головами.

Тайрин оглядела дом. Он был тесным и маленьким, скорее прочный шалаш, но после скитаний в горах и лесах будешь рад и этому. В доме был сложен очаг и стояла крепкая кровать, на которой лежал тюфяк, набитый соломой. Тайрин положила на узкий стол книгу из библиотеки Джангли, фонарик Си, сиреневый камешек, каплю Тинбо, хофоларский бубенчик. Теперь это ее дом.

– А где живешь ты? – спросила Тайрин.

Далва нехотя кивнул куда-то в сторону стайки домов, рассыпанных среди деревьев. Он так ни разу и не ответил на вопрос о его семье. Есть ли у него кто-то? Родители? Братья, сестры? Невеста?

– Я буду помогать тебе, – сказал Далва и вышел.

Тайрин села на кровать. Всю дорогу она держала свои чувства в кулаке, не давая им раскрыться. Но путь окончен, теперь она здесь, в Атунском лесу, среди чужих людей, а единственный знакомый ей человек хмурит брови и уходит… Тайрин расплакалась. Она хотела к маме, хотела в свою комнату, хотела обнять бабушку, Элту, хотела поговорить с Тинбо… Нет мамы, нет бабушки, папы. Они томятся в тюрьме, а быть может, их убили… нет, нет, нет! Их отпустят! Их отпустят, потому что они ни при чем! Их отпустят. Виновата она одна, она и мастер над словами Гута, который отравил ее буквами. Пусть казнят его, пусть ловят ее, но пусть отпустят родителей, Элту и бабушку!

Рыдания Тайрин вырвались из дома-шалаша, затопили лес кругом, придали его сладкому запаху горчинку.

Через какое-то время в дом зашел человек, который выпытывал ее новое имя. Тайрин поспешно вытерла глаза.

– Меня зовут Бунгва, – сказал он. – Я старший в этом лесу. Не по возрасту, просто на мне лежит ответственность за всех здесь живущих.

– А это ваше настоящее имя или тоже только временное?

Бунгва задумался. Потом усмехнулся каким-то своим мыслям и сказал:

– Мне нет надобности менять имена, я не выхожу за стену.

– Стена очень длинная?

– Достаточно длинная, чтобы защитить нас от тех, кто может прийти по старому тракту.

– Разве деревья остановят солдат Империи?

– Ну… – Бунгва пригладил волосы. – Однажды остановили. Когда Империя пришла к нам, деревья сомкнулись стеной, спасая нас, жителей Атунского леса. Увы, многие остались по ту сторону стены, и их угнали в Рилу. Но мы рады стене, благодаря ее силе мы выстояли. Видишь ли, Тари, атуанцы испокон веков живут на этой земле, и у нас с лесом особая связь. Мы чувствуем лес, как своего близкого человека, как друга. Можем угадать его настроение, можем попросить о помощи. И если попросить правильно, лес всегда помогает.

Тайрин вспомнила Ауту. Она ведь тоже атуанка, но совсем не похожа на здешних жителей.

– Да, – сказал Бунгва, когда Тайрин поделилась с ним этой мыслью. – Мы хорошо спрятались. Лес укрыл нас и укрывает до сих пор. И мы остались такими, какими были наши предки. Но те, кто, к своему несчастью, был угнан в Рилу, растеряли всю свою силу. Они не видят разницы между апрельским и августовским одуванчиком, они не чувствуют землю, не понимают язык дождя. Они только внешне атуанцы, молятся древним богам тайком, выполняют их наставления, но не понимают смысла, не чувствуют надобности. Могут ли они ощутить приближение грозы? Увидеть с закрытыми глазами первый снег? Нет. Для них это пустые слова.

Тайрин вспомнила, как впервые поймала в себе это удивительное ощущение: я знаю, что уже рассвет, хотя глаза мои закрыты. И поняла, о чем говорит Бунгва. Быть атуанцем в городе невозможно. Удержать в себе это чувство природы можно, только когда ты внутри нее, когда ты целиком от нее зависишь. «Ведь я не атуанка по крови, – думала Тайрин, – но знаю, о чем говорит Бунгва. Значит, не важно, кем ты рожден? Важно, как ты живешь».

– С вашим лесом что-то не так! – выпалила она. – Он устал.

– Да… да, Тари, ты права. Ты смогла почувствовать это сама или Далва рассказал тебе?

Тайрин фыркнула:

– От него и простого «привет» не дождешься, не то что…

– Да, – улыбнулся Бунгва. – Далва немногословен. Но он добрый человек и истинный атуанец. И он привел тебя сюда.

– Он меня спас.

– Да, это на него похоже. Надеюсь, что ты подружишься с лесом. И со всеми нами.

– Мне надо домой. Мои родные арестованы, и я не знаю, что с ними.

– Да, – кивнул Бунгва. – Далва сказал нам. Сегодня ночью Улата отправляется в путь, она идет в Рилу. Мы попросим ее передать от тебя весточку, если есть кому.

Тайрин кивнула. Пусть Тинбо и предал ее, но больше у нее никого нет.

Вести из Рилы

Тайрин стала жить в Атунском лесу. Атуанцы относились к ней сдержанно, и, куда бы она ни пошла, она чувствовала на себе их взгляды. Тайрин понимала их любопытство, а Далва очень злился. Она не знала почему. К ней часто приходил Бунгва, они гуляли по лесу и разговаривали.

– Атуанцев мало, мы все приходимся друг другу родственниками. Далва – мой племянник, Улата – дочь. Наш народ умирает, – говорил ей Бунгва, – а лес переполнен деревьями и чересчур изобилен. Он хочет разрастаться, но с одной стороны его сдерживает стена, с другой – океан.

– Есть еще две стороны.

Бунгва усмехнулся.

– Ты умная, Тари, и умеешь смотреть на мир по-своему. Река Атун не дает нашему лесу заполнить собою все земли. Река Атун огромна, величественна и обладает силой еще большей, чем стена. Наш лес зажат в тиски, он в плену у самого себя. Как и мы. Мы не можем создавать новые семьи, не можем рожать детей, наши боги запрещают нам жениться на тех, кто вырос из одного корня.

– В Риле много атуанцев, – сказала Тайрин, и Бунгва опять улыбнулся.

Тайрин чувствовала, что нравится ему. Они часто бродили по лесу вдвоем, и Бунгва называл ей имена деревьев и рассказывал атуанские истории, смешные случаи из своей жизни. Далва ревниво наблюдал за ними, но никогда не вмешивался.

– Да, в Риле много атуанцев. Поэтому Далва и ходил туда. Узнать, вдруг кто-то из них захочет вернуться на родину.

– Никто не захотел?

– Это сложное решение. Оно принимается не сразу.

– И поэтому Улата ушла туда опять?

– Да. А потом пойдет Мина, а потом Твис и Клебфа. Мы будем звать их, пока живы.

– Почему бы не позвать кого-то еще? – Тайрин не смогла скрыть раздражение. – Почему обязательно надо брать в жены девушку из своего народа? Разве мы все не просто люди?

Бунгва смотрел на нее так долго, что Тайрин стало не по себе.

– Нет, Тари, мы не можем брать жен и мужей из других народов. Нас осталось слишком мало, мы должны сохранить себя. Удержаться внутри своей культуры, а не раствориться в Империи. Поэтому Далва так несчастен, ведь он любит тебя.

Тайрин споткнулась, Бунгва подхватил ее под локоть, но она тут же отняла руку. Она не ожидала таких слов. Любит? Нэш любит ее?

– Поверь, я знаю этого парня с рождения. И никогда не видел, чтобы он так на кого-то смотрел. Он любит, но никогда не женится на тебе, потому что ваши дети уже не будут атуанцами.

Тайрин кивнула, но не проронила ни слова. Совсем недавно она и сама думала так же. «Быть хофоларом, хранить огонь Хофоларии в сердце…» Но ее сестра вышла замуж за хэл-мара Хетла, умного, доброго и веселого, она счастлива с ним, их сын похож на Хетла, но слушает хофоларские сказки. Ее подруга Бьёке – пьятанка, выйдет однажды замуж за каесана Мэтла, и разве это плохо, если они любят друг друга и будут счастливы?

Тайрин протянула руку, и к ней тут же спустилась маленькая рыжая белка, уселась на ее плечо. Бунгва удивленно вскинул брови, но промолчал. Тайрин думала о том, что побывала на своей родине, про которую бабушка рассказывала так много! Побывала – и мечтает вернуться туда со своим народом. Но… но есть зеленоглазый Нэш, человек с огненными волосами и закрытым на все замки сердцем, которое так хочется отомкнуть! И разве она будет счастлива в Хофоларии без него?

Белка спрыгнула на землю и ускакала по своим делам. Тайрин смотрела ей вслед и думала об этом лесе, который дает слишком много, так много, что люди не успевают съедать все его дары, думала о тех, кто живет здесь, не смея выйти из-под лесного свода, как и многие жители Рилы не могут выйти за стену города. Она думала об Улате, которая должна разыскать в Риле Тинбо и передать ему весть от нее. Передать на словах, ведь Тинбо не умеет читать. Она бы хотела передать послание и для мастера Гуты, поблагодарить за все и попросить прощения, но где искать его теперь, в каких застенках? Да и слишком рискованно ходить атуанке по Риле с записками в карманах. «Когда-нибудь я вернусь в Рилу и сама скажу все, что так хочется сказать. Лишь бы все они остались живы».

С Далвой, которого про себя Тайрин продолжала называть Нэшем, было непросто. Он приходил утром и больше молчал, чем говорил, хотя они вместе собирали орехи, поздние ягоды, грибы, вместе готовили обед в уютном каменном очаге. Только иногда, когда она сильно допекала его расспросами, Далва рассказывал об их лесе и о том, что их народ ездит тайком через всю Империю к Семи островам, отвозит туда семена трав, деревьев, цветов, потому что война искалечила островную землю так, что там вот уже много лет ничего не растет само по себе.

– А почему тайно?

– Ну… – Далва поскреб гладковыбритый подбородок. – Острова не покорились, не сдались, и Империя не смогла их сломить, они остались свободными. Но они отделены от всего мира Полуденным морем, и император запретил вести с ними торговлю. Они вымерли бы от голода, если бы не мы.

– Атуанцы?

– Если бы не мы – контрабандисты, – засмеялся Далва.

Тайрин улыбнулась в ответ. Она не чувствовала себя здесь дома, все время боялась ошибиться, сделать что-то не так, нарушить какое-нибудь правило, но с каждым днем все больше прикипала к Далве. Было что-то в нем, что ей нравилось: неспешность, сдержанность и даже суровость, какая-то тайна, которую хотелось разгадать. Он будто был наполовину человек, а наполовину бьюи, и Тайрин все чаще ловила себя на мысли, что только рядом с ним ей спокойно, хоть и непросто. И что так может быть всегда и не наскучит ей.

Улата вернулась, когда лес сбросил последние листья и плоды, а земля по утрам начала покрываться тонким узорчатым инеем. В сумерках прилетела шишка, и караульный у стены перекинул лестницу. За несколько месяцев, что Тайрин провела у атуанцев, она выучила этот нехитрый маневр: здешние жители часто уходили в ближайшие города, а возвращались всегда одинаково – бросали шишку в специальную лазейку. Улата пришла одна, но на вопрос Бунгвы сказала:

– Я нашла семью, которая готова перебраться к нам. Весной надо будет вытащить их оттуда. Но кто пойдет вместо меня к Семи островам?

И она посмотрела на Тайрин.

– Твой брат просил передать, что он жив, здоров и в безопасности. Чего и тебе желает.

Улата вынула из рукава свернутую в крошечный шарик бумажку.

– А еще вот, – сказала она недовольно, и все, кто стоял вокруг, зацокали языком. – Он сказал словами, но мне пришлось записать, как услышала, потому что я не знаю ваших слов, их трудно запомнить, а говорить это на общеимперском он отказался.

Тайрин развернула бумажку. Она была такая тонкая, что просвечивала, и Тайрин не сразу узнала хофоларские слова, написанные общеимперскими буквами, с ошибками.

«Родителей и Элту отпустили. Бабушка умерла. Тебя ищут книжники. Не возвращайся».

И чуть ниже: «Мы тебя любим». Но еще по-хофоларски эти слова означали: «Храни Хофоларию в своем сердце». Тайрин бережно свернула листок, спрятала в лифе платья.

– Спасибо, что записала его слова, – сказала она Улате.

– Я никогда так не делаю, в Риле это слишком опасно.

– Да. Спасибо.

Она не знала, что еще сказать этой женщине, как выразить все, что чувствует сейчас. Поэтому просто кивнула и пошла прочь. Родителей отпустили. Бабушка умерла. Родителей отпустили. Бабушка умерла. Родителей отпустили…

– Ааааааааааааааа!

Она кричала на весь лес, как обезумевший зверь, согнувшись пополам, а потом упала в осеннюю бурую траву. Ударила по ней кулаками. Запах земли забился ей в нос, пряный, горький, многоцветный. Бабушка давно блуждала впотьмах, лишь изредка возвращаясь к ним, чтобы сказать, как сильно их любит, или рассказать очередную историю о дедушке Тинбо. Но сколько бы она еще была с ними, если бы не тюрьма?

Горячая шершавая ладонь легла ей на спину. Ладонь была огромная, и Тайрин не торопилась скинуть ее и посмотреть, кто же пришел ее утешить.

– О чем ты, маленькая?

Голос тихий, будто шаги по мху. Тайрин приподняла голову. Запах земли никуда не делся, стал еще явственнее, как после дождя. Рядом с ней сидела огромная женщина в коричневом платье. У нее были глаза цвета болотной ряски и удивительно белая кожа.

– Моя бабушка умерла, – прошептала Тайрин.

– Значит, пришло ее время.

– А если… если я своим поступком поторопила это время?

Женщина смотрела в лицо Тайрин не мигая. Потом погладила ее по волосам и сказала:

– Значит, помоги тем, кто остался. Чтобы бабушка видела, что ты хороший человек и поступила так не со зла.

– Конечно, не со зла! – вспыхнула Тайрин. – Просто я… не подумала о последствиях.

Огромная женщина улыбнулась. Тайрин пыталась охватить взглядом ее всю, но у нее не очень получалось – она сидела слишком близко. Так не получается увидеть целиком большое дерево, прижавшись к его стволу.

– Кто ты?

– Я – Тшула, древесная повитуха. Я помогаю дереву появиться на свет, помогаю семечку стать деревом и прижиться. А ты?

– Я Тайрин.

– Это я знаю. Но кто ты?

Тайрин замешкалась. Как ей объяснить? И откуда она знает ее имя?

– Я Тайрин Лиар из клана Таров, я хофоларка.

– Это я тоже знаю. Но кто же ты?

Тайрин всмотрелась в лицо Тшулы. Она не была старой, наоборот – все в ней дышало… нет, не молодостью, скорее зрелостью, было полно сил и движения. Большие руки, длинные пальцы, мощные босые ступни, густые, свободно льющиеся волосы, внимательные глаза. Как ответить на ее вопрос? И у Тайрин вырвалось то главное, что она знала про себя, знала с тех пор, как научилась танцевать в риланском лесу под шепот бьюи и стук своего сердца:

– Я ведьма.

– А! Может быть, может быть… во всяком случае, пока. Многие сами не осознают свои силы и не подозревают о своем предназначении.

Тшула встала и протянула Тайрин руку. Та ухватилась за нее, как за ветку дерева, и тоже поднялась.

– Мы с тобой еще поговорим об этом, маленькая, – улыбнулась древесная повитуха, а потом сказала: – Далва хороший человек. Ему можно доверять. И ты хорошая. Тебе тоже можно доверять. Скоро совет попросит вас с Далвой помочь Атунскому лесу и Семи островам. Не отказывайтесь.

– Мне надо вернуться в Рилу.

– Надо ли?

– Я должна увидеть своих.

– И опять накликать на них беду?

– Я могу превратиться в кого-нибудь! Никто меня не узнает!

– А если волшебство не сработает? Если на стенах Рилы древнее заклятие, которое смывает все чары? А если ты попадешься? А если ты не сможешь больше уйти и тебе придется всю жизнь провести в клетке, скрываясь от законов бездушного города?

Тайрин содрогнулась. Она вспомнила перевал Чок, долину у Турьего озера…

– Я хочу жить в Хофоларии. Я хочу вернуться и вернуть туда свой народ.

Древесная повитуха кивнула:

– Вот и славно.

Она улыбнулась и пошла прочь, почти в ту же секунду сделавшись неразличимой среди деревьев.

Пережить зиму

Пришла зима. Оказалось, Тайрин никогда и не видела настоящей зимы. Да, в Риле было холодно, завывали ветра и падал снег, который тут же убирали с улиц. Да, они сидели по теплым кофейням и с тоской ждали весны, но, боги-боги-боги, их зима была просто не очень ласковой осенью, если сравнивать ее с зимой Атунского леса.

– Деревьям пришло время отдыхать, – сказал Бунгва. – Готовьтесь к зиме.

И все принялись готовиться: доставать одежду из меха и обувь из войлока, запасать еду, хворост, утеплять жилища – на зиму все атуанцы спускались в землянки, жили там до самой весны. И выходили только на охоту. Перед этим долго и всем народом молились – просили прощения за то, что идут убивать зверей, что не могут иначе. Без теплых шкур и мяса не выжить зимой.

Однажды Тайрин спросила у Далвы:

– Разве это правильно, что я живу вот здесь, в этом доме?

– Разве у тебя есть другой?

– Я хочу вернуться в горы, вернуться в ту деревню, где мы с тобой ночевали, мы восстановим ее и…

– Это невозможно.

– Ты же видел ее! Там можно жить! Все отстроить заново нетрудно! Собрать хофоларов по всей Империи, вернуть их домой!

– Хофолария осталась в горах, за десятки дней пути отсюда.

– Но я хочу жить там!

– Но сейчас ты со мной.

– Я тебе не жена!

– Но ты будешь ею!

– Не буду! И ты сам это знаешь!

Далва ударил кулаком по стволу.

– Не бей дерево, оно тут ни при чем, – сказала Тайрин.

Они продолжали делать свои дела (Тайрин чистила рыбу, Далва шил шапку) и не смотрели друг на друга. Это была их первая размолвка и первый серьезный разговор о будущем. «Как он не понимает? – думала Тайрин. – Мы все время вместе, только спать он уходит неизвестно куда. Но кто мы друг другу? Муж и жена – нет! И не друзья, потому что это не похоже на дружбу. Он не брат мне. И что про нас думают все остальные? А может, у них так принято?» Она глянула на Далву. Он смотрел на нее. И она не могла отвести взгляд. Он был лесом. Был небом. Он был землею. Он был частью общего полотна ее жизни, и она не могла выдернуть его нить, не хотела.

– Я люблю тебя, Тайрин – сказал он вдруг по-хофоларски. – Люблю с того самого мига, когда ты перешла мою тропинку в лесу под Рилой. Ты засмеялась, когда я сказал, что протаптываю тропинки, и этот смех вымостил дорогу в моем сердце. Я не умею говорить, я не знаю, как об этом говорят. Но я хороший контрабандист, я многое умею, и я никогда тебя не обижу.

Тайрин закрыла ему рот рукой. Она боялась, что еще секунда, и он скажет какую-нибудь глупость, а ей хотелось сохранить его слова такими, какими они уже прозвучали в этом морозном воздухе. Далва замычал, потряс головой, освобождаясь, и сказал:

– Мне все равно на их законы, мы уйдем отсюда, куда ты захочешь. Весной я попрошу тебя стать моей женой.

– Весной?

– Ну… – Он неловко улыбнулся. – Надо пережить зиму.

Ночи стали длинными, дни – серыми, воздух – студеным. Сугробы наметало такие, что Тайрин не было видно, когда она шла по узкой расчищенной тропинке от одного дома к другому. Но самое страшное – это морозы. Каждый вдох обжигал легкие, доставал до самого сердца. Все мысли выветрились из головы, все желания уснули. Иногда, во сне, к ней приходила Тшула, древесная повитуха, гладила по спине своими огромными шершавыми ладонями и шептала: «Ничего не умерло, все просто уснули до весны. Не тревожься, не печалься, жизнь идет как идет, и никто не в силах предугадать, что ждет нас за поворотом». Тайрин научилась спать подолгу и ни о чем не думать.

Иногда Тайрин вспоминала о книге из библиотеки Джангли, она все хотела ее перечитать, но дела уводили в сторону, каждодневные заботы заполняли все время, такое медлительное и угрюмое сейчас. Она листала книгу, гладила обложку, вспоминала слова, что прятались под ней, а вместе с ними и риланский лес, Джангли, Си, Лайпса и свою семью. Эта книга будто связывала ее с прошлой жизнью, когда ее еще звали Тайрин, когда она танцевала.

Атуанцы сидели по своим берлогам, занимались какими-то непонятными Тайрин делами: перебирали семена растений, просушивали их, пересыпали из одного ящика в другой, бережно перекладывая из ладони в ладонь.

– Это чтобы они не заплесневели, – объяснил ей как-то Бунгва. – Весной мы повезем их через всю Империю, рискуя жизнью, и должны быть уверены, что все они прорастут на островах.

Иногда выдавались теплые хмурые дни, небо набухало снегом, а мороз отступал. Атуанцы выползали из землянок, бродили среди деревьев, негромко разговаривали, подкармливали белок, косуль, лосей, пели гимны Большедреву, своему главному божеству, прародителю всех деревьев этого леса. В песнопениях Тайрин не участвовала, да и в разговорах тоже. Она по-прежнему была здесь чужая, пришлая.

В один из таких дней Тайрин снова встретилась с Тшулой. Она набрела на нее случайно, когда гуляла по притихшему лесу, разглядывая беличьи следы. Тшула сидела в центре лесной поляны на деревянной скамье, рядом стояла прялка, Тшула пряла. Она подняла свое большое лицо и улыбнулась Тайрин. А потом спросила:

– Умеешь прясть?

– Прясть? Нет… я не умею ни шить, ни вязать, ни вышивать, нитки не слушаются меня. У меня все валится из рук, такой уж уродилась. Зато я умею танцевать. И читать.

Тшула посмеялась, потом сказала:

– Тебе надо учиться прясть, Тайрин. Садись-ка рядом со мной.

– А что ты прядешь?

– Как что? Зиму. Сны людям и деревьям. Ожидание весны.

Тшула зачерпнула рукой пригоршню снега и устроила его на лопаске. Он повис там, как ком белоснежной овечьей шерсти, и что-то дрогнуло в сердце Тайрин, будто голоса всех хофоларок, испокон веков выращивающих овец и прядущих из их шерсти пряжу, вдруг качнули мир в нужном направлении. Тайрин ощутила это движение, шорох веков, проходящих сквозь нее через женщин ее древнего рода: маму, бабушку, прабабушку – и так до самой глубины, до самого сердца мира, где все было сотворено, всему даны имена и названия. До точки, где все женщины ее рода спряли для нее нить, которую она сматывает сейчас в клубок своей жизни. Она вместила их всех и каждую поблагодарила сейчас, пока смотрела, как Тшула тянет снежную нить, пока крутилось веретено. Она не села рядом с Тшулой, но именно в этот миг пообещала себе, что вернется в Хофоларию во что бы то ни стало и там спрядет свою первую нить.

Тшула пряла легко. Кто она? Человек или бьюи? Тайрин никогда не встречала таких людей, но в книге Джангли про бьюи не было сказано о ней ни слова.

– Кто ты? – вырвалось у Тайрин.

Тшула посмеялась своим тихим смехом, журчащим, как вода под снегом.

– А я все ждала, спросишь ли ты. Я немногим показываюсь, Тайрин. Только живущие в этом лесу люди знают обо мне. Но ты такая же, как я, – так мне чувствуется.

– Я? Но я человек, я не бьюи!

– И я не бьюи. Я – пряха. Пряха, которая любит деревья больше, чем свою прялку.

Тайрин не могла понять: ну и что, что пряха? Ее бабушка тоже умела прясть! И мама, и Эйла! Но кто из них мог спрясть снег? Зиму, сны, ожидание…

– Почему же ты прядешь, если не любишь? – спросила она.

– Ну, кто-то же должен, – улыбнулась Тшула.

Тайрин посмотрела на клубок светло-серых, как пасмурное небо, ниток в ее руке.

– Ты научишься, если захочешь, Тайрин Лиар из рода Таров, хофоларская ведьма, выросшая в Риле и сбежавшая оттуда с первым встречным.

– Научусь чему? – В голове у Тайрин что-то звенело и мешало думать.

– Прясть нитки для полотна этого мира.

И Тшула подхватила прялку и ушла в лес, растворившись среди спящих деревьев. Тайрин смотрела ей вслед и знала теперь, что, куда бы ни завела ее жизнь, на какую бы дорогу ни вывела, у нее есть сила, куда более могущественная, чем менять облик вместе с именем, успокаивать дождь танцем или влюблять в себя красивых парней.

Контрабандисты

Когда зима перевалила за середину, Бунгва созвал в своей землянке совет. Здесь были и Улата, и Нэш, позвали и Тайрин.

– Скоро весна, – сказал Бунгва, – время Далве ехать к Северным островам, чтобы осенью они смогли посеять семена в своей земле. Но Улата должна идти в Рилу. Мина пойдет с ней. Твис и Клебфа отправятся к Северным островам по верхней дороге, Гун и Табира – по центральной. Но нужен кто-то, кто заменит Улату и встанет с Далвой в пару.

Тайрин вздрогнула. За дорогу из Рилы, за долгую зиму здесь она так привыкла, что Нэш-Далва с ней, всегда только с ней, что сейчас ее будто окунули лицом в снег. Значит, раньше он ходил через всю Империю с Улатой? Значит, он снова уйдет, как только наступит весна? Она посмотрела на Далву. Тот уткнулся взглядом в стену, и по его лицу ничего нельзя было прочесть. Она не может остаться тут без него! В этой незнакомой земле, среди чужих людей!

– Пусть Тари идет с Далвой, – сказала Улата. – Они хорошо ладят и уже пережили вместе одну дорогу.

Бунгва покачал головой:

– Нет, они еще дети, даже Далва. Дети быстрее привлекут ненужное внимание. И патрулей, и солдат, и просто добрых людей.

– Далва выглядит старше своих лет, – возразила Улата. – Особенно с бородой.

– Далва – да, но Тари – нет.

– Я могу выглядеть старше, – осмелилась вставить Тайрин.

– Нет, девочка, никакой маскарад не выдержит дороги, которая вам предстоит. Этот путь полон лишений и трудностей, у тебя не будет ни сил, ни времени делать взрослые прически и рисовать морщины.

Тайрин улыбнулась и протянула раскрытую ладонь Бунгве.

– Дайте мне что-нибудь. Не важно что. То, что есть только у вас.

Бунгва замешкался, но потом сунул руку в карман и достал оттуда потертую пуговицу. Стоило пуговице лечь в ладонь, и Тайрин сразу почувствовала, что это не просто пуговица, это его оберег, любимая вещица, с которой не расстаются, перекладывая из одного кармана в другой, совсем как она перекладывает каплю Тинбо, камешек Лайпса и хофоларский бубенчик. У этих вещей особый вес и место в пространстве. Тайрин кивнула и вышла из землянки. Спряталась за ближайшим деревом. Она должна стать взрослой. Гордой. Независимой. Ей нужно какое-нибудь сильное имя, которому по плечу любые трудности долгого и опасного пути.

«Я – Марга». Она представила, какой была бы, родись она в семье богатых книжников: уверенная в себе и своих привилегиях, смотрящая на всех чуть снисходительно. Веселая. И пусть она будет красивой. Стройной, высокой, темноволосой. Она будет носить необычную одежду и блистать на сцене. С ветки к ней спустилась белка. Марга улыбнулась ей и протянула смуглую руку, чтобы погладить рыжую спинку.

Она вернулась в дом Бунгвы, протянула ему пуговицу и сказала низким, глубоким голосом:

– Меня зовут Марга.

Зеркал в Атунском лесу не было, но она читала в глазах атуанцев изумление – ее здесь никто не знал. Никто, кроме Далвы. Который, судя по всему, по-прежнему видел ее рыжеволосой и с беличьими глазами, такой, как увидел впервые, в риланском лесу. Да что не так с этим парнем?

– Я поеду с Далвой к Северным островам.

Бунгва потрясенно кивнул и посмотрел на Улату. Та лишь пожала плечами. Она, похоже, была из той же породы людей, что и Далва: не умела удивляться.

Их долго и тщательно собирали в дорогу. Ящики с сухарями, орехами, сушеной рыбой и фруктами, бурдюки с водой, сундуки с самой разной одеждой: яркие шаровары южных земель, строгие платья жителей долин, шляпы, плащи, какие-то браслеты-бусы-кольца…

– Зачем все это? – спросила Марга.

– Если – защити нас Большедрев! – вдруг поймают, пусть думают, что вы простые торговцы из Глетбуна.

Семена растений разложили по маленьким мешочкам и спрятали на дно сундука. Улата давала наставления:

– Раз в неделю доставайте их, раскладывайте, пусть подышат. На ночевку останавливайтесь только в лесу. Постарайтесь вообще не заезжать в города. Заботьтесь о лошадях. Когда подойдете к озеру Тун… Далва!

– Я помню, Улата.

– Там надо быть очень внимательными. – Улата нахмурилась, будто даже не верила, что от них можно ждать внимательности. – Очень осторожными. Если не попадете на Круговую дорогу, то уедете в Ничьи земли, а там…

– Что там? – нетерпеливо спросила Тайрин.

– Там вообще неизвестно, где окажетесь. Другой мир совсем рядом, но нам туда хода нет, а если попадешь случайно, то кто знает, что случится с тобой? У них другие законы и другие представления о том, что хорошо, а что плохо.

– Как это понимать – «другой мир»?

– Мир, похожий на наш, только там и знать не знают ни про какую Империю, ни про острова, ни про войны и побежденные народы. Не понимаю, как такое возможно, да и не хочу понимать. Иногда их люди попадают в наш мир, но мы стараемся держаться от них подальше. Слушайся Далву во всем, – продолжала Улата строго. – И особенно около озера Тун и на Круговой дороге. Главное – успеть до ливневой недели. Далва расскажет тебе, что это такое. И еще – никаких попутчиков, даже если очень захочется быть добренькими и кого-то подвезти.

Марга кивнула. «Добренькие» – это не про них с Нэшем.

– Какое имя ты возьмешь себе, Далва?

– Сол.

– Хорошее, – одобрила Улата и похлопала Далву по плечу.

Когда она ушла, Нэш сказал:

– Улата всегда так сильно переживает. Не волнуйся, в этой дороге нет ничего такого уж опасного. Валафби – гораздо страшнее.

Марга улыбнулась. Она, конечно, волновалась, но страстно хотела в дорогу. В ближайшем городе им купили двух смирных лошадок и повозку. Лошади ждали их по ту сторону древесной стены, и ночью атуанцы перетащили в повозку весь груз.

В первый день весны, по разбитым дорогам, они тронулись в путь. Весна шла на шаг впереди, и Марга с Солом ехали по ее следам. До Северных островов они должны были добраться в конце лета. Марга крутила в руках каплю, сиреневый камешек и бубенчик. Книга Джангли и фонарик Си лежали в ее дорожном мешке. Она не собиралась возвращаться сюда.

Марга и Сол

Привыкнуть к новому имени было непросто. Оно будто было ей не по размеру. Каждое утро ей приходилось уговаривать себя: «Я – Марга, я – Марга. Я взрослая, уверенная в себе, я сильная и независимая. Я – Марга, я умею читать и писать по закону, я свободна и делаю что хочу». Новое имя Нэша ей тоже не нравилось. А Нэш-Далва-Сол был прежним, для него смена имени означала лишь новую дорогу, новое задание, которое обязательно нужно выполнить.

– Что дают вам острова взамен семян? – спросила Марга в первый день их пути.

– Разве обязательно что-то давать взамен?

– То есть ничего?

Сол помолчал. У него опять отросла борода, рыжая, густая, кучерявая. Марге все время хотелось провести рукой по этим огненным завиткам, но она не решалась.

– На Патанге много драгоценных камней, и если семена попадают на Патангу, они дают нам взамен свои камни. Мы продаем их в городе, чтобы купить то, что не можем сделать сами. На Лассе добывают горное масло… это такое лекарство, помогает против всяких болезней, и когда мы торгуем с Лассой, то меняем семена на него.

– Сколько лет идет ваша торговля?

Сол пожал плечами.

– Половину моей жизни, не меньше.

– И что, им до сих пор нужны ваши семена? Они до сих пор ничего не вырастили? Как-то это странно.

– Просто там очень бедная земля. Бедная, уставшая, искалеченная. Из тысячи семян прорастает одно.

– И сколько еще ему расти, чтобы стать деревом… – подхватила Марга.

– Да. А саженцы возить нельзя, любой патруль остановит нас и арестует.

– Но почему Империя так жестоко с ними поступает?

– Потому что не смогла завоевать. Сейчас все делают вид, что островов просто нет.

– Как можно сделать вид, что нет целых семи островов?

Сол недобро рассмеялся:

– Ты просто в Рионеле не была! Они делают вид, что нет никакого моря!

Это не умещалось у Марги в голове.

Сол умело правил лошадьми. Марга любовалась его точными движениями, ловкими и несуетливыми, как и он сам. Весна пришла, а Сол что-то не торопится звать ее в жены. Или, может быть, он считает, что все уже решено и нет смысла говорить об этом вслух?

Их путь на север пролегал по дороге Славных побед, такое было у нее название. Широкий оживленный тракт от Оффы, через могучую реку Атун, город Глетбун и дальше, на юго-запад, обходя стороной столицу Империи. У Сола была подробная карта, и Марга, заглядывая в нее каждый день, видела, что они всё приближаются и приближаются к Риле. И если днем Марга еще могла сдерживаться и не думать о том, что до родных ей – один день пути даже на их тихоходных лошадках, то ночью в голове Тайрин стучали отбойные молотки: домой, домой, домой. Увидеть папу, обнять маму, Тинбо, расцеловать Элту и Эйлу, попросить у них прощения…

– Сол…

Он повернул к ней голову. В рассветных сумерках внутри повозки она тихо светилась восходящим солнцем. «У меня есть свое собственное солнце», – в который раз уже подумала Марга.

– Если мы сейчас немного свернем… совсем чуть-чуть, то к вечеру будем в Риле. Пожалуйста!

Сол покачал головой. Она не ждала другого ответа и все же еще раз попросила:

– Пожалуйста!

– Нет, Марга. И хватит об этом.

Он отвернулся от нее и снова уснул. Но Марга не сомкнула глаз. Она не может проехать мимо Рилы, не узнав, что там творится.

К вечеру они добрались до реки Асалвы, которая огибала Рилу с востока. Это была та самая река, в которой когда-то Нэш выловил Тайрин, спасавшуюся от императорской охоты. Сол остановил лошадей на низком берегу и стал готовить ужин. Марга смотрела на другой берег. Если перебраться через реку, а потом проскакать на лошади через риланский лес, то часа через два будет Рила. Пешком – дольше. Она не успеет обернуться за ночь. Значит, надо взять одну из лошадей. Пока Сол будет спать.

Марга выбрала лошадь поспокойнее, развязала веревки у нее на ногах. Потом погладила длинную теплую морду. Она никогда не ездила верхом. Но она сможет договориться с лошадью. Вряд ли это труднее, чем подружиться с джангли. И, пошептавшись с лошадью, она вскочила на нее, похлопала по шее, и та двинулась в сторону Рилы. Вторая – тихонько и жалобно ржала им вслед.

Лес не изменился, он узнавал Тайрин даже под личиной Марги, раздвигал ветки колючего кустарника перед ней и указывал путь стайкой светлячков. Он помнил ее и любил. Бьюи не было видно. Может, еще не проснулись, а может, тихонько следят за ней… Марга пересекла луг. Тут она оставила лошадь, попросила ее подождать и стала подниматься на холм. Ее детство, прервавшееся так внезапно, все еще жило здесь: болтовня с Аутой, страшные сказки Бьёке, дурачества Мэтла, смех Тинбо, непростые взгляды Лайпса. И ее, Тайрин, танцы. Танцы, которые тогда ничего еще не значили.

Стена Рилы. Повсюду в Империи стены. Она провела рукой по камням. Те молчали, равнодушные к ней. Она нашла свою ночную лазейку. Точнее, место, где та должна быть. Марга ощупала каждый камень, но стена оставалась глухой, тяжелой и будто бы… да, новой. Эти камни появились здесь недавно, они ворчали и корежились, ссорились со старыми… Заложили лазейку. Все лазейки? Некогда проверять! Она достала бубенчик из хофоларской деревни, взвесила его на руке, размахнулась и бросила в стену. Бубенчик коротко звякнул, пробил брешь в каменной стене, и Марга вошла в город. Она подобрала бубенчик, спрятала в карман.

Ночь была темна, безлунна и беззвездна. Но зачем ей луна? Тайрин, что пряталась за лицом Марги, знала этот город. Она пробежала по пустынной Картинной, обогнула дом Вишшеров, отметив мельком, как запустили они сад, как-то на них не похоже, и вот – ее родной дом. Марга остановилась. Выровняла дыхание. Потихоньку подошла к низкому заборчику, перелезла через него, подкралась к окну. За ними следят, нельзя приходить к ним среди ночи. Но можно хотя бы посмотреть, все ли в порядке. Светилось одно окно – окно их с Тинбо детской комнаты. Неужели малыш Элту не спит? Болеет? Она заглянула в окно. Посреди комнаты стоял ее любимый столик, и за ним два стражника играли в бернту. Марга отпрянула от окна. Бедные мама с папой! Они живут под вечным надзором теперь! Марга двинулась дальше, вдоль стены. Комната, где жили бабушка и Эйла. В ней темно. Марга прильнула к стеклу. Две кровати… На одной, конечно, Элту, а на второй… Марга разглядела темные кудри и зажала рот, чтобы не вскрикнуть. Тинбо! Он вернулся сам или Лайпс выгнал его?

Она заглянула в окно родителей, долго смотрела на их спокойные спящие лица, а потом вернулась к комнате, где спали Тинбо с Элту. Тихонько стукнула в стекло. «Проснись. Проснись. Проснись, Тинбо. Проснись раньше Элту! Проснись раньше, чем меня услышат стражники!» – молилась она.

И Тинбо услышал. Приподнял голову. Марга постучала вновь, и он обернулся к окну. Марга боялась расплакаться, боялась выдать себя. Она поманила его рукой. Тинбо встал, завернулся в одеяло и медленно, тихо-тихо открыл окно.

– Кто вы? Что вам нужно?

– Тинбо… – Еще минуту назад она думала притвориться кем-нибудь из атуанцев и будто бы передать весточку от Тайрин, но голос брата, его лицо, его запах – все привело ее в смятение. – Тинбо, ты вернулся!

– Вернулся?

– Домой! Ты снова живешь дома!

Он по-птичьи склонил голову, как делал всегда, когда думал о чем-то важном, и она решилась:

– Это я, Тайрин. Не обращай внимания на мое лицо.

И она протянула ему каплю и сиреневый камешек. Он долго смотрел на них, а потом ей в глаза. И она сказала:

– Их было два, да. Но один пришлось продать. – Он все еще не верил, и она поспешила сказать то, что знать могла только Тайрин: – В наш с тобой день Отбора я плакала, что попала в Библиотеку, а бабушка… – Она закусила губу. – Бабушка испекла для нас пирог с черникой.

Тинбо вылез через окно, и они сидели у стены дома, завернувшись в одно одеяло. Они проговорили почти до рассвета.

– Стражники живут у нас с твоего побега. Весь дом перевернули. Искали книги, искали знаки, что мы хофолары… – Тинбо помрачнел. – Арестовали Вишшеров. И всех Гаррэтов, Миттеров. У них хранился огонь Хофоларии.

– Что с ними теперь?

– Никто не знает. Мы остались последними, Тайрин, последние из хофоларов.

Они помолчали.

– А мастер Гута? – спросила Тайрин.

– Неизвестно. Арестовали, а что дальше… – Тинбо пожал плечами.

– Мне нет прощения, – сказала Тайрин, но Тинбо сжал ее руку.

– Нет, нет, Тайрин. Мы всю жизнь прячемся и боимся, боимся и прячемся. Я жил у Лайпса, я многое теперь понимаю… Мы совсем бесправные. Так нельзя. Веками бояться.

– Ты поэтому вернулся?

– Не хотел оставлять родителей, – буркнул Тинбо. – Тут такое творилось. Их, конечно, отпустили, нас Эйла спасла. Тем, что замужем за хэл-маром, – усмехнулся он. – Хетл ходил на допросы, присягал, что мы хэл-мары. А потом ночью взорвалась Библиотека.

– Взорвалась?

– Да… это было что-то! Книжники никак не могли объяснить, что случилось. Но дыра там теперь такая, что залатают не скоро. И сразу стало не до нас.

На прощание они обнялись, хоть Марга и чувствовала неловкость брата: все-таки она выглядела сейчас как совсем чужая женщина.

– Куда ты теперь?

– К Северным островам.

– Где это?

– На севере, – усмехнулась Марга, и Тинбо тоже. – Пожалуйста, обними маму и папу. И Элту. И Эйлу с Хетлом. Скажи, я жалею о том, что сделала, мне очень стыдно, какой-то флигс толкнул меня!

Он закрыл ей рот рукой и шепнул:

– Мы гордимся тобой, Тайрин. Мы устали так жить. По всему городу волнения. Люди требуют пересмотра основных законов о побежденных народах, и откуда-то все знают наизусть то, что ты написала в тех книгах.

Она уткнулась ему в плечо.

– А бабушка…

– Она умерла дома. Она просто состарилась, Тайрин. Не вини себя.

– Я была в Хофоларии.

– Что?

– Я видела ее своими глазами! И перевал Чок, и Турье озеро, я спала в хофоларской деревне и…

Она достала из кармана бубенчик и вложила его в руку брата.

– Я нашла его там, Тинбо. И клянусь, мы туда вернемся, обязательно! И приведем остальных. Лучше этого места нет ничего на свете!

– Некого возвращать, – вздохнул Тинбо, сжимая бубенчик в руке. – Только мы и остались.

– Но мы-то есть.

Марга спустилась с холма. Светало. Лошади нигде не было видно. Она искала ее, звала, слушала лес, но лошади не было. Неужели стражники увидели ее и забрали себе? Некогда было гадать и искать. Тайрин пустилась в обратный путь, думая, сколько же ей придется идти до ночной стоянки? И дождется ли ее Сол или бросит здесь? Она встала посреди леса и закричала:

– Помогите мне!

Она звала бьюи, звала того, кто сможет отнести ее к Солу в мгновение ока и ничего не попросит взамен.

И пришел Джангли. Он нагнулся над Маргой и долго ее рассматривал.

– Джангли, – выдохнула Марга.

– А-а-а… маленькая лгунья, взяла книжку в Библиотеке и не вернула. Украла книжку! Подвела Джангли!

«Добродушный и уравновешенный, он приходит в неистовство, если кто-то нарушил правила», – пронеслось в ее голове. Ну и да, конечно, для бьюи внешность не имеет значения. Превратись она хоть в скрюченную бабку ста лет, он узнал бы ее.

– Джангли, постой! Я не хотела ее воровать! Я хотела вернуть, правда! Но я не смогла!

– Не смогла?! Джангли ждал! Джангли не мог больше ждать! Джангли нарушил запрет хозяина и ушел!

«Вот что взорвало Библиотеку…» – поняла Марга и улыбнулась против воли, представив, какой переполох поднялся в городе из-за одной задержанной книги. «Из-за двух», – тут же вспомнила она. А Джангли и не забывал.

– Я искал двух лживых девочек, но ни одной не было в городе! Я ушел в лес, но их не было и в лесу! Я обошел все горы и болота, я вернулся домой… Где мои книги?

– Они здесь! Правда, Джангли… если ты поможешь мне добраться туда поскорее… тут два твоих шага. Но у меня только одна книга. Та, что ты дал мне.

Джангли сгреб ее в охапку и приблизил к своему лицу. Марга заставила себя не бояться. Она ведь не врала. Она сама хотела бы знать, куда исчезла Си, очень хотела бы! Но она не знала. Она не врала. Она вернет Джангли его книгу, хоть и жаль с ней расставаться.

Джангли выдохнул:

– Не врешь. Верни книгу, и я тебя не съем. Съем ту, другую.

Марга оставила Джангли в большом овраге неподалеку от места их стоянки и подошла к повозке. Ни Сола, ни второй лошади видно не было. Неужели он проснулся так рано и поехал ее искать? Но куда? Ладно, сначала надо разобраться с Джангли. Она вытащила книгу из своего сундука, погладила обложку. Надо прощаться – Джангли ждет.

– Вот.

Сначала он понюхал книгу, потом перелистал и погладил обложку – совсем как Марга минуту назад. Потом кивнул и молча скрылся в лесу. Марга с грустью смотрела ему вслед. Куда он пойдет? Неужели в Библиотеку, где его опять запрут на веки вечные среди пыльных стеллажей? Марга не выдержала, крикнула:

– Джангли! Подожди, куда ты?

Он оглянулся.

– У меня есть хозяин, я должен ему служить, – грустно ответил он.

– Ты уверен?

Джангли помотал головой, будто желая выбросить из головы ее слова.

– Ведь Библиотека разрушена, а тот, кто посадил тебя в ее подвал, наверняка давно умер.

– Смерть не освобождает от служения.

Марга подумала. Вспомнила все, что читала о джангли, а потом сказала:

– Джангли, страж Библиотеки города Рилы! Я – житель Рилы, и я – читатель твоей Библиотеки! Ты должен служить мне.

Джангли оторопел, а потом засмеялся и погрозил ей пальцем:

– Ты хитрая, как лиса, маленькая пряха, но ты покинула Рилу, а книга теперь у меня. Но, может, ты и права: она твоя. Я должен подумать. Я приду, если надумаю.

И он бесшумно растворился в лесу. Марга выдохнула. Ей не очень-то хотелось, чтобы Джангли все время болтался где-то рядом, но было невыносимо думать о том, что он снова вернется в подвал на много веков.

Кто-то схватил ее за плечо и резко развернул. Сол.

– Где ты шлялась?! – зарычал он. – Ни тебя, ни лошадей! Где ты была?

– В Риле.

– Я запретил тебе ходить туда!

Марга дернула плечом, освобождаясь. Она прошла мимо него, но все-таки обернулась и сказала, еле сдерживая ярость:

– Ты мне не муж. Не брат. Не отец. Я не обязана тебя слушаться.

– Ты будешь слушаться! Мы в дороге!

– И это не только твоя дорога. Я согласилась ехать с тобой по доброй воле. И я не принадлежу тебе.

– Марга! Где лошади?

– Я не знаю.

– Что мы будем делать без лошадей, а?! – Он орал так, что птицы глохли.

Марге было неприятно, обидно и немножко смешно. Какие мужчины иногда бывают беспомощные… Она вытянула руку, и тотчас к ней спрыгнули две белки. Марга поговорила с ними, попросила помочь, подула в их мордочки и опустила на землю. Белки повозились, будто примериваясь, а потом вытянулись и превратились в лошадок. Маленьких, сильных лошадок рыжей масти.

Сол потряс головой. Он смотрел на нее и белок почти в ужасе.

«Я сама теперь двуфь, навожу морок», – подумала Марга. Она не любила это делать, но сейчас, похоже, у них не было выбора.

– Садись, Нэш, – сказала она ему на атуанском и сама не заметила, что назвала его старым именем. – Пора ехать, ливневая неделя близко.

Но он тряс головой, будто надеялся, что это поможет ему забыть только что увиденное. Марга подошла к нему очень близко, взяла его руку и положила ее, безвольную, тяжелую, горячую, себе на затылок. Заставила Нэша посмотреть себе в глаза. И сказала:

– Да, я ведьма. Ты знал это. Ты видел, как я танцую, как я укрощаю ливни и валафби, ты знаешь, что со мной говорят духи, ты всю первую дорогу притворялся, что не видишь бьюи, которые толкутся возле меня, но только слепой мог не заметить их. Ты почему-то не замечаешь, как я меняюсь с каждым новым именем, ну хочешь, я опишу тебе, какая я сейчас? Впрочем, зачем? Ведь ты все равно будешь видеть меня прежней. Я думаю, это потому, что ты в меня влюблен. Хватит, Нэш. Хватит этих игр в имена, хватит страхов и истерик. Мы вдвоем тут, мы почти добрались до озера Тун. Да, я могу попросить белок стать нашими лошадьми. Да, мне нужно носить это непривычное, неподходящее мне имя, которое поможет спастись от стражи, ведь ты сам говорил: меня ищут по всей стране! Северные острова совсем близко. Мы скоро отдадим свой груз, заберем плату за него, какой бы она ни была, и поедем обратно налегке. Мы вернемся в Хофоларию, как ты обещал мне зимой. И ты возьмешь меня в жены. Я зову тебя Нэшем, потому что для меня это имя и есть твое. Потому что в тот миг, когда я увидела твою огненную шевелюру на лугу в риланском лесу, я знала наперед, чем все это кончится. Все-таки я ведьма. Садись в повозку. Этими лошадьми смогу править только я.

Нэш молча залез в кибитку, и Марга опять вздохнула: как с ним непросто.

В задумчивости она правила лошадками-белками, вспоминая разговор с братом, встречу с Джангли, спор с Нэшем. Как запуталась ее жизнь, но как вместе с тем ясна ее цель! Она доедет с Нэшем до Полуденного моря, обменяет семена на товары, которые смогут дать им Северные острова, а потом они двинутся в обратный путь. И Марга опять придет в Рилу, по дороге она придумает, как вывести из города свою семью. И они все вместе отправятся в Хофоларию. И будут жить там. Как жили всегда.

Марга вздрогнула. Жалкий флигс! Она поехала не в ту сторону по Круговой дороге! Нэш убьет ее. Но Нэш сказал:

– Ничего страшного. Я первый раз тоже поехал в обратную сторону. Скоро дорога станет шире, сможем развернуться и поедем как надо. Главное, успеть до ливневой недели. Если мы в нее попадем… лучше даже не думать, что будет тогда.

Круговая дорога была пустынна. Улата на это и рассчитывала: они доберутся сюда как раз вовремя, чтобы проскочить до ливневой недели, но в такое время, когда здесь уже не встретишь случайных попутчиков.

Но в тот же вечер Марга остановила кибитку еще до сумерек – на обочине кто-то лежал.

Марга спрыгнула с козел и подошла поближе. Девочка с необыкновенными белыми волосами, в истрепанной, разорванной одежде. Заросли дрока рядом с ней качались, будто там скрылся крупный зверь. О литы, откуда она здесь? На Круговой дороге, меж двух миров? Марга осторожно приблизилась. А если девочка мертва? Что им делать? Похоронить? Но как, по какому обычаю? А если ей нужна помощь лекаря? Куда везти ее? Она глянула на кибитку: выйдет ли Нэш помочь ей? Он не вышел. Она должна решать сама. Марга склонилась над девочкой. Та была не такой уж и маленькой, как показалось вначале. «Пожалуй, она не сильно младше меня… когда я Тайрин», – подумала Марга и присела, чтобы понять, дышит ли найденыш. И тут девочка открыла глаза.

Мия

Нэш ворчал и ругался, говорил, что это опасно – подбирать кого ни попадя на Круговой дороге, так близко от Ничьих земель, что жди теперь беды, что хуже только имя в пути поменять, но Марга смеялась и не слушала его. Ей нравилась Мия. Так девочка велела ее называть. Она была ясная, доверчивая, но с какой-то своей историей, и почему-то напоминала Си. Марга вздохнула. Си была яркой вспышкой в ее жизни. Она открыла ей тайны, научила читать между строк, показала, что мир не такой плоский, как думалось раньше. Но сейчас, когда она вспоминала их блуждания по темной Библиотеке, одержимость Си книгой истин… Марга не хотела признаваться в этом самой себе, но по всему выходит, что Си ее просто использовала, чтобы выполнить поручение какого-то неведомого братства. «Да полно, Марга, нет никакого братства. Си выдумала все. Может, эта книга была нужна ее хозяйке или самой Си. Кто разберется сейчас?» Она злилась на Си, что та пропала и не вернула Джангли книгу, она знала, как мучительно он переживает это, и будет переживать еще много веков, джангли вообще не умеют забывать. Но если бы не исчезновение Си, как долго бы сидел Джангли в подвале Библиотеки?

Про подвалы тоже лучше было не думать. Ночами ей снились темницы Рилы и мастер Гута, закованный в кандалы. Счастье, что они встретили Мию! Она отвлекала ее от дурных предчувствий и горьких сожалений. Марга рассказывала ей истории, которые вычитала в книгах, услышала в дороге или придумала сама, и Мия, кажется, всему верила. Вечерами у костра Марга снова танцевала. Танцы ее были сдержанны и вдумчивы, как ритм, который Нэш отбивал на двух деревяшках. В присутствии Мии Нэш говорил с ней только по-хофоларски, и Мия каждый раз с удивлением прислушивалась к незнакомому языку. Сама Мия говорила на общеимперском, но как-то странно, будто была из очень отдаленной провинции. «У нее белые волосы. Такие были, кажется, у итарийцев… а еще Нэш говорил, что она похожа на жительницу Семи островов. И именно поэтому подозревает ее. Вдруг Империя заставила ее следить за контрабандистами из Атунского леса?» Иногда Нэш всерьез злил Маргу своей подозрительностью.

А потом настал тот день. День, когда Марге привиделся тулукт. Она проснулась на рассвете и вышла из повозки, получше укрыв Нэша одеялом. Утро было сиреневое, прохладное. Приближался август. Им надо торопиться. Страшная ливневая неделя идет по их следам. Марга вздрогнула – из-под повозки выскочил крупный кот с кисточками на ушах и темной полосой на спине. Глянул на Маргу и исчез в лесу. Марга похолодела. Про тулуктов она читала. Предвестники беды, похитители детей, дикие и необузданные. Она заглянула под повозку. Мия тихо спала, повернувшись на бок. Марга выдохнула. Может, просто кошка? Мало ли кто водится здесь, так близко от Ничьих земель. Мия открыла глаза, будто и не спала вовсе.

– Что случилось? – спросила она.

И Марге пришлось соврать, чтобы не признаваться в своих страхах.

– Пойдем, покажу тебе кое-что.

Мия выбралась из-под повозки, послушно пошла за ней в лес. Марга усмехнулась: какой доверчивый ребенок! Не знает, что я ведьма. Она снова вспомнила кота и передернула плечами. Она стала забывать, кто она на самом деле, она срослась со своим новым именем, возрастом и лицом. Она перестала быть собой, и Мия кажется ей ребенком.

– Почему вы не женитесь? – спросила вдруг Мия, и Марга споткнулась на ровном месте.

Почему они не женятся? Зима давно прошла, да и весна тоже, но Нэш ни разу больше не заговаривал об этом. «Он любит меня, но я хофоларка, и он никогда на мне не женится. Никогда не решится уйти из своего леса», – поняла вдруг Марга так ясно, будто Нэш сам сказал ей об этом. И тогда она расправила плечи, вздернула подбородок и сказала, как можно ровнее и спокойнее:

– Потому что я могу выйти замуж только за хофолара, а он – атуанец.

– А почему только за хофолара?

– Потому что я последняя хофоларка в мире.

– Как же ты выйдешь замуж за хофолара? Если ты последняя?

– Ну, я последняя женщина-хофоларка, а мужчина-хофолар, может быть, где-нибудь да есть! Хоть самый завалящий! Мне много не надо, – рассмеялась она, вспомнив Рилса Вишшера с лицом объевшейся жабы. – Не может не быть. Иначе наш народ сгинет во мраке времен.

– Значит, ты ездишь по миру в поисках последнего хофолара? – не отставала Мия.

– Можно и так сказать, – усмехнулась Марга.

В лесу Марга отыскала ухо земли, опустилась перед ним на колени и зашептала прямо в его середину:

– Пусть я вернусь в Хофоларию! Пусть смогу вернуть туда всех! – Она подумала про Нэша, но упрямо прогнала эту мысль. «Пусть женится на своих атуанках, мне все равно!»

– Что ты делаешь?

Но Марга ответила, только когда поднялась с колен.

– Это ухо земли. Земля любит послушать, что творится у нас тут, наверху. Еще ее можно попросить о помощи. Обычно она рада помочь, если ей это под силу. Есть у тебя просьба? Подумай. Самое время понять, чего ты действительно хочешь.

Пока Мия что-то шептала в ухо земли, Марга слушала лес. Кот, похожий на тулукта, не давал ей покоя. Надо ехать быстрее, уезжать отсюда.

Нэш, конечно, был недоволен. Пока они ходили в лес, он начал раскладывать семена на просушку, и теперь выговаривал Марге, что она теряет время, которого и так нет, на всякие глупости. Смотреть на ворчащего Нэша было так смешно, что Марга не удержалась и обняла его. Прошептала:

– Ну откуда мне было знать, что ты уже проснулся?

Вдруг Нэш насторожился, отстранил от себя Маргу и лег на землю, прижавшись к ней ухом. А потом крикнул:

– Кто-то едет! Марга, прибери в повозке!

Сам он вскочил на козлы, и, хотя лошади-белки слушались обычно только Маргу, повозка тут же тронулась с места. Марга едва успела втащить внутрь Мию.

Повозку трясло так, что они обе потеряли равновесие, Мия упала, вскрикнула, поцарапавшись о ящик.

– Тихо! – зашипела на нее Марга. – Сиди и молчи! Нет! Помоги мне!

Скорее, скорее, надо собрать семена, которые Нэш уже разложил на просушку! Кто бы ни ехал сейчас по Круговой дороге, главное, чтобы они не нашли семена! Марга торопливо ссыпáла семена в холщовые мешочки и прятала на дно сундука, а сверху наваливала цветастых тряпок – платья, шали, шаровары…

– Что происходит? От кого мы убегаем? – не отставала от нее Мия. – Это ливневый ветер? Или люди? Что это за семена? Почему ты их прячешь? Разве это запрещено? Вы поэтому меня сюда не пускали?

О, всемогущие боги! До чего догадливая девочка! Может, Нэш прав насчет нее?

– Марга! Ответь! – закричала Мия. – Если нас арестуют, что мне им говорить?

Руки Марги замерли. Нет, ошибается Нэш, эта девочка не предатель, не шпион… Просто такая же заблудившаяся на дорогах Империи, как и они. Она просто хочет спастись. Как и они. Марга обняла Мию и зашептала на ухо:

– Правду. Тебе – говорить только правду. Ты случайно встретила нас на дороге, попросила о помощи… Не думай об этом, нас еще не поймали.

И в тот же миг кибитка резко встала. Лошадки закричали, как испуганные дети, Марге стало больно, будто ее ударили плетью, она закусила губу, чтобы тоже не закричать.

В тюрьме

Ей не давали покоя белки. Две рыжие молодые белки, которых она запрягла вместо лошадей. Смогут ли они убежать без нее? Кто освободит их? Камера была холодной, но Марга этого не замечала. Мия что-то спрашивала, мучила ее вопросами, Марга отвечала, почти не думая. Она слышала лязг засовов и знала, что Нэша повели на допрос. Что он скажет там? Что с ними будет? А белки? Что будет с ее белками? Тюремщик принес невкусную еду, они поели, снова залязгали засовы в соседней камере. Марга посмотрела в ту сторону. Даже сквозь стену она чувствовала, как невыносимо сейчас Нэшу. Она выросла в большой тюрьме, в Риле, но он… «И он, – поняла она в ту же минуту, – он тоже рос в тюрьме. Только тюрьма его была огромна, благоуханна и прекрасна. Иногда ему дозволялось выйти из нее – в интересах общего дела, конечно. Но он всегда возвращался. И если бы мы не попались…»

Виски заломило. Ей ужасно хотелось сбросить личину Марги, снова стать собой. Но она боялась испугать Мию.

«Если бы мы не попались, мы бы ушли в Хофоларию и стали свободны. Чертов тулукт! Все из-за него!»

Мия уговорила ее лечь спать, но Марге никак не удавалось заснуть. Она лежала с закрытыми глазами и думала про белок, про Семь островов, которые не дождутся партии семян в этом году, про Нэша, который маялся в соседней камере за стеной, про Мию, что тихо спит под боком, греет ее своим теплом. И про тулукта, что привиделся ей утром.

Вдруг Марга услышала какой-то шум у окна. Чуть приоткрыв глаза, она увидела огромный кошачий силуэт на фоне звездного неба. Марга не успела остановить Мию, та вскочила и бросилась к этому зверю, а он спрыгнул вниз, прямо к ним в камеру, и стал тереться о ее ноги. Марга в оцепенении смотрела, как Мия гладит одного из самых опасных бьюи на свете. Или… или книжки опять врут.

Марга с трудом удерживала равновесие в своем новом имени, с трудом была сейчас старшей и опытной контрабандисткой. Больше всего ей хотелось кричать и плакать. Тулукт! Ластится к ногам девочки с белыми волосами, неизвестно как оказавшейся у них на пути! Мурлычет, как обычный кот!

«Ты болтала с джангли, гладила пыховника, – попыталась успокоиться Марга. – Ты одолела валафби, шепталась с тройги, ты утешала меревишу. Может, эта девочка просто не знает? Думает, что это обычный кот». И тогда Марга сказала:

– Послушай, что я расскажу тебе, птичка. Давно это было. Очень давно. Пожалуй, надо прожить пять моих жизней да еще две твоих – вот как давно. Однажды пришел в одну страну страшный голод. Флигс его знает, что было тому причиной – засуха или, наоборот, сильный мороз. Никто этого и не помнит. Но умирали от голода целыми семьями. Матери боялись выходить из дома с малышами, потому что от голода люди сходили с ума и готовы были есть младенцев. И вот в один из городов ночью пришли кошки. Они были больше обычных, с острыми ушами, а на ушах – кисточки. Узкие морды с темной полосой от кончика носа до хвоста. Но главное – это их глаза. Не просто кошачьи – желтые или зеленые, – а по-настоящему дьявольские глаза: черные и непроглядные, как сама смерть. Эти кошки уселись на центральной площади и стали призывно мяукать. У взрослых мороз по коже пошел, но дети… дети как один сбежались на площадь со всего города, даже из самых отдаленных кварталов! Старшие несли на руках своих братиков и сестренок. Они обнимали кошек, ласкали их, целовали в морды. А потом дьявольские кошки поднялись и пошли прочь из города, и все – все, Мия! – дети пошли за ними. И сгинули в лесах. И так, детка, случилось в ту ночь в каждом из городов той несчастной страны. И те из взрослых, кто еще не умер от голода, умерли от горя. Вот какой он, твой тулукт.

Марге с трудом давались слова. Она видела, что Мия не верит ей, сидит и по-прежнему гладит своего кота! «Так ли ты проста, беловолосая девочка с Круговой дороги?» – подумала Марга, вспомнив, что тулукты всегда считались спутниками ведьм. «Я ведь тоже ведьма. Почему мне страшно?» И тут же она поняла почему: не тулукта боялась она, а того, зачем он пришел. Тулукт глянул на Маргу своими не кошачьими темными глазами и еле заметно кивнул. А потом вывернулся из-под руки Мии и боднул ее в бок. Он толкал ее к окну и тихо фыркал, будто хотел что-то сказать. Марга видела веревку на поясе у Мии, она уже знала, что нужно делать, и сказала спокойно:

– Он прав. Уходите. Я буду держать веревку, и ты сможешь спуститься вниз по стене. Уходи как можно дальше!

– А ты? Тебя же убьют, когда обнаружат, что я сбежала!

– Ну, при чем тут я? – устало сказала Марга. – Ты унесешь веревку с собой, дверь была закрыта, окно узкое и высоко, я спала. Откуда мне знать, куда ты делась? Может, тебя вообще не было? Иди! Я подсажу тебя.

Мия взобралась Марге на плечи. Марга чувствовала, как ее бьет озноб. Здесь слишком холодно, слишком одиноко станет уже через минуту. Но все же она нашла в себе силы похвалить Мию, когда та дотянулась до подоконника и вскарабкалась на него. Нельзя ей тут оставаться. Маленьким храбрым девочкам вообще нельзя быть в плену. Марга чувствовала, что еще минута, и она потеряет это дорожное имя, станет опять Тайрин. И Тайрин, пожалуй, смогла бы пролезть в узкое окно. Она глянула на стену, за которой был Нэш. Она не сможет уйти. Они связаны дорогой. Этой, закончившейся так глупо, но еще больше той, первой.

– Я тебя больше не увижу? – спросила Мия.

– Как знать? Мир большой, но дорог в нем немного. Уходи! Давай, детка, не трать время! Будет ужасно жалко, если тебя убьют при попытке к бегству!

Мия спрыгнула вниз, чтобы обнять ее. Это придало Марге сил. Будто все ее подруги – Бьёке, Аута, Си – вдруг оказались здесь в облике беловолосой девочки. И она сказала Мии на ухо:

– Я попрошу тебя кое о чем. Вдруг встретишь в своих скитаниях какого-нибудь хофолара, передай ему: пусть не отчаивается. Пусть знает, что я еще есть.

Мия заплакала. Марга приподняла ее лицо за подбородок, заглянула в глаза и заставила себя вспомнить перевал Чок, чтобы найти нужные слова:

– Думаешь, я сдохну здесь? Да ни за что! Нас, хофоларов, не так просто извести! Не печалься! Беги. Тулукты не любят ждать.

Мия ушла, растворилась в ночи, а Марга сидела у стены, еще чувствуя в руках тяжесть веревки, на которой только что спускалась Мия, и плакала. Больше не перед кем было притворяться сильной, храброй и взрослой.

– Я – Тайрин, – произнесла она, возвращая себе истинный облик.

Посмотрим, что скажут на это стражники.

Утром Тайрин повели на допрос. Была новая смена, и стражник только головой покачал, увидев Тайрин:

– Совсем уже, детей стали посылать с контрабандой. Училась бы ты в школе, девочка.

Тайрин фыркнула. Они что, издеваются? Или у них побежденным народам можно читать? Школа!

– А вторая где?

– Какая вторая? – приподняла брови Тайрин.

– В рапорте написано, что вас было трое: девочка, девушка и мужчина. Девочку и мужчину я вижу, куда делась девушка?

– Я не знаю, о ком вы говорите, – пожала плечами Тайрин. – Я ехала со своим братом домой, в Рионелу, нас остановили, затолкали в это жуткое место…

– Но-но-но! – прервал ее стражник. – Хватит врать! Мы уже наслушались этого твоего будто бы братца! Я начальник тюрьмы, и мне ты все расскажешь. Обыщите ее!

Два стражника кинулись к ней, и Тайрин чуть не вырвало от отвращения. Они забрали у нее и каплю, и камешек Лайпса.

– О! Надо же… колдовские предметы, да? Камешек-то больших денег стоит, не говоря уж об увеличительном стекле, их днем с огнем не сыщешь. Откуда они у тебя? Отвечай! – заорал начальник тюрьмы так, что на столе зазвенели стаканы.

Тайрин уставилась ему в лицо. Самые темные флигсы поднимались откуда-то из глубин ее сердца. Хватит! Никто не смеет орать на нее!

Начальник тюрьмы побагровел, захрипел и потянулся к стакану с водой, жадно выпил, но продолжал задыхаться. Тайрин смотрела на него.

– Прекрати! – хрипел тот.

«Что я делаю? – ужаснулась она. – Я же убью его так!»

Она зажмурилась.

– Уведите, – услышала она севший, измученный голос, и ее потащили обратно в камеру.

Ее бросили на холодный пол и побыстрее закрыли дверь. Тайрин отдышалась. «Мне конец, – подумала она. – Меня изуродуют, разрубят на куски и скормят собакам. Никто никогда не узнает, как закончилась моя жизнь. Даже Нэш».

Но за ней не пришли ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю. Она металась по узкой камере, кричала и звала, но никто не приходил к ней, а еду совали в окошко так быстро, что она не успевала даже слова сказать. Прошло много-много дней, прежде чем Тайрин поняла – ее больше никогда не выпустят из этой темной промозглой камеры.

Выстрел

Тайрин не знала, сколько времени прошло.

Она думала о Хофоларии, представляла, как отстроит заново один дом, потом второй, третий. Лес для крыш они будут возить из Хэл-Марии, конечно, а камней для стен у них так много, что хватит на десяток деревень. Она научится плавать или построит лодку, чтобы переплыть Турье озеро, она разведет овец и будет пасти их на лугах. Она будет прясть. Только эти мечты не давали сойти с ума.

Несколько раз Тайрин, встав на топчан, дотягивалась до окна и смотрела на улицу, глотала свежий воздух, но от этого становилось только хуже. Она стучала в стену, за которой сидел Нэш, но в ответ не слышала ни звука.

«Вдруг они увели его куда-нибудь? Вдруг повесили?» Она колотила в дверь, кричала, умоляла, плакала. Ей никто не отвечал. Однажды она схватила за руку стражника, что протянул ей в окошко миску с едой. Она хотела только узнать, что с ней будет и где Нэш, но стражник завопил как бешеный, бросил миску и убежал. Похлебка разлилась, Тайрин осталась без обеда.

В один из пасмурных зимних дней она сидела на полу и думала о белках. Она смотрела на узкое окно, за которым был воздух, была улица, была свобода. Окошко, в которое смогла выбраться Мия. Белки такие маленькие и проворные. Как легко было бы им добраться до окна, выпрыгнуть из него, пробежать по стене и юркнуть в окно соседней камеры. Какой спрос с белки? На долгое-долгое мгновение Тайрин стало больно во всем теле, но мгновение прошло, а юркая, по-зимнему серая белка выскочила в окно, оставив на полу темницы платье Тайрин.

Маленькая белка заглянула в окно. Нэш поднял голову, долго смотрел на нее. У белки были удивительные глаза. Глаза самой прекрасной девушки на свете. Он протянул руку, и белка прыгнула к нему на плечо, стала тереться о его щеку пушистой головой. Нэш вспомнил свой родной лес, всех белок, живущих там, и Тшулу, что прядет их жизни.

– Тайрин, – прошептал он белке в острое ухо, и почти не удивился, когда белка вдруг подскочила, вытянулась во весь рост и превратилась в Тайрин.

Нэш отвернулся, стянул с себя рубашку и кинул ей. Тайрин поспешно оделась. Рубашка была грязной, она пахла его потом, его телом, и Тайрин закуталась в нее, как в надежный кокон.

– Ты узнаёшь меня в любом обличье, – сказала она.

– Зачем ты пришла?

– Соскучилась.

– Тайрин! Ты же можешь уйти совсем! Из этой темницы, из этого города…

Она покачала головой. Ничего-то он не понимает.

– Чтобы женщине стать белкой, нужна очень серьезная причина.

– Разве свобода – недостаточно серьезная причина?

Тайрин слабо улыбнулась. Свобода… Всю жизнь она жила в тюрьме, а думала, что свободна. Всю жизнь она исполняла чужую волю, а думала – что свою.

– Я не оставлю тебя здесь.

– Глупо гибнуть обоим. Спасайся, возвращайся в Атунский лес, расскажи всем, что с нами случилось.

Но Тайрин опять покачала головой. Не из упрямства. Просто она не могла уйти. Уйти и бросить его, как она бросила своих родных в Риле. Скольким пришлось расплатиться за то, что она написала никому не нужную правду на полях книги? Сколько ночей ей не спать, думая об этом? Нет, она не оставит Нэша. Она придумает, как спастись им обоим.

Лязгнул засов, Тайрин метнулась к Нэшу, прижалась к нему, он обхватил ее своими огромными руками.

– Не бойся, – прошептал он, хотя самому ему было страшно, как никогда в жизни.

Стражник, молодой тощий парнишка, попятился, увидев их. Но за ним шел тот, что когда-то допрашивал Тайрин. Начальник тюрьмы. Он вытаращил глаза, а потом заорал:

– Чертова ведьма!

Нэш закрыл Тайрин уши, и она не услышала, как начальник тюрьмы отдавал четкие приказы: вывести во двор обоих, ведьму расстрелять, контрабандиста привязать к столбу и пороть плетьми, пока не расскажет, куда ехали и зачем.

Их тащили через затхлые коридоры тюрьмы, через двор, вымощенный каменными плитами, потом Нэша оттолкнули, а на Тайрин нацелили ружья.

– Ведьма! – кричали дула ружей.

– Ведьма! – кривились рты стражников.

– Тайрин! – хрипел Нэш, которого держали двое.

– Огонь, – сказал негромко начальник тюрьмы.

Нэш зарычал, дернулся, вырвался, он бросился к ней, встал между нею и всеми остальными, загородив ее от ружей, от тюрьмы, от всего света.

Он вспомнил тот день, когда она вышла на тропинку в риланском лесу и навсегда украла его сердце. Хрупкую девочку с копной медных волос видел он, дерзкую и своенравную, умеющую усмирять ливни и рассказывать сказки. Тшула шепнула ему перед дорогой, что девочку надо беречь, что девочка сменит ее однажды за прялкой, что девочка не просто ведьма, о нет, сынок, нет, девочка эта – самая настоящая пряха, просто она еще об этом не знает. Но что ему, Нэшу, все эти слова? Даже если бы она была самой обычной, он встал бы сейчас между нею и ружьями, потому что нет никого на свете, кого бы он любил так же сильно, как Тайрин.

За секунду до выстрела Тайрин вдруг вспомнила о себе все: цвет своих глаз и волос, рисунок губ, запах родительского дома, папину улыбку, бабушкин голос, рассказывающий старые семейные истории, тонкие пальцы мамы, сжимающие иглу с продетой в нее красной нитью, песенки Эйлы, темные кудри Тинбо, крепкий кулачок Элту… Тайрин вспомнила себя изначальную, себя как она есть, а не ту, которую выдумала. Она рвалась к Нэшу, который вдруг сумел сбросить с себя руки стражников и кинуться к ней.

И тут прогремел выстрел.

Ее снова бросили в камеру. Они боялись прикоснуться к ней, боялись стоять рядом. Они боялись даже убить ее, потому что решили, будто это она заморочила голову Нэшу, чтобы он прикрыл ее от пуль, и боялись, отчаянно боялись такой же судьбы. «Ружья придумали в Шестую имперскую, – вспомнила она. – Мой дед Тинбо держал одно в руках. Стрелял ли он из него?» Тайрин не дали подойти к Нэшу, палками загнали обратно в камеру, боясь дотронуться. Тайрин видела их страх, но ничего не чувствовала. Ее сердце билось одним словом: «Нэш, Нэш, Нэш». По запаху дыма она поняла, что Нэша сожгли. Она знала, что атуанцы, как и хофолары, предают умерших огню, и почувствовала облегчение оттого, что хотя бы с его телом поступили как положено. Но пустота внутри только ширилась. Тайрин перестала есть, и еда кисла в мисках, а забрать грязную посуду никто из стражников не решался. Она накручивала пряди волос на палец и видела, что они стали седыми. «Теперь я старуха, – думала Тайрин, – надо бы придумать себе старушечье имя».

Тайрин чувствовала, как жизнь уходит из нее. «Наконец-то, – подумалось ей. – Совсем скоро я обернусь белкой навсегда и поскачу по небесному лесу туда, где ждет меня Нэш… если это его настоящее имя». И она испугалась, что, не зная настоящего имени, не сможет отыскать его в небесном лесу.

Загрохотал замок, но Тайрин даже не шелохнулась. Потом дверь открылась, и в камеру ворвался яркий солнечный свет. Она повернула голову и увидела два темных силуэта. Она подумала, что, наверное, это и есть смерть, потому что два голоса, давно забытых, но узнанных ею, сказали хором, но вразнобой:

– Это не Марга! Куда вы ее дели?

– Тайрин? Как ты здесь оказалась?

Свет заливал силуэты в дверном проеме, и голоса этих девочек тоже становились светом. Тайрин знала: надо удержаться в человеческом обличье. Надо удержаться, чтобы ее не убили на месте. Но зачем? Зачем ей не быть убитой? «Потому что во мне горит огонек Хофоларии. Вдруг я и впрямь последняя хофоларка и никто, никто не узнает правду о нас?»

Она расправила плечи и вздернула подбородок.

Непоследняя глава

Скрипели качели. Шумели деревья. Плескалась вода. Всего в двух шагах. Мия сказала, что это море. Встань, Тайрин, посмотри, ты же никогда не видела моря. По саду бегали три маленькие девочки. Взрослые шикали на них, говорили, что нельзя громко смеяться, кричать. Они показывали на Тайрин: «Ей нужно отдохнуть». Но Тайрин нравились девочки. Нравилось, что они шумят. Ей не нужно отдыхать, не нужен покой.

Мия приносила ей вкусную кашу с орехами и горячий чай. Си садилась рядом, держала ее за руку. Они спасли ее, вытащили из тюрьмы. Почему же так поздно? Почему они не успели вовремя? Тайрин не спрашивала. Она не могла говорить, слова застряли у нее где-то в животе. Может быть, когда-нибудь они смогут снова вырваться из ее рта, но пока… Ей нужно домой.

Еще был Санди. Добрый мальчик с синими хофоларскими глазами. Он сделал ей эти качели. Он приносил ей цветы, красивые ракушки, ягоды. Он читал ей книги и рассказывал истории. Он смотрел на нее нежно и внимательно, как раньше иногда смотрел Тинбо.

Однажды пришла старуха. Она скинула ее ноги с качелей и сказала:

– Подвинься, детка, я тоже хочу покачаться.

Тайрин села. Почему ее не оставят в покое? Ей нужно домой.

– Долго ты будешь оплакивать свою жизнь? – спросила старуха.

Она была высокая, с коротко остриженными седыми волосами и в какой-то странной, не старушечьей одежде. В такой ходил на работу на лесопилку папа. От нее и пахло похоже – стружкой и столярным клеем. Тайрин посмотрела ей в глаза. Что она сказала?

– Послушай, девочка, я знаю о твоей утрате. То есть… я, мы все можем предположить, что ты многое пережила, испытала, потеряла. Но жизнь не закончилась. Твоя – нет.

Тайрин встала с качелей и ушла. Она шла сквозь сад туда, где шумело море. Шла, чтобы не слушать эту старуху. «Моя жизнь… что осталось от нее? Какие-то обломки. И что мне делать с ними?» Она вышла на берег. Остановилась, глядя на бесконечный синий простор. Вот оно, значит, какое. Вот куда уезжают летом книжники из Рилы. Она села на песок. У нее не было сил идти. Она смотрела в лицо морю, слушала его голос и вспоминала Хофоларию. Да, одни обломки. Но и там, за перевалом Чок, – тоже. От ее народа – тоже. Она вспомнила Тшулу. «Тебе надо учиться прясть». Тшула прядет снег, прядет жизнь леса, прядет ожидание весны. Если Тайрин вернется на свою землю, сможет ли она спрясть нить своей судьбы заново?

Кто-то подошел и встал за ее спиной, но Тайрин не оборачивалась. Она и так знала кто.

– Здравствуй, – сказал он на хофоларском.

Тайрин зажмурилась. «Не надо», – хотела попросить она. Но не смогла. Ей хотелось еще раз услышать.

– Я знаю мало слов, но я выучу еще, – сказал он и сел рядом.

У Санди синие глаза и темные кудри. Он не похож на Тинбо, но похож на хофолара. Он смотрит на нее так внимательно, будто хочет разгадать, прочитать ее душу, как книгу. А Тайрин смотрит на море. Она хочет запомнить эту синеву и этот простор. Она вернется в Хофоларию и смастерит себе прялку. Она – Тайрин Лиар из клана Таров.

Краем глаза она заметила, что по берегу кто-то идет. Высокая девушка с короткой стрижкой и маленькая девочка. Девочка прыгала то на одной, то на другой ножке. Тайрин посмотрела на Санди.

– О, Кьяра с Ньюке-Чоль в гости приплыли! – сказал Санди и помахал им.

Малышка бросилась ему навстречу, Санди поймал ее на руки, закружил. Малышка хохотала. Тайрин поднялась и пошла в сад, надеясь, что стриженая старуха ушла с качелей. Тайрин не хотела пока ни с кем знакомиться. И разговаривать тоже не хотела. Но она думала о Санди, о перевале Чок и о том, что Мия должна знать дорогу в Империю.

Санди посмотрел ей вслед и увидел, как седые волосы Тайрин наливаются рыжим цветом, похожим на мех белки.

* * *

Алехин слушал Сашу внимательно. Саша рассказывала свой сон. Вообще-то Саша Сидорова не тот человек, что будет рассказывать куратору сны. Саша Сидорова, пожалуй, вообще никому их рассказывать не будет. Но вот ведь – сидит и рассказывает. А он, Алехин Сергей Иванович, руководитель единственной в своем роде Школы дорог и мостов, сидит и внимательно ее слушает. И даже кивает.

Они нагрянули к нему позавчера – Мия и Саша. Взбудораженные, особенно Саша, рассказали про Кьяру и сбрендившую пряху… Он еще не успел как следует все осмыслить, а тут еще этот Сашин сон.

– Понимаете, он повторяется. Изо дня в день. То есть из ночи в ночь. Мне уже пять дней ничего другого не снится вообще. Я прямо устала.

Снилась Саше женщина исполинского роста, одетая в коричнево-зеленое платье. Она являлась в ее сны, в дверь входила и была такая…

– Настоящая, понимаете? Будто на самом деле пришла и говорит.

Жизнь становилась все интереснее. Что же она такое говорит, эта великанша из Сашиных снов?

– Что зовут ее Тшула. Что она пряха. Пряха «из тех».

– Из каких?

– Вот и я ее спрашиваю: из каких? А она мне: «Из старых прях, так Сереже и передай».

Саша неловко кашляет.

– Наверное, это вам, Сергей Иванович.

– Наверное, мне, – соглашается Алехин, а сам смотрит в окно.

Тшула. Не знает он никакую Тшулу. Он вообще никого из прях не знает. Ну, кроме Тхоки, но это же особый случай, как-никак она его бабушка.

– Что еще?

– Говорит, она из тех прях, что не удержали этот мир в равновесии, потому что слишком были заняты собой. И потом она сказала, что у нее нет больше сил удерживать нить, что ей нужна Тайрин, а Тайрин-то и нет нигде, они с Далвой не вернулись. Далва – это, наверное, тот бородач, который был с Тайрин, когда она была Маргой, когда они подобрали Мию, когда она вышла на Круговую дорогу.

Алехин помотал головой.

– Саша, тебя вроде бы учили выражать мысли максимально просто.

– Ну да… В общем, Далвы нет. Убили его при попытке к бегству, так нам в тюрьме сказали, когда мы Тайрин оттуда забирали. Но… еще вот какая штука, Сергей Иванович…

– Давай, жги.

– Мия говорит, что не узнаёт Маргу. То есть эта девочка, Тайрин, – это не Марга.

– Очень интересно. А что говорит начальник тюрьмы?

– Что арестовали троих: бородача, молодую женщину и девочку-подростка. Женщина сбежала в первую же ночь, бородача убили при попытке к бегству где-то через полгода, а девочка, то есть Тайрин, – ведьма.

Алехин почесал подбородок. «Надо побриться», – подумал он.

– А где Мия?

– Готовится. Ей скоро уже отправляться к пряхе. С Кириллом где-то бродит, язык учит.

– Язык – это хорошо. Без языка трудно. Найди ее, пожалуйста. Ну и этот охламон пусть тоже придет.

Пока Саша ходила за Мией и Кириллом, Алехин что-то писал в блокноте, потом позвонил Янине. Спросил:

– Когда вы с Сашей Сидоровой работали в Риле, тебе встречалась девочка по имени Тайрин?

– Нет, но Саша с ней дружила. Все уши мне про нее прожужжала.

– А Тшула?

– Тшула? Нет, первый раз слышу.

– Спасибо.

– Сережа, с тобой все в порядке? У тебя такой голос…

Он покашлял. Невозможно работать с этими людьми: все всё чуют за версту, угадывают то, что еще только должно случиться, и всегда готовы подставить плечо.

– Просто не выспался, – буркнул Алехин и отбился.

Шумно ввалилась его любимая троица. Он поймал себя на мысли, что так и подумал: «моя любимая троица». Одернул себя: нельзя руководителю иметь любимчиков! Но поделать ничего с собой не мог, они ему нравились.

– Мия, – попросил он, – расскажи мне о Марге.

– О той, что я встретила на Круговой дороге, или о той, что в тюрьме?

– Это две разные Марги?

Мия задумалась ненадолго.

– Я думаю, что одна, – вздохнула она. – Я думаю, что она умеет менять внешность. Начальник тюрьмы нам сказал, что их было трое…

– Да, да, бородач, женщина и девочка-подросток. Женщина сбежала в первую же ночь…

– Сбежала девочка, и этой девочкой была я, – сказала Мия.

– Это точно?

– Абсолютно.

– То есть девочка сбежала, а бородач и молодая женщина остались?

– Да. Но начальник тюрьмы не видел никакой женщины вообще. Утром он допрашивал девочку. Сказал, что она ведьма и чуть не убила его. Взглядом.

– Взглядом. Угу. – Алехин посмотрел в окно. – Но ты думаешь, что это Марга?

– Я думаю, она умеет превращаться то в одного человека, то в другого. Может, не только в человека. Может, она даже сквозь стены умеет ходить.

Кирилл хихикнул. Алехин приподнял бровь:

– Поясни.

– Я встретила Маргу на Круговой дороге. Это была высокая молодая женщина, очень красивая, смуглая, с черными гладкими волосами и темными глазами. Такой я ее и оставила в тюрьме, сбежав с тулуктом. Но когда мы с Си прибыли в Кошачью Лапку и поговорили с начальником тюрьмы, он сказал, что заключенная номер восемнадцать – ведьма. Возможно, старуха, которая притворяется девочкой. Он рассказал, что бородач убит при попытке к бегству, но виновата в этом ведьма, которая непонятно как оказалась у него в камере и подставила его под ружья.

– И как же вам удалось разговорить начальника тюрьмы?

– Ну… Си умеет разговаривать с людьми, а у меня было много денег и письмо от Джозефа-большой-шишки…

– Им очень повезло на самом деле, что с Круговой дороги их повезли в Кошачью Лапку, а не в Империю Вандербутов, – вставила Саша. – Вы же знаете, с Круговой дороги можно попасть и в Объединенное королевство, и в Империю. В Империи нам бы не удалось так просто вытащить Тайрин из тюрьмы. Никаких бы денег не хватило, никакой бы Джозеф не помог.

– То есть ты считаешь, что из тюрьмы вы вытащили не Маргу, а Тайрин?

Саша кивнула.

– Я Маргу никогда в жизни не видела, но Тайрин – это же мое первое самостоятельное задание. Поиск книги истин в Риле, помните? Тайрин мне помогала ее искать. Она на три года старше меня, рыжеволосая, хорошо танцует.

– Это с ней осталось, – сказала Мия. – Но вот как она оказалась на Круговой дороге и, главное, – в камере бородача, хотя обе они очень хорошо охранялись, я до сих пор не знаю.

Алехин откинулся на спинку кресла, посмотрел на Мию, на Сашу.

– А как же она выглядит сейчас?

Мия и Саша переглянулись и вздохнули почти одновременно.

– Как седая девочка, – сказала Саша. – Как состарившаяся в одну секунду Тайрин.

Они помолчали. Алехин побарабанил пальцами по столу, внимательно посмотрел на девочек, наконец спросил:

– Мия, а ты Тайрин никогда не видела?

– Нет, но…

– Что?

– Запах.

– Поясни.

– Когда я первый раз встретила Маргу, я обратила внимание, что от нее пахнет цветами дикой вишни. Ну, знаете, у каждого человека есть свой особенный запах. Вот и у Марги. Тайрин пахнет так же.

Алехин хмыкнул. Интересно, какой запах у него?

– Я уверена, что это один и тот же человек, – сказала Мия. – Но она не хочет больше быть Маргой. Мне кажется, она очень любила этого бородача. И поэтому не хочет говорить сейчас и вообще… Мама надеется, что Тайрин поправится, что время вылечит ее, но мне кажется, ее вылечит только Хофолария. Надо помочь ей вернуться туда.

– Хмг. И как она там будет жить? Совсем одна в разрушенной горной деревне?

– Санди готов пойти с ней. Это мой брат.

– Вопрос в том, дорогие мои, готова ли Тайрин пойти с Санди.

Мия пожала плечами.

– Надо кого-то отправить в Рилу, – предложила Саша. – Поговорить с Тинбо, это брат Тайрин, рассказать ему все. Он очень хороший, и если бы он согласился вернуться в Хофоларию…

– Значит, так, – перебил Алехин, – нам надо как-то переправить Тайрин к Тшуле, которая находится неизвестно где, а Тайрин не разговаривает, и притом Тшула считает ее новой пряхой. И как нам это сделать?

– Я спросила ее о том же, – сказала Саша, смутилась и добавила: – Ну, во сне.

– И? Что она ответила?

Саша вздохнула:

– «Это твоя работа, следопыт».

Алехин налил стакан воды и залпом его выпил. Саша приподняла бровь.

– Продолжай, продолжай.

– Да, в общем-то, все.

– Как вам кажется, – спросил Алехин, – Тайрин может быть пряхой?

Саша и Мия переглянулись и ответили одновременно:

– Вряд ли, – сказала Саша.

– Конечно! – сказала Мия.

Посмотрели друг на друга сердито. «Что-то я упускаю», – подумал Алехин и уставился в окно.

– Мне надо поговорить с ней. И с этой вашей Кьярой. Где сейчас ее остров? – Он посмотрел на Кирилла.

Тот пожал плечами: кто ж его знает? Дрейфует по Круговому проливу.

– Мия, тебе нужно отправляться на учебу как можно скорее. И вот еще что… – Алехин выдвинул ящик стола, вздохнул и достал оттуда книгу. – Я должен вернуть тебе это.

– Зачем? Мне она не нужна, – сказала Мия и даже руки за спину убрала.

– Я думаю, что нужна. Может, не сейчас, а чуть позже, но в любом случае она твоя и должна храниться у тебя. Может, старые пряхи не справились именно потому, что у них не было связи с книгами.

Саша с сомнением покачала головой, но Алехин сказал:

– Мы пока ничего не знаем о природе этих книг и не можем утверждать обратное.

Мия взяла у него свою книгу, перелистала: страницы были пусты сейчас, и Алехин подумал, что это к лучшему. Он смотрел на ребят и вспоминал себя в их возрасте. Себя и свою команду. Их было пятеро, и иногда он адски скучал по тому времени. Надо будет пригласить сегодня Яну на ужин. Поболтать, повспоминать, может, и утихнет тоска. Только Яна и осталась рядом. Он встряхнулся: работать, надо работать, дел невпроворот.

– Так, Кирилл, отправишься к Кьяре, – сказал Алехин и внутренне улыбнулся, увидев, как Кирилл вытянулся в струнку. Ага, понятно, значит, Кьяра. Потом он повернулся к Саше: – Ну а тебе, как всегда, самое сложное: найти никому не известную Тшулу.

Он кивнул и улыбнулся всем троим. Славная из них вышла команда, хоть они сами об этом пока не знают.

* * *

Тайрин проснулась, будто кто-то потряс ее за плечо. Она уловила движение в зарослях роз и открыла глаза. Кто-то ходит вокруг ее качелей. Кто-то большой, кто-то из бьюи.

– Джангли?

Тайрин села, разглядев в темноте знакомый силуэт. Что он здесь делает? Как нашел ее? В другом мире, через столько месяцев! Джангли присел на корточки перед Тайрин, чтобы видеть ее глаза, и проворчал:

– Могла бы сразу сказать мне, что эта книга твоя, чтобы я не искал.

– Что?

Он сунул ей в руки книгу. Вроде бы ту самую, которую она поневоле утащила из его Библиотеки, увезла в Атунский лес, а потом вернула ему в риланском. Книгу, где говорилось о танцах и волшебстве, только сейчас она будто бы стала иной. Исчез с обложки белый шрам – стертое имя автора, выровнялись растрепанные страницы. Но Тайрин узнала книгу памятью пальцев, которые много-много раз листали ее.

– Ты же дал мне ее почитать, – растерянно сказала она. – Там, в Библиотеке, помнишь?

– Джангли ничего не забывают, – усмехнулся Джангли. – Та, другая девочка искала книгу истин, и я дал ее ей. Ты не искала, но тебе я тоже ее дал.

– Это книга истин? Еще одна? Но здесь рассказывается про танцы! Про настоящие танцы, а у Си она была пустая, с чистыми страницами!

– Ну, так ведь на то она и книга истин, верно?

Джангли улыбался. Он не торопился уходить. Тайрин листала книгу истин, которая теперь была пуста. Ей стало жалко слов, которые она когда-то хранила, но лишь на мгновение, потому что еще мгновение спустя Тайрин поняла: она помнит все, что было написано на этих страницах. Те слова про танцы и ведьмовство просочились ей в кровь, стали частью ее самой. Почему-то она вспомнила Тшулу и пожалела, что не села с ней прясть, когда та предлагала, испугалась. Она подняла глаза на Джангли. Он смотрел ласково и внимательно. И тогда она поняла, зачем он вернулся на самом деле.

– Ты пришел, чтобы служить мне?

– Да, госпожа.

Тайрин вздохнула. Ну вот, теперь она госпожа. Она подумала еще немного, оглянулась на дом, а потом спросила:

– Как ты попал сюда?

– Просто шел к тебе, – пожал плечами Джангли.

– Ты сможешь отнести меня в Хофоларию? Это там, где Рила.

– Это в трех сотнях моих шагов от Рилы, – поправил ее Джангли.

– Но ты сможешь?

– Все, что пожелаешь.

Скрипнула дверь в доме. Тайрин не обернулась.

– Мы можем уйти прямо сейчас?

– Можем, но прихвати одеяло, в горах холодно. – Джангли посмотрел на крыльцо. – Этот парень хочет идти с тобой.

– Ничего такого он не хочет, – вскинула голову Тайрин.

– Он на четверть хофолар и имеет такое же право увидеть родину предков, как и ты.

– Ничего подобного.

Дверь дома скрипнула снова, и через какое-то время еще раз. Тайрин и Джангли смотрели друг на друга: Тайрин сердито, Джангли с усмешкой. Санди спустился с крыльца. Он нес с собой два больших мешка, будто собрался в дальнюю дорогу.

– Вы сговорились? – Тайрин уставилась на Джангли.

– Бабушка сказала, что однажды ты захочешь уйти, – переводя дух, объяснил Санди. – Куда бы ты ни пошла, позволь мне сопровождать тебя.

– У меня уже есть провожатый, – фыркнула Тайрин.

Санди и бровью не повел, учтиво поклонился Джангли и сказал:

– Я рад нашему знакомству, уважаемый…

– Джангли, – улыбнулся Джангли и повернулся к Тайрин: – Он смелый. И вежливый. Редкое сочетание. Давай возьмем его с собой.

Тайрин захлопнула книгу. Даже пустые страницы кричали одно только слово: Хофолария. Она не могла больше медлить, и если Джангли готов унести их обоих, что ж, пусть будет так.

Content

Тамара Михеева
Тайрин. Семь прях. Книга третья

Семь прях Тайрин

Народы Рилы

Реестр упраздненных народов, проживающих в г. Рила (официальная версия)

Реестр исчезнувших в ходе войн народов (официальная версия)

Часть первая Тайрин танцует

Город Рила

Дом с секретом

Отбор

В Библиотеке

Рисовальщицы

Танец лит

Аута и Бьёке

Слова

Сказка о двуфе

Челиса, дочь каесана-книжника

Громкие чтения

День рождения Ауты

Часть вторая Тайрин читает

Новенькая

Украденный поцелуй

Другая Библиотека

Синий треугольник, красный квадрат, желтый круг

Джангли

Словарь позабытых соседей

Книги синего треугольника

Мастер над ветрами

Два сиреневых камешка

Танцы за стеной

Мастер над словами Гута

Часть третья Тайрин уходит

Протаптыватель тропинок

Плащ Лайпса

Нэш

Перевал Чок

Страж хэл-марского леса

Дороги Империи

Жители Атунского леса

Вести из Рилы

Пережить зиму

Контрабандисты

Марга и Сол

Мия

В тюрьме

Выстрел

Непоследняя глава