Тамара Михеева

Уна. Семь прях. Книга четвертая

Полине Романовой. Спасибо за имя, за север, за тебя и за все, что вокруг тебя.

© Михеева Т. В., 2022

© Биленко, Ю. С., 2022

© ООО «Издательство «Абрикос», 2023

Семь прях

Уна

Летят под дудку сатаны

Державы, скиптры, листья, лики…

Уносятся, мелькнув едва;

Надежны лишь одни слова.

Уильям Батлер Йейтс. Песня счастливого пастуха

Всем странникам

Необходимо уточнение координат и сверка параметров одного из островов, расположенных в секторе 987\34–7вр. По сведениям, полученным из разных, в том числе непроверенных, источников, здесь находится точка пересечения историй, так называемое «веретено». Возможно, на острове хранится одна из книг истин. Если книга истин действительно там, ее необходимо как можно скорее переправить в ШДиМ.

Часть первая

Девочка без имени

Чтобы слышать других, самому нужно молчать.

Урсула Ле Гуин. Волшебник Земноморья

Трудно разговаривать, когда тебя так внимательно слушают. Это сбивает с толку.

Терри Пратчетт. Шляпа, полная небес

Тропинки на острове

Этот остров лежит на краю земли. Вокруг него только море. За день я могу обойти его весь. Если не останавливаться, чтобы отдохнуть, если не отвлекаться на ягоды и чаек, если не смотреть на море, а только идти и идти вдоль полосы прибоя, то я могу обойти его за день дважды. Я пробовала, и не раз. Узкая полоска песка у воды, камни, обкатанные морем и ощетинившиеся мидиями, огромные валуны, земля, которая к середине лета становится тверже камня, но на которой почему-то все равно умудряются расти колючки, чахлая трава, мох и горьковатые красные ягоды. Остров карабкается вверх, будто замерз сидеть в холодной морской воде и хочет погреться на солнце. Разве он не знает, что наше старое уставшее солнце не может никого согреть?

За много лет старик протоптал узкую тропинку от дома к берегу, где он меня нашел, где он ловит рыбу, где он собирает мидий, где он ворует у чаек яйца. Когда я подросла, тропинка не стала шире, но я протоптала ниточки новых. От домика наверх, к четырем валунам, поросшим мхом и травой, у подножья одного из них бьет родник; от валунов – к ягодной поляне, она зацветает в начале лета, а к осени дает нам примерно ведро горько-сладких ягод, я люблю их собирать, а старик кладет их в чай; от ягодной поляны – на другую сторону острова, туда, где волны ревут как бешеные и закручивают водовороты около скал. В ясную погоду отсюда видно узкую полоску земли – это другой остров, что лежит к югу от нашего. Еще одна тропинка – от скал по длинной песчаной косе, которая как стрела уходит далеко в море; от косы – обратно, к нашему домику в складке между двух холмов. И снова от домика – в соседнюю бухту, где много деревянных обломков, ракушек и обрывков сетей.

Старик никогда не ходит по моим тропинкам.

Они почти невидимы на этой земле, и птицы иногда мастерят свои гнезда прямо на них. Мне приходится переступать через гнезда, а птицы верещат мне вслед.

– Опять ты переполошила весь остров! – кричит тогда на меня старик.

Мы живем тут вдвоем – я и он. Ну, если не считать чаек, ящериц и ленивых тюленей.

Моя мать с камнем на шее лежит на дне морском. Она повесила себе на шею огромный булыжник, черный, как ночь, и спрыгнула со скалы, когда поняла, что я готова родиться. Но мы с ней не успели лечь на дно, я выскочила из нее и всплыла наверх, вытолкнутая водой.

– Море не приняло тебя, выплюнуло из себя, как и твоя мать.

Так говорит старик.

Еще он говорит, что нашел меня на берегу, почти синюю и почти мертвую, такую же маленькую и холодную, как десяток рыбин, что вынесло вместе со мной на эту пустынную землю. Он не смог выбросить меня в море, как дохлую рыбу, потому что я вцепилась в его рубаху и даже не кричала, а только разевала рот и таращилась. Мне неприятно его слушать, но больше тут никого нет.

Еще он говорит, что выкормил меня пережеванной рыбой и молоком козы, которая жила у него тогда.

Но я ему не верю.

Здесь не может жить никакая коза, здесь так мало травы, и ей нечего было бы есть. Иногда мне кажется, что этот дряхлый, злой старик – мой отец, слишком уж много он знает о том, что было со мной и моей матерью. А может, он ее отец, мой дед. А может, это он привязал ей на шею тот огромный булыжник, что утащил ее на дно. Мне не у кого спросить. Рыбаки не доплывают до нас, киты стадами идут мимо. Чайки не летают дальше нашего острова. Все они боятся Ворот смерти – двух черных скал посреди воды, что стоят недалеко от нашего острова. Я тоже боюсь. Боюсь, но все равно смотрю на них.

Иногда мимо нашего острова проплывают лодки. Их несет в сторону Ворот смерти, они плывут туда, покорно следуя течению. В этих лодках не бывает гребцов, и я не знаю, как они плывут и зачем. Старик всегда кланяется им вслед, и я тоже не понимаю зачем. Однажды мимо нас проплыло очень-очень много лодок, им было тесно, они толкались бортами. Все лодки были новенькие, и я подумала, что старик мог бы взять одну себе вместо своей старой, почти развалившейся. Но старик не сделал этого. Он плакал, глядя им вслед, сердито вытирая рукой впалые щеки.

У меня нет имени, меня никак не зовут. Старик называет меня «девочка» или «ты». Сам он тоже обходится без имени. И если оно у него есть, то я не знаю какое. Я никак к нему не обращаюсь. Я пыталась, когда была помладше и поглупее, но он только кричал на меня или начинал что-то бурчать под нос.

Нет, одно имя у меня все же есть: пряха.

Но старик никогда не зовет меня так.

Так называет меня мужчина, который иногда приплывает к нам на лодке.

Он некрасивый, совсем лысый, но добрый. Про себя я зову его Солнцем, ведь он у нас такой же редкий гость. Он ловко выпрыгивает из лодки, одним рывком вытаскивает ее из воды, и если я уже на берегу (а я всегда на берегу, когда он приплывает к нам, я чувствую за день его приближение), то встает на одно колено передо мной и говорит:

– Здравствуй, пряха.

Старик тоже приходит на берег, но мужчина ему не нравится. Старик молча забирает у него мешки с едой и одеждой. Все для меня. Потому что я пряха.

Кто так решил и почему, я не знаю.

Но старик и мужчина твердят мне это, сколько я себя помню.

Говорят, я буду прясть особые нитки.

Говорят, что я избранная.

Что мне на плечи ляжет «бремя ответственности».

Что я должна быть умной, наблюдательной, поменьше болтать и побольше слушать.

Именно так ведут себя пряхи, говорят они.

Иногда я смотрю на старика и с ужасом думаю, как мы жили, когда я была совсем маленькой и беспомощной? Как он меня кормил? Как мыл? Ему противно ко мне прикасаться, и его передергивает, когда мы случайно сталкиваемся в узких дверях домика. Наверное, он просто бросал меня тогда в море. Может быть, привязывал веревкой, чтобы меня не унесло волной, а потом вытаскивал и накрывал простыней. Я не могу представить, чтобы он баюкал меня, носил на руках или держал на коленях. Наверное, я никогда не плакала.

Каменные четки

Я всегда просыпаюсь, когда солнце вываливается из своей люльки, полной холодных серых облаков. Из-за этих облаков я его не вижу, но понимаю, что день начался, потому что густая тьма становится прозрачной, как вода, воздух из черного превращается в серый, а тюлени шумно плюхаются с камней в воду.

Я встаю и первым делом прибираю постель, одеваюсь, расчесываю волосы тяжелым гребнем, сделанным из кости какого-то животного. У меня длинные волосы, почти до колен, и черные, как самая длинная ночь. Перед сном я заплетаю их в тугую косу, но они все равно расплетаются, спутываются, иногда все мое утро уходит на то, чтобы переплестись. Я мечтаю отрезать волосы, сделать совсем короткими, но у старика нет ножниц, а ножи такие тупые, что не справятся с моими волосами, я пробовала. У старика тоже коса, но короткая, чуть ниже плеч, и тоненькая, седая. Зато борода густая, до пояса. Он ее тоже иногда причесывает. Но на меня всегда ворчит, если я очень уж долго вожусь со своими волосами.

Он ни за что не встанет с кровати, пока я не разведу в печи огонь. Наш домик, построенный из камней и плавника, продувается всеми островными ветрами, и даже в тихие дни по утрам тут промозгло, как в утробе зимы. Это потому, что наш остров стоит на краю земли, дальше – только море и мир мертвых. Поэтому тут так нестерпимо холодно и бесцветно.

Я разжигаю огонь, кормлю печь деревяшками, которые насобирала на берегу и просушила на ветру. Огонь горит не очень охотно, соленое дерево ему не по вкусу, но другого у нас нет. Я варю кашу, ем и ухожу на берег. Старик не любит, когда ему приходится вставать и есть при мне. Я тоже не люблю смотреть на него. Море гораздо красивее. И тюлени, и чайки. А еще – камешки.

Наш берег усыпан камнями. Они самые разные – по размеру, цвету, на ощупь. Но те камешки, которые мне нужны, можно найти только на песчаной косе, и я хожу туда каждое утро.

Это особенные камешки, они похожи на яйца маленьких птичек ньюке, которые прилетают к нам летом и вьют свои гнезда в стелющемся кустарнике. В каждом камешке – дырочка точно посередине и насквозь. Будто кто-то неведомый рассыпал в море длинные-длинные каменные бусы, и часть бусинок прибило к нашему берегу. Камешки-бусинки серые: темно-серые, сине-серые, бело-серые, зелено-серые, полосато-серые. Однажды я нашла почти сиреневый камешек, а в другой раз – голубой. Все свои камешки я нанизывала на прочную грубую нитку, из которой старик вяжет сети. Я хотела сделать четки.

Четки есть у старика. Черные косточки на толстой нити, которая когда-то, наверное, была синего цвета. От частого использования она замусолилась, потемнела от грязи, и синий цвет лишь угадывался. Не знаю, откуда он раздобыл косточки. Неужели тут когда-то могли расти деревья? Или море принесло ему их? Но в них не чувствовалось моря. Может, Человек-Солнце сделал ему такой подарок? Но ведь они даже не разговаривают. Тогда я еще не понимала, что старик мог жить когда-то не здесь, не на этом острове.

Старик молился каждый день. Вставал на колени перед книгой, где было нарисовано веретено, перебирал четки и что-то бормотал, а потом стукался лбом об земляной пол нашей хижины. Мне было неловко смотреть на него в этот момент, но он не разрешал мне уходить. Говорил, что я должна хотя бы слушать молитву, раз сама такая никудышная, не умею благодарить книгу, которая позволила мне выжить в ледяном море. Я не понимала, при чем тут его книга? Но не спрашивала.

Я тоже сделала себе четки. Они получились красивые, серые, как море зимой, только голубой и почти сиреневый камешки сверкали. А нитку я покрасила соком горьких ягод, она стала ярко-красная. Я брала четки и ходила молиться к четырем валунам на холме, и на песчаную косу, и на скальный берег. Я перебирала четки, но ничего не бормотала, а просто думала о том, как было бы здорово, если бы однажды за мной приехал кто-нибудь и увез подальше от этого старика и его острова. Но я не знаю, есть ли где-то другие люди. Может быть, на свете нас только трое: я, старик и Человек-Солнце.

– Красивые четки, – сказал он мне, когда в очередной раз приехал к нам.

Я хотела промолчать, но потом все-таки спросила:

– Почему старик молится книге? Разве она сильнее моря, земли и неба? Чем она может ему помочь?

– А о чем он молится?

– Я не знаю. Я не могу разобрать его слова.

Человек-Солнце помолчал, будто обдумывая, стоит ли вообще говорить со мной на эти темы, но все же сказал:

– Он верит, что книга вершит судьбы людей, и только она решает, как человеку жить.

– Но ты рассказывал, что книги пишут специальные люди…

Он и правда однажды привез мне две тонкие книжки, совсем не такие красивые, как у старика. Там были нарисованы очень яркие животные и ненастоящая зеленая трава, а небо такого цвета, что у меня глаза заболели смотреть на него. Ясно, что в этих книжках не было правды, ведь такого неба, такой травы и таких желтых птенцов просто не может быть на свете. Тогда Человек-Солнце и рассказал мне, что это книги, одни люди их пишут, а другие – читают, чтобы узнать о том, чего они не знали. Мне показалось это странным, и я спрятала книги подальше, а потом старик и вовсе растопил ими печь.

– Книга, которую читает старик, тоже написана людьми, – каким-то чужим голосом сказал Человек-Солнце. – Такими, как ты. Пряхами.

– Я не умею писать.

– Ты еще научишься.

Тогда я спросила:

– Значит, старик тоже писатель? Он все время что-то пишет.

Каждый вечер, перед тем как лечь спать, старик доставал с полки толстую тетрадь и, обмакнув в черную жижу чаячье перо, водил им по чистому листу. Будто рисовал, но рисунки выходили непонятные, как запутанная нитка. Это был его ежедневный ритуал, как молитва старой книге и как завтрак, и таких вот тетрадей у него было много-много, все изрисованы странными рисунками, которых я не могла разобрать. Человек-Солнце покачал головой:

– Нет, у него тетради, а не книги. И старик не писатель, он смотритель. Приглядывает за морем и небом, за островом, за тюленями и китами. Всё, что увидит, записывает в свои тетради, но это еще не книги.

Я не успела больше ничего спросить, потому что пришел старик, молча и сердито забрал у Человека-Солнца мешки с едой и махнул мне рукой: иди, мол, нечего тут болтать. Я сунула свои четки в руку Человеку-Солнцу и на следующий день начала собирать камешки-бусины для новых.

В тот же день, вечером, пока старик зажигал бакены, я решила тайком заглянуть в книгу, которой он молится. Я аккуратно сняла ее с полки, качнув висевшие четки на засаленной нитке, но не смогла открыть. Книга будто стала камнем, литым, единым куском спаянных между собой страниц. А ведь старик открывал и читал ее каждый день! И один раз я незаметно заглянула через его плечо, увидела рисунок веретена, а еще море, человека, девочку. Она была красивая, с большими светлыми глазами, и держала в руках веретено. Не знаю, как я поняла, что это оно. Может, когда-то давно старик мне сказал, но я не помню, как это было. А может, просто я знаю. Какие-то вещи знаешь, и все. И сам не понимаешь откуда.

…Но сейчас книга не хотела открываться. Я испугалась и поскорее поставила ее на место.

Сломанное крыло

Мне часто бывает грустно. А может быть, мне грустно всегда. А может быть, для этого есть другое слово. Например – пряха. Вдруг быть пряхой – это и значит быть грустной, одинокой, ходить по маленькому острову и ждать, ждать, ждать. Я не знаю чего. Чего-нибудь. Мои одинаковые дни приносили одинаковые вопросы, которые не имели ответов. Я тосковала по кому-то, с кем можно поговорить, кого можно взять за руку, от кого можно дождаться слова в ответ.

Однажды на берегу я нашла птенца с перебитым крылом. Он был совсем крохотный, бесстрашно разевал рот и шипел на меня. Я не понимала, чей это птенец, он не был похож ни на одну птицу, которую я знала. Серое брюшко и спинка, серая шея и голова, а крылья – черные до синевы. И синий хохолок на голове. А клюв – желтый. Так много красок в одном существе заворожили меня. Я осторожно протянула руку и ласково зашипела:

– Шшшш-шшшш…

Мне казалось, что надо говорить на его языке, так он лучше меня поймет. И правда, он будто успокоился, перестал шипеть сердито, а потом и вовсе замолчал, уставился на меня черным круглым глазом. Я тихонечко погладила его по спине, а потом по голове. Птенец заклокотал, и я увидела, что одно крыло у него неестественно вывернуто, сломано. Аккуратно взяла птенца на руки.

Я спряталась от старика среди валунов и там осторожно положила птенца на мох. Снова погладила его синий хохолок. Он был такой мягкий и нежный, нежнее теплой воды. Потом я аккуратно выщипала пух вокруг раны. Птенец ругался, клекотал и шипел, но не дергался. Он чувствовал, что я хочу помочь. Я соединила сломанные кости, нашла палочку, и мне пришлось оторвать подол у платья, чтобы примотать эту палку к косточкам. Они должны быть неподвижны, иначе не срастутся, это я хорошо понимала. Но птенец все время хотел расправить крылья, и моя повязка слетала. Я промучилась несколько часов, прежде чем догадалась, что нужно делать.

Я сняла гетры, выбрала ту, что меньше протерлась, снова наложила повязку птенцу, проковыряла дырки для лапок и натянула гетру на тельце так, чтобы птенец не смог расправить крылья. Я вспотела и ужасно устала, да и он тоже. Он задыхался от страха, а еще, кажется, хотел пить. Я понесла его к роднику и ткнула клювом в воду. Птенец напился и заковылял прочь от меня. Смешной, в моей полосатой гетре, он вертел головой, будто кого-то высматривал.

Я устроила ему гнездо за домом, там, куда реже всего заглядывают ветер и старик. Принесла ему сухой травы, старое одеяло, а еще – воды и моллюсков. Он уснул. Я сидела рядом с ним и молча гладила его перышки. Я не сказала ему ни слова, но у меня было ощущение, что мы долго-долго болтали о всяких интересных вещах. И я уже знала, что он учился летать, но не справился, а семья не заметила этого и улетела. Что такие, как он, живут там, где тепло и много разной еды растет прямо на деревьях. Я плохо представляла, как такое может быть, да и как выглядят деревья – тоже. Но я очень надеялась, что он поправится и научится летать.

Мы с Птенцом подружились. Теперь после завтрака я бежала к нему, а не на косу. Я кормила его, поила свежей водой, а потом мы шли гулять к четырем валунам или в дальнюю бухту. Он все время мне что-то рассказывал на своем птичьем языке. О том, как чешется под повязкой крыло, как хочется взлететь, какая вкусная была вчерашняя рыбка, а вот сегодняшняя, прости, не очень. Как холодно здесь у нас, и зачем их стаю вообще занесло в эти края…

Мне кажется, Птенец рассказал мне за эти дни больше, чем старик и Человек-Солнце за всю мою жизнь. Я тоже ему немножко о себе рассказала. Я шипела и стрекотала на все лады, и он слушал меня, склонив набок голову. Он меня понимал.

А потом нас увидел старик. Он смотрел, как мы идем рядом по берегу, как разговариваем, и сказал:

– Ее надо убить. Эту твою птицу. Она не должна тут жить.

Я испугалась. Я вдруг поняла, что он, этот седой старик, почти беззубый и худой, может взять и убить того, кого я люблю. И я не понимала почему. И поэтому мне было еще страшнее. Я хотела закричать на старика – и не смогла. Стояла и смотрела, а он смотрел на меня.

– Ну давай, скажи что-нибудь, о великая пряха! – вдруг захохотал он, и хохотал так долго, что слезы полились у него из глаз.

Тогда он подошел к морю, зачерпнул горсть воды, умылся и ушел в дом, не сказав больше ни слова. Вечером, спрятав Птенца в гроте на другой стороне острова, я лежала в кровати и смотрела, как старик что-то пишет в своей тетради. Я решила, что встану завтра пораньше и посмотрю в эту его тетрадь, попробую разобрать, что в ней написано. А вдруг и там будут картинки, как в книге, и я смогу понять, что он задумал? Я вспомнила картинку с девочкой и веретеном. Девочка была такая красивая! Интересно, а какая я? Красивая или нет? И какого цвета у меня глаза? Волосы, я знаю, черные, но вот глаза я никогда свои не видела, да и лицо тоже. Может, я страшная уродина, поэтому старик так не любит меня? Мне стало очень обидно, ведь я же не виновата, что такая, и я уткнулась поскорее в стену, стала думать о Птенце. Какой он ласковый и говорливый и как нам хорошо вместе. Мне снилось большое небо, в котором будет летать Птенец, когда его крыло заживет, и мне хотелось летать вместе с ним. Я проснулась поздно, когда старик уже начал кричать на меня, чтобы я поскорее сварила ему кашу.

Старик и его смерть

Птенец быстро рос, и скоро я стала называть его Птицей. Она очень любила про себя рассказывать, и мы подолгу бродили по всему острову. Старик больше не заговаривал о том, чтобы ее убить, и вообще не обращал на нас внимания.

Я собрала себе новые четки. Они были даже лучше, чем те, что я подарила Человеку-Солнцу. Я нашла три ярко-голубых камешка, два синих, один сиреневый и один мшисто-зеленый. Среди серых они сияли особенно ярко. Я прятала четки от старика, боялась, что он отберет. Мои карманы в переднике обветшали и продырявились, но я поставила прочные заплатки и положила туда четки, чтобы они всегда были рядом. Мне казалось, они меня оберегают. А еще я хотела научиться молиться, чтобы книга старика услышала меня и исполнила мое желание.

– Книга, – шептала я, перебирая камешек за камешком, – научи меня молиться и разговаривать с тобой. Пусть я тоже поверю в твою силу, как старик. И я попрошу тебя, чтобы он куда-нибудь ушел. Он кричит на меня с каждым днем все сильнее, а я не знаю, что делаю не так. Я не хочу возвращаться в холодное море и лежать рядом с мамой на дне, хотя мне кажется, он будет рад, если так произойдет. Но мне не поднять такой камень, который бы смог утащить меня на дно, я слишком легкая. И я не хочу… – И совсем тихо я проговорила: – Хочу, чтобы приплыл Человек-Солнце, посадил меня в свою лодку и разрешил взять с собой Птицу.

Но книга молчала в ответ, и я снова прятала четки в карман.

Это случилось, когда я сидела на поляне с валунами и перебирала четки. Не помню, о чем я думала, наверное, ни о чем важном. Птица сидела рядом, чистила перышки. Вдруг она встрепенулась, повернула голову в сторону моря и тут же расправила крылья, поднялась в воздух.

– Подожди! – крикнула я и побежала за ней.

Я подумала, вдруг она решила, что пришло время ей навсегда улететь в теплые края, ведь уже наступила зима, а я хотела хотя бы попрощаться как следует. Но Птица опустилась рядом с нашим домом.

И тогда я увидела.

Старик лежал на пороге: половина на улице, половина в доме. Глаза его были открыты и смотрели куда-то, только непонятно куда. Я подошла близко-близко, но он не обратил на меня внимания. Я присела на корточки. Он не шелохнулся.

Я видела мертвых тюленей и птиц. Однажды на наш берег выбросило китенка. Я узнаю́ смерть. Я узнала ее и сейчас. Она отражалась в открытых неподвижных глазах старика, в его молчании и какой-то особенной тишине. Я вытащила его на улицу целиком и закрыла ему глаза. Он был холодный. Птица стояла рядом, переминалась с ноги на ногу. Молчала. Я вдруг почувствовала себя очень маленькой, совсем маленькой, синей и полуживой, будто море только что выплюнуло меня на берег.

Но не было никого, кто подобрал бы меня и выкормил пережеванной рыбой. Я ухватилась за рубашку старика и потащила его подальше от дома, в ту бухту, где мы впервые с ним встретились. Я уложила его там ровно и аккуратно.

Выброшенную на берег рыбу мы ели, если только она еще не протухла. Погибших птиц старик сжигал. Из мертвых тюленей вытапливал жир, а мясо коптил. Что делают с умершими людьми, я не знала. Но у нас были камни. Много-много камней. Я таскала камни и укладывала их сначала вокруг старика, а потом прямо на него. Я таскала их целый день из ближайшей бухты, а когда камней в ней уже не осталось – из той, что дальше. Я замерзла и очень устала. Я не поняла, что пришел вечер. Птица ругала меня, говорила, что надо отдохнуть. Я ей не отвечала. Я боялась идти в дом.

Птица принесла мне рыбу. Рыба билась у нее в клюве и разевала рот. Только тогда я поняла: надо что-то поесть. Я вспомнила, что всегда варила кашу сама. И сама собирала мидий. И что-нибудь да осталось с последнего приезда Человека-Солнца. Теперь можно тратить в два раза меньше еды, и даже если он задержится, я не буду голодать. Я погладила Птицу, забрала у нее рыбу и ударила ею о камень. Рыба дернулась и затихла. Я оторвала ей голову, вспорола брюхо и отдала все это Птице, а мясо со спины и боков промыла в море и бросила дома в горшок. Потом я обследовала ящик, в котором лежали продукты. Я нашла мешочек с крупой и поняла, что нам со стариком его хватило бы на половину луны, значит, мне хватит на всю луну. Еще там были галеты. И сушеная рыба. А потом приплывет Человек-Солнце. Он привезет другую еду и, может, побудет со мной немного.

Началась зима. Шторма бились в наши берега, завывал ветер. Иногда я плакала. Это как-то само получилось, раньше я не умела. Но однажды, в особенно жуткую ночь, когда ветер сорвал и унес дверь, я вспомнила другой такой день, когда ураган, казалось, растащит наш остров по камешкам, и мы со стариком залезли под его кровать и сидели там всю ночь, пока ветер не стих. В ту ночь старик почти коснулся меня, не обнял, конечно, но под кроватью же тесно, можно прикоснуться даже нечаянно, хотя мне все-таки нравилось думать, что он провел ладонью по моей спине специально, чтобы успокоить. А сейчас он лежал под камнями там, на холодном берегу. Я хотела залезть под кровать, но Птица не согласилась, и тогда я спряталась под одеялом. В дом без двери залетал ветер и рвал страницы книги, которой больше никто не молился. Наутро ветер стих, и я сумела отыскать нашу дверь и притащить ее обратно к дому, но дальше я не знала, что нужно делать, поэтому просто прислонила ее к стене. Приедет Человек-Солнце, и все наладится.

Вдвоем

Птице было холодно, но она не улетала. Она ловила мне рыбу, она гуляла по каменной куче, под которой лежал старик, и смотрела подолгу в море. Она ждала. И я тоже.

Однажды утром я развела огонь в печи и вдруг поняла, что израсходовала все тоненькие щепочки, которые старик колол всегда с запасом на растопку. Я нашла топор, но не смогла даже поднять его. Тогда я взяла наш большой рыбный нож и попробовала расщепить кусок плавника, но нож сорвался, кровь закапала с моей ладони. Птица сердито зашипела, но я не ответила, просто дошла до моря и опустила руку в соленую воду. Красное смешалось с серым, а соль в них была одинаковая.

Я обошла все бухты, удивляясь, почему мой шаг стал таким медленным. Раньше я могла за день обежать остров дважды, а сейчас полдня шла до косы. Там я насобирала в мешок мелких деревяшек и притащила домой. Просушить. Их надо просушить, старик всегда так делал. Отдохнув немного, я разложила плавник на большом камне, но солнца не было, а к вечеру пошел дождь, и все мои труды пропали даром. Надо что-то придумать, иначе меня ждет ледяная ночь. Тогда я взяла одну из тетрадей, тех, что были старые, вырвала оттуда исписанные страницы и подожгла их. Бросила сверху палку. Очень медленно и неохотно она разгорелась. Я добавила еще плавника. Птица, нахохлившись, сидела в углу.

Зима – чудовище. Она сгрызает жизнь своими острыми белоснежными зубами. Она стонет и поет долгие страшные песни, полные тоски. Поет плохо, это больше похоже на вой. Киты, и тюлени, и все птицы покидают наши края, уходят на юг, ведь здесь так близко черные ворота, что смерть смотрит на тебя каждую зимнюю ночь.

Меня спасали красные ягоды, которых я насобирала этой осенью целое ведро и замочила в деревянном бочонке. Когда становилось особенно страшно, я пила эту воду с ягодами, смотрела на красный цвет и думала о лете. Я знала, что Человек-Солнце не сможет приехать ко мне, пока хребет зимы не будет сломлен, его не пустят шторма, но все ходила и ходила на ту сторону, все смотрела на тонкую полоску земли на горизонте. Он должен приплыть оттуда, больше ведь нет никакой земли вокруг, кроме Ворот смерти. А на них даже птицы не садятся, чтобы отдохнуть.

Я спала. Спала, спала, спала. Птица теребила меня, просила выйти, посмотреть на новорожденное солнце, такое звонкое, чистое, свежее, и море наконец угомонилось, лежало в своей колыбели неподвижно. Но у меня не было сил обрадоваться. Кашу я съела, красных ягод осталось чуть-чуть, на донышке, а Человек-Солнце все не приходил. Я хотела спать, потому что мне снилось лето и тепло. И как бы Птица ни теребила меня, я не могла вылезти из-под своего влажного одеяла. Так я и уснула. Уснула и не знаю, что было потом, сколько времени прошло, и было ли оно, время? Я очнулась оттого, что кто-то растирал меня горячими сильными ладонями и теплой водой, и что-то вливал мне в рот, и тормошил. Потом я оказалась под солнцем, оно и правда было новое, умытое, незрелая ягодка на небесной поляне.

– Давай, давай, моя девочка, приди в себя, смотри, почти весна, ну же, ну…

Я уткнулась ему в грудь. Человек-Солнце приехал. Он спас меня. Это мне рассказала Птица, что стояла тут же и переминалась с ноги на ногу. Он прикрикнул на нее:

– Да хватит тебе стрекотать!

Но я прошептала:

– Нет. Я слушаю.

– Очнулась! Девочка моя… что у вас тут случилось? Где старик?

Я мотнула головой в сторону каменной кучи. Человек-Солнце побледнел и схватил меня за плечи.

– Он умер? Когда? Давно? Ты давно одна? Как это случилось?

Я хотела сказать, что не одна, со мной же Птица, но снова захотела спать, и слова глубоко во мне спрятались. Тогда Человек-Солнце прижал меня к себе и сказал:

– Как же теперь… Слушай, слушай меня. Мы поедем к моим друзьям на другой остров. Тебе будет там хорошо. У них есть дочери, такие же девочки, как ты. Тебе там понравится, вот увидишь.

Он будто уговаривал меня, но зачем? Ясно же, что мне везде будет лучше, чем здесь.

– Ты хочешь что-нибудь взять с собой?

Я помотала головой. У меня ничего не было, каменные четки лежали в кармане передника, а Птица уже уселась на носу лодки и терпеливо ждала нас. Мы отплывали от острова очень быстро, и все же я успела увидеть, что он лежит на воде, как брошенное нерадивой пряхой веретено. Я нащупала в кармане четки, но сил, чтобы сжать их, у меня не хватило. Птица сидела на корме лодки и смотрела туда же, куда и я, – на остров-веретено и на могилу старика, что остался теперь там навсегда.

Лурда и ее дочери

На Элише очень много людей.

– Тебе будет здесь хорошо. Не так одиноко, как там, где ты жила до сих пор, но и не очень суетно, как на других островах, – сказал Человек-Солнце, которого здесь все звали Ралус-странник.

Мне стало страшно от мысли, как живут люди на других островах, если их там еще больше, чем на Элише. Наверное, они ходят строем и только по очереди, чтобы не сталкиваться друг с другом.

Я провожала Ралуса до берега. Мы шли по широкой тропинке, такой широкой, что пять человек могли бы пройти по ней, взявшись за руки. По обе стороны стояли огромные дома. Ралус сказал, что это называется «улица». Я не спрашивала у него, куда он меня ведет, я просто смотрела на все и запоминала: как стоят на земле дома, как растут чахлые кусты, как клюют что-то маленькие приземистые птицы с короткими крылышками.

Лурда и три ее дочери жили на острове Элиша, самом крайнем из всех Семи островов (если не считать моего острова-веретена, конечно). Человек-Солнце привез меня туда поздним вечером четыре дня назад. Он нес меня в темноте, от усталости я ничего не видела, не понимала и даже не могла разлепить глаза. Потом он постучался в какой-то дом, и ему открыла высокая толстая женщина. Она ахнула и сказала:

– Входите, входите же скорее!

Они посадили меня на стул, а сами шептались долго и сердито. Потом толстая женщина налила в корыто воду и велела мне раздеться и залезть в него. Человек-Солнце ушел, не сказав ни слова. Я сидела неподвижно на стуле, а потом вдруг начала падать. Толстая женщина охнула, подхватила меня и сама раздела, усадила в корыто, долго терла меня какой-то жесткой тряпкой, ворчала что-то про мои волосы, они ей не нравились, но других у меня не было. Кажется, я так и уснула в этом корыте, потому что, когда пришла в себя, было уже утро, я лежала на узкой кровати, одетая в какую-то длинную рубашку, а вокруг меня столпились три девочки с белыми волосами и очень синими глазами.

Я смотрела на них, а они – на меня. Потом одна, самая высокая, сказала:

– Смотри, у нее черные волосы.

– И прозрачные глаза, – ответила другая, поменьше.

– Эрли, дурочка, что ты болтаешь, прозрачных глаз не бывает!

– А у нее прозрачные!

– Просто очень светлые!

– Где мама ее взяла?

Тут в комнату зашла толстая женщина, увидела меня и сказала:

– А, проснулась! Вот и хорошо! Сейчас я тебя покормлю, а потом будем знакомиться.

Она выгнала девочек из комнаты, поставила на стол чашку с рыбным бульоном и даже хотела покормить меня с ложки, но я испугалась. Неужели я совсем больна, что она так обо мне заботится? Я умру, как старик? Тогда толстая женщина улыбнулась и сказала:

– Ну, ешь, ешь, тебе надо набраться сил, милая.

И я ела. Потом спала. И снова ела. И опять спала. В комнату заглядывали девочки, хихикали и убегали. Несколько раз на подоконник садилась Птица. Я поняла, что она живет где-то там, на улице, и была рада, что она меня не оставила.

Вечером толстая женщина села на краешек моей кровати и спросила:

– Как тебя зовут?

– Никак.

Я не думала, что у меня получится разговаривать. Все-таки почти всю свою жизнь я молчала, и слова не были приучены вылетать из моего рта. Но эта толстая женщина смотрела на меня так внимательно, что слова сами из меня выпрыгивали, будто рыба из воды в жаркий день.

– У человека должно быть имя, – сказала она.

– Значит, я не человек, – сказала я и вспомнила Ралуса. – Я пряха.

– О, ты умеешь прясть! Как хорошо! Научишь моих дочек? А то мне все недосуг.

Тут слова снова спрятались у меня в животе, и я опустила голову.

Я не умею прясть. Я ни разу не держала в руках веретена.

– А имя все же нужно тебе. Выбери сама, как хочешь называться, – сказала мне женщина и вдруг погладила по голове.

Я отпрянула, будто увидела летящий в меня камень.

Никто ни разу в жизни меня не гладил.

Никто ни разу в жизни ко мне не прикасался.

Не брал за руку.

Даже не смотрел на меня так долго.

Женщина задержала свою руку на моей спине, потом тронула за локоть и сказала, вздохнув:

– Давай, милая, я познакомлю тебя с дочками.

– «Милая» – это теперь мое имя?

– Нет, это я просто так тебя назвала. Чтобы ты не боялась.

– Я не боюсь. А зачем нужны имена?

– Ох, ну и вопрос! Чтобы тебя ни с кем не спутали, хотя бы для этого.

– Разве ты можешь меня с кем-нибудь спутать? – удивилась я.

– Да уж, – хмыкнула женщина. – Ну, ведь ты как-то зовешь свою птицу?

– Птица.

Она немного подумала и принялась объяснять:

– Ну вот меня зовут Лурда. Это означает «светлая». Моим родителям мечталось, чтобы жизнь моя была порадостнее, вот и выбрали мне такое имя. Когда кто-нибудь хочет написать мне письмо или что-то передать, то говорят: это для Лурды с Элиши. Понимаешь?

– Ты одна здесь с таким именем?

– Да уж… не одна. Есть еще несколько. Но можно сказать: это для Лурды с Элиши, у которой три дочки и которая живет в доме с красной калиткой.

– Длинноватое имя.

– Да уж.

– А могу я тоже зваться Лурдой?

Лурда подумала.

– Знаешь, будет не очень-то удобно, ведь мы живем теперь под одной крышей. Позовет кто-нибудь «Лурда», а мы и знать не будем, кого именно зовут, тебя или меня, ты подумаешь, что меня, я подумаю, что тебя, и никто не выйдет к человеку.

– Или прибежим обе, – серьезно кивнула я.

– Вот-вот! Нет, мы придумаем тебе другое имя, чтобы не путаться.

– Тогда мне еще надо знать, как зовут всех твоих дочек.

– Вот сейчас и узнаешь, – сказала Лурда и крикнула: – Входите!

Вошли те три девочки, которых я уже видела. Они были очень похожи и одеты в одинаковые клетчатые платья с передниками. На руках у каждой – плетеные браслеты. Лурда называла мне их имена, и я запоминала по браслетам, как какую зовут. У Ярсы два браслета – серый с желтыми бусинами и зеленый. У Эрли – голубой с красными бусинами. У Тиры – желтый, оранжевый и красный. Я тоже хотела себе браслет. Я бы сделала его самым ярким, всех цветов, какие только встретила тут, на Элише. Я сказала об этом, и Ярса улыбнулась:

– Наш остров такой блеклый, тут и цветов-то почти нет. Вот если бы ты поехала на Патангу! Там даже деревья растут!

Я тут же решила, что попрошу Человека-Солнце отвезти меня на Патангу, ведь я никогда не видела деревьев. Лурда ушла, а девочки остались со мной, и Ярса стала учить меня плести браслеты из ниток. Она сказала, что можно брать только старые нитки, замусоленные оборвыши, которые взрослые уже выкинули, потому что им самим не хватает. Но плести из них было трудно, они постоянно рвались, и браслеты получались неровные, бугристые, как каменистая тропинка. В конце концов девочки захихикали и убежали. Я видела, что у них есть нитки, прекрасные цветные нитки, но они плели браслеты только себе, а мне не давали. Наверное, красивые браслеты может носить только тот, у кого есть имя и чья мама не лежит с камнем на шее на дне морском.

На третий день я уже смогла вставать и ходить по дому. Лурда радовалась, что я быстро поправилась, и говорила мужу:

– Как много сил в такой малышке! И какая она мужественная!

Дни шли, а у меня так и не было имени.

Я хотела придумать себе особенное имя. Имя, которое вместило бы в себя все: и мои черные волосы до колен, и остров, который меня вырастил, и Птицу, которая всюду летала за мной. Но оно должно быть красивым и не очень длинным. Я перебирала имена, что узнала здесь: Лурда, Ярса, Тира, Эрли, Маралла, Мьёрке… Все они были красивые, но не мои. А дочери Лурды говорили:

– Придумывай скорее, а то мы не можем с тобой играть!

– Ладно, пусть я буду Мьёрке.

– Хорошее имя, – одобрила Лурда.

Но Тира фыркнула:

– Еще одна Мьёрке!

Многих женщин на Элише звали так. Я потому и выбрала это имя, мне хотелось быть одной из них. Целых три дня меня звали Мьёрке. А потом приехал Ралус-странник, мой Человек-Солнце. Он услышал, как меня называют, и очень рассердился:

– Вы что, с ума тут посходили?! Давать имя пряхе! Ваше ли это дело?

– Нам надо как-то ее называть, – смутилась Лурда. – У человека ведь должно быть имя…

– Она не просто человек.

– Я знаю, Ралус, но как мне ее звать? Что говорить соседям? Ты обещал забрать ее через неделю, а прошло уже три!

– Все не так просто, Лурда.

– Не морочь мне голову! Или сам дай ей имя, или я буду называть ее, как мне хочется.

Ралус-странник надолго замолчал. Он смотрел на меня, на Лурду, на ее дочерей и наконец сказал:

– Я должен подумать.

Лурда покачала головой. Похоже, ей не очень понравился его ответ.

Мне тоже.

Я наблюдала за Лурдой и ее дочерьми, как она о них заботится, как она тревожится о них. И не могла понять: почему моя мама не захотела заботиться и тревожиться обо мне? Готовить завтрак, целовать перед сном. Любить меня. Почему она повесила себе на шею камень и прыгнула в море? Почему она не захотела, чтобы я родилась?

Мне казалось, что сейчас, пожив на Элише и посмотрев на других людей, я смогла бы получше расспросить старика, вытащить из него все, что он знал. Но мой остров далеко, а старик, который меня вырастил, мертв.

Муж Лурды командовал рыбачьей артелью, и дома у них висела подробная карта моря. На ней были обозначены течения, острова, глубины, был еще кусочек какой-то земли за Полуденным морем, но Веретена, моего острова, там не было. Однажды я спросила у Ярсы, почему его нет? Она посмотрела на меня как-то странно и фыркнула:

– Элиша – последний остров перед краем земли! Там больше ничего нет, только Ворота смерти, куда уходят все мертвые. Что ты выдумываешь?

Я спрашивала и у Лурды, но она была занята и только отмахнулась. А у ее мужа я спросить побоялась, я и так ему не очень-то нравилась, он называл меня «лишний рот», но это было глупое имя, я не хотела, чтобы меня так звали.

Тогда я взяла у Тиры карандаш и нарисовала мой остров на карте. Получилось аккуратно, а главное – правильно. Но муж Лурды очень рассердился. Наверное, он побил бы меня, если бы Лурда не заступилась. Она велела мне идти погулять, а сама что-то долго втолковывала мужу. Он возмущался сначала очень сердито и громко, а потом все тише и тише. Я слышала, потому что гуляла в их маленьком садике, в котором росли только камни, а окно кухни было открыто. Я мало что понимала в их разговоре, во всех этих «мы должники Ралуса, ты прекрасно знаешь, у нас нет выбора», «его личная просьба», «она не виновата, она всего лишь ребенок, который вырос в одиночестве с сумасшедшим стариком», «он говорит, она новая пряха, книга судьбы так сказала», «потерпи еще немного, он обещал придумать что-нибудь», «уже совсем скоро». Постепенно муж Лурды затихал, как затихает буря, исчерпав свою силу. Тогда я пошла к морю. Птица летела за мной.

Никто ничего не рассказывает мне про меня. Кто я и зачем? Все только и твердят: пряха, пряха, пряха. Но что это значит? Я спрашивала у Лурды, может, это и есть мое имя?

– Нет, – ответила она. – Это не имя, это… прости, милая, я не могу объяснить толком. Дождемся Ралуса-странника, пусть он тебе расскажет, у него это ловчее выйдет.

Ралус-странник, мой Человек-Солнце, приезжал теперь чаще, чем к нам на Веретено. Он привозил Лурде ткань, из которой шили платья мне и ее дочерям, а иногда даже семена разных овощей. Им Лурда радовалась больше всего, но Ярса фыркала:

– Какой в них прок, все равно ничего не вырастет!

Лурда очень злилась, когда так говорили. Она снова и снова бросала семена в землю, поливала их, уговаривала их расти, молилась, но ростки всходили и вскоре умирали.

Веретено

– Мы живем на краю земли, – говорили они. – После Элиши только море.

Но я-то знала, что это не так. Где-то там, за горизонтом, лежит крохотный остров в форме веретена. На нем умер угрюмый старик, по которому я не скучаю. Но я скучаю по своим тропинкам, и птичьим гнездам на них, и ракушкам, и серым камешкам на косе, и валунам, и горьким ягодам, и шуму моря, ветра, птиц.

Тот тесный темный домик из камней и плавника, что укрывал нас со стариком от диких штормов и неистового ветра, не был моим домом, но остров – был. И сейчас, на Элише, где дома такие высокие (у некоторых даже два этажа!), такие просторные (в доме Лурды три комнаты, а еще кухня!), мне обидно, что никто не знает про мой остров.

Муж Лурды, переговорив с Ралусом, снял исправленную мною карту и сжег ее, но когда он ушел, я успела выхватить из огня кусочек. Я сбила пламя и увидела, что уцелел только мой остров и краешек Элиши. На стену повесили новую карту, и Лурда очень попросила больше ничего на ней не рисовать. Я послушалась. Ведь у меня теперь есть кусочек правильного мира, хоть и обугленного по краям. Я спрятала его в карман передника. Там уже лежали мои каменные четки и перо Птицы.

После того как я исправила карту, Ралус-странник приехал очень быстро и привез не только кулек орехов, но и новую карту и новую сеть для мужа Лурды. Он будто хотел извиниться за мой проступок. Это ужасно меня рассердило.

– Пойдем, – сказал Ралус-странник и взял меня за руку. – Нам надо поговорить.

Мы вышли из дома в каменный садик, сели на скамейку, и Ралус оглядел окна, будто хотел убедиться, что нас никто не подслушивает. Потом сказал:

– Остров, на котором ты выросла, – это не просто остров. Это веретено мира. Он так лежит посреди океана, что через него проходят потоки пространства и времени, а он накручивает их на себя, превращая в нити историй. На свете немного таких мест, твой остров – одно из них. Это очень важное место, это источник, родник всех событий, историй, судеб. Долго в таких местах жить нельзя. Они много дают, но много и забирают. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

Он встал со скамейки, присел передо мной на корточки и обхватил горячими ладонями мои локти, заглянул мне в глаза.

– И об этом никто не должен знать, хорошо? Пусть эта тайна надежно хранится в твоем сердце, моя маленькая пряха.

Я кивнула. У меня была тысяча вопросов, но я задала только один:

– Старик поэтому молился той книжке? Он умер, потому что книжка не услышала его молитв?

– Он умер, потому что умер. Он был стар и прожил трудную жизнь. Он был очень несчастен, и его сердце не выдержало. Не думай об этом.

Но я почему-то думала. Не хотела, а думала. Думала о том, зачем он молился книге, как это помогало ему жить на Веретене. Думала о его бормотании. О чем она была, его молитва? Думала о тех тетрадях, в которых он что-то писал каждый день. Он писал, ставил их на полку, заполнял ими наш дом, а теперь их бросили там и никому они не нужны. Даже мне.

– Когда ты привезешь мне имя? – спросила я Ралуса.

Он что-то ответил, но я не услышала, я смотрела на его голову. Она была лысой, но не такой, как всегда. Волосы пробивались сквозь кожу, как трава из земли. Черные. Черные, как у меня! Значит, есть еще люди, у которых волосы не белые, как у всех здесь? Есть кто-то, похожий на меня хотя бы цветом волос!

Я почувствовала, как он взял меня за руку и слегка тряхнул. Я посмотрела ему в глаза. Мне хотелось обнять его и расцеловать.

– Что с тобой?

– У тебя волосы.

Ралус поспешно провел рукой по голове, нахмурился.

– Да, ты права.

– Они черные.

Он кивнул. Похоже, ему не очень нравился наш разговор.

– Как у меня.

И тогда он сделал вот что. Он меня обнял. Он притянул меня к себе и прижал к груди. Так крепко, что я чуть не задохнулась. Может, я бы умерла, но из дома вышла Лурда, увидела Ралуса и сказала:

– Тебе надо побриться.

Он кивнул, отпустил меня и ушел в дом, а когда вернулся, его голова снова была лысая и гладкая. Мне стало грустно.

Подслушанные разговоры

У меня есть подслушанные разговоры. Я храню их, как самые красивые камешки с островной косы.

Первый разговор вот какой.

Старик: Забери ее, что толку от нее здесь? Только маемся.

Ралус: Не могу, старик. Некуда.

Старик: Что, во всем мире нет места для маленькой девочки?

Ралус: Боюсь, что так. И потом… ты же знаешь: ее место здесь.

Старик: Здесь никому не место! Не обманывай себя, проклятый вандербут!

Ралус: Тише, тише, старик…

Второй разговор такой.

Лурда: Ты соображаешь, что ты делаешь? Привозить сюда ребенка с такими волосами? Ты хочешь, чтобы ее закидали камнями?

Ралус (после долгого молчания): Старик-бакенщик, которого я навещал раз в полгода, умер. Это его внучка. Что мне было делать, Лурда? Куда ее девать?

Лурда: А что делать теперь мне? Как смотреть в глаза соседям? Или тоже побрить ее налысо?

Ралус: Пусть носит шапку и пореже выходит из дому.

Лурда: А о моих детях ты подумал? Что мне сказать мужу?

Ралус: Я сам поговорю с ним. Лурда, это же ненадолго, мне только надо найти ее родственников. Скоро я заберу ее у вас.

А третий разговор – мой любимый.

Ралус: …как ты и хотела.

Лурда: И что за люди?

Ралус: Хорошие люди.

Лурда: Ты давно их знаешь? Они надежные?

Ралус: Да, конечно. Здесь становится опасно, Лурда. И для нее, и для меня.

Лурда (помолчав): А эти люди знают, кто ты, Ралус?

Ралус (тоже помолчав): Для них это не имеет значения, они живут слишком далеко отсюда.

Лурда (вздохнув): Я буду скучать по ней. Очень уж я привязчивая, Ралус. А девочка такая кроткая и тихая, не то что мои. Может, привезешь ее как-нибудь в гости?

Ралус: Все может быть. Спасибо тебе, Лурда.

Лурда: Да брось, я рада помочь тебе, я помню, чем тебе обязана. И еще… хорошее ты дал ей имя.

Имя.

Теперь оно у меня есть.

Ралус приехал однажды и сказал:

– Я привез тебе имя в подарок. Тебя зовут Уна.

Меня накрыла темнота.

Я плавала в ней, как в воде.

Потом откуда-то появилась моя Птица, подхватила меня клювом за косу и вынесла на свет.

Я лежала на скамейке у очага, вокруг меня столпились все: Ралус, Лурда, ее муж, их дочери. Они переговаривались, но я не могла услышать весь разговор, только обрывки фраз:

– Нет, нет, она не больна и не заразна…

– …она такая бледная…

– Она хоть дышит?

– Хранитель сказал, что возможна сильная реакция, он просто не знал, какая именно…

– А если она умрет?

– Что ты вообще такого ей сказал?

– Ее имя.

Имя! У меня есть имя! Я открыла глаза.

– Хвала семи пряхам! – сказала Лурда и погладила меня по голове.

Ралус-странник смотрел на меня так пристально, что я не могла отвести взгляд.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, и я подумала, что он хотел, но будто бы проглотил мое имя, испугался произнести его вслух.

– Меня зовут Уна, – сказала я.

И увидела, как он выдохнул с облегчением. Улыбнулся, кивнул и подтвердил:

– Да, тебя зовут Уна. Собирайся, Уна, мы поедем с тобой в гости.

Имя вросло в меня, стало моим, стало мною. Никого больше так не звали, только меня. Вот эти руки, эти ноги, эти пальцы, живот, этот нос и глаза, этот голос, голова и все мысли в ней, все это теперь – Уна. Я не спрашивала, что оно значит, я и так знала.

Огромное, огромное море.

Маленький серый остров в форме веретена.

И девочка, которую море вынесло на берег этого острова.

Мне нравилось мое имя, но в то же время я чувствовала, что это только часть, маленькая частичка меня. Будто мне открыли секрет наполовину, не до конца рассказали захватывающую историю, отправили спать на самом интересном месте. Мне будто все еще не хватало чего-то. Мое имя словно было мне коротко, словно я из него выросла, так и не успев как следует поносить. Но я ничего не сказала Ралусу. Он и без меня нервничал, думал о чем-то.

Мы уезжали ночью. Весь вечер Лурда пекла рыбные шарики и была мрачнее тучи. Я перекатывала в голове подслушанный разговор, про то, что она ко мне привязалась, и смотрела на ее толстые руки, которые так ловко лепили из фарша шарики. Потом она раскладывала их на жарнике и отправляла в печь. Они зарумянятся и будут очень вкусными. Это нам с Ралусом в дорогу.

У скамейки на кухне лежал узелок. Он был небольшой. Туда поместилось клетчатое платье, и шапка, в которой я всегда ходила по улице, спрятав волосы, даже если было тепло, и мои четки, и два пера Птицы, и несгоревший кусок карты. Все это я возьму с собой. На мне было новое платье, Лурда специально сшила его к отъезду. А ее дочки смастерили мне красивые браслеты. Ярса – голубой с сиреневым, Тира – желто-оранжевый, а Эрли – бело-зеленый. Я надела на руку все три и то и дело смотрела на них.

Когда рыбные шарики испеклись, пришел Ралус. Девочки бросились меня обнимать. Мне было немножко страшно и немножко приятно. Но я все стерпела. Я знала, что Лурда будет скучать, я же слышала их разговор. Ее муж был в море, и мы не попрощались. А Лурда долго меня обнимала и даже немножко поплакала. В голове у меня все перемешалось, и я не могла ничего сказать. Только вытерла ей слезы. И тогда она заплакала еще сильнее.

Ралус взял меня за руку. Я подхватила свой узелок. Птица расправила крылья и полетела к морю, будто точно знала, где стоит наша лодка. Лурда и девочки махали нам вслед.

Лес

Я не могла уснуть всю дорогу, пока мы плыли. А плыли мы ночь, день и еще полночи. Сначала по морю, мимо больших островов, и Ралус называл мне их имена: Птичка, Эйса, Ласса, Патанга, Скользящая Выдра, Окаём. Потом плыли по узкой реке, и пахло там по-другому, не морем. Потом река воткнулась в маленькое море, в котором была очень странная неподвижная вода. Ралус отложил весла, сцепил руки и сказал:

– Это озеро Тун. Теперь помолчи, Уна, мне надо сосредоточиться.

Но я и так молчала, у меня не осталось сил. Это потому, что я не могла спать. Так много всего было вокруг, и все надо было увидеть и запомнить: и море, которое бывает не только серое, а еще и синее, и голубое; и деревушку, в которой жили рыбаки, я поняла это по лодкам и сетям; и реку, которая была не похожа на море ни цветом, ни запахом, ни характером. А особенно – вот это озеро. Оно было будто ненастоящее, будто его сделали из стекла и положили тут. Ралус что-то пробормотал, и вдруг я заметила, что на нас поднимается огромная волна. Таких волн я не видела даже в самые страшные шторма. Я хотела закричать, но Ралус зажал мне рот рукой.

А потом ничего не стало.

Меня не стало.

Моих рук и ног, моего живота.

Не стало моих ушей.

Мои браслеты разлетелись брызгами.

Моя кожа растворилась.

Я очнулась от странной тишины. Вроде было тихо, но вместе с тем тысячи звуков мастерили, плели эту тишину, как Ярса свои браслеты. И запах. Я такого никогда не чувствовала и не могла объяснить, чем тут пахнет. На запястье левой руки белел шрам, толстый и покореженный, похожий на ветку, которую долго носило по морям. Он саднил и горел, будто я обожглась льдом. Ни одного браслета девочек у меня не осталось, только тот, что я сама себе сплела, самый первый, из старых ниток. Я прикрыла им шрам. И тут подслушала разговор и сразу положила его в свою копилку.

Кто-то: …но почему именно к нам?

Ралус: Озеро Тун так решило. Я просто просил о безопасном месте для нее.

Кто-то: Но ты же знаешь, мы не можем оставить ее тут надолго.

Ралус: А на сколько можете?

Кто-то: Никто не живет у нас больше трех дней.

Ралус (каким-то чужим голосом): Что мне делать?! Куда мне идти? Где ее спрятать? Я боюсь каждую минуту…

Кто-то: Но должен же быть кто-то?

Ралус: У нее есть тетка, сестра ее матери, но там ее сразу найдут, я уверен. И я даже не знаю, жива ли она.

Кто-то: Узнавай. Но поторопись, Ралус, Травнику это не понравится. И почему ты так уверен, что найдут?

Ралус: У него длинные руки. И везде глаза и уши. Если узнают о ее существовании… Даже братство не сможет ей помочь. Мне больно оставлять ее здесь, Смотритель. Одна, на чужой земле, даже не зная вашего языка… Но пока я не вижу другого пути: надо увезти ее как можно дальше от Империи.

Я не успела удивиться странному предположению, что я не знаю их языка, как кто-то тронул меня за руку, и я открыла глаза.

– Ты не спишь, я вижу. Ты слушаешь.

Рядом со мной сидела девочка. У нее были темные волосы (как у меня!) и светлые глаза (почти как у меня!), на ней было смешное короткое и легкое платье с очень красивым широким поясом, похожим на десять браслетов Ярсы, сотканных вместе.

– Как тебя зовут?

– Уна.

Я первый раз сказала кому-то свое имя.

Уна! Меня зовут Уна! Я – Уна! Уна! Уна! Уна! Это мое имя! Я – Уна! Уна! Уна!

– Тише, тише, девочка моя, тише…

Ралус крепко прижал меня к себе и сказал кому-то:

– Она просто устала и перенервничала, озеро Тун…

– Понятно, – ответили ему.

Меня почему-то трясло. Головой я понимала, что веду себя странно, я была спокойной в голове, но тело содрогалось, рыдало, кричало, дергалось. Будто кто-то поселился внутри и тряс прутья клетки. Какие-то руки обняли меня сзади, теплые и большие, а другие – сунули мне в рот ложку с чем-то липким и сладким. Потом положили на кровать. Я провалилась в сон.

Когда я проснулась, она опять сидела рядом. Та девочка со светлыми глазами и темными волосами. Только теперь на нее светило солнце, и я видела, что ее волосы не такие уж и темные, с рыжей искрой, и глаза зеленые, а не голубые, как у меня. Жалко, я почти поверила, что она моя сестра. Вдруг в открытое окно впрыгнул мальчишка. Тощий, рыжий, весь какой-то жилистый и напряженный, будто готовый броситься на врага в любую секунду.

– Тише, Харза, ты ее пугаешь!

Мальчишка фыркнул.

– Она надолго здесь? Ты видела, как они появились? Ух, это было что-то! Они свалились будто с неба, и по всему лесу звон пошел, как от разбитого стекла. Вальтанас даже подскочил, заорал: «Озеро Тун!» Ты знаешь такое, Ли?

– У нас такого нет.

– А ты?

Он сказал это мне.

Я отвернулась к стене. На Элише я видела мальчишек. Они бегали по улицам, иногда что-то вопили мне, и дочери Лурды всегда ужасно злились и кричали им в ответ всякие ужасные слова. Но ни один мальчик ни разу не подходил ко мне близко. Я чувствовала, что мальчик – это то же самое, что старик и муж Лурды. Я боялась их.

– Отстань от нее, она все равно не понимает! Она же не говорит по-альтийски, – сказала девочка и взяла меня за руку. – Не обращай на него внимания. Харза всегда у нас такой.

Харза фыркнул:

– О, а тебя она, конечно, поняла!

Я кивнула. Я прекрасно понимала их и всех, кто говорил в этом доме: старика, трех женщин, малышку и этих двоих – девочку и мальчика со странным именем Харза.

– Хочешь встать, Уна? – спросила девочка. – Я знаю, ты не понимаешь, что я говорю, но мы можем пойти в лес. Там не нужны слова. Меня зовут Лита. Пойдем, я познакомлю тебя с Лесом.

Она так это сказала, что я подумала, будто Лес – это человек, с которым обязательно надо подружиться. А потом она помогла мне встать и довела до двери. И открыла ее.

Как объяснить, что я увидела, услышала, почувствовала? Мне кажется, я никогда не найду слов, проживи я хоть три жизни, хоть сто. Все, что было в моей жизни до этого дня, уместилось бы в маленькой коробочке. А теперь мне будто подарили целый океан и сказали: бери, это твое.

– Вот, тут дверь, которая выходит прямо в лес. У нас в доме три выхода, на всякий случай. Один во двор, а два в лес. Не обращай внимания, что тропинок тут нет, мы специально так ходим, чтобы их не было… Ты знаешь названия деревьев? Это ралуты, но один человек из очень далеких земель называет их секвойи, а у вас они как называются? Я бы хотела узнать о них побольше, поэтому спрашиваю. Я у всех выспрашиваю про деревья. Ох, прости, я опять забыла, что ты не понимаешь по-альтийски!

Мой голос уполз куда-то под коленки, потому что я не могла представить, что можно сказать рядом с такими деревьями. На Веретене росла трава. Росли красные горькие ягоды. Рос мох. На Элише я видела чахлые кусты, которые показались мне прекрасными созданиями, но здесь… Деревья. Это деревья. Выше самых высоких скал, выше самых высоких волн. А еще трава. Она зеленая, а не желтая, как на Элише. И небо. Очень синее – сквозь ветки деревьев. И тут я вспомнила тоненькие книжки, что привозил мне на остров Ралус.

– Я в книжке.

– Что?

– Это книжка… такая штука, ее читают и…

– Я знаю, что такое книжки, у нас их полно, – засмеялась девочка. – Но это лес. Ты первый раз в таком лесу? Погоди, так ты знаешь наш язык? А твой отец сказал, что не знаешь! А лес у нас и правда красивый, он очень старый…

Я помотала головой. Как же ей объяснить? Только серый цвет всю жизнь. Потом еще коричневая Элиша. Ее бедная больная трава, ее низкие кустики, над которыми трясется весь остров. Бесплодная пустая земля, рождающая камни.

Но вдруг она поняла.

– О… ты никогда не видела леса? Совсем? Никогда-никогда?

Это удивило и озадачило ее. И мы смотрели друг на друга в оцепенении. «Лита», – повторяла я про себя ее звонкое солнечное имя, и в моей голове это имя соединялось с этим лесом, с огромными деревьями, с их бархатной корой и яркой зеленой хвоей. Много-много красок. Много-много звуков. Запахов. Существ. И все это увязано в удивительную гармонию, тишину, полную жизни, любви, радости. Это и был их язык, почему же они думали, что я его не понимаю? Это совсем не трудно, если просто слушать.

Я достала из кармана четки и стала их перебирать, так мне было проще вместить в себя новый мир. Лита увидела и захотела такие же. Я сказала, что могу научить ее. Лита принесла много разноцветных ниток, и я выбрала зеленые и голубые – лес и небо. Мы насобирали косточек и крохотных гладких шишек, шилом проковыряли в них дырки. Мы мастерили четки, и я вспоминала серые камешки-бусины Веретена. С каким трудом я находила их, как долго собирала, копила… Они были тяжелыми и холодными, а четки Литы получились легкими и теплыми. Она накрутила их на руку, как браслет, и радостно засмеялась. Почему-то ее смех напомнил мне стрекот моей Птицы. Я спохватилась:

– А где Птица?

– Птица?

Я бросилась во двор, но он был пуст. Моей Птицы не было, не было нигде! Я села на ступеньку крыльца и закрыла лицо руками. Я не могла плакать, но мне было так одиноко! Лита присела рядом и спросила:

– У тебя была птица и она потерялась?

Я кивнула, но не убрала руки от лица. Мне не очень хотелось смотреть на мир, в котором нет моей Птицы.

– Она тоже бог?

– Что?

– Твоя птица – бог?

Я уставилась на нее. Что она хочет мне сказать? Я еще не знала слова «бог».

– Хочешь, я расскажу тебе свою тайну?

Я кивнула.

– Ко мне пришел бог ветра Тимирер. Он превратился в рыжего пса с сиреневыми глазами и пришел ко мне.

И Лита рассказала, что у них четыре бога, каждый отвечает за что-то свое. Например, богиня Айрус – за всю воду, не важно, маленький лесной родник или огромный океан, – вся, вся вода ее. А бог, который пришел к Лите, превратившись в собаку, – это бог неба и ветра Тимирер. Это было очень интересно, и я даже ненадолго забыла, что моя Птица где-то потерялась.

Травник

Я прожила в лесном доме Вальтанаса и Диланты много прекрасных дней. И все, кто жили здесь, нравились мне: Вальтанас и Диланта, Ойра и ее сын Харза, Тесса и ее дочери Лита и Кассиона. Я не знала, почему эти взрослые решили поселиться все вместе, но они заботились друг о друге. Даже Харза, хотя поначалу казалось, что это не так. Просто он был мальчишкой и не умел показывать свою любовь.

Мы с Литой бродили по лесу, слушали деревья, выгуливали собак, строили плотины на лесном ручье. Мы собирали ягоды, и здесь они были сочные, душистые и очень сладкие. Мы то ссорились, то мирились с Харзой, он все время дразнил нас, а потом будто забывал об этом и играл с нами как ни в чем не бывало.

В доме Вальтанаса и правда было много книг. Ойра выбирала для меня самые простые и говорила, что там написано. Это называлось «учиться читать». Но она странно учила, она раскладывала историю на отдельные камешки, а потом пыталась собрать из них дом. Я же, открыв книгу, слушала ее и понимала, что она рассказывает… Ойра была очень доброй и красивой. Иногда я мечтала, чтобы она стала моей мамой.

Лита показала мне коз – у них как раз родились козлята, нежные пушистые комочки с длинными мягкими ушами и янтарными глазами. Их все время хотелось гладить. Я вспомнила: старик говорил мне, что кормил меня молоком козы. Значит, я тоже немножко козленок.

У Вальтанаса было всего две козы, да еще сердитый козел и трое козлят, а собак было очень много, я даже не могла их сосчитать. Они жили в специальных загонах, и Лита с Харзой по очереди выгуливали их три раза в день, чтобы они могли набегаться вдоволь по лесу и холмам. Когда собаки рыжей стаей мчались сквозь зеленую траву мимо огромных деревьев, мне казалось, что это самое красивое, что мои глаза видели в жизни. Но мне не разрешали подходить к ним очень близко. Это были какие-то очень важные собаки, их растили для самого царя Альтиды. Если честно, я была даже рада, что не разрешают: они были такие огромные, что у меня сердце билось невпопад, когда я на них смотрела. А еще я не могла услышать их язык. Я понимала, что он есть и Лита его немножко понимает, но сама не могла разобрать, о чем они говорят, эти рыжие собаки.

У Литы был и свой пес, которого она считала богом, – огромный, рыжий, с белым пятном на лбу и с удивительными фиолетовыми глазами. Лита хотела, чтобы я гладила его и играла с ним, но у меня не получалось. Он был слишком непонятный для меня. Зато он был очень верный, всюду ходил за Литой, совсем как моя Птица за мной. Я скучала по Птице, но она все не возвращалась.

Это тревожило меня. Это да еще странный голос, от которого я просыпалась среди ночи. Голос звучал прямо в моей голове, больше похожий на какое-то шипение.

– Проклятая книга, – шипел голос, – все соврала! Обещала мне покой, обещала мне свободу, обещала мне, обещала, а что стало со мной? Глупые девчонки перекрутили все мои нити, завязали узлом, что одна, что вторая, что третья, будто нарочно! Все дороги спутали, всё, всё испортили!

Я ничего не понимала, спрашивала у Литы, но она не слышала никаких голосов. Спросила у Ойры, та погладила меня по голове и сказала:

– Тебе, наверное, приснилось, моя хорошая.

Тогда я спросила у Вальтанаса, и он сказал так:

– Ты прошла через озеро Тун, Уна, такое случается с теми, кто хлебнул его воды. То голоса слышат, то мерещится что-то…

– Но чей это был голос?

– Поди разберись, – Вальтанас смотрел на меня внимательно, но будто не видел. – Озеро Тун много чего в себе хранит… всякого, и не всегда доброго.

Однажды Лита спросила:

– Твой отец ведь еще не скоро заберет тебя? Я не хочу, чтобы ты уходила!

– У меня нет отца. И мамы тоже нет.

– Погоди, – Лита посмотрела на меня странно, кажется, я сказала большую глупость. – А человек, что привел тебя сюда…

– Это Ралус. Он мне не отец.

Лита нахмурилась и долго вглядывалась в мое лицо, будто пыталась что-то разгадать. Но больше ничего не сказала. А я впервые спросила себя: кто же такой Ралус? Почему он заботится обо мне?

Дом Вальтанаса и Диланты был не похож на дома Элиши, он состоял будто бы из нескольких домов: один большой – там жили люди, три поменьше – там жили собаки, козы и куры. И был еще один – для разных машин и механизмов. В этот дом я тоже робела заходить. Посреди него стоял огромный и странный механизм – палки и нитки, натянутые рядами. Около него часто сидела Тесса. Она что-то двигала в нем, нажимала ногой то на одну дощечку внизу, то на другую, но механизм не приходил в движение, не начинал вращать колеса и гудеть, только ряды нитей двигались вверх-вниз. Молчаливый тонкокостный зверь. Я, замерев, смотрела на него. Один раз Тесса заметила меня и улыбнулась:

– Это ткацкий станок. Наши собаки не линяют, и мы стрижем их, как овец, прядем из их шерсти. Лита любит прясть, и у нее хорошо получается, а я тку потом из этих ниток. Можно соткать покрывала, плащ или просто ткань, а из нее сшить одежду. Это Вальтанас собрал такой станок. Хочешь попробовать?

Я замотала головой, но Тесса уже усадила меня на свое место, сунула в руки челнок – гладкую деревяшку с нитками внутри.

– Это хорошая работа, – говорила она и показывала, что нужно делать. – Спокойная и нужная.

Тесса говорила очень ласково, но у меня все равно ничего не получилось. Я путалась, когда нажимать на одну дощечку, а когда на другую, в какую сторону вести челнок и как закреплять нити. Я так устала, будто весь день бегала с собаками по лесу. Тесса утешала меня и обещала соткать теплый плащ. Но я все равно расстроилась. Ткацкий станок был красивый, и мне хотелось бы приручить его.

Вечерами все-все, кто жили здесь, собирались за большим столом, ели и разговаривали. Даже малышка Кассиона говорила, жаль, что ее никто не понимал, кроме меня. Зато ее мама, Тесса, сказала, что я лучшая нянька на свете. Это потому что у меня получалось успокоить малышку, если она капризничала. Но она капризничала только тогда, когда не могла объяснить им, чего же она хочет. А я всегда понимала и помогала ей. Мне было тут лучше, чем у Лурды, потому что меня никто не считал диковинным зверем, всем было все равно, какого цвета мои волосы и глаза, и я была будто бы их.

А потом приехал Травник и выгнал меня.

Он вошел, и я сразу поняла: вот самый главный человек этого леса. Хотя был он в простой одежде, потрепанных сандалиях, с обычной палкой в руках. Лита закричала:

– Папа! – и бросилась ему на шею. А он нежно погладил ее по спине.

Он поднял на руки Кассиону, поцеловал Тессу, пожал руку Вальтанасу… Он обедал с нами, а потом пошел с Дилантой лечить заболевшую козу. Но все, что он делал, будто имело какой-то скрытый смысл, я не могла его понять, будто вместо одного человека в дом зашли пять и говорят одновременно, но каждый – свое. У него был будто бы свой язык, такой же, как лесной, но другой. А еще он смотрел на меня. Он смотрел, будто очень недоволен, что я здесь живу. Будто уже понял, что я начала пускать корни в этом доме, и решил во что бы то ни стало выдернуть меня отсюда.

Ночью, когда все спали, я услышала разговор Вальтанаса и Травника. Они стояли во дворе и разговаривали тихо, но какое это имеет значение? Сказанные слова никуда не исчезают, они остаются в воздухе навсегда. И их несложно поймать, если правильно слушать.

Травник: …мне все это очень не нравится, Вальтанас. Слишком долго.

Вальтанас: Я понимаю, но ты что же, предлагаешь мне выгнать девочку в лес? Или отказать Страннику? Ты же знаешь, что мы не можем.

Травник: А еще я знаю, что эта девочка угрожает моей семье!

Вальтанас: Ну, ну, не преувеличивай. Всего-то маленькая девочка. Очень молчаливая к тому же.

Травник: А если кто узнает?

Вальтанас: Кто же узнает? У нас тут гостей не бывает. Только ты.

Травник долго молчал. Потом сказал:

– Я приеду в следующий раз на третий день новолуния. Ее не должно здесь быть, Вальтанас. Пусть Странник возвращается и уводит ее в другой дом.

– Трудно найти другой дом. В Империи их почти не осталось.

– А в Суэке?

– Ты забыл, что такое Суэк?

– Есть еще Объединенное королевство. Пусть отвезет ее лодочнице. И знаешь, если она и правда та, за кого он ее выдает, ей нужно быть на своей земле. Ей нужно прясть, а не болтаться по мирам.

Вальтанас вздохнул:

– Я скажу ему.

– Я просто волнуюсь за своих, – сказал Травник.

– Не оправдывайся, – бросил ему Вальтанас и пошел в дом.

Я сжалась под одеялом.

Лита обняла меня на прощание. Мы смастерили друг другу браслеты. Я выбрала для ее браслета ярко-голубые и оранжевые нитки, вплела в него камешек-бусину с Веретена, который оторвала от своих четок. Для меня Лита сделала сине-зеленый браслет с крохотной шишечкой посередине. Я решила, что буду носить его всегда. И всегда помнить Литу.

Харза сказал:

– Давай, привет там всем.

Я не поняла его слов.

Ойра украдкой вытирала глаза, и я сама обняла ее, чтобы утешить, ведь она так хорошо всегда заплетала мои волосы. Диланта дала нам в дорогу целую корзину еды, а Вальтанас сшил мне мягкие сапожки. Кассиона долго не хотела меня отпускать, кричала, чтобы я вернулась, потому что ей больше не с кем тут поговорить, никто ее не понимает, а Тесса ласково погладила меня по голове. Наконец мы с Ралусом отправились в путь. За плечами у меня был узелок с моими сокровищами. Я постоянно оборачивалась, и мне было грустно и хорошо оттого, что они долго стояли и смотрели нам вслед.

Лодочница из Хотталара

Следующие несколько месяцев мы с Ралусом скитались по лесам, городам, чужим домам, мы плыли на огромных парусных лодках, пересекая моря, мы ехали верхом на мулах и в повозках. Где-то мы задерживались на несколько дней, и тогда Ралус покидал меня, оставляя с чужими людьми, уходил по своим тайным делам, ничего не объясняя и не рассказывая. Никто не был мне рад, но никто не отказывал ему, будто всех этих людей, открывающих дверь после определенного стука, связывала общая клятва помогать, но не радоваться. Я тосковала по Лите и ее лесу. Мне хотелось, чтобы у нее все было хорошо, но почему-то, когда я думала о ней, на сердце становилось тревожно.

Люди, которые давали нам приют и хлеб, были все разные. Я запомнила угрюмого мужчину с желтыми глазами и длинными руками, его звали Барви, и он умел варить вкусный чечевичный суп. Я запомнила веселого мужчину огромного роста, широкоплечего, красивого, его звали Руф, его дом был увешан картинами. На прощание он подарил мне маленькую деревянную шкатулку с узорами. Я запомнила мужа и жену, они были чем-то напуганы, и мы жили на чердаке их крохотного домика. Но Ралус подолгу разговаривал с ними, и я видела, как от этих разговоров они успокаиваются, и вдруг оказалось, что они добры, приветливы и очень много знают о том, что происходит в какой-то Риле и окрестностях.

В одном из домов мы встретили интересного старика. Он был тощий и весь всклоченный, дерганый, с пронзительными синими глазами. Он долго изучал мое лицо, вертел мою голову туда-сюда, будто я какая-то диковинка, и бормотал:

– Так-так-так, вот это экземпляр… откуда же ты такая невероятная, а? Каких кровей?

– Хватит, Лура, – остановил его Ралус.

Всклоченный старик похихикал еще и отпустил меня, но весь вечер я ловила на себе его пристальный взгляд. А ночью проснулась от разговора.

Лура: …и я сбежал. Сначала не знал, правильно ли я его понял, но когда пришел к тайнику и увидел, что он забит самыми ценными, самыми любимыми его книгами…

Ралус: Ты вынес их?

Лура: Конечно! Хорош бы я был, если бы не вынес! Они все у меня здесь, но хозяйка ругается, надо уносить их, спрятать получше. Если их найдут, то точно сожгут!

Ралус: Ладно, я что-нибудь придумаю. Ну а брат?

Лура (вздохнув): Ничего не знаю. У меня никого нет в Риле, не от кого узнать.

Ралус: Ладно. Не плачь, Лура. Твой брат сам выбрал свой путь и прошел по нему до конца.

Лура: Я слышал, там замешана какая-то девчонка. Вроде бы хэл-марская ведьма. Но сдается мне, я знаю, о ком идет речь. И если я прав, то вовсе она не хэл-марка, а последняя из хофоларов. И ведьма ли – тоже вопрос.

Ралус: Что ты хочешь сказать?

Лура: Что твоя маленькая пряха – не единственная, есть еще.

Я долго не могла успокоиться, обдумывала услышанное. Я – не единственная пряха! Я не одна! Я уснула под утро с мыслью, что обо всем обязательно расспрошу Ралуса, но, когда я пришла к завтраку, хозяйка дома, где мы жили, сказала, что Ралус и Лура ушли на рассвете. Ралус вернулся один и такой угрюмый, что вся моя решимость спрашивать о другой пряхе пропала. Он велел мне собираться, и мы снова пустились в путь.

Оба моих платья истрепались, я давно потеряла и Литин браслет, и перо Птицы. Зато приобрела множество новых знаний. Я узнала, что в мире существуют деньги, что еда и одежда – и вообще всё не дается просто так, за всё нужно платить. В разных землях были разные деньги. Где-то Ралус расплачивался перламутровыми раковинами, где-то – разноцветными блестящими камнями, где-то – металлическими кругляшами с буквами и картинками, а иногда – руками: колол дрова, косил траву, таскал тяжелые мешки. В одном из домов я впервые увидела свое лицо – оно отразилось в блестящей дощечке на стене и было красивым. Я сказала об этом Ралусу, он улыбнулся в ответ и погладил меня по голове.

Ралус больше не брил голову, у него отросли темные, как у меня, волосы и борода, и все думали, что мы – отец и дочь. Меня это волновало и радовало, и иногда я сама в это верила. Он подолгу разговаривал со мной, объяснял, как себя надо вести среди других людей, чтобы они принимали меня за свою. Таким он мне нравился гораздо больше. Я даже спросила у него про мой остров, почему он называется Веретено и почему про него никто не должен знать.

– Понимаешь, – ответил Ралус, – есть такие места на свете… кто-то называет их местом силы, кто-то – порталом, кто-то – точкой перехода, но все эти названия не совсем точны. Просто эти места почему-то собирают, скапливают в себе особую силу, не всегда добрую, но всегда очень мощную. Жить в таких местах трудно, но они могут многое дать тебе, многому научить. И поэтому их надо держать в секрете, ведь они каждому дают ту силу, которой он наполнен.

– Злого они сделают еще злее, а доброго добрее?

– Да, примерно.

«А одинокого – еще более одиноким», – подумала я и спросила:

– Мы всегда будем идти и идти? У нас никогда не будет своего дома?

Ралус посмотрел на меня так, будто я сунула ему под нос дохлую рыбу. И не ответил. Тогда я спросила по-другому:

– А куда мы идем сейчас?

– К одной интересной старушке. Она тебе понравится. Она умеет отвечать на каверзные вопросы. Впрочем, задавать их она тоже умеет. Но я уверен – вы поладите.

Когда он сказал «старушка», я представила кого-то похожего на Диланту, но женщина, к которой Ралус привез меня в этот раз, была совсем другой. К ней никак не подходило слово «старушка». К ней вообще не подходили никакие общие слова. Поэтому я постаралась поскорее узнать ее имя.

Она мое – тоже.

– Как тебя зовут?

– Уна. Как зовут тебя?

– Элоис. Умеешь делать лодки?

– Нет, я умею только разговаривать с ними.

– Это одно и то же.

Она жила в маленьком домике на берегу моря, и домик этот был до краев заполнен досками, инструментами, стружкой, печеньем, разговорами и – ожиданием.

– Некоторым девочкам все не сидится на месте, – сказала она мне как-то вечером на третий день после того, как мы с ней остались вдвоем (на этот раз Ралус умчался особенно поспешно). – Все им кажется, что где-то там, на краю земли, можно отыскать свое счастье.

– На краю земли только Ворота смерти. Больше там ничего нет, – сказала я и увидела, что Элоис вздрогнула и переменилась в лице. А потом она вытерла глаза, будто хотела убрать невидимые слезы. И я поспешила объяснить: – Я жила там. Рядом с краем. Долго. Там нет ничего, кроме китов, моря и птиц.

Тогда Элоис улыбнулась и протянула мне печенье. Она сказала:

– Вот и я так думаю. Нечего там делать маленьким девочкам, да?

Я кивнула. Печенье было очень вкусное.

В доме Элоис была всего одна комната, одна кровать и очень мало места, поэтому я спала в недоделанной лодке, завернувшись в теплое одеяло, которое пахло смолой и корицей. Мне нравилось спать так. И мне нравилась Элоис.

Недалеко от ее дома был маяк.

– Мой сын работает на маяке, – сказала Элоис и показала мне огромную башню.

Мне понравился маяк. Он горел по ночам, как бакены вокруг Веретена. И мне нравился ее сын Дик. Он был чем-то похож на Ралуса.

– Ты давно знаешь Ралуса? – спросила я Элоис.

– Ну, если честно, я совсем его не знаю. Первый раз в жизни увидела, когда вы вдруг постучали ко мне на рассвете.

– Почему же ты нас впустила?

– Потому что я всегда пускаю в дом тех, кто вежливо стучится в дверь.

– Но почему ты ему помогаешь, если совсем не знаешь?

– Иногда люди помогают другим не потому, что знают их, а потому, что так надо.

– Но ведь он откуда-то узнал про тебя, и про твой дом, и про то, что ты откроешь нам дверь!

Элоис посмеялась.

– У нас есть общие знакомые.

– Травник, да?

– Травник? Нет, Травника я не знаю. Но у меня есть старинный друг, он живет в красивом городе Алекте, и он попросил меня приютить всякого, кто постучит в мою дверь вот так.

И она отстучала по борту лодки сложный ритм. Я услышала в нем слова: «отвори ворота, твоя помощь нужна». И я вспомнила, что во все дома, где Ралус оставлял меня, он стучался именно так.

– Таких домов очень много во всех землях, – поняла я.

– Каких – таких?

– Которые верят этому стуку и открывают двери.

Элоис усмехнулась и сказала:

– Хотела бы я знать об этом раньше. Научила бы этому стуку одну непоседливую девочку.

Я не знала, кого Элоис имеет в виду, но и спрашивать не стала. Мало ли какие тайны хранит эта лодочница. Я видела, что и ее, и ее сына съедает какая-то тревога, они тосковали по кому-то, кто был с ними, а теперь далеко.

Однажды к Элоис пришла женщина с такими же белыми волосами, какие были у всех на Элише. Элоис не было дома, но я не испугалась. Тоска и тревога этой женщины делали ее совсем беззащитной и беспомощной. Она улыбнулась мне, присела рядом и спросила:

– Ты Уна, да? А я – Эрли.

Я подняла на нее глаза. Эрли! Так звали одну из дочек Лурды! Значит, эта женщина тоже с Элиши? Я спросила ее об этом, но Эрли покачала головой:

– Нет, я никогда не видела Семи островов, но мои родители родились и выросли там: мама на Лассе, а папа на Птичке. Судьба забросила их сначала в Рионелу, а потом – в Алекту. Ты была в Алекте? А в Контакоре или Борне?

Я покачала головой.

– А в Рионеле?

Нет, там я тоже не была.

Наш разговор получался трудным, будто ему приходилось перебираться через огромные валуны, завалившие тропинку.

– Рионела очень далеко отсюда, на краю земли.

Опять они про этот край!

– Нет, – сказала я сердито. – На краю земли – Веретено, мой остров, а за ним есть еще Ворота смерти, но туда никто не плавает, даже птицы не садятся на них отдохнуть. Оттуда приходит зима.

– Да! – беловолосая Эрли оживилась, будто услышала старую сказку, которую знала когда-то, но забыла. – Мама пела мне песню о Зимнем доме!

И она запела чистым, звонким голосом:

У пряхи одной сломалась прялка,

У другой – упало веретено.

У пряхи третьей запуталась нитка,

Четвертая нить порвала.

А пятая спать легла, не закончив труды,

Не смотала нитки в клубки.

Шестая забыла имя свое,

Седьмая – все имена.

Лори-лори-лори-ла,

Забыла все имена.

Лори-лори-лори-ла,

Так родилась зима.

Я сидела, сжавшись в комочек, боясь пошевелиться и спугнуть песню. Почему-то я знала ее, будто бы помнила, будто бы сам ветер Веретена напевал мне ее вместо колыбельной. И я знала, о чем говорится в песне дальше.

Дом пустой, холодный дом,

Дом старухи-зимы.

Страх и холод ползет из него

На мой любимый мир.

Проснуться не может пряха,

Распутать не может нить.

Черные ворота смерти

Настежь растворены.

Некому прялку починить,

Преломить хребет зимы.

Лори-лори-лори-ла,

Темные холода.

Лори-лори-лори-ла,

Ледяная вода.

Эрли замолчала, хотя я точно знала, что это еще не конец песни. Она посмотрела на меня и вздрогнула, будто очнулась.

– Моя хорошая! Я напугала тебя? Это просто песня! – она обняла меня, и я не могла выдохнуть воздух, что скопился во мне.

Очень странно, когда тебя обнимают. Ты чувствуешь чужой запах, чужое тепло, оно будто проникает в тебя, совсем постороннее, становится чуточку твоим. Я отодвинулась от Эрли. Она вздохнула. А потом сказала:

– Моя дочка… одна из моих дочерей, ее Мия зовут. Она ушла от нас, сбежала с агибами. И я хотела спросить, может, ты видела где-нибудь девочку, у нее волосы вот такого же цвета, как у меня, и карие глаза. Элоис сказала, что ты побывала во многих землях, прежде чем оказаться у нас. От Мии пришла открытка из Контакоры, а потом из Борна, и больше мы ничего о ней не знаем.

Я вспомнила всех, кого встретила на пути, покинув Веретено. Нет, такую девочку я не видела, я бы запомнила, потому что Эрли так говорила о ней, что было понятно: эта Мия совершенно особенная, и я бы ее сразу узнала. А из всех людей, что я встретила, особенной была только Лита. Но она точно не Мия.

– Я не видела ее, – сказала я, и вдруг мне очень-очень захотелось, чтобы это было не так. – Не бойся, – сказала я Эрли. – Я ее встречу и передам, что ты соскучилась.

Эрли вдруг уткнулась в свой передник и заплакала. Ралус еще не всему научил меня. Я не очень умею разговаривать с людьми. И мы сидели рядом, Эрли плакала в свой передник, а я думала о том, какая она, ее дочка Мия? Красивая ли? Добрая? Выше меня ростом? Любит птиц? Знает песню про прях и зиму? Потом Эрли успокоилась, вытерла лицо и сказала:

– Спасибо тебе, Уна.

Я удивленно подняла на нее глаза. Эрли слабо улыбнулась:

– Иногда хорошо поплакать рядом с тем, кто просто молчит.

Безмолвие холмов

Я прожила у Элоис много-много дней. Она научила меня писать, это было очень увлекательно и гораздо труднее, чем читать. Но мне нравилось водить пером по бумаге, оставляя следы, я будто разговаривала сама с собой, лучше слышала свои мысли.

Я познакомилась с другим морем. Морем ярко-синего цвета. Морем теплым и радостным, с которым можно играть в догонялки и бросать в него камешки. Жалко, что я не умела плавать.

– Как же так? – удивилась Элоис. – Я думала, ты выросла на острове!

Да, но море вокруг моего острова такое ледяное, что даже летом руки стынут. А это море было ласковым, как самый крохотный щенок у Литы.

– Посмотрела бы ты на него в конце зимы, когда ревут шторма!

– У вас бывает зима?

Вот в это мне совсем не верилось! Здесь было тепло, если только не дул сильный ветер, но даже тогда я чувствовала, что эта прохлада не ведет с собой настоящий холод, что скоро опять будет тепло. Я бы хотела всегда жить здесь, чтобы отогреться. Мне казалось, во мне еще сидела зима. Та зима, которую я провела на острове вдвоем с Птицей после смерти старика.

Но тут вернулся Ралус.

Он снова сбрил все волосы на голове и лице, он горячо поблагодарил Элоис и обещал всюду спрашивать про Мию. А потом мы сели в лодку и поплыли на север.

Ралус привез меня в странное место. Тут не было домов, не было людей, не было ничего, только пустынные холмы, поросшие дымчато-серой травой, которая пахла свежо и горько. Здесь жила тишина. Я сразу это поняла. Поняла, что не смогу здесь разговаривать, потому что язык этих холмов – молчание. Их надо слушать, слушать по-настоящему. Я вдруг вспомнила, что, когда жила на Веретене, Ралус всегда называл меня пряхой, но с тех пор, как он дал мне имя, он ни разу не напомнил мне об этом. Может, я перестала ею быть, когда покинула свой остров? Но тишина этих холмов будто шепнула мне: «Ты – пряха, молчи и слушай». Спросить об этом Ралуса я уже не успела: холмы сомкнули мои губы, пережали горло.

Ралус испугался, когда понял, что я не могу говорить. Но я знала, что все пройдет, как только я покину это место. И почему он так удивлен, он же сам говорил мне, что пряха должна слушать мир. Вот я и слушаю. Правда, я до сих пор не умею прясть.

Мы шли по серым холмам, оставив парусную лодку, которая довезла нас до этого странного места, рыбак и двое его сыновей смотрели нам вслед со смесью жалости и ужаса. Но Ралус хорошо заплатил, и они не задавали вопросов.

Вдруг прямо перед нами, будто бы из ниоткуда, будто бы прямо из воздуха, появился человек. Сначала я подумала, что ему столько же лет, сколько и Ралусу: у него было гладкое, без морщин лицо и двигался он легко. Но у него были такие глаза, будто он старше этих земель. Наверное, он не был стар годами, но в нем чувствовалась другая старость, старость пережитых событий и особых знаний, которые выбелили его голову. Ралус поклонился ему, и я тоже, потому что так он меня научил. А еще потому, что этому человеку хотелось поклониться. И хотелось задать ему тысячу вопросов, потому что он точно знал на них ответы. Жаль, что я не могу говорить сейчас.

– Здравствуй, Хранитель, – сказал Ралус. – Это Уна.

– Я вижу. Долго же вы добирались сюда.

– Я пытался запутать след.

– Удалось?

– Думаю, да.

Хранитель помолчал, разглядывая меня. Потом хмыкнул:

– Что же ты молчишь, Уна? Не можешь тут говорить, да? Интересная у тебя особенность – умение слушать и перенимать чужую речь, все языки всех существ. Эти холмы говорят тишиной, тут ты права. Помолчим и мы. Пойдемте.

И мы пошли за ним, а Ралус поглядывал на меня удивленно, будто впервые увидел. Меня слова Хранителя тоже удивили: оказывается, не все умеют понимать разные языки. Я шла по серой земле и думала об этом. И вдруг над моей головой раздалось хлопанье крыльев, пронзительный крик – и прямо перед нами спустилась с неба моя Птица. Я обняла ее за тонкую шею и посмотрела на Ралуса с Хранителем. Ралус хмурился, Хранитель улыбался.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Второй день она ее тут дожидается.

– Я думал, она погибла в озере Тун, – сказал Ралус.

– Ну что ты! Эту птицу озеро Тун погубить не сможет.

– Уна очень тяжело его перенесла.

Хранитель посмотрел на меня. Я опустила глаза. Холодная, густая вода озера Тун до сих пор иногда мне снилась и будто бы плескалась в горле.

– Недолюбили ее, – сказал Хранитель, и я увидела, как еще больше посуровел, нахмурился Ралус. Но я не поняла этих слов, хоть и повторила их про себя много-много раз, пытаясь разгадать.

Хранитель холмов жил в землянке – так они с Ралусом называли дом, вырытый внутри холма и похожий на пещеру. Мне там понравилось. Землянка была больше нашего дома на Веретене, но меньше дома Элоис. Посреди комнаты стояли стол и два стула, а около стены – низкая кровать. В красивой стеклянной лампе горел яркий огонек. Здесь было уютно и спокойно.

Мы ели похлебку из каких-то корешков и серый, горьковатый хлеб. Птица клевала у меня с руки, а Хранитель не сводил с меня глаз. Я видела, что Ралус не очень-то этим доволен, и решила, что надо внимательно слушать, вдруг сумею поймать важный разговор, который все мне объяснит.

Этот разговор случился на третий день нашего пребывания в холмах. Я собирала ветки сухой серой травы, которой Хранитель кормил огонь, когда услышала, как они говорят. Заросли травы скрывали их от меня, но голоса я различала отчетливо.

Ралус: Я запутался и не знаю, что теперь делать.

Хранитель: Когда долго врешь и притворяешься, мир вокруг тебя как бы меняется и тоже начинает врать. Немного, по чуть-чуть, чтобы ты не догадался.

Ралус: Если я начну всем говорить правду, то очень скоро меня прикончат. А уж что будет с ней, я даже думать боюсь. В лучшем случае – она повторит судьбу своей матери.

Хранитель: А в худшем?

Ралус: Ты же видишь, что она пряха, да?

Хранитель долго молчал, а я забыла дышать, так важно мне было услышать ответ. Я знала, что только этот человек, живущий в серых холмах, знает наверняка, кто я на самом деле. Я не могла его спросить, но, может, он снимет этот груз с меня? Разрешит мне быть просто девочкой, Уной?

Хранитель: Похоже, что да. Но ведь и я могу ошибаться.

Ралус: Нет, ты – нет.

Хранитель: Могу. Однажды я ошибся, не признал пряху, хотя не один день провел рядом с ней. Ел с ней одну похлебку, болтал с ней, проехал рядом много-много миль, но не признал. Ничего не почувствовал.

Теперь замолчал Ралус. И Хранитель заговорил снова.

Хранитель: Правда, тогда я не был Хранителем холмов. Был просто человеком. Не очень умным, не очень добрым. Но ты прав, Уна, конечно, пряха. Это поймет даже ребенок. И, конечно, я знаю, кто разыскивает прях по всей Империи. Но я не знаю, для чего.

Ралус: Он думает, что, собрав вместе всех семерых, станет всемогущим и бессмертным. Он думает, что сможет повелевать ими, как повелевает народами. Думает, сможет их запугать.

Хранитель рассмеялся.

Ралус: Тебе весело?

Хранитель: Да встречал ли он хоть раз на своем пути пряху? Знает ли он что-нибудь о них?

Ралус, наверное, пожал плечами, но ничего не ответил. Тут Птица вылетела из зарослей, где мы с ней прятались, и мне тоже пришлось выходить, сделав вид, что я только что оказалась здесь, что я ничего не слышала. Но забыть сказанное не могла. Я понимала, что этот разговор, наверное, самый важный в моей копилке, что в нем скрыты ответы на многие вопросы обо мне. Например, почему я жила на Веретене.

Как бы я хотела расспросить Ралуса или Хранителя! Эта земля придавала мне смелости, я бы потребовала у них ответа, я чувствовала, что имею право знать! Но губы мои были сомкнуты, запечатаны тишиной. Я только слушала.

Мы прожили здесь день, два, пять, много дней, прежде чем Ралус сказал:

– Мне пора.

И он опять ушел. Я стояла на вершине холма, смотрела ему вслед. Я видела, что он идет к морю, которое называется Полуденное и в котором живут своей жизнью семь островов и еще один. Неслышно, как и всегда, подошел и встал за моей спиной Хранитель. Его рука легла мне на плечо, и я постаралась не вздрогнуть, не отшатнуться.

– Он пытается найти твоих родных, Уна. Ты должна отогреться. Иначе нельзя стать настоящей пряхой. Опасно. Не только для тебя опасно, для всего мира. Но он скоро вернется, теперь он знает, где искать. И если его там не убьют, то очень скоро ты будешь дома.

Часть вторая

Пряха Семи островов

– Вы должны знать, откуда произошли, мисс, – сказал учитель. – Иначе как вы узнаете, куда идете?

Терри Пратчетт. Маленький свободный народец

Когда происходят страшные трагедии, поиск виновных помогает избавиться от чувства бессилия.

Сильвана де Мари. Последний орк

Патанга

Патанга была пропитана ненавистью. Ненавистью к Империи Вандербутов, к тому, во что она превратила некогда цветущую землю островов. Войны, одна за другой, накатывали на острова, как огромные валы, сметая не только жителей и их судьбы, но и саму землю. Никто не мог объяснить, почему земля островов перестала плодоносить, старики верили в какое-то проклятие, те, кто помоложе, говорили, что она просто истощена пожарами и слишком уж обильно полита кровью защитников. Войны сменились голодом и бесконечной, как зубная боль, ненавистью.

Не сразу я поняла, что все семь островов такие. И только на Веретене мы жили и не знали ничего. У нас росли терпкие красные ягоды, голубоватый мох покрывал камни, стелился в холмах кустарник. Они росли сами по себе, никто за ними не ухаживал. На Патанге, как и на Элише, семена растений были главной ценностью. Все семена, что удавалось привезти на Патангу, выращивали в одном месте. Садовники заметили, что растениям лучше рядом друг с другом. Поэтому огромный остров выращивал один сад. Его хорошо охраняли, а садовники были самыми важными людьми.

Обо всем этом мне рассказал Ралус, пока мы с ним плыли на Патангу. Я смогла говорить, как только наша лодка оторвалась от берега, но молчала, потому что хотела, чтобы он рассказал как можно больше. Я заметила, что, если молчать, люди становятся разговорчивее, как будто если ты не можешь ответить им словами, то ты и не слышишь ничего. Так они часто выбалтывают даже то, чего не хотели говорить.

– На Патанге живет твоя тетя. У нее две дочери. Был еще сын, но он пропал, когда они с отцом… ладно, это не важно.

– Важно, – не выдержала все-таки я. – Все важно. Расскажи. Что значит «твоя тетя»?

– Это значит, что она сестра твоей матери.

Что такое сестра, я знала. Дочери Лурды были друг другу сестрами. Значит, женщина, живущая на Патанге, похожа на мою маму, у нее такие же волосы и глаза, они одинаково разговаривали, но кто-то из них был добрее, кто-то вреднее, они иногда ссорились и даже дрались, но всегда мирились потом.

– Твоя тетя… ее зовут Книта. Она очень любила твою маму. И очень ждет тебя. Поэтому я везу тебя к ней, Уна. Это опасно, но Хранитель холмов считает, что по-другому никак.

– Почему?

– Что?

– Почему это опасно?

– Нельзя, чтобы там, на Патанге, видели твои черные волосы.

– Почему?

– Там не любят тех, у кого черные волосы.

– Я могу побрить голову, как ты.

Парус захлопал на ветру, и Ралус прервал разговор, чтобы заняться им. Когда лодка выровняла ход, он достал из своего мешка чужие волосы. Они были белые и длинные.

– Вот, наверное, будет лучше, если ты будешь носить его всегда там, на Патанге. Это парик.

И он надел мне его, как шапку. В этой шапке было жарко, и я все время боялась, что она слетит. К тому же моя длинная коса не умещалась под ней, вываливалась.

– Можно мне убрать волосы совсем? Как у тебя? – жалобно попросила я.

Ралус рассмеялся:

– Первый раз вижу девочку, которая хочет быть остриженной наголо! Нет, милая, нельзя. У девочки должны быть волосы, а у тебя они такие красивые! Однажды… – он нахмурился, глаза его потемнели, будто он прятал от меня какую-то тайну. – Однажды люди перестанут судить других по цвету волос или глаз. Однажды все это станет неважным. И какой-нибудь парень, увидев тебя, подумает лишь: «Как она прекрасна!» – и ему будет все равно, из какого ты народа и чья ты дочь.

– А чья я дочь?

Я спросила это будто бы даже не у Ралуса, а у воды, у неба, у нашего паруса. Я боялась этого вопроса, я боялась ответа, я боялась рассердить его, но и хотела узнать. Больше всего на свете я хотела знать!

Но Ралус не ответил. Он опять не ответил! Он ушел на другой край лодки и крикнул оттуда:

– Смотри, уже видно Скользящую Выдру! К вечеру ты будешь дома!

Я никогда не узнаю правду.

Я смотрела на берега Скользящей Выдры. Поздняя осень окрасила их в этот хмуро-желтый цвет или они всегда такие? Я подумала, что скоро зима добредет от Ворот смерти до этих островов, что на Веретене уже очень холодно, а наш дом стоит без двери. Наверное, ветра проломили его крышу, растрепали мои сапоги и тетради старика… Какая-то непонятная боль вдруг скрутила меня. Мне захотелось туда, на край мира, и пусть я там никому не нужна, но я хочу снова пройти по своим тропинкам, я хочу набрать горсть красных ягод и съесть их прямо у четырех валунов, я хочу постоять у каменной груды, под которой лежит старик, хочу собрать на косе новые камешки… Куда Ралус везет меня снова? Меня передают из рук в руки, как горячий уголек, боясь обжечься, будто я чудовище или несу в себе все зимнее зло! Пусть бы я лучше уснула на Веретене тогда! Птица переступила с ноги на ногу и глянула на меня сердито. Слезы катились по моим щекам, очень холодные и большие. Ралус смотрел вперед и ничего не замечал.

Посреди Патанги высилась скала.

– Смотри, Уна, там, под этой скалой, добывают драгоценные камни. Раньше, до войны, Патанга была одной из самых богатых стран. Они торговали с Империей и продавали камни и ювелирные украшения невиданной красоты, а еще были искусными садовниками.

– А теперь?

– Теперь… теперь это унылый бедный остров, такой же, как и все. Ничего не осталось от их былого величия и богатства, все уничтожила война.

Я не знала, что такое война, не понимала, о чем говорит Ралус. Но почувствовала тоску и ненависть Патанги, как только моя нога коснулась этой земли. Мне захотелось обратно к Лите, к Элоис и даже к Хранителю холмов. Я задохнусь здесь! Птица с криком сорвалась с борта лодки и поднялась в небо.

– Она вернется, – успокоил меня Ралус. – Пойдем, Уна, тебя ждут.

Я не сразу смогла сделать первый шаг. Меня ведь раньше никто никогда не ждал. Совсем никто и нигде.

– Ну, давай же, Уна. Здесь твой дом.

Дом Книты

Это был тихий дом. Дом, в котором ждут, но уже не верят, что дождутся.

Женщина и две девочки вышли мне навстречу. У всех них были светлые волосы и голубые, льдистые глаза. Я уже видела себя в зеркале, я знала, что глаза у меня точно такие же. Они не улыбались. Они смотрели на меня, будто я призрак. А потом женщина заплакала. Она без слов потянулась ко мне, прижала к себе так, что мне стало трудно дышать, и плакала куда-то мне в макушку. Мои руки висели вдоль тела и чувствовались очень тяжелыми. Я увидела Птицу, которая опустилась на забор и смотрела на нас. Мне стало страшно, но потом я услышала в рыдании женщины главное: она плакала не обо мне. Она плакала о своей сестре, которая лежала с камнем на шее на дне морском. Плакала, потому что я похожа на нее, потому что я – ее продолжение. Потому что она не знала обо мне, а теперь узнала и может плакать на мою макушку. Несколько раз она отодвигала меня от себя, вглядывалась в мое лицо, а потом снова к себе прижимала. Наконец одна из девочек сказала:

– Мама, хватит, ты ее напугаешь.

Голос у нее был звонкий и какой-то летящий. Птица ответила ей, как подруге, что нет, мне уже не страшно, и вообще я смелая, вы еще узнаете. Женщина вытерла глаза, посмотрела на Ралуса и сказала мне:

– Меня зовут Книта. Ты можешь звать меня по имени или тетей, как хочешь. Ну а это вот Сольта, а это Ида, твои сестрички.

– У тебя только две дочки? – спросила я, запоминая, что Сольта – это та, у которой летящий голос, а другая, помладше, поулыбчивее, – Ида.

У женщины от моего вопроса задрожали губы, и Сольта поспешно обняла ее.

– У меня еще есть сын. Только вот…

Она не договорила и пошла в дом.

– Наш брат и папа пропали, – сказала Сольта. – Мы не знаем, где они и что случилось. Не спрашивай об этом маму, она очень… Не спрашивай, и все.

Мне захотелось узнать, не вместе ли с Мией они пропали, но потом я вспомнила, как мы долго плыли от Хотталара до Патанги, и поняла, что все надо мной только посмеются. Я посмотрела на Ралуса, но он стоял молчаливый и грустный, как камень-валун.

Мы зашли в дом. Он был одноэтажный, длинный, многокомнатный. На окнах висели занавески солнечного цвета, и от них все было будто бы озарено светом, хотя зима уже вовсю развалилась на Патанге и солнце пряталось за серыми пухлыми облаками. Пол был очень холодный, и Книта, заметив, что я поджимаю то одну, то другую ногу, принесла мне мягкие войлочные сапожки.

– Плавника мы насобирали немного в эти дни, топить-то и нечем.

– Я привезу угля, – заговорил наконец Ралус.

Книта кивнула. Она обняла и его. Она больше не плакала. Только шмыгала носом да глаза были красные. Потом мы пили чай с угощением, которое Ралус достал из своего мешка. Птица постучалась в окно, и я посмотрела на Ралуса.

– А… да… Книта, тут еще птица. Уна спасла ее от смерти, когда та была птенцом. Они неразлучны.

Он говорил, будто оправдывался, будто уговаривал Книту пустить Птицу погреться. Я испугалась, что раз он это делает, то может быть иначе, но Книта просто распахнула окно и отошла в сторону, чтобы Птица не испугалась ее. И тогда я почувствовала это. То, что говорили мне Ралус и Хранитель холмов. Я дома.

Я сняла свою шапку с чужими, белыми, волосами, и никто не сказал ни слова, ни Книта, ни девочки. Ралус напомнил:

– Но на улицу – только в нем. И если кто-то придет сюда – тоже.

Я кивнула и тряхнула головой. Я устала от этой душной шапки.

– Какая длинная! – восторженно сказала Ида и покачала мою косу на руках, как птенца. Я дома.

Мы поужинали рыбным супом, а потом Сольта и Ида познакомили меня с домом, все-все показали, от погреба до забора в каменном саду. Я дома.

Вечером мы сидели у слабого огонька в камине, Ралус рассказывал о том, где мы с ним странствовали, а Книта – о своих муже и сыне, которые поехали на Зеленую Землю и пропали. Наверное, их поймали и бросили в тюрьму.

– Ты бы узнал про них, Ралус.

– Я узнаю.

Книта сжала его руку и опять притянула меня к себе, согрела своим теплом. Девочки улыбнулись мне, когда я осторожно выскользнула из ее рук. Я дома.

Потом Книта проводила меня в крохотную комнатку: кровать, две полки, столик, сундук и окно. Теперь я буду тут жить. Постель была застелена, на столике стояли таз и кувшин с теплой водой. Ида принесла большую корзину, устеленную старыми тряпками, чтобы Птица могла устроить себе там гнездо. Я дома.

Книта открыла резной сундук, что стоял у стены:

– Вот, девочка моя, это твое.

– Мое?

– Твоя мама носила его, когда была такая, как ты.

Тонкое, но теплое платье ярко-голубого цвета легло мне на колени. На груди была вышивка: солнце, встающее из волн. Рукава заканчивались молочно-белым кружевом. Такое же струилось по подолу. Мои руки сразу покрылись мурашками. Я никогда не видела ничего красивее. Но дело даже не в этом. Не только в этом. Я чувствовала, что это платье запомнило прикосновение к маминой коже, запомнило изгиб ее спины, груди, живота, запомнило запах ее тела. Оно помнило ее и сейчас передавало эту память мне.

– Давай помогу.

Книта надела его на меня, застегнула пуговки на спине. Я дома.

Потом я лежала на кровати, укрытая теплым одеялом на гагачьем пуху, в ногах у меня возилась Птица в своей корзине, а за окном поднимался ветер, первый ветер этой зимы, которая не будет такой лютой, такой страшной, такой дикой. У меня будут Сольта и Ида, у меня будет Книта. Ралус привезет угля и узнает что-нибудь про ее мужа и сына, пусть они вернутся домой, я не хочу, чтобы она плакала. Я буду есть каждый день и вдоволь, даже если это будет всего лишь рыбный суп. И даже когда Ралус уйдет, мне не будет одиноко. Я научу девочек плести четки и разговаривать с Птицей, я научусь прясть. Я дома.

Ралус ушел уже через день. Но, может, это был единственный раз, когда мое сердце не дернулось вслед за ним. У меня было столько дел! Оказывается, комната, в которой я жила, была раньше комнатой моей мамы! И в углу стоял сундук, набитый ее вещами. Там были платья («Чуть-чуть подошьем, и они тоже будут тебе впору»), передники с большими карманами («Она так любила собирать разные сокровища на берегу! Я специально шила ей такие передники»), теплый полосатый шарф («Она не очень-то любила вязать, вот только один шарф и успела…»), три толстые книжки («Зато читать могла все дни напролет, бывало, зову ее, зову…»), много разных непонятных мелочей («Рука не поднялась выбросить, а ты посмотри, может, тебе и пригодится»). Я всматривалась, вслушивалась в эти вещи, вдыхала их запах, я хотела прочитать по ним ее, мою маму. Но почему-то мне и в голову не приходило начать расспрашивать о ней у Книты. А еще я боялась, что она снова будет плакать. Я не видела никого, кто бы так много плакал.

Однажды я сидела в своей комнате, листала мамину книжку, и ко мне зашла Сольта. Она посмотрела на распахнутый сундук и сказала:

– Тебе, наверное, хочется побольше узнать о своей маме?

Я кивнула.

– Я ее не помню, – вздохнула Сольта, усаживаясь рядом. – Я была слишком маленькой, когда она умерла. У нас тогда была кондитерская, небольшая, но уютная, ее вот я помню. Папа ходил на лодке до Зеленой Земли, доставал там кофе, мама его варила, и по утрам у нас всегда было много народу. Но все равно кондитерскую пришлось закрыть, мы едва сводили концы с концами, очень трудно было доставать кофе, да и вообще хоть что-то, чтобы печь пирожные. Твоя мама жила с нами, помогала… Знаешь, мама отправит письмо бабушке Пате, она приплывет и все-все тебе расскажет.

– Откуда приплывет?

– Она живет на Птичке. Сейчас лодки не могут добраться туда, очень штормит, но как только хребет зимы сломается, море успокоится, и кто-нибудь да поплывет туда. Она сразу приплывет, как узнает о тебе. А мама что тебе рассказала?

– Ничего, – прошептала я. У меня есть бабушка! Интересно, какая она? Как Диланта или как Элоис?

– Ты не спрашивала?

Я ответила не сразу. Так просто тут не ответишь.

– Она все время плачет, – так и не подобрав слов, бухнула я.

Сольта вздохнула:

– Это из-за папы с Эльмаром.

У Сольты тоже намокли глаза. Но она вскочила и сказала своим легким голосом:

– Пойдем, я покажу тебе Патангу. Только надень этот свой парик. Возьмем Иду? – И, не дожидаясь моего согласия, крикнула: – Ида! Мы идем смотреть остров!

– Я с вами! – откликнулась Ида.

И мы пошли смотреть Патангу.

Та, что умеет прясть

Мою бабушку, маму Книты и моей мамы, звали Пата. Она приехала с Птички, как только успокоились зимние шторма, и привезла целую головку белого сыра и огромный мешок, набитый серой шерстью. Оказывается, на Птичке растет много желтой травы. Больше там ничего не растет, да и трава эта ни на что не годна, только на корм козам и чтобы плести из нее коврики. Зато коз на Птичке много! Вот бабушка и привезла их шерсть, а еще – два веретена.

– Я все время пряду, когда есть минутка, – сказала она мне. А потом притянула к себе мою голову и поцеловала в макушку.

Она не была похожа ни на Диланту, ни на Элоис, и вообще ни на кого. Она не плакала. У нее были такие же светлые глаза, как у меня. Будто теплый лед, готовый вот-вот стать водой. У нее были большие руки с широкими ладонями и длинными пальцами. У нее были седые волосы. И спокойный голос. Она потрепала Книту по плечу, расцеловала девочек и сказала:

– Ну, вот и зима позади, теперь все будет хорошо.

Книта вздохнула, и Пата добавила:

– Ничего, ничего, все наладится. Уж если Уна нашла нас, то теперь точно все будет хорошо. Ну-ка, внучка, иди сюда, расскажи мне, где ты была все это время, что видела?

Я села рядом, и Пата дала мне веретено. Оно было тонкое и темное. И очень теплое, будто живое.

– Такими руками только прясть, – сказала Пата, задерживая мою руку в своей.

И я начала прясть. Я брала мягкую серую шерсть, вытягивала ее, крутила веретено, как показывала мне Пата, тянула нить, удивляясь, что у меня получается, что руки слушаются, а нитка идет ровная, тонкая и не рвется.

– Ну, рассказывай же, – сказала Пата.

Мне хотелось рассказать ей про остров, на котором я выросла и который называется Веретено, но ведь Ралус просил молчать об этом. Это наш с ним секрет. Я хотела рассказать, что я пряха, но и об этом он тоже просил молчать. Я решила, что расскажу про озеро Тун и домик в лесах, где живет Лита, но вспомнила разговор Ралуса с Вальтанасом и разговор Вальтанаса с Травником и поняла, что их дом – это тоже секрет. Тогда я подумала, что уж про Хотталар я могу рассказать своей бабушке, но вспомнила секретный стук, после которого двери домов открываются незнакомцам, и не смогла решить, можно ли говорить об этом. Получается, что вся моя жизнь состоит из секретов других людей. А у меня самой ничего нет.

– Да ты, видать, не болтушка, – усмехнулась Пата. – Ну, тогда давай петь.

И она запела песню, которую я никогда раньше не слышала.

Вертись, крутись, веретено,

Заплетай весну, ее зеленую косу.

Заплетай косу, расплетай мою тоску,

Вертись, скачи, да всё по камушкам.

Да все камушки станут травушкой,

Станет травушкой каждый камушек.

Выгнет море спину, вздыбит небо спину,

Да пойдут плясать кони огненны.

А я сяду тут, на земле моей,

Огляжусь вокруг – все зеленое.

Все зеленое, все весеннее,

Все кручу его, веретенышко.

– Ах, мама, вот бы твои песни сбывались, – сказала Книта. – Если бы у нас снова зазеленели травы, если бы земля излечилась, разве бы пошел мой Итлон с Эльмаром на Зеленую Землю…

Пата вздохнула. Я видела, что ей хотелось плакать. Может быть, Эльмар был ее любимым внуком, самым старшим, самым первым, но она не разрешает себе, она привыкла быть главной, привыкла быть сильной.

– Ничего, дочка, – сказала она Кните. – Ничего. Надо жить дальше, теперь у тебя три дочки, будем их поднимать. Я буду приезжать почаще.

– Может, ты переедешь к нам совсем?

– А козы мои как? Нам без их молока и шерсти не прожить, знаешь ведь. Лучше уж вы ко мне.

Книта покачала головой, а Пата сказала ласково:

– Ну, не торопись, подожди еще, к лету решишь.

Пата вдруг нахмурилась и крутанула веретено, да так сильно, что оно вырвалось из рук, грохнулось на пол, а нить лопнула и закрутилась. Пата помрачнела и долго смотрела в окно. Ида подобрала веретено, протянула ей, но Пата только головой покачала и вышла во двор. Я взяла ее веретено и соединила нитку. «Все устроится, – мелькнуло у меня в голове, – не зря же Пата спела такую красивую, такую весеннюю песню».

Вечером мы сидели у очага, и Пата рассказывала какие-то страшные сказки, а потом вдруг сказала:

– Книта, у тебя есть дырявый камень?

– Нет, – удивилась Книта. – Зачем он мне?

– Будет нужен. Поищите на берегу. Надо, чтобы у каждого был.

– Зачем?

– Не знаю пока, но пусть будут.

Книта кивнула, а Ида прошептала мне на ухо:

– Бабушка иногда видит будущее. Не часто, но зато никогда не ошибается.

А бабушка посмотрела на меня и сказала:

– Надо укоротить твою косу, Уна. Если на улице увидят твои черные волосы, жди беды.

Она взяла ножницы и щелкнула ими у самой моей шеи, Книта даже охнуть не успела. Коса осталась лежать у Паты в руках и казалась огромной и очень тяжелой.

– Отрастут, когда зацветут острова, – сказала Пата и положила мою косу в корзинку с козьей шерстью.

Стук в дверь

Ралус приехал, когда зима потихоньку начала отползать от Патанги, волоча перебитые лапы. Он страшно рассердился, увидев мои обрезанные волосы, спросил:

– Кто это сделал?

– Я, – ответила Пата, глядя на него в упор. – И что? Хочешь мне что-то сказать? Или будем ждать, когда и ее сбросят в море?

Ралус отвернулся. Эти двое не очень-то любили друг друга.

– Они не влезали под парик, – быстро сказала я. Он кивнул мне и пошел в кухню.

Ралус привез мешок угля, мешок сушеных яблок, пять мотков синей пряжи и мешок муки. Книта ахала над этими сокровищами, и даже строгая Сольта радовалась, как малышка Ида. А еще он привез плохие вести, о них я узнала случайно, когда Сольта и Ида уже ушли спать, а Книта, Пата и Ралус тихо разговаривали на кухне. Я пошла к бочке с водой, нужно было напоить Птицу, и услышала…

Ралус: …Казнь через повешение. Прости, это все, что я мог узнать.

Пата: А Эльмар?

Ралус: Я не смог выяснить, что с ним. Сказали, что казнили только одного. Эльмара, возможно, отправили в приют, ведь он еще ребенок, но пока мне не удалось разыскать его. Мне так жаль.

Книта шумно высморкалась. Она снова плакала. Я хотела войти в кухню и обнять ее, но не посмела. Это было ее горе, и я ничего не знала о нем.

На следующий день в доме собрались люди, которых Книта называла «соседи». Ралус уехал, чтобы не встречаться с ними. Я надела парик, и Пата говорила всем, что я – внучка ее кузины с Птички, сирота. Они с девочками наготовили много еды из рыбы, и все гости ели и пили, вспоминали разные истории про мужа Книты и их сына, и вытирали слезы, и пели очень грустные песни, от которых разрывалось сердце. Книта плакала и все повторяла:

– Даже не похоронить, даже не похоронить…

А один из мужчин сказал:

– С любым из нас такое может случиться, Книта, он знал, на что шел.

Тогда все стали проклинать вандербутов, какого-то императора, и его сыновей, и его колдунов, и весь их род до скончания века. Я устала и ушла в свою комнату. Птица сидела, нахохлившись, у себя в корзинке. Когда гости разошлись, Пата зашла ко мне, присела на край кровати и сказала:

– Трудно прощаться с детьми. Вот и Кните досталось это. Когда твоя мама погибла, мы тоже ничего не знали: где она, что с ней… Самое тяжелое – не знать.

– Мама лежит на дне морском с черным камнем на шее, – прошептала я, но Пата меня не услышала.

– Я рано мужа схоронила, молодая совсем осталась с двумя девочками. Муж пошел в море за рыбой и не вернулся. Страшнее всего, когда не возвращаются. Как уж я девочек своих тянула… иногда мы одну траву ели, козьим молоком запивали. А какие они у меня выросли красавицы! Только, видно, беда за нами следом ходит, на пятки наступает, никак от нее не отделаться. Видно, плохо я пряду, не в ту сторону веретено кручу.

– Ты тоже пряха? – спросила я, приподнимаясь на локте.

– Ну так мы же с тобой вместе пряли сегодня, – усмехнулась Пата и погладила меня по голове. – Ты очень на маму похожа. Даже без этого своего парика.

– Ралус говорит, что без него мне опасно выходить к другим людям.

– Ралус много чего говорит, – проворчала Пата. – Лучше бы он побольше думал.

Мне не понравилось, как она это сказала, и я снова легла, отвернулась к стене. Я больше не называла Ралуса Человеком-Солнцем, но он был мне роднее всех. Зачем она так сказала? И все же я чувствовала, что она права. Но почему – не знала. Пата погладила меня по спине и сказала:

– Спи, моя девочка, теплых тебе снов.

На следующий день Пата уехала к себе, на остров Птичка.

С того дня что-то изменилось в Кните, и в девочках, и в самом доме. Они больше не ждали. Зима уползала все дальше, дни становились теплее, а солнце все дольше светило над Патангой. Раз в неделю мы ходили на работы в общий сад. Надо было расчищать грядки, носить ил из мутного озерца, удобрять им землю. К семенам нас, конечно, не подпускали, ими занимались специальные люди, самые важные на Патанге.

– У нас больше всех семян, – сказала как-то Сольта, – другие острова совсем бедные. Но люди с Зеленой Земли охотно меняют семена и саженцы на наши драгоценные камни.

Мне нравилось таскать ил, перемешивать его с землей. Земля дышала и обещала дать хороший урожай. Это было важное дело, а мне хотелось быть нужной и полезной острову. Книта тоже пыталась что-то вырастить на своем огороде, я помогала ей. А вечерами натягивала шерстяные носки, забиралась под теплое одеяло и читала мамины книжки. Они все были про любовь.

Меня разбудила Птица. Она что-то шипела и яростно цокала клювом. Не сразу я поняла, что она хочет мне сказать. А потом и сама услышала – кто-то стучал в дверь. Я послушала немного. Стук был робкий, будто стучавший боялся разбудить нас, но замерз так, что сил нет ждать до утра.

– Спи, – сказала я Птице. – Книта откроет, если нужно.

Но Книта не открывала, а в стуке слышалось отчаяние. Я вылезла из-под одеяла, сунула ноги в войлочные сапожки и пошла к двери. Птица шлепала за мной, а все остальные, похоже, спали. Я подошла к двери. Кто за ней? Зачем пришел к нам и стучится? А вдруг это кто-то злой? Нет, злые не стучат вот так, будто умоляя о помощи. Я натянула парик, который всегда лежал на полке у двери, и открыла замок.

На крыльце стоял, держась за косяк, какой-то парень. Он кутался в серое одеяло, слишком тонкое для здешней зимы, а у его ног сидело удивительное существо, похожее на большого кота. И хором мы спросили:

– Кто ты?

Я всмотрелась в его лицо, серо-зеленые глаза, прямой нос, светлые волосы. Да, это был он – тот, кого тут так ждали. Я хотела уже позвать Книту, но он попросил:

– Тихо! Не кричи. Я просто ищу маму и сестер. Они жили тут. Их зовут…

– Книта, Сольта и Ида. Они спят. Сейчас ночь, – добавила я на всякий случай.

И тут он рухнул. Просто упал на крыльцо, будто все его силы кончились. Я не испугалась, но мне стало не по себе. Вдруг он умрет прямо на крыльце? Я затормошила его:

– Эльмар, идем, надо закрыть дверь. У очага теплее. Идем. С ужина осталась жареная рыба. Ну же, Эльмар…

Существо, похожее на кота, скользнуло в дом, мимо оторопевшей Птицы, и устроилось у очага, будто подавая Эльмару пример.

– Кто ты? – спросил он. – Откуда ты меня знаешь?

– Тебя все здесь знают. Я Уна.

Я помогла ему подняться, повела на кухню. Он сел на стул, на один из тех, что всегда пустовали за этим столом, я дала ему рыбы. Он быстро съел, потом погладил стол зачем-то и наконец спросил:

– Ты здесь живешь, Уна?

– Да. Я… – И слова застряли у меня в горле. Я не знала, как объяснить ему, кто я.

Но он только кивнул и пошел, чуть шатаясь, в комнату Книты. Я тихонько прокралась следом и увидела в приоткрытую дверь, что он сел на кровать и просто смотрел на спящую Книту. А потом, не раздеваясь, лег рядом. Мы с Птицей постояли немного, глядя на них, и тоже пошли спать.

Я проснулась от шума. То ли дождь, то ли смех, то ли слезы. Птицы в комнате не было, дверь открыта. Зато на подоконнике сидело то существо, которое пришло с Эльмаром. С виду – просто крупный кот. Коты были и на Элише, и в Хотталаре, и на Патанге. Я читала о них в книжках Ойры. Но это существо совсем не кот. Не просто так кот. Он глянул на меня темными глазами и очень по-человечески фыркнул. Он разговаривал телом, движением. И я осторожно приблизилась, протянула руку. Он ткнулся в мою ладонь лбом. Я погладила его между ушами. Он спрыгнул с подоконника и вышел из комнаты, я пошла следом.

На кухне уже все собрались. Умытый и переодетый Эльмар, заплаканная Книта, Сольта и Ида, прижавшиеся к брату с двух сторон. Птица сидела на подоконнике.

– Уна! – воскликнула Книта и протянула ко мне руки. Я подошла и обняла ее. Я уже научилась. – Вот вы все и дома, вот вы все…

Она снова заплакала, и Сольта сказала мягко:

– Мама…

– Не все, – прошептал Эльмар.

– Ты ни в чем не виноват, сынок, – сказала Книта. – Счастье, что ты остался жив, что ты вернулся.

Я уже поняла, что они оплакивали своего отца и мужа, что за этот почти год они снова и снова прощались с ним: когда Эльмар с отцом не вернулись сразу, когда не вернулись через неделю, две, месяц. Когда Ралус принес известие о том, что отца казнили, а Эльмар неизвестно где. Когда пришли соседи, ели и вспоминали их. И вот сейчас – снова. Я вытерла Кните слезы. Она поймала мою руку и поцеловала ладонь. Мне стало жарко. Может, об этом и говорил Хранитель холмов, когда сказал, что мне надо отогреться? Что меня надо обнимать и целовать, чтобы мне всегда было жарко?

Оказывается, Эльмар рассказывал о том, где он был. Я слушала невнимательно, пока не услышала:

– Мия.

– Мия?

Эльмар запнулся и глянул на меня. Я смутилась.

– Прости, мне показалось, ты сказал «Мия».

– Да. Так звали одну девушку, я познакомился с ней в приюте, а потом за ней приехала ее бабушка и…

– Элоис? Она ее нашла?

– Ты их знаешь? – наконец-то Эльмара что-то по-настоящему удивило.

– Только Элоис. Она рассказывала про свою внучку, которая сбежала с агибами.

– Да, это она, – и он улыбнулся будто бы мне, но на самом деле своим воспоминаниям о Мии.

– Я рада, что Элоис ее нашла, – сказала я. – И Эрли. Ее мама. Я жила у них, пока Ралус искал вас.

– Они хорошие? – спросил Эльмар.

– Да, очень! И очень скучали по Мии! А ее мама, Эрли, она отсюда, с островов, она мне песню пела… – Я попробовала напеть мелодию «Зимней песни», и все четверо переглянулись.

– Да, у нас часто поют ее зимой. Сольта поет лучше всех.

– Перестань, мама, – поморщилась Сольта. – Ну а дальше что, Эльмар?

И Эльмар продолжил рассказ про девочку Мию, которая отдала ему лодку и волшебного тулукта и благодаря которой он смог вернуться домой. И я бы поверила его бодрому голосу, если бы не тоска в глазах. Эльмар не жалел о своем выборе, он жалел, что не уговорил Мию плыть с ним.

Мама

Книта: Она знает?

Ралус: Нет. И не должна узнать.

Книта: Почему? Ралус, это жестоко!

Ралус: Жестоко давать ей повод задуматься, почему мир так ужасен, почему она росла одна на пустом острове со стариком, который ненавидел ее, и почему тот, кто знал об этом, тот, кто мог ей помочь, самый близкий ей человек, осмеливался являться к ней лишь раз в полгода, чтобы привезти то малое, что удалось собрать у добрых людей! Я не смог защитить ее от ненависти Семи островов, обрек на холод, на несчастное детство, и теперь Хранитель холмов говорит, что если она не отогреется…

Книта: А что ты мог сделать?

Ралус: Не знаю, Книта, тогда мне казалось, что это единственный выход, но теперь… Если бы старик не умер внезапно, то где бы жила до сих пор Уна? Я уговорил сам себя, что другого выхода нет, что она должна жить там и мучиться, а выход нашелся бы! Просто я испугался за нее и…

Сначала Книта молчала, а когда заговорила, голос у нее был горче нашей островной ягоды.

Книта: Никогда тебе не прощу, что ты ее там оставил, прятал так долго, что не нашел меня, ничего нам не сказал.

Ралус: Я знаю. Но я боялся. И был уверен, что так нужно.

Книта: Нужно?

Ралус: Она пряха, Книта!

Я зажала уши руками и выбежала из дома. Пряха, пряха, пряха! Я не могу больше это слушать, у меня разорвет голову! Что за пряха, зачем они меня так называют, почему это так важно для них? Почему я? Что я должна делать? Жить на Веретене вечно? Меня отправят обратно? Чего они от меня хотят?

Выскочив за порог, я врезалась в Эльмара.

– Эй, потише, сестренка! Что это с тобой?

И только тут я поняла, что услышала невероятное. Да, Ралус не сказал напрямую, но ведь и так ясно, да? Я просто не давала себе разрешения думать об этом, но ведь только слепой мог не увидеть! Лита – видела.

– Ралус – мой отец.

Эльмар нахмурился, глянул в глубь дома.

– Кто тебе сказал?

– Твоя мама говорила с ним на кухне, а я подслушала.

– Подслушивать плохо.

Я удивилась. Почему плохо? Я все время подслушиваю за птицами, за деревьями, как ругаются собаки, разговаривают люди, как скрипят пол и стулья, трещит огонь в печке и воет ветер. Я столько всего узнала, подслушивая чужие разговоры! И ведь они сами мне все время говорят: слушай мир, ты пряха, это твоя обязанность. Ралус говорит…

Я прошла мимо Эльмара. Мне надо к морю.

– Уна…

Он удержал меня за локоть, и я подняла на него глаза.

– Уна, слушай, я ничего не знаю о твоем отце, но я могу рассказать про твою маму. Правда, сам я мало что помню, но мама с папой много про нее говорили. Рассказать?

Я кивнула.

Мы обогнули дом. Если бы на Патанге выживали растения, тут росли бы деревья. Но растения чахли здесь так же, как и на всех семи островах. Поэтому посреди сада лежал огромный камень, он переливался сиреневым и зеленым. Мы сели на одну из четырех скамеек, что стояли вокруг камня, и сначала молчали, глядя на море, что плескалось далеко внизу.

– Твоя мама была очень красивая, – сказал Эльмар. – У нее были белые волосы и большие глаза, серо-голубые, как море на рассвете. Она любила петь.

Он почему-то вздохнул.

– Она очень любила петь. Мне кажется сейчас, что она всегда пела. Мурлыкала себе под нос, когда делала работу по дому, шила, стирала. Она пела на праздниках, и послушать ее приезжали со всех островов. От ее пения мне всегда хотелось плакать, так это было красиво. И песни все были незнакомые, я думаю, что она сама их сочиняла. – Он помолчал, потеребил край рукава. – Она была не очень похожа на других женщин Патанги, но все ее любили. Мне она казалась сказочной принцессой, которую злая колдунья заточила на нашем острове, я даже не верил, что она сестра моей мамы, такой она была… другой, необыкновенной, понимаешь?

Я кивнула. Я тоже чувствовала себя другой. Раньше, на Веретене, я этого не понимала, ведь мне не с кем было себя сравнивать, но теперь знала. Я достала из кармана передника четки и стала перебирать их, чтобы лучше слышать рассказ Эльмара. Они помогали мне сосредоточиться.

– Она жила у нас, помогала родителям в кондитерской. Говорят, к ней сватались самые завидные женихи со всех островов, но она всем отказывала. И вот однажды она пропала. Я проснулся, а ее нет. Мама сказала, что за ней приехал прекрасный принц и увез ее далеко-далеко, в свое королевство, но при этом мама плакала, отец сердился, а соседи и друзья приходили к нам, чтобы узнать новости или сказать, что ее ищут и на соседних островах, но не могут найти.

Ее не было всю зиму и весну. Зима в тот год была необычная, Патангу завалило снегом. Такое у нас редко бывает, и все радовались, потому что после снежной зимы растениям легче пробить нашу каменную землю. Все, кто заглядывал к нам, оставляли цепочки следов на снегу. Это были самые отчаянные рыбаки, которые ходили за край моря, и они говорили: «Мы видели Птвелу на одинокой скале, что торчит у Ворот смерти». Или: «Мы видели Птвелу на спине кита в Полуденном море». Или: «Мы видели, как Птвелу несли гантары, большие черные птицы». Мы мало верили в эти выдумки, ведь мы-то знали Птвелу!

Значит, мою маму звали Птвела. Теперь я знаю. Я сберегу это имя.

– Но народ на Патанге суеверный, – вздохнул Эльмар. – Они много времени проводят в темных шахтах и заражаются этой темнотой. В трактирах и на рынках стали поговаривать, что Птвелу похитили морские тролли.

– Морские тролли?

– Они живут за Воротами смерти и могут превращаться в китов, или в гантар, или в огромных людей, но чаще всего они притворяются большими камнями, что дремлют в воде или на пригорках.

Я вспомнила четыре валуна на ягодной поляне и кивнула. Они вполне могут быть троллями или улетать по ночам гантарами. Жаль, я не знала этого раньше, я бы проследила. Эльмар опять вздохнул.

– А в середине лета она вернулась. У нее были выплаканные глаза, будто на нее свалилось огромное горе. А еще у нее был живот. А в животе ты.

Я затаила дыхание. Камень посреди садика сверкал на солнце сиреневыми искрами. Над близким морем носились чайки. Птица наблюдала за ними очень внимательно.

– Мама смогла вырастить два куста авузлы, но никто из соседей не пришел посмотреть на это чудо.

– Они больше не любили ее?

– Думаю, они испугались. Понимаешь, они привыкли думать, что Птвелу украли тролли, говорили, что она пленила их своим пением. А тот, кого забрали тролли… Он все равно что умер. И они смотрели на нее как на мертвую. И не понимали, почему мои родители приютили ее, не выгнали. Но она носила под сердцем ребенка, и это пугало их даже больше, чем живой мертвец.

– Они думали, что я тоже тролль?

– Наверное.

– Я не умею превращаться в птиц, китов, я не валун…

– Нет, конечно, нет, – Эльмар сжал мою руку. – Ты совсем не похожа на тролля. У тебя глаза Птвелы и такой же голос. Но они этого не знали, они боялись, что ты притянешь тролльское проклятие к нашему острову. Что Птвела для того и вернулась, что это тролли ее подослали.

Я уже поняла, что будет дальше. Я очень мало прожила среди людей, но знала, что их слова могут заставить тебя найти самый тяжелый камень, который ты повесишь себе на шею. Наверное, им даже не было нас жалко – мертвую певунью и неродившегося тролленка.

– Уна… – Эльмар посмотрел на меня. – Дальше слушать будет еще тяжелее, может, я не буду рассказывать?

Я кивнула. Я и так все знала. Внутри себя я видела, как она идет к морю, забирается на скалу, привязывает камень. Мне хочется верить, что она погладила свой большой живот, в котором я сидела, перед тем как шагнуть вниз. Но…

– На Патанге же нет скал у моря. И течением меня не могло выбросить на Веретено, – я посмотрела на Эльмара. Он выглядел удивленным, и я объяснила: – Старик всегда говорил мне, что она прыгнула со скалы.

– Они поймали Птвелу, когда она шла с рынка, – Эльмар все держал мою руку, сжимал пальцы. – Наверное, они не хотели врываться к нам в дом, а может, знали, что мама с папой не дадут ее в обиду. Поэтому они поймали ее, когда она шла одна, и увезли ее на Окаём. Там много скал, мало людей, а море – особенно глубоко.

– Ее убили.

Ее убили! Она была живой, она приехала к старшей сестре, ища защиты, помощи, она хотела жить, хотела, чтобы я родилась!

А они ее убили.

– Да. Мама думает, что да. То есть сначала мы ничего не знали. Птвела опять пропала, и родители чуть с ума не сошли, ведь она была на сносях, куда она могла уйти и зачем? Папа говорил, что от переживаний у нее мог помутиться рассудок, но мама в это не верила. Они спорили и так кричали, что мы с Сольтой прятались под кровать, нам было страшно. Они искали ее очень долго, объездили все острова, пока однажды отец не услышал, как один из тех похвалялся в трактире, как они расправились с тролличьей потаск… прости, я не должен говорить при тебе таких слов. Отец бросился на него, их растащили. Отец вернулся домой с рассеченной губой и синяком под глазом. А наутро на острова высадились войска Империи, началась очередная война, и всем стало не до того. Не до Птвелы и ее ребенка…

Эльмар говорил что-то про ту войну, а я не могла пошевелиться, будто меня заморозили, обратили в камень. Они убили ее.

– Мы ничего не знали о тебе, – услышала я Эльмара. – Мы думали, ты утонула вместе с ней.

– Море не захотело меня принимать. Вытолкнуло из себя и выбросило на берег, как ненужную деревяшку.

– Хвала семи пряхам! – сказал Эльмар и обнял меня. – Ты – счастье для всех нас! Мама впервые за столько лет начала улыбаться!

Я промолчала, ничего не сказала в ответ. Я не валун, я не умею превращаться в птиц и китов… но я бы хотела уметь. А потом поняла, что у меня есть еще один важный вопрос:

– Когда это случилось?

– Что?

– Ну, вот это все… Когда ее убили?

– Ммммм… Лет тринадцать назад примерно. А что?

Я посмотрела на него. Разве он не понимает?

– Значит, мне тринадцать лет.

Лодка Эльмара

Я все время теперь думала: хотела бы я знать по-настоящему, что Ралус – мой отец? Называть его так при всех, обнимать, ходить, держась за его большую красивую руку…

И знать, что он заставил меня жить на пустом острове с чужим стариком, хотя здесь, на Патанге, у меня есть тетя и ее дети, веселые и добрые, они разговаривают со мной, они называют меня по имени. Хотела бы я?

И я поняла, что да, все равно бы хотела. Я бы смогла спросить у него, как они познакомились с мамой, почему мама сбежала с ним, где они жили, почему она вернулась на Патангу без него?

Однажды мне приснился мой остров. Он лежал на серых волнах, печальный и одинокий, окруженный потухшими навсегда бакенами, и во сне я поняла, что именно там смогу найти ответы на свои вопросы. Ведь старик знал про меня очень много, и он писал, писал что-то каждый день в своих тетрадях. Я проснулась и почувствовала, что не могу ждать ни секунды. Птица сонно что-то хрюкнула, но головы не подняла. Ладно, пусть остается.

Я прокралась в комнату Эльмара и потрясла его за плечо. И сразу отступила на шаг. Тулукт, который спал у него в ногах, поднял голову и посмотрел на меня своими странными темными глазами. Эльмар моментально проснулся, сел в постели.

– Доброе утро, – сказала я. – Мне надо на Веретено.

– Что?

– Мне надо попасть на Веретено, на мой остров, но сама я не справлюсь с лодкой.

– Сколько времени сейчас?

– Я не знаю. Но примерно через час начнет светать.

Эльмар смотрел на меня как на человека, который завтра умрет. Потом сказал:

– Дай мне хотя бы одеться.

– Хорошо.

Он вздохнул.

– Уна, выйди из комнаты. Я оденусь и отвезу тебя. Жди меня на крыльце.

Ранним утром море вокруг Патанги светится серебром и аметистом. Эльмар сказал, что все дно вокруг острова выложено камнями, которые, если их достать со дна и обработать на специальных машинах, будут сверкать ярче звезд. И что из-за этих-то камней император и хочет завоевать острова. Я подумала, что этот император настоящий дурак, ведь камни нельзя есть. Тулукт забрался в лодку, сел на нос, Эльмар кивнул мне, чтобы я тоже забиралась, а сам оттолкнул лодку от берега и ловко запрыгнул в нее. Вставил весла в уключины, и мы пошли между Эйсой и Птичкой, чтобы, обогнув Элишу, выйти в открытое море.

Мы плыли очень долго, весь день. Дважды я меняла Эльмара на веслах, чтобы он отдохнул и поел. Лодка была удивительно легкая, послушная. Я знала, что ее сделала Элоис для Мии, а Мия подарила ее Эльмару, которого любила, и поэтому не удивлялась. Она такой и должна быть, эта лодка.

– Книта нас потеряет.

– Да уж, влетит нам по первое число, даже не сомневайся.

– Но ты все равно меня повез…

Эльмар вздохнул:

– Я просто знаю, каково это – скучать по дому.

Я подняла на него глаза. Нет, он все не так понял. Я совсем не скучала. Но ведь я должна знать. Должна понять, что случилось со мной после того, как маму бросили со скалы. Почему старик не любил меня, но жил со мной на острове. Может, я все-таки тролль и он скрывал это от всех, а сам меня боялся?

Мы высадились на Веретене под вечер. Эльмар рухнул без сил на камни, едва втащив лодку на берег. Я огляделась. Тут ничего не изменилось без меня, совсем ничего. Те же камни, тот же мох. Только плавника много-много, ведь некому больше его собирать, сушить и топить им печь. Я пошла к нашему дому.

– Надо было сказать, что твой остров так далеко! – крикнул мне вслед Эльмар. – Нам придется тут заночевать! Мама с ума сойдет… Сама будешь с ней объясняться!

Я кивнула.

Дом был на месте, только дверь упала да ставни вырваны из петель, наверное, ветром. Я постояла на пороге. Потом зашла.

Уже опустились сумерки, и в доме было темно. Но мне и не нужен свет, чтобы вспомнить тут все. Я погладила печку. Поправила свои детские сапожки у порога. Села на свою кровать. Вспомнила, где старик хранил масло для бакенов, налила его в лампу и зажгла свет. Потом вспомнила слова Эльмара, пошла собирать плавник. Я разожгла печь и снова огляделась. В этот момент в дом зашел Эльмар и сказал:

– О, тут уютно.

– А где тулукт?

– Пошел исследовать остров. Не волнуйся, он придет, когда захочет.

Эльмар сел на кровать старика, а я вдруг поняла, что здесь кто-то был. Был совсем недавно. Книга, которой молился старик, пропала. Кто же мог приплыть сюда? Ралус? И только за книгой? Я оглядела полки с тетрадями, они все были на месте. Ладно, мне его книга и не нужна, самое главное я надеялась найти не в ней.

– Я буду читать всю ночь, а ты спи.

Эльмар кивнул и положил отсыревшее одеяло старика на печку, чтобы просушить, а я достала первую тетрадь.

Я с трудом разбирала, что там было написано. Многие слова были размыты и смазаны, а какие-то – густо зачеркнуты. Некоторые страницы размокли и спрессовались в один толстый лист, некоторые съела плесень.

Тетради были скучные. Погода, улов, повседневные дела двух стариков. Когда-то их было двое здесь – мой старик и его жена Йолари. Иногда случались выдающиеся события: «Йолари собрала три ведра ягод!» (и никто, кроме меня, не сможет понять, что это действительно событие), «молодая тюлениха запуталась в сетях, сильно поранилась. Долго лечил ее, дурочку, и она так привязалась ко мне, что теперь ни за что не хочет уплывать», «кончилось масло для ламп, надо будет плыть на Элишу, объяснять тамошнему наместнику, что без масла лампы на бакенах гореть не будут». Да, скучные, однообразные подробности, но это моя жизнь, мое детство, мой остров, и я читала тетрадь за тетрадью, узнавая того, кто был моим миром еще совсем недавно.

Я удивлялась, что старик в тетрадях, а значит, и в своей голове был совсем другим, не таким, каким был со мной. Он любил свою жену, хоть иногда и ворчал на нее, он жалел животных и птиц, подкармливал их, как мог, и всегда помогал им. И вообще получалось, что он был добрым и люто ненавидел только вандербутов – злобных людей с большой земли, которые совершали набеги на острова. Как я поняла, и родители, и братья старика погибли от их рук, а ему, совсем молодым, пришлось уйти в бакенщики на пустынный остров, чтобы выжить. Я бы не поверила даже, что это его тетради, если бы не помнила, что он писал в них каждый день. Я часто засыпала под шуршание пера по бумаге. А запахом бурых водорослей, из которых он варил чернила, пропах весь наш домик.

Эта тетрадь начиналась страшно. Прямо на первой странице были слова, которые размыло «водой» – подумала я. «Слезами», – поняла, когда смогла разобрать слова.

«Они убили ее! Они убили! Йолари моя, моя Йолари! О, будьте вы прокляты, будьте вы прокляты все до единого!»

Буквы скакали и прыгали, будто человек не мог совладать с пером, унять дрожь. Но дату следующего дня он вывел исправно:

Июль, двенадцатый день, пятый год Серого тюленя

Отправил сегодня мою Йолари к Воротам смерти. Все сделал как надо: смастерил из хорошего, прочного плавника плот, одел ее в лучшее платье, привязал веревкой к плоту и отпустил в последний путь. Была ясная, безоблачная погода, такая редкая здесь, и Ворота смерти чернели на синем небе. Легкого пути тебе, любимая моя Йолари, свидимся. Потом пошел к четырем валунам, она так любила это место, шутила все, что это четыре дружка-тролля пришли ее проведать. Съел там кусок сыра. Йолари, Йолари! Как мне быть без тебя? Всю жизнь мы были вместе, с тех пор, как сорок восемь лет назад я увидел тебя на пристани, в белом платье с синим поясом. Какая ты была красивая, всю жизнь такая красивая… Что они сделали с тобой, эти проклятые всеми ветрами нелюди, что они сделали! Никогда я этого не забуду, всю жизнь, что мне оставлена, буду проклинать их всех. Их черные глаза, их паршивые черные волосы, их голоса, их род весь до скончания веков! Прости меня, Йолари! Прости, что они не убили меня вместе с тобой! Для того и не убили, чтобы сделать еще больнее, еще хуже, чем смерть.

Я перевернула страницу. Почерк выровнялся, чернила уже не расплывались. Я забралась на кровать и стала читать дальше…

Дневник моего острова

Июль, день тридцать первый, пятый год Серого тюленя

Я все еще дрожу и не могу прийти в себя. О, семь прях, для чего вы меня так испытываете?! Наш остров и мое сердце не успели зализать раны от побоища, в котором погибла моя милая Йолари, и я только-только решился снова вернуться к своим записям, а сегодня море выбросило на наш берег младенца. Младенца!

Сначала я не поверил своим глазам. После вчерашнего шторма весь берег устлан рыбой. И ребенок тоже показался мне рыбой. Синей тощей рыбой. И только когда я нагнулся, чтобы посмотреть, не сильно ли она протухла… Семь прях! Рыба открыла глаза и уставилась на меня! А потом протянула ручку со сжатым кулачком.

Плохо помню, что дальше делал. Кажется, схватил ее поскорее, это девочка, да, бросился в дом. Хорошо, что я с утра жарко натопил, печка была еще теплая, я сунул ее прямо в золу. А потом кинулся к нашей упрямой козе, давай, милая, мне нужно немного молока! Нацедить я смог всего кружку, все-таки я уже доил ее утром, коза обиженно блеяла. Как же Йолари ее называла, эту глупую скотину? Никак не могу запомнить их имен. Не важно.

Я нашел тряпку почище, намочил ее в молоке и сунул девочке в рот. Она так и лежала в печке. И сразу начала сосать тряпку. Семь прях, как же страшно мне стало, когда я представил, что теперь будет! Я один на этом проклятом острове, а тут еще младенец!

Август, день первый, пятый год Серого тюленя

Всю ночь я держал ее на руках. Она сосала тряпочку, смоченную в молоке, и была такая синяя! Я жарко натопил печь, сжег почти весь плавник, что был у меня запасен. Хорошо, что штормом принесло много нового, сегодня разложу его на просушку.

Это была страшная ночь, я все боялся, что она умрет. Но она сопела, хрипела и писалась, у меня уже не осталось тряпок, чтобы заворачивать ее. К утру я так устал, что стал бояться уронить ее. Тогда я привязал старой рубашкой ее маленькое тельце к своему животу и уснул, лежа на спине.

День пятый

Не успеваю записывать. Я больше не пью молоко, отдаю девочке, сам питаюсь мидиями, рыбой и водорослями. Ей я даю молоко и рыбный бульон. Я привязываю ее к себе и хожу, собираю плавник, моллюсков, все, что принесло нам море. И не могу перестать думать о том, как она оказалась тут? Она ведь новорожденная, я уж понимаю в этом, у меня же пять младших братьев было, я помню, какими эти котята рождаются, а один раз сам принимал у матери роды, когда отец задержался в шахте. Эту девочку прибило к берегу через несколько часов после рождения. Но кто выбросил ее в море?

День одиннадцатый

Ужасно устал. Ничего не могу. Утопился бы, но держит девочка. Ее кожа порозовела, а еще она научилась плакать. Надо дать ей имя, но мне ничего в голову не приходит.

День двадцатый

Сегодня солнечно и тепло. Мы с девочкой сидим на полянке среди валунов-троллей. Я частенько прихожу сюда и разговариваю с Йолари, а иногда забываюсь и называю так своего найденыша. Она хорошенькая. Только вот на головушке темный пух, будто она и не с островов вовсе. А глазищи – на пол-лица и светло-голубые, как утреннее небо. Она меня узнаёт! Да, узнаёт и что-то все гулит, когда видит. Как бы Йолари была рада ей! Семь прях не дали нам детей, и эта девочка была бы ей утешением, она вырастила бы ее, как свою. Нет, нет моей Йолари! Проклятые вандербуты забрали ее, убили, пробили насквозь ей грудь! Вся кровь из нее вытекла, и даже море долго не могло слизать это кровавое пятно с песка.

День двадцать четвертый

Я мало пишу, не успеваю, моя малышка растет и крепнет с каждым днем. Коза уже привыкла, что надо давать молоко не только ее козленку, но и моей девочке. Козленка отсаживать пора, большой уже, пусть траву ест, в этом году ее много. Счастье, что ее не убили тогда, козу-то, убежала, спряталась в скалах и козленка увела. А козла и двух других коз убили. Убили вместе с Йолари. А меня не убили. Оставили. «Давай, – говорят, – живи, зажигай свои бакены и женушку вспоминай». Будь они прокляты. С того дня я ни разу не зажег бакены. Пусть хоть сотня кораблей разобьется о наш остров, мне наплевать.

Сейчас-то я понимаю, что семь прях специально так все устроили, чтобы я выжил. Иначе кто бы спас эту малышку? Но почему не уберегли Йолари? Она справилась бы лучше меня.

День двадцать седьмой

Сегодня я вспомнил про книгу. Открыл и увидел портрет девчушки. Такая она там хорошенькая, только черноволосая. Да, я вздрогнул от этих волос, не очень-то мне они понравились, насмотрелся за свою жизнь. А слов никаких в книге не было. Я подумал: может, надо уехать нам отсюда, уплыть? Податься на какой-нибудь остров, пристроить малышку в семью… как мне ее воспитать без Йолари-то? Я хотел, чтобы книга мне подсказку дала, но она молчала. И я все не мог решиться. Нам и здесь хорошо. Тепло сейчас.

День тридцать первый

Умерла коза.

День тридцать четвертый

Я думал, мы тоже теперь умрем, но эта девочка послана мне пряхами, я уверен. Коза моя расшиблась: упала со скалы, сломала две ноги и распорола брюхо, пришлось ее добить. Целый день девочка кричала от голода. Я давал ей рыбный бульон, но что толку? Тогда я стал жевать рыбу и вкладывать эту кашицу ей в рот, сил не было смотреть, как она надрывается! А потом случилось чудо! Ко мне приплыла моя тюлениха! Та самая, которую я спас, вытащил из сетей и отпустил. Она меня узнала, стала ласкаться, тыкалась носом в ладони, а рядом плескался ее малыш. И я понял, что мы спасены.

День тридцать пятый

Я долго уговаривал тюлениху, я сидел рядом с ней на скале целый вечер, я кормил ее рыбой, я гладил ее и показывал малышку. А когда ее детеныш поел, я подложил ей мою девочку. И все получилось! Хоть тюлениха и ворчала недовольно, но она поделилась с нами своим молоком! Но как мне сделать, чтобы она осталась?

День какой-то

Я больше не могу. Пропади оно все пропадом.

Еще один день

Я не уверен, но кажется, сегодня три месяца, как я нашел Эшвин. Да, я смог наконец придумать ей имя. Все из-за тюленихи, которая помогает мне ее выкормить. Она до сих пор не уплыла, живет тут, в прибрежных скалах, со своим детенышем. Эшвин – женщина-тюлень, древняя богиня и хранительница наших островов. Хорошее имя для девочки-сироты, оно поможет ей в жизни. И раз уж я потерял счет дням, то начну с этого дня отсчитывать заново.

День снова первый

Как смешно она курлычет! Будто птичка какая или дельфин. Девочка моя ненаглядная! Вот Йолари порадовалась бы тебе!

Я всерьез начал собираться на Элишу или какой другой остров. Как ребенку жить здесь? Мы-то с Йолари жили и были счастливы, но ребенок – это ребенок. Уезжать я не хочу, здесь мой дом, и тюлениха будет скучать. Может, мы здесь и не в безопасности, но все же… А там, на островах, кто знает? Защищен ли кто от набегов вандербутов? Нет, никто не защищен. Эта война никогда не кончится.

День второй

Буду стараться записывать в тетрадь каждый день. Меня беспокоит цвет ее волос. Слишком уж темный, будто она не с островов вовсе. Такие черные волосы я только у вандербутов и видел. О, семь прях! Не может же быть она из них! Их женщины сидят себе далеко в Империи и носу сюда не суют, они даже и не знают, что мы тут есть. Но ведь моя Эшвин – самый необыкновенный ребенок. Мало того что приплыла по морю, так еще и выкормили ее коза да тюлениха. Может, она такая, потому что рано заглянула в лицо смерти и чудом спаслась? Да и не могут быть у вандербутов такие глаза – цвета утреннего неба.

День седьмой

Да, надо уезжать. Зима на пороге, и мне не справиться тут одному. Я сшил Эшвин теплую одежду из шкуры козы, но тюлениха вот-вот уплывет, зимой, перед штормами, они всегда уплывают. Чем я буду кормить ребенка? «Рыбой», – тут же отвечаю я себе. Рыбы у нас вдоволь. Тяжело оставлять остров, на котором мы были так счастливы с Йолари. Да и куда ехать? Во всем мире я один. Но уехать придется. И надо успеть до зимних штормов.

День двадцатый

У Эшвин жар. Я отпаиваю ее отваром красных ягод и белого мха. Йолари говорила, что это самое лучшее средство от всех болезней. Эшвин капризничает, выплевывает горький настой, но я терпелив. Иначе она умрет. Я снова привязываю ее к себе, и она затихает, прижавшись к моей груди. Как только спадет жар, поедем на Элишу.

День двадцать четвертый

Сегодня уплыла тюлениха.

День двадцать седьмой

Ах я дурак, дурак! Старый безмозглый дурак! Ведь знал же, что не просто так она уплыла, увела детеныша! Начались шторма. Свирепствуют так, что иногда я не могу дверь открыть – ветер налегает на нее с обратной стороны. Теперь мы заперты с Эшвин здесь до весны. Но слава пряхам, моя малышка поправилась. Глаза у нее сейчас совсем огромные. Голубые и огромные. Страшно смотреть в них. Будто она требует ответа, почему она здесь, на этом острове?

День тридцать первый

Я заготовил рыбы, насушил ягод и мха. Зарезал козленка. Мы выживем.

Следующие листы были вырваны, остались только рваные края, и я вспомнила, что сама же и вырвала их для растопки, когда старик умер, а я не сумела нарубить щепок. Но ясно, что мы выжили.

Я закрыла тетрадь. Потом глаза. Попыталась вспомнить, как мы жили на острове. Я не могу представить, что это – тот же самый старик. Что в нем было столько любви ко мне. Столько нежности. Он спас меня, заботился обо мне. Он меня любил. Что же произошло, куда делась эта его любовь, что мне ни капли не досталось, как только я подросла до того возраста, чтобы помнить себя? Что я такого сделала? Ведь он даже не разговаривал со мной! А у меня было имя, красивое, данное с любовью и заботой имя, – Эшвин.

– Эшвин, – прошептала я. – Эшвин, Эшвин, Эшвин.

Я подошла к полкам. Там стояло еще много тетрадей, я взяла следующую, но даже не смогла ее раскрыть: в этом месте по стене за полкой растеклось мокрое пятно, видимо, дожди исхлестали крышу так, что вода залила весь этот угол. Восемь тетрадей погибли, их невозможно было прочитать. Я стала листать следующие, но там меня уже не было: только погода, сила ветра, сколько китов прошло мимо острова, сколько литров масла он сжег. Ни слова обо мне, ни слова о Ралусе! Однажды только мелькнуло: «Девочка болеет, лечу ее отваром мха». Двенадцать лет – и всего одна строчка! Он спас меня, он вырастил меня, кормил, не спал ночами, он любил меня, конечно, любил! Это чувствовалось в каждой букве той тетради, где я еще младенец. Куда же все исчезло? Почему? Что я сделала?

Черная скала

Книта не разговаривала с нами два дня, а Сольта такую взбучку устроила, что стыдно было глаза поднять. Мы с Эльмаром ходили как побитые собаки, даже не пытаясь объяснить, куда ездили и зачем. Потом Эльмар поговорил с Книтой. Книта позвала меня, обняла, сказала:

– Никогда так больше не делай. Трудно разве было попросить свозить тебя туда?

– Я попросила. Эльмара.

Книта рассмеялась:

– А я-то подумала, что вас обоих украли тролли!

– Тролли не крадут детей. Они только и умеют, что превращаться в валуны и таращиться в море.

Тут уж засмеялись все, и я поняла, что прощена.

Вечерами я снова и снова перечитывала тетрадь старика, что привезла с собой с Веретена. За что он разлюбил меня? Я будто искала свою вину. И не могла найти.

В один из первых летних дней приехала Пата. Она вообще часто приезжала, особенно с тех пор, как вернулся Эльмар, и все время уговаривала Книту переехать к ней.

И вот в начале лета она снова приехала и завела этот разговор.

– Дом у меня большой, крепкий, коз много. Жили бы вместе в тишине.

– У тебя там одна сухая трава, мама…

– Ну, у вас тут и такой нет! Только камни.

– Не знаю, не знаю… – в который раз покачала головой Книта, потом посмотрела на Эльмара. – Что думаешь, сынок?

– Я думал, мы снова откроем нашу кондитерскую. Как раньше.

Книта вздохнула:

– Какая уж тут кондитерская? На всей Патанге осталась пара трактиров, и те почти разорены. Империя не смогла утопить нас в крови, так уморит с голоду. Но, наверное, ты прав, сынок, останемся дома.

– Я поеду, – сказала я вдруг и сама себя испугалась, посмотрела на Пату. – Можно?

Пата улыбнулась мне какой-то особенной улыбкой, которая будто бы говорила: «Ага, попалась! Ведь ради тебя я и затеяла этот разговор, ты-то и была мне нужна!» Я пошла собираться.

– Возвращайся поскорее, – обняла меня Ида.

– Не бойся бабушки, – шепнула на ухо Сольта, – она бывает странной, но очень добрая.

– Слушайся бабушку, Уна, и, пожалуйста, не исчезай никуда больше! – попросила Книта.

– Если что, отправляй письмо с рыбаками, я приеду, – сказал Эльмар, чем окончательно вывел Пату из себя.

– Хватит прощаться с ней, будто она идет на войну, а не в гости к родной бабушке! – крикнула она и крепко взяла меня за руку.

Мы спустились к морю, Птица летела над нами, а тулукт шел следом, но ни один из них не сел в парусную лодку, которую бабушка наняла, чтобы доплыть до Птички. Птица полетела впереди лодки, а тулукт остался на берегу, глядя нам вслед.

Мы обогнули остров, и даже я поняла, что плывем мы в противоположную от Птички сторону. Пата заметила мой взгляд и объяснила:

– Хочу показать тебе кое-что. Здесь недалеко.

Молодой и веселый рыбак, который управлял лодкой, всю дорогу что-то рассказывал, пытался меня развеселить, но почему-то мне не было весело. Зато я видела, с каким почтением он разговаривает с Патой, даже спросил у нее совета насчет женитьбы, стоит ли затевать свадьбу в этом году?

– Про свадьбу не знаю, но запасись дырявыми камешками для себя и своей невесты, – сказала Пата. – И всем остальным своим скажи.

– Дырявые камешки? Зачем они мне?

– Не знаю. Но ты спросил, я ответила.

И она угрюмо отвернулась. Я думала, парень посмеется над странным советом старухи, но он задумался и, кажется, прикидывал в уме, где бы ему раздобыть камешки-бусины.

Через какое-то время показался большой остров, парень убрал парус и сказал:

– Прибыли. Надолго вы здесь?

– Перекусить у Гасы ты успеешь. Пойдем, Уна.

Мы ступили на черную землю острова.

На улицах почти не было людей, зато много бездомных кошек, облезлых и плешивых, – они бродили по неухоженным дорогам, сидели на покосившихся заборах, мяукали нам вслед. Здесь не росло ни травинки, хотя земля выглядела плодородной, как в лесу Литы. Пата, наверное, почувствовала, о чем я думала, и сказала:

– Этот остров называется Окаём, ему в войну с Империей больше всех досталось. Богатый был остров, остров, где умели выращивать такие растения, о которых на Патанге или Лассе и не слышали. Твой дядя покупал здесь кофе, например.

– Сольта говорила, что он ездил за кофе на Зеленую Землю.

– Это уже потом, когда Окаём стал бесплодным в одну ночь. Все, что росло здесь, погибло, обратилось в пепел. А земля, хоть и осталась жирна и черна, не может выродить из себя даже чахлого одуванчика.

– Почему?

Пата помолчала.

– Это все Империя. Их император думает, что он всесилен. Что ж… так и есть, по крайней мере для островов. Знаешь, что делают здесь те, кто раньше выращивал сады и кормил все острова?

– Что?

– Пьют. Они научились гнать брагу из какой-то сорной травы, которая одна и растет тут на скалах, и целыми днями пьют. Больше им делать нечего!

– А что еще им делать… – начала было я, потому что никак не могла понять, Пата жалеет их или ругает.

– Работать! Вот что они должны делать! Научиться ловить рыбу, как научились жители Патанги. Или пасти коз, как научились те, кто живут на Птичке. В конце концов, понять, может, из этой их травы получится не только брага? Но они же такие гордые! Тьфу! – Пата плюнула на черную пыльную дорогу. – Дурное место.

– Зачем же мы здесь? – спросила я, и Пата сразу утихла, состарилась.

– Чтобы подняться на скалу, – сказала она, и я решила больше ничего не спрашивать. Я и так все поняла. Даже странно, что я сразу не догадалась.

Мы прошли насквозь деревню, а потом долго шли по дороге и наконец вышли в пустое поле. Когда-то здесь, наверное, колосилась пшеница или рожь, но сейчас оно было голо, мертво. Я чувствовала, что это неправильно. Что так не должно быть, что все это – просто морок, наваждение, колдовство, от которого можно избавиться, надо только придумать как. Идти было тяжело. Душно. Ломило виски и першило в горле. Наконец поле кончилось, и мы вышли на берег моря.

Отвесные скалы, высокие, черные. И хоть я никогда здесь не была, но будто бы узнала это место. Вот сюда ее привели, связанную, испуганную. Здесь они нашли черный камень и приготовленной заранее веревкой привязали его к ней. А я сидела в ее животе и ничего не знала, не видела, не могла помочь.

– Все-таки никак не пойму, как ты выжила, моя девочка. Ведь роды длятся не минуту, не час. Ты должна была утонуть вместе с ней, но тебя почему-то выбросило на берег Веретена…

– Ралус говорит, это потому, что я пряха.

Пата хмыкнула.

– Ну, хоть однажды он не солгал, твой Ралус.

Мы смотрели вниз, в темную воду. Где-то там, у корня скалы, лежит моя мама. Мама, которую я никогда не видела, которую совсем не знаю, но почему-то люблю. Я опять вспомнила старика и огромную, как море, разницу между тем, что прочитала в его тетрадях, и тем, что помнила сама. И сказала Пате:

– Если ты будешь называть меня Эшвин, это тоже будет правильно.

Пата посмотрела на меня и кивнула, ничего не спросив.

Остров желтой травы

Я стояла на берегу озера с синей-синей водой. Оно было маленькое и формой напоминало глаз Птицы. Синий глаз на желтой морде травяного поля. Таких глаз было семнадцать. За эти десять дней я исходила Птичку вдоль и поперек, познакомилась со всеми озерами, со всеми козами, со всеми людьми. Коз и озер было больше, чем людей. Моя Птица покинула меня, свив гнездо в зарослях травы. Иногда я навещала ее, и она радостно щелкала клювом, а потом вставала ненадолго, чтобы показать мне три крапчатых серо-синих яйца. И всюду в зарослях ей подпевали ее сестры.

Я просыпалась рано-рано, но Пата уже была на ногах, доила коз, выгоняла их в поле, проверяла сыры. Мы завтракали кашей на козьем молоке и садились прясть.

– Давай-ка спрядем рассветную пряжу, – улыбалась Пата, а потом брала прялку, веретено, шерсть из корзинки и садилась так, чтобы солнце вставало у нее из-за спины, и иногда делала такое движение рукой, будто зачерпывала свет поднимающегося солнца. И нитка становилась розовой. Я так не умела. Я вертела веретено, крутила нить, но рука соскальзывала и срывалась, нитка получалась хоть и ровной, но самой обычной. Но Пата кивала и улыбалась: все хорошо, у тебя получается, просто делай свое дело, пряха, верти веретено.

И я вертела. Я пряла море, пряла ветер, пряла желтую траву. Пряла свои остриженные волосы, которые Пата сохранила, пряла шерсть молодых белых козочек. Иногда мимо Птички проплывали тюлени, мне казалось, они плывут на Веретено, чтобы погреться на его гладких круглых камнях.

– Я ваша молочная сестра, – шептала я им вслед.

Мне нравилось прясть. Это успокаивало мысли, а еще давало ощущение, что ты делаешь что-то нужное. Я спряду нить, тонкую, прочную, а потом Книта свяжет девочкам и Эльмару носки из нее. И мне свяжет, и Пате. И когда притащится старуха-зима, эти носки будут греть нас. И мне нравилось, что шерсть, пока прядешь, рассказывает свои истории. «Я была шерстью на белой-белой козочке, у козочки янтарные глаза, и чуткие уши, и острые рожки, и звонкие копытца, – будто бы говорила она. – Козочка бегала-бегала, прыгала-прыгала, щипала желтую траву, пила синюю воду, росла-росла козочка, росла и выросла. Остригли козочку, расчесали шерсточку, теперь прядешь ты ниточку, ниточку тонкую, ниточку крепкую».

Мои волосы пели другую песню: «Жила-была девочка, жила одна-одинешенька. Думала девочка, что нет у нее ни отца, ни матери, думала девочка, что есть лишь злой старик. Отросли у девочки волосы, отросли до самых пяточек, умер старик, и увезли ту девочку. Возили, возили от берега к берегу, от дома к дому, от сердца к сердцу. А потом приютили девочку, согрели девочку, отрезали ей косу черную, будто все несчастья-горести, да и стала она жить-поживать, мир на островах прясть».

Как-то само собой получилось, что я услышала эти слова. Я ведь совсем не думала ни о чем таком. Ну да, я пряха, старик называл меня так, когда злился. Но за время скитаний с Ралусом я видела много женщин, которые пряли, ткали, шили, вязали. Это была женская работа, все ею занимались. Почему же Ралус называл меня пряхой, будто в этом было что-то особенное? Почему говорил, что я должна слушать мир?

– Пата, что особенного в пряхах? Почему Ралус говорил, что я не такая, как все? Ведь все женщины прядут.

Пата вертела веретено, заматывая в него жаркий полдень, и долго думала, прежде чем ответить.

– Давай-ка я расскажу тебе сказку. Я же бабушка, а бабушкам положено рассказывать сказки.

Давным-давно далеко-далеко отсюда, так далеко, что даже Птице твоей не долететь, тюленю не доплыть, жил один человек. Был он не злой и не добрый, а так, серединка на половинку, да только вот беда: очень он хотел править миром. И зачем ему было это нужно? Поди разберись. Все бы ничего, да только мир большой, и каждый хочет жить в нем, как он привык, как ему нравится или как завещали ему родители. Но тот человек… назовем его Коршуном, чтобы нам не путаться. Так вот, этот Коршун считал, что только он знает, как правильно. Был он сыном одного богатого короля небольшого королевства, и была у него и армия, и советники, а главное – золото, чтобы начать войну с соседями. Были у него в услужении и драконы, и бьюи, были и колдуны.

Соседи его были миролюбивым народом, никаких особых богатств у них не водилось, а потому никто никогда раньше их не завоевывал. Драться они не умели, и Коршун без потерь и усилий завоевал этот народ. Он не стал их казнить, а сказал примерно так: «Пойдемте со мной в поход против ваших соседей, и будет вам слава и богатство!» Мало кто хотел идти воевать, тем более что с соседями они и не ссорились, но еще меньше нашлось смельчаков, которые посмели возразить Коршуну. А все, кто посмел, скоро качались на виселицах. Остальные же обучились военному делу, и вдвое разрослась армия Коршуна.

Прошло десять лет, прошло двадцать лет. Все шире раздвигал он границы своего королевства, все больше народов подминал под себя. Только не было ему успокоения. Так и прожил он свою жизнь – в неутолимой жажде. Под старость лет родился у него сын. Был он весь в отца, и в наследство от него получил и королевство, и золото, и жажду власти. И его жизнь была не лучше отцовской и промелькнула в битвах, но глаза не устали смотреть на страдания людей, которых он обращал в своих рабов. И так катился их род, от отца к сыну, от отца к сыну. Многие говорили, что Коршун продал душу дьяволу, ибо он не только побеждал во всех битвах, но и на много колен вперед в его роду всегда рождались крепкие, здоровые мальчики, готовые прямо с колыбели броситься в бой!

Но вот беда: скоро все земли вокруг были завоеваны, все народы покорены. А те, что остались, оказались не по зубам детишкам Коршуна.

– Острова?

– Острова. И еще одна земля. Которая вдруг будто бы исчезла. Как будто колдовство какое. Все знали дорогу в богатые земли Илонасты, но потом раз – и нет ее. Идут торговцы знакомой дорогой, а попадают в непроходимые заросли, да еще и в ливневую неделю. И выбраться не могут. Много обозов там сгинуло, прежде чем император, уж не знаю, какой по счету потомок Коршуна, смекнул, что дело нечисто, без колдовства тут не обошлось. Собрал он своих советников, те перешерстили все народы, отыскали колдунов, ведьм, магов, всех, кто хоть что-то понимал в тайной силе, способной спрятать целую землю от очей великого императора. И вот один из них и сказал: все дело в пряхе. «В какой такой пряхе? – взревел император. – Подайте ее сюда!» Стали искать – не нашли. Спряталась пряха где-то там, на той земле, которую укрыла от всех за тремя границами.

– Это была ты? – замирая, спросила я.

Пата поперхнулась:

– Нет! Нет, милая, это была не я.

– Но ведь ты тоже пряха? Такая же пряха, как и та, а не просто так.

– Не просто так… Да, я такая же пряха, как и та, да только не готова я была заплатить такую цену, какую заплатила та пряха. Слишком она велика, слишком несправедлива.

– Но ведь ты бы спасла свой народ! Ты спасла бы Семь островов!

– Не знаю, милая, не знаю. Иногда стены, которые мы выстраиваем, чтобы спасти и защитить, становятся тюрьмой, а сам ты – тюремщиком.

Я подумала об этом. Я вспомнила свой остров и старика. А еще – Ралуса. И спросила:

– И что было потом?

– Потом император так сильно разгневался, что всю свою ярость обрушил на наши острова, потому что только они еще оставались не покорены и не спрятаны. И много крови тут было пролито, милая, очень много. И не раз я спрашивала себя: может, и стоит мне спрятать наши острова, как та, другая, спрятала свой Суэк? Но я знала, какую цену она заплатила, и не хотела повторять ее судьбу. Зато я делала все, что могла, и император не одолел нас.

– Ты мешала ему?

– Не я. А моя сила. Мое умение прясть правильные нитки. Крепкие и честные. Такие, которые могут заштопать многие раны. Он рвал мир на части, а я сшивала, он рвал, я сшивала. И так без конца.

Мы обе снова замолчали. Ветер шелестел сухой травой, где-то вдалеке звенели колокольчиками козы.

– Но ведь острова умирают. Император не смог вас победить, но вы все равно проиграли.

– Да, – вздохнула Пата, – так и есть. У него в услужении сильные колдуны, они и наслали это проклятие на нашу землю. Не верь, если кто-то говорит иначе.

– Да, я знаю. Я почувствовала, когда мы шли через то поле.

– На Окаёме? Да, там сильнее всего.

– И ты ничего не можешь сделать?

– Нет. Но, может быть, сможешь ты. И император знает об этом. Знает о пряхах. И знает, что где-то здесь, на островах, живет одна. Он знает обо мне, но ничего не знает о тебе. Он не знает о тебе самого главного.

– А что самое главное?

– А вот это тебе может рассказать только Ралус.

И Пата встала, подхватила прялку и пошла загонять коз.

А по вечерам она рассказывала мне другие сказки. Все они были про девочку-птичку, которая пела так сладко, что киты замирали в море и дождь переставал лить. С девочкой случались самые невероятные чудеса и приключения, смешные и страшные, но все они хорошо заканчивались, девочка-птичка всегда побеждала врагов и выходила сухой из воды.

– Эта девочка-птичка – моя мама, да? – спросила я однажды.

И Пата крепко обняла меня. Так обняла, что и без слов стал понятен ответ. Но тогда я спросила:

– Ты ведь выдумала все эти истории, да? Этого не было на самом деле? И трехголового волка, и малыша-тролля, и сломанной мельницы? Ты выдумала?

Пата немного подумала, а потом спросила:

– Ты умеешь читать, Уна?

– Немного.

Далеко-далеко был лес, в котором жила девочка Лита. Давно-давно в том лесу красивая и ласковая Ойра учила меня читать. С тех пор я не брала в руки книг, но я смогу соединить буквы в слова, раз я смогла прочесть тетради старика.

– У меня в доме всего одна книга. Больше мне и не нужно. Зато эта книга обо всем на свете. Бывают такие книги. Хочешь посмотреть?

Я кивнула, но не потому, что так уж сильно хотела, а просто из вежливости. Я ничего интересного в книгах не видела. Старик всю жизнь молился одной книге, разговаривал с ней чаще, чем со мной, но книга не спасла его от одиночества, ненависти и смерти.

Пата вышла из комнаты и вернулась, держа в руках… книгу старика!

Я сразу ее узнала. Тот же переплет, та же обложка! Неужели именно Пата съездила на Веретено и забрала книгу старика до того, как мы приплыли туда с Эльмаром? Неужели она знала и старика, и мой остров, и…

– Ты испугалась? Почему? – спросила Пата, глядя мне прямо в глаза.

Я замотала головой и отодвинулась. Я врала Пате, хотя чувствовала, что делать этого нельзя. Да и бесполезно.

– Уна-Эшвин! Говори мне правду.

И она вытянула из меня все: про старика и его молитвы, про его тетради, про то, как мы ездили с Эльмаром на Веретено и я не нашла ту книгу. Я говорила, а сама прислушивалась к книге, и чем дольше слушала ее, тем четче понимала: нет, это не та книга. Она такая же, но не та самая. Я рассказала все и подняла глаза на Пату.

Она долго молчала. И в конце концов сказала:

– Я храню эту книгу много лет и никогда не была на твоем острове. Но кто-то побывал там до вас с Эльмаром. И это очень плохо, Уна. Совсем плохо.

– Почему?

– Откуда нам знать, что это были за люди? А если вандербуты? А если императорский сынок, наследник престола, чтоб его тролли съели?

– Что такого в этой книге?

– Она может подсказать императору, где искать тебя. Она всегда отвечает на самые мучительные вопросы.

И у меня тут же возник именно такой.

– А зачем императору меня искать?

Пата вздохнула и не глядя открыла книгу. Во всю страницу была нарисована картинка – девочка с черными волосами и светлыми глазами держала в руках веретено. Я уже видела эту картинку когда-то давно в книге старика. Но тогда я не знала, что эта девочка – я.

Дырявые камешки

Все началось со слухов.

Кто-то приехал со Скользящей Выдры или с Патанги и сказал:

– Отец моей жены заболел какой-то странной хворью, поди, помрет, ни один знахарь не помогает, мы уже с самой Эйсы привезли старуху Мьёрке, она же всех на ноги поднимает, а тут только плечами пожала и убралась восвояси.

Кто-то съездил на Лассу или Окаём и, вернувшись, рассказал, что там полдеревни, где жили его родители, лежит с болезнью, которую ни один знахарь не знает, как лечить.

Пата хмурилась и молчала, а у ее дома все чаще стали собираться люди. Она выходила к ним, разговаривала, а в дом возвращалась мрачнее тучи. Я боялась, что они меня прогонят, что они ходят сюда, потому что боятся. Я и сама боялась: вдруг это я привела за собой болезнь, все-таки я так долго жила рядом с Воротами смерти. И я плохо похоронила старика, я тогда не знала, как правильно. Смерть этого не любит. Вдруг она бродит за мной по пятам?

Я опять вспомнила Литу и их дом в лесу. Ойру, что плела мне косы, Тессу и малышку Кассиону. А если я навредила и им? А если и Элоис тоже, Эрли, их детям? Что, если смерть добралась до угрюмого Барви и нервного Луры? Тяжелые, как мокрая шерсть, мысли одолевали меня и днем и ночью, но Пата будто не замечала этого, только все чаще уходила с соседями, только отправляла с рыбаками записки по всем островам, только косила желтую траву, а сыры стала делать такие соленые, что их почти невозможно было есть.

– Зато так они дольше будут храниться, – сказала она, и я поняла, что нас ждет трудное лето.

Я многое теперь понимала без объяснений. Да и бабушкино молчание иногда было многословнее всех речей.

Наконец беда получила имя – болезнь. Всех косит неведомая болезнь. Людей бросает то в жар, то в холод, а потом они просто цепенеют, лежат как мертвые. Болезнь не разбирает, старый ты или молодой, одинокий или нет, здоровый или не очень. Она идет по островам и ведет на привязи смерть.

Пата сказала, что мы возвращаемся на Патангу, велела уложить сыры, распустить коз, собрать все шерстяные нитки. Потом она долго ходила по берегу моря и вернулась очень довольная. Протянула мне серый камешек-бусинку с желтой полоской и дыркой.

– Возьми-ка его в рот, Уна, и держи за щекой.

– Зачем?

– Просто сделай, как я говорю! – вспылила она, и я поспешила послушаться.

Перед отъездом я навестила Птицу. Я уговаривала ее полететь со мной, но она не могла бросить своих только что вылупившихся птенцов.

На берегу стояли жители Птички. Они обступили Пату и меня, говорили, спрашивали, задавали ей вопросы, но не слушали ответов, перебивали друг друга, гомон нарастал, они все кричали, размахивали руками, что-то требовали, но я не могла понять, что именно. Вдруг один из них схватил мой парик и сдернул его с головы.

– Ага! – закричал он. – Вандербутово отродье! Вот кто привел к нам беду!

Толпа наливалась гневом так яростно и быстро, что Пата едва успела задвинуть меня за свою спину и рявкнуть:

– Молчать! А ну назад! – Она ткнула веретеном в того, кто все еще держал в руке мой парик. – А ты, Зайра, послушай-ка меня. Когда твоя жена умирала в родах, я спасла ее. Когда твой первенец задыхался, проглотив рыбью кость, я спасла его. Когда твоя матушка собралась в последний свой путь, я ее проводила. Я доила твоих коз, когда ты уплывал пьянствовать на Окаём, а жена твоя разрывалась между малышами. Попробуй тронуть мою внучку, попробуй хоть слово плохое про нее сказать, хоть мысль подумать, и узнаешь, что такое гнев Паты с Семи островов! Дорогу!

Они расступились перед нами, притихшие и пристыженные. Пата вырвала из рук Зайры белый парик и повела меня к лодке. Около самой воды она развернулась к толпе и сказала:

– Вместо того чтобы молоть чушь своими глупыми языками, шли бы лучше искать дырявые камешки, как я вам велела. И не говорите потом, что я вас не предупредила!

И она закинула парик далеко в море. Потом мы сели в лодку, все тот же парень, что привез нас сюда, развернул парус, и мы поплыли к Патанге. Пата, скрестив руки на груди, смотрела на удаляющуюся Птичку и ее жителей, разбредавшихся по берегу, на мой белый парик, качавшийся на волнах.

А я скорчилась на скамейке и плакала. Я старалась плакать тихо и незаметно, но у меня не получилось. Пата услышала, очнулась и присела рядом со мной. Она посадила меня на колени, и я там еле поместилась, она гладила меня по голове и приговаривала:

– Слепые тупицы! Что они понимают? Разве они не видят, что у тебя глаза моей доченьки, моей Птвелы, что ты ее птичка, ее росточек, ее кровинушка? Что они знают о твоем отце? Ничегошеньки! Какой он хороший был мальчик, какой добрый и ласковый! Не плачь, моя девочка, они злые и глупые…

Но я плакала вовсе не от обиды. Я плакала, потому что впервые в жизни за меня вступились, и я почувствовала, что не одна.

Патанга стояла притихшая, будто все люди спрятались по домам, боясь самого воздуха острова. Пата постучала в дом Книты и спросила меня:

– Ты держишь по рту камешек, что я тебе дала?

Я кивнула.

Нам открыла Ида.

– Бабушка! Уна! Слава пряхам, а то мы уже с ума сходим!

Парень, что привез нас, поставил на крыльцо мешок с сырами и мешок с пряжей. Бабушка поблагодарила и что-то прошептала ему на ухо. Он разулыбался и поклонился ей. Потом втащил мешки в дом, мы вошли следом.

В доме было тихо и как-то тревожно.

– Где мама? – спросила Пата Иду.

Ида сморщила нос, она делала так всегда перед тем, как расплакаться, и всхлипнула:

– Они ушли к Сави. У нее все заболели и некому помочь.

– Ясно.

Я не знала, кто такая Сави, но бабушка, похоже, знала и очень расстроилась. Устало она села на скамью, побарабанила пальцами по столу.

– Вы нашли дырявые камешки?

– Да, три штуки. Мама повесила их на шею всем, кроме меня, потому что и Эльмар, и она, и Сольта везде ходят, а я только дома сижу, даже на берег мне выйти нельзя!

– Так надо, Ида! – строго сказала Пата, но тут же смягчилась. – Иди сюда, у меня есть для тебя камешек.

И она вынула из кармана серый камешек с дырочкой, протянула его Иде и опять вздохнула:

– Только надо держать его за щекой, Ида. Поэтому пока положи-ка ты лучше его в карман, да смотри не потеряй, скоро каждый такой камешек будет дороже мешка отборной пшеницы.

Ида засмеялась. Это показалось ей удачной шуткой, но Пата даже не улыбнулась. Я поняла: она думает о дочери и внуках, что пошли помогать больным, повесив камешки на шею, тогда как надо держать их во рту.

– Что такого в этих камешках? – спросила я.

– Я не знаю. Но знаю, что только они и могут спасти нас от порчи, которую наслали на острова императорские колдуны.

– Ты думаешь, эта болезнь – колдовство?

– Ну, тут к пряхе не ходи, – проворчала Пата и улыбнулась, видя, как я дернулась от ее присказки. – Тебе надо привыкнуть, Уна. На островах верят, что судьба мира находится в руках семи прях. Им молятся, у них просят совета, и нет человека на всех островах, который бы не выполнил просьбу пряхи или обидел ее.

– А Зайра? – спросила я.

Пата нахмурилась:

– Он просто испуган. Страх – плохой советчик.

Скрипнула дверь, и мы бросились из кухни навстречу пришедшим.

И Книта, и Эльмар, и Сольта выглядели ужасно усталыми. Сольта плакала.

– Сави умерла, – сказала Книта.

Скользящая Выдра

Сави была первой, но за ней покатилась волна смертей. Болезнь не щадила ни старых, ни молодых, выкашивала целые семьи, и стоило лишь одному человеку в доме заболеть, как скоро все, с кем он общался, лежали в лихорадке и бредили. На островах были уверены, что это очередная месть императора за неповиновение.

Собрали совет. Пата ходила туда, заложив за щеку камень, который попросила у меня. У нас с ней был один камешек на двоих, ведь оказалось, что найти их непросто, да и люди островов, стоило Пате сказать, что камешки скоро могут пригодиться, обшарили все берега. Вернулась она уставшая и сердитая. Вынула камень изо рта, долго мыла его горячей водой, настоянной на полыни, потом сказала:

– Решили всех больных свозить на Скользящую Выдру.

– Почему именно туда?

– Там больше всего заболевших… точнее, там почти не осталось здоровых. Но надо защитить остальные острова, – она стукнула кулаком по столу. – Будь проклят император! – И посмотрела на меня, но тут же отвела глаза, повернулась к Эльмару: – Отвези меня на Веретено, мне надо глянуть на этот остров.

– Я с вами! – встрепенулась я.

– Нет, Уна. Ты останешься и поможешь здесь. Ты дождешься нас, а я проеду по всем островам, расскажу про дырявые камешки, потом приеду на Скользящую Выдру. Буду помогать знахарям, а ты…

– Мама! – перебила Книта.

– Я пряха этих островов, Книта. Где же мне быть, если не там?

– Если с тобой что-нибудь случится, мы все вымрем за неделю!

– Это был бы хороший подарок императору и его сыночку, но они его не получат.

Пата и Эльмар уплыли в тот же день, а я сидела в своей комнате, перебирала четки, собранные на Веретене, гладила тулукта, который вдруг сам стал ко мне ластиться. Я думала о том, что скучаю по Птице и Ралусу, который очень-очень давно не навещал нас. Но эти мысли были будто рябь на воде, а в глубине засели слова Паты: «Я пряха этих островов, Книта. Где же мне быть, если не там?» Я надела мамино платье, которое подарила мне Книта в первый день, положила в карман передника камешек, четки и написала Кните записку, чтобы она меня не потеряла.

Я тоже пряха. Я должна быть там.

Они умирали. Те, кто посильнее и помоложе, умирали дольше. Старики – быстро и тихо. В большом доме, куда свозили больных со всех островов, главным был Рилф, знахарь с Лассы, знаменитый на все острова. Он был ненамного старше Ралуса, длинноволосый, и когда думал, накручивал на палец прядь волос. Я приехала на Скользящую Выдру с новой партией больных. Меня охотно взяли: Рилф обрадовался, что я здорова и готова помогать. Я рассказала ему о дырявых камешках, но он лишь отмахнулся и отправил меня в четвертый сектор: протирать влажной тряпкой тела шести женщин, которые лежали привязанные к кроватям, выносить горшки, давать им пить.

– Если не привязывать, они себя исцарапают, видно, кожа зудит и чешется, – сказала девушка, что помогала здесь. – Меня зовут Мьёрке. Рада, что ты приехала помогать. Кто-то из твоих заболел?

Я покачала головой.

– Зачем же ты приехала? – удивилась Мьёрке.

Я не могла объяснить. «Потому что я пряха», – звучало глупо даже в моей голове.

– Ладно, не важно. Лишние руки не помешают.

Здесь, на Скользящей Выдре, среди больных и тех, кто заботился о них, я впервые в жизни почувствовала, что нужна. Нужны мои руки, быстрые и ловкие. Нужны мои неутомимые ноги. Нужна моя голова, которая умеет подолгу не спать и оставаться ясной. Вся я нужна, какая есть. Умирая, люди цепляются за любую соломинку, они ждут помощи и не смотрят на цвет твоих волос, не спрашивают, кто твой отец, если понимают, что только ты и можешь им помочь. И я помогала, помогала, помогала дни и ночи напролет. Рилф иногда криком прогонял меня спать. Но я уже привыкла спать мало, есть редко, я видела, что каждый час моего отдыха равен часу страданий разных людей. Мне было не важно, кому именно я помогаю: молодым или старым, красивым или не очень, я лечила даже Зайру с Птички, который сорвал мой парик.

Не знаю, сколько прошло времени, все дни сливались в один бесконечный поток полотенец, смоченных в полынной воде, горшков, судорожных всхлипов, криков, горячечного бреда. Мьёрке скоро тоже заразилась и слегла. Я рассказала ей о дырявых камешках в первый же день, но она не поверила. Теперь я ухаживала и за ней. Про камешки я еще раз сказала Рилфу.

– С чего ты взяла, что они помогают?

– Я же не заразилась.

– Я тоже.

– Мне Пата сказала, – пробормотала я. Но действительно, ведь здесь работают человек десять или чуть больше, и никто, кроме меня, не носит камень за щекой.

– Пата… Да, кажется, она говорила мне что-то такое, когда мы виделись в начале лета, а я и забыл… – Рилф задумчиво потеребил мочку левого уха. – Ладно, я готов поверить во что угодно. Попробуем отыскать эти твои камешки.

Он снарядил мальчишек на берег, и скоро те принесли двенадцать дырявых серых камешков. Вместе с ними пришел Ралус. Он привез простыни, какие-то лекарственные порошки, мешок полыни. Обнял меня и спросил:

– Как ты сюда попала?

– Просто пришла помогать.

И он снова обнял меня и сказал:

– Я горжусь тобой.

Мне показалось, что сейчас с его губ сорвется слово «дочка», но он удержал его и пошел с Рилфом осматривать больных. Я кинулась следом.

– Ралус! Пата сказала, что надо обязательно держать во рту дырявый камешек, вот такой, – я показала ему свой.

– Хорошо, хорошо, – отмахнулся он, не глядя на меня.

Они помогали. Невзрачные камешки-бусины и впрямь помогали! Рилф клал по камешку больным под язык, и они больше не умирали! Вечером все, кто ухаживал за больными, включая меня и Ралуса, собрались под навесом на улице и шумно обсуждали открытие.

– Откуда вообще у нас эти камешки берутся? – спросил Чио, он привез сюда три дня назад своих маму и сестру и остался сам.

– Никто не знает.

– Надо отправить кого-то на дальние острова, на Элише их больше всего.

– И на Веретене, – вставила я, и вдруг меня осенило. Я посмотрела на Ралуса и увидела, что он тоже понял.

– У нас нет такого острова, – сказал кто-то, но Ралус перебил:

– Я съезжу на Элишу, наберу, сколько смогу. Уна, проводи меня, пожалуйста.

Мы пошли с ним на берег, и по дороге он сказал:

– Уна, ты разве забыла? Нельзя рассказывать про Веретено никому.

Я опустила голову и пробормотала:

– Я ездила туда с Эльмаром. И Пате рассказала.

– Ясно, – процедил Ралус. Взял меня за руку. – Ладно, с ними я поговорю, но больше никому, слышишь?

Я поспешно кивнула. Ралус вдруг улыбнулся:

– Какая же ты молодец, Уна! Твой подарок прямо бесценен!

И он снял с шеи те самые четки. А я и не замечала их под одеждой! Ралус резко дернул, порвал нить, и я не удержалась, охнула:

– Это мой подарок!

Я вспомнила, как долго собирала их, выискивая среди серых камней и водорослей, как терпеливо вязала. Ралус посмотрел на меня так, будто впервые увидел, а потом сказал:

– Люди умирают, Уна. Здесь двадцать семь бусин, мы спасем двадцать семь человек, даже больше! Это целая улица на какой-нибудь Элише или Лассе!

Я подумала, что на Элише живут Лурда и три ее дочки. Они научили меня плести браслеты из ниток. Я достала из кармана свои четки, они были длиннее почти в два раза, я спасу две улицы. Ралус быстро обнял меня и разорвал нить. Серые дырявые камешки посыпались в мой передник.

Ралус уплыл на Элишу и Веретено. Я раздала камешки-бусины тем, кто ухаживал за больными, а остальные отдала Рилфу. Целый вечер мы вкладывали их в рот самым тяжелым больным и молились семи пряхам, чтобы волшебство сработало. А утром на Скользящую Выдру пришло еще одиннадцать лодок с умирающими.

Среди них была Пата.

Выбор

Она еще не бредила, но дышала с трудом. Она взяла меня за руку и сказала:

– Мы с Эльмаром собрали много бусинок, на пол-Патанги хватит.

– Почему же ты себе не взяла ни одной? – я чувствовала, что внутри меня клокочут то ли слезы, то ли бешенство.

– Надо было выбрать: я или малышка Тира, соседка Книты, помнишь ее?

Я не помнила.

– Ей всего пять. Не плачь, милая моя, я прожила хорошую жизнь.

Я вынула свой камешек изо рта, промыла его и попыталась всунуть Пате. Но та разъярилась так, что мне пришлось отступить. Тогда я пошла к Рилфу. Он должен дать мне хоть один камешек из моих четок! Но оказалось, что Рилф уплыл на Патангу, где собирался совет островов. Тогда я решила, что украду камешек у кого-нибудь, а Пате совру, что мне дал его Рилф. Я ходила между коек, всматриваясь в лица, стараясь понять, кто сможет продержаться и выздороветь и так, без помощи дырявого камешка, а кто нет, но решить было непросто.

– Уна, тебя Пата зовет, – сказал Чио, и я бросилась к ней.

Пата крепко взяла меня за руку, я чуть не вскрикнула, и проворчала сердито:

– Кто ты такая, Уна-Эшвин, чтобы выбирать, кому умереть за меня? Хватит! Я сделала свой выбор. Успокойся и побудь со мной. Никто не знает, сколько нам отмерено. Сиди. Я буду рассказывать тебе истории, а ты слушай.

Я замерла, и только слезы падали мне на руку, которую все еще сжимала Пата. Она была так слаба, что на истории сил уже не осталось. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дышала, а я сидела рядом и плакала от бессилия и жалости. Потом она уснула. Я высвободила руку, налила полынной воды, вытерла ей лицо, сделала охлаждающий компресс. Я забыла всех остальных больных и не отходила от нее, вспоминала, как мы пряли на Птичке, и как она кричала на Зайру, и все ее истории. Иногда она начинала бормотать, не открывая глаз:

– Был у меня дружок в детстве, Санди. Мы с ним по соседству росли и были как брат с сестрой, даром что разные люди нас родили. Крепко очень дружили, а потом его в плен взяли. Во время второй осады поплыл он на Скользящую Выдру, еды привезти солдатам, а имперские его и схватили. Что с ним стало и жив ли он… Говорили, что его в Рионелу отправили, в те самые холмы, да там он и сгинул. Я потом этот остров долго ненавидела. Пока не поумнела и не поняла, что остров тут ни при чем. И вот я тоже здесь. Обрываю свою нить.

Я взяла ее за руку. Я всех брала за руку. Но это было не одно и то же.

– У Мии… ну, у той, в которую влюблен наш Эльмар, есть брат, его зовут Санди, – зачем-то сказала я. – А мама у них с островов, это она пела мне песню про зиму…

– Забери мою прялку, Уна-Эшвин, – не слыша меня, сказала Пата. – И мое веретено. Но главное – книгу. Забери мою книгу.

Я не ответила. Не хочу даже думать об этом.

– Забери и сохрани. Обещай мне.

Я пообещала.

Рилф собрал нас в тени сарая, большими ладонями провел по лицу, будто разгладил его, и сказал:

– Вчера, как вы знаете, меня приглашали на Большой совет. Там было принято решение лечить в первую очередь тех, кто моложе.

– То есть? – уточнил Твун.

– Камешков на всех не хватает, вы прекрасно это понимаете. И если есть выбор между стариком и молодым, мы спасаем молодого.

Все закивали, но я не могла понять, как решусь вытащить изо рта старика камешек, который спасает ему жизнь, и отдать другому больному. Ведь старик тогда сразу умрет!

– Как сделать такой выбор?

Рилф поморщился.

– Но какой-то выбор делать придется, Уна. Мы не сможем вылечить всех.

– Да, я знаю, но почему старики? В чем они виноваты? Почему именно возраст имеет значение? А если этот старик – всеми уважаемый человек, или мастер своего дела, или… да мало ли! А молодой, которого придется спасать, бездельник или подлец?

Во взгляде Рилфа мне почудилось одобрение, хотя сказал он строго:

– Я понимаю, о чем ты говоришь, Уна. Но мы не знаем, как выбирать. Тот, кто для тебя бездельник или подлец, для другого – милый брат или единственный сын. И у каждого будет так. Поэтому если мы начнем выбирать по-другому, то живые перебьют друг друга быстрее, чем умрут умирающие.

Я вспомнила, как сама недавно бродила между коек, выбирая, у кого отнять камешек, дающий жизнь, чтобы вылечить Пату, и не нашлась что ответить.

Чио положил руку мне на плечо. Рилф кивнул и сказал:

– За работу.

И мы пошли работать. Отнимать у стариков последнюю надежду выжить, обрывать нити их жизни. Мыть камешки в полынной воде, вкладывать их в рты молодым. Я работала в паре с Эрли, молоденькой девушкой с Окаёма. Она приехала вместе с зараженным парнем, за которого осенью собиралась выйти замуж. Ему достался сиреневый камешек из четок Ралуса, он шел на поправку.

– Я все думаю… – не смогла удержаться я.

– О чем?

– Мы выбираем, кого спасать. Спасаем тех, кто моложе, такое вот правило. И я все думаю: когда они очнутся, будут ли они знать, что выжили благодаря нашему выбору? И что они будут чувствовать? Что они будут чувствовать к тем, кто умер, потому что всех спасти было невозможно?

– Наверное, поклонятся морю, их последнему приюту.

– Если будут знать.

– Если будут знать… никто не будет знать, Уна.

Я вздохнула.

– Будут. Люди расскажут.

Последняя песня Птвелы

Это был высокий и толстый человек, его привезли ночью и как раз в мое дежурство. Он метался в бреду, говорил что-то без остановки, звал какого-то Прикса, просил прощения, плакал, а мне нужно было нажать ему на щеки и вложить в рот камешек. Я подошла поближе и увидела, что болезнь проникла в него слишком глубоко и камешек уже вряд ли поможет. Вдруг он схватил меня за руку, забормотал:

– Мне надо рассказать это, надо рассказать!

– Хорошо, хорошо, расскажи, – я стала протирать ему лицо влажной тряпкой. Многим надо выговориться перед смертью. Я не запоминала их секретов, да и не слушала толком.

– Мы убили ее! Нет нам прощения!

Он вцепился в мою руку со всей силы и попытался подняться, он смотрел на меня мутными глазами и просил:

– Прости меня, прости меня! – А потом: – Птвела-певунья, прости нас всех!

Я заставила его лечь. Он сильно сжимал мои пальцы.

– Грех на мне, страшный грех! Ведь я видел, что это никакой не тролленыш, обычное дитя с голубыми глазами! Это наказание нам всем, да, да, за тот наш грех…

– Расскажи мне, – потребовала я. Я знала, что он скоро умрет, я должна была успеть услышать.

Но он замолчал, замкнулся, отпустил мою руку и пробурчал:

– Нечего тут рассказывать. Убили ведьму и ее детеныша, так им и надо, поделом.

– Откуда же детеныш у нее взялся? – не сдавалась я.

– Откуда, откуда… от вандербута понесла наша певунья. Это только бабы судачили, что, мол, тролли ее похитили, да только и Прикс, и я, и Твуди – мы все видели, она сбежала из дома с тем проклятым вандербутом, они на Зеленую Землю подались, жили там в холмах, как звери какие-нибудь или тролли. Пусть бабы верят этим сказкам, а нам ясно было: чтобы впредь не думали наши девушки путаться с вандербутами да еще от них детей рожать, надо прикончить эту заразу. Да и нельзя было ее на островах оставлять, это все понимали, только никто не решался сделать. А мы решились!

– Мы?

– Я, да Твуди, да Прикс… Вики еще. Надо же было кому-то, нельзя, нельзя тем, кто спутался с вандербутами, среди людей жить. К беде это.

Я сглотнула горький ком. К беде.

Он опять заметался, застонал, я еле сдерживала его, а потом позвала Твуна, и мы привязали его к кровати, чтобы он не упал и сам себя не поранил. Я вертела в руках камешек-бусину, которую должна была засунуть ему за щеку.

– Расскажи мне, – снова сказала я. Но не уверена, что вслух.

И он начал рассказывать:

– Мы связали ей руки. Помню, смотрел, как Вики вяжет свой дьявольский узел, а сам думал: «Это же Птвела. Она пела у меня на свадьбе. Как же так вышло, что теперь мы скручиваем ей руки и сажаем в лодку тайком от всех?» А она не плакала, нет, не молила о пощаде, не кричала. Она даже не называла нас по имени, будто мы вмиг перестали быть знакомы или она нас забыла. А может, так и есть? Может, и правда тролли заколдовали ее?

– А может, вы стали для нее чудовищами и она вас не узнавала больше, – сказала я, но он меня не услышал.

– В лодке она стонать начала, и Твуди ее развязал, сказал, что никуда она теперь не денется. Она отошла от нас подальше и все держала свой живот, держала обеими руками и стонала. А я смотрел на нее и вспоминал, как она пела-то красиво! Ведь самая первая певунья была, на всех островах, и вот что с ней стало! А потом я глянул на нее, и такое зло меня скрутило: спуталась с вандербутом! Что, мало ей наших парней? Да за ней толпами ходили лучшие женихи со всех островов! И сил не было смотреть на ее живот, ведь там, в животе-то, получается, это змеиное отродье! У нашей Птвелы! Как она могла-то, ее же все любили! А она все стонала, стонала, не о помощи просила, а будто от боли… Я не понял сразу-то, что это значит, а вот у Вики уже двое своих ребятишек было, он как заорет: «Скорее! А то она родит змееныша прямо в моей лодке!» Но ветер был слабый, вот как назло, мы еле ползли. Вики аж позеленел и все бормотал: «Только не в моей лодке, только не в моей лодке».

И тут она вроде как присела, на корточки, и запела. Так пела… никогда она так не пела. Всю душу мне вынула. До сих пор мне эта песня снится, и нет с тех пор мне ни покоя, ни радости. Не могу эту песню забыть. Бывает, среди ночи проснусь и плачу, что никогда больше этой песни не услышу.

Я вытерла ему лоб влажной тряпкой. Спросила:

– А потом?

– Потом повалилась на бок, а в руках красный ком какой-то. Я даже не понял сразу, а Твуди шепчет: «Ребенок. Родила. В такую минуту родила, ведьма. Думает, мы ее теперь пожалеем». «В моей лодке», – ноет Вики. А я все смотрю на ребеночка: обычный ребеночек, крохотный такой, она его целует, и грудь уже дала, а потом нагнулась и пуповину перегрызла, все лицо у нее в крови испачкалось. И тут с нашими парнями что-то страшное сделалось. «Ведьма, – кричат, – вандербутова потаскуха!» Лодка в берег ткнулась, и потащили мы Птвелу через поле к Черной скале. Она еле шла, а за ней через весь Окаём кровавый след тянулся. Нам, конечно, люди попадались, в поле работников много было, жатва, и никто ничего не спросил, не остановил нас, будто так и надо, что четверо здоровых парней тащат обессиленную женщину с ребенком, а за ней кровавый след тянется. А мне уже и хотелось, чтобы остановили, чтобы забрали ее, спасли. Я ведь понимал, что сами мы не остановимся, так и сделаем, что задумали. А ребеночка куда ж? И Птвелу жалко. Как мне ее было жалко! Песен ее. Она и сейчас пела. Тихо так, только ребеночку своему. Пела и целовала его, целовала.

И Твуди тут говорит: «Куда ж ребенка-то теперь? Может, отпустим их, пусть только с островов уйдут». Ну, Твуди молодой еще был, чувствительный. Да и нам всем не по себе, но я-то, я-то понимал, что их надо уничтожить, нельзя их оставлять, гадюк этих, а особенно ребенка, вандербутово отродье, это ж беды потом не оберешься. Так с ребенком мы ее и сбросили со скалы. А она даже не пикнула, Птвела-то. Ни слова нам не сказала, гордая была. Бессердечная. Хоть бы за ребенка попросила разок, мол, что вы делаете, ребенок-то не виноват… или что там обычно говорят? Нет! Ни слова, ни слезинки!

Он замолчал и долго смотрел в потолок. Потом сказал еле слышно:

– Нет нам прощения.

– Нет, – эхом откликнулась я.

Я терла и терла его потное лицо. Терла и молчала. Подошла Эрли, спросила:

– Уже дала камешек?

Я молча покачала головой.

– Давай вместе, а то вон какой боров.

Мы вдвоем раскрыли ему рот, сунули камешек за щеку, он продолжал что-то говорить, но уже совсем неразборчиво. Эрли ушла, а я стояла и смотрела, как он умирает. Стояла и смотрела. И знала, что камешек ему не поможет. И вдруг он сказал:

– Все говорят, это проклятие императора, его колдунов дело, но я-то знаю: это прокляла нас Птвела-певунья, когда пела свою последнюю песню.

В ту ночь умерла Пата. И мы положили ее в лодку. Всех остальных умирающих наскоро сжигали в общем костре, потому что их было слишком много, и развеивали пепел над морем, но все-таки Пата была пряхой Семи островов. Все, кто смог прийти, стояли на берегу, кто-то пел молитвы, кто-то плакал. Но ни Книты с девочками, ни Эльмара не было среди провожающих: здоровых на Скользящую Выдру больше не пускали. Поэтому похороны показались мне неправильными.

Перед тем как Твун и Чио оттолкнули лодку, я подошла к Пате, погладила ее лицо и волосы и сказала:

– Ты хотела знать, как я родилась. Теперь я знаю. И мне так больно, что кажется, я сама сейчас умру. И я не понимаю, зачем мне нужно это знание и эта боль. А теперь и ты уходишь.

Медленно вставало за Скользящей Выдрой солнце. Я вспомнила тетрадь старика и поняла, что сегодня – мой день рождения, мне исполнилось четырнадцать лет. Лодку оттолкнули от берега, течение подхватило ее и медленно понесло мимо Окаёма, Птички и Веретена к Воротам смерти.

Ралус привез два небольших мешочка дырявых камешков, но мы понимали, что этого не хватит. Эпидемия разрасталась и вот-вот должна была поглотить все острова. Ралус сказал:

– Я поеду в Северные холмы, спрошу совета у Хранителя. Может, он знает, что нам делать.

– Он слишком молод, – покачала я головой.

– Хранитель не бывает молодым, Уна.

Я пожала плечами. Ралус все время думает, что он понимает больше моего. Но ведь он не жил в холмах, а я – жила. Ну и пусть идет!

– Хочешь со мной?

Я помолчала. Я очень хотела. Я очень-очень-очень хотела с ним. Но кто останется с умирающими?

– Тебе надо отдохнуть, Уна, – будто расслышал мои мысли Ралус. – Мы обернемся за два дня.

– Почему бы тебе не остаться здесь с нами? Не сейчас, а вообще?

Он усмехнулся как-то очень уж грустно. Но я правда не понимала, почему он все время куда-то уплывает.

– Ты просто не знаешь, кто я.

– И кто ты?

– Неудавшийся сын одного могущественного императора, которого на островах ненавидят больше смерти.

«А еще ты мой отец», – чуть не сказала я и тут же поняла: значит, я – императорская внучка.

Другой берег озера Тун

Я – внучка императора. Когда жители Семи островов пылают ненавистью к вандербутам, они ненавидят и меня тоже. Книта ненавидит, Эльмар. Во мне течет эта кровь. Та же самая кровь, что заставила эту землю окаменеть, что убивала и жгла, брала в плен, убила Йолари, отравила сердце старика злобой, наслала болезнь на детей и стариков, на парней и девушек…

Я – одна из вандербутов.

И поэтому я согласилась плыть с Ралусом к Хранителю холмов. Пата умерла. И теперь я знала, как родилась. Мне было тяжело смотреть на этих людей. Когда я слышала про кого-то: «Он с Окаёма», то сразу думала, был ли он на том поле, видел ли, как мою маму тащили к Черной скале? Не могла больше помогать тем, кого звали Прикс, Твуди или Вики, хотя, может, это были совсем другие Прикс, Твуди и Вики.

Мы выплыли на рассвете. Молчали всю дорогу. Мне было так тоскливо, так плохо, что я не сразу вспомнила обещание забрать и сохранить книгу, прялку и веретено Паты. Я сказала об этом Ралусу, думала, он будет меня ругать, ведь до Птички путь неблизкий, но он только молча кивнул и развернул лодку.

Дом Паты тоже был молчалив и будто знал, что его хозяйка больше не вернется. Козы разбрелись по пустоши. Кто будет доить их и делать сыры? Кто будет их стричь и прясть из шерсти бесконечную нить? Я погладила каждую козу, которую встретила, рассказала им, что их хозяйка умерла и теперь им надо прибиться к другим домам, найти кого-то, кто о них позаботится.

В кладовой у Паты я увидела несколько кругов козьего сыра и взяла один с собой, угощу Хранителя, а то он ест одни корешки да листья. Я отыскала веретено, книгу, которая ласково легла мне в руки, положила их в холщовый мешок, который Пата носила за спиной. Мешок рассказал мне, что он давно служит Пате, что она сама соткала ткань, из которой он сшит, и вышила узор, поблекший от времени и странствий. Я решила, что возьму мешок с собой и вышью узор заново, когда научусь прясть тонкие яркие нитки. Прялку я решила пока оставить, слишком она была большая.

Потом я пошла проведать Птицу. Но ее гнездо опустело. Наверное, за это время птенцы вылупились и улетели. Я постояла рядом с ним, взяла на память кусочек синей скорлупы с черными крапинками и перо из крыла Птицы, что она мне тут оставила, и пошла на берег моря, где в лодке ждал меня Ралус. Наверное, я никогда больше не увижу и Птицу тоже. Все меня покидают. Вечер опустился на море, но Ралус не захотел ночевать на Птичке, и мы плыли в темноте к Зеленой Земле, пустынным холмам.

Мы приплыли рано-рано утром. Ралус клевал носом у руля, но послушная лодка плыла по течению и скоро ткнулась в безмолвный берег. Ралус вздрогнул, проснулся. Мы одновременно с ним потянулись и, заметив это, тихонько улыбнулись. Потом он помог мне выйти из лодки и привязал ее к камню на берегу.

Я почувствовала их спиной. Серые тени в молочной предрассветной дымке. Они подходили к нам, становились все гуще, все плотнее, и не успела я предупредить Ралуса, как услышала:

– Ралус Вандербут! Именем императора приказываю вам следовать за нами!

Ралус сжал мое плечо и прошептал:

– Беги, Уна, прямо сию секунду беги и не оглядывайся. Ищи Хранителя, расскажи ему все.

Он подтолкнул меня, и я побежала изо всех сил. Стражники вроде бы зашумели и даже бросились за мной, а командир скомандовал:

– Отставить!

Я хотела оглянуться, но будто услышала в голове голос Ралуса: «Беги!» Тяжелый мешок с сыром, книгой и веретеном бил меня по спине, и я упала в зарослях полыни. У меня кончилось дыхание, а голос мой снова пропал. Мы в холмах, в холмах, язык которых – тишина, и я не смогу рассказать Хранителю ничего! Я приподняла голову и увидела, как Ралус сам садится на коня, которого ему подвели, кивает стражникам и они трогаются в путь. Медленно и чинно. Пленники так не ездят.

Я встала и побрела следом, прячась в зарослях полыни.

Что они с ним сделают? Ралус помогал островам. Да, его там не любили, он вандербут, но его там знали как человека, который сможет достать нужное лекарство, или привезти мешок угля замерзающей семье, или даже семена, которые точно взойдут. И ничего не попросит взамен, искупая вину своего отца, своего деда, всего своего рода. Да, он был сыном императора, но он помогал островам, как мог. Неужели его казнят, как казнили отца Эльмара? Неужели не пожалеют?

Я шла целый день, уходя все дальше от островов, от больных, которым нужна помощь. По краю холмов, вдоль моря, потом мимо каменной стены. Я быстро отстала, но шла по следам, оставленным лошадьми в серой пыли бездорожья. Я шла без отдыха весь день и всю ночь и на рассвете набрела на их лагерь. Все было тихо, но у потухшего костра сидел недремлющий часовой, и я осталась наблюдать за ними из зарослей полыни.

Незаметно для себя я уснула, а когда проснулась, они уже собирали лагерь, тушили костер. Стражников было пятеро, и Ралус среди них. Он ни с кем не разговаривал, но вел себя странно: не убегал, не пытался спорить, он будто бы был командиром своих конвоиров, я видела, что все обращались с ним очень почтительно, но следили за ним неусыпно, ни на секунду не оставляя без присмотра. Я хотела вырвать из книги Паты страницу, написать на ней записку Ралусу, но побоялась, что ее перехватят. Поэтому, когда они снова тронулись в путь, я опять пошла за ними, прячась в высокой траве и кустарниках, неслышимая и невидимая.

Они шли пустынными дорогами, выбирали заброшенные тракты, узкие лесные тропы. Они не торопились, но все же я не могла их догнать, если отдыхала. Я шла и днем и ночью, я останавливалась лишь попить и бросить в рот горсть ягод да откусить кусок сыра, который хотела отдать Хранителю. Я шла по их следам, но на третий день все-таки потерялась.

Куда мне идти теперь, что делать? Вокруг лишь пустые поля, бесконечная степь, поросшая колючим кустарником да травой, невысокие холмы на горизонте. Куда, в какую сторону повезли Ралуса?

Я скинула с плеч мешок, достала книгу. Пата говорила, что она всегда отвечает на самые важные вопросы. Я спросила:

– В какую сторону мне идти, чтобы найти Ралуса?

И открыла книгу. Она была пуста. Даже картинка, где я держу веретено, исчезла. Чистые страницы, как в тетрадях, которые старик с Веретена исписывал мелкими буквами каждый день. Для чего он писал? Никому не нужны были эти его записи! Но, может, ему было так легче? Выплескивать на бумагу свои сомнения, страхи, свою любовь, все то, что пугает, тревожит, радует, не дает покоя? Я полистала книгу. А может, это и не книга вовсе, а тоже – тетрадь? Тетрадь, в которой нужно писать, задавать вопросы, искать свой путь?

Я нашла чернилку – траву, что всегда растет у дорог, у нее ярко-зеленый цвет. Я размяла траву в руках, обмакнула в сок кончик пера моей Птицы. Что волнует меня больше всего?

«Где мне найти Ралуса?» – написала я на первой странице книги. Получилось криво и косо, с тех пор как Элоис научила меня выводить буквы, я редко упражнялась, но книга поняла. И ответила!

На странице прямо под моим вопросом всплыли слова:

«Другой берег озера Тун всегда тот, куда ты очень хочешь попасть, нужно только поплыть».

Что бы это значило? Ралус на озере Тун? Я поежилась, вспомнив его ледяные неподвижные воды, почесала шрам на левом запястье, что остался после нашей прошлой встречи. Да, наверное, Ралус мог быть там. Но как мне найти озеро Тун?

Я написала этот вопрос в книге.

«Река Беркил берет свое начало в озере Тун», – ответила она.

Я снова спросила у книги:

«Где мне искать реку Беркил?»

«Тот, кто слушать умеет, различит шум воды среди шороха степной травы и листвы деревьев», – был мне ответ.

Я сложила книгу и перо в мешок, вытерла руки о траву. На ладонях теперь долго будут темные пятна от чернилки. Прислушалась. Да, река Беркил очень разговорчивая, ее было слышно издалека. Я иду со стороны моря, Беркил берет свое начало в озере Тун. Значит, мне надо отыскать ее и всегда идти по берегу против течения реки, и я его найду.

Надо просто идти.

Я шла очень долго, пока не вышла на берег реки, заросший плакучими ивами, желтыми сейчас, в начале осени. Там я с наслаждением искупалась, съела последний кусочек сыра и запила его речной водой, а потом уснула под деревьями, подложив под голову Патин мешок. Река пела мне, что если я встану с первыми лучами солнца, то вечером выйду к озеру Тун.

Река не соврала. Озеро блеснуло своей ледяной, будто стеклянной водой. Ралуса и его конвоиров здесь не было. Я села на берегу, развязала мешок, достала книгу и перо, сорвала чернилку, намяла ее, обмакнула перо в зеленый сок и написала на чистой странице: «Мне нужно попасть туда, где Ралус».

И книга ответила снова:

«Другой берег озера Тун всегда тот, куда ты очень хочешь попасть, нужно только поплыть». Я долго всматривалась в надпись, потом – в лицо озера, стараясь разглядеть другой берег, но он терялся в дымке, и я понимала, что не смогу его увидеть. Такое уж это озеро – другой его берег может быть где угодно.

Я завязала мешок потуже, боясь, как бы вода не испортила книгу, вдохнула поглубже и вошла в ледяную воду. У меня сразу заломило все кости, резкой болью отозвался шрам на запястье, а потом я увидела, как с середины озера прямо на меня идет огромная волна. Я зажмурилась и представила лицо Ралуса: мне нужно туда, где он.

Я летела в бесконечном ледяном тумане, я снова была одна, на Веретене, мой старик лежал под грудой камней, он умер, и больше в этом мире нет никого. Я замерзну и умру тоже. Прямо сейчас. Вдруг над моим ухом раздалась песня Паты:

Вертись, скачи, да всё по камушкам.

Да все камушки станут травушкой,

Станет травушкой каждый камушек.

А следом – птичий клекот, меня обдало ветром, и в тот же миг я увидела свою Птицу, она летела совсем рядом. Я успела схватить ее за ноги, и Птица вынесла меня из ледяного морока на свет.

Народ Хофоларии

Все мое тело болело, а на левом запястье появился новый белый шрам. Он был не такой искривленный, да и болел не так сильно, как первый. Одежда на мне была сухая, сумка тоже. Я не успела оглядеться как следует, чтобы поздороваться с Птицей и поблагодарить ее, как мне зажали рот, обхватили за плечи и потащили куда-то.

Сначала я подумала, что это посланники императора, что я попалась. Но меня приволокли в тесную хижину, сложенную из камней и с обваленной крышей, увитой плющом, усадили на земляной пол, и надо мной склонилась рыжеволосая девушка в простом свободном платье. Она приложила палец к губам и прошептала:

– Говори шепотом. Закричишь – Санди убьет тебя. Кто ты? Как здесь оказалась? Куда идешь?

– Я Уна, я иду… я ищу своего отца. Его забрали люди императора.

Хватка того, кто держал мне руки за спиной, ослабла, но девушка крикнула шепотом:

– Нет, Санди! Она может быть их шпионом!

– Я не шпион!

– Тихо!

Все замолчали, прислушиваясь. Тишина звенела вокруг нас. Наконец девушка заговорила, и ее голос был не громче шороха травы:

– Вчера вечером сюда пожаловали имперские стражники. С ними был мужчина не в форме. Это твой отец?

– Да.

– Ну, так он не связан, не избит, он идет с ними по своей воле.

Я покачала головой. Эта девушка наблюдательна, и, похоже, у нее железный характер, но она не знает Ралуса, не знает имперских стражников.

– Они его заставили. Я была с ним, когда они его схватили и сказали что-то… «волей императора» или как-то так. Он велел мне бежать и прятаться, но…

– Но ты, конечно, потащилась за ним, – проворчал за моей спиной мужской голос, и меня наконец отпустили.

– Санди, – укоризненно покачала головой девушка.

Но Санди встал передо мной, высокий, синеглазый, и я воскликнула:

– Ты Санди! Внук Элоис!

Когда я жила у лодочницы Элоис, я не общалась с семьей ее сына, но часто наблюдала за ними и всех знала в лицо. А уж красивого Санди запомнить было несложно. Санди нахмурился.

– Погоди, я же тебя знаю… ты гостила тайком у бабушки прошлой осенью!

– Да!

Они отошли от меня в глубину хижины и долго совещались. Говорили они на другом языке, на языке этих гор, узких тропинок, травы, чистых ручьев и озер, камней и цветов, растущих на них. Еще чуть-чуть, и я смогу понимать этот язык.

– Ладно, – сказала девушка, – но нам все равно надо предупредить Тинбо и остальных.

– Перед рассветом я пойду к ним, а вы останетесь здесь, – кивнул Санди.

– Может, лучше попросить Джангли?

– Нет, Тайрин, он слишком… крупноват для этого. И ты же помнишь, кому он раньше служил. Не будем рисковать.

– Он предан мне! А если поймают тебя…

– Они пришли не за нами. Они не знают, что мы здесь.

– Но почему они не поехали обычной дорогой, по главному тракту? Почему через горы?

– Может, так короче? Может, дело в ее отце? Мы не знаем, кто он и зачем его везут к императору. Может, это должно остаться в секрете от всех вообще?

Они помолчали. Мне надо было бежать искать Ралуса, но девушка велела мне лечь и отдохнуть, сказав, что никто не ходит по этим горам ночью, никуда мой Ралус не денется. Мне пришлось послушаться, я попыталась устроиться поудобнее и поспать. Я очень устала. Все тело у меня болело, новый шрам на левом запястье саднило, а в ушах стоял гул. Я нашарила рукой свой мешок и достала книгу. Мне казалось, воды озера Тун должны превратить ее в размокший кусок бумаги, но книга, наоборот, выглядела так, будто ее только что сделали: ни единой царапины на обложке, ни одного замятого уголка. У меня не было сил думать сейчас об этом, я провалилась в сон, оставив боль и страхи по эту сторону.

Проснулась я от шепота. Разговаривали трое: рыжая девушка, которую звали Тайрин, Санди и еще кто-то.

Кто-то: …они ушли на рассвете, ни в один дом не заглянули. Я думаю, они идут по своим делам, мы тут ни при чем.

Тайрин: Как ты можешь быть уверен?

Санди: Это очевидно, Тайрин! Они просто не хотят, чтобы их видели, они скрываются, так же, как и мы.

Тайрин: Они не похожи на дезертиров.

Кто-то: Нет, не похожи, я думаю, все дело в том человеке, это его никто не должен видеть, поэтому они идут старыми тропами через Хофоларию и хэл-марский лес.

Тайрин: Это очень странно. А что говорит Лура?

Кто-то: Он не успел рассмотреть того человека, но согласен, что мы тут ни при чем.

Лура? Лура здесь? Тот самый Лура? Я села. Все трое уставились на меня. Тайрин, Санди и еще один – невысокий, темнокудрый. Чем-то неуловимым он был похож на Тайрин, наверное, это ее брат.

– Очнулась? – спросил Санди. – Ты проспала целый день.

Я вскочила на ноги. Целый день! «Они ушли на рассвете…» Ралус был тут, совсем рядом, а теперь мне снова и снова его догонять! Это все Тайрин виновата! Она остановила меня! Я бросилась из дома, но ее брат схватил меня за талию, задержал, заставил стоять и смотреть на него, в его синие-синие глаза. От него пахло свежескошенной травой.

– Куда ты? Тебе надо набраться сил, отдохнуть.

– Мне надо их догнать!

– Они ушли слишком давно, они едут верхом и, скорее всего, в столицу, ты все равно не угонишься за ними.

У него был особенный голос, не то чтобы вкрадчивый, а похожий на легкий ветер и теплый дождь, его хотелось слушать и ему хотелось верить. Но Ралус…

– Откуда ты знаешь хофоларский? – резко спросила Тайрин, а ее брат удивленно приподнял брови и пристально посмотрел на меня.

– А ведь правда… я и не понял, что ты говоришь на хофоларском! Ты не похожа на хофоларку, – сказал он.

Вкусно пахло свежим хлебом, совсем как в доме Литы. А еще – мелкими розовыми и белыми цветами. Я их не видела, но по запаху знала, какие они. А еще – зеленой травой, каменистыми тропинками, близким озером с ледниковой водой. Людей в этих горах живет немного, но все они говорят на одном языке. Я попыталась объяснить им, что такой уж родилась: могу говорить на любом языке, если внимательно послушаю то, что меня окружает.

– То есть ты знаешь все языки? – брови Санди поползли вверх.

– Нет, нет, конечно, не знаю, но… – И я наконец поняла, какое слово тут подходит. – Я просто чувствую.

Тайрин смотрела на меня очень внимательно, а потом спросила:

– И придя в хэл-марский лес, ты будешь говорить на хэл-марском?

– А в Империи… на общеимперском? – подхватил ее брат.

Я пожала плечами. Я никогда не была ни в Хэл-Марии, ни в Империи, но если там будет с кем поговорить, то да, я буду говорить на их языке, как же иначе мы поймем друг друга?

– Вот это да! – восхитился брат Тайрин так искренне, что мне стало неловко, и я опустила глаза. А он протянул мне руку и сказал: – Меня зовут Тинбо.

Я окаменела и не знала, что сказать в ответ. Будто меня снова только что привезли с Веретена и я впервые вижу людей. Тогда он взял мою руку, тихонько сжал ее и спросил:

– А как зовут тебя?

Лура и правда был здесь. Он зашел в хижину и сразу воскликнул:

– Уна, девочка моя, ты-то как тут оказалась? Где Ралус?

Лура стал гораздо спокойнее, но глаза его были печальны. Я вспомнила подслушанный разговор: они с Ралусом говорили тогда о брате Луры, с ним случилось что-то плохое. Я бросилась к нему. Как же здорово было увидеть знакомое лицо!

– Значит, это все-таки был Ралус… – задумчиво пробормотал он, когда я все ему рассказала. – Что же ты задумал, коварный змей?

– Он не змей!

– А? Нет, я не про Ралуса, Ралус прекрасный человек, у него огромное сердце.

– Тогда кого ты назвал змеем?

Но Лура не успел мне ответить, в хижину зашли еще люди: трое мужчин и четыре женщины (две молодые, одна не очень и одна совсем старая), трое детей (один постарше и двое совсем маленьких), а еще Тайрин, Санди и – Тинбо. Все женщины были одеты в простые светлые платья, довольно потрепанные, но чистые, а мужчины – в широкие штаны и рубахи. Женщины принесли лепешки, зелень, орехи, травяной чай. Одна из них сказала:

– Мы живем здесь совсем недавно, еще не успели обзавестись хозяйством, едим то, что дадут горы и лес.

– Вы очень богаты, – ответила я и рассказала им про острова, где едят только рыбу и козий сыр.

Все они внимательно слушали, качали головами и переглядывались. Я видела, что они жалеют острова и так же сильно ненавидят вандербутов. Да есть ли земля, где не проклинали бы их? Я поежилась, а Тинбо спросил:

– Тебе холодно?

Я покачала головой, но он все равно накинул мне на плечи яркую, пеструю шаль. Я была ему благодарна, потому что, сказать по правде, всегда чувствовала холод. Где-то там, в сердце. Тайрин посмотрела на брата и усмехнулась. Я не поняла почему, но не могла отделаться от чувства, что Тинбо стоит очень близко ко мне.

Мне было хорошо: сидеть на пороге полуразрушенного дома, слушать неспешные рассказы о том, как эти люди сбежали из Рилы, города, где они жили будто в тюрьме. За ними пришла Тайрин. Она не могла попасть в город, потому что ее объявили преступницей, и она ждала в лесу. А Санди, который хоть и был хофоларом только на четверть, но ушел с ней из Хотталара, проник в город через тайную лазейку.

– Вообще-то все они теперь замурованы, но у Тайрин есть волшебный бубенчик, она дала его мне, и стоило кинуть его в стену Рилы, как проход открывался в любом месте, – восторженно рассказывал Санди и смотрел на Тайрин так, будто что-то нежное и ласковое шептал ей на ухо.

Санди сразу пришел к Тинбо и рассказал про Тайрин и про то, что спасти ее сможет только Хофолария, но им не выжить в горах вдвоем. Тогда Тинбо собрал уцелевших хофоларов, и ночью они покинули город, а потом…

Тут все они засмеялись, вспоминая, что было потом.

– Да уж! До сих пор иногда, как вспомню…

– Да ладно, брось, ты был молодцом, а вот я!

– Ну а кто бы не испугался? – спросил седой мужчина, и, вглядываясь в его лицо, я поняла, что это отец Тайрин и Тинбо.

– Тайрин не испугалась, только она одна, – сказала его жена, обнимая мальчика по имени Элту.

– Просто мы с Джангли были давно знакомы, – улыбнулась Тайрин. – Вот я и попросила его отнести нас сюда.

Они рассказывали это не для того, чтобы развлечь меня или поделиться интересной историей, нет, им просто нравилось вспоминать их побег из Рилы. И хоть я и не знала, кто такой Джангли и почему они должны были его бояться, но я смотрела на них и понимала: вот так складываются легенды. Теперь они восстанавливают дома в разрушенной деревне и собирают по всей Империи тех, кто готов поселиться тут с ними, потому что не важно, кто ты по крови, кем рожден, главное, чтобы ты хотел быть свободным. Я запомнила эти слова.

Мне нравилось слушать этих людей, смотреть на высокие горы в шапках льда, на синие озера, на луга. И ловить на себе взгляд Тинбо. Никто не смотрел на меня так раньше, и я вдруг вспомнила слова Ралуса о том, что однажды кто-нибудь увидит меня и подумает, что я красивая. Мне впервые стало жалко, что Пата отрезала мою косу.

Мне было хорошо здесь, но стражники уводили Ралуса все дальше, и я не могла его бросить. Я встала. Тайрин и Тинбо переглянулись, а Лура сказал:

– Вы не остановите ее. Даже ты, Тайрин. Ей надо пройти свой путь, чтобы найти себя, свою семью, понять, кто она на самом деле.

– Но не можем же мы отпустить ее совсем одну в столицу! – пылко воскликнул Тинбо. – Она сгинет там, вы что, не понимаете?

Тайрин положила руку брату на плечо и сказала:

– Она будет не одна.

А потом Тайрин что-то крикнула, но не словами, а издала какой-то гортанный звук, и тут же от ближайшей горы отделился кусок и будто двинулся на нас. Мне стало не по себе, но никто больше не испугался, а Тинбо, сидевший рядом и чуть позади, шепнул мне:

– Не бойся, это Джангли.

От его шепота у меня что-то остановилось внутри. Но я не успела как следует подумать об этом, потому что свет осеннего солнца заслонила огромная тень, и перед нами остановился… остановилось… я не знаю что. Что-то огромное. С руками, ногами, головой, но не человек.

– Это Джангли, – сказала Тайрин. – Он мой друг и…

– Я твой страж, – проворчал Джангли.

– Хорошо, как скажешь, – Тайрин закатила глаза, а мне объяснила: – Наш давний спор. Никак не хочет быть свободным. Природу не обманешь. Джангли идеальные стражи, и им всегда надо кому-то служить, иначе они не могут.

– Кто он?

Джангли улыбнулся во весь рот.

– Я ей интересен, – сказал он Тайрин.

– Ну еще бы! – улыбнулась та в ответ. – И я расскажу о тебе обязательно.

Джангли засмущался и отошел в сторону. Сел в траву, и двое малышей подбежали к нему, полезли по его шипастой спине, до самой головы, а потом прыгали вниз, и Джангли всегда ловил их огромными ладонями. Я не могла отвести от него глаз, даже про Тинбо забыла. Но он напомнил о себе, спросил у Тайрин:

– Ты хочешь, чтобы Джангли отнес Уну в столицу? Их поймают.

– Нет, он знает тайные тропинки и умеет быть невидимым и неслышным.

– Ты не боишься, что его схватят и опять посадят в какой-нибудь подвал? Может, проще пешком дойти до столицы? Я провожу ее.

Тайрин покачала головой:

– Вы будете идти много дней, а скоро зима. Ты нужен здесь, Тинбо, а Уне надо торопиться: мы не знаем, что задумал император, зачем ему ее отец. Прости.

Он равнодушно пожал плечами и отошел, привалился спиной к стене дома, тоже стал смотреть на ребятишек и Джангли. Внутри у меня закрутился какой-то шар. Тогда я постаралась представить, как Джангли посадит меня на плечи и понесет в столицу. Наверное, это очень высоко. И страшно. Но у него большие шаги. Он знает тайные тропы. Я не должна бояться его только потому, что он не похож на нас.

Тайрин сказала, что лучше выходить на рассвете, и я осталась ночевать в Хофоларии. Вечером разожгли костер и пели протяжные песни. Тинбо сидел рядом, я куталась в шаль, которую он мне дал, и чувствовала, что могла бы остаться в этих горах, с ним.

Но утро пришло, и Джангли нетерпеливо крутил головой, будто у него затекла шея. В дорогу мне дали лепешек, сушеных ягод, орехов и кожаный мешок с холодной водой. Тинбо протянул мне ту самую пеструю шаль, которую накинул мне на плечи вчера, но которую я постеснялась взять с собой.

– По ночам уже холодно, – сказал он. И добавил: – Береги себя.

Я кивнула и, сама не знаю почему, поцеловала его в щеку. Он вспыхнул и оглянулся, но на нас никто не смотрел. Тогда он улыбнулся и сказал:

– Я разыщу тебя, Уна.

Потом Джангли сгреб меня своей огромной ладонью, поднял высоко над домишками и посадил себе на плечо. Я вцепилась ему в волосы, боясь упасть. Тинбо, запрокинув голову, смотрел на меня. И Тайрин с Санди, и Лура, и все остальные. Свободные люди Империи.

Могила на дереве

Джангли нес меня бережно и плавно. Я сидела у него на плече, держась за спинной шип, и смотрела, как мимо плывут самые высокие горы на свете, как проносятся табуны диких лошадей, как ревут горные реки. Потом мы спустились в темный, мрачный лес, в котором было столько тайн, что им было тесно здесь. Высокие деревья сомкнулись, скрывая небо, стало сумрачно и очень тихо.

В одном из закутков леса Джангли вдруг остановился, потоптался и сел у огромного дерева.

– Буду отдыхать, – сказал он и велел: – Спи.

Но мне не спалось. Как только Джангли закрыл глаза и засопел, я потихоньку спустилась по его руке на землю. Земля была чуть влажная, пряно пахла какими-то неведомыми мне растениями, она дышала и будто бы нашептывала. Я сделала два шага, потом еще два. Мои ноги не оставляли следов в глубоком мягком мху. Мох был ярко-зеленый, но среди него вдруг попадался белый с бледно-голубыми прожилками, похожий на тот, что рос на Веретене. Будто родной остров послал мне привет издалека. Я присела и потрогала его. Он напоминал мягкие ушки новорожденных козлят. Я снова вспомнила Литу и ее дом в лесу. Как она поживает? Носит ли мои четки-браслет? Я отошла от Джангли еще чуть-чуть, но так, чтобы видеть его. Казалось, что лес в любую минуту может схлопнуться вокруг меня, проглотить.

Эта земля была особенная. Слишком древняя, чтобы говорить со мной, слишком себе на уме. Высокие деревья, почти до самых макушек поросшие дымчатым ажурным мхом, плотная тишина, сумрак. Какие тайны хранили они? Кто жил здесь? И жил ли когда-то?

Я подняла голову, пытаясь разглядеть небо сквозь переплетенные ветви деревьев, и вдруг заметила длинный ящик – он лежал на ветках дерева высоко над землей и был черным от сырости и времени. Как он туда попал? Наверное, только Джангли смог бы дотянуться до верхних веток! Я осмотрела деревья. Самые нижние ветки начинались слишком высоко, мне никак не достать. Но что в этом ящике, почему он так взволновал меня?

Я стала вслушиваться в лес, в землю, в мох, я хотела почувствовать, уловить их речь, но она звучала неразборчиво, и я поняла, что здесь давным-давно никто не живет, лес лишился своих обитателей. Сначала ушли люди, а потом такие, как Джангли. Не по своей воле. Их заставили. И лес до сих пор оплакивает своих жителей, тоскует по ним.

Я еще побродила вокруг и нашла странные мясистые растения, это ими так пропах весь лес. Я сорвала несколько, сама не знаю зачем, и вернулась к своему провожатому. Джангли повел носом, открыл глаза и блаженно пробормотал:

– Грибы! Ты принесла мне грибы! Ты хорошая девочка. – И он слизнул их прямо с моей ладони.

Ладно, теперь я хоть знаю, как они называются.

– Вы похожи с моей госпожой, – сказал Джангли.

– С Тайрин?

– Да. У нее тоже есть книга, – он показал глазами на мой мешок.

– Книга?

– Да. Та, что дает ответы на тысячу вопросов и не рассказывает при этом ничего такого, чего бы ты не знал.

– Как это?

Джангли хмыкнул, но промолчал.

– Эта книга досталась мне от бабушки. Она была пряхой Семи островов, и она умерла.

Джангли погладил меня пальцем по голове.

– Но откуда она у нее, я не знаю.

– Книги истин разбросаны по мирам и сами выбирают себе хозяина, – вздохнул Джангли. – Не все могут владеть ими, не все справляются.

– С чем?

– Ну… – Джангли почесал за ухом. – Когда все время ждешь подсказок от того, кто все знает, перестаешь думать своей головой. Только и надеешься, что кто-то решит за тебя, как тебе жить и что делать.

Я не знала, что ответить, но подумала, что не буду лишний раз открывать книгу. Зато к Джангли у меня был еще один вопрос. Я показала на ящик в ветвях деревьев:

– Джангли, что это там?

Джангли прищурился, вглядываясь, потом поднялся, заглянул в ящик и тут же быстро присел, будто испугался.

Испуганный Джангли? Мне стало не по себе.

– Что там?

– Там спит женщина. Давно спит. Одежда истлела. Да и кожа тоже. Нельзя ее будить.

Я уставилась на ящик. Потом на Джангли. Он выглядел притихшим и будто бы растерянным.

– Как она туда попала?

– Как обычно. Хэл-мары всегда так хоронят своих женщин.

– А мужчин?

– Мужчин они закапывают в землю.

– Подними меня, я хочу посмотреть.

Джангли покачал головой:

– Не стоит тревожить спящих, девочка. Не в этом лесу.

– Но ты же смотрел!

– Я другое, я джангли, а тебе нельзя.

Он сгреб меня в кулак и побрел прочь, бормоча:

– Когда-то я знал меревишу, что жила в этих лесах, у нее было столько дочек, сколько волос на твоей голове. Куда она сгинула теперь?

Я не стала спрашивать, кто такая меревиша. Наверное, кто-то из таких, как джангли. Я думала о черном ящике, что лежит на ветвях деревьев высоко над землей, хранит мертвую женщину, чей народ покинул этот лес уже давно.

Вдруг Джангли наклонился (и мне пришлось вцепиться ему в волосы, чтобы не упасть) и стал разглядывать молодое поваленное деревце. Его вывороченные корни торчали, как огромная ладонь со множеством пальцев. Джангли оторвал от ствола лишние корни, оставив только один, обломил деревце наполовину и сказал:

– Возьми это с собой.

– Зачем?

– Тебе нужна прялка. Лучше сделать ее из дерева, выросшего в этом лесу.

– Почему?

Джангли не ответил, сопел и чистил ствол от земли и мха.

И только когда мы уже вышли из леса на широкую дорогу, Джангли сказал:

– У той спящей на груди лежала деревянная дощечка. Там было написано твое имя.

– Что?!

– «Возвратись в лесной чертог, Уналас». Похоже на твое имя, верно?

Я не ответила.

Все наше путешествие промелькнуло за один день – Джангли и правда очень быстро ходил. Утром мы были еще в Хофоларии, а на закате он опустил меня на землю со словами:

– Дальше я идти не могу. За этой рощей начинается город, мне туда нельзя. Но это тот город, который тебе нужен. Прощай.

Он развернулся и как-то сразу исчез, будто растворился в воздухе. Я опять осталась одна: поблекший мешок Паты и кусок дерева, которое должно стать прялкой, – вот мои спутники. Я не знала, где я и в какую сторону идти, но я слышала большой город совсем рядом. Он гремел и ворчал, переваривая сотни жизней, и я пошла на его голос.

Часть третья

Дети императора

У Судьбы всегда два сжатых кулака, ибо в ее руках нити тех дорог, одну из которых тебе предстоит избрать. Вопрос только в том, какую руку ты выберешь…

Бьярне Ройтер. Кольцо принца Файсала

Все мы рождаемся и умираем с одной и той же невысказанной просьбой на губах: «Любите меня, пожалуйста, как можно сильнее!»

Макс Фрай. Сладкие грезы Гравви

Безрукая принцесса

Это была светлая тихая роща. Я прислушалась к деревьям и узнала, что они молоды, нежны и почти беспамятны. Здесь редко бывали люди, которые могли бы поделиться своими переживаниями, но все они знали какую-то Рэллу, которая приходила сюда каждый день, знали и любили.

Медленно темнело. Я подумала, что придется мне ночевать под этими деревьями и что в хэл-марском лесу мне было бы уютнее и безопаснее, чем здесь. Я чувствовала себя будто раздетой, и уснуть никак не получалось. В сумерках деревья зашелестели, здороваясь с кем-то. Я поднялась и увидела, что между стволов идет молодая женщина с черными волосами, уложенными в сложную прическу. На женщине было странное платье с длинными рукавами, скрывавшими руки, и я сначала не поняла, что это не рукава длинные, это руки короткие. Точнее – рук у нее нет, они заканчивались ниже локтя.

Я охнула, и женщина обернулась, заметила меня. Она приподняла бровь и подошла совсем близко, разглядывала меня, будто я диковинный цветок, потом спросила:

– Кто ты и как здесь оказалась?

Голос послушался меня не сразу. Да и как ответить на ее вопрос? Я не знаю точно, кто я, и рассказывать, как я здесь оказалась, не хочу. Но взгляд ее черных глаз требовал ответа, и я пробормотала негромко самое главное о себе:

– Я – Уна. Я ищу Ралуса.

Глаза безрукой женщины распахнулись, будто хотели проглотить меня, спрятать от всего мира в своей черной глубине.

– Откуда ты знаешь Ралуса? Кто ты? С чего ты взяла, что он здесь?

Я почесала белый шрам – новую метку озера Тун. Я шла за Ралусом через всю Империю. Я знаю, что он здесь, потому что его вели имперские стражники. Так я ей и ответила.

– Пойдем, – сказала безрукая женщина. – Не бойся меня, я не причиню тебе вреда.

И я пошла за ней к городу, таща деревце из хэл-марского леса.

Город без крепостных стен и ворот, он впустил нас, поздних путников, и не задал ни одного вопроса. Безрукая женщина тоже молчала, но бросала на меня пронзительные, острые, как иглы, взгляды, будто пыталась разгадать. Дорога забирала вверх, и скоро мы поднялись на холм, на котором стоял дворец с тремя башнями. Я не видела ничего величественнее в своей жизни. Огромные полукруглые окна, высокие двери, балконы и галереи. Мы вошли в сад, окружавший дворец, и навстречу нам выбежала женщина в простом сером платье. Она поклонилась безрукой и уставилась на меня, будто я призрак.

– Это Виса, моя помощница. Она не может говорить, зато заменяет мне руки. Виса, – и безрукая женщина повела головой.

Помощница тут же бросилась к ней, поправила ее прическу и почесала шею. Смотрела при этом она только на меня. Мне стало ужасно жалко обеих.

– Пойдем, – сказала безрукая женщина. – В моей комнате мы сможем спокойно все обсудить. Виса, принеси нам поесть. Если отец спросит, скажи, что я… а впрочем, он не спросит!

Мы вошли во дворец, Виса со всех ног кинулась куда-то по широкому коридору. Во дворце царила суета, будто произошло грандиозное событие. Безрукая женщина остановила одну из служанок и спросила:

– Что случилось?

– Его Высочество вернулись!

– А, ясно.

Она не обрадовалась и не огорчилась, будто уже знала об этом. Безрукой женщине все кланялись, и я спросила:

– Вы королева?

Она невесело усмехнулась:

– Всего лишь принцесса, и ты моя гостья, и тебе нечего здесь бояться.

Я не боялась, но мне нужно было найти Ралуса или хотя бы узнать, что с ним, а безрукая женщина увлекла меня вверх по лестнице, сказав:

– Пока Виса готовит нам ужин, пойдем-ка мы послушаем, о чем они говорят. А то как-то странно, что не звучат фанфары и не бьют колокола. Не к добру.

Мы нырнули в какой-то узкий коридор, а из него еще в один, поднялись по трем лестницам и вышли на внутренний балкон, опоясывающий огромный зал. Его стены кричали о величии и славе, об унижении одних и гордыне других.

На огромном троне сидел тщедушный старичок в черном камзоле. Он был лысый, худой и весь скрючившийся, будто его мучила непроходящая боль. Сухонькой рукой он теребил какую-то железную пластинку, висевшую у него на шее.

Я смотрела на него и видела в его лице искаженные черты безрукой принцессы, и Ралуса, который стоял сейчас перед троном, и даже будто бы свои. Именно так я поняла, что передо мной – император Вандербут.

Мы с безрукой принцессой спрятались за колонной и одинаково напряженно прислушались к разговору, который происходил внизу.

Император и его сын

– Твой брат пал в бою.

Ралус молчал, но я видела, как его руки сжались в кулаки. Я стояла не шелохнувшись, глядя на желтого высохшего человека, которого так боялись и так ненавидели все острова. Он был на пороге смерти, для него уже распахнулись врата.

– Я умираю, – сказал он. – Я обыскал всю Империю, прошерстил все народы частым гребнем, но не нашел тех, кто смог бы отсрочить мою смерть. Видно, все пряхи прячутся на островах или ушли в другие миры вместе с землями Илонасты и Суэком… Я умираю, твой брат погиб, и теперь некому наследовать Империю Вандербутов. Кроме тебя. Ты должен занять мое место.

– Нет!

Ралус даже отшатнулся. Будто не слыша его, император продолжал:

– Но я не могу посадить на трон предателя и труса. Народ не простит мне. Поэтому ты взойдешь на трон под именем своего брата.

– Как это возможно?

– Почему же нет? Вы похожи так, что родная мать путала вас. Правда, время закалило лицо Ронула, а ты размяк от своих никчемных мыслей. Еще у Ронула шрам на шее от раны, полученной в битве при Сорве… но есть одежда с высокими воротниками, да и кто будет вглядываться? Впрочем, шрамы – дело наживное.

– Но…

– Все здесь давно забыли о предателе Ралусе, бросившем поле боя и свой долг, никто о тебе не вспомнит.

Ралус помолчал, будто искал лазейку, потом воскликнул почти радостно:

– Но ведь люди, что были с ним в том бою, они знают!

– Они все погибли.

– Как же вы узнали, что произошло?

– Выжили только двое. Приползли во дворец, подлецы! Не смогли даже забрать тело своего полководца с поля брани, бросили его там! Впрочем, это не важно. Оба они умерли, едва успев доложить мне о случившемся.

Ралус приподнял брови, император в ответ развел руками:

– Скончались от ран. Истекли кровью. Прямо вот тут, – император ткнул пальцем куда-то перед троном. Ралус поспешно сделал два шага в сторону. – Больше ни одна душа не знает, что Ронул погиб. Завтра мы устроим пышную встречу возвратившегося с войны героя, единственного, кто выжил в той мясорубке благодаря своей отваге. И никто не заподозрит, что вместо храбреца Ронула на трон сядет предатель Ралус.

Император говорил еще что-то, а я лихорадочно думала, что нет, заподозрят, точнее, будут знать наверняка – те пятеро, что привезли Ралуса сюда. По скрытым тропам привезли, тайком. Мне показалось, что Ралус тоже подумал об этом, потому что он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл. Наверное, испугался, как бы и эти пятеро не истекли кровью прямо здесь, перед троном императора.

– Я дам тебе только один день, чтобы решить, – продолжал между тем император, поглаживая пластинку на цепочке. – Ты предал нас, но в тебе течет моя кровь, ты старший сын, тебя учили, тебя готовили к этому, ты сможешь быть хорошим правителем. Или ты хочешь, чтобы на трон взошла твоя сестра?

– Это было бы справедливо. Рэлла умна, она добрая и сильная…

– А еще она безрукая, – брезгливо перебил его император, и я почувствовала, как у принцессы, стоявшей рядом со мной, вспыхнули щеки. – И она женщина. Ей не справиться.

– Мне – тем более, – холодно ответил Ралус.

– Кроме тебя, некому.

– Ты сделал все, чтобы народ не принял меня. Ты проклял меня, объявил предателем, ты…

– Ты и есть предатель.

Ралус отошел к окну. Он долго молчал. Рэлла не сводила с него глаз. Хотела бы она занять трон, править Империей? И хочет ли этого мой отец? Я не могла понять. Старик на троне заговорил снова:

– Но я готов простить тебя, если ты согласишься. Тебя не просто так везли тайными тропами. Ты займешь место своего брата, возьмешь его имя и будешь править, как правил бы он.

– Тебе все равно не удастся сохранить обман в тайне. Меня сопровождали пять человек.

– Они никогда ничего не расскажут. Мертвые не болтливы.

Ралус ткнулся лбом в оконную раму.

– Ты убил их.

– Это было необходимо. На весах моя Империя, мое королевство. Хватить ныть! – закричал он вдруг. – Ты всегда был сильным и умным, ты был храбрым, ты понимал слово «долг»! Что там сделали с тобой на этих островах? Разбавили кровь морской водой? Разве можно горевать из-за каких-то никчемных стражников, когда рушится дело всей моей жизни, жизни моего отца и деда, всех твоих предков?

Ралус молчал. Я не видела его лица, но почему-то мне казалось, что глаза у него закрыты, а зубы сжаты. Наконец он отошел от окна, встал перед троном и сказал:

– Хорошо. Я буду императором, но у меня есть условие.

Император усмехнулся и махнул рукой: давай, мол, говори, я тебя слушаю.

– Ты снимешь проклятие с островов. И эту болезнь, от которой они умирают сейчас, и то, что искалечило их землю. Ты дашь им независимость и разрешишь свободную торговлю.

Император долго смотрел на сына, будто пытаясь понять, что за странное условие тот сейчас выставил.

– Сделай хоть что-то по-настоящему хорошее, чтобы тебя запомнили как человека, который спас целый народ! – попытался объяснить Ралус.

Император хмыкнул и спросил вкрадчиво:

– Зачем? Становись императором и делай, что считаешь нужным.

– Это была твоя война. Закончи ее сам.

– Ты боишься, что тебе не дадут этого сделать.

– Да. Вот почему это сделаешь ты. И пусть это будет твоим последним и лучшим решением.

– Как я могу быть уверенным, что ты не сбежишь опять?

– Я поклянусь.

– Не смеши! Настоящей клятва может быть, если только клянешься жизнью самого дорогого тебе человека, а кто есть у тебя, а, сынок, беспутный бродяга без доблести и чести?

Презрение так и хлынуло из него, но я все равно смотрела в его лицо, на его лысую, желтую голову с клочками седых волос, пытаясь рассмотреть то, что нас может связывать: он мой дед, он дал жизнь моему отцу, детство которого прошло в этом дворце. И мой отец развернулся и пошел к выходу. Он не сказал ему про меня.

– Стой! – взревел император. – Хватит обижаться, ты не ребенок! Я дам тебе то, что ты просишь. Но клянусь, я не умру, пока не увижу тебя на троне.

– Как скажешь, – равнодушно бросил Ралус. – Мне пригодятся твои советы в первые годы правления.

Мне показалось, что еще секунда, и с губ моего деда сорвется проклятие, но он удержался и только выдавил из себя:

– Мои дети – мое наказание. Лишь один из вас был мне настоящим сыном, но его забрала война.

– Которую ты сам развязал, выхолил и взлелеял, и ты же скормил ей своего любимого ребенка, – отрезал Ралус и вышел из тронного зала.

Мы с Рэллой переглянулись и бросились следом.

Мы долго не могли найти его. Ни у тронного зала, ни в соседних комнатах, ни в гулких пустых коридорах…

– Наверное, он вышел в сад, – сказала Рэлла и побежала туда, забыв обо мне.

Ралуса рвало. Он согнулся пополам над клумбой, и растерянный садовник похлопывал его по спине. Рэлла кивнула садовнику, и он убежал куда-то, но скоро вернулся, неся кувшин с водой и полотенце. Следом за ним пришла Виса и тут же застыла за спиной Рэллы.

Ралус умылся и повернулся к нам. Сначала он встал на одно колено перед сестрой и обнял ее за талию.

– Рэлла! Я так скучал по тебе!

– И я по тебе, братик. – Она засмеялась нежным серебристым смехом, а потом посмотрела на меня. Взгляд ее был долгим, пристальным, вопрошающим, я не отвела глаза.

Ралус вскочил на ноги, обнял меня, но лицо его не было радостным, наоборот, оно выражало не просто тревогу, а почти ужас, какой-то дикий страх.

– Уна, как ты сюда попала? Тебя все-таки схватили?

Я помотала головой, а Рэлла рассмеялась:

– Эта невероятная девочка пришла сюда следом за тобой. Говорит, она шла и шла, даже ночью, пока вы отдыхали, а потом… – Рэлла повернулась ко мне. – Что ты там сделала? Я так и не поняла.

– Я нырнула в озеро Тун, – пробормотала я и увидела, как у Ралуса глаза на лоб полезли.

– Рэлла, отец ни в коем случае не должен узнать о ней. Это самое главное.

Она смотрела на него долго и пристально, потом спросила:

– О чем вы говорили с ним?

– Разве ты не знаешь? Мне показалось, я видел твое белое платье на нашем любимом месте.

– Я хочу, чтобы ты ответил.

– Он предложил мне вернуться.

– И занять его место.

– Я никогда не буду на его месте! – вспыхнул Ралус, но тут же сник. – Но вообще, да. Он сказал, что я должен стать Ронулом. Что больше некому.

Рэлла хмыкнула.

– Я напомнил ему о тебе.

Рэлла дернула головой, и Виса тут же зажала ей уши своими руками.

– Не хочу ничего слышать.

Ралус бережно убрал руки Висы и поцеловал Рэллу в лоб.

– Ты знаешь, как мне противно все это, сестренка. Ты знаешь меня лучше всех, ты хранишь все мои тайны. И ты знаешь, что меньше всего я хочу сидеть на его троне.

– Но?

– Но он не оставил мне выбора. Как мне по-другому спасти острова?

– Наивный Ралус! – горько воскликнула Рэлла. – Ты думаешь, тебе позволят?

– Мне – нет. Но это будет его последний указ. Снять проклятие с островов, разрешить торговать с ними, признать их независимость.

– То есть признать свое поражение? Он ни за что не согласится!

– Точно настолько же «ни за что», насколько я ни за что не сяду на его трон.

На следующий день во дворце был устроен пышный бал по поводу возвращения принца Ронула с поля боя. Да, битву при Солебе он проиграл, но впереди еще вся война, не будем строги к молодому полководцу. Я видела заплаканные и тщательно припудренные лица придворных дам и понимала, что во многих домах столицы сейчас горят поминальные свечи, но те, кто оплакивают сыновей, не вернувшихся из боя, вынуждены танцевать и веселиться на балу у императора. Император празднует возвращение сына! Радоваться всем! Завтра будете стенать над могилами!

Все поздравляли Ралуса с возвращением, называя его чужим именем, а одна женщина с красными глазами вдруг выкрикнула ему в лицо:

– Ты отправил нашего мальчика на верную смерть! Ты вернулся, а он остался там!

Ее тут же увели прочь, но она долго еще что-то кричала. Я слышала, потому что тихонько пробралась на балкон, где сидели музыканты, и разглядывала всех. Музыканты ни слова мне не сказали, только самый главный молча кивнул, как будто это было обычным делом – любопытные девочки, проникшие тайком на королевский бал.

Во дворце

Дворец императора Вандербута стоял на высоком холме, и из его окон был виден весь город, огромный прекрасный город. Когда мы скитались с Ралусом, покинув дом Травника в лесу, мы видели немало городов, больших и маленьких, грязных, мрачных и уютных, веселых. Но такой величественный город я видела впервые. Меня не выпускали за ворота дворца, да я и сама бы не пошла, боясь заблудиться, зато каждое утро я вставала у окна и смотрела, как он просыпается. Утро – самое тихое, самое любимое мое время. Время, когда я могла побыть одна.

Огромный дворец был похож на многорукое существо, готовое каждый миг до тебя дотянуться и схватить. Мне было велено тенью ходить за Рэллой, иногда заменяя Вису, чтобы та отдохнула, и я расчесывала густые длинные волосы принцессы, умывала ее. Для всех это было естественно, ведь Виса стареет. Императору и советникам я так и была представлена: новая помощница Рэллы, которую надо обучить, подготовить. Так меня называли, и хоть и шептались за моей спиной, но никто, даже император, не задавал прямого вопроса. Император часто смотрел на меня пристально и жадно, будто знал, кто я на самом деле. Я пряталась в своей комнате, но и там меня не оставляли надолго: Рэлла была уверена, что за мной надо приглядывать и не давать мне скучать.

Скучать! Какое странное слово! Я никогда его раньше не слышала, я вообще не понимала, что оно значит, и наконец спросила у Рэллы. Она удивилась, но попыталась объяснить и этим привела меня в смятение. Скука – то, чего я никогда не испытывала, ни разу в жизни. Да и когда было скучать, если вокруг меня все время что-то происходило? Бушевало море, летели на юг, а потом обратно птицы, росла трава, зрели ягоды, грелись на солнце тюлени, плескалась рыба, шли киты… А старик? Я могла весь день наблюдать за его лицом и точными, скупыми движениями. А мысли? Разве их мало в моей голове? Иногда и дня не хватает, чтобы все передумать! Когда же мне было скучать? Потом старик умер, и я тоже чуть не умерла, но за это мне подарили огромный мир, он оказался больше, чем бесконечный океан, и всей моей жизни не хватит, чтобы изучить его!

Мне бы хотелось, чтобы Рэлла поменьше тревожилась обо мне, чтобы у меня было время побыть одной, в своей тишине, чтобы все, что я успела увидеть, услышать, потрогать, почувствовать и узнать с тех пор, как покинула Веретено, перемололось во мне и осталось внутри, улеглось – стало по-настоящему моим. Но меня втягивали в дела, разговоры, меня отвлекали от меня самой, и я уставала, раздражалась и очень грустила.

Потихоньку тоска стала прокрадываться в сердце, убивать любопытство. Огромный, слишком яркий дворец со множеством коридоров и переходов был размером с Веретено – чтобы обойти его весь, мне тоже понадобился целый день. Гулкий обеденный зал, где мы сидели так далеко друг от друга: я, Ралус и Рэлла с Висой. И эти вечные перешептывания у меня за спиной: «А кто эта девочка? Говорят, она приехала с Ронулом, говорят, это его невеста, нет, ну что вы, она его незаконнорожденная дочь, с чего бы ему таскать за собой дочку, можно подумать, она одна у него незаконнорожденная… да это просто новая игрушка Рэллы… А видели, какие у нее ужасные глаза? Прозрачные, будто лед, брррр, меня в дрожь бросает, когда я на нее смотрю».

Людям на Семи островах не нравился цвет моих волос. Людям Империи Вандербутов не нравится цвет моих глаз. Иногда я вспоминала синеглазого Тинбо и гладила шаль, которую он повязал мне на прощанье.

Я хотела подружиться с девочками, что работали тут. Помощницы кухарок и садовников, горничные, посудомойки… Все они были ненамного старше меня, но сторонились, прятали глаза и, кажется, боялись, будто я была чудовищем. А может, я им и была.

Единственным, с кем я смогла подружиться, был Туи – плотник, который по приказу Рэллы смастерил мне из хэл-марского деревца маленькую прялку. Молчаливый и добрый, он был рад, когда я забегала к нему в мастерскую. Там всегда пахло стружкой и клеем, и это напоминало мне об Элоис. Как хорошо, что ее внучка Мия вернулась домой и Эрли больше не плачет! Только у Туи я забывала о своих бедах.

Ночами мне снились кошмары о Скользящей Выдре. Снова и снова мы сжигали умерших и отправляли Пату к Воротам смерти, снова и снова умирающий рыбак рассказывал мне историю моего рождения, и я просыпалась оттого, что два шрама, оставленные водами озера Тун, горели ледяным огнем. Иногда в эти сны пробирался шипящий шепот, который я впервые услышала в доме Литы: «Вам не победить меня, наглые девчонки, вам со мной не справиться».

– Когда мы вернемся на острова? – мучила я Ралуса, с которым виделась все реже, так он был занят важными государственными делами.

– Я не знаю. Я не могу пока вернуться.

– Я должна быть там, я могу помочь им! Дай мне лошадь, и я вернусь на Скользящую Выдру!

– Нет! – кричал Ралус. – Ты с ума сошла? Отправить тебя одну через всю Империю?

– Пришла же я сюда сама… почти сама, – шептала я, вспоминая и озеро Тун, и Джангли.

– Об этом не может быть и речи, Уна. Я отправил надежного человека на острова, он скоро вернется и расскажет, что там.

– А если он заразится и принесет болезнь сюда?

– Мы же не принесли, – отмахивался Ралус. – Думается мне, что Пата была права и болезнь – проклятие моего отца. Поэтому я и должен быть здесь. Чтобы разобраться, понимаешь?

– Пока ты разбираешься, там все умрут! Отпусти меня.

– Нет. Я никому не доверяю, кроме Рэллы, а с ней я не могу тебя отправить. Слишком опасно для вас обеих.

Так все наши споры и заканчивались.

Но я замечала, что и сам Ралус не перестает думать об островах, я ловила обрывки фраз, собирала их в шкатулку памяти. Чаще всего Ралус разговаривал с Барви, тем длинноруким мужчиной с желтыми глазами, что кормил нас чечевичным супом, когда мы скитались с Ралусом. Барви приехал в день осеннего равноденствия и был представлен всем как лучший друг Его Высочества Ронула, спасший ему жизнь в последней битве. Император хмыкнул, но промолчал, Рэлла опустила глаза, а Ралус с Барви стали подолгу гулять в саду и разговаривать. Иногда мне удавалось незаметно следовать за ними, подслушивая разговоры.

Ралус: …и пусть попробуют найти в Кошачьей Лапке знахарей.

Барви: Непросто будет переправить людей из Кошачьей Лапки на острова, это же другая земля, Объединенное королевство.

Ралус: Но кто-то ведь может найти дорогу! Надо собрать всех странников, кто-то должен помочь!

Барви: Я поищу проводника, но надежды мало, ты и сам должен понимать. (Долгая пауза.) Что-нибудь слышно о Травнике?

Ралус: Я очень давно не получал новостей оттуда. Ничего не знаю. А ты?

Барви: Я тоже. Но сдается мне, там творится что-то неправильное.

Ралус: Можно подумать, у нас тут все как надо.

Я беспокоилась сразу обо всем: об островах, на которых остались мои близкие, о Лите и ее отце, Травнике, о том, что у них там происходит и почему Барви с Ралусом так озабочены. Кто такие эти странники и проводники, куда их надо собрать и где найти? Я беспокоилась и о Тайрин, ее народе, живущем высоко в горах, в полуразрушенных хижинах, а ведь скоро зима, наверное, там очень холодно. Мне хотелось разорваться и нестись в разные края, чтобы помочь всем, кто мне дорог, но приходилось сидеть здесь, в роскошном дворце, и делать вид, что я проведу тут остаток своих дней.

Тэлль Вандербут

Это случилось в один из вечеров, когда Ралус был занят государственными делами, а я вспоминала острова с тоскливым чувством, что нахожусь не в том месте. Рэлла попросила посидеть с ней в ее комнате, ей было грустно, и я согласилась. Прихватила прялку и шерсть, уселась на низкий пуфик и неожиданно для самой себя спросила:

– Почему император так относится к Ралусу? Ведь он его сын! Такой же, как Ронул!

– О нет! – покачала головой Рэлла. – Ралус совсем не такой.

Вошла Виса с гребнем, освободила от сложной прически волосы Рэллы, начала их расчесывать. Рэлла помолчала немного и стала рассказывать.

– Нас было трое. Cтаршие – близнецы, Ралус и Ронул, любимцы родителей и всего двора, веселые, шумные, обаятельные, все время вместе, они были похожи как две капли воды… Ралус родился первым, а потому считался наследником престола. Отец души в нем не чаял. Но чем взрослее становились они, тем понятнее было всем, что Ралус унаследовал нежное сердце нашей мамы: любил и жалел животных, с трудом переносил вид крови. Отец приходил в ярость, что его первенец и наследник такой размазня. «Посмотри на Ронула! – кричал он. – Вот кто достоин трона!» Ронул и правда всегда был заводилой, бесстрашным проказником, отчаянным храбрецом. Потом родилась я, безрукая калека, бесполезная девочка.

Если бы отец мог, он прилюдно обвинил бы нашу маму в измене, ведь у него, императора Вандербута, не могут рождаться дети-калеки. Но мало того, что наша мама была сама кротость и послушание, все в народе любили ее, так и я еще умудрилась родиться точной копией отца. Нет у него ребенка, настолько похожего на него лицом. А кровь… о, свою кровь он чтит превыше всего! Если бы у Ралуса были дети и он привел их во дворец, отец бы все простил ему, потому что дети Ралуса – это кровь Вандербутов, с кем бы перемешана она ни была, это продолжение династии, и сейчас, когда Ронул мертв, а я слишком стара, чтобы рожать детей, Ралус – его единственная надежда.

Рэлла пристально посмотрела на меня. Я отвела глаза.

– Тогда мой отец объявил, что мое увечье – колдовское проклятие, это дало ему повод начать охоту на ведьм по всей Империи. Но на самом деле он искал среди них могущественных женщин, таких, которые помогут ему обрести бессмертие.

– Прях? – выпалила я.

Рэлла удивленно посмотрела на меня.

– Откуда ты о них знаешь?

– Рассказывал кто-то, – как можно равнодушнее сказала я.

– На островах?

– Нет, по дороге. Ну, когда мы с Ралусом шатались туда-сюда.

Она звонко рассмеялась.

– Какая ты милая, Уна! «Шатались туда-сюда…» Лучше и не скажешь.

Я не поняла, почему ей смешно, и на всякий случай решила ничего больше не говорить.

– Но мне жилось не так уж плохо в детстве. Ко мне сразу приставили немую Вису, мама и братья любили меня, баловали и никому не давали в обиду, даже отцу. Когда близнецам исполнилось пятнадцать, отец впервые взял их с собой на войну.

Это был очередной – мы все уже сбились со счета – поход против Семи островов. У нас никогда не было флота, и всем уже давно стало понятно, что без флота острова не победить, но в этот раз отец нанял какого-то очень могущественного колдуна, надеялся на его помощь. Мы ждали их два года, столько эти походы обычно и длились. Однако вернулись они не все. Ралуса не было с ними.

Я подняла на Рэллу глаза. Она кивнула.

– Отец сказал нам: «Он умер, забудьте о нем». Бедная мама! Она почернела от горя! Ее любимый мальчик лежит где-то там, в чужой земле, а отец не устроил даже торжественной панихиды, не спустил знамена, не объявил траур! Мы не понимали, что произошло и почему все военачальники прячут от нас глаза, а Ронул не оплакивает своего горячо любимого брата-близнеца. Мама пыталась расспросить отца, но он только кричал на нее. Она привыкла к такому отношению, но я-то нет! И я стала мучить Ронула вопросами, пока он все мне не рассказал.

Рэлла вздохнула, посмотрела на мои руки. На мгновение мне стало неловко, что я села прясть при ней, ведь Рэлла никогда не сможет так, но она продолжала свой рассказ, тянула нить из шерсти памяти, и я впрядала ее в свою нить из овечьей шерсти.

– Ронул был очень растерян и подавлен. «Брат нас предал, – сказал он. – Переметнулся на сторону врага. Из-за него мы проиграли. Я не понимаю этого и никогда не прощу». Не сразу, но мы узнали правду. Узнали, что Ралус на самом деле жив, но действительно уплыл на острова и там рассказал местным жителям о скором штурме. Только это была не вся правда. Всю правду я узнала, когда через много лет ко мне в спальню тайком проник Ралус. Мама наша уже умерла, я смирилась с одиночеством и вечным презрением отца и все больше походившего на него Ронула, который был объявлен наследником престола. Ралус пришел ко мне, чтобы рассказать, что случилось тогда, почему же он оказался предателем.

Рэлла замолчала и долго смотрела на меня, будто пытаясь разглядеть что-то в моем лице, что-то очень важное для нее.

– У Ралуса в услужении был мальчик, Тэлль, бастард, наверное, нашего отца, хотя точно я сказать не могу. Ты знаешь, кто такие бастарды? Это незаконнорожденные дети. У нас запрещено многоженство, но взять силой какую-нибудь красавицу из покоренных народов не считается за грех. Думаю, у моего брата, отца и их приближенных полно бастардов по всей Империи. Иногда их оставляют на ступенях нашего дворца, повязав на запястье красную нить, чтобы император знал, кого именно подкинули. Такой вот негласный обычай. Мой отец распорядился всех таких мальчиков-подкидышей отправлять во дворец, чтобы они становились воинами, а девочек мама отдавала жрицам, пусть служат богам. Ведь поди разберись, чей ребенок на самом деле! «Но все они мои дети, дети Империи, дети моей войны» – вот что говорил отец и давал им свою фамилию. По обычаю принцам всегда выбирают в оруженосцы мальчиков-бастардов, и Тэлль с малых лет был нашим товарищем по играм. О, что это был за человек, Уна! Светлее и радостнее я не встречала! Не знаю, кем была его мать, но думаю, что из хэл-маров, это они заворачивают детей в такие пеленки и кладут на животик белый мох, не знаю уж зачем. А еще было в нем что-то почти колдовское: его слушались люди и собаки, да что там собаки! Он мог усмирить разъяренных лошадей, просто разговаривая с ними тихим голосом! Он умел поднять настроение и утешить, рядом с ним мне никогда не было грустно. Даже наша мать полюбила его, считала сыном.

Рэлла задумалась, будто вспоминая то время, а у меня перед глазами плыл хэл-марский лес, длинный ящик на верхних ветвях деревьев. «Возвратись в лесной чертог, Уналас». Ну почему Джангли не позволил мне посмотреть на нее! Рэлла качнула головой, и Виса убрала за ухо непослушную прядку. За окном давно сгустилась ночь, над садом плыла однобокая луна.

– Мы с Тэллем… мы были очень дружны, он был мне ближе родных братьев и по возрасту, и по нраву, да и по своему положению. «Бастард и калека» – так нас за глаза слуги и называли, наверное. Ралус очень хвалил его, говорил, что второго такого смышленого оруженосца во всей Империи не сыщешь. И это вправду было так! Он мог и рассмешить, и тронуть до слез, умел рассказывать сказки и внимательно слушать, он был отрадой моего грустного детства. Ронул завидовал Ралусу и хотел выменять у него Тэлля, предлагал взамен свой самый лучший меч и самого быстрого коня, но Ралус только смеялся в ответ и говорил: «Меч скуют кузнецы, а жеребца поймают в степях, но такие, как Тэлль, рождаются раз в сто лет. Не повезло тебе, братец». Ронул очень злился и вымещал злобу на своем оруженосце.

И вот они отправились в поход. Прошагали через всю Империю и дошли до Полуденного моря, встали на берегу. Тэлль никогда не видел моря. Оно его ошеломило. А еще он боялся. Он не умел плавать и боялся, что если упадет за борт во время битвы, то сразу утонет. Поэтому он тайком от всех учился плавать. Однажды он не рассчитал силы или заплыл далеко, его подхватило течение и выкинуло на берег одного из островов, я позабыла название. Он лежал на берегу без чувств, пока его не подобрали рыбаки, отнесли в дом, накормили, обогрели… На Тэлле не было солдатской формы, он выглядел просто мальчишкой, пусть и слишком непохожим на местных жителей. Островитяне рассказали, как им тяжело живется, как они умирают с голоду, потому что Империя запретила всем торговать с островами. Тэлль слушал и понимал: все, что рассказывали ему в детстве, все, чем учили гордиться, имеет обратную сторону – боль, голод, смерть других людей. Всех вандербутов и тех, кто служит им, люто ненавидели. Ненавидели его, его господина, меня, всех! Никогда не видели, но – ненавидели. И тогда Тэлль понял, что не хочет служить Вандербутам. И он остался на этом острове.

Его хватились не сразу. И даже когда Ралус забил тревогу, отец отмахнулся – были дела поважнее. Ралус нашел одежду Тэлля на берегу, взял лодку и поплыл его искать. Вот только он ничего не знал про море, да и не понимал, куда мог деться его оруженосец, всегда такой ответственный и послушный. Между тем начался штурм ближайшего острова. Никак не выучу их названия…

– Наверное, это Скользящая Выдра.

– Может быть. Смешное название. И Ралус попал в самое пекло на обычной лодчонке. Он оказался как бы между двух огней: с одного берега по нему били свои, а с другого – островитяне. Он был сильно ранен, лодка дала течь, и честно сказать, он просто чудом не утонул. Все то же течение вынесло его на остров, где жил теперь Тэлль, отказавшийся от блестящей возможности стать рыцарем Его Императорского Величества.

Я вспомнила карту островов и течений в доме Лурды и поняла, что вынесло их обоих на Птичку. Надо же, может, именно Пата или ее соседи спасли их.

– Наверное, Ралуса убили бы, ведь он-то явно был солдатом с поля боя. Но Тэлль вступился, сказал, что нельзя добивать умирающего, и почему-то его послушались. Может, какие-то особенно добрые люди живут на этом острове, а может, просто Тэлль был такой – слишком открытый и честный, все всегда ему верили. Не знаю, сколько они прожили на этом острове, ожидая, пока затянутся раны Ралуса, только море приносило и приносило к их берегу мертвецов и тяжелораненых. И наших солдат, и островитян. «Мертвые различий не имеют», – сказал кто-то, и всех, кого принесло море, похоронили как полагается, а раненых попытались спасти, чтобы потом обменять на своих пленных. Ралус и Тэлль трудились вместе с островитянами. Они ничем не отличались, кроме цвета волос и глаз, и Тэлль все чаще задавал Ралусу вопрос: почему же император решил, что вправе владеть островами? Что может распоряжаться чужими жизнями, убивать чужих детей, калечить судьбы?

«Вот Мьёрке, – говорил Тэлль. – Она рассказывала мне о себе. Они с мужем очень любили друг друга, но детей у них не было, может, потому, что муж ее слишком долго работал в шахтах, добывал драгоценные камни. Там и надорвал здоровье. Но потом они узнали про одну знахарку с Лассы, скопили денег, сколько могли, поплыли туда и отдали все, что у них было, чтобы она им помогла. И у них родился сын. Красивый, добрый, умный. А потом пришли вандербуты и убили его. Просто так, даже не на поле боя – просто проходили мимо, а мальчик рыбачил с берега. И кто-то из пьяных солдат нашего отца снес ему саблей голову. За что, Ваше Высочество?»

У Ралуса не было ответа. Однажды они помогали носить раненых в дом к знахарю и узнали в одном из имперских солдат Ронула. Он умирал. Ралус чуть с ума не сошел от горя, ведь они с рождения были не разлей вода, две половинки одного целого! Но знахарь осмотрел его и сказал, что вылечит. Ни Тэлль, ни Ралус не признались, что этот раненый не простой солдат. Ронул же, очнувшись и увидев, где на самом деле его брат с оруженосцем, которых отец и он сам считали погибшими в бою, пришел в неистовство. Он кричал о предательстве, об измене и что спалит этот остров дотла. Он долго бушевал, хотя сам был едва жив, а еще он был обязан этим людям, но все затмили гордыня и властолюбие.

«Ты – наследник престола, наследник Империи!» – кричал Ронул, и жители острова в ужасе шарахались от Ралуса.

«Я отрекаюсь от престола, – ответил тот. – Мне не нужен трон, залитый кровью».

Это была, наверное, первая ссора в жизни близнецов. Первая и последняя. Ралус велел всем солдатам сесть в лодку и сам отвез их в лагерь своего отца. Там он попытался обменять их на пленных с островов, но отец приказал наставить на него ружья. Ронул же встал между ними, и когда отец отменил приказ стрелять в Ралуса, Ронул сказал своему брату-близнецу: «Теперь мы квиты. И больше не жди от меня пощады. Я сказал, что сожгу острова дотла, и так я и сделаю. Я положу на это всю свою жизнь, но отомщу тебе за предательство. Из-за тебя мы проиграли эту битву, но вся война еще впереди».

Рэлла замолчала. Виса заплела ее длинные черные волосы в косу. Я добавила шерсти на лопаску, соединила нити.

– А что было потом?

– Потом… Ралус отправился странствовать по свету. Он вступил в какое-то братство, которое помогало всем тем, кого покалечила, оставила без крова, осиротила Империя. Может, он старался так загладить вину отца, может, его непоседливая натура не давала ему спокойно сидеть на месте, а доброе сердце – смотреть на беззаконие, что творил наш отец. Тэлль остался на островах. Он жил у какой-то доброй вдовы, которая приютила его, у нее было две дочери. Одну звали Книта, а другую – Птвела. Одна была мастерица печь всякие вкусности, а другая – невероятная певунья. Обе они были красивы, умны и добры, обе ждали своего счастья, и обе нашли. Книта вышла замуж за парня с большого острова, а Тэлль полюбил младшую, певунью Птвелу.

Веретено выпало у меня из рук и покатилось. Виса проворно подобрала его и подала мне. Я ничего не видела, кроме этого веретена. Так вот где начинается моя нить, вот где начинаюсь я. Мои родители познакомились в доме моей бабушки Паты, на острове Птичка, они бродили, взявшись за руки, среди желтой травы от одного синего озера к другому, а вечерами ели пирожки, испеченные Книтой. Они были счастливы там. Может, поэтому Пата и привезла меня на Птичку? Она хотела, чтобы я почувствовала и полюбила этот остров, почувствовала свои корни. Но почему же она не рассказала мне?

Сердце мое стукнуло невпопад. Ралус – не мой отец. Я повернулась к Рэлле:

– Что же случилось потом? Где сейчас Тэлль?

Рэлла вздохнула, поблагодарила Вису, и та с поклоном вышла. Когда дверь за ней закрылась, Рэлла проговорила:

– Мне больно рассказывать об этом. Начинается самая черная страница императорского дома.

Она опять помолчала. Я подумала, что где-то сейчас во дворце, в одной из многочисленных комнат, спит Ралус. Человек, которого я считала своим отцом. Он им не был, он господин моего отца, но он заботился обо мне всю мою жизнь. Заботился, как умел, как мог. И если я кого-то и могу назвать самым близким человеком, так это его.

– Ронул был объявлен наследником престола. На него много чего свалилось, ведь его в наследники никогда не готовили, и он, и наш отец думали, что Ронул всю свою жизнь проведет в боях, он был прирожденный полководец. Что ж, так и вышло. Но только вот теперь, когда Ралус отрекся от престола и был изгнан отцом, Ронулу пришлось изучать все те науки, без которых сложно управлять такой огромной империей, как наша. Он был прилежным учеником. Непоколебимая воля, понимание, что это важно, а главное – желание доказать, что он куда лучше брата, – вот что двигало им, я думаю. А еще он все время помнил о своей клятве, данной Ралусу. И походы против Семи островов стали еще ожесточеннее. Он даже построил флот в устье реки Беркил. Но острова не сдавались. Они сражались так отчаянно, что наши солдаты стали поговаривать, будто бы им помогают какие-то древние силы, черное колдовство, идущее от Ворот смерти на краю земли. И моему брату Ронулу никак не удавалось победить их. Мне рассказывали, что он брал самых отчаянных головорезов и ездил искать эти Ворота смерти, по пути грабя рыбацкие деревни и убивая их жителей. Он забрался на самый край земли, он увидел Ворота смерти, но не нашел никакого волшебства, да и Ралуса с Тэллем тоже не встретил. Ты дрожишь, Уна? Тебе холодно?

Мне холодно. Мне холодно в этой жарко натопленной комнате. Потому что я помню строки из тетрадей старика. «Они убили ее! Они убили! Йолари моя, моя Йолари! О, будьте вы прокляты, будьте вы прокляты все до единого!» Мой дядя убил жену старика, навсегда сделав того несчастным и злым. Как старик ненавидел всех нас! И пока я взрослела, каждую секунду он видел во мне их отражение. Он спас меня, вырастил, а потом… что случилось потом? Рэлла не знает эту ветвь истории, но я уже поняла, как все было. Когда Ралус для чего-то приплыл на остров, старик, бедный мой старик, конечно, принял его за Ронула, ведь они были похожи как две капли воды! А тут я. Возможно, Ралус и искал меня, а может, просто увидел во мне Тэлля, своего оруженосца и друга, и Птвелу, он понял, что я их дочь. Как ни старалась, я не могла представить этот разговор. Что Ралус сказал старику? Что старик ему ответил? Зато теперь ясно, почему старик принимал помощь, но так его ненавидел. И меня. Меня тоже. Интересно, как много времени ему понадобилось, чтобы разлюбить меня?

– И вот однажды Ронул все-таки встретил Тэлля и его возлюбленную.

Рэлла замолчала, будто старалась проглотить горький ком в горле.

– Они были так молоды, так влюблены, так счастливы! Но это не смягчило сердце Ронула, наоборот. Он сам убил того, с кем играл в догонялки в нашем саду и строгал деревянные мечи. А девушку оставил в живых. Он хвастался мне потом, что изобрел лучший способ мести: убивать одного, а второго оставлять жить, чтобы он всегда помнил его, Ронула, помнил и страдал. И ненавидел. «Их ненависть делает нас сильнее, – говорил он, пока я оплакивала друга детства. – Я убил предателя, а его подружку заставил смотреть на это. Пусть теперь является ей в кошмарах».

Я не могла это прясть. Я не хотела этого знать. Но и это тоже была я, моя история. И счастье Птвелы и Тэлля, и их горе. Я уже была с ней, была в ней, дочь Семи островов и Империи Вандербутов, дочь певуньи и бастарда, мать которого, возможно, выросла в темных хэл-марских лесах, а отец, скорее всего, был самим императором или кем-то из его полководцев. Я ждала своего часа, чтобы родиться в последний миг перед смертью моей матери, быть выброшенной морем на берег, быть выкормленной козой и тюленихой и стать пряхой.

– Не знаю, что случилось потом с этой девушкой и жива ли она. Ронула я не простила. И никогда не прощу.

– Он умер, – напомнила я.

– Не важно. Я не прощу даже память о нем.

Ловушка

Казалось, император раздумал умирать. Он целыми днями расхаживал по дворцу, придираясь к слугам, или сидел в глубоком кресле на балконе своей спальни, вертя в бледных пальцах металлическую пластинку на цепочке и покрикивая на садовников, и выглядел при этом гораздо более здоровым, чем в тот день, когда я впервые его увидела. Он даже приходил на советы, которые каждый день проводил Ралус за закрытыми дверями. Являлся туда неожиданно и всегда некстати. После окончания таких советов Ралус бывал в бешенстве и жаловался Рэлле:

– Он унижает меня перед советниками!

– Будто для тебя это новость! – фыркала Рэлла.

– Но ведь сейчас он должен, наоборот… разве он не должен поддерживать меня сейчас?

– Ты не Ронул, чтобы тебя поддерживать, ты только носишь его имя.

– Я не просился на его место! Он сам меня сюда притащил!

Я слушала их, а мое сердце тревожно ныло. Все казалось неправильным: и что мы с Ралусом оказались здесь, когда должны быть на островах, и что он притворяется Ронулом, и что император сказался смертельно больным, а рядом с ним нет ни одного врача… Но больше всего мне не нравилось, как император на меня смотрит.

Каждый раз, когда он встречался со мной, его взгляд вспыхивал какой-то алчной радостью. А однажды я рвала цветы в саду, услышала его голос и вздрогнула, потому что не заметила, как он подошел ко мне.

– Не скучно тебе здесь, девочка? – вот что он спросил.

Я чуть не рассыпала букет. Скучно! Опять это слово!

– Может, у тебя есть какие-нибудь подружки? Мы можем пригласить их во дворец. И тебе, и Рэлле будет повеселее.

Он крутил свою пластинку величиной в половину моей ладони. На пластинке был выгравирован герб Империи и написаны какие-то слова, но я не могла прочесть. Надо было отвечать императору, а не разглядывать украшения.

Я покачала головой. У меня не было подруг. Лита живет очень-очень далеко, а с Тайрин я не успела подружиться, хоть и хотела бы.

– Ага! – воскликнул император, и у него затряслись руки. – Так их зовут Лита и Тайрин!

Я в ужасе уставилась на него.

– А ты думала, только ты умеешь слушать и задавать правильные вопросы, а? – расхохотался император и быстро, слишком уж быстро для умирающего, пошел прочь.

Я бросилась искать Ралуса. Меня трясло от недобрых предчувствий, от надвигающейся беды, которую я ощущала, как едкий запах.

Ралус был в кабинете принцессы – так мне сказал стражник. Я ворвалась без стука, меня душил ужас, вырывался рыданиями, я чувствовала себя в западне, но что еще хуже, я понимала, что каким-то невероятным образом подвела под удар Литу и Тайрин.

– Уна! – воскликнул Ралус. – Что случилось?

Я не могла говорить, я задыхалась, будто меня обволакивала липкая паутина, залепляла мне рот.

– Дай ей воды! – крикнула Рэлла, и Ралус кинулся к кувшину на столе.

Рэлла подошла ко мне близко-близко, заглянула в глаза. Она была очень встревожена. И она сразу догадалась.

– Отец говорил с тобой?

Я через силу кивнула.

– Только он может довести человека до такого состояния, – нахмурилась Рэлла. – Что он сказал тебе?

Ралус сунул мне стакан с водой. Зубы застучали о стекло.

– Ну же, Уна, дыши, говори, я не умею залезать людям в головы, как он, но мы должны понять, что произошло! Что он тебе сказал?

Он положил мне руку на спину и тихонько нажал, и изо рта будто вывалился невидимый комок паутины, закатился под стол.

– Рэлла, – проговорила я хриплым, не своим голосом, – пусть у тебя хорошенько приберутся в комнате, вымоют пол, особенно под столом.

Они переглянулись, но Рэлла серьезно кивнула. Я выпила еще стакан воды, прежде чем смогла им пересказать свой разговор с императором. Если это можно назвать разговором. Ралус выдохнул:

– Он знает.

Я никогда не видела Ралуса в таком отчаянье. Его ладонь на моей спине дрожала. Рэлла тоже была мрачнее тучи, но она покачала головой:

– Нет, братец, он знал. Он специально заманил вас в ловушку. Как же я сразу не догадалась? Ведь все очевидно, Ралус! Наверное, он давно следил за тобой, понял, что ты не просто так опекаешь Уну, понял, кто она. Поэтому вы и ехали медленно и тайными тропами, понимаешь? Чтобы она поспевала за вами и чтобы все выглядело так, будто она сама к нему пришла. Может, это одно из условий.

– Условий? Каких условий? Мы ехали тайно, потому что я должен заменить Ронула… Или нет? Что ты недоговариваешь, Рэлла? Что ты скрываешь?

Он взял ее за плечо, но она дернулась, освободилась и отошла от него. Она смотрела только на меня. Долго, внимательно. Потом сказала:

– Не кричи на меня. Ты не знаешь, как я тут жила и каково мне пришлось. Не смей повышать на меня голос.

– Прости.

Ралус сказал «прости», но я видела, что он готов разорвать сестру на части, лишь бы вытрясти из нее правду. Рэлла заговорила очень тихо, я еле улавливала ее слова:

– У отца есть колдун. Нет, нет, подожди! Я не о тех будто бы колдунах, что толкутся здесь, при дворе, создавая видимость, что творят историю, на самом деле они нужны для того, чтобы отвести глаза от настоящего колдуна. Он живет в небольшом замке, и да, он тот самый, что заколдовал острова, что рассказал отцу о пряхах, и, наверное, именно он устроил ловушку вам с Уной. Отцу нужен не ты, Ралус, не твое согласие занять место брата. Он хочет жить вечно и править Империей вечно. Ему нужны все пряхи, и теперь он знает имена еще двух.

Ралус опустился на стул. Он выглядел измученным и потерянным. Я же, наоборот, немного успокоилась. С чего они взяли, что Тайрин – пряха? Что Лита – пряха? Как вообще становятся пряхами? Или ими рождаются? Как жаль, что я не спросила этого у Паты! Я подумала о ее книге, которая знала ответы на самые мучительные вопросы. Вот что надо беречь от императора и его колдуна! Книгу, которая ответит, если ты знаешь, как спросить.

– Почему ты не рассказывала о колдуне раньше, Рэлла? – спросил Ралус. – Ты же знаешь, я всю жизнь ищу способ спасти Семь островов.

– Потому и не рассказывала! – рассердилась Рэлла. – Ты бросишься к нему, а это страшный, страшный человек!

– Он превратит меня в лягушку? – усмехнулся Ралус.

– И это будет самой малой из твоих бед. Нет в мире человека опаснее. Я видела его лишь однажды, но он до сих пор является в мои сны, превращая их в кошмары.

– И все-таки я должен с ним поговорить.

Рэлла мотнула головой, что в равной степени могло означать и «делай как знаешь», и «ни за что на свете».

Какое-то время они молчали. Потом Ралус сказал:

– Десятки людей по многим мирам укрывают от нашего отца девочек, которые могут быть пряхами. Они разыскивают их, охраняют, помогают, спасают. И только меня угораздило притащить пряху прямо ему в лапы.

– Я пришла сама, – возразила я.

Они посмотрели на меня.

– А если… – начал Ралус.

– Если все наоборот? – подхватила Рэлла.

– Если она нарушила его план тем, что пришла сама, и поэтому он все еще не схватил ее, не заставил служить ему, не имеет над ней власти?

– Или ему нужно собрать всех семерых…

– Мы должны узнать точно, Рэлла. Мы должны расспросить колдуна.

Они перебивали друг друга, осененные сотней догадок, а я смотрела на них и думала только о том, что выдала императору Литу и Тайрин. Их имена станут путеводной нитью, которая приведет к домику в лесу и горной хижине.

– Я пойду к колдуну с вами, – сказала я.

– Что? Нет! – закричали они хором.

– Вы не справитесь с ним. Вы даже не сможете с ним поговорить, а я смогу. Я понимаю все языки, и те, на которых не говорят, а только думают, тоже.

Я убеждала их, а внутри вертелась настойчивая мысль: император залез ко мне в голову и узнал имена тех, кто и пряхами-то, может, не был, они просто пришли мне на ум. Одна – потому что я по ней скучала, а вторая – потому что у нее такой брат. Он понял это по-своему, он хотел понять именно так. Но ведь я тоже владею этой магией, которую использует император. Я могу понять, что человек не захочет сказать вслух. Император не всесилен, он просто умеет делать то, что умеют не все. Но я-то как раз умею!

А значит, я могу с ним бороться, противостоять ему.

Я – могу.

Я сильнее его.

Сильнее императорского колдуна, его проклятий. Я – дитя большой и запретной любви, рожденная в лодке обезумевших от злобы людей, выброшенная в море и выжившая, меня выкормили тюлениха и коза, я дважды ныряла в озеро Тун, и я сама выбрала свою судьбу: я – пряха Семи островов.

Мысли еще толкались в голове, беспомощно натыкаясь друг на друга, и мне хотелось скорее вернуться в свою комнату, чтобы задать Патиной книге вопрос, но в этот момент в коридоре закричали:

– Императору плохо! Позовите лекарей!

Мы переглянулись и бросились на крик.

Его Императорское Высочество Ронул

Во дворце царило смятение, советники толпились у дверей императорской спальни, и скоро разнеслась весть: император отправил гонца за своим главным лекарем.

– Он и есть его колдун, – шепнула Ралусу Рэлла. – Удача на твоей стороне. Хотя бы не надо тащиться в эти мертвые пустоши.

– Если только это не новая ловушка, – мрачно ответил Ралус и взял меня за руку.

Из императорских покоев вышел главный советник и с поклоном обратился к нему:

– Ваше Императорское Высочество, Его Императорское Величество ждет вас.

Ралус сказал Рэлле:

– Идите к себе.

Он зашел в спальню отца, а мы с Рэллой так и стояли у дверей, пока один из советников не зашипел на нее:

– Вы слышали, что вам сказал принц Ронул?

– Знайте свое место, советник Дойн! – осадила его Рэлла, но подтолкнула меня плечом, и мы вернулись в ее кабинет.

Мы не знали, чем занять себя, и обе молчали. Я вдруг подумала, что мы во многом похожи. Наверное, если Рэлла нырнет в озеро Тун, ее шрам будет такой же изломанный и кривой, как и мой. Я тут же спохватилась: где он появится, если у нее нет запястий?

Ралус пришел не скоро и был мрачнее тучи.

– Отцу действительно плохо, – сказал он. – Невозможно так притворяться. Он очень слаб, а еще… растерян.

– Растерян?

– Да. Будто он был абсолютно здоров, а тут вдруг этот приступ. Все это так странно.

– Что он сказал тебе?

Ралус тяжело вздохнул:

– Что, как ему ни противно, он вынужден передать мне бразды правления, пока не прибудет его лекарь и не поставит его на ноги.

– Он отдал тебе печать Империи? – спросила Рэлла.

– Нет, конечно! Он сжимает ее изо всех сил, и, кажется, только она и не дает ему умереть.

– Тогда его слова ничего не значат, – покачала головой Рэлла. – Без печати тебя никто не станет слушать: ни главный советник, ни начальник стражи, ни…

– Это мы еще посмотрим! – буркнул Ралус, но я видела, что он согласен с Рэллой. И тогда я спросила:

– Почему?

– Что?

– Почему ему противно, ведь он тебя для этого и притащил сюда? Мы должны быть на островах сейчас, помогать там и…

– Кажется, Рэлла права. Он и не собирался ничего мне передавать, он узнал про тебя и нашел единственный способ нас сюда заманить.

– Он мог просто похитить меня, привести силой.

Ралус покачал головой.

– Значит, не мог. Мне кажется, он боится. Он и теперь считает, что этот приступ – твоя месть за то, что он вторгся в твою голову.

– Что?!

Но Ралус не ответил. Он задумался о чем-то, потом тяжело вздохнул и сказал:

– Как же мне все это ненавистно!

Я развернулась и пошла к себе, мне надо было поговорить с книгой, посоветоваться. Но, уходя, я услышала, как Рэлла проговорила задумчиво:

– Я смотрю на Уну и не могу понять, кого она мне все время напоминает…

Ралус не ответил, ее вопрос повис в воздухе.

Пока император лежал в своих покоях в ожидании лекаря, Империей правил Ралус. Как я несу бремя пряхи, так и Ралус всю жизнь несет на себе бремя наследника престола, и только острова освободили его. Он боялся этой участи, он не желал быть наследником кровавой империи, но уйти от судьбы ему не удалось. Из ближайших городов и деревень к Семи островам потянулись обозы с мукой и овощами. Это было первое распоряжение Его Императорского Высочества.

– Мы помогаем тем, у кого отняли все, – так сказал он своим советникам, и я видела их недоуменные взгляды, их недобрые гримасы.

Я думала об островах, о Северных холмах, о Веретене и о той силе, которая мне почему-то дана. В один из тихих осенних дней я взяла перо Птицы, обмакнула его в чернила и записала в книгу сначала историю Тэлля, потом историю Птвелы, а потом и свою. Мы никогда не жили вместе, но встретились под одной обложкой, чтобы быть рядом друг с другом. В тот же вечер Виса принесла мне от Рэллы подарок – огромную корзину нежнейшей шерсти. В корзине лежала записка: «Тонкорунные овцы когда-то паслись на высокогорных пастбищах удивительной страны Хофоларии. Но наш дед уничтожил ее, закрыл всех ее жителей в тесных стенах Рилы, а всех овец перегнал на равнинные пастбища Пьятии. Так что их шерсть уже не так прекрасна, как раньше, но все же, надеюсь, тебе будет приятно прясть, моя маленькая пряха».

Мне разрешили присутствовать на совете, потому что Рэлла тоже была там. На нее поглядывали презрительно и недоуменно. А меня никто не замечал, и я тихонько пряла шерсть хофоларских овец, нежную и упругую. Я вспоминала горы и синие озера – и Тинбо с его внимательным взглядом.

– Зачем нам кормить своих врагов? – подал голос один из советников, уже немолодой, но весь какой-то лощеный и щегольски одетый.

– Семь островов нам больше не враги, – сказал Ралус. – Хватит бессмысленно сражаться за эти земли. Мы не победили их за столько лет, и мы больше не будем тратить на них силы. Империя истощена бесконечной войной. Нам нужно заняться делами внутри королевства, а не лезть в драку из-за горстки никому не нужных камней, раскиданных в далеком море. Империя должна снова стать королевством, вернуться в старые границы.

– Но… – начал было тот же советник, но Ралус перебил его:

– Советник Дойн, вы возглавляли совет финансов?

– Д-да.

– Вы не ослышались: вы его возглавляли. Идите вон! – рявкнул Ралус. – Мне не нужны советники, которые сомневаются в своем императоре!

Советник Дойн собрал дрожащими руками свои бумаги и поспешно вышел. Рэлла посмотрела на брата, но тот сделал вид, что не замечает ее взгляда.

– Кто еще хочет выразить сомнения по поводу моего решения относительно Семи островов?

Советники молчали.

– Отлично, следующий вопрос – закрытые города Рила и Рионела…

Когда совет окончился и в зале остались только мы втроем, Ралус устало откинулся на высокую спинку кресла. Рэлла покачала головой:

– Они убьют тебя.

– Я знаю. Поэтому я разослал гонцов и начал собирать своих людей. Если мы хотим все исправить, мы должны начать с дворца.

– Десятилетиями в нас воспитывали ненависть и презрение к Семи островам и к покоренным народам, а ты хочешь решить этот вопрос, просто поменяв советников?

– Ну, с чего-то же надо начинать, – беспомощно улыбнулся Ралус.

– Хорошо, что они думают, будто ты Ронул, и боятся, – вздохнула Рэлла и вдруг посмотрела на меня. – Ты скучаешь по дому, Уна?

«По дому…» Я не знала, где мой дом. Но я тосковала по Кните, Эльмару и девочкам. Я тосковала по желтой траве Птички, серому морю вокруг островов и по своим тропинкам на Веретене. Краски этого города били по глазам, слишком яркие, слишком выразительные, каждая – будто целая страна, они насыщали слишком быстро и утомляли меня. Я искала уединения и простоты и заходила в самые дальние галереи, переходы и коридоры императорского дворца.

Был среди них один, который особенно нравился мне. Все комнаты в нем были одинаково пусты. Стены, выкрашенные светлой краской, узкие окна. Я пряталась в этих комнатах, когда очень сильно уставала, пряла там или листала книгу.

Но я не сказала всего этого Рэлле. Есть мысли, которые должны оставаться только твоими.

Железные руки

Прошла неделя, императору не становилось лучше, а лекарь-колдун все не приезжал. Ралус отправил за ним отряд стражников и велел привезти силой.

Во дворец стали прибывать люди. Первым приехал Лура. Увидев меня, он воскликнул, будто наконец смог отгадать сложную загадку:

– Так вот что скрывал от меня Ралус! Вот кто ты есть – дочь Семи островов и великой Империи! Невероятное сочетание!

Я улыбнулась в ответ.

И увидела Тинбо.

Он смотрел на меня так, будто не было рядом ни Луры, ни стражников, будто мы стояли одни на самой высокой в мире горе.

– Рад, что с тобой все хорошо, – сказал он. – А я сопровождал Луру. На высоте у него кружится голова, – и он улыбнулся. «Их тоже принес Джангли», – поняла я, кивнула Тинбо, и почему-то мне опять захотелось его поцеловать.

– Ты останешься?

– Нет, – покачал Тинбо головой. – Очень много дел там… ну, ты понимаешь. Скоро зима. Мне нужно купить кое-что в столице, и мы сразу назад. Но, может, я еще приду до холодов. Нам надо хорошенько к ним подготовиться.

– А потом?

– Снег завалит перевалы, даже Джангли будет не пройти.

Тинбо посмотрел мимо меня. Я оглянулась: к нам приближались Рэлла с Висой. Лицо у Рэллы было взволнованное.

– Мне пора. – Он сжал мою руку, резко развернулся и пошел прочь.

Я смотрела ему вслед, пока Рэлла не подошла и не спросила:

– Кто это?

– Он пришел с Лурой. Просто сопровождал его.

– О чем же вы говорили?

– О снеге.

Чуть позже я подкараулила Луру около его комнаты и спросила:

– А вы знаете про все-все народы Империи?

– Ну… можно и так сказать.

– Правда, что хэл-марские женщины кладут новорожденным на живот кусочек белого мха?

– Да, я слышал о таком и дважды находил подтверждение, – важно кивнул Лура.

– А зачем они это делают?

– Сложно сказать. Может быть, отгоняют злых духов, но, скорее всего, белый мох обладает каким-нибудь свойством, помогающим при коликах.

– И они хоронят своих женщин, положив их в ящики на деревьях?

– Э-э-э… да, действительно, хэл-мары поднимают гробы на верхние ветки деревьев, возможно, для того, чтобы тело не досталось хищникам, хотя сами они верят, что так их женщины быстрее попадут в Великий лесной чертог, что прячется над макушками деревьев. Откуда ты знаешь про гробы на деревьях? Почему ты спрашиваешь?

«Ищу свою вторую бабушку», – хотела сказать я, но передумала. Запомнила новое слово: гробы.

– Хэл-марские женщины очень не похожи на других, – не дождавшись моего ответа, сказал Лура. – Они сами выбирают себе мужей, они горды и независимы.

– Рэлла говорит, они колдуньи.

– Да. Ходят о них такие легенды. Но думаю, что не могут все быть колдуньями. Просто они слишком другие, понимаешь? Непохожие на нас.

Я кивнула. Инаковость у меня в крови, ничего тут не поделаешь. Я для всех «другая».

– Ты чего-то недоговариваешь, маленькая хозяйка Семи островов, – сказал Лура ласково, и я вздрогнула от этого обращения. – Зачем тебе знать о хэл-марах? Впрочем, ладно, пусть, храни свои тайны, пряха. Но если хочешь найти хэл-маров, тебе надо в Рилу. Все они живут теперь в этом городе, все, кто выжил. Правда, – он помрачнел, – ничего хэл-марского в них не осталось… Империя вытравила из них связь с их землей, а без этой связи… – он махнул рукой. Но тут же улыбнулся и хитро прищурился. – Зато один синеглазый хофолар всю дорогу расспрашивал меня о тебе.

Я смутилась и захотела поскорее уйти.

Зашла в свою комнату, встала у открытого окна, и вдруг совсем рядом раздался знакомый клекот.

– Птица!

Она вернулась, она нашла меня! Птица села на подоконник и положила голову мне на плечо, тихонько застрекотала. Она рассказала, что летала на острова, что сначала там было очень плохо без Паты и без меня, но понемногу болезнь начала отступать, пока очень медленно, но все же. Будто кто-то снял с островов черную руку смерти. С Зеленой Земли потянулись обозы с едой, правда, жители островов поначалу боялись ее есть, думали, что она отравлена. Но голод был сильнее страха.

Я слушала и даже плакать не могла от облегчения. Я погладила Птицу по голове, налила ей воды. Она сказала, что отдохнет немного и опять полетит на острова, что она будет летать вот так, пока я не вернусь. Но сейчас мне нужно быть здесь, и пусть сердце мое не изнывает от тоски. Мое сердце должно быть занято другим сейчас.

– Чем? – спросила я.

Но Птица не ответила, уснула стоя. Я аккуратно перенесла ее на кровать, устроила гнездо из одеял. На следующее утро она улетела.

Однажды во дворец пришли бедно одетые люди, и стражники сначала не хотели их пускать. Но Ралус сам вышел к ним и спросил, кто они и откуда. Оказалось, эти люди пришли из тех городов, что отдавали свой хлеб Семи островам.

– Мы ничего не получаем от них взамен, а ведь скоро зима, и нам тоже что-то нужно есть! Мы помогаем врагам, а сами будем умирать с голоду?

– Разве они не платят вам драгоценными камнями, как это было раньше? Вы можете продать их.

– Ах, Ваше Императорское Высочество, там ведь почти не осталось людей, какая-то лихорадка выкосила половину островитян. Наши боятся уже и подплывать к островам, оставляют груз на плотах в море, а они потом забирают. Я думаю, что и добывать камни там некому.

– Я решу этот вопрос, – сказал Ралус. – Пока остановите обозы.

В тот же день за ужином, на котором присутствовали и Лура, и Барви, и еще пара вновь прибывших во дворец друзей Ралуса, с которыми я пока не познакомилась, Ралус сказал:

– Мне нужно ехать на острова, посмотреть, что там творится.

– Я с тобой! – встрепенулась я.

– Нет, моя дорогая, дорога назад сейчас слишком опасна, ты останешься здесь, – сказала Рэлла.

Я глянула на Ралуса. Это нечестно! Я попала сюда из-за него! На островах моя семья! Мне нужно домой! И почему Рэлла решает, где мне быть? Но Ралус молчал и избегал моего взгляда. А Рэлла продолжала:

– Зачем вообще туда ехать…

– Я должен знать, что там происходит, потому что там ждут моей помощи, потому что…

– Нас убьют без тебя, Ралус, – перебила Рэлла.

– Нет. Я окружил вас надежными людьми и не уеду, пока не буду уверен, что вы в безопасности.

Рэлла резко встала и ушла, не доев ужин. Виса положила ложку, виновато улыбнулась и поспешила за ней.

– Она боится, – сказал Лура. – И я могу ее понять. Этот дворец, император… от них веет жестокостью и ложью. Да еще и колдун вот-вот явится… Страшно даже мне. А ведь мне уже нечего терять.

– Кроме жизни, – усмехнулся Барви.

– Да, – задумчиво согласился Лура.

Весь дворец будто замер в ожидании. Прислуга, советники, стражники – все косились на нас с Ралусом и Рэллой и всех тех друзей Ралуса, что приехали сюда. Мы будто держали оборону крепости. И мне казалось, абсолютно все догадывались, что Ралус – это Ралус, а никакой не Ронул.

Ралус и Рэлла часто ссорились.

Однажды мы сидели втроем в кабинете Рэллы, и Ралус опять начал разговор, который быстро перерос в ссору.

– Мы оба знаем, что из меня получится плохой король, а из тебя – прекрасная королева!

– Безрукая королева!

Ралус поморщился:

– Мы оба знаем, что ты можешь обходиться без рук.

– Нет, не могу! – взъярилась Рэлла. – Как, скажи на милость, мне подписывать указы? Чем держать скипетр? Как…

– Я нашел в Риле удивительного мастера, – тихо и проникновенно сказал Ралус. – Он из пьятов. Он умеет из дерева и железа делать руки и ноги, которые крепятся к… в общем, они как настоящие, и если носить платье с длинными рукавами…

– Уходи, Ралус.

Если бы у нее были руки, она зажала бы уши. Но рук не было и не было Висы, чтобы сделать это за Рэллу. Я знала, что Ралус прав, и, когда он с нарочито вежливым и холодным поклоном вышел, я не пошла за ним. Я осталась, чтобы сказать:

– Он уйдет. Он уйдет все равно, и я тоже. Мы можем жить здесь год или два, какое-то время он будет выполнять свой долг, чтобы остаться в живых, защитить тебя и меня, свои начинания, все те указы, которые облегчили жизнь островам и другим народам. Но через какое-то время он все равно уйдет. Наша жизнь, моя и его, принадлежит Семи островам.

– Почему не Империи? Он родился и вырос в этом дворце, он Вандербут!

– Но он ей не принадлежит. Он сам выбрал свою родину и служит ей честно и от всего сердца.

Рэлла помолчала. Потом прищурилась, будто ей в голову пришла какая-то важная мысль.

– Он влюблен там в кого-то?

Я покачала головой: не в этом дело. Даже если и влюблен, вернется на острова он не поэтому.

– Он не может оставить меня тут одну! Меня живьем съедят!

Я рассмеялась:

– Они подавятся, Рэлла! И потом… они не посмеют. Ведь ты будешь их королевой.

Прошло еще два дня. Я бродила по парку, навещала с Ралусом могилу его матери, помогала разбирать письма, вышивала узор на Патином заплечном мешке, пряла удивительно тонкую пряжу из шерсти хофоларских овец, которые теперь паслись на равнинах Империи, прислушивалась к дворцу. Ралус отправил Барви на острова, и я передала с ним мешочек орехов, сушеных яблок и семян тыквы для Книты. Я очень надеялась, что они живы.

Рэлла не выходила из своей комнаты. Но на третье утро я увидела в окно, как они с Ралусом гуляют по парку и о чем-то разговаривают. В этот же день Ралус отправил надежного человека в Рилу, а портным велел сшить мне удобное дорожное платье. Потом они закрылись с Рэллой в кабинете и долго разбирали документы, спорили, но не сильно.

Я все чаще пряталась в коридоре пустых комнат – так я называла его про себя. Мне было почти хорошо здесь, и я ни разу тут никого не встречала, коридор был заброшенный и тихий. Мне было тяжело с Рэллой. Ее одиночество и несчастье расходились от нее, как волны, накрывали меня с головой, и почему-то я начинала чувствовать себя виноватой: в том, что у меня есть руки, что я пряха, что мои родители любили друг друга, что эта жизнь мне в радость. Ее присутствие тяготило меня, но вместе с тем я не могла без ее историй. Мы часто сидели в ее кабинете по вечерам, и она рассказывала мне о себе, о Ралусе и Ронуле, об их матери, обо всем, что окружало их тогда, в детстве. И о Тэлле. Я собирала по крупицам жизнь своего отца, и рассказы Рэллы были нужны мне как вода в жаркий день. Они были живыми, ее рассказы, живыми и удивительно настоящими, будто это и мои воспоминания тоже. И мне хотелось слушать их еще и еще.

Я не сразу поняла, что Рэлла принимает мое любопытство за привязанность лично к ней. Но чем больше она рассказывала, а я слушала, тем чаще она требовала меня к себе и обижалась, если я вдруг вышла без нее в сад или не рассказала, что делала утром. Она просила рассказывать ей все: что я видела, слышала, что я чувствовала. Мне было странно и тяжело, я не привыкла делиться и очень уставала от ее заботливого внимания. И я снова и снова сбегала в дальние коридоры и галереи, стараясь не думать, какими печальными будут ее глаза, когда она опять спросит меня, где я пропадала.

Я толкнула дверь комнаты, в которую еще ни разу не заходила, и вздрогнула: у окна стоял человек. Он тоже дернулся, но тут же разглядел меня.

– Уна?

Рэлла. Одна, без Висы. Что она здесь делала? Пряталась от всех, как и я? А может, здесь была комната умершей королевы и Рэлла приходила сюда, чтобы вспомнить маму и свое детство? Я огляделась. Комната была небольшой и очень просто обставленной: узкая кровать, стол, умывальник, два стула. Нет, это, конечно, не могли быть покои королевы.

– Что ты тут делаешь? – спросила Рэлла.

– Просто гуляла… хотела отдохнуть от… – Я запнулась, потому что в первую очередь отдыхала здесь от нее.

Рэлла кивнула и сказала:

– Раньше это крыло было отведено бастардам, подброшенным во дворец, но после того, как Тэлль и Ралус… – Она отвернулась, посмотрела в окно, потом сказала: – Это была комната Тэлля. Ты слушала мой рассказ о Тэлле так внимательно, что уронила веретено, и я подумала: вот славная девочка, она любит истории и сказки. А на самом деле ты его дочь! Ах, Уна, ты дочь Тэлля! Ралус сказал мне вчера. И как я сама не догадалась, ведь ты на него так похожа! Но я вбила себе в голову, что ты дочь Ралуса и…

Голос ее был ровный, даже какой-то отстраненный, холодный.

– После того как Тэлль и Ралус покинули нас, отец велел всем бастардам выметаться из дворца, а женщины теперь не подбрасывают на наши ступени младенцев с красной нитью на руке.

Рэлла помолчала, зябко передернула плечами, хотя холодно не было.

– Я очень любила Тэлля. – Она вздохнула. – Больше жизни, своей или чьей бы то ни было. Я часто думала, каково быть той, которую он любит, не просто жалеет, потому что ты несчастна и одинока, а любит всем сердцем. Быть той, чьим мужем он станет…

– Разве Тэлль не бастард вашего отца?

– Ралус уверен, что да. И, пожалуй, ему можно верить, ведь он знал Тэлля лучше всех. Он замечал какое-то еле уловимое сходство в их мимике и радовался, что Тэлль наш кровный брат. Но я… я не радовалась. «Мало ли чьим сыном он может быть! Через хэл-марский лес прошла вся наша армия!» – так кричало мое глупое сердце, забыв, что у меня нет рук и я все равно не стану его женой.

– Не в этом дело, – через силу сказала я. Мне было неловко от этой исповеди, будто я была виновата в том, что Тэлль полюбил мою маму, а Рэлле был сводным братом.

– Да, конечно, не в этом, – усмехнулась Рэлла. – Я часто думаю, что есть вещи, которых мне уже никогда не испытать. Не обнять родных людей, не научиться прясть, не стать любимой женой, не быть матерью. Уна… – она подняла на меня глаза. – Ты могла бы стать мне приемной дочерью. Если Ралус и правда передаст трон мне, ты станешь моей наследницей, наследницей Империи, и никто в целом мире не будет любить тебя сильнее, чем я.

Я молчала. Рэлла смотрела на меня, а я молчала. Ее боль, ее одиночество били по мне, будто острые камни. Она просила то, чего я не могла ей дать. Во мне не было любви к ней, она была просто еще одним человеком на моем пути, добрым, хорошим, но я не могла ей помочь. Она просила моей дружбы, моей любви, но мое сердце молчало. Мое сердце рвалось на острова, к Кните и ее детям.

Если бы Ралус, найдя меня на Веретене, привез сюда, отдал Рэлле и она вырастила меня, стала мне вместо матери, я никогда бы не знала, не помнила ни старика, ни острова, ни Птицы, ни Паты, ни Эльмара. Я забыла бы даже Ралуса, на моем запястье не белели бы шрамы озера Тун, и я не видела бы деревьев Литы, не познакомилась бы с Элоис и Эрли. И Тинбо. Я никогда бы не встретила Тинбо. Какой бы я стала тогда? У меня тоже есть то, что мне никогда уже не дано испытать. Такое есть у каждого человека.

– Прости, Рэлла. Я пряха Семи островов. Мое место там.

Рэлла горько усмехнулась, но ничего не сказала в ответ, снова отвернулась к окну. Я ушла, тихо закрыв за собой дверь.

Девочка со шрамом на запястье

Она появилась вместе с обозом, который пришел из Рилы. Угрюмый возница предъявил стражникам какую-то бумагу, и его пропустили во дворец. Ралус сам вышел их встречать. Он пожал вознице руку и учтиво поклонился человеку, что выбирался из повозки с большим ящиком:

– Мастер Чатур. Спасибо, что так быстро.

Следом выпрыгнула девочка.

– Кто это с вами? – насторожился Ралус.

– А, взяли попутчицу, ищет какую-то Тайрин Литтэр, очень просила подвезти, ну а мне же не жалко, места в повозке много.

Ралус кивнул стражникам, и они тут же подошли к девочке, встали с обеих сторон.

Она была старше меня, со светлыми, непривычно коротко стриженными волосами и одета в самую простую одежду, такую носят у нас на островах, но не в столице Империи Вандербутов. Какую Тайрин она ищет? Ту самую, что я встретила в горах? Зачем она ей? Со стражниками девочка пошла сама и испуганной при этом не выглядела, совсем наоборот: с любопытством озиралась, а увидев, что я ее разглядываю, улыбнулась.

– Кто это может быть? – пробормотал Ралус, глядя ей вслед.

– Не знаю, но, если она ищет Тайрин, надо с ней поговорить, – сказала Рэлла, подойдя к нам.

– Может, это вовсе не та Тайрин, с которой знакомы Уна с Лурой. Мало ли сколько девочек с таким именем живет в Империи.

– С именем почти исчезнувшего древнего народа? – Рэлла с сомнением покачала головой. – Думаю, что немного.

– Ладно. Уна, мы с Рэллой будем сейчас заняты, но ты можешь поговорить с ней. Я велел отвести ее в тронный зал.

– Этот человек привез Рэлле руки, да?

– Иди, Уна, нам некогда сейчас.

Я вздохнула и пошла. Мне тоже хотелось посмотреть на железные руки, но девочка, ищущая Тайрин, волновала сильнее. Лура говорил, что Тайрин из Рилы, и эта девочка приехала оттуда же. Может, это ее сестра или подруга? Может, она хочет поселиться в горной хижине?

Девочка сидела на ступеньках перед троном и разглядывала гобелены на стенах. Все они изображали битвы Империи с другими народами. Я не стала подходить к ней слишком близко, она тревожила меня, будто именно из-за нее начнутся в моей жизни самые большие и главные перемены. Девочка оглянулась, улыбнулась мне. Это была хорошая улыбка, мне захотелось улыбнуться в ответ, но сначала я спросила:

– Ты ищешь Тайрин? Зачем?

– А ты знаешь, где она?

– Ты не ответила на мой вопрос. – Девочка мне понравилась, и было трудно не включиться в ее игру, думать о своих вопросах, а не о ее, но у меня получилось.

– Да, я ищу Тайрин. Как тебя зовут? Ты живешь в этом дворце? Ты дочь короля?

– Зачем ты ищешь Тайрин? – я повторила свой вопрос, вдруг она успела его забыть или не услышала. Но тут же я увидела, что все она помнит, просто не хочет отвечать. Она вздохнула:

– Я ищу Тайрин, чтобы поговорить. Я не причиню ей вреда. Ты знаешь, где она?

– Да. Но это далеко. Как тебя зовут?

Девочка немного помолчала, прежде чем ответить, будто выбирала одно имя из множества, и ответила через силу, будто хотела соврать, но не смогла.

– Меня зовут Саша, но будет лучше, если ты станешь называть меня Си. Пожалуйста.

Я кивнула. Я тоже никому не доверяла свое второе имя – Эшвин. Только Пате и сказала. Оно оберегало меня, пока оставалось тайным. Я рассматривала девочку с двумя именами. У нее были светлые волосы, но не такие, как у жителей Семи островов, а как трава на Птичке. У нее были карие глаза, но светлее, чем у Ралуса и Рэллы. Интересно, откуда она?

– Ты приехала из Рилы?

Си поправила волосы, и я перехватила ее руку, повернула запястьем вверх: там белело четыре тонких шрама. Такие же, как у меня, только ровные, прямые.

– Ты пересекала озеро Тун! – воскликнула я и показала свое запястье.

Брови у Си поползли вверх, а глаза стали совсем круглыми.

– Кто ты? – выдохнула она и, кажется, пожалела, что не сдержала вопрос.

– Я Уна. Я скажу тебе, где Тайрин, если ты расскажешь мне, зачем она тебе нужна. И я почувствую, если ты соврешь.

Не знаю, почему у нее вытянулось лицо, ведь я просто сказала правду. Я на самом деле смогу понять, если она обманет меня. Правда, не знаю, смогу ли понять, в чем именно.

– А можно мне сначала умыться с дороги и поесть? – жалобно попросила Си.

Пока Си умывалась, я сбежала в комнату Тэлля. Я часто приходила сюда, когда точно знала, что Рэлла занята чем-то очень важным и я ее здесь не застану. Мне нравилось быть в этой комнате, садиться на кровать, где спал мой отец, гладить его стол. Мне хотелось почувствовать Тэлля, узнать его получше, услышать язык его комнаты. Но она молчала – слишком много времени прошло с тех пор, как он здесь жил.

Я носила мамино платье, читала ее книги, спала в ее постели у Книты. Но здесь, в комнате отца, не было ничего, что можно было бы унести на память о нем, сделать своим. Я вспомнила, как Рэлла стояла у окна, и тоже подошла к нему.

Отсюда открывался прекрасный вид, гораздо более величественный, чем из комнат Ралуса, Рэллы или моей. Улицы города сбегали с холма, блестела на солнце река, уходили к горизонту холмы. Вот так же и он, мой отец, стоял тут и смотрел на город, реку, холмы. И это то, что я могла сохранить на память о нем.

Здесь, в этой комнате, мне лучше всего думалось о Тинбо, о его горах и о себе самой. Я часто вспоминала Веретено и все, что знала о нем. Ралус говорил, что это особенное место, о котором никто на свете не должен знать. Он хотел скрыть его даже от Паты! Но почему? Несколько раз я спрашивала об этом, но Ралус ничего толком не объяснял. Я снова вспомнила наш последний разговор с Рэллой здесь. Она просила меня стать ее приемной дочерью, наследницей. Но разве я могла? И разве я хотела?

К обеду Рэлла вышла в перчатках. Они обтягивали ее новые руки из железа, она очень смущалась, нервничала, и Ралус, щадя ее чувства, хотел отослать всех, кроме меня и Висы, но Рэлла остановила его:

– Чем быстрее я привыкну, тем лучше. Лура, Руф, Мэт, останьтесь.

И они остались. Я подвела к столу свою новую знакомую и сказала:

– Это Си. Она приехала из Рилы и ищет Тайрин.

Лура подскочил на своем стуле:

– Ты работала у Гуты! А потом пропала!

Си нахмурилась, будто пытаясь вспомнить, кто этот человек, и наконец выдохнула в смятении:

– Мастер над ветрами, – и неожиданно присела в реверансе. – Я не ожидала увидеть вас при дворе императора Вандербута.

– О боги! Вы только подумайте! Что ты делаешь здесь? Это ты предала своего мастера?

– Я?!

Си не врала. Она сама была ошарашена, и слова вырвались быстрее, чем она успела поймать их за хвост:

– Мне рассказали, что его арестовали, а всех его учениц перевели на другие работы. Но я покинула Рилу задолго до этого!

– Интересно знать, как ты ее покинула! – опять взвился над стулом Лура.

– А вы?

Рэлла и Ралус переводили взгляд с одного на другого и не вмешивались. Я уже выслушала историю Си: она рассказала мне, как хозяйка взяла ее на побережье на каникулы, но пропала в море во время шторма. Си осталась одна и с тех пор скиталась по Империи, пытаясь найти хоть кого-то из знакомых. Родители ее давно умерли, поэтому самым близким человеком для нее стала Тайрин, с которой они работали в мастерской Гуты, перерисовывали книги. Но когда Си удалось вернуться в Рилу, оказалось, что вся семья Тайрин покинула этот закрытый город, и никто не мог понять как. Сама Си смогла выбраться, спрятавшись в телегу торговца механическими штуками, который ехал в столицу с заказом от самого принца Ронула. Я сказала ей, что торговец рассказал нам, что встретил ее на дороге. «Ну да, я ночью вылезла из его телеги, прошла вперед, пока он спал, а потом попалась навстречу, как бы случайно», – ответила Си. Я видела, что она врет. Я не знала, почему и зачем ей это, но чувствовала, что она не хочет нам зла, просто у нее свои цели, о которых мы не догадываемся. Что-то в ее словах было правдой, а что-то нет, но я все равно привела ее к столу. Мне хотелось понять ее, разобраться. И сейчас я не вмешивалась в ее разговор с Лурой, никто не вмешивался, тем более что разговор становился все напряженнее.

– Ты знаешь, что тебя повсюду разыскивает Джангли?

– Что?

– Ты задолжала ему книгу. Между прочим, он собирается тебя съесть.

Си фыркнула.

– Это не смешно, девочка. Ты нарушила обещание, данное джангли, а они этого не прощают.

– Я… послушайте, эта книга пылилась в его библиотеке сто лет, а мне она очень нужна! И я хотела ее вернуть, просто потом столько всего случилось…

– Тебе нужно было с ним договориться.

– Думаете, это возможно?

– У Тайрин получилось. Он чуть не съел ее, но потом почему-то вернул ей книгу, сказал, что книга выбрала ее своей хозяйкой и он не вправе изменить это.

В лице Си что-то дрогнуло. Я поняла, что только сейчас она и начала по-настоящему слушать Луру.

– Разве Тайрин в тот раз взяла такую книгу? – спросила она так, будто шла по краю топи. – Вроде это была самая обычная книга. Что-то про танцы. Может, я не очень хорошо разбираюсь в книгах, но это точно не была книга истин или что-то подобное.

– Тебе бы спросить об этом у самой Тайрин.

– Я очень хочу ее увидеть! – горячо воскликнула Си, и я позавидовала Тайрин. Они, наверное, были близкими подругами с Си.

– Когда буду возвращаться, захвачу тебя с собой, – усмехнулся Лура. – Только вот незадача: ведь именно там, рядом с Тайрин, и живет Джангли, который без устали ищет тебя, чтобы съесть.

– Я с ним тоже договорюсь, – без тени сомнения сказала Си.

Лура покачал головой:

– Ты разбираешься в джангли еще меньше, чем в книгах, милая.

Они замолчали и наконец взяли в руки приборы.

– Что ж… – сказал Ралус. – Если Лура знает тебя, а Уна считает, что тебе можно доверять, то добро пожаловать во дворец, Си.

Си всем понравилась. По-другому и быть не могло, это был ее дар, ее сила – люди тянулись к ней, как к теплу и свету, даже если она не обращала на них внимания. Мне бы тоже хотелось тянуться, но эта большеглазая девочка тревожила меня. Она говорила на одном языке со мной, но все ее слова будто бы имели еще один, второй, третий, четвертый смысл, иное значение, которое я не всегда понимала, но чувствовала, что оно есть. И вдруг я вспомнила: точно такое же чувство вызывал во мне Травник, отец Литы! Я решила, что буду приглядывать за Си еще внимательнее.

Она подробно расспросила меня о Тайрин, и хоть я и не хотела рассказывать, понимая, что выдаю чужую тайну, но сама не заметила, как выболтала все. Я рассказала даже про Тинбо! А ведь думала, что его имя запечатано в моем сердце намертво. Я произнесла его имя вслух и замерла, мне показалось, что мир изменится, а время потечет в другую сторону.

– А, и Тинбо там! Это хорошо, – отмахнулась Си, и я поняла, что она знает его, знает дольше, чем я, больше, чем я, глубже. Может, она держала его за руку или слышала, как он поет, рассказывает сказки, сердится, смеется. И ее не интересовал Тинбо, только Тайрин. – И что Тайрин тебе рассказывала? На каком языке вы говорили? На общеимперском?

Так она узнала, что для меня нет разницы в языках, я понимаю любой. Си очень удивилась, хотя я думала, что ее ничем не удивить. Она расспрашивала и расспрашивала меня об этом, пока нас не прервал Лура. Он пришел и сказал, что императору стало хуже, а ни один гонец, что был отправлен за лекарем, не вернулся.

– Ралус собирается ехать к нему. Он берет меня с собой. И тебя, Уна.

– А Рэлла?

– Она останется присматривать за троном и императором. Руф и главный советник помогут ей.

– Я тоже поеду, – встрепенулась Си.

Лура покачал головой:

– Поговори с Ралусом сама, но вряд ли он позволит.

Конечно, он позволил. Никто не мог отказать Си.

Проклятие Семи островов

Мы выехали на рассвете, верхом. Я никогда прежде не подходила к лошадям близко, но Ралус не дал мне времени испугаться, просто подхватил и усадил на лошадь. Она терпеливо ждала, пока я возилась в седле.

– Не бойся, – сказал Ралус, – лошадь не должна чувствовать твой страх.

Я и не боялась. Я пыталась нащупать язык, на котором мы могли бы поговорить. Я легла ей на шею, перебирала прядки длинной гривы. Лошадь подняла уши и фыркнула. Я почувствовала, что седло натерло ей бок, а уздечка больно давит на губу. Тогда я спрыгнула на землю и велела распрячь ее. Конюх уставился на меня в недоумении, а Ралус долго и нудно говорил, что так ездить нельзя, что даже опытные всадники не ездят без уздечек, что я упаду и разобьюсь, и много еще пустых, ненужных слов. Оттого, что Ралус был одет в непривычный нарядный сюртук, его слова казались еще более пустыми и ненужными. Но тут вмешалась Си:

– Ваше Императорское Высочество, Уна умеет понимать всех существ. Если лошадь пообещала, что не сбросит ее, значит, так и будет.

И опять все ее послушались. Теперь я могла скакать на благодарной лошади и наслаждаться ее радостью.

Снова дорога, снова за моей спиной мешок Паты, а в нем – ее веретено, ее книга, мамино платье, перо Птицы и кусочек сгоревшей карты. Все мои сокровища. Мы ехали по проселочной дороге, поднимая густую желтую пыль и не отвечая на поклоны людей, что бросали свою работу, чтобы приветствовать наследника императора, мы мчались через лес, прозрачный и равнодушный к путникам, мы выехали на пустошь, поросшую притихшей бледной травой, выгоревшей на солнце. Вдали, почти у горизонта, темнело пятно. Я почувствовала вдруг почти невыносимую усталость, но надо было ехать вперед, навстречу этому пятну. Мы скакали и скакали целый день, пока наши лошади не утомились настолько, что встали как вкопанные. Тогда Ралус велел становиться на ночлег, спрыгнул с коня и все всматривался в даль, пытаясь разглядеть это пятно.

Ночь прошла тревожно, в смутной дремоте, никто из нас не мог глубоко уснуть. Я слышала, как кто-то бродит неподалеку и что-то нашептывает траве и земле, но это все морок, морок и ворожба, а я сильнее ее, я пряха Семи островов, я пряха, выросшая на Веретене. Все свое детство я смотрела на Ворота смерти, меня не испугать призрачным шепотом, я знаю, что это просто наваждение и колдовство, но я сильнее его, я его сломаю. У меня заболел живот.

На рассвете мы тронулись дальше, и темное пятно вдруг приблизилось к нам само, приобрело очертания круглой приземистой башни под черепичной крышей без флюгера. Ралус посмотрел на Луру, и тот кивнул: да, это и есть дом лекаря-колдуна.

Мы подъехали к нему и спешились. Я попросила лошадей не разбегаться. Ралус постучал в тяжелую темную дверь и тут же толкнул ее.

Колдун, скрючившись, сидел в кресле у очага, в котором еле теплился огонь. Его ноги были укутаны толстым пледом. Ралус перешагнул порог, по-королевски не дожидаясь приглашения, огляделся. Это была просторная комната, напомнившая мне дворцовую кухню: длинный стол из массивных досок, высокий шкаф, скамья вдоль стены, узкое окно. Ничего, что выдавало бы дом могущественного колдуна. Да и сам хозяин выглядел скорее беспомощным стариком, чем человеком, способным погубить целый народ. Он глянул на нас, задержал взгляд на мне, на Си, хмыкнул:

– Так вот кто ко мне пожаловал…

Ралус подошел к нему очень близко, подбросил в огонь дрова. Они нехотя разгорелись.

– Благодарю, – сказал колдун.

Лура подтолкнул нас с Си к очагу.

– За тобой был послан гонец из дворца.

Колдун пожал плечами:

– Наверное, сгинул в пустоши.

Я вспомнила ночные шорохи и шепот, неясные тени вокруг нас.

– Я отправил отряд стражников следом.

– Я не сторож твоим солдатам, принц.

– Только не говори, будто ты не знаешь, что императору нужна помощь! Он не встает с постели и ждет тебя!

Колдун откинул плед с колен, и я увидела кривые, беспомощные ноги. Они явно были ему не по размеру. И сразу стало понятно, что он не может подняться со своего кресла, приехать во дворец, спасти императора. Ралус растерялся, но Си не так просто было сбить с толку.

– Кто развел вам огонь? Сами бы вы не дотянулись.

Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, а потом вдруг наклонил голову, будто в знак уважения:

– Ты ведь та, которую император считает пряхой? Для меня большая честь принимать тебя в своем доме. Прости, что внезапная болезнь не позволяет быть радушным хозяином. Я обездвижен и никак не могу подняться.

Было непонятно, всерьез он или издевается. Мы переглянулись. Он принял Си за пряху! Я хотела сделать шаг вперед к нему, чтобы разубедить, но Лура положил мне руку на плечо, останавливая, а Ралус еле заметно качнул головой: не стоит рассказывать колдуну, кто ты. Чем меньше он знает, тем лучше. Молчи, Уна, молчи и слушай. И Ралус повел с хозяином дома разговор о Семи островах и проклятии, которое тот на них наложил. Я поняла, что за этим он и приехал, а вовсе не для того, чтобы спасать от смерти своего отца.

Ралус: Я знаю, что проклятие – твоих рук дело. Ты придумал и наложил его, и теперь земля Семи островов бесплодна, как твоя коленка. Что это за проклятие?

Колдун: Я? Ты ошибаешься, сын великого императора. Мне даже делать ничего не пришлось, они всё сами.

Ралус (устало): Я прикажу тебя четвертовать.

Колдун (хихикнув): Кого ты обманываешь, Ралус? Слова не сделают тебя Ронулом. Ладно, ладно, я вижу, ты настроен решительно. Я все тебе расскажу.

Ралус: Правду!

Колдун: Клянусь рукой твоего отца, держащей скипетр, о наследник Империи Вандербутов! (Молчание.) Когда твой великий отец попросил меня помочь ему уничтожить Семь островов, мне пришлось поломать голову. Пряха, что жила там, так сильна, так фанатично предана своей земле, что всего моего мастерства не хватило бы, чтобы справиться с ней. Но другая пряха, та, что спрятала от нас Суэк, подсказала мне. «Используй ее же силу, – сказала она. – Всегда используй силу врага». Что ж, решил я, так и правда вернее. Пряха Семи островов верит, что все люди такие добренькие, такие хорошие… посмотрим! Я наложил на острова проклятие, и оно встало на страже, ждало своего часа. Пусть хоть кто-нибудь из островитян прольет невинную кровь на своей земле, и вся сила, с которой их пряха верила в людскую доброту, обернется моим проклятием. Не так уж долго мне пришлось ждать, принц. На одном из островов случилось страшное злодеяние: убили мать с младенцем, невинная кровь окропила землю острова, обильно полила ее. И как только это случилось, проклятие накинулось на этот остров и поглотило его. А уж оттуда расползлось по всем островам. Не так быстро, как нам бы хотелось, но тем не менее. Так что они сами виноваты.

Ралус: Будто вандербуты не убивали невиновных! Мой брат…

Колдун: О, убивали, и еще как! Но то были их враги, а люди островов убили своих, безвинно, точнее, придумав вину, которой не было. Они сами себя прокляли, а такое проклятие сильнее всех прочих, и…

Ралус: Как его остановить?

Колдун: …и его нельзя повернуть вспять.

Ралус: Я тебе не верю! Болезнь уже начала отступать!

Колдун: Это ненадолго.

Ралус: Должен быть способ! Отец обещал мне!

Колдун: Он был, но люди островов убили тех, кто мог им помочь. Такое вот хитрое проклятие: снять его может только тот, кого убили. А иначе проклятие будет шириться, пока не уничтожит всех, до последнего человека. Но они это заслужили, ты не находишь?

Ралус: Что нужно делать? Говори!

Колдун (вздохнув): Те, кто безвинно погиб от рук своих же соседей, должны простить их. Но не поплывешь ведь за ними к Воротам смерти.

Ралус: Нет. Не поплыву.

Он не смотрел на меня. В неясном свете огня его глаза казались черными впадинами на бледном лице. Ралус знает мою историю. Может быть, он один и знает ее от начала до конца. Да, меня убили, но я не умерла. Моя мама лежит с черным камнем на дне морском. Мой отец убит тем, кто считался его кровным братом. Но я – жива.

Я еще какое-то время стояла, оглушенная всем, что услышала, потом тихо вышла из дома. Колдун сделал вид, что не заметил, но я уловила его внимание, его интерес, его догадку. Тело не слушалось меня, будто было чужое.

Я стояла, смотрела в лицо пустоши, дышала воздухом, который после комнаты колдуна казался мне свежим, и снова и снова представляла, как мою маму тащат через весь Окаём, как стелется за ней алый след родовой крови, как она прижимает меня к груди и поет, а все – и те, кто ведут ее, и те, кто просто смотрят на это, – все они молчат и не вмешиваются. И только ее песня будет преследовать их до конца дней. Песня и проклятие. Которое они сами на себя наложили, позволив всему случиться.

Голос Ралуса вывел меня из оцепенения.

– Уна! – позвал он, и из травы вспорхнули две птицы.

– Уна! – прокатилось эхом по пустоши.

– Уна! – застучало у меня в висках.

Он взял меня за руку, выпалил:

– Семь прях да благословят тебя, девочка! Острова спасены! Они спасены, Уна, ты снимешь с них проклятие! Нужно всего-то простить, понимаешь? И все! Столько лет…

– Четырнадцать, – прошептала я, но Ралус меня не слышал.

– Я думал, нам придется высушить море и перевернуть мир, но надо только простить, Уна!

– Простить? – Я оттолкнула его руку и напомнила: – Они убили меня! И мою маму!

Ралус сразу успокоился. Лицо его сделалось строгим и печальным, но оставалось при этом решительным.

– Да. А мой брат убил моего лучшего друга и сводного брата. И я ношу сейчас имя братоубийцы, притворяюсь им, терплю все эти взгляды, полные страха, и я знаю, ради чего: чтобы выжили Книта, Сольта, Ида и Эльмар. Чтобы выжили Лурда и ее дочери. Чтобы выжили сотни людей, которых ты даже не знаешь и которые не знают тебя. Если еще не поздно.

Его последние слова наполнили меня холодом. «Если еще не поздно…» Как давно мы покинули острова? Что там творится сейчас? Живы ли Эльмар и малышка Ида? А Книта и Сольта?

– Я не умею прощать, – проговорила я. – Не знаю, как это делать. Я никогда не пробовала.

Ралус снова взял меня за руки и сказал:

– Я тоже не очень-то умею. Так и не научился за всю жизнь. Но мы спросим у Рэллы, у Барви, у Луры, мы будем спрашивать у всех подряд. Кто-то должен знать. Мы спасем их, Уна. Спасем острова.

Я не заметила, как из дома вышли Си и Лура. Я вглядывалась в пустошь и думала о словах Ралуса, о том, что может быть поздно. Очнулась от вопроса Луры:

– Что дальше?

Ралус положил руку мне на плечо и ответил не сразу. Он тоже смотрел в бесцветный горизонт, думал и молчал.

– Ралус, – поторопил его Лура, нервно оглядываясь на дверь дома.

– Умом я понимаю, – сказал Ралус, – что надо ехать во дворец. Но Уна и есть тот младенец, которого убили жители островов, но который чудом выжил. И сердце подсказывает мне, что надо искать кого-то, кто поможет Уне пройти этот обряд прощения, или как он там называется. Кого-то, кто научит ее. Но где искать и кого, я не знаю.

Теперь все смотрели на меня, а я опустила голову, чтобы не видеть их лиц. Наши лошади нетерпеливо фыркали. Им тоже не нравилось это место.

– Может быть, Тшула сможет помочь? – спросила Си осторожно.

– Тшула? Кто она?

– Я сама не знаю, но слышала от атуанцев в Риле, что есть такая… ммм… ведунья или волшебница. Они очень почитают ее, хотя многие говорят, что она – выдумка и сказка.

– Атуанцы, – проговорил Лура и кивнул. – Да, вполне может быть. Их верования очень… как бы это сказать… они восхваляют жизнь и процветание, а весь их культ направлен на…

– Где нам ее найти? – перебил Ралус.

– Наверное, в Атунском лесу. Вряд ли она живет в Риле. Я бы знал.

– Тогда поедем в Атунский лес. Хорошо, Уна?

Я кивнула. Си благодарно и с облегчением улыбнулась, и мы двинулись в путь.

Мы отъехали не так далеко от башни, когда я оглянулась и разглядела в верхнем окне силуэт колдуна. Он стоял, а за его спиной маячила темная тень, похожая на высокую старуху в черном плаще.

Си

Взгляд колдуна жег мне спину, и боль от него расползалась по пояснице, перетекала в живот. Меня будто резали ножом. Я легла на шею лошади в надежде, что станет легче, но она сердито фыркала, дергалась, будто хотела меня сбросить, будто я ей больше не нравилась.

На краю пустоши Ралус приказал остановиться. Была уже ночь, и мы все сильно устали. Боль в животе поутихла, я с удовольствием растянулась на спине, смотрела на звездное небо. Тело мое стало тяжелым и вязким, и я испугалась: вдруг колдун заколдовал меня? Вдруг я выгляжу уже не как Уна, а как какая-нибудь жаба? Я посмотрела на свои руки. Нет, они были такими же, как всегда. Да и все остальные смотрели на меня как обычно.

– Уна, передай мне хлеб.

– Тебе налить еще похлебки?

– Завернись в плащ получше, ночью будет холодно…

Скоро все уснули, и тогда я привстала с места. Еще во время ужина я заметила, что моя нижняя юбка намокла. Я боялась пошевелиться, не зная, чего ждать. На Скользящей Выдре много всяких больных было, и совсем беспомощных, тех, кто ходил под себя, тоже. Но я не беспомощна! Почему же из меня льется вода? Она – красная.

Я не сразу поняла, что это кровь. От ужаса я не знала, как поступить, я не могла найти рану и не могла понять, кто мог нанести ее мне. Может, это месть колдуна? Но что я ему сделала? Я отошла от костра, спряталась в чахлых кустах, скатала из глины лепешку и залепила место, из которого шла кровь. Опять вспомнила маму.

Когда я жила у Литы, она рассказывала мне, как рожают детенышей козы и собаки, она часто помогала им, если козлята или щенки застревали и не могли родиться сами. Я ни разу не видела, как это происходит, но, слушая рассказ того рыбака, легко представила, откуда у моей мамы шла кровь, пока ее тащили через Окаём. Но почему у меня сейчас так же? Ведь я никого не родила!

Резкая боль внизу живота опять скрутила меня, и я упала в пыльную траву, обхватив себя руками. Может, я теперь умру?

– Уна…

Си позвала меня тихо и встревоженно. Она нашла меня по следу.

– Уна, ты в порядке? Уна…

Ловкие пальцы Си ощупали меня, приподняли юбку платья, она выдохнула, вроде бы даже с облегчением, потом спросила ворчливо:

– Почему ты не подготовилась?

Я лежала на земле, все так же скрючившись. Живот отпустило, но страх и стыд не давали мне поднять голову, посмотреть на Си. Я не понимала, чего стыжусь, но запах моей крови был неприятный, мне не хотелось, чтобы хоть кто-то был со мной в эту минуту. Си приподняла меня и попыталась заглянуть в глаза. Я была словно окаменевший тролль и только отворачивала лицо.

– Уна! – голос Си вдруг посветлел. – Ты… у тебя в первый раз?

В первый раз? А кто-то может истекать кровью много-много раз? Истекать и все-таки выжить? Я расцепила руки. Си посадила меня. Она сидела на корточках передо мной, смотрела очень ласково и улыбалась.

– Ты ничего про это не знаешь, да? – спросила она. – Никто не рассказал тебе, как взрослеют девочки?

– Взрослеют? – я еле разлепила губы.

– Да, – она опять улыбнулась. Немного снисходительно, но очень тепло. – Ты просто стала взрослая, Уна. Твое тело выросло и подало тебе знак, что теперь оно может рожать детей, быть мамой. Ой, я не имею в виду, что прямо сейчас. Но вообще, понимаешь? Когда-нибудь потом, когда ты совсем вырастешь и встретишь мужчину, которого полюбишь, и захочешь выйти за него замуж, и тогда твое тело будет готово, чтобы…

Она говорила еще что-то, но я уже не могла сосредоточиться. Перед моими глазами стоял Тинбо. Когда-нибудь я снова встречу его, я скажу ему, что теперь я взрослая, что я гожусь ему в жены, что я могу родить ему много-много детей, и они не будут одиноки… Я сглотнула, посмотрела на кровавое пятно под собой. Почему любовь и рождение идут через кровь?

Си протянула мне руку:

– Не бойся. Мы все постираем сейчас, а остальное… просто присыплем пылью, никто ничего не заметит. Потом я научу тебя, что нужно делать. Это не последний раз, Уна. Такое будет происходить примерно раз в месяц.

– Раз в месяц?! – ужаснулась я. Си тихонько рассмеялась. Почему ей весело?

Си помогла мне все прибрать, мы постирали в болотце мою юбку, я переоделась в мамино платье, а потом мы вместе разорвали на узкие полосы рубашку, в которой я была. Си дала мне свои запасные панталоны, и, пока я переодевалась, она рассказывала, как работает тело каждой здоровой женщины. Тут проснулся Ралус, спросил, почему у нас лица, будто мы затеваем вселенскую шалость, и неожиданно мы с Си рассмеялись. Мы смеялись и смеялись, просто хохотали до упаду, и в эту секунду я поняла, что у женщин есть много секретов от мужчин, маленьких тайн, которыми их одарила природа, чтобы они чувствовали свою общность, свою близость друг к другу. Я взяла руку Си и сжала ее. Она улыбнулась мне в ответ.

Лошади, вырвавшись из морока пустоши, бежали весело, и Лура сказал, что уже сегодня мы подойдем к стене Атунского леса.

– Я думала, это фигура речи, – пробормотала Си, когда в предзакатный час мы остановились у древесной стены.

Огромные неохватные стволы росли так тесно друг к другу, что смыкались в сплошную стену, и я не смогла втиснуть между ними ладонь. Пока пыталась, я почувствовала их чрезмерную наполненность, распирающую живость, пресыщенную силу и – усталость от всего этого.

– Нам точно нужно на ту сторону? – спросил Ралус, и мы с Си хором ответили:

– Да.

А потом улыбнулись друг другу.

– Как вы спелись, – буркнул Ралус и спешился.

– Может быть, где-то есть вход, – пробормотал Лура и пошел вдоль стены в одну сторону, Ралус двинулся в другую.

– Я попробую забраться, – сказала Си и ловко полезла наверх. Я засмотрелась, так красиво у нее это выходило. Но деревья устремлялись в самое небо, и даже если у Си получится, то ни я, ни Ралус с Лурой не сможем попасть туда таким способом.

«Надо их попросить пропустить нас, – поняла я. – Наверняка у деревьев тоже есть язык. Лита говорила о деревьях так, будто они были живые молчаливые великаны. Я должна услышать их язык и понять его».

Я выбрала одно из деревьев, узор его коры понравился мне больше всего. Прижалась к нему вся – животом, грудью, щекой. Дерево дышало ровно, спокойно. Я подстроилась под его дыхание. Мерное, долгое. Вдох и выдох, равный целой вечности. Я увидела древние сны дерева, его сокровенные мысли. О сочной земле, о ветках, которые сплелись с ветками других деревьев так крепко, что сквозь них не видно солнца. О верхушке, что хочет тянуться ввысь, к небу, но склоняется вниз под тяжестью наполненных семенами шишек, а шишкам некуда падать, они застревают в переплетении ветвей. Их клюют птицы, собирают белки и бурундуки, но никто не может справиться с изобилием, которое дает эта земля. Когда-то деревья встали на защиту людей и себя, сотворили древесную стену, чтобы огонь и мечи императорской армии не добрались до сердца леса, но сегодня они задыхаются в плену выстроенных границ. «Деревьев много, а людей все меньше», – поняла я и попросила чуть-чуть древесной силы, чтобы облегчить их ношу. Я смогла поймать нить, ведущую к тайнам их древнего языка, и тогда…

Деревья будто бы вздохнули и отодвинулись друг от друга на один шаг. Меня окатила невидимая волна, я будто переполнилась воздухом и силой, тело качнулось, Ралус, который как раз вернулся, подхватил меня и прошептал:

– Как ты это сделала?

Между деревьями открылась узкая щель, в нее по очереди протиснулись и я, и Ралус, и Лура. Мы покричали Си, но она не ответила.

– Возможно, она уже там, – сказал Лура. – Я видел, она скакала по веткам, будто белка.

Лошадей пришлось оставить, проход был слишком узок для них, да и деревьям не понравилось бы, что лошади топчут их землю. Мы втроем шли по сумеречному коридору между двух стволов, а Лура все шептал без конца:

– Как тебе удалось? Это магия? Что ты сделала? У тебя были в роду хэл-марские ведьмы? А хофолары? Погоди, ты из атуанцев?

– Тихо! – велел Ралус.

Туннель закончился, мы вышли на поляну, затененную кронами деревьев. На поляне стояли люди. У каждого в руках, даже у старух, была палка. Они кольцом окружали Си.

Тшула

– Э-е-е-ей! – закричал Лура и бросился к Си.

Он хотел растолкать людей с палками, встать рядом с ней, но ему не дали, оттеснили и угрожающе выставили вперед свои дубины.

– Прекратите! – выкрикнул Ралус. – Мы просто хотим поговорить!

На его крик обернулись все, и я видела, как меняется выражение их лиц: недоумение, невозможность поверить, растерянность, страх, ужас.

А потом они преклонили колена.

Сначала один из них, самый высокий, с солнечной головой, потом остальные: старики, женщины, мужчины – все! Они смотрели на Ралуса с ужасом, которого я еще никогда не встречала. Ралус был принцем Вандербутом. Они могли ничегошеньки не знать о болезни императора, но лицо полководца Ронула, жестокого и непобедимого, наследника престола, его алый сюртук с вышитыми золотом гербами говорили сами за себя.

Мне стало их жаль.

Их окружали всесильные деревья, а они тряслись от страха перед одним-единственным человеком. Да, он мог привести к стене армию, но сейчас-то он сам по себе и еле-еле попал сюда! Мне было тяжело дышать, этот лес давил на меня, будто каменная глыба, мысли путались, но еще тяжелее было смотреть на сильных, рослых людей, которые так безропотно готовы подчиниться человеку просто потому, что… почему? Я не могла понять. Он был не сильнее и, может быть, не умнее их, он не умел сам колдовать, он не мог причинить им вреда… Меня подташнивало.

– Встаньте с колен, – устало сказал Ралус. – Я пришел не воевать с вами, а поговорить.

Самый высокий человек чуть приподнял свою солнечную голову, столкнулся с Ралусом взглядами и опустил глаза. Си и Лура подошли к нам.

– Позвольте мне, Ваше Императорское Высочество? – звонко спросила Си, и Ралус, поморщившись, кивнул. – Люди Атунского леса! Мы не хотим вам зла и обещаем, что не потревожим ваше уединение. Мы ищем женщину по имени Тшула. Мы знаем, что она живет среди вас.

Пожалуй, короткая речь Си вызвала среди атуанцев еще большее смятение, чем появление наследника императора. Они встали с колен. Они подняли свои палки. По их глазам я прочла, что они готовы забить нас этими палками до смерти, лишь бы не выдать Тшулу, даже если под их стенами стоит императорская армия и лес будет сожжен дотла. Мы попятились. Ралус попытался их успокоить:

– Атуанцы! Я, наследник императора Вандербута, приказываю вам остановиться!

Они его будто и не услышали. Они двигались на нас, и из-за их отчаянья, страха, горя я не могла разобрать язык, на котором они думали, а деревья молчали, словно враз онемев.

– Лура, что нам делать? – еле слышно спросил Ралус.

– Молиться всем богам, которых ты еще не прогневил, – мрачно ответил Лура.

Си взяла меня за одну руку, Ралус за другую.

– Уна, – сказал он, – я прикрою тебя, а ты беги, беги со всех сил, договорись с деревьями, уходи отсюда как можно скорее и…

Что-то изменилось в воздухе леса, он будто стал свежее. Повеял легкий ветер, он разомкнул огненный обруч, сжимавший мою голову, и я увидела, как на поляну выходит женщина. Она была огромная, словно дерево, и такая же нерушимо спокойная. Проходя мимо атуанцев, она опустила палку одного из них, и все остальные опустили их сами. Она подошла к нам очень близко, присела на корточки перед Си и улыбнулась.

– Я видела тебя во сне! – воскликнула Си.

– Нет, – сказала огромная женщина. – Это я приходила к тебе во сне. Не знала, с кем еще поговорить, чтобы меня услышали.

Она повернула ко мне голову. У нее были зеленые глаза. Заглянув в них, я вспомнила поляну на своем острове, осенью на ней поспевали красные ягоды, но весной она зеленела таким же ярким цветом.

– Тебе трудно, маленькая пряха. Нечем дышать, – сказала Тшула и положила ладонь мне на голову. Сразу стало легче.

Тшула посмотрела на атуанцев:

– Они пришли ко мне. Поселите их в доме Той, что меняет лица, и принимайте как дорогих гостей.

А потом она снова повернулась к нам и спросила Си:

– Ты нашла ее?

– Нет, но Уна знает, где искать.

Нас поселили в доме, тесном, но уютном. Солнечноголовый растопил очаг, принес целый котел вкусного густого супа.

– Это Бунгва, – сказала Тшула. – Он глава атуанского народа.

Бунгва поклонился нам и ушел. А Тшула осталась, она смотрела, как мы ели, и слушала, что мы рассказывали. Особенно внимательно – про то, как император узнал имена Тайрин и Литы и что с ним стало потом.

– Столкнулись две воли – твоя и императора. И ты оказалась сильнее, – сказала Тшула. – Я думаю, что он не выживет, Уна.

– Я не хотела его убивать! Я только хотела, чтобы он больше не лез в мои мысли!

– О нет, его убила не ты! Его убил страх. Его собственный страх, что есть кто-то сильнее и могущественнее его, кто-то, с кем он не в силах совладать.

Тшула посмотрела на Ралуса, потом на Си.

– Хорошо, что вы пришли ко мне. Я помогу Уне пройти обряд прощения, а вы поможете мне найти Тайрин.

Лура пожал плечами:

– Ее не надо искать, мы знаем, где она, но она не покинет свою Хофоларию.

– Она ушла отсюда с нашим человеком.

– Он погиб, – вздохнула Си. – Когда их схватили и отправили в тюрьму, Тайрин хотели расстрелять, потому что думали, что она ведьма, но ваш человек заслонил Тайрин от пуль, спас ее.

Тшула прикрыла глаза. Ей было больно. Я услышала, как в лесу поднялся ветер и много листьев оторвалось от веток, закружилось между деревьями. Где-то раздался женский плач. Порыв ветра заглушил его.

– Он любил ее, – прошептала Тшула. – Он встал бы между нею и пулями снова и снова. Мы его не забудем.

Тшула достала из рукава большой черный клубок и бросила его в огонь. Запахло паленой шерстью. Лура закашлял.

– Я так ждала их! Мое ожидание было черным и тоскливым, будто пряжа знала заранее, что мне не суждено увидеть их больше…

– Ты тоже пряха? – спросил потрясенный Ралус.

Тшула помедлила с ответом, посмотрела на меня, на Си, наконец сказала:

– Я не должна была ею становиться. Но когда одна из настоящих прях закрутила свою нить так, что та запуталась, завязалась узлами, и мир полетел в тартарары, послушный ее воле, мне пришлось научиться прясть, чтобы держать веретено за нее.

– Вы говорите о сбрендившей пряхе из Суэка? – спросила Си.

– Да, о ней. Ты знаешь ее?

– Нет, но моя подруга, Кьяра, знает.

– Похоже, ты дружишь с целым миром, – проворчал Лура. Си не обратила внимания на его слова.

– Кьяра говорит, что сбрендившая пряха сгорела вместе со своим храмом, – сказала она.

– О нет, это вряд ли, – грустно улыбнулась Тшула, наклонилась и подняла с порога горсть желтой хвои. Через минуту у нее в руке вертелось веретено, струилась между пальцами желтая нить. – Я бы почувствовала.

– У вас хорошо получается, – сказала Си.

– Да, теперь уже да. Но я пряха поневоле, а хуже этого только быть… как ты сказала? Сбрендившая пряха? Да, хуже только это. Я люблю деревья больше, чем людей, я понимаю их, знаю, чувствую. Я пряду сейчас, потому что, кроме меня, некому. И мне нужна Тайрин.

– Вы думаете, она сможет сменить вас? – спросил Ралус.

– Тайрин? О да, конечно! В этой девочке дремлет невероятная сила, – она улыбнулась мне. – В каждой из нас. Весь вопрос только в том, готовы ли мы ею воспользоваться, захотим ли.

Пока Си обдумывала эти слова, я сказала:

– Тайрин не захочет вернуться сюда. Она хочет жить в Хофоларии, это ее страна.

– Я знаю. Она не захочет вернуться сюда без Далвы, а я не могу выйти отсюда, не могу оставить свои деревья. Но кто же научит ее прясть?

– Разве нельзя научиться самой?

– Разве ты смогла сама?

Я вспомнила руки Паты, ее легкие движения, почти неуловимые, когда она черпала рассветный воздух, чтобы вплести его в свою пряжу. Нет, я бы не смогла. Тшула заговорила вновь:

– Мы должны передавать знания, передавать тому, кто захочет их взять. Нельзя жадничать.

Она глянула на притихшую Си:

– Хочешь, я научу тебя?

– Меня? Нет, я же не пряха. Я следопыт, мое дело – дороги, – рассеянно сказала Си.

Она явно размышляла о чем-то таком, что было для нее важнее Тшулы и всех прях мира.

– Иногда, – улыбнулась Тшула, – мы просто не разрешаем думать о себе как-то иначе, чем привыкли. И если честно, твое дело вовсе не дороги, а люди.

Си не ответила, будто не услышала, а я подумала, что уже второй человек принимает ее за пряху. А вдруг они правы?

Я не успела как следует подумать об этом, как заговорил Ралус:

– Когда ты проведешь обряд? Это нужно сделать как можно скорее!

– Еще не время, – безмятежно ответила Тшула и посмотрела мне в глаза. Я хотела ответить, что да, еще не время, что я не знаю, как их простить, но я должна, ведь на Семи островах каждый день умирают люди, потому что, сами того не зная, прокляли себя, но ведь не все, не все они, и дети, например, ни в чем не виноваты… Но я не успела ответить – в дом вбежала девушка, высокая, тонкая, она встала перед Си и выпалила сердито:

– Так вот куда ты пропала! Подалась во дворец императора! А мы тебе верили! Тайрин тебе верила!

История Ауты

Си сделала странную вещь: она обняла эту сердитую девушку. В ответ на гневное обвинение она просто ее обняла, как лучшую подругу. Мне до сих пор странно было видеть, как люди обнимают друг друга, но Си умела делать это так, что объятия казались самым нормальным и естественным, что может сделать человек. Девушка хотела ее оттолкнуть, но вдруг лицо ее исказилось, и она расплакалась. Си посмотрела на нас с Тшулой и повела девушку в лес.

– Ничего, – сказала Тшула. – Пусть поговорят.

– Почему она плачет?

Тшула вздохнула:

– Это Аута. Она с родителями только недавно пришла к нам из Рилы. Рила страшный город, город-клетка, город-тюрьма, хуже него только Рионела… Но Аута любила его, она там выросла, она не хотела уходить.

– Почему же ушла?

Тшула пожала плечами, потом снова погладила меня по голове, и мне стало чуточку легче дышать.

– Ты целительница?

– Нет, просто я могу помогать… когда могу. Я думаю, Аута уже успокоилась, иди, сходи за ними. Скоро старейшины позовут нас на большой обед, мы будем вспоминать Далву – так звали того, кто погиб, спасая Тайрин. Пусть Аута и Си тоже придут.

Я нашла Ауту и Си у полуразрушенного шалаша. Они сидели на пороге, о чем-то говорили и замолчали, стоило мне приблизиться. Мне стало неловко, что я помешала, но я не знала, как теперь уйти. Тогда Си улыбнулась и сказала:

– Это Аута, она из города Рилы, мы давно с ней знакомы, а еще она подруга Тайрин. Садись с нами, Уна.

Мне показалось, что Аута не очень-то довольна, но не стала возражать Си.

– А потом? – спросила у нее Си и пояснила мне: – Аута рассказывает, что было в Риле после побега Тайрин.

– Тайрин сбежала? – удивилась я. Там, в горах, в ней было столько силы, столько гордости и отваги, что казалось, будто нет такого места, из которого она могла бы бежать поджав хвост, наоборот: она разрушила бы это место, подчинила бы его себе.

– Тайрин рассказала всем правду, – вздохнула Аута. – Точнее, написала ее. Оказывается, мастер Гута научил ее читать и писать. Нам сказали, что он хотел на ней жениться, не знаю, мы не очень в это поверили, все-таки он такой старый, а Тайрин любила Лайпса… Но если честно, мастер Гута всегда был к ней снисходителен и часто смотрел, будто и правда влюбился.

– Что было с вами?

– Нас всех арестовали сначала. Даже тех, кто уже не работал в мастерской Гуты. Допрашивали. Бьёке поколотили, но думаю, она просто дерзила им. Ты же знаешь Бьёке.

– Да, это на нее похоже, – улыбнулась Си. – Сильно поколотили?

– Не очень. Зубы целы. Они пытались выяснить, кто еще умеет читать, кто что знает про Тайрин. Может, я неправильно поняла, но они с чего-то решили, что она хофоларка. А они ведь давно исчезли! И сестра ее замужем за хэл-маром, а все знают, что хэл-марки берут в мужья только своих парней.

Аута вздохнула, Си обняла ее.

– Но вообще, меня быстро отпустили, – продолжила Аута. – Перевели в огородный цех. Я целыми днями перебирала гнилые овощи.

Аута зажала рот руками, будто одно воспоминание об этой работе вызывало рвоту.

– А потом?

– Потом к маме пришла Улата. Родители ничего мне не говорили, боялись, наверное, все-таки я была под особым надзором, мне даже пришлось сжечь мои альбомы с рисунками, так жалко… В общем, однажды они просто разбудили меня среди ночи, я ужасно испугалась, думала, опять арест, а они – мешок за плечи, темный плащ и вытолкнули меня из города через лазейку, ту самую, что Мэтл нашел. Я ни с кем не успела попрощаться! – лицо Ауты скривилось, будто она вот-вот заплачет.

– Это было бы опасно, – рассудила Си, но я видела, что это Ауту не утешит. Она оставила в Риле свое сердце.

– Они должны были спросить меня! Может, я не хочу жить в этом их душном лесу?

– Хочешь до конца жизни перебирать гнилые овощи?

– Нет! – выкрикнула Аута и опустила голову. – Я хотела сбежать, но с Гибо! Мы бы устроились где-нибудь в Глетбуне, я бы рисовала на заказ, а он поступил бы в красильщики… А теперь они выдадут меня замуж за одного из здешних, «чтобы народ Атунского леса жил в веках»! Это та же клетка, что и Рила, только еще хуже, Си!

И Аута опять заплакала. Ее боль и обида растекались по лесу, тревожили деревья. Я не понимала, но чувствовала ее горе.

А потом вспомнила Тинбо.

Он был первый человек, которого я поцеловала, потому что мне очень-очень захотелось. Не в благодарность или утешение, а потому что хотелось прикоснуться к его щеке, почувствовать его запах, запомнить его глубже, чем просто глазами. У Ауты тоже есть такой человек, и он остался в Риле. Я представила, что никогда больше не увижу Тинбо, и мне стало больно.

– Это жестоко, – выдавила я.

Си кивнула.

– Надо сказать Ралусу: пусть велит атуанцам разрушить стену, пусть все жители живут свободно и с кем хотят! – И я рассказала, как Бунгва попросил меня уговорить деревья снова сомкнуться, закрыть проход, и я попыталась, но у меня не получилось, деревья не послушались меня. – Может, даже деревья устали стоять стеной? Пусть Ралус велит им освободиться!

Аута подняла голову и с надеждой посмотрела на меня, но Си вздохнула:

– Вряд ли Ралус будет вмешиваться в их дела.

– Он должен! Он будущий император!

– И освободиться нельзя по приказу, Уна. Да и мы здесь совсем не за этим…

Но я уже вскочила на ноги. Почему мы должны спасать острова, а Атунский лес – не должны? Он умирает точно так же, только без свежего воздуха! Я решила, что буду уговаривать Ралуса, пока он не согласится.

Клубок серых ниток

Тшула разбудила меня на рассвете. Я услышала ее шепот в своей голове:

– Пришло время обряда, пряха.

Я открыла глаза и осмотрела хижину. Тихо похрапывал во сне Ралус, сопел Лура, неслышно дышала Си. Я встала, взяла бабушкин мешок и вышла в лес. Поздней осенью, темнотой и долгими морозами, которые вот-вот обрушатся на эти тропинки и деревья, пахло утро. Тшула ждала меня. Она взяла меня за руку, и мы пошли в глубь леса. Тшула несла на плече прялку, я нащупала в мешке веретено Паты. Медленно светало. Серый свет нехотя пробирался через сплетение ветвей, высвечивал стволы деревьев. Я вдруг очень отчетливо вспомнила свой остров, все его тропинки, и стылый зимний воздух, и небо без края, и крики птиц. Я поняла, что хочу вернуться туда.

Тшула остановилась у поваленного дерева, села, пристроила прялку.

– Садись рядом со мной, Уна, держи свою нить, вот так.

Я села. Донце прялки было теплым. Тшула протянула мне нить. Я умела прясть, я хорошо пряла, я знала, что я пряха с рождения, это моя судьба, но сейчас мне было очень страшно, будто я впервые увидела кудель.

– Твое тело повзрослело, Уна, теперь должна вырасти твоя душа. Не бойся. Просто вспомни, для чего ты это делаешь.

Я прикрыла глаза. Книта, Сольта, Ида, Эльмар. Рилф, Чио, Мьёрке, Лурда и ее дочери. Все, кто еще жив, все, кто уже умер. Пата. Я делаю это, потому что Пата всю свою жизнь охраняла острова, как умела, а теперь умерла. И больше некому встать на их защиту.

– Я не знаю как. Колдун сказал, я должна всех простить, но я не умею.

– Подумай о них. О том, какими они были, чем жили, что любили, кто любил их. Представь, какими они были малышами, как росли. Какими глазами на них смотрели их матери. Попробуй понять, почему они сделали то, что сделали.

Тшула говорила тихо, будто листва шелестела, а я вдруг представила Ралуса и Ронула, которые росли в холодном огромном дворце, и тень отца ежеминутно закрывала им солнце, сгущала мрак. Две тихие искры в этом мраке – мать и сестра, но и эти искры гаснут для Ронула в еще одной тени: он – младший, неинтересный для отца и вспыльчивый, злой для матери, вся их любовь достается старшему, доброму и нежному Ралусу. Любовь отца – по праву рождения, он первенец, он наследник. Любовь матери – потому что она никогда не видела в нем отцовской жестокости и жадности. А Ронул остался ни с чем, одинокий, сердитый ребенок, слишком самолюбивый и дерзкий, чтобы быть покорным своей судьбе.

– Он не родился взрослым и жестоким, – поняла я. – Он решил стать таким, чтобы угодить отцу, раз уж не мог добиться искренней любви матери, ее сердце было занято Ралусом, а потом – Рэллой.

Тшула кивнула.

Я вспомнила слова рыбака с Патанги: «Это же Птвела. Она пела у меня на свадьбе. Как же так вышло, что теперь мы скручиваем ей руки и сажаем в лодку тайком от всех?» Он до последнего сомневался в том, что их решение – правильное. Но не смог повернуть, не смог преодолеть ненависть к вандербутам и страх перед ними. Может, этот человек еще помнил Семь островов цветущими и богатыми, он видел, как с каждым годом его родина, его земля скуднеет, каменеет, умирает. Что чувствовала бы я, если бы видела это, знала причину или думала, что знаю? Если бы была уверена, что все дело в прекрасной девушке, которая носит под сердцем дитя заклятого врага, и стоит только убить их, как острова снова будут жить?

– Ты знаешь этих людей? – спросила Тшула. – Тех, кого ты должна простить?

Я помотала головой, потом ответила:

– У некоторых я знаю имена.

– Вот и хорошо. Пожалуйста, повторяй за мной и называй по имени всех, кого знаешь, – сказала Тшула и потянула нить.

Она тянулась через ее руки, такие большие и теплые, привыкшие сажать древесные семена и помогать им расти. Тшула выбрала быть пряхой, потому что кто-то же должен держать этот мир. И я должна научиться у нее так же, как я училась у Паты. Я вспомнила человека, который рассказал мне про мое рождение и про мою первую смерть. Его имени я не знала, но помнила тех, кто был с ним в той лодке. Тшула начала говорить, а я вторила ей.

– Я прощаю тебя…

– Я прощаю тебя, Вики.

– Я прощаю тебя…

– Я прощаю тебя, Твуди.

– Я прощаю тебя…

– Я прощаю тебя, Прикс.

– Я прощаю тебя…

– Я прощаю тебя, рыбак, который рассказал о дне моего рождения.

– Я прощаю тебя…

– Я прощаю вас, жители Окаёма, каждого, кто смотрел, как идут убивать Птвелу и меня, но не остановил убийц.

Со мной происходило что-то странное. Мои руки тянули нить, но не только ту, что вручила мне Тшула, а будто еще одну, которую я не видела. Эта нить выматывала меня, но и наполняла одновременно. Забирала одно, давала другое. Обнимала и отталкивала. Прощала. Принимала.

– Я прощаю тебя…

– Я прощаю тебя, Зайра.

– Я прощаю тебя…

– Я прощаю тебя, старик с Веретена, – неожиданно сказала я и осеклась, посмотрела на Тшулу. – Мне не за что его прощать. Он спас меня.

– Но твое сердце подсказало тебе простить.

Вдруг слезы полились из меня. Слезы и слова:

– Я прощаю тебя, старик с Веретена, прощаю твою ненависть, твое равнодушие, ты любил, как умел, спасибо, что спас меня, что выкормил молоком козы и тюленихи, что не дал мне умереть, хоть и видел мои черные волосы!

Слезы были горькими на вкус, как море, которое меня пощадило, они наполнили весь мой рот, но я глотала их и говорила, говорила:

– Я прощаю тебя, Ронул, сын императора, за то, что ты убил жену старика, сделав его навсегда злым и несчастным, и за то, что ты убил моего отца, Тэлля. Я прощаю тебя, император Вандербут, за все зло, которое ты причинил каждому человеку этого мира, я прощаю тебя, Ралус, за то, что у тебя не хватило духу привезти меня к Пате и Кните, что ты оставил меня на Веретене со стариком…

Слезы иссякли. У меня кружилась голова, и ужасно хотелось спать. Я даже не сразу заметила, что лопаска опустела, а на веретене – суровые серые нитки. Тшула попросила смотать их в клубок, а потом сомкнула вокруг этого клубка мои пальцы и сказала:

– Храни его. И когда придет время, размотай.

Я сжала в одной руке пустое веретено, в другой клубок и побрела к хижине. Я не помню, как я нашла дорогу, как я упала на кровать. Я проспала целый день и всю ночь, так и не разжав кулаки со своими сокровищами.

Вестник

Утром следующего дня нас с Си разбудил какой-то гул. Это было похоже на рев шторма, но ведь здесь нет моря. Мы спали с ней на одной лежанке и одновременно открыли глаза, посмотрели друг на друга. Ралус и Лура не проснулись, но мы поднялись и вышли из хижины. И увидели, что атуанцы с палками наперевес бежали к тому месту, где все еще темнел туннель, который деревья сделали в стене, чтобы дать нам войти. И вот сейчас деревья стены гудели, а из туннеля выходил человек. Он был изможден, голоден, он скакал сюда много часов без отдыха, и его конь хрипел где-то там, по ту сторону стены. На человеке была форма королевских стражников.

– Важное известие для Его Величества Ронула, – прохрипел человек, прежде чем покачнуться и медленно сползти по стволу дерева.

– Разбудите Его Высо… – начал Бунгва и осекся. Посмотрел на вестника. Тот молча кивнул. Толпа атуанцев ахнула.

– Император умер, – поняла Си.

Я увидела, как расступаются атуанцы, пропуская Ралуса, он на ходу натягивал сюртук. Вестник собрал остатки сил и поднялся, вытянул руки по швам. Сказал четко и ясно:

– Ваше Императорское Величество, я прибыл с горькой вестью. Ваш отец, император Вандербут Восьмой, скончался вчера на рассвете. Меня отправила ваша сестра, Ее Высочество Рэлла, с просьбой немедленно вернуться во дворец.

Рука Ралуса замерла, так и не застегнув последнюю пуговицу. Атуанцы молчали. Все мы смотрели на Ралуса, а он смотрел на вестника. Потом сказал:

– Ты скакал весь день?

– Да, Ваше Величество.

Ралус повернулся к Бунгве:

– Найдите ему хижину, где можно выспаться, и дайте поесть.

Ралус тер лоб ладонью, а вестник все смотрел на него. И вдруг сказал:

– Вы не Ронул, да? Вы тот, кого все называют предателем?

– Что?! – проревел Ралус, пытаясь придать своему голосу достаточную свирепость, но лицо вестника даже не дрогнуло.

– За такие вести нас обычно убивают, – сказал он.

– Ты просто выполнил свою работу.

– Да. Но и Ронул, и старый император убили бы меня. Рэлла отправила меня к вам с этими вестями, я малодушно не сдержался и… наверное, мое лицо выдало меня, и она поняла, заставила рассказать. Моя жена… мы ждем первенца, и ей рожать со дня на день. И тогда Рэлла сказала, чтобы я не боялся, что я успею вернуться домой к родам. Конечно, я ей не поверил. Все знают, что происходит с теми, кто приносит плохие вести. И я простился с женой. Она рыдала всю ночь.

Ралус устал его слушать. Жестом он велел ему замолчать и сказал:

– Выспись, поешь и отправляйся назад, пока твоя жена не выплакала от горя глаза.

Вестник низко ему поклонился.

– Если у меня родится сын, я назову его в вашу честь, император Ралус.

Ралус вздрогнул, но вестник не видел этого, он уже шел, пошатываясь, к шалашу.

– Постой! – окликнул его Ралус. – Как ты нас нашел? Рэлла не могла знать, что от колдуна мы отправимся в Атунский лес.

– По следам, Ваше Императорское Величество. Мой отец был охотником и с детства брал меня с собой. Я читаю следы как книгу. – Он запнулся. – Лучше, чем книги. А еще меня сопровождала какая-то птица с синим хохолком, кружила надо мной, и мне почему-то казалось, что указывала путь.

Я вскрикнула. Моя Птица вернулась!

– Где она?

Вестник безошибочно нашел меня в толпе, ответил с поклоном:

– Она не захотела залетать в лес.

Даже птицы не хотят жить здесь. Я побежала к туннелю, но Ралус окликнул меня:

– Мне нужна твоя помощь, Уна!

И я повернула обратно. Каким бы жестоким ни был император, Ралус потерял сегодня отца, ему нужно утешение, как и всем, кто теряет близких. Я подумала об этом и поняла, что император умер в то время, когда я проходила обряд прощения. Голова моя наполнилась звоном и гулом, будто тысячи волн озера Тун собрались в ней и вот-вот хлынут наружу, обрушатся на лес, затопят все вокруг. Неужели этот обряд убил его? «Он болел, – будто шепнул мне тихий голос. – Он был очень стар, истощен злобой и жестокостью. Обряд здесь ни при чем, это просто совпадение». Я хотела верить, что это так. Сквозь звон в голове я не сразу услышала, как Ралус разговаривает с Бунгвой, уговаривает его сломать стену, выйти за пределы леса.

– Уна может поговорить с деревьями, попросить их расступиться, – сказал Ралус.

Бунгва покачал головой:

– Простите, Ваше Императорское Величество, но позвольте нам оставить стену.

У него был умоляющий голос. Он спорил, но он боялся. Боялся Ралуса, боялся Империи, и этот страх держал его народ в лесу.

– Я, император Вандербут, обещаю вам…

Но Бунгва как заведенный качал головой.

– Мы в безопасности, пока наши деревья хранят нас.

Лура хмыкнул:

– Но мы сумели пройти.

– С вами пряха.

Бунгва с упреком посмотрел на меня, и тогда я поняла, что надо ему объяснить:

– Они очень устали. Устали беречь ваш покой и жить в клетке. Вы должны освободить их. Пока не поздно.

– Если мы уничтожим стену, если попросим деревья расступиться, нам придет конец! Всем нам!

– Но вам и так почти пришел конец, – сказал Лура мягко. – Где ваши дети? Когда вы последний раз играли свадьбу? Ваш народ вырождается, исчезает с лица земли.

– Мы приведем атуанцев из Рилы, к нам уже сбежали несколько семей! – сказал Бунгва и в ужасе посмотрел на Ралуса.

– Это не решит проблему, – возразил Лура. – Ты и сам это знаешь, твой народ это знает, Тшула знает. И деревья – тоже знают. Они не хотят закрывать проход, Бунгва, они хотят быть свободными.

Бунгва покачал головой и пошел прочь. Остальные атуанцы потянулись за ним. Они оглядывались на нас, но не проронили ни слова. Мы остались на поляне одни, и тогда из-за деревьев вышла Тшула.

– Будет непросто, – сказала она. – И по доброй воле они вряд ли решатся.

– Но ведь ты понимаешь, что иначе они вымрут? – сердито спросил Ралус.

– Да. И Бунгва это тоже понимает. Но он боится. Ему нужно привыкнуть к мысли, что теперь в Империи будут другие порядки.

Ралус буркнул:

– Я должен поговорить с вестником.

– Ты сам отправил его спать.

– Значит, его сон подождет! – крикнул он яростно и пошел прочь.

Мы посмотрели друг на друга и медленно двинулись следом: Тшула, Си, Лура и я.

Вестник не спал, он ел похлебку и уже начал рассказывать Ралусу новости.

– В городе беспорядки. Советник Дойн и советник Бривс настраивают армию против вас. Кто-то слушает их, кто-то нет, но многие пытаются убраться из города, боясь, что вот-вот начнется резня. Рэлла закрылась в тронном зале, сидит около тела отца, надеясь, что только там ее не тронут. Но знаете, я думаю, что, может, она сторожит для вас печать Империи. Ведь если советник Дойн ею завладеет, ему никто не сможет противостоять.

– Нам нужно вернуться, – сказал Ралус и посмотрел на Тшулу. – Прошу тебя, уговори Бунгву разрушить стену, пусть сила вашего народа вырвется на свободу.

Тшула покачала головой:

– Эта стена живая, и разрушать ее нельзя. Мы не будем убивать наших братьев, ибо деревья наши сородичи.

Они долго молчали, глядя друг на друга, вестник ел, а я вспоминала древесную стену, шаг за шагом, какой увидела ее впервые.

– Там есть мертвые деревья, – сказала я. – Те, которые давно бы упали и стали прахом, если бы их не держали крепко другие деревья.

Тшула кивнула. Казалось, ей понравилось, что я увидела это и поняла, как можно разрушить стену, не убивая живые деревья.

– Если придумать, как срубить и убрать умершие деревья, живым будет легче дышать.

И Тшула снова кивнула.

– И тогда стена превратится просто в лес. Огромный прекрасный лес, где много воздуха. Но вы не будете больше защищены от солдат Империи…

– Значит, мы научимся защищаться по-другому, – сказала Тшула.

– Или вам больше это будет не нужно, – буркнул Ралус. Он был в ужасном настроении.

Вестник доел похлебку и уснул сидя, уронив голову на стол. Ралус и Лура переложили его на лежанку, и он даже не шелохнулся. Мы вышли из хижины. Лес молчаливо смотрел на нас с высоты. Он чувствовал близкие перемены, он хотел их.

Ралус сказал Луре:

– Выйди из леса и посмотри, что с конями. Если их нет, ступай в Глетбун, купи самых быстрых. Нам нужно торопиться. Как только вестник отоспится, мы тронемся в путь.

Он дал ему мешочек с деньгами.

– Я, наверное, останусь, – сказала Си. – Мы многое не успели обсудить с Тшулой.

Тшула улыбнулась, а мне стало грустно. Но я не могла остаться, не могла бросить Ралуса. И я беспокоилась за Рэллу. Каково ей сейчас?

– А если это ловушка? – спросил Лура.

– Даже если и так, – вздохнул Ралус.

Даже если и так – он не оставит Рэллу. Даже если и так – он не позволит советникам прибрать к рукам Империю, потому что Дойн в тот же миг отменит все, чего Ралус с таким трудом добился, все его начинания. И уж Дойн точно не пощадит Рэллу. Все дело в ней. Мы сражаемся и рискуем жизнью не ради призрачной власти, а ради тех, кого можем назвать сестрой.

– Твое ли это дело? – покачал головой Лура, глядя на Ралуса. – Ты странник, твое дело – бродить по землям, связывать людей и страны.

– А твое дело – писать книги, хранить знания, – усмехнулся Ралус. – Но ты вот шатаешься со мной по этой расколотой земле, и что-то я не вижу у тебя в руках ни пера, ни чернил.

Они посмеялись друг над другом, и Лура ушел. Ралус велел мне идти собираться.

– Ты правда хочешь остаться? – спросила я у Си.

– Дело не в том, чего я хочу, – грустно улыбнулась она. – Просто так надо.

Тшула крепко обняла меня, окутав своим особенным запахом: влажной земли, древесной коры, только что распустившихся листьев. В осеннем лесу, на пороге суровой зимы, эти запахи казались странными, но дарили надежду и защиту.

Красный город

Вестника звали Эрвил. Мы вышли из Атунского леса, как только он проснулся и съел еще одну миску похлебки. Лура с лошадьми уже ждал нас. Он вернул Ралусу деньги – наши лошади оказались вернее советников Дойна и Бривса. Эрвил говорил без умолку, пока Ралус не попросил его заткнуться.

– Простите, Ваше Величество. Я до сих пор не верю, что жив.

Ралус поперхнулся и сердито глянул на Эрвила.

Всю оставшуюся дорогу тот молчал. В столицу мы прибыли на рассвете следующего дня. Весь город пылал: каждый дом, даже самые бедные лачуги, был украшен красными стягами. Это было красиво и тревожно одновременно, будто город готовился сегодня-завтра вспыхнуть пожарами или быть залитым кровью.

– Почему весь город в красном? – спросила я.

– Это траур по умершему императору. Красный – цвет смерти, ты разве не знаешь? – тихо ответил Лура.

Нет. Для меня красный – цвет ягод на Веретене, цвет лета, вкусного чая, тепла. А смерть – она тусклого серого цвета, как грязный лед и стылое море зимой.

Город был тих. Только замирающее при нашем приближении шушуканье, только одинокие шаги – всегда на соседней улице, только скрип невидимых дверей и резкое задергивание занавесок. Город затаился и ждал, завернувшись в красное.

– Как мы попадем во дворец? – спросил Лура.

– Через сад Рэллы, – подумав, ответил Ралус. – Я всегда так делал.

– И именно поэтому там тебя будут ждать.

– Ты думаешь, Рэлла предала меня?

– Я думаю, что Дойн хитрее и могущественнее, чем кажется.

Они замолчали. Я видела, что Эрвил ерзает в седле, посматривает на Ралуса, но не решается заговорить. Наконец я не выдержала и сказала:

– Вы можете ехать домой, Эрвил.

Ралус уставился на меня, потом на Эрвила и протянул:

– Ах да… Да, конечно.

– Спасибо, Ваше Величество! – вестник поклонился сначала ему, потом мне и пришпорил коня.

– Ты прав, Лура, – глядя вестнику вслед, сказал Ралус. – Я не могу войти туда, как вор. Это мой дворец отныне и мое королевство. Я войду через главные ворота.

Он тоже пришпорил коня, и стража пропустила нас, отдав честь новому императору.

Дворец был погружен в молчание. Обычно в это время уже снуют по парку садовники, бегают по коридорам горничные, шумит кухня. Сейчас вокруг были тишина и красный цвет. Будто я попала внутрь огромного, еще не раскрывшегося цветка.

У парадной лестницы нас встречал главный советник. Я не знала его имени, но иногда сталкивалась с ним в коридорах дворца, и он всегда мне кивал, как старой знакомой. Его лицо будто постарело за те дни, что нас не было, но выглядел он невозмутимо.

– Ваше Величество, – он встал перед Ралусом на одно колено. Его лоб покрылся испариной, наверное, ему было тяжело так стоять, может быть, у него болело колено.

Ралус дотронулся двумя пальцами до его правого плеча. Я поняла, что это какой-то ритуал: главный советник признавал Ралуса императором, Ралус принимал его клятву верности.

– Кому ты присягаешь, Верц?

Этот голос, вынырнувший из темноты раньше своего хозяина, заставил главного советника Верца поморщиться.

– Новому императору, Дойн, – ответил Верц.

Дойн потерял весь свой лоск. Он был взлохмачен, небрежно одет и так возбужден, что, казалось, еле сдерживался, чтобы не заорать или не наброситься на нас.

– Разве у него есть печать Империи? Где? Я не вижу!

– Разве она имеет какое-то значение, если наследник остался один? – просто и устало ответил Верц.

– Он трус и предатель!

– Замолчите! – рявкнул Ралус так, что Дойн шарахнулся от него, развернулся и скрылся в темных коридорах.

– Где стража? Немедленно арестовать советника Дойна!

Главный советник поклонился.

– Мы скакали всю ночь, – продолжал Ралус. – Велите согреть воду и приготовить нам сытный завтрак. Где моя сестра?

– Скорбь принцессы Рэллы безмерна – она не покидает тело отца ни на минуту. Они в тронном зале. Погребение назначено на завтра, но если Ваше Императорское Величество решит по-другому…

– Нет, пусть завтра.

Ралус задумчиво смотрел туда, где скрылся Дойн.

– Верц, что с ним произошло? Он выглядит безумным.

Главный советник пожал плечами:

– Боюсь, что так и есть, Ваше Величество. После смерти вашего отца он обыскал весь дворец, никого не стесняясь, даже принцессы Рэллы. Он искал печать Империи, потому что на самом императоре ее в момент смерти не было.

– Где же она была?

Главный советник кашлянул, быстро глянул на Луру и меня, потом со вздохом вынул из кармашка сюртука металлическую пластинку на цепочке.

– Она у меня, Ваше Императорское Величество. Я был рядом с императором в момент смерти, и в самую последнюю секунду он отдал ее мне и прохрипел что-то, но, увы, я не смог расслышать. Впрочем, не думаю, что тут есть повод для сомнения: он, безусловно, хотел назвать ваше имя.

И главный советник протянул печать Империи Ралусу.

Ралус помедлил, прежде чем ее взять.

– Она дает власть над народами тому, кто ее носит. Вы могли бы стать новым императором, Верц, и никто не посмел бы ослушаться.

Главный советник грустно улыбнулся.

– Я люблю свою работу, Ваше Величество, и не хочу другой.

Ралус кивнул и повесил печать себе на шею.

Печать Империи

В тронном зале горели свечи и было очень душно. Перед троном, на помосте, задрапированном красным бархатом, казавшимся в тусклом свете свечей спекшейся кровью, лежал старый император. Перед ним сидела на низком стульчике Рэлла. Она держала в железных пальцах крупные короткие четки и медленно, неловко перебирала их.

Ралус обнял ее, поцеловал в макушку. Рэлла запрокинула лицо, чтобы посмотреть на брата. Сейчас они казались особенно похожими.

– Когда вы вернулись?

– Только что.

– Тебя впустили во дворец? Дойн… я боялась, что он…

– Главный советник встречал меня.

И Ралус раскрыл ладонь. На ней лежала пластинка с гербом.

– Печать Империи, – усмехнулась Рэлла. – Поздравляю, братик. Ты все-таки стал тем, кем был рожден. Император Вандербут, Ваше Величество, – она наклонила голову.

– Прекрати, – поморщился Ралус. – Мне все это еще противнее, чем отцу.

Я молчала и почти не слушала их. Я очень устала. Я тосковала по островам. Я хотела домой. Клубок серых ниток жег мне руку. Почему мы здесь, для чего? И какая-то мысль не оставляла меня, сидела занозой… Будто мы что-то забыли.

– Что здесь произошло?

– Когда отец умер… это случилось рано утром, я еще спала, но Верц был с ним. Так он говорит. В общем, первой он известил не меня, а совет, и Дойн ворвался ко мне в спальню, испугал Вису.

– Что он хотел?

– Искал печать, конечно.

– Он безумен.

– Да. И очень опасен.

– Я приказал его арестовать.

– Кому? – Рэлла усмехнулась. – Не уверена, что стража на нашей стороне, Ралус.

И тут я вспомнила:

– Бривс! Эрвил говорил, что Дойн и Бривс затевают восстание.

– Бривс? – удивилась Рэлла. – Не знаю, я давно не видела его.

Ралус снова поцеловал ее в макушку и сказал:

– Пожалуйста, иди отдохни. Я выставлю около твоей двери охрану, чтобы никто больше не посмел к тебе ворваться.

И он пошел к выходу, так и не взглянув на умершего отца.

Я осталась с Рэллой. Взяла скамеечку, села рядом. Смотрела, как она тренирует пальцы, заставляет их слушаться.

– У тебя хорошо получается, – сказала я и пожалела, что больше нет моих четок.

– Что сказал вам колдун? Вы видели его?

– Да. Он рассказал, как снять проклятие с Семи островов.

– То есть это возможно?

– Да.

– Он был там один?

Я удивилась странному вопросу, а потом вспомнила огонь в очаге и темную тень за спиной колдуна. Но мне почему-то не хотелось рассказывать об этом Рэлле. Впрочем, она будто бы уже забыла о своем вопросе, смотрела на меня долго, внимательно и очень грустно. Потом сказала:

– Уна… сейчас трудные времена, но все же здесь, рядом со мной, тебе безопаснее, чем где бы то ни было. Останься во дворце, останься со мной!

Я покачала головой. Я не хотела давать Рэлле призрачную надежду, что она может стать моей матерью.

– Что ж… Ралус прав, надо отдохнуть.

Она стремительно поднялась и вышла из тронного зала. Я посидела еще немного, посмотрела на умершего императора, ставшего еще меньше и суше, и пошла искать Ралуса.

Он был в зале совета, а с ним Лура и Верц. Я потихоньку зашла и встала у окна. Подумала, что на мне до сих пор дорожное платье и мешок с самыми важными для меня вещами, что мы с Ралусом и Лурой так и не смыли с себя дорожную пыль и не позавтракали.

Дверь открылась, и вошла Рэлла, а за ней Виса. Виса несла поднос с едой и вышла сразу же, как поставила его на стол. Принцесса больше не нуждалась в ее ежеминутном присутствии.

– Не могу уснуть, – сказала Рэлла.

Ралус кивнул, съел кусок сыра и продолжил разговор.

– Есть ли известия с Семи островов?

– Ваши посланники еще не вернулись, но до нас доходят слухи, что болезнь, поразившая их, утихает. Однако точно сказать нельзя.

– Ясно. Отправьте в города плату за провизию и лекарства, которые они поставляли островам, и освободите от налогов на ближайшие три года в обмен на их помощь жителям Семи островов.

– Ваше Величество, я боюсь, что совет не одобрит и…

– Я не намерен обсуждать это с советом!

Главный советник склонил голову. Ралус потер лоб и продолжал:

– Всех атуанцев, живущих в Риле, срочно привезти в Атунский лес. Этим займется Лура, – Ралус повернулся к нему. – Отправляйся прямо сейчас, возьми с собой Руфа.

– А если они не захотят? Атуанцы из Рилы, – уточнил главный советник.

– Срочно! – рявкнул Ралус, и советник склонил голову еще ниже, а Лура поспешно вышел.

– Всем семьям погибших в битве при Солебе выдать компенсацию в тысячу монет.

– Ваше Величество! Наша казна опустеет, если после каждой битвы мы будем…

– Значит, больше не будет никаких битв. А для главного советника вы слишком много спорите, Верц. Идите и приведите в исполнение прямо сейчас все, что я сказал.

Главный советник наконец распрямился, коротко кивнул и пошел к дверям.

– Я становлюсь чудовищем, – сказал Ралус и спрятал лицо в ладони.

Рэлла покачала головой:

– Нет, братец, ты становишься императором.

Ралус посмотрел на нее так, что мне мгновенно стало холодно.

– Осталось совсем немного, – усмехнулась Рэлла. – Поприветствовать свой народ.

Они вели себя так, будто оба забыли, зачем Рэлле сделали железные руки.

На площади бушевало море. Огромное море людей. Они ждали выхода нового императора, а Ралус медлил.

– Иди же! – велела Рэлла, сжав железной рукой его локоть.

И Ралус вышел на балкон. Мы с Рэллой, начальник стражи и главный советник вышли следом, но стояли в тени. Толпа замерла на одно крошечное мгновение, а потом разразилась ревом. Это был приветственный рев – народ встречал нового императора, спешил засвидетельствовать ему свою любовь и преданность. Рэлла прикрыла глаза.

– Мой отец, император Вандербут Восьмой, нашел успокоение в лучшем мире, – так начал свою речь новый император. – Он передал мне, своему сыну, печать Империи. Смутьяны и бунтовщики, пользуясь моим отсутствием, попробовали захватить власть, думая, что династия Вандербутов прервана. Но каждый, кто ослушается воли императорской печати, будет наказан. Я, Ронул Вандербут, девятый император…

– Ты не Ронул! – раздалось в толпе, и в Ралуса полетело гнилое яблоко. Оно ударилось о перила балкона, и Ралус растерялся, замолчал. Толпа внизу загудела.

– Это не Ронул!

– Это Ралус!

– Ты трус и предатель!

Ралус подавился словами. Ропот толпы поднимался, как волна озера Тун. Я чувствовала – еще секунда, и она проглотит нас.

– Трус!

– Предатель!

– Проваливай на свои острова!

– Куда ты дел Ронула?

– Братоубийца!

В Ралуса полетели гнилые луковицы. Ни одна из них не достигла балкона, но лучники со стен дворца ответили мгновенно – они выстрелили в толпу. Толпа заголосила, сдвинулась с места, кричали женщины и дети.

– Что они делают?! Остановите их! – в ярости заорал Ралус, и начальник стражи бросился вон с балкона.

В балконные перила ударил камень, потом еще и еще. Рэлла схватила меня за руку.

– Уведи Уну! – тут же крикнул Ралус, и лучники снова выстрелили.

– Расходитесь! – кричал Ралус и махал руками, но его никто не слушал.

Вдруг раздался треск, я обернулась и увидела, что загорелась галерея восточного крыла. Кто-то поджег дворец. И в ту же секунду лучники развернулись и стали стрелять по балкону, где мы стояли. Я разглядела среди них начальника стражи.

– Предатель! – прошипел Верц.

– Бегите! – крикнул Ралус и подтолкнул нас с Рэллой к выходу с балкона.

Дворец охватила паника. Слуги и стражники бежали по коридорам. Нам наперерез бросился советник Бривс, он был в военной форме и выглядел очень уверенным, хотя его сопровождали всего двое стражников.

– Ралус Вандербут, вы арестованы за измену родине, – чеканно сказал он.

Ралус не стал с ним разговаривать, он просто врезал ему кулаком в челюсть, а потом рванул меня за руку. Стражники погнались за нами, но Рэлла знала дворец лучше всех и какими-то боковыми коридорами привела нас в свою спальню.

Мы закрылись там, отдышались.

– Нужно уходить, – сказал Ралус. – Собирайся, возьми самое необходимое.

Я думала, что Рэлла воспротивится, но она только кивнула, подошла к комоду, открыла его и что-то поискала в нем. Ралус тем временем распахнул окно, выглянул. Окно этой комнаты выходило на крышу южной галереи, и Ралус выпрыгнул, протянул мне руки.

– Чертов город! – бормотал он, помогая мне перелезть на крышу. – Каждый раз, когда я решаю, что можно наладить с ним связь, он бросается на меня, как разъяренный волк.

– Кто? – рассеянно спросила Рэлла.

– Город.

Я понимала, о чем он. Город и правда был похож на зверя, все города такие, и как у зверей разный нрав, так и у городов. Одни готовы нас сожрать, другие ластятся, как котята. С крыши я увидела, что предместья занялись пожаром, и подумала об Эрвиле: успел ли он добраться до жены? Все ли у них благополучно? И как Ралус надеется выбраться отсюда? В дверь ударили. Затрещали доски.

– Давай, Рэлла, здесь невысоко.

Рэлла в нерешительности стояла у окна. Я слышала, как стонут дверные петли и как огонь все ближе подбирается к нам. В открытое окно врывались крики слуг, которые под командованием Верца тушили пожар в южной галерее. Оставалось только надеяться, что Лура с Руфом уже покинули дворец.

– Ну же, Рэлла! Прыгай!

За миг до того, как она сделала шаг назад, я поняла, что она задумала.

– Нет. Я не пойду.

– Рэлла!

– Это мой дом. Мое королевство. Мне не нужна империя отца, но я никому не отдам земли, принадлежавшие нашему роду испокон веков! Ты сказал отцу, что из меня получится хорошая королева.

– И это так! Но кучка разъяренных мужчин сейчас крушит твою дверь!

– Они ничего не посмеют сделать своей королеве! – отблеск близкого пожара осветил в этот момент лицо Рэллы.

– Они один раз уже ворвались в твою спальню, они подожгли галерею! Дойн не в себе…

– Дойн понял, что ты не Ронул! Он решил, что ты убил Ронула, чтобы занять его место, свел в могилу отца. Он помешался на том, чтобы завладеть печатью, лишь бы она тебе не досталась. Но Бривс… Бривс совсем другой. Он поверил Дойну, но он умный и действовал иначе. Пока Дойн метался по дворцу, обыскивая твою и мою комнаты, Бривс подговорил толпу, настроил советников. Ты враг для него, трус и предатель. Но я – нет. Все это время я была здесь, за спиной у отца. И пусть я женщина, пусть у меня нет рук, он знает меня. Они все знают! Дай мне печать Империи, если действительно веришь в меня.

Она протянула руку. Железную руку, которую сделали мастера Рилы по заказу Ралуса. В дверь снова ударили. Рэлла даже не вздрогнула, будто не слышала. Ралус медлил. Потом посмотрел на меня. Я кивнула. Надо дать Рэлле то, о чем она мечтала. Надо помочь ей доказать всем, что и безрукая девочка может стать королевой. Рухнула в огне восточная галерея.

– Поклянись! – крикнул Ралус. – Поклянись, что не оставишь острова! Что сделаешь все, чтобы спасти их!

Рэлла помедлила, потом кивнула.

– Нет! Рэлла, поклянись любовью нашей матери! Поклянись любовью к Тэллю! Поклянись его дочери, что не оставишь Семь островов погибать!

Рэлла перевела взгляд на меня. Лицо ее мгновенно стало совсем другим: нежным, растерянным, готовым растечься слезами.

На дверь обрушился очередной удар, затрещали доски.

– Я клянусь, – твердо сказала Рэлла, глядя мне в глаза. – Я клянусь любовью моей матери и моего названого брата Тэлля, что помогу Семи островам, чего бы мне это ни стоило. Я обещаю тебе, Уна.

Ралус сдернул цепочку с печатью Империи и вложил ее в руку Рэллы.

– Ты всегда этого хотела, да?

– Ты сказал, что никогда этого не хотел.

Она еще раз посмотрела на меня, отвернулась и пошла к двери. Потом обернулась:

– Вам лучше уйти как можно скорее.

– Мне надо найти Луру, Руфа, всех моих людей.

Рэлла покачала головой и с трудом открыла замок. Дверь распахнулась, и два стражника ввалились в комнату. За ними вошел советник Бривс.

Рэлла показала ему печать Империи и надела цепочку на шею.

Бривс сглотнул, глянул на Ралуса и преклонил колена:

– Моя королева.

Ралус заскользил по крыше, повис на руках, перегнулся через балку и прыгнул внутрь галереи, а потом стянул меня за собой.

Мы бросились в конюшню, надеясь застать там Луру и Руфа. Нам повезло.

– Вам нужно срочно бежать! – сказал Лура. – Я сам слышал, как Бривс обещал повесить тебя за измену!

– Нам всем нужно бежать отсюда!

Лура покачал головой:

– Мы прямо сейчас отправляемся в Рилу, исполнять волю императора. Когда ты отдавал мне приказ, то еще носил печать Империи. А потом посмотрим по обстоятельствам, но думается мне, Рэлла примет меня ко двору. Я бы помог ей, Ралус, если она не будет против.

Ралус кивнул:

– Спасибо.

– Рила – моя родина, я хочу вернуть ей свободу. Атуанцы – первый шаг к этому.

– Найдите всех остальных, пусть уходят из дворца, возвращаются домой. Здесь будет опасно моим друзьям.

– Опасней всего сейчас тебе! Возьмите коней и скачите что есть силы! – сказал Руф.

– Нет, мы пойдем пешком. Так будет незаметнее.

Он скинул сюртук с императорскими гербами и остался в одной рубашке. Потом обнял Руфа, Луру, и мы отправились в путь, а Лура и Руф смотрели вслед.

Город остался позади, мы прошли молодую рощу, где я впервые увидела Рэллу, вышли на главный тракт. Мы шли в сторону гор. Я надеялась, что снег еще не засыпал перевал и, пройдя хэл-марский лес, мы сможем попасть в Хофоларию. Я думала о том, правильно ли было бросать Рэллу в городе, охваченном пожаром, рядом с сумасшедшим Дойном. Потом вспомнила Бривса, преклонившего перед ней колена…

– Как думаешь, они были в сговоре? – спросила я. – Рэлла и Бривс.

– Не знаю. Да и какая разница? Ты права: это не наша земля.

На мне было дорожное платье, за спиной – мешок Паты с веретеном, книгой и тугим клубком серых ниток. Ралус держал меня за руку, и я старалась шагать широко, как и он. Мы вернемся на острова и размотаем этот клубок на Окаёме. А потом поплывем на Веретено, поставим дверь дома на место, подлатаем крышу, починим ставни. Я соберу себе новые четки. Может, мы поселимся там, а может, будем жить на Птичке, в доме Паты, или у Книты. Мы будем навещать Веретено и черпать там силу.

Во мне течет кровь островов и кровь Империи, я пряха этого мира, которую пощадило море и вырастил старик, притворявшийся злым и сердитым.

Они все встали за моей спиной.

Птвела и Тэлль.

Пата и ее муж, имени которого я не догадалась спросить, но надо узнать у Книты.

Ведьма хэл-марских лесов и император Вандербут VIII.

И дальше, дальше в глубь времен.

Они стояли за моей спиной, они и были мною, каждый из них, и я была ими, и это знание, понимание этого давало мне силы быть собой – девочкой с острова Веретено.

Уна Эшвин Вандербут. Вот кто я. Теперь я целая.

Эпилог

…на свете нет ничего невозможного – дело только в том, хватит ли у тебя храбрости.

Дж. К. Роулинг. Гарри Поттер и Орден феникса

Алехин сидел в своем кабинете, заложив за голову руки и закинув ноги на высокий табурет. Сердцевинками ладоней он чувствовал свои волосы, а икрами – гладкую поверхность табурета. На столе перед ним лежала раскрытая книга. Ее страницы были пусты, но Алехин продолжал всматриваться в них, будто надеясь, что буквы или картинки вдруг возникнут сами собой и расскажут то, что он так хотел знать. Книга была Сашина, а значит, все, что она могла, – это показать ему карту какой-нибудь дороги. Но сейчас он был согласен и на это.

От Саши Сидоровой уже три недели ни слуху ни духу. Алехин знал, что Ралус с Уной благополучно добрались до Семи островов, но где же Саша? Не то чтобы он беспокоился, Саша – опытный следопыт, и она очень здравомыслящая, а все-таки… все-таки тревожно. Что-то висит в воздухе, какое-то предчувствие. Рот наполнился горечью. От их былой силы остались такие крохи! Братство ткачей, творцы миров… Но с уходом Насти, со смертью Мурашкина, а главное, в этой бессмысленной борьбе, которая похожа больше на битье головой о стену, они растеряли себя. И вот вдруг – эти девочки, пряхи, которые появились и в Объединенном королевстве, и в Риле, и на Семи островах, и в Суэке, и наверняка еще много где, может, даже здесь, у них. «Что же мне делать? – с тоской думал Алехин. – И Арсеньев… был бы он, посоветовал бы что-нибудь. Надо поговорить с Яниной». Алехин посмотрел в окно.

Происходит что-то странное и – страшное. Самое главное сейчас – выяснить, что это за сбрендившая пряха, откуда она, чего хочет, какой силой обладает. И выяснить это сможет, пожалуй, только Саша, а она… она где-то застряла.

«Надо собрать девочек вместе, познакомить друг с другом. Так им будет проще удержать этот рвущийся на части мир. И книги. Надо собрать книги», – подумал Алехин, снова переводя взгляд на книгу, лежащую на столе. Многие, многие годы они ждали тех, кто придет и спасет, кто поможет, кто даст им в руки нити, из которых они смогут наконец соткать все заново, как бы глупо это ни звучало. И вот они пришли, девочки, способные увидеть, услышать, почувствовать и, главное, – совершить поступок, сделать выбор. Мия, Кьяра, Тайрин, Уна – и сколько их будет еще… Почему же ему так страшно, Господи?

Алехин снял ноги с табурета и уткнулся лбом в стол. Впервые за много лет он почувствовал неодолимую усталость. Его вдруг полоснула тоска по дому, по Краю, по детству. С ним это редко случалось, слишком много было работы, слишком давно он уехал, но сейчас он не удивился: устал, очень устал. Алехин вспомнил бабушку, ее вечно занятые руки, ее булсу по праздникам. Шаманка, ведунья, травница, повитуха… Может, она была пряхой, а может и нет, он не знал наверняка, но она могла научить девочек прясть так, чтобы поддерживать равновесие мира, хрупкую связь со всеми мирами. Понимала ли она сама, что ее роль важнее многих прочих? Этого Алехин тоже не знал.

Он был у родителей первенцем, и назвали его по традиции в честь деда по отцовской линии, а уж коль дед его был пришлым человеком, то и имя ему досталось будто бы чужое, из других земель, из чужой жизни. Родители и младшие братья называли его на свой лад – Севруджи, но бабушка всегда выговаривала четко: Сергей. Не оттого ли всю жизнь чувствовал он себя неуместно в родной деревне, в родном Краю? Всегда рвался куда-то… Он уехал учиться в ближайший большой город, когда ему было пятнадцать, через год его забрали в Университет. «В ближайший город, – усмехнулся Алехин, – два часа вертолетом и три дня на санях по бездорожью». Тогда ему казалось, он вырвался из плена.

Алехин вспомнил, как трудно было каждый раз решиться на поездку домой. Найти транспорт, договориться, преодолеть огромное расстояние… Он ездил домой, только когда тоска хватала за горло, когда сил не оставалось находиться в плоском мире, когда начинали болеть пальцы от желания погладить дерево. Он приезжал домой и первым делом падал лицом в снег, радуясь, что чувствует, как горит лицо, он нянчил новорожденную сестренку, ощущая тяжесть ее тела, ее запах, объедался бабушкиными пирожками, дурачился с братьями… Он думал иногда: обиделся бы отец, если бы узнал, что он переделал отчество, сделал проще и понятнее?

Сейчас он может попасть домой в любую секунду, стоит только открыть нужную дверь. Но все равно почему-то не идет туда. «Надо учиться расслабляться, надо учиться делегировать», – говорил ему Мурашкин. Надо. Но он не умеет до сих пор.

Вдруг он заметил какое-то движение за окном и целую долгую-долгую минуту сидел и смотрел, как капли сбегают по стеклу, и даже не сразу смог вспомнить, что это называется дождем. Неспешный дождь – здесь, где всегда одна и та же погода, теплая и ясная? Алехин сорвался с места, рывком открыл окно и прямо через него вылез в сад, будто испугался, что дождь закончится, пока он бежит на улицу через двери и коридоры.

Он подставил лицо прохладным каплям, вытянул в стороны руки, распахнул ладони. Дождь! Прикосновение, ощущение, тактильность – он помнит, он чувствует, он здесь, он живой. Счастье, ради возвращения которого он и торчит безвылазно в ШДиМ, Арс увяз в холмах, а Настя ушла через озеро Тун в другой мир навсегда.

«Надеюсь, Мии не будет одиноко там, в Краю, когда мы наконец ее отправим… Странно, что ей так трудно даются языки, что она никак не может освоить программу, а путь сюда нашла легко», – подумал Алехин, ловя дождь языком. Он прикинул, сколько лет сейчас сестренке. Получалось пятнадцать. Смешливая она, слушает так внимательно, кто бы что ни рассказывал… «Надеюсь, они с Мией подружатся».

* * *

Далеко-далеко у окна в огромном дворце сидела молодая королева с железными руками. Она смотрела на город, простиравшийся внизу, у подножья холма, и теребила неловкими железными пальцами крупные бусины четок. Лицо ее было печально. На столе высилась внушительная стопка бумаг. Каждый лист нужно прочитать, понять, подписать. Своей собственной рукой. Вот этой непослушной, тяжелой рукой из железа.

Дверь бесшумно отворилась, но королева услышала, обернулась. Новый главный советник Бривс поклонился, сказал:

– Ваше Величество.

Королева смотрела на его красивое благородное лицо. Преданный Бривс, умный Бривс, все схватывает на лету, самую суть, не распыляется на мелочи, чувствует наперед, откуда подует самый сильный ветер… Не Тэлль. Всего лишь Бривс.

Голос, которым королева отдавала свой первый приказ, был спокоен и ровен:

– Я хочу, чтобы вы покончили с этим так называемым братством раз и навсегда. А потом приведите ко мне всех прях, про которых мы знаем наверняка: Мию Гаррэт из Хотталара, Кьяру Дронвахлу из Суэка, Тайрин Лиар из клана Таров с перевала Чок, Литу… не знаю, где она и кто такая, пусть отыщут ее как можно скорее, и Уну. Уну – в последнюю очередь, когда все уже будет готово.

– Что прикажете делать с колдуном пустоши?

– Пусть сгорит в своей черной башне, – отмахнулась королева. – А эту его суэкскую ведьму доставьте во дворец. Хочу посмотреть на ту, что смогла обездвижить колдуна и спрятать от нас целую страну.

Брови советника взлетели на лоб, но он промолчал.

– Как нам быть с Семью островами и Рилой? – спросил он, быстро справившись с волнением.

– Все распоряжения моего брата будут выполнены точно и в срок, – она опустила взгляд на металлическую пластинку, что висела у нее на шее. – Я обещала.

* * *

На перевал Чок пришла зима. Снег падал, падал, падал с серого пухлого неба, засыпая горы, озеро и островок посреди него, разрушенные деревни и четыре дома с новыми крышами. Сквозь щелки в ставнях пробивался теплый желтый свет свечей. Тинбо шел на этот еле видимый огонек, ноги его утопали в снегу по колено, он тащил сани с дровами и вспоминал девочку с глазами цвета замерзшей воды и ее тонкие запястья. Она напоминала нежный цветок, что иногда встречался тут, высоко в горах. Он рос на самых неприступных скалах, открытый всем ветрам, всем морозам, он рос на камнях, рассекая их сильным упрямым корнем, чтобы добраться до земли и воды. Цветы не растут на камнях, но этот рос. И был сильнее ветра, сильнее холода, сильнее одиночества. Тинбо хотел отогреть его, защитить, спрятать от всего, что может обидеть и сломать.

Он скинул с пояса веревку от санок, отряхнулся, как собака, зашел в домик, пригнувшись. Тинбо был невысок ростом, но и ему надо было нагибаться, чтобы попасть в хофоларскую горную хижину. Папа растапливал печь. Мама и Тайрин сидели рядом. Мама учила сестру прясть. У Тайрин уже почти получалось. Еще в начале осени Тинбо придумал и смастерил для нее прялку с колесом, которая, как говорила мама, сама пряла. Тайрин очень ей обрадовалась, и Тинбо видел, что между сестрой и этой прялкой есть особая связь, будто бы она слушается только ее руки. Мама пряла на своей старой прялке, боясь поломать сложный механизм. Тинбо с нежностью смотрел на них, радуясь, что сестра совсем пришла в себя, снова стала рыжей и упрямой, снова не могла усидеть на месте, снова начала танцевать. Только теперь ей не нужны были зрители, она уходила танцевать на рассвете или в полночь – и штопала их мир, разваленный войной. Тинбо пожалел, что ему придется все-таки сказать ей…

– Тайрин, – начал он тут же, боясь испугаться, передумать, послушать голос разума, а не сердца. – Когда закончится снегопад?

– А что? – Она подняла на него глаза. Она сразу поняла, он увидел это.

– Я пойду в столицу.

– Зачем?

«Ну вот зачем ты спрашиваешь? – с раздражением подумал Тинбо. – Ты ведь прекрасно все понимаешь».

– Хочу найти ту девочку, Уну.

Он не стал лукавить. Родители тоже смотрели на него. И тогда он решил быть честным до конца:

– А еще я хочу вступить в братство, про которое рассказывал Лура. Хочу помогать тем, кто пострадал от вандербутов и вообще…

– А как же мы? Как мы тут без тебя? – мама зажала в кулаке нить, которую пряла.

Тайрин молчала.

Утром Тинбо добрел сквозь снег до Медвежьей горы. Ему хотелось подняться на нее настолько высоко, насколько она позволит. Ветер стих, и снег падал медленно и неслышно. Тинбо долго карабкался по склону, цепляясь заиндевелыми рукавицами за уступы и ледяные наросты. Вдруг склон дрогнул, накренился и начал медленно отделяться от горы.

– Ааааааааааааа!

Джангли засмеялся, поймал Тинбо и посадил на ладонь.

– Малыш Тинбо, – проворковал он нежно. – Ты спутал мою руку с горой?

– Видимо, так.

– Куда это ты собрался?

– Попрощаться, – неожиданно для себя бухнул Тинбо и тут же понял: так и есть.

Джангли смотрел на него улыбаясь. Он весь был присыпан снегом. Белая шапка волос, белые брови, по сугробу между шипами на спине. Дивная живая гора.

– Тебе не холодно? – спросил Тинбо.

– Мне не бывает холодно.

– А не скучно?

– Скучно мне тоже не бывает. Но если ты вдруг отправишься искать девочку по имени Уна, возьми меня с собой.

– Зачем?

– Я тоже должен кое-кого найти. Одну маленькую глупую девочку, которая задолжала мне книжку.

– И что ты с ней сделаешь? Съешь, как грозился? – усмехнулся Тинбо.

– Она взяла у меня книгу и не вернула, – проворчал Джангли. – Никто не может так поступать с джангли. Можно оставить книгу себе, но тогда ее надо заслужить. Вот как твоя сестра, например.

Тинбо помолчал. Идти к Уне с Джангли, конечно, будет быстрее, но вот затеряться в толпе в случае чего вряд ли получится.

– А Тайрин знает о твоем плане?

– Нет. Скажи ей.

– Ну уж нет! Она меня-то вчера чуть не убила, когда я сказал, что ухожу. А за тебя вообще голову снимет. Говори с ней сам.

Джангли посмеялся и спустил Тинбо на землю.

– Ты правильно решил, малыш Тинбо. Твое сердце полно ею до краев, и если эту любовь из него не выплеснуть, она перебродит, станет горькой и отравит тебе кровь.

Тинбо кивнул. Он сам чувствовал именно так.

* * *

Кирилл Рогов уже целый час смотрел на Кьяру. Он прочитал все, что смог найти в библиотеке ШДиМ про Суэк и его историю, полную странностей и противоречий, загадок и тайн, он нашел ее остров, дрейфующий между мирами по Круговому проливу, он погладил бок туатлина, кружащего вокруг острова, он добрел до затерявшейся среди холмов деревушки – и вот уже час он лежал в траве и смотрел на темноволосую девушку с глазами цвета моря, которая играла с маленькими девочками в какую-то замысловатую игру в камешки. Он смотрел и не мог заставить себя подойти. Нет, он не боялся. Не робел. Но ему так нравилось лежать в этой высокой траве, на теплой земле, смотреть на Кьяру, как она смеется, как горят ее глаза, как ловкие пальцы ловят морские камешки. Он знал, что смех оборвется, когда он подойдет к ней, что взгляд потемнеет. Он пришел, чтобы забрать ее из этого мира, от этих детей, от туатлина и его моря. Потому что она пряха. Так Алехин сказал, так Мия сказала, и Си тоже. Ее место здесь, но она должна пойти с ним. Сможет ли он найти слова, чтобы убедить ее? Кирилл не знал.

Кьяра сказала что-то Ньюке-Чоль, та кивнула и убежала в одну из хижин, но скоро вернулась вновь, неся толстую книгу. Кажется, именно эту книгу Кьяра нашла в пустой хижине на крохотном острове, когда они плыли на туатлине искать Арсеньева. Кирилл помнил, что страницы в книге были пустые, но, похоже, Кьяра исписала их все. Малыши расселись вокруг Кьяры прямо на земле. Здесь все еще было тепло, хотя стояла глубокая осень. Кьяра раскрыла книгу и начала читать. Кирилл вздохнул, поднялся и пошел к этому тесному уютному кружку. Чем ближе он подходил, тем отчетливее слышал Кьярин голос. Она читала детям сказки.

* * *

Дерево затрещало сухо, медленно и нехотя, но треск нарастал, заполнял собой все небо, оглушал. Когда, высушенный временем, старостью и усталостью, древесный исполин упал на заброшенный тракт, земля вздрогнула и чуть-чуть покачнулась. Тшула прикрыла глаза. Си с тревогой наблюдала за ней. Хотела смолчать, но не выдержала:

– Ты уверена, что так надо? Что это правильно?

– Я никогда в жизни не была так уверена, – сказала Тшула.

Сильные, рослые атуанцы уже рубили ветки, распиливали на одинаковые поленья, складывали аккуратными рядами. Бунгва сказал, что древесину отвезут в ближайший город и продадут. Купят на вырученные деньги все необходимое, чтобы построить новые дома. Например, стекло, чтобы вставить в окна. Ведь теперь в их лесу будет гулять ветер. Си заметила, что многие старухи плакали, а старики сердито переговаривались. Они косились на Тшулу и Си, но не смели высказать недовольство достаточно громко. Си было не по себе, но ни за что на свете она бы в этом не призналась. Тшула положила ей на плечо тяжелую теплую руку.

– Пойдем, – сказала она.

Си не спросила куда. Она вообще почему-то не могла ни о чем толком спросить у Тшулы. Они даже не обсудили как следует ее сны!

– Тебе так срочно нужна была Тайрин, – сказала Си. – Но сейчас ты больше не торопишься найти ее.

Тшула кивнула. Си не сводила с нее глаз.

– Ты очень убедительно молчишь, – хмыкнула Тшула. – Тайрин я больше не нужна, она научится прясть без меня, и этот лес – не ее земля.

– Но раньше ты думала…

– Раньше Далва был жив.

Они уходили все глубже в лес, и стук топоров уже почти не был слышен, напоминал стук дятла.

– А теперь у Тайрин другая судьба. Она учится прясть на перевале Чок, на своей родине, рядом с ней любящие люди, и это правильно.

– Значит, я могу идти? – напрямик спросила Си. – Тебе больше не нужна моя помощь, чтобы вернуть сюда Тайрин?

Тшула остановилась, долго разглядывала Си, но та не отводила взгляда.

– Ты не хочешь даже попробовать, да?

– Попробовать что? – не поняла Си. Она устала и хотела домой.

Тшула погладила ее по голове и сказала:

– Приходи, если решишься, и я научу тебя прясть. Я смогу научить всех вас.

Си кивнула. Сил разбираться в странных словах не было, да и не хотелось. Она свою миссию выполнила, пора домой. Но тут Тшула сказала:

– Ты должна отыскать старую пряху, девочка моя. Узнать, отыскать и понять.

– Старую пряху?

– Да, вы зовете ее свихнувшейся, но это не совсем так. Ум ее на месте, как и всегда, и, пожалуй, еще никогда не был так остр и крепок.

– Но где мне ее найти? – тут же скинула усталость и сонливость Си. – И зачем?

– Зачем – ты поймешь сама. А вот где… Начать, пожалуй, следует с истоков – с Альтиды.

– И как мне туда попасть? – Си попыталась вспомнить, что это за земля такая, Альтида, но не смогла.

– Через озеро Тун, конечно. Ты ведь так путешествуешь по нашему миру, судя по твоим рукам.

Си тут же почесала шрамы на запястьях. Они были белые, тонкие и прямые, как стрелы. Проговорила, обдумывая план:

– До озера Тун отсюда много недель пути…

– Нет, если попросить подвезти.

И Тшула подняла голову. Среди деревьев стоял Джангли и смотрел на Си.

* * *

Мия стояла посреди леса и дрожала от лютого, нестерпимого холода. И еще немного от страха.

«Ты попадешь в междумирье», – сказал ей Алехин перед переходом.

«Это будет совсем недолго, совсем не страшно, не больно», – обещал он.

«Вот примерно как ты пришла в Школу из Рионелы. Сильный ветер, и все, да? А там тебя сразу встретят. Моя бабушка встретит. Отдай ей вот это», – и он протянул ей деревянную брошь в виде веретена. Мия вздрогнула. Она ее помнила – такая же, только золотая, была у сбрендившей пряхи из Суэка. Мия помедлила и взяла. Сжала в кулаке. Брошь была теплой, приятной на ощупь.

«Просто отдашь, и все. Мою бабушку зовут Тхока, она ждет тебя и научит прясть. Передавай ей от меня поклон. Ей, и моим родителям, и моей сестре» – так говорил Алехин.

Но Мию никто не встретил. Она чувствовала боль, она чувствовала страх и холод, она поняла, что застряла в междумирье и потерялась. И не было никого вокруг, чтобы помочь ей, только огромный-огромный лес, что рос тут с начала всех времен и миров.

Content

Тамара Михеева
Уна. Семь прях. Книга четвертая

Семь прях Уна

Часть первая Девочка без имени

Тропинки на острове

Каменные четки

Сломанное крыло

Старик и его смерть

Вдвоем

Лурда и ее дочери

Веретено

Подслушанные разговоры

Лес

Травник

Лодочница из Хотталара

Безмолвие холмов

Часть вторая Пряха Семи островов

Патанга

Дом Книты

Та, что умеет прясть

Стук в дверь

Мама

Лодка Эльмара

Дневник моего острова

Черная скала

Остров желтой травы

Дырявые камешки

Скользящая Выдра

Выбор

Последняя песня Птвелы

Другой берег озера Тун

Народ Хофоларии

Могила на дереве

Часть третья Дети императора

Безрукая принцесса

Император и его сын

Во дворце

Тэлль Вандербут

Ловушка

Его Императорское Высочество Ронул

Железные руки

Девочка со шрамом на запястье

Проклятие Семи островов

Си

Тшула

История Ауты

Клубок серых ниток

Вестник

Красный город

Печать Империи

Эпилог