Тамара Михеева

Лита. Семь прях. Книга пятая

Художник Юлия Биленко

vk.com/apricotbooks

t. me/apricotbooks

© Михеева Т. В., 2022

© Биленко, Ю. С., 2022

© ООО «Издательство «Абрикос», 2023

Семь прях

Лита

Вечное заблуждение земных правителей – видеть народ, но не видеть человеков… но никто никому не равен, никого никем заменить нельзя, и тысяча людей не важнее и не ценнее одного человека.

Борис Акунин. «Ореховый Будда»

Какая разница, борется ли один или десять тысяч; если один чувствует, что должен бороться, он борется, вместе с соратниками или без них. Я не мог не бороться и боролся бы снова и снова.

Ханс Фаллада. «Один в Берлине»

Школа дорог и мостов, организованная так называемым Братством, обосновалась в землях, схожих с Изначальным миром, но имеющих в своей основе воображение одного отдельно взятого индивида и подпитываемого другими подключившимися. Основополагающей идеей Братства является идеалистическая мысль о необходимости искоренения всех войн, установления тотального мира во всем мире и воспитания такого поколения людей, основным способом сосуществования которых будет Договор, а не Борьба. Основной метод воспитания таких людей Братство видит в развитии эмпатии и воображения. Методы, используемые Братством в Школе дорог и мостов, не раз подвергались критике и не дают устойчивого положительного результата.

Не является официальной организацией, не входит в список одобренных Новым правительством групп.

Словарь проекта «Чистый лист» под редакцией И. Т. Тандина

Допрос № 4.

Дворец Первого совета, середина месяца паринаса

Советник Таир. Итак, ты утверждаешь, что всю жизнь прожила в доме Вальтанаса и Диланты, поставщиков ралинов ко двору?

Лита. Да.

Советник Таир. Ты никогда не задавалась вопросом, кто они тебе?

Лита. Я думала, бабушка с дедушкой.

Советник Таир. Где же твои родители?

Лита. Они погибли. Так мне сказали.

Советник Таир. И ты никогда не видела светлейшего ралу царя Альтиды Эрисоруса Ясноликого?

Лита (после паузы). Я видела его один раз. На улице. Его несли на таких носилках… с покрывалом.

Советник Таир. Когда это было?

Лита. В пятый день месяца микаты.

Советник Таир. Ты так хорошо запомнила дату?

Лита. Не каждый день видишь царя.

Советник Таир. Особенно если живешь не в городе… А когда ты увидела светлейшего ралу, не показался ли он тебе знакомым? Может, напомнил кого-нибудь?

Лита. Нет. А кого он мог мне напомнить?

Советник Таир. Действительно. Ты ведь всю жизнь прожила в лесу, так? Занималась собаками?

Лита. Ну, иногда в город приходила.

Советник Таир. Зачем?

Лита. Просто. Или купить рыбы, сыра. Ойра…

Советник Таир. Ойра?

Лита (поспешно). Это собака. Наша собака. Она любит рыбу и сыр.

Советник Таир. Разве ралинов можно кормить сыром? Я слышал, от сыра у собак портится нюх.

Лита. Это так, но Ойра уже очень старая. Она родила много прекрасных щенков, прямо как на подбор, послушные, и масть как надо…

Советник Таир. Понятно.

Лита. …И теперь она просто живет у нас. Доживает свой век.

Советник Таир. Давай вернемся к тебе. Ты ходила только на рынок?

Лита. Ну… по-разному. Иногда забегала в лавку к Ятлу-табачнику купить Вальтанасу табака.

Советник Таир. А Вальтанас – это…

Лита. Мой дедушка.

Советник Таир. Которого ты зовешь по имени?

Лита. А как надо? Я и бабушку так зову.

Советник Таир. А у тебя есть друзья в городе? Кроме Ятла-табачника.

Лита. Нет.

Советник Таир. Ни одного?

Лита. Ни одного.

Советник Таир. А как же маячник Ярсун с маяка Четырех китов?

Лита (после паузы). А, Ярсун… Ну да, к нему я тоже иногда заходила.

Советник Таир. Зачем?

Лита. Не знаю. Он мне просто понравился.

Пауза.

Советник Таир. Лита, давай ты расскажешь мне все с самого начала, хорошо?

Начало

В первый день зимы царица Альтиды, светлая ралу Артемис Росса, которая была больна вот уже несколько месяцев, вышла на балкон Круглой залы. Балкон выходил на тихую улицу: с одной стороны – стена дворца, с другой – яблоневый сад. Царицу увидел садовник Брахим, ну да что с того? Он видит ее почти каждый день: царица любит гулять в закрытом садике, любоваться цветами. Но сегодня к Брахиму зашел в гости старший сын, советник Таир.

– Что с нашей светлой ралу? – ужаснулся он.

Брахим отвел глаза.

– Ты знал, отец? Ты знал?

Знал не знал, а догадывался он, старый Брахим, отец семерых детей, еще с начала осени догадывался, что с их царицей. Вот и Хлоя, нянька Фиорта-царевича, ходит сердитая и зареванная, а ведь преданнее ее у царицы никого нет. Да и разве не слышал весь дворец, что спорят и спорят они – царь Эрисорус и царица Артемис. Царица выглядит неважно еще с лета, вот и объявили, что больна. Но беременность такая болезнь, которую надолго не скроешь.

– О великая Гета! – выдохнул советник Таир, сын садовника Брахима. – Почему? Почему никто не знает? Почему не знает Первый совет? Отец, почему ты мне не доложил?

Садовник Брахим свел седые брови и дал подзатыльник советнику Таиру.

– Кто я тебе, чтобы бегать докладывать?

– Прости, отец, – Таир глаза опустил смиренно, но сказал упрямо: – Но я не могу не доложить Совету. Это мой долг. Это дело государственной важности.

– Что ж, – тяжело вздохнул Брахим. – Долг есть долг.

Ему жаль свою царицу, но с государственной важностью не поспоришь.

Ох, не должно, не должно быть на свете этого ребенка! Царской семье разрешается иметь только одного наследника. Один ребенок – одна линия наследования престола. Слишком много пережила междоусобных войн Альтида, слишком много распрей! Сколько пролито крови, сколько невинных душ навсегда ушло на Верхние луга, да хранит время все их имена! А теперь ничего не изменишь, куда же денешь ребенка, ведь в каждом – божественная сила Рала или Айрус, Геты или Тимирера. Царской чете надо было соблюдать закон: после рождения царевича Фиорта им нельзя было прикасаться друг к другу. Тем более что царевич родился здоровым, красивым и сильным.

Весь город бурлит и говорит теперь только об этом. Ну да, страсть, страсть! Они молоды и так любят друг друга. Говорят, они и обряд Семи ночей прошли только с пятого раза. О горе, горе!

– Спросили бы меня! – кричала толстуха Митас на площади Токо. – Я бы дала светлой ралу одну травку, и могла бы она любить своего мужа сколько душе угодно!

Народ шарахнулся от Митас: как посмела она своими гадкими мыслями коснуться царской семьи! Ну да что с нее взять, она сумасшедшая.

– А мудрецы говорят, что появление ребенка – дело божественное, боги лучше знают, кому, когда, зачем и в какой семье родиться.

Это сказал Ятл-табачник, всеми уважаемый человек. И, может быть, с этих его слов, брошенных в толпу, станет потом шептаться народ, что Артемис понесла от самого бога ветров Тимирера, он любит земных женщин, что ребенок этот – особенный: то ли славу и силу принесет он Альтиде, то ли погибель и разрушение.

Но Первому совету что за дело до слухов и толков, до сумасшедшей Митас и Ятла-табачника? За всю историю существования Первого совета не было случая, чтобы в царской семье родился второй ребенок, и решить его судьбу оказалось сложнее, чем принимать законы. Советники думали долго, и на исходе месяца даависа объявили свое решение.

Его принесли царице в полдень, как и все решения Первого совета, на золоченой бумаге, с подписями всех советников. Четкие и ясные инструкции. Ни оспорить, ни ослушаться…

«Дабы у второго царского ребенка не было связи с альтийской землей:

– родить его в море, на корабле; корабль после сжечь;

– царицу Артемис Росса после родов отлучить от мужа и детей, посвятить в жрицы Рала и отправить в Рал-Тионский храм, чтобы более не было у нее другого занятия, кроме как смиренно служить богам;

– царю Эрисорусу в искупление греха построить храм Гете на южной окраине и посадить без помощи слуг и других помощников рощу у Восьми колодцев;

– второго ребенка воспитывать в строгости и готовить, если родится мальчик, к дипломатической службе, если же девочка – к судьбе жрицы Айрус».

Артемис прочитала, обхватила руками ставший тугим и круглым живот и расплакалась.

…Последний зимний месяц шел на убыль. Давно растаял снег, который в этом году внезапно обрушился на Альтиду. Народ говорит, что такое здесь бывает раз в сто лет; наверное, все дело в этом ребенке – конечно же, в нем. Всю зиму царица, гуляя по садику, то и дело набирала снег в пригоршню и подносила к лицу, замирая, будто вслушиваясь, вдыхала поглубже, закрывала глаза. Сейчас уже все растаяло, на пригорках вылезла трава, в низинах земля пахла пряно, вкусно. Весной пахла, зарождающейся жизнью, близким теплом. В царском саду проклюнулись крокусы. Артемис любила эти маленькие стойкие цветы. Как же их здесь называют? Никак не запомнит. Артемис погладила живот, с грустью подумала: «Хлоя говорит, это мальчик, она умеет угадывать и еще ни разу не ошиблась. А мне почему-то кажется, что девочка. Но я и про Фиорта думала, что девочка». И тут же она ахнула от боли и неожиданности: ребенок, казалось, подпрыгнул у нее в животе. Артемис тихонько засмеялась: «Если это и девочка, то крепкая и сильная, как мальчишка». И царица поспешила в свои покои – на завтрашнее утро был назначен отъезд, надо было еще успеть все подготовить. Ехать не так уж и долго, но в ее положении это будет нелегкий путь.

Будь проклят Первый совет и его безумный закон о единственном ребенке! Уже столько лет прошло с окончания последней междоусобной войны, когда четыре брата воевали друг с другом в попытке захватить трон. Альтида давно зализала свои раны, да и вопрос еще: царевичи ли развязали ту страшную войну? Артемис укусила большой палец левой руки, пытаясь утихомирить злость. Она была из другой страны и не испытывала благоговейного трепета перед мудрецами Первого совета. Артемис не привыкла жаловаться, но, когда верная Хлоя погладила ее по голове, не выдержала и расплакалась, выплескивая отчаяние и горечь. Хлоя обняла ее. От служанки пахло чужими благовониями, к которым Артемис уже привыкла. Если бы она могла вернуться… о боги, если бы могла!

– Как я расстанусь с Фиортом, Хлоя? Он еще так мал, он ничего не поймет. А этот ребенок? Я даже не успею посмотреть на него! О, Хлоя!

Если бы она могла вернуться, если бы могла… Поздно, поздно, Артемис, думать об этом, даже если бы можно было отыскать в этом мире озеро Тун, даже если бы ты решилась снова нырнуть в его ледяную воду, ты не сделаешь этого – не оставишь ни детей, ни мужа, ты будешь жить отныне не в прекрасном городе, который стал тебе родным, а в Рал-Тионском храме, далеко, далеко, далеко на побережье, у подножья гор. Ты будешь жить там в одиночестве, потому что так все равно чуть ближе к самым родным и любимым. Никуда ты не уйдешь.

Артемис чуть отодвинула Хлою, насухо вытерла слезы.

– Надо собираться.

К вечеру, когда есайский воздух стал тих и нежен, заложили кибитку. Семь колесниц должны были сопровождать царскую семью на берег моря. А в спальне царицы разгоралась ссора:

– Почему?! Почему мне нельзя взять с собой Фиорта?!

– Первый совет…

– Да плевать я хотела на ваш Первый совет! – в гневе крикнула Артемис, и у царя Эрисоруса вмиг погрустнели строгие глаза. – Он мой сын!

– Он наследник престола, Артемис. Пора бы тебе привыкнуть к этому! Мы всё обсудили много раз, зачем ты снова и снова возвращаешься к этому?

– Потому что… – Артемис прижала кончики пальцев к глазам, стараясь удержать слезы. – Потому что я люблю его. Хочу видеть, как он растет. Как меняется. Хочу читать ему книжки на ночь и…

– И это невозможно, – прервал ее Эрисорус.

Он подошел к ней, обнял со спины, стараясь не коснуться руками живота, прошептал в ухо:

– Мы же знали, что так будет. Мы нарушили закон. И наказание…

– И наказание понесу только я.

Слова вырвались сами собой. Эрисорус развернул жену к себе:

– Только ты? Ты думаешь, я не наказан? Думаешь, я не умираю каждый раз от одной только мысли о том, что мы будем жить в разлуке?

– Но наши дети будут с тобой, а я…

– А ты станешь первой жрицей…

Она лишь усмехнулась и отвела глаза. Неравноценный обмен.

– Прости меня, – прошептал Эрисорус. Он по-прежнему старался не касаться живота жены. – Но так нужно. И у нас нет выбора.

«Я умру от тоски», – подумала она, а вслух сказала:

– Почему мы не можем взять Фиорта сейчас с собой? Ведь неизвестно, когда все произойдет, – может, мы еще неделю будем в море. Я хочу, чтобы он был рядом, ведь я никогда его больше не увижу!

– Тебя ждут тяжелые дни. Не до мальчишки будет. Тем более такого… ну, радостного.

У Артемис опять намокли глаза. Радостный Фиорт, ее черноглазый мальчик, такой веселый, такой ласковый, ни секунды он не сидит на месте, каждый миг у него находятся новые дела… Но ей так хотелось, чтобы он был с ней там, на корабле! Чтобы он проводил ее в Рал-Тионский храм.

– Я не увижу его больше… – прошептала она сердцем, которое вдруг сжалось от страшных предчувствий.

– Ну что ты! Увидишь… конечно, увидишь, мы приедем к тебе через год, Первый совет разрешил видеться нам один день в году, мы приедем в храм, ты увидишь их обоих!

– Почему мне нельзя забрать этого малыша с собой, раз уж он так всем здесь мешает?

Эрисорус посмотрел на нее удивленно, будто сама эта мысль была настолько странной, что он не мог ее осознать.

– Но… я не знаю, любовь моя, ведь это мой ребенок, он должен жить во дворце и…

– И кому он будет тут нужен? Ты все время занят, к Фиорту его не подпустят, чтобы не возникало никаких конфликтов и ссор с наследником престола! – она так выделила голосом эти слова, что Эрисорус нахмурился, и Артемис тут же смягчилась, погладила его по щеке. – Позволь мне забрать малыша с собой. Ребенок должен расти с матерью.

Эрисорус покачал головой:

– Я не могу. Это не в моей власти, ты же знаешь.

– Ты царь!

– Но я не правлю, – устало вздохнул он. – Первый совет выше меня, и, пожалуйста, давай не будем тратить последние часы здесь на глупые споры.

– Глупые? – Но Артемис тут же взяла себя в руки и спросила почти спокойно: – Кто будет кормилицей этого ребенка?

– Хлоя нашла хорошую женщину, здоровую и добрую. Не плачь, не плачь, любовь моя, пусть крылья Тимирера осушат горе…

Выехали затемно, и царица нежно поцеловала на прощанье спящего сына. Он разметался во сне, скинул одеяло. Темные длинные ресницы, светлая нежная кожа, высокий лоб… он так похож на нее, так к ней привязан! Утром он проснется, и Хлоя, обливаясь слезами, расскажет, что мама уехала далеко-далеко и никогда не вернется. Он ей, наверное, не поверит. И будет ждать. Хорошо, что хоть Хлоя будет рядом – она найдет нужные слова, она сможет утешить.

– Пора.

Ей подали плащ. Усадили в повозку. Хлоя, Брахим, Тиго и остальные слуги провожали их. Эрисорусу это не нравилось, но какое это имеет теперь значение? Она уезжала навсегда.

И вот – дорога. Три колесницы королевской стражи несутся по ней, за ними повозка, и четыре колесницы едут следом.

– Они будут ехать с нами до моря? – спросила Артемис. Вот чего она точно не хотела, так это чтобы вся царская стража помогала ей рожать!

Эрисорус крикнул Элтина и сказал:

– Проводите нас до Суульских холмов и возвращайтесь во дворец.

– Но, светлейший…

Эрисорус Великий, царь Альтиды, сдвинул брови, и командир стражи покорно склонил голову.

– Спасибо, – шепнула царица мужу.

Ехали и ехали, мимо предместий, вдоль полей; у Суулы колесницы развернулись, и Элтин, заглянув в повозку, пожелал:

– Легкости и радости вашему ребенку в этом мире, ралу.

– Спасибо, Элтин, – проговорила Артемис. – Не обижайтесь, что мы отказываемся от вашего сопровождения. Но уже утро и до моря недалеко, а я волнуюсь за Фиорта: вы же знаете, чтобы уследить за этим мальчиком, даже легиона мало.

Элтин улыбнулся и снова склонил голову. Он любил царицу, и ему было жаль, что она покидает дворец. Артемис улыбнулась ему в ответ, но улыбка получилась ломаной, через силу. Эрисорус тронул царицу за руку.

– Да, – ответила та. – Кажется, начинается…

Сквозь нарастающую боль Артемис слышала удаляющийся грохот колесниц.

– Потерпи, родная! – Эрисорус встревоженно смотрел на дорогу.

Море вставало за холмами, огромное, оглушительное в своей утренней синеве, оно ждало ребенка, предназначенного ему, Айрус протягивала руки, но Гета еще крепко держала их повозку, цеплялась длинными пальцами дорог и холмов, и Артемис в предродовых муках казалось, что все боги скачут вокруг нее в диком хороводе. Она застонала.

– Нужно найти деревню, светлейший, – сказал возница Бат. – Иначе твоя жена родит на дороге, будто бродяжка.

Только верному Бату, который вынянчил царя, и могли сойти с рук такие слова.

Царь думал, пока они ехали по Ривельскому холму. Артемис кусала губы, пытаясь сдержать крик.

Эрисорус Великий, царь Альтиды, любил свою жену. По-настоящему любил, нежно и трепетно. Он хотел бы взять на себя ее боль сейчас и смягчить удар судьбы, который ее ждет. И мысль о том, что новорожденный малыш мог бы помочь ей пережить разлуку с первенцем и с ним, Эрисорусом, не шла у него из головы. Еще минуту он решался, но очередная кочка на дороге сильно качнула повозку, и новый стон жены сдернул его с места. Он выпрыгнул на дорогу, подбежал и влез на козлы, рядом с Батом.

– Погода портится, светлейший, – сказал тот. – Не знаю, успеем ли до ливня. А на море уже шторм, видите? Уж я-то знаю: сколько лет ходил на арутах. На море будет несладко, но и земле достанется, защити нас Гета.

Эрисорус дотронулся до плеча Бата.

– Как проедем холмы, увидишь у дороги засохшее дерево…

Бат заметил, что слова даются царю Альтиды с трудом, и от удивления чуть не опустил вожжи.

– От него в лес идет тропа. Сверни на нее и дальше все время прямо, до развилки. Там остановись, я сам буду править, а ты пойдешь на маяк Четырех китов и будешь ждать меня там. И никому никогда не расскажешь об этом. Или я сам отрублю тебе голову, Бат.

Эрисорус забрал вожжи у Бата. Повозка повернула в сторону леса.

Штормовое море, освещенное рассветным солнцем, что пробивалось сквозь быстро сгущающиеся тучи, смотрело, смотрело им вслед.

Часть первая

Дом в лесу

Нет в мире лучшей тишины, чем тишина этих лесов…

Нет иного царства, что было бы равно царству лесов.

Урсула Ле Гуин. На последнем берегу

Двери наши овевает ветер с холма,

а в окна проникает лишь лунный и звездный свет.

Дж. Р. Р. Толкин. Властелин колец

Катоний Флац назвал Альтиду сердцем солнца, подаренным богом Ралом Океану. Что ж, побывав там, я готов согласиться. Там нет зимы, и суровые ветра, что завывают на моей родине по несколько месяцев в году, лишь изредка проносятся над этим благословенным местом, одетым девственными лесами, в глубине которых прячутся кристальные озера и шумные горные реки. Круглый год здесь цветут и плодоносят деревья, одаривая людей, зверей и птиц щедро и не требуя усиленной заботы в ответ, а море полно рыбы и всяческих морских гадов, которых местные жители также употребляют в пищу. Может, потому люди здесь дружелюбны и приветливы, что им не надо каждую минуту думать о том, как раздобыть пропитание и согреться? Недаром альтийцы считают, что их земля – любимица богов.

Огромный остров, лежащий посреди океана, омываемый теплыми течениями, весь порос величественными деревьями такой высоты и толщины, что каждое из них вызывает священный трепет. Невозможно обхватить руками этот ствол, невозможно увидеть верхушку: она теряется в облаках. Из одного дерева можно построить целый дом, но альтийцы считают эти деревья (ралуты) священными и, несмотря на то что их древесина ценится в других землях очень высоко, не торгуют своим лесом.

Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

У четырех ралут

Девочка по-птичьи покрутила головой, прогоняя остатки сна, потянулась и вскочила на крепкие, сильные ноги. Она подняла с пола лоскутное одеяло, такое разноцветное, что рябило в глазах. Одеяло шила Диланта. Она помогала маме при родах и начала шить сразу, как девочка родилась. Так ей, во всяком случае, рассказывали. Даже в самые холодные зимние ночи одеяло согревало девочку, а когда дождливыми осенними вечерами некуда было деться от скуки, она разглядывала рисунки на лоскутах и каждый раз находила что-то новое. У Харзы тоже было такое одеяло.

Одним ловким движением девочка стянула с себя рубашку, в которой спала, а вместо нее надела льняную тунику. Осталось обуть сандалии, но их ремешки такие длинные, шнуровать надо до колен, это так долго! И хотя девочке очень нравилась обувь, которую шил для нее Вальтанас, она выпрыгнула через окно босиком. Сегодня она не полезет в самую чащу, будет ходить по протоптанным тропинкам. Девочка вообще не понимает, почему ее упорно заставляют носить обувь. Босыми ногами так здорово чувствовать тепло земли, мокрую от росы траву, прохладную воду ручья. Ей не больно ходить даже по опавшей хвое, даже по округлым шишкам. Но маме все это не нравится. Она говорит, что ноги у девочки должны быть нежными и мягкими, как голый живот у новорожденных щенков.

Выпрыгнув из окна, девочка оказалась на широком чистом дворе. Длинный приземистый амбар отбрасывал густую тень. В хлеву слышалось меканье коз. На псарне возились собаки. Девочка осторожно выглянула из-за угла дома: не встала ли Диланта? Нет, никого нет. Бесшумной птицей перелетела она залитый солнцем двор и затерялась между деревьев. Дом не был отгорожен от леса забором. Диланта, конечно, будет ворчать, но это уже потом. И может быть, девочка успеет вернуться к завтраку. Она только до обрыва и сразу назад!

Вальтанас и все вокруг называли деревья их леса ралута, то есть «друг бога Рала», потому что деревья эти тянутся к солнцу так упорно, что вырастают до самого неба. Но странник, который чаще других ночных гостей появлялся в их хижине и даже, бывало, жил по несколько дней, говорил, что у этих древесных гигантов есть и другое имя – секвойя. И что это имя дерево получило в память о великом древнем царе.

Девочка любила слушать сказки странника, но Вальтанас ворчал:

– Не забивай детям головы…

Девочка же думала о том, что однажды тоже найдет какое-нибудь не известное никому дерево и даст ему имя в честь своего отца, хоть он и не царь вовсе, а просто травник. Зато все – и Вальтанас, и ночные гости, и даже Диланта с мамой! – все слушаются его беспрекословно. Так что можно сказать, что он тоже царь. Царь их маленького лесного дома.

Жаль только, что он так редко появляется у них…

– У папы много дел, мое зернышко, – говорила ей мама. – Я тоже скучаю. Очень.

Мама часто называла ее «мое зернышко». Она говорила, что девочка проросла в ней, как зернышко, как семечко, и показывала семена ралуты, крохотные, плоские и невзрачные – даже не верилось, что из них может вырасти такое огромное дерево.

– Ты должна быть сильной, как ралута, – говорила мама.

Девочка обнимала маму, а потом бежала обниматься с деревьями.

Девочку звали Лита, и это имя казалось ей самой шепотом ралут в нежных летних сумерках.

Четыре ралуты растут над обрывом на берегу лесной реки. Это особенные деревья, деревья-исполины, самые огромные в этом лесу. Лита прижималась к ним щекой, животом, раскидывала руки во всю длину, и все равно кончики пальцев упирались в кору.

– Ты шире, чем вся я, – шептала она то одному, то другому дереву, обнимая их по очереди.

Ралуты эти очень древние, старше гор, старше реки в лесу. Вальтанас рассказывал, что, когда родился его прадед, эти четыре дерева уже были здесь, и были такими же, как сейчас. Еще он говорит, что они – хозяева этого леса и посвящены Карибу, богу всех лесов, сыну Геты и Тимирера. И это, конечно, так. Потому что не всякий раз и не каждый человек может их найти. Иногда эти четверо прячутся, путают тропинки, растворяются в воздухе. Но Лите всегда везет. Вот они, ее любимые, не спрятались. Лита радостно улыбнулась, бросилась навстречу и замерла, услышав жалобное поскуливание.

Как она сразу поняла, что это скулит Рами? Лита и сама не знала. Может, голос узнала, а может, все это время, гуляя по лесу, она ждала, что найдет ее, найдет, несмотря на то, что другие уже давно перестали искать.

Три месяца назад случилось небывалое. Их самый старый пес Грул вдруг рассердился на свою подругу Рами, с которой они жили душа в душу вот уже десять лет, и покусал ее. Рами очень обиделась. Она перемахнула через забор загона и скрылась в лесу.

– Вернется, когда остынет, – сказал Вальтанас, но Лита видела, что они с Дилантой очень встревожены.

Прошло два часа, а Рами не возвращалась. Вальтанас звал ее, свистел, но лес отвечал непривычной тишиной. Тогда все они отправились ее искать, даже Харза загнал коз в хлев раньше времени. Только мама, беременная Кассионой, осталась дома на случай, если Рами вернется. Искали до темноты и весь следующий день. Грул выл и рвался из загона, но Вальтанас так рассердился на него, что пригрозил посадить на цепь. И хотя все прекрасно понимали, что он никогда этого не сделает, стало не по себе. Грул глянул на Вальтанаса тяжелым, полным обиды взглядом и уполз в конуру.

– Старый дурак, – проворчал Вальтанас.

– Он раскаивается, – заступился Харза.

– Если Рами задерут волки или рысь, я его никогда не прощу! – сказала Лита. Рами была ее любимицей.

– Хорошо бы понять, почему он вдруг на нее взъелся, – сказал Вальтанас, а Диланта фыркнула:

– Будто у вас, мужчин, можно это понять!

Рами была уже немолода, и когда не вернулась через десять дней, Вальтанас покачал головой:

– Наверное, она погибла в лесу. Нам надо подыскать новую подругу для Грула.

Лита очень рассердилась: Грул обидел Рами так, что она убежала, а ему новую подружку за это? Бедняжка Рами потерялась, заблудилась, может быть, упала со скалы или попала в капкан…

– Она не погибла! Она обязательно вернется!

– Мы не можем ждать, – угрюмо объяснил Вальтанас. – Царский двор требует от нас двенадцать щенков в год, да еще троих надо отдать в новый храм Рала.

– Дурацкий царский двор! – рассердилась Лита.

Тесса залилась краской: она терпеть не могла, когда ее дети грубо разговаривали.

– Толку-то брать Грулу новую подругу, – вздохнула Диланта, будто не замечая грубости Литы. – Он сам уже старик. Пусть доживает свой век один, а мы оставим двух щенков с новых пометов.

– Но…

– Царь нас поймет.

Лита благодарно улыбнулась Диланте. Справедливость восторжествовала.

Ночами Грул выл на луну.

Вальтанас с Дилантой были важными людьми: они разводили собак породы ралин. Крупные рыжие псы с мощными длинными лапами и мягкой, шелковой шерстью были очень умны, ласковы и преданны. Издавна они считались подарком бога Рала людям, а потому участвовали во всех церемониях. Десяток-другой таких собак жили при храмах Рала и во дворце. Каждый приличный дом страны мечтал иметь хоть одного ралина. Но купить их было невозможно ни за какие деньги: царь Альтиды лично награждал граждан щенками за особые заслуги перед страной. Вальтанас говорил, что на Альтиде всего четыре хозяйства, которым разрешено разводить ралинов, их местонахождение держится в большом секрете, чтобы щенков не украли и не продали в другие страны или тем богачам, которые хотят иметь у себя чистопородного ралина. Даже Первый совет не знает, где находятся эти хозяйства. Хозяева, ралиниты, сами привозят щенков во дворец.

Дом Вальтанаса в лесу – одно из таких хозяйств. Все их ралины имеют огненную масть без пятен, здоровы, умны и послушны, поэтому их очень ценят. Собаки требуют много внимания: их нужно кормить, три раза в день выгуливать всю стаю, расчесывать по вечерам, вынимая из шерсти колючки, воспитывать щенков, а раз в месяц купать в лесном озере. Лита и Харза занимаются этим по очереди. И по очереди пасут коз – их у Диланты всего пять. А куры кормятся сами по себе, ходят по всему двору.

Лита заглянула за одну из ралут: большая рыжая собака лежала у ее корней и тяжело дышала. За три месяца бродяжничества шерсть ее потускнела и свалялась, подушечки лап были сбиты и изранены, хвост облеплен репьем, а уши – клещами. Рядом лежало трое щенков, и Лите одного взгляда хватило, чтобы понять, что они мертвы. То ли задохнулись при родах, то ли родились уже такими. Рами взвизгнула, узнав Литу, но даже поднять голову у нее не хватило сил, глаза начала затягивать мутная пленка. Что-то еще происходило у нее в животе, кто-то остался в ней. Лита села рядом, погладила собаку, нащупала живой комочек. Вот он. Еще один. Лита произнесла короткую молитву и подвинулась ближе. Она знает, что делать, ей не впервой.

Часто бывало, что Лита просыпалась среди ночи, будто от какого-то толчка, будто кто-то позвал ее или тронул за плечо: помоги. Обычно она еще секунду смотрела в темноту, чтобы понять, не приснилось ли ей? И если чувствовала, что нет, не приснилось, то сразу же вставала и выходила из дома. Она ни разу не ошиблась: кто-то из собак, а может, коз нуждался в ее помощи. Вообще, животные обычно справляются с этим делом сами. Никто не учит их рожать, природа подсказывает им, что надо делать. Но иногда случается что-то неправильное, козленок застревает, и коза тяжко дышит, жалобно блеет, не в силах помочь ни ему, ни себе. Она зовет на помощь. Никто больше почему-то не слышит этот зов, только Лита. Наверное, потому, что именно она и может им помочь.

Однажды ее любимая собака вздумала рожать посреди леса, прямо на прогулке. Она была уже старая, уставшая, а оба щенка – крупные. Лите было тогда восемь лет. Одной рукой она гладила собаку по животу, а второй помогала малышам выбраться на свет. Собака съела послед, вылизала щенков, а потом лизнула руку Лите. С тех пор Лита всегда помогала малышам родиться, если ее об этом просили. И когда два месяца назад ее мама рожала Кассиону, а Диланта с Ойрой выставили Литу за дверь, она ужасно обиделась. Впрочем, ненадолго. Надолго Лита не умела обижаться, к тому же она понимала, что люди не собаки и, наверное, у них все по-другому.

Но уж щенков-то за свою жизнь Лита приняла немало. И сейчас она ловким движением помогла малышу выбраться наружу, разорвала пленку пузыря и поднесла новорожденного к морде матери – пусть полюбуется, оближет его, поприветствует в этом мире. Но Рами не шелохнулась. Глаза ее были закрыты, а нос горяч.

– Рами, Рами, – позвала Лита.

Но собака не дышала. Остатки сил она отдала, чтобы родить последнего щенка и убежать на Верхние луга. Рами, Рами…

Лита плакала и сквозь слезы разглядывала щенка. Он был такой крохотный, такой нежный. Сморщенная мордочка с еще закрытыми глазками, а лапы широкие, сильные. Значит, вырастет крупным. Щенок был огненного цвета, сам весь – огонь, яркие всполохи хорошо были видны здесь, в тени огромных деревьев. Но на лбу у него сияла отметина – белоснежный вихор, похожий на маленький смерч. Живот и кончик хвоста тоже были белыми. В своей жизни Лита видела достаточно щенков, чтобы с ходу определить, что этот малыш мог бы стать украшением храма Рала или царского дворца, если бы не эти белые пятна. Белые пятна! Лите стало жарко. Она не смела пошевелиться, не знала, что ей делать: упасть на колени, заговорить, бежать прочь? Но она не может бежать: Тимирер – ее покровитель вместе с Гетой, она не должна убегать от него. Но разве Тимирер приходит вот так, к обычной девочке? Нет, конечно, нет, но рыжий пес с белыми пятнами и глазами аметистового цвета – одно из воплощений Тимирера, это все знают! Прочитав короткую молитву, Лита встала на колени, все еще держа щенка на ладонях, и тихо сказала:

– Здравствуй.

Верования альтийцев довольно примитивны и связаны с силами природы. Они верят, что у Всеобщей Матери Природы четверо детей (поэтому цифра четыре имеет тут сакральный смысл): Огонь, Вода, Воздух, Земля, что соответствует четырем божествам – Рал, Айрус, Тимирер и Гета.

Рал – хранитель и покровитель Альтиды, бог солнца, огня, тепла, страсти, борьбы, живущий в каждом доме (в огне очага и на фитильке свечи) и в каждом сердце, пока оно живо (любовь, страсть, гнев – все это Рал). Вместе с зарею проносится он на своей колеснице по миру, карает пожарами людей за грехи. Страшен в гневе, но без него невозможна жизнь. Цвета Рала – золотой, рыжий, алый, желтый, багряный. Ему посвящено множество храмов, а также грандиозный праздник, который проходит в самый длинный день в году и который так и называется – праздник Солнца. Иногда Рал является избранным благочестивым людям в образе огненной птицы с пышным хвостом.

Вместе с женой своей Айрус они составляют первое Неразделимое Единство. Жителям других земель трудно понять и осмыслить, что это значит, однако я понял это так: одно не бывает без другого, одно без другого не существует, и там, где есть полыхающий, страстный, обжигающий Рал, есть и утешающая, нежная, мягкая Айрус. И где существует неистовая, всепроникающая, клокочущая Айрус, там есть и согревающий, дарящий надежду и тепло Рал. Эти два бога считаются покровителями царской семьи.

Прекрасна богиня Айрус – дочь Океана (Солке; он воплощается в чудовищном существе, что живет на дне морском и поднимает бурю), мать всех озер и рек, родников и болот, морей и дождя, всего движущегося и меняющегося. Она призвана утолять жажду, успокаивать гнев Рала, нести людям исцеление от недугов. Часто является верующим в виде прозрачной лошади в пене прибоя или оборачивается огромной серебряной рыбой с золотыми глазами, которую невозможно поймать. По крайней мере, так уверяли меня жрицы ее храма. В дар Айрус приносят камни синих оттенков, жемчуг, венки из голубых цветов. Выходя замуж, девушки бросают в море, озера и реки свои гребни, прося, чтобы замужество было долгим и счастливым.

Праздник Айрус проходит в самую длинную ночь от зари до зари на берегу водоема.

Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Щенок с аметистовыми глазами

Лита вошла в дом так тихо, как только смогла. Беда в том, что она мало что умела делать тихо. И даже если шаги ее были легки, она обязательно так неловко повернется, что что-нибудь да уронит. Вот и сейчас она задела маленькую скамеечку Диланты, и та с грохотом упала. Лита замерла: щенок завозился в ее ладонях.

«Я притащила домой бога Тимирера», – сказала она себе.

Поверить в это было невозможно, но как не поверить, если вот он – рыжий щенок с белыми отметинами, сопит и делает вид, что только что родился.

– Ли… – простонала спросонья мама. – Опять ты ни свет ни заря… Можешь хотя бы не шуметь?

Маленькая Кассиона плохо спала ночью, и мама не высыпалась.

– Прости, мам, – прошептала Лита, но та уже уронила голову на подушку, пытаясь снова уснуть. Тут завозилась Кассиона, захныкала, и маме пришлось вставать.

Лита закусила губу. Какая она дура! Зачем было заходить в дом? Но ей надо спрятать где-нибудь щенка Рами, чтобы Харза не увидел. А где его спрячешь? Живого… Лита чуть не охнула: вот же дуреха! Живого – к живым! Она бросилась обратно на улицу, скамеечка снова упала, мама лишь вздохнула.

Диланта уже подоила коз и теперь возилась в курятнике. Лита прокралась к собакам, погладила Бушу и прошла в закуток, где лежала Сванти со своими щенками, рожденными две недели назад. Лита подложила щенка Рами под теплый бок Сванти, сунула ему в рот ее сосок. Он жадно зачмокал. Сванти посмотрела на Литу и по-человечески вздохнула. Остальные щенки не обратили на новенького никакого внимания.

– Пожалуйста, подожди здесь, о великий Тимирер. Я не знаю, как сказать о тебе взрослым, и боюсь, что Харза отнимет тебя. Я скоро вернусь. Спасибо, Сванти.

Лита погладила собаку по голове и вышла из псарни. После завтрака ей идти с козами на пастбище – сегодня ее очередь. Взять щенка с собой или оставить под боком у Сванти? Но почему Тимирер пришел к ней? Что хочет сказать? А может быть, о чем-то предупредить? Надо бы рассказать маме, но она такая уставшая все время! Вот бы пришел отец… Уж он-то знает, что делать.

Лита вернулась в дом, села у стола. Вся семья уже была в сборе, и Лита вдруг подумала, что не знает, кем ей приходятся Диланта и Вальтанас. Они не были ее бабушкой и дедушкой, мама сама сказала ей об этом, уже давно, но почему тогда они с мамой и Кассионой живут здесь? А что, если мама – одна из «тех, кто приходит по ночам»? Только ей некуда было идти, вот она и осталась с детьми тут.

Надо обязательно выяснить это.

Лита оглядела всех, кто сидел за столом и был ее семьей. Добрая Диланта, ворчливый Вальтанас, красавица Ойра, ее сын Харза. Мама держала на руках маленькую Кассиону.

Травник не приходил уже давно.

– Я нашла Рами, – сказала Лита. – Ее надо похоронить. Она у четырех ралут.

Все заохали. Поспешно доев завтрак, пошли в лес. Вальтанас и Харза несли лопаты, Ойра – последнее угощение, а Диланта – кусок крапивного полотна, в котором хоронят животных. Кассиона капризничала, и мама отстала на полпути, пытаясь укачать ее. Их ждать не стали. Лита шла впереди и мысленно просила ралуты не прятаться, дать попрощаться с Рами.

Они не спрятались. Будто ждали и сами хотели принять погибших собак в землю у своих корней. Вальтанас выкопал яму, уложил туда Рами со щенками и прошептал молитву Гете, чтобы она забрала в свое тело умерших животных, сделала их землей и травой, а души отпустила на Верхние луга. Потом вытер лопату травой и велел Диланте сварить вечером погребальную похлебку. Всем было очень грустно, никто не хотел разговаривать. Но Лите не терпелось рассказать самое главное, и, едва дождавшись, когда они вернутся домой, она выпалила:

– А один щенок выжил. Я сейчас вам покажу!

Щенок спал под боком у Сванти и запыхтел недовольно, когда Лита взяла его на руки. Он был такой нежный, такой теплый и будто бы нежнее и теплее всех щенков, которых она держала до сих пор. Белоснежный завиток на лбу – Тимирерова отметина – сияла звездой и притягивала взгляд. Надо скорее показать его взрослым. Пусть помогут ей разобраться, как умирающая Рами смогла родить бога ветров!

Но взрослые повели себя странно. Лита держала на ладонях воплощение бога ветров Тимирера, а они сделали вид, что это самый обычный щенок! Только Ойра охнула и зашептала молитву, строго-настрого наказав сыну не приближаться к щенку, за что Лита была ей особенно благодарна. Диланта протянула руку, чтобы погладить малыша, но в последнюю минуту почему-то передумала, сказала Лите:

– Поосторожнее с ним, милая.

Вальтанас же нахмурился:

– Странный щенок. Не знаю, что с ним делать. Оставить мы его не можем, Лита.

– Почему?!

– Ну, похоже, наша Рами подружилась со снежным волком, пока гуляла по лесу, и щенок этот – их детеныш. Поэтому у него такие мощные лапы и белые пятна. И если кто-то узнает об этом, наше хозяйство закроют…

– Что узнают?

– Что у нашей собаки родился бракованный щенок.

У Литы перехватило дыхание. Что он такое говорит? При чем тут вообще снежный волк и Рами? Вальтанас продолжал хмуриться и вздыхать: «Рами, Рами…» Лита не знала, что Вальтанас делает со щенками, которых он назвал «бракованными». Такие появлялись иногда: недостаточно рыжие, со светлыми подпалинами или слишком слабые, а однажды родился одноглазый щенок. Вальтанас забирал и уносил их куда-то, а возвращался всегда без них, и Диланта ставила перед ним стакан крепкого вина, которое он пил долго и будто нехотя, через силу. Ни Лита, ни Харза никогда не спрашивали взрослых об этих щенках. Но сейчас Лита хотела знать.

– Он не бракованный! Он щенок нашей Рами и… вы что, не видите эти пятна, будто маленькие вихри? Это же бог Тимирер! Вот откроются глазки, они будут сиреневыми, поймете тогда! Куда ты понесешь его? Ему помощь нужна!

– Богу? – усмехнулся Вальтанас и зашел в дом.

Вернулась мама с Кассионой. Лита бросилась к ней, показала щенка. Мама прочитала столько книг, она поймет, кто перед ней.

– Какой хорошенький! – сказала мама, взяла щенка на руки и тихонько встряхнула, чтобы он проснулся. – Надо же, ужасно милый! Ничего, что у него пятнышки?

Значит, мама тоже не узнала его… А сама все время заставляет Литу читать книги и учить песни о богах!

– Прости их, – шепнула она Тимиреру. – Им просто трудно поверить, что ты пришел к обычной девочке.

Сванти кормила щенка Рами как своего, и с каждым днем он набирал вес, становился все сильнее и все любопытнее. Скоро у него раскрылись глаза.

– Так и есть – снежный волк, – рассердился Вальтанас. – Про меня скажут, что я плохо делаю свою работу!

Глаза у щенка были темно-синие, с аметистовым отливом, как вода глубоких горных озер. У ралинов, да и вообще у собак, таких глаз не бывает.

– Ты видел снежных волков? – тут же спросил Харза.

– Видел, – нехотя признался Вальтанас. – И если этот малыш пошел нравом в отца, нам всем несдобровать.

Лита прикрыла щенка ладонями: она не даст его в обиду, даже сло́ва плохого не позволит про него сказать.

– Придумай ему имя, – сказал Вальтанас и добавил, будто в свое оправдание: – Твой отец разрешил его оставить.

«Разве папа приходил?» – хотела спросить Лита, но не стала. Может, он был совсем недолго, пока она пасла коз или бродила по лесу. Ничего страшного, он придет еще, обязательно придет, и уже скоро. Главное, что он разрешил оставить щенка, потом они вместе разберутся, почему бог ветров пришел именно к ней.

– Это бог ветров Тимирер! – сказала Лита, но Вальтанас только покачал головой:

– Ты не можешь его так звать, Лита. Придумай ему обычное имя.

Вальтанас не стал больше ничего слушать. Ладно. Может, так надо? Может, никто не должен знать про бога-покровителя, который почему-то решил быть ее собакой? Но ведь стоит посмотреть в его глаза – и сразу все станет понятно!

– Тебе нужно имя, – пробормотала Лита, поглаживая щенка по голове. – Может, ты мне подскажешь? Я не могу звать тебя твоим божественным именем, взрослые мне не разрешают…

Щенок дурашливо помотал головой, ухватил ее палец. Лита ощутила проклюнувшиеся острые зубки, но не отдернула руку. Пусть кусает, десны у него сейчас страшно чешутся. Она с благодарностью подумала об отце, который разрешил ей оставить щенка. Хотя что значит «разрешил»? Отец не мама, не Вальтанас, он сразу понял, что это необычный щенок, он разбирается в таких вещах лучше всех.

Щенок глянул на нее аметистовыми глазами, тявкнул.

– Солке. Я назову тебя Солке. Он не главный бог, Вальтанас не будет ругаться, что я тебя так назвала. Знаешь, почему Солке? Потому что твои глаза цвета глубины, в которой водится древний бог морей Солке – отец Айрус. Он огромен, у него круглая голова с рогами, длинный хвост, и, когда он бьет им, на море поднимаются волны до неба, и брызги их долетают до щек бога Рала. Говорят, древний бог Солке умер, но я в это не верю. Может быть, он просто уснул.

Она помолчала.

– Хотела бы я его увидеть. И море, в котором он живет от начала времен. Но у нас тут только лес да холмы, ничего не поделаешь.

И они пошли гулять в лес. Солке смешно гонялся за ее ногами, путался в лапах, но упорно хотел идти первым. Он нюхал цветы и чихал от пыльцы, жевал траву. В тени ралут его шерсть светилась огнем.

Еще менее понятно второе неразделимое единство Тимирера и Геты, где Гета – это земля, прародительница всего сущего, сама жизнь, а ее вечный спутник Тимирер – воздух, владыка бескрайнего неба, ветер.

Гета – вечно юная прекрасная богиня земли, плодородия, покровительница брака, семейного очага, хранительница путешественников и земледельцев. Часто посылает Гета свою коричневую с изумрудной полосой на спине ящерку в помощь роженицам. Жрицы Геты носят зеленые и коричневые одежды, ибо это цвета земли и всего растущего на ней. Праздник Геты празднуют на Альтиде дважды – в день весеннего и осеннего равноденствия: на рассвете посыпают только что вспаханную землю крупой, поливают вином, пекут пряные лепешки и варят гетвус – особый медовый напиток с душистыми травами (невероятно вкусный, но секрет его приготовления мне не удалось узнать у строгих жриц Геты).

И самый дерзкий, самый своенравный бог Альтиды – бог Небесной долины, Верхних лугов (так альтийцы называют горизонт), легкокрылый бог ветров Тимирер. Послушны Тимиреру все облака, все птицы, все песни, что поют на земле и на небе. Тимирер – покровитель влюбленных, хранитель поэтов, музыкантов, артистов. Он же приносит людям добрые легкие сны. Этот юный бог кажется беспечным, но каждый альтиец знает, как страшен он в гневе. Сокрушительна сила ветра, и умилостивить его трудно. Часто Тимирер воплощается в пса с огненной шерстью и сиреневыми глазами, который может водить дружбу с человеком, помогая философам открывать тайны мироздания, ученым – совершать открытия, поэтам – сочинять сказки, полководцам – побеждать в битвах. Цвета Геты – зеленый и коричневый, а Тимирера – серебряный, голубой и белый.

Трое сыновей есть у этой пары богов: Кариб – бог лесов, Лурас – бог полей и лугов и Дот – бог гор, скал и утесов. Никто никогда не видел Дота, только эхом дразнит он путников и напоминает о себе на пустынных опасных горных дорогах. Лурас тоже прячется от людей, оборачивается неприметной травинкой. И только бог лесов Кариб является иногда в образе старого оленя с глазами цвета переспелой вишни. Многие боятся хитроумного Кариба, он завлекает путников в непроходимые леса, оборачивается буреломом. Но не тронет того, кто почтителен к лесу и Гете. Брачному союзу Геты и Тимирера посвящен праздник последнего летнего дня.

Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Лес и холмы

Козы очень умные. Они делают вид, что им все равно, кто их выводит на пастбище, кто дает им воду, кто их доит, они вообще притворяются равнодушными и глупыми, но тот, кто общается с ними каждый день, знает: это не так. На самом деле они многое помнят и у них есть любимчики. Например, Лита. И они отлично знают, в какой день их будет пасти она, а в какой – этот желтоглазый мальчишка, от которого пахнет опасностью. К Лите они всегда бегут, радостно блея, и тычутся мягкими губами в ладони. Она гладит их и ведет на пастбище.

В древнем лесу было не так уж много полян, где козы могли бы вдоволь наесться, но недалеко от дома деревья расступались перед пологими холмами. На них росла только трава и низкие колючие кусты, на которых в начале лета распускались розовые и белые цветы, а осенью Лита с мамой и Ойрой собирали с них продолговатые темно-красные ягоды, чтобы заваривать вкусный напиток. Отец называл эти ягоды росалис и уверял, что они очень полезны.

Холмы тянулись неспешной грядой, будто складки на мягкой ткани земли. Огибая речной берег, они открывали небо, и здесь всегда бродил ветер. С южной стороны за холмами снова тянулся лес, и что за этим лесом, Лита не знала: ей никогда не разрешали уходить дальше четвертого холма. Однажды она спросила у отца про это место, и он сказал, что когда-то давно на холмах тоже рос ралутовый лес, но потом случилась война, и люди срубили деревья, чтобы продать их в другие страны и купить на вырученные деньги оружие. И с тех пор никакие деревья здесь не растут.

– Гета сильно рассердилась на людей за свои ралуты, – понимающе кивнула Лита.

– Да, это точно.

Если с холмов посмотреть на север, то в ясные дни можно увидеть заснеженные горные вершины. Они были очень далеко, их контуры сливались с облаками, и Лита никогда не ходила в ту сторону. Взрослые запрещали им с Харзой, да и горы казались чужими, холодными, они не тянули ее к себе, не то что холмы с их мягкими, плавными линиями, заросшие самыми разными травами, ягодами и цветами. Здесь в ней просыпалось какое-то особенное чувство, какое-то томление, похожее на зов, на тягу к дальним дорогам или подвигам. Лежа на теплой земле, она часто воображала, как на Альтиду нападут демоны или просто враги, вот хотя бы лумнийцы, про которых она читала в книжках, что у них дети с рождения ездят верхом и едят только мясо. Начнется война, и каждый должен будет стоять насмерть за свой клочок земли, и тогда она, Лита, возьмет меч (где-нибудь да отыщется меч, когда надо будет) и выйдет сражаться с врагом один на один, защищая вот эти холмы, и ралуты, и реку, и их дом, и всех ралинов, и маму с Кассионой.

Здесь Лита и Харза по очереди пасли коз, и здесь ее отец, Травник, собирал свои травы. Он говорил, что в лесу травам не хватает солнца и простора, они нежны и медлительны, и нужны для успокоения, для хорошего сна, их дают при лихорадке и нервных болезнях. А здесь, на холмах, растут особенные травы, они полны силы, и эта сила готова разбудить в человеке стремление к подвигам и открытиям, они лечат простуду и останавливают кровь из ран, в них надо купаться, если истощен долгой лихорадкой, и прикладывать к бессильным ногам.

Лита долго верила, что именно здесь, в холмах, и живет бог ветров Тимирер. Верила, пока не поделилась этим с Харзой, а он не поднял ее на смех.

– Дурочка! Боги не могут жить под боком у людей! Они живут далеко-далеко: Рал – в небе, Айрус – в глубине моря, а твой Тимирер – в самых высоких горах.

– А Гета? Гета живет рядом!

– О, ну да, конечно, и песенки на ночь тебе поет, будто ей больше заняться нечем! Гета живет в самых темных дремучих лесах, далеко отсюда.

– У нас тоже дремучий лес! – не сдавалась Лита.

– Ну уж! – усмехался Харза. – Да ты о настоящих лесах и не знаешь ничего, неженка!

– Сам неженка!

Они подрались тогда, и их, конечно, наказали. Лита не поверила Харзе, тем более что он, как и она сама, не был нигде, кроме холмов, ближайшего леса и берега реки. Границы их владений были строго очерчены, и ни Лите, ни Харзе не разрешалось за них выходить. Она не поверила, но все же крохотное сомнение закралось ей в душу. Так ли близки боги, как она чувствует?

Козы не задавались этими вопросами, они были благодарны Гете за вкусную траву на холмах и простор. Они радовались, что можно греть бока на солнце и пить воду из родников, которые прятались в неглубоких оврагах и не пересыхали даже в ларильский зной.

Из козьего молока Диланта с мамой делали сыр, а из шерсти пряли нитки, из ниток ткали теплые плащи на зиму, вязали носки. Ойра ходила продавать все это в город. Лита давно просила, чтобы Ойра взяла ее с собой, ей хотелось посмотреть, что такое базар и как живут городские люди, но ни мама, ни Вальтанас не разрешали. Это было обидно, потому что, хоть она и любила свой лес и холмы больше всего на свете, ведь так интересно посмотреть на весь остальной мир!

Лита выгнала коз из хлева, повела их на дальние поляны. Плохо, что не успела заглянуть на псарню, проверить, как там ее найденыш. Может, уже улетел, убежал по своим божественным делам. «Не обиделся бы, что я поселила его на псарне», – подумала Лита и провела левой рукой по лицу – от лба к подбородку. Этот жест прогонял проклятия, если вдруг на тебя посмотрит кривобокая старуха, или девушка с разными глазами, или перебежит дорогу черный заяц. Но можно ли защититься от обиды самого Тимирера? Лита вздохнула. На душе было тревожно.

В холмах она успокоилась. С ней всегда так: стоит подняться на их теплые бока, как сразу становится легче на душе. Ничего странного, что ее покровителями стали Гета и Тимирер, ведь ей так хорошо в их объятьях, хотя папу это почему-то расстроило, она слышала, как Диланта с мамой обсуждали, что вот Рал не стал ее покровителем, как же Травнику не расстроиться. Интересно почему?

Лита услышала, как зашумел ветер в кронах деревьев, оставшихся внизу, и улыбнулась. Бог Тимирер любит ее. Он воплотился в сиреневоглазого щенка, чтобы быть с ней рядом. Может, он хочет помочь ей стать великой жрицей? Ой, нет. Наверное, это скучно – жить всегда в одном и том же храме и молиться. Она спохватилась и подставила лицо ветру:

– Прости! Если ты захочешь, я, конечно, стану твоей жрицей! Но лучше бы… знаешь, больше всего мне бы хотелось отправиться в путешествие на большом корабле, посмотреть другие земли… Папа рассказывал, что Альтида торгует со многими странами, где люди говорят на других языках и молятся другим богам, у них непохожая на нашу еда и одежда другая. Вот бы увидеть все это! Хочу путешествовать, как Шарлах Ал-Лари, и записывать все, что увижу!

В доме у Вальтанаса и Диланты было много книг, и папа всегда дарил ей новые на день рождения и день преодоления. Были у них книги и про дальние страны, и про невиданных животных, и про героев, живущих в древние времена, и про растения, что встречаются в их лесу. Лите больше всего нравилось читать про отважных мореплавателей и путешественников, а еще – волшебные сказки, в которых герой идет за тридевять земель.

Козы разбрелись по холму, щипали траву, а Лита улеглась под черетой – деревом с черными вкусными ягодами. Она не спала, просто лежала и разглядывала переплетение травинок. Мысли текли медленно, тихо. Из леса вышел Харза.

– Что тебе здесь надо? – рассердилась Лита. Вечно он мешает!

– Вот так прием! Я бросил все свои дела, разыскал тебя в лесу, и где же благодарность?

– А зачем ты меня искал? – тут же встревожилась Лита. – Что случилось?

– Почему обязательно что-то случилось? Может, я просто соскучился?

Лита толкнула его кулаком в плечо.

– Говори сейчас же!

– Да ничего не случилось, просто пришел!

– Ладно.

Они помолчали.

– Давай играть, – сказала Лита.

Пока не появился Харза, ей не было скучно, она могла бы весь день просидеть здесь, просто глядя на коз, на ход облаков в небе, на букашек в траве. Но вот он пришел, и сразу стало казаться, что сидеть просто так – совсем неинтересно. Харза поморщился.

– Давай! – снова попросила Лита. – Ты будешь царем, а я ведьмой, которая тебя заколдовала!

– Фу! – надулся Харза. – Очень надо быть царем! Скукотища! Давай ты будешь царевной, а я буду рыцарем, у меня будет меч, и я буду тебя спасать!

– От кого?

– От полчища кровожадных рогатых чудовищ!

Он схватил палку и бросился на коз, они шарахнулись в сторону.

– Прекрати! Перестань, Харза, ты их распугаешь! Хватит!

Но Харза делал вид, что не слышит, и носился за козами, а они разбега́лись с обиженным блеяньем. Наконец он запыхался, низко поклонился Лите и сказал:

– О, теперь царевне придется собирать своих подданных по всему лесу! Пойду искупаюсь.

– Харза! – закричала Лита в бешенстве.

Но он только захохотал в ответ, юркнул в сафритовые заросли и крикнул уже оттуда:

– А, да, кстати! Совсем забыл: твой отец пришел!

Лита со слезами бросилась созывать коз. Противный, гадкий, подлый Харза! Ведь наверняка его отправили сюда, чтобы он заменил ее! Отец приходит так редко и всегда внезапно, невозможно угадать, когда он появится вновь на пороге их дома: высокий, красивый, в легком светлом хитоне, с сумкой, полной трав, на плече. Он поцелует маму, обнимет по очереди Вальтанаса, Диланту, Ойру и, наконец, их с Кассионой. Лита вдохнет его запах, особенный, ни на что не похожий – наверное, это запах трав, которые он собирает в неведомых лугах, далеко отсюда. Его борода будет чуть-чуть колоть ее щеки, но она только крепче прижмется к нему. Она всегда так сильно скучает!

Подлый, подлый Харза! Ну, теперь-то ему точно несдобровать, все взрослые накажут его, даже жаловаться не придется! Отец так на него посмотрит, что Харза сам загонит коз в хлев, напоит, подоит, да еще и прощенья будет у нее, Литы, просить!

Она наконец сбила коз в стадо и погнала к дому. Они недовольно мекали и косились на нее желтыми глазами с узкими длинными зрачками. Она бежала вниз по холму, потом по лесу, понукая и ругая коз, и ей казалось, что она слышит хихиканье Харзы где-то рядом, за деревьями. Он спрыгнул с ралуты, когда Лита уже заходила во двор, и начал пересчитывать коз с таким видом, будто он тут самый главный – в их доме и во всем лесу.

– Надо же, все!

Лита со всей силы дала ему кулаком в живот и рванула в дом.

Отец сидел за столом с Вальтанасом, они склонили головы над каким-то свитком. Ни мамы, ни Ойры, ни Диланты дома не было.

– Лита! – воскликнул отец, но она не услышала сильной радости в его голосе, скорее удивление, будто ее не должно быть здесь.

Но она все равно кинулась ему на шею, потерлась щекой о его щеку, вдохнула запах, резкий, непонятный, но его, родной. Поверх ее головы отец сказал Вальтанасу:

– Ладно, пойду погуляю с дочерью, а ты убери это подальше.

Она потащила отца на псарню.

– Куда ты меня тащишь, Лита? Погоди, я…

– Вот, смотри!

– У вас новые щенки? Да, прекрасные, такие сильные, сразу видно. Вальтанас уже знает, куда их отдаст: во дворец или в храм? Говорят, в городе завершили строительство нового храма Рала. Вот, может, как раз туда?

Отец поглаживал по спинкам всех щенков, кроме того, что Лита нашла в лесу. Будто не видел его, хотя тот был самый яркий и самый маленький, но отцовская рука обходила его, тихо посапывающего под боком у Сванти, будто его там и не было.

– Пойдем лучше в лес, – выдавила Лита и спросила: – А где мама с Кассионой?

– Они ушли на реку.

– Без тебя?

– Они не знают, что я здесь. Я пришел на одну минутку, Лита. И мне уже пора. Передашь маме и Кассионе мой поцелуй?

Лита кивнула. Если бы не Харза, она бы смогла побыть с отцом подольше. Как все-таки странно, что он пришел будто бы только к Вальтанасу, а не к ним с мамой. До реки не так уж и далеко, мог бы дойти, чтобы повидаться. Но, похоже, разговоры с Вальтанасом были для него важнее. И что за свиток они разглядывали? Старый, пожелтевший. Лита смотрела вслед отцу, на его ровную спину, твердый шаг, а потом побрела к реке. Она касалась пальцами стволов и думала о том, куда уходит все время ее отец. И есть ли отец у Харзы? Жив ли? И если да, то почему не приходит к сыну? А если нет, то что с ним случилось и почему о нем не говорят? Лита не могла объяснить, но чувствовала, что, если бы Харза знал своего отца, он бы не злился так на нее. Лес всегда помогал ей думать, поэтому дорогу к реке она выбрала самую длинную.

Сколько помнит себя Лита, столько есть в ее памяти этот лес. Бесконечно тянулся он по всей земле, и не было ему ни конца ни края. В холмах он будто делал передышку, а потом начинался вновь. Множество еле заметных глазу тропинок, что разбегались от их дома, могли привести к земляничным полянам, ореховой роще, роднику, маленькому и почти круглому озеру, к скале над тихой медленной рекой, у которой росла черета. Все это тоже был лес, и ничего, кроме него, на земле не было.

От «тех, кто приходит по ночам» она знала, что есть города, степи, есть моря, горы. Но она не могла представить, что это такое, и ей казалось, что это тоже лес, только по-другому называется. Это потом, когда мама научила ее читать, а отец привез откуда-то красивые книжки с картинками, она узнала, что такое море, что такое город, что такое пустыня. И поняла, что они совсем друг на друга не похожи.

Она любила и понимала свой лес. Были законы, которым учили ее взрослые, и она не нарушала их, потому что они были логичными и шли от самой жизни, а не из головы. Нельзя было ходить по одной и той же тропинке, чтобы она не стала очень заметной; нельзя разорять птичьи гнезда и муравейники; нельзя ломать ветки и нарушать покой деревьев…

– Лес кормит и одевает нас, – говорила мама. – Мы должны уважать его и помогать ему.

Самым строгим был закон о четвертой стороне. Лита и Харза могли сколько угодно бродить по лесу у реки, вдоль холмов и даже за рекой. Но им строго-настрого запрещалось ходить в ту сторону, где с холмов были видны остроконечные горы.

– Там живет сердитый бог Дот, сын Геты и Тимирера, он ловит непослушных детей и утаскивает в свои подземелья. Попадешься Доту – и будешь всю жизнь сидеть в темной норе, добывать для него драгоценные камни, – пугала их в детстве Диланта.

Повзрослев, Харза не раз хвастался, что пойдет туда и посмотрит на Дота и его горы, но Лита всерьез опасалась северной стороны, ведь недаром даже деревья прикрываются от нее ажурным голубым мхом, будто боятся. Деревьям Лита доверяла больше, чем людям. Да и что ей делать на севере, когда столько дел и дома, и в лесу, и на холмах?

Были законы, которые Лита открыла сама. Утро – лучшее время в лесу, ночью лес не любит гостей. Река – своенравна и капризна, но есть два тихих места, где можно купаться. В сумерках можно увидеть Кариба, одного из сыновей Геты, который любит превращаться в оленя. Маме лучше не говорить, как далеко в холмы ты уходишь. А еще мама (и никто в лесном доме) не знает, что не было случая, чтобы от Литы спрятались четыре ралуты. Она всегда их находила, хотя даже Вальтанас мог заплутать и сбиться с пути.

Те, кто приходит по ночам

Вечером за деревянным столом, сколоченным Вальтанасом, собиралась большая семья. Вальтанас, седой, длиннорукий, молчаливый; его жена Диланта, острая на глаз и на язык; Ойра, высокая, стройная, с золотой косой до колен и сильными, крепкими руками. Говорят, что такими красивыми бывают только жрицы бога Рала. Но Лита никогда их не видела, она не знает. Ойра кажется ей сказочной королевой из сказок, которая бежала из своей родной страны, чтобы спастись от злых колдунов, и прячется здесь, в лесном доме, притворяется обычной женщиной. Рядом с Ойрой сидит Харза, ее сын. Он одного возраста с Литой, но сильно задается. Харза – его ложное имя, а настоящего не знает никто, кроме Ойры и Диланты. Харза родился очень слабым, и все думали, что он умрет. Ойра плакала, а дом готовился к смерти. Тогда Диланта ушла в лес. Она поймала там молодую и сильную желтую куницу, харзу, убила и сожгла ее, а пепел зашила в кожаный мешочек. Она вернулась с этим мешочком домой, повесила его на шею умирающему мальчику и сказала всем забыть его настоящее имя и называть Харзой. Это была очень древняя магия. Мальчик выжил. Он стал ловким и сильным, он умел бесшумно ходить по лесу, лазить по деревьям, а слух у него был такой острый, что Харза слышал шуршание зайцев в кустах за домом. И никогда никто в их семье не трогает желтых куниц, хоть они, бывает, и таскают кур.

С Литой Харза то дружит, то нет. Харзе хотелось дружить с кем-нибудь из героев, достойных его дружбы, с одним из тех, кто приезжает к ним в дом иногда. Особенно Харзе нравился Травник, отец Литы, про которого нельзя было ничего спрашивать, но у которого был тонконогий черный конь и такой сверкающий меч, что у Харзы перехватывало дыхание. Приезжал Травник редко, одевался просто, говорил мало. Он уходил в лес то со своей женой Тессой, то со своими детьми, то с Вальтанасом, а на Харзу почти не обращал внимания. Раньше Харза спрашивал у Ойры, где его собственный отец, но та только вздыхала и говорила:

– Однажды он вернется, милый, но я не знаю когда.

Поэтому Харза внимательно вглядывался в «тех, кто приходит по ночам». Так звали их про себя Харза и Лита. Харза был уверен, что его отец – один из них, из скитальцев. Незнакомые странники, они приходили ночью, стучали в окна особенным стуком, и тогда Вальтанас вскакивал, как ужаленный, будил Диланту и спешил открыть дверь, даже не спрашивая, кто за ней и который час. Пришедшему грели воду, чтобы обмылся с дороги, кормили, расспрашивали о чем-то так тихо, что даже Харза, с его острым слухом, не мог расслышать, иногда забирали у гостя какие-то свертки, иногда давали похожие свертки ему. Укладывали спать, а утром, просыпаясь, Лита и Харза не находили в доме посторонних и не были уверены, что им не приснилось.

Иногда ночные гости приводили с собой детей. Те жили у Вальтанаса и Диланты день-два и исчезали. Ни Лита, ни Харза не успевали с ними подружиться, и оба сердились на взрослых за это. Среди «тех, кто приходит по ночам» были разные люди. Кого-то Лита и Харза знали, потому что они приходили часто, кого-то нет, и они, появившись раз, растворялись в памяти и пространстве.

И Лите, и Харзе нравилось, когда приходил Лура – встрепанный старичок, маленький и сухонький, как ломкий осенний лист. Он не приносил подарки или невиданные угощенья, как делал Севруджи; с ним никогда не было детей, как со странником Ламаром или красивой Яниной. Но Лура был мастер говорить обо всем на свете. Он рассказывал диковинные истории, например, о том, что солнце – это гигантский шар, который висит в черном-черном небе посреди других шаров и так горяч, что все, что приближается к нему, тут же превращается в пепел. Лита и Харза переглядывались и прятали усмешку: ну какой еще шар? Как он должен висеть в небе? Солнце – это Рал, великий и всемогущий бог. И нет никакой черноты там, в его чертогах, есть бесконечные луга голубой травы, где Рал пасет свои белоснежные табуны.

– А как же ночь? – хитро прищуривался Лура, который всегда разговаривал и спорил с ними на равных. – Куда же девается ваша голубая трава?

– Так Рал накидывает на луга темный платок, чтобы дать лошадям отдохнуть, а траве подрасти, – объясняла Лита. – А вот ваш раскаленный шар куда прячется по ночам, почему не светит?

– Вот я тоже все время об этом думаю, – бормотал Лура. – Возможно, что наш мир – это тоже огромный шар, что висит в темноте. Может быть, они с солнцем и луной двигаются и иногда заслоняют друг друга от людей, но как тогда…

И он пускался в совсем уж путаные размышления, а иногда хватался за бумагу и перо, что-то чертил, писал и злился, если заканчивались чернила. Лита любила наблюдать за ним. Он был будто бы из другой страны, такой далекой, что там даже не знают альтийских богов.

Лура всегда приходил к Вальтанасу, приносил ему рукописные книги, которые Вальтанас прятал, они о чем-то подолгу говорили. А вот Севруджи нужен был только Травник. Севруджи был единственным человеком, который казался Лите главнее отца. Отец не то чтобы робел или боялся Севруджи, но будто бы становился меньше ростом. Может, Севруджи был полубогом, героем легенд? А еще Лита понимала, что Севруджи приходит не просто так, а чтобы собрать какие-то сведения об Альтиде, его интересовали и древние свитки, и последние новости. И он всегда был очень приветлив с Тессой. Лите даже казалось, что они старинные приятели, что выросли вместе, как она с Харзой.

Все это было еще более странно, чем разговоры Луры о солнце, и тревожило сильнее.

В одной из комнат дома был алтарь. Сюда Диланта приходила молиться своим покровителям – Ралу и Гете, мама – читать толстую книжку в кожаной обложке на незнакомом языке, а Вальтанас – чинить обувь. Вальтанас считал, что делать свое дело хорошо и без злого умысла – это и есть чтить богов. Ойра смешливо фыркала, когда он так говорил, а Диланта проводила по лицу ладонью, отгоняя божий гнев.

На алтаре – невысоком столике с резными ножками – стояли толстые желтые свечи, они пахли пчелиным воском, и четыре фигурки, вырезанные из дерева: Рал и Айрус, Тимирер и Гета. Лита любила разглядывать их. Мастер, что их вырезал, может, был не сильно искусен – резец срывался не раз, образуя морщины и лишние складки одежды, – но очень старался, и боги получились похожими на людей, добрых соседей, если бы они были у них, в этом лесу. Самым красивым был Тимирер.

Раньше Лита частенько пробиралась в комнату с алтарем и играла с фигурками богов, наряжая их в разноцветные тряпочки, украшая цветами. Они ходили друг к другу в гости, ссорились и мирились, влюблялись и женились. Но однажды Литу застала Диланта (Тимирер как раз плыл на Солке, держась за его рога, сквозь шторм к далекой земле, чтобы спасти из плена свою возлюбленную Гету) и так отругала, напророчив всяких бед, которые пошлют ей боги в отместку за неуважение, что Лита стала относиться к этой четверке настороженно. Семья ее не была очень уж набожной… Ну, кроме Диланты, конечно. Мама никогда не заставляла учить длинные молитвы, считая, что молиться надо просто от души, а праздники каждого из четверых они справляли скорее потому, что любили праздники.

Но в тот день, когда Лита нашла щенка у четырех ралут, она пробралась в комнату с алтарем. Зажгла свечи и долго разглядывала фигурки богов, пытаясь найти ответ.

Девочка из очень далекой страны

Так они и жили в своем просторном доме в лесу. Прошло два года со смерти Рами, и Солке вырос в высокого крупного пса с мощными лапами, он был добродушным и любил, когда ему гладили живот, но, если ему вдруг казалось, что кто-то обижает Литу, он вскакивал, щерился, и уже никто не сомневался, что его отец – снежный волк.

Травник приходил все так же редко, и мама хмурила тонкие черные брови, и Лите становилось больно от обиды и нежности. Мама такая красивая! И добрая! Зачем отец обижает ее? Почему не живет с ними? Будто в их лесу трав меньше, чем где-то еще!

Однажды вечером Лита долго обнималась с мамой, в доме уже погасили свет, Кассиона уснула. Они лежали на кровати, так тесно прижавшись друг к другу, будто были одним целым. И Лита чувствовала на макушке горячие мамины слезы. Сердце ее разрывалось от жалости. Потом мама шмыгнула носом и шепнула:

– Ну, беги, зернышко, спи спокойно. Все устроится.

Лита перебралась на свой край кровати, обняла мамины ноги своими. Они всё еще спали вместе, все втроем, но Вальтанас уже начал мастерить для Литы отдельную кровать. Лита долго не могла уснуть и все придумывала, как ей поговорить с отцом, как найти слова, чтобы объяснить ему, что мама страдает без него. А потом в дверь постучали. Тем самым стуком. И сразу вскочил Вальтанас, открыл, и кто-то ввалился к ним в дом, прохрипел:

– Воды!

Лита соскочила с кровати, наполнила ковш водой из бочки, протянула его мужчине, который держался одной рукой за косяк, а второй прижимал к себе девочку с очень длинными волосами. Она лежала на нем, как куль с мукой, а волна черных волос закрывала ее всю, до самых пяток. Вальтанас перехватил девочку, положил на свое место на кровати. Диланта тоже уже проснулась, встала и начала хлопать девочку по щекам.

– Что случилось? Что с девочкой? Ты ранен?

Человек помотал головой и прохрипел:

– Озеро Тун.

Он протянул ковшик Лите и попросил:

– Еще.

Тут только Вальтанас заметил ее и шикнул:

– Марш в постель, Лита!

Это было правило – правило их дома: никто, кроме Диланты и Вальтанаса, не должен просыпаться и разговаривать с «теми, кто приходит по ночам». Но Лита все-таки принесла человеку воды в ковшике и только потом вернулась в постель. Со своей кровати она смотрела в открытую дверь комнаты Вальтанаса и Диланты и видела бледный профиль девочки в обрамлении гладких черных волос.

Девочка, привезенная в их дом странником по имени Ралус, оставалась тут долго, весь чудесный месяц леен, когда весна набрала свою живую звонкую силу, а лес стоит свежий и будто заново рожденный. Девочка была очень странная, с неестественно бледным лицом и очень длинными очень черными волосами, она почти не говорила, а смотрела на все так, будто ее только что достали из темного погреба. Сначала она плакала, выкрикивая одно-единственное слово:

– Унаунаунауна!

Это было похоже на плач птицы солтен, что живет глубоко в лесах и не предвещает ничего хорошего. Но Ойра и Диланта быстро привели ее в чувство, отпоили целебной травой. И оказалось, что Уна – ее имя.

Харза подшучивал над ней, а Лите ужасно хотелось узнать, где девочка жила раньше, откуда пришла и куда собирается теперь. Но та лишь отвечала:

– Я не знаю, Человек-Солнце заберет меня.

Сначала Лита думала, что она считает бога солнца Рала человеком, способным ее убить, и водила ее гулять только по самым тенистым тропинкам в лесу. Но потом оказалось, что так она называет человека, что привел ее сюда и оставил. Она почему-то говорила, что он не ее отец, хотя Лите они показались похожими.

Этот человек носил солнечное, божественное имя – Ралус. У него была лысая голова и очень грустные глаза. Этими грустными глазами он смотрел на Ойру так, что она роняла то полотенце, то ложку и краснела. Харза выглядел встревоженным.

Ралус подолгу разговаривал с мамой, Лита слышала, что они вспоминают и Севруджи, и Янину, а еще какого-то Арса, которого уже не спасти. Вечером, лежа в обнимку с мамой, Лита спросила:

– Ты давно знаешь Ралуса?

– Нет, но у нас есть общие… знакомые, – она будто споткнулась об это слово и выдохнула другое: – Друзья.

– Ралус тоже твой друг? Поэтому он пришел к нам?

– Нет, его я никогда раньше не видела, но он знает моих друзей, нуждается в помощи, и… у нас много общего.

Лита попыталась представить, как это – иметь друзей. Совсем чужие люди, которые становятся тебе важными, необходимыми, потому что у вас много общего. Они вот с Харзой выросли вместе, у них один на двоих дом, у них есть Диланта и Вальтанас и одинаковые обязанности, но разве они дружат?

– Ты выросла вместе со своими друзьями?

Тесса улыбнулась.

– Можно и так сказать. Мы вместе учились… в одной особенной такой школе.

– Что такое школа?

– Ох! Ну это… как бы тебе объяснить… – Лита увидела, что мама не может найти слов, и тогда задала вопрос попроще:

– А чему вы учились? Ухаживать за ралинами? Варить сыр? Ткать?

– Да, – усмехнулась мама. – Пожалуй, это можно назвать ткачеством, а мы… да, мы учились ткать. Спи, зернышко, завтра долгий день.

Лита лежала и, засыпая, думала, что нет, они с Харзой не друзья, а вот с Уной – да.

Вместе они много бродили по лесу, и Лита объясняла Уне, как он живет и какие у него законы, как называются деревья, травы. Они собирали ягоды, и Уна брала их в рот так, будто это самое вкусное, что она пробовала в жизни. Она мало говорила, но зато научилась улыбаться, и с каждым днем делала это все охотнее.

Им было хорошо вместе, тихо-радостно и спокойно. Ойра учила Уну читать, а Диланта – доить коз. Мама каждое утро расчесывала ее бесконечные волосы и заплетала в тугую косу, а Кассиона все время ей что-то рассказывала, и Уна отвечала так, будто понимала ее детский лепет. Правда, она почему-то боялась ралинов, даже Солке не хотела гладить. Хоть в это и трудно было поверить, но, кажется, она впервые в жизни видела собак.

Лита мечтала, чтобы Уна осталась у них навсегда.

Но однажды ночью Человек-Солнце вернулся и увез ее. Они скомканно попрощались, и Уна ушла, унося на руке теплый браслет из крохотных ралутовых шишек, который сплела ей Лита. Лита почувствовала, что все взрослые выдохнули с облегчением, а сама она долго плакала в лесу, обняв ралуту.

Покровители выбираются, когда ребенку исполняется четырнадцать месяцев. Считается, что за это время он привык к этой жизни и уже ее не покинет, а значит, нужно выбрать тех, кто будет ему помогать и кого человек будет чтить с особым рвением. Перед малышом кладут четыре предмета, которые символизируют четырех богов: золотую монетку (Рал), чашку с водой (Айрус), шишку (Гета), флейту (Тимирер). Те боги, чьи два предмета ребенок возьмет первыми, и будут его покровителями. Считается удачей, если ребенок выбрал пару, составляющую неделимое единство, – значит, будет богатым и счастливым. Менять же покровителей нельзя. Хорошая примета – носить одежду тех цветов, что любят твои покровители, а если девочка захочет (или будет вынуждена) стать жрицей, то только в храме своего бога-покровителя.

Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Город

Теперь лес стал для Литы пустынен и скучен. Она бродила по нему, мучаясь неясной тоской и не понимая, как можно было так привязаться к чужому человеку, прожив с ним всего один месяц. Все, что она видела, слышала, чувствовала, ей хотелось рассказать Уне. Но та была неизвестно где.

«Куда ее могли увезти? Где оно, это озеро Тун, которое высасывает из человека все силы, но перемещает на огромные расстояния в мгновение ока? Если бы я знала, где искать Уну, я бы пошла за ней. Почему нас разлучили? Разве в нашем доме мало места?»

В один из особенно тоскливых дней она бродила по лесу, выбирая совсем незнакомые тропки, по которым, кажется, совсем никогда не ходила. Солке бежал впереди, обнюхивая траву и то и дело фыркая и мотая головой. Лита подумала, что хорошо бы все-таки посмотреть город. Вдруг Уну увели не в другой мир, а просто в город? Взрослые говорят, там много людей и домов, там можно потеряться. Значит, и спрятать бледную девочку с длинными черными волосами, которая понимает малышей и коз, тоже можно. Солке иногда оглядывался, будто проверяя, не отстала ли Лита. Тропинка стала шире.

Лита вдруг заволновалась: можно ли ей уходить так далеко от дома? Взрослыми была очерчена строгая граница, и Лита знала: вверх по течению реки, на север, им с Харзой нельзя. А если она заблудится, потеряется, не сможет вернуться? Если Кариб заведет ее в такую чащу, что не выбраться? Или заманит ее прямо в руки к своему сердитому брату Доту? Солке тоже остановился, оглянулся, почесал за ухом, а потом подпрыгнул, смешно дернув всеми четырьмя лапами, и побежал вперед еще быстрее. Лита бросилась за ним. «Кто я такая, чтобы сворачивать с дороги, по которой ведет меня бог? – думала она на бегу. – Так и скажу маме, если что».

Оглушенная, уставшая, перегруженная впечатлениями, Лита сидела на крыльце своего дома. Был уже вечер. На псарне возились собаки, Солке устало дышал рядом: набегался… Сумерки у них в лесу всегда недолгие, светлые, прохладно-синие. Лита подставила разгоряченное лицо теплому вечеру, поблагодарила за этот долгий день и – главное – за то, что сумела вернуться домой.

Когда Солке вывел ее из леса, они оказались у подножья холма, по которому карабкались виноградники. Осенью отец часто приносил им вкусные прозрачно-зеленые ягоды, мама называла их виноградом, а папа говорил, что эти ягоды растут на Суульских холмах. Вкуснее Лита ничего в жизни не ела. Правда, она всегда представляла, что эти ягоды растут на огромных, как ралуты, деревьях, а не на таких вот скрюченных кустиках. Но по листьям и завязывающимся гроздьям она узнала сейчас виноград и пожалела, что только начало лета и ему еще зреть и зреть, набирать на солнце сладость и вес.

Тропинка вела ее через виноградники довольно долго и уткнулась в каменный заборчик, невысокий, но Лита все же не стала перелезать, а пошла вдоль него, пока не отыскала калитку. Она открыла ее и оказалась в городе.

Сидя сейчас в лесной тишине, в которую вплетались привычные звуки их дома, коз, кур и собак, она вспоминала, как застыла там на месте, моментально растеряв всю свою уверенность от количества людей, разнообразия их одежд и голосов. Как Солке сел у ее ног, будто говоря, что он свое дело сделал, а теперь ей решать, куда идти и чем заняться. Оторвавшись от нагретой солнцем калитки и долго еще чувствуя ее тепло между лопаток, Лита пошла по улице между двумя каменными белыми заборами, пряча глаза от прохожих, которые мало обращали внимания на босоногую девочку в светло-зеленой тунике.

Улица привела ее на площадь перед холмом, на котором стоял огромный дворец. Белые колонны, украшенные резьбой, поддерживали золотую крышу. Высокие двери, множество окон, а у входа – стража в золотых одеждах, с длинными копьями. На холм вела лестница, по краям которой застыли диковинные животные из камня: крылатые кони, птицы с человеческими головами, ящерицы размером с быка. Лита поднималась на холм, разглядывая каждую. Вид у них был устрашающий, но вдруг она увидела собаку со щенком, ралинов и сразу успокоилась. Она хотела рассмотреть волшебный дворец поближе, и ноги сами несли ее вверх, пока стражники молча не перегородили ей дорогу, скрестив перед самым носом копья.

– Ну и ладно, – Лита вернулась на лестницу.

Обойти вокруг дворца она не решилась и быстро сбежала вниз, погладив по дороге каменных собак.

Город распахнулся перед ней, как шкатулка с драгоценностями. Он звенел голосами уличных торговцев, сверкал куполами храмов и белоснежных статуй, десятки улиц разбегались от дворцового холма, и каждая звала Литу за собой. Но теперь Солке перестал указывать ей путь, бежал позади, и надо было выбирать самой. Лита крутила головой, разрываясь на части от желания узнать и увидеть все сразу.

Вдруг рядом с ней остановилась колесница, и невероятно красивая женщина с копной огненных волос и в ярко-синей с золотыми нитями тунике обратилась к ней:

– Ты заблудилась, милая? Тебе нужна помощь?

Лита кивнула, не понимая и не слыша толком вопроса, но не в силах отвести глаз от красавицы. Та показала ей на место за своей спиной, и Лита впервые в жизни взобралась на колесницу. Рыжеволосая красавица крикнула лошадям:

– Хэйро!

И вот они уже несутся по улицам города неизвестно куда, все дальше от дворца, виноградников и леса. Солке бежит следом, уворачиваясь от прохожих и других колесниц.

Ее звали Алоика, и ее дом, маленький, уютный и обставленный с изяществом, которое могут позволить себе только очень богатые люди, стоял сразу за храмом Рала. Этот дом, пропахший благовониями, был настолько не похож на их дом в лесу, насколько сама Алоика не была похожа на тех женщин, которых Лите приходилось видеть до этого дня. Она заливисто смеялась, носила яркую одежду и распущенные волосы, она задавала странные вопросы, от которых Литу бросало в жар:

– От кого ты сбежала, милая? Какие мужчины тебе нравятся? Ты всегда так бедненько одеваешься? Кто-нибудь уже целовал эти сладкие губки? Какие у тебя стройные ножки, только что-то ты худая, ты что, не ешь досыта? Хочешь остаться у меня?

Лита робела, не знала, что отвечать, а новые вопросы сыпались и сыпались на нее.

– А я марика, – сказала Алоика. – Помогаю мужчинам стать счастливее.

Лита постеснялась спросить, как именно, а Алоика накрыла на стол и какими-то невероятными яствами угостила Литу, которая всю жизнь ела только простую пищу, что давал им лес, огород, куры и козы. Каждый кусочек вызывал вихрь вкуса и ощущений. Она съела целую тарелку под внимательным взглядом Алоики.

– Ты никогда не ела правглу, да? Откуда ты вообще взялась в городе? Тебя что, растили в глухом лесу?

Лита уже готова была кивнуть в ответ, но Солке, лежавший на пороге, глухо заворчал и гавкнул, будто напоминая, что ни в коем случае нельзя говорить о лесе, о доме, где рождаются щенки ралинов, о своей семье.

– Какой у тебя забавный пес, – сказала Алоика и приподняла бровь, глядя на Литу. Она ждала ответа.

– Нет, я… я из одной деревушки, далеко отсюда. Приехала с тетей на базар, отпросилась погулять, а сама заплутала.

Алоика кивнула.

– Тогда понятно, почему ты набросилась на правглу и худая, как палец Геты. Говорят, все деревни живут в такой бедности, что даже последнему нищему в городе и не снилось.

Лита пожала плечами. Она даже не знала, что на Альтиде есть какие-то деревни. Но Алоика расценила ее жест по-своему:

– Ну да, если там живешь и никакой другой жизни не знаешь, то тебе и кажется, что все нормально, все хорошо и правильно. Но стоит попасть в город!..

Алоика полулежала на низком диванчике и обмахивалась веером, хотя было не очень жарко. В ее расслабленной позе и в том, как она вставала, чтобы налить себе разбавленного водой вина, – во всех ее движениях было что-то такое, что подсказало Лите: Алоика ждет ребенка и скоро станет мамой. Она быстро прикинула в уме:

– Твой малыш родится в середине даависа, да?

Алоика вспыхнула и прижала руки к животу, чем еще сильнее убедила Литу.

– Откуда ты знаешь? Никто не знает! Уже живот видно, да?

– Ой, нет! Ничего не видно, я просто чувствую такие вещи, – улыбнулась Лита. – Я даже могу угадать, кто будет, я редко ошибаюсь. Хочешь?

– Нет! – слишком поспешно выкрикнула Алоика, но тут же смягчилась. – Не надо, не хочу ничего знать заранее.

Она вдруг растеряла всю свою веселость, будто бы вмиг устала и постарела. Выпила залпом вино и встала с диванчика, подошла к Лите и приподняла за подбородок ее лицо, глядя в глаза. Лите было неприятно, но она сидела не шелохнувшись.

– Не знаю, увидимся ли мы снова, только ты не говори никому обо мне, хорошо? Сохрани мой секрет. Обещаешь?

Лита кивнула, и Алоика ее отпустила. Что такого, если женщина ждет ребенка? Малыши – это же прекрасно! Но тут же она вспомнила, что, когда ее мама ждала Кассиону, все тоже очень тревожились: и Диланта, и Вальтанас, и Ойра. Но больше всех – отец. Он прямо сам не свой был. Поэтому Лита решила не спорить. Может, так положено: волноваться и беспокоиться. Даже собаки немного нервничают, когда ждут потомство.

Алоика тряхнула головой, будто прогоняя тяжелые мысли, и обернулась к Лите. Ее красивое лицо снова озаряла улыбка.

– Ты мне очень нравишься, милая, хорошо бы нам подружиться!

– Спасибо тебе! – обрадовалась Лита. – Но мне пора, надо еще найти тетю…

– А ты знаешь, где ее искать?

– Если найду холм, на котором стоит дворец, то и ее отыщу.

– Ну, здесь недалеко. Я не смогу тебя проводить, ко мне сейчас придет важный гость, а ты, как выйдешь из дома, обогни храм Рала и иди все время прямо. В конце улице поверни налево, а там уже недалеко. Царский дворец видно отовсюду.

Лита кивнула и пошла к двери.

– Будешь в городе – приходи в гости, милая! В моем доме для тебя всегда найдется чашка правглы!

– Спасибо. Солке, пойдем.

В дверях она столкнулась с красивым молодым мужчиной, высоким и темноглазым. Он улыбнулся ей, но в ту же секунду нахмурился, и взгляд его прямо впился ей в лицо, будто он хотел прочитать ее мысли или узнать тайные желания. Лита покраснела и скорее побежала прочь, а оглянувшись, увидела, что он смотрит ей вслед.

Сидя сейчас на крыльце своего дома, растворяясь в привычной тишине леса, она поняла, что этот мужчина, его улыбка, его взгляд – это и было самым загадочным и волшебным за весь ее первый день в городе. Он кого-то напомнил ей, будто был похож на кого-то знакомого, близкого, но на кого именно, Лита не могла понять.

Вдруг что-то ткнулось ей в бок, будто ралутовая шишка подкатилась. Это Солке приткнулся рядом. Лита улыбнулась. Хоть он и бог, но, когда устает, любит прижаться к ней, как обычный пес.

– Мама, а кто такие марики? – спросила за ужином Лита, и Ойра выронила ложку, мама чуть не пролила похлебку, а Диланта вытаращилась на нее так, будто она превратилась в Дота.

– Что-что? – спросил Вальтанас.

Один Харза ничего не понимал и смотрел на взрослых в недоумении.

– Где ты услышала это слово, Лита? – спросила мама звенящим голосом.

– Я… я не помню.

– Лита!

– Я гуляла у дальнего озера, – начала вдохновенно врать Лита. – Я ушла далеко сегодня, а там ловили рыбу два человека, ничего не поймали, там вообще нет рыбы, на том озере, если бы они поднялись чуть выше, до Рулфа, помнишь, Харза, мы прошлой осенью там…

– Лита! Не морочь мне голову!

– Они говорили что-то о мариках, – сникла Лита. – О том, что они делают мужчин счастливее.

Ойра вспыхнула и вышла из-за стола. Диланта покачала головой, а мама сказала так сурово, как, наверное, никогда в жизни с ней не говорила:

– Мы строго-настрого запретили тебе уходить далеко, Лита. Разве ты не знаешь, что никто не должен знать о нашем доме и о нас?

– Я спряталась, они меня не видели!

– Все равно. Просто не ходи туда больше – и все.

– Да, мам.

Город снился ей. Будто звал всеми переулками, улочками, величественными храмами, апельсиновыми рощами, мозаичными площадями, всеми этими людьми, загадочными, непохожими на маму, Ойру или Вальтанаса с Дилантой. И трех дней не прошло, как Лита опять вышла к виноградникам Суулы, легко и без подсказки отыскав нужную тропинку. Она знала, что мама не будет волноваться. Все привыкли, что и она, и Харза подолгу пропадают в лесу. Главное, успеть домой к позднему ужину. Одета она была в ту же светло-зеленую тунику, что и в первый день. Ей казалось, что так вернее. Правда, в этот раз она надела сандалии, потому что увидела, что никто в городе не ходит босиком. А жаль! Камни мостовых так приятно греют ноги.

Поражают воображение даже бывалого путешественника альтийские храмы. Огромные, как самые величественные горы Ал-Тарпли, возвышаются они над одноэтажным и уютным Золотым городом (единственным на Альтиде) и расположены крестом в разных его концах.

Большая честь для каждой альтийской семьи – отдать дочь в жрицы одного из храмов, особенно в храм бога Рала, покровителя Альтиды. Жрицы Рала берут себе в воспитанницы высоких, светловолосых и белокожих девочек, обладающих музыкальным слухом и приятным голосом, ибо во время праздника Солнца, а также во время богослужений поется очень много красивых и сложных в исполнении гимнов. Жрицы бога Рала изучают астрономию, философию. Жрицы Айрус – медицину, географию и историю. Жрицы Геты сведущи в траволечении и древоведении, а жрицы Тимирера могут предсказать погоду по облакам, разбираются в литературе, прекрасно танцуют.

Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Флейта из ралутовой ветки

С утра мама, Ойра и Лита сели вычесывать собак. Диланта увела Кассиону в лес, чтобы та не лезла помогать, Вальтанас понес подросших щенков Буши в город. Расставаться было грустно, Лита перецеловала их мокрые носы и погладила Солке.

– Хорошо, что тебя никогда никому не отдадут, – прошептала она ему в ухо.

– Хватит нянчиться с ним, Лита, – сказала мама. – Бери гребень, пора за работу.

Лита любила день чёса. С утра чувствовалась в доме какая-то деловитая суета. Любила еще и за то, что коз в этот день приходилось пасти Харзе, даже если была ее очередь. Этим все домашние давали понять: есть дела, в которых она, девочка, понимает лучше ловкого Харзы, и без нее не справятся.

Раньше Лита всегда начинала с Грула, чтобы побыстрее закончить с самым неприятным псом, но сегодня взяла Бушу, которая нервничала и переживала из-за разлуки со щенками. Шерсть у нее была яркая и густая, но свалялась в колтуны, пока Буша, лежа на боку, выкармливала щенков, и теперь требовалось немалое терпение, чтобы ее вычесать. Солке крутился тут же, лез под руку, Лите даже пришлось легонько оттолкнуть его, а Буше – рыкнуть. Обиженный Солке фыркнул и гавкнул на ящерицу, пригревшуюся на бревнах.

Собаки, приученные к чёсу с детства, стояли, широко расставив мощные лапы, а женщины, взяв в руки железные гребни (сначала с редкими зубьями, потом с частыми), вели ими от хребта к животу, начиная с головы, вытаскивая попутно репьи и колючки, состригая колтуны.

– И где ты только набрал их такую кучу, – ворчала обычно Диланта, как будто пес мог ей ответить.

На гребнях оставались рыжие комья, их складывали в корзины. Ралины никогда не линяли, и их шерсть больше напоминала нежные детские волосы.

– Давай-ка, мой старичок, выстригу тебе лапы, – сказала Тесса Грулу.

Лита подняла лапу Буши – между подушечек у нее отросла шерсть, которую всегда надо выстригать, чтобы не цепляла колючки: они могли поранить лапы.

Постепенно корзины наполнялись, мама и Ойра специальными чесалками теребили шерсть еще раз, убирая мелкий мусор, и относили в прядильню. Потихоньку они спрядут из этой шерсти нитки. Лита будет им помогать, чувствуя себя совсем взрослой.

Из прядильни мама вынесла корзину, доверху наполненную мотками шерсти, что спряли еще зимой.

– Лита, ты закончила чесать? Разведи костер. Надо покрасить шерсть.

Во дворе у них стояла бочка с дождевой водой, и туда кидали шишки ралуты, собранные в лесу. Шишки намокали и окрашивали воду в красно-коричневый цвет. Когда ниток, спряденных из собачьей и козьей шерсти, накапливалось много, во дворе разводили большой костер и ставили на него огромный чан, сливали туда воду вместе с шишками и кипятили ее долго-долго, пока она не начинала гореть ярким, сочным цветом. Воду процеживали, убирали шишки и мелкие веточки и снова ставили на огонь, только теперь в нее опускали мотки шерсти. Перед этим Ойра или Лита раскладывали их, разбирали по цветам: блекло-серую, козью, в одну сторону, ярко-рыжую, ралинов, – в другую. Отдельно клали белоснежную шерсть козы по имени Облачко. Серую они окрашивали почти всю, рыжую – примерно половину, белую оставляли. Белой было мало, а мама очень ее любила. Шерсть долго варилась в шишечной воде, а потом закреплялась капустным рассолом, становилась насыщенно-коричневой, с красными всполохами, и Лите казалось, что полотно, сотканное из таких ниток, было особенно мягким и теплым, будто хранило солнце, что впитали в себя ралутовые шишки; пахло не только козами, собаками и рассолом, но и деревьями, лесом. Домом.

Освобождая бочку от использованных шишек, Лита выгребала мелкие семена ралуты и разбрасывала их по лесу. Вдруг вырастут? Харза издевался над ней, но Лита все равно делала, как считала нужным. Ей было их жалко: в каждом крохотном семечке она видела будущее дерево, лес, который может из них вырасти.

Костер еще не успел догореть, как вернулись Диланта с Кассионой. Кассиона держала за руку отца.

– Смотрите, кого мы привели! – сказала Диланта и пошла в дом, накрывать обед.

– Папа!

Лита бросилась отцу на шею. Мама вытерла потный лоб и посмотрела на них с улыбкой. Отец полюбовался ралинами, погладил каждого, даже Солке, хоть и нахмурился при этом, потом подхватил Кассиону и несколько раз подбросил в воздух. Лита смотрела с завистью, жалея, что стала слишком большая и тяжелая. Она до сих пор помнила это чувство полета и крепости, надежности папиных рук, когда они подбрасывают тебя прямо в небо, ловят и снова подкидывают. Отец наконец отпустил Кассиону и посмотрел на Литу. Улыбнулся и достал из своей сумки для трав какую-то палку.

– Вот, смотри, что у меня есть для тебя.

Лита взяла ее в руки и ощутила тепло и гладкость дерева. Это была флейта, сделанная из ветки ралуты, легкая, звонкая, она удобно лежала в руке, и у Литы сразу получилось извлекать из нее звуки: низкие, протяжные и высокие, стремительные. Она бросилась отцу на шею снова, так по душе пришелся ей подарок. Он посмеялся и протянул руки жене.

Иногда Лита гадала: куда уходит ее отец? Понятно, что если он Травник, то почти все время собирает травы. Он приносил их охапками, и Лита любила помогать маме разбирать их, связывать в пучки и развешивать на просушку на чердаке. Но нельзя же все время только и делать, что собирать травы! Чем еще он занимается? Продает эти травы на рынке в городе? Ходит в дальние деревни, чтобы лечить ими тамошних жителей? Лита не была уверена, что эти деревни есть. Она видела разбросанные на дальней речной отмели рыбацкие лачуги и еще знала, что существуют другие ралинские хозяйства (время от времени они обменивались щенками, чтобы исключить родственные связи), но были ли на Альтиде деревни и другие города? Лита никогда о них не слышала, а спрашивать почему-то стеснялась. Да это и не сильно ее занимало. У нее был свой мир – мир ее дома, псарни, леса, холмов, реки, а теперь еще и города. И ей этого хватало.

Лита стала всюду носить флейту с собой и играть каждую свободную минуту, не запоминая придуманные мелодии, но радуясь, что звук становится все чище и точнее. Мелодия вела ее, уносила в небо, почти как папины руки.

В город Лита сбегала каждый свободный день и сразу шла к Алоике, в ее яркий гостеприимный дом, куда часто приходили мужчины, пили вино, ели правглу, слушали, как Алоика играет на маленькой арфе и поет. А если Алоика не открывала ей, Лита шла на огромный рынок, где было столько всего: людей, животных, товаров, запахов, звуков. Она бродила по рядам, перебирая бусы и ракушки, нюхая цветы и фрукты, касаясь тканей и мехов. И всегда старалась пройти мимо царского дворца, что возвышался над городом, делая его особенно красивым, и побывать в храмах, удивляясь их похожести, а ведь боги такие разные! О многом она читала в книжках, но увидеть своими глазами, потрогать, почувствовать – о, мир был так разнообразен, так многоцветен! Лите хотелось попробовать все, познакомиться со всеми.

Следуя за Алоикой то в лавку Ятла-табачника, то к толстухе Митас за какими-то травами, то в храм Рала, которого марики особенно почитали, то в порт, Лита представляла, что живет в городе, что она одна из марик, такая же красивая и свободная, что у нее есть своя повозка и свой маленький домик и что она умеет так же хорошо танцевать и петь.

– Хочешь, научу тебя нашим танцам? – спросила как-то Алоика, и Лита с радостью согласилась.

Теперь она стремилась в город еще охотнее. Ей нравилось танцевать. Нравилось чувствовать свое тело, легкое и гибкое, нравилось, что Алоика ее хвалит и говорит, что она красивая. Никто никогда раньше не говорил ей этого. Нравилось, что мужчины, которые приходят в гости к Алоике, смотрят и на нее тоже, хотят поговорить, просят сыграть на флейте. Правда, после разговоров Алоика всегда отсылала ее, но Лита понимала: это ведь не ее гости, конечно, Алоике самой хочется быть с ними, смеяться над их шутками и петь им песни. Лита не обижалась и не расстраивалась, она уходила бродить по городу и делала все новые и новые открытия. Оказывается, в городе живут разные люди: есть богатые и свободные, а есть те, кто служит им. Лита не очень понимала, что значит слово «вечные», которым их называли, но видела, что они безмолвно и безропотно выполняют все, что им скажут, и молчат, даже если их колотят. Один раз она попыталась вмешаться, но ее прогнали возмущенными воплями, кричали, что нажалуются Первому совету. Лита еле унесла ноги, спряталась в домике у толстой Митас.

– Что, к Алоике еще приходят мужчины? – спросила в тот день Митас.

– Да, иногда приходят.

– Дурочка, думает, можно скрыть…

– Ребенка?

Митас выронила чашку, которую только сняла с огня, обожглась выплеснувшимся отваром, зашипела.

– Она сказала тебе?

– Нет, я сама догадалась, – похвасталась Лита. – Сразу же видно.

– Ничего еще не видно.

– Не по животу, – объяснила Лита. – А просто по походке, и как она садится, и как встает. Беременные все двигаются иначе, даже собаки.

Митас расхохоталась, а потом сказала серьезно:

– Ты скажи ей, девочка, чтобы она уже остановилась. Негоже ей теперь принимать мужчин.

Лита пожала плечами:

– Ей нравится, она всегда смеется с ними.

– Много ты понимаешь, – вздохнула Митас, но больше ничего не сказала, хотя Лите показалось, что слов у той припасено немало.

А еще Алоика показала ей море. Не то, что плещется в порту, зажатое каменными причалами и суетливыми арутами. Нет, однажды Алоика привела ее на обрывистый берег, и Лита не смогла сдержать вопля – таким бесконечным, таким божественным показался ей этот синий простор. Она упала на колени, приложив сомкнутые ладони ко лбу и шепча молитву великой богине Айрус. Вот она, вся как есть, открылась ей, обычной девочке! Вот что значит любовь богов – смотреть и смотреть в эту синюю даль! Ее обнял ветер и будто бы поцеловал в лоб, в разгоряченную макушку, погладил по плечам. О Тимирер, нежноликий бог, возлюбленный ее покровитель, вот где ты властвуешь – здесь, на этих обрывах, над этой синевой!

Алоика тихо посмеивалась.

Сегодня и вот уже почти три века на Альтиде правит царский род Аскера. Самый прославленный герой Альтиды, остановивший Войну четырех городов (то есть победивший в этой войне), Гиор – из этого рода, а нынешний царь Эрисорус Илтар Тиарос – его прямой потомок. Цари облечены огромной властью, но не абсолютной. Есть немало законов, ограничивающих не только царствующих особ, но и их личную жизнь. Так, позволяя царям богатой и сильной Альтиды, которой не нужно искать дружбы с соседними государствами, жениться по любви хоть на самой бедной девушке в мире, им, тем не менее, разрешено иметь только одного ребенка – единственного наследника. Закон этот показался мне странным и не очень логичным, ибо жизнь непредсказуема, но альтийцы верят, что это был завет самого Гиора, а все, что завещано Гиором, – свято. За соблюдением законов следит Первый совет – некий орган, имеющий такую власть, что фигура царя кажется больше представительской.

В Первый совет входят 49 советников, по семь от каждого округа, избираются народным голосованием на площади. Ты не можешь заявить свою кандидатуру на эту должность, но если тебя выбрал народ, то не можешь и отказаться служить в Совете. Советникам выплачивается жалованье, начисляемое из налогов всех жителей Альтиды. Возглавляет Первый совет косул – выбирается раз в 10 лет самими советниками. Это невероятно успешная система; хотел бы я, чтобы она была принята и на моей родине, и во всех диких странах, где жизнь людей до сих пор зависит от одного человека. Впрочем, приберегу эти мысли: у меня на родине за них, пожалуй, повесят.

Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Отец

Лита в наряде марики исполняла свой первый танец на площади. Вокруг нее были другие марики, как и она, танцующие впервые, они так же робели в своих слишком открытых одеждах. Сегодня решалась их судьба.

– Будешь красиво танцевать – понравишься какому-нибудь богатею, и он купит тебе дом или подарит украшения, – говорила Алоика. Она немного пополнела, но двигалась все так же грациозно и так же заливисто смеялась.

Литу это не волновало: дом у нее есть, а украшения, кроме браслета Уны, она не носила – в лесу в них неудобно. Но страшно интересно было станцевать на виду у всех. Посмотреть, как твой танец отзовется в сердцах людей, будут ли тебе хлопать и бросать цветы… Алоика намазала ей кожу каким-то маслом, и та заблестела, источая тонкий нежный аромат. Потом расплела волосы и велела надеть особую тунику.

– Вот эту? – с ужасом спросила Лита. Туника была ниже колен, но с разрезами до бедер, а самое главное – из полупрозрачной ткани.

– Конечно, глупышка! Ведь они должны разглядеть тебя как следует!

– Кто «они»?

– Те, кто станут твоими покровителями.

«У меня уже есть покровители, – подумала Лита, – Тимирер и Гета». Но почему-то не посмела сказать этого вслух. Ей стало казаться, что она делает что-то неправильное, но Алоика так нахваливала ее, говорила такие ласковые слова, от которых сладко трепетало сердце.

– О, только не уведи у меня царевича, – погрозила она пальцем.

И опять Лита ничего не поняла, но внутри у нее все содрогнулось.

– Может, я не буду сегодня танцевать? – робко спросила она.

– Ты что? Мы же готовились! Будешь! И танцевать, и на флейте играть! Сегодня праздник, в городе столько гостей, на тебя обратят внимание, уж поверь, я знаю мужчин.

Лита тоже знала их! Она знала папу, Вальтанаса и Харзу, и она понимала, что ни одному из них не понравилось бы, что она танцует в прозрачных одеждах на улице. Но сил сопротивляться Алоике у нее не было.

Танец начался, заиграли флейты и харбы, марики двигались в общем круге. Потом каждая из них будет танцевать одна, играть на музыкальных инструментах или петь. Таков обычай, говорила Алоика, горожане любят его. Пока Лита двигалась в общем танце, волнение прошло, она забыла и про прозрачную тунику, и про полную площадь народу и чувствовала лишь свою красоту, молодость и легкость. Когда подошла ее очередь играть на флейте и она взяла первые ноты, толпа принесла весть: царь, едет сам царь, он будет проходить мимо площади, танцуйте и пойте, о прекрасные девы, ибо с ним царевич, вдруг одна из вас приглянется ему!

Лите было любопытно посмотреть на царя и царевича, но она боялась сбить дыхание, а потому играла, не поднимая глаз, и только на последних нотах окинула взглядом толпу и увидела, что на царских носилках, в тунике золотого цвета и в золотом обруче, обхватывающем высокий лоб, восседает ее отец, Травник, он в ужасе смотрит на нее. Лита опустила флейту, не дав отзвучать последней ноте.

Толпа восхищенно гудела, осыпая носилки царя лепестками летуиры. К ногам Литы тоже сыпались монетки и записки. Отец хлопнул в ладоши, и воцарилась тишина. Царь не сводил глаз с дочери, а она стиснула флейту так, что костяшки пальцев побелели. На соседних носилках сидел тот самый темноглазый молодой мужчина, который часто приходил к Алоике и которого она называла царевичем. Он настороженно переводил взгляд с отца на Литу.

Потом царь Эрисорус кивнул марикам, толпа взревела восторженно, носилки качнулись и двинулись сквозь ликующую толпу. Следующая марика начала петь, а Лита все стояла и смотрела вслед царю и его сыну. Щеки ее пылали, а голова раскалывалась.

Что-то щебетала Алоика; мужчины, наполнившие ее дом, кричали, пели, шутили, кто-то попытался посадить Литу к себе на колени, но она отвела чужие руки. В голове шумело, и она стала пробираться на воздух.

– Куда ты, глупенькая?! Праздник только начался! – крикнула ей Алоика вслед.

Будто враз опьянев, не чувствуя ни ног, ни рук, Лита добралась до задней комнаты и переоделась в свою зеленую тунику. Она вылезла через окно, опасаясь, что, если пойдет через дверь, кто-нибудь опять остановит ее, прикоснется, заморочит разговором, заставит выпить еще бокал вина…

Что такое она видела сегодня на площади? Ее отец – царь?! Как такое может быть? Или ей только привиделось? А может, царь Альтиды просто очень похож на ее отца? Ведь если бы он видел, что она вот так, одна, в городе, танцует посреди площади, а все смотрят на нее… он бы ведь не прошел мимо, да? Или в этом нет ничего странного? Алоика вот похвалила ее, сказала, что она была лучше всех. Алоика собрала все монетки и записки, которые бросали, пока Лита играла. Алоика пригласила в дом много мужчин и каждому пообещала, что Лита тоже там будет. Но взгляд царя, полный ужаса, говорил: да, я твой отец, и ты сделала что-то очень, очень плохое, девочка.

Тяжелые ноги несли Литу через лес. Она с трудом узнавала дорогу, но ноги помнили лучше головы и привели ее к дому. Солке выбежал навстречу, начал лизать руки, фыркнул, учуяв благовония и вино, толкнул ее под колени лбом, как делал всегда, только вот сегодня Лита не устояла, упала прямо посреди двора. Ей не хотелось вставать. Тело было тяжелым и чужим.

Она смутно помнила, как ее подняли, потащили куда-то, как чьи-то руки опустили ее на кровать, а далекие, расплывающиеся голоса вопрошали:

– Где ты была, Лита? Что с тобой, Лита? Боги, Диланта, от нее вином пахнет! Где ты нашла вино, Лита?

– Да какое вино, Тесс!

– Понюхай сама, она вся пропахла правглой и вином, как самая дорогая марика. Лита! Где ты была?

– Где ты была?

– Где ты была?

Лита пыталась заткнуть уши, голова болела ужасно, но ей надо было сказать маме главное:

– Я видела папу. – Язык не слушался ее, был каким-то распухшим. – Он царь. И у него есть царевич. Красивый.

Дальше было что-то еще. Вроде бы кто-то молчал, ахал, плакал, кричал. Но мир стремительно уплывал от нее, растворялся в винной темноте.

Странен обычай имянаречения на Альтиде, я так и не смог разобраться в нем полностью. Они меняют имена, как модница – браслеты, а точнее, добавляют к имени, данному при рождении, другие имена, будто нанизывают на нитку бусины. Иногда мне кажется, что альтийцы считают, что чем больше у человека имен, тем милостивее к нему боги, но я не уверен, что правильно понял этот обычай. Итак, первое имя дается человеку при рождении. Обычно это имя – пожелание судьбы или же своеобразная зарубка на память о дне, когда человек родился (имя может переводиться со староальтийского – а все имена имеют именно староальтийские корни – как «счастлива в браке», «могучий воин», или «ясный день», или «звездная ночь»). Потом к нему присоединяется имя отца, если это мальчик, и имя матери, если это девочка. Потом идет имя рода. Человек растет, живет, совершает поступки или просто проводит дни в праздности, и к его имени присоединяются другие имена, те самые, которые он получает по делам своим. Однажды я выпивал в трактире с человеком, одно из имен которого можно было перевести как «покоритель луж» – уж не знаю, что имели в виду те, кто его так нарек, он рассказать мне об этом не захотел. И, как бусины, все эти имена нанизываются на нить жизни, и бывает, что к старости человек и разогнуться не может под тяжестью своих имен…

Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Бракованные щенки

Наутро Лита долго лежала, укрывшись с головой своим детским одеялом. Как они посмотрят на нее, что скажут? А главное – что им соврать? Потому что правду сказать невозможно – так она чудовищна. «Я сбежала в город, танцевала почти голой на площади, напилась вина с незнакомыми мужчинами… Я видела отца, которого все называли царем Альтиды». Лита откинула одеяло.

Мама стояла у стола, сматывала окрашенную и просохшую шерсть в тугие клубки. Посмотрела на дочь. Лита опустила глаза. Но тут же вскинула вновь.

– Папа уже приходил? – спросила она.

– Это все, что ты хочешь спросить?

Лицо у мамы было суровым. Но Лита не отвела глаз. Ее вопрос все равно важнее всего, в чем может обвинить ее мама.

– Где папа?

– С чего ты взяла, что он здесь? – спокойно спросила мама. – Он был совсем недавно и придет теперь не скоро.

Лита спустила ноги с кровати, осторожно встала. Голова немного кружилась, и было очень противно во рту. Значит, он не пришел… А вдруг вообще ничего не было, вдруг ей все привиделось вчера? Площадь, танец, царь с царевичем? Вдруг она просто отравилась какими-нибудь ягодами в лесу?

– Мама…

Тесса отложила клубки, подошла к дочери, усадила ее на кровать и села рядом. Даже обняла.

– Пожалуйста, расскажи, что с тобой вчера случилось. Где ты была?

«Значит, я все-таки где-то была…» – Лита попыталась сосредоточиться. Очень хотелось пить.

– Я ходила в город, – выдавила она и увидела, что мама смотрит на нее так, будто ее ударили под дых.

– В город? Зачем? Как ты нашла туда дорогу?

– Меня мой бог вел.

– Лита!

– Мама, я не вру! – взмолилась Лита и рассказала маме все с самого начала. Как она нашла Рами и помогла ей родить Солке, как она сразу узнала в нем бога ветров – мама, ты же сама рассказывала мне, помнишь? И как однажды он отвел ее в город, и там она встретила Алоику, познакомилась с Ятлом-табачником и травницей Митас, как ей нравилось там, среди людей и на берегу моря…

– А вчера? Что было вчера? Кто напоил тебя вином?

Лита помолчала. Ладно, пусть будет вино, но про танец на площади рассказывать, пожалуй, не стоит – она уже поняла, что в этом доме марик не любят.

– Там был праздник… и всех угощали. Я не знала, что это вино! Я тоже выпила. А потом все пили за здоровье царевича и сказали, что надо снова пить…

– Ты видела его? – мама схватила ее за руку. – Царевича?

Лита не поняла, почему мама так испугалась. Царевич показался ей добрым и мягким человеком.

– Да. Видела. Я видела его вчера, и… он… он хороший, мама, совсем не злой. И очень красивый.

Мама вдруг закрыла лицо руками, и через секунду Лита поняла, что она плачет.

В комнату вошла Диланта с Кассионой. Диланта начала ворчать, а Кассиона забралась маме на руки, стала ее целовать и вытирать ей слезы, лопотать и сердито смотреть на Литу, но та никак не могла понять, чем так расстроила маму. Она тоже обняла ее и проговорила:

– Я никогда больше не буду пить вина, мама, клянусь, я больше к нему не притронусь, честное слово!

– Да уж, – фыркнула Диланта. – Это ж надо до такого додуматься! Даже Харзе такое в голову не пришло, а ты, девочка… Да как напилась-то! Еле до дому дошла, как тебя еще бродяги не украли… Вот отец появится, он тебе задаст.

– Хватит, Диланта, – шмыгнула носом Тесса. – Мы обо всем поговорили с Литой, она обещала, что больше не будет. Да, Лита?

Мамины заплаканные глаза почему-то сияли.

Весь день Лита ждала встречи с отцом и боялась ее. Но он не пришел ни к вечеру, ни на следующий день. Диланта и Вальтанас все еще посмеивались над ней, Харза дразнил «маленькой пьянчужкой», и они дважды подрались, но мама простила ее, только взяла слово больше не бывать в городе. Лита пообещала.

Отец пришел только на третий день. Лита бросилась было к нему навстречу, но обожглась о взгляд – тот самый, так же он смотрел на нее со своих царских носилок! Ничего ей не приснилось, не привиделось, она не обозналась, это и вправду был он!

– Мне нужно поговорить с мамой, – сказал он, целуя и тут же отстраняя от себя Кассиону.

С мамой отец разговаривал долго. Лита успела таких ужасов себе навоображать, что начала собирать вещи, чтобы сбежать из дома. Потом она вспоминала, как отец смотрел на нее на площади, как был потрясен и… испуган – да, он боялся не меньше! Она сжала в руках шишку ралуты, которая всегда лежала у нее под подушкой. Пусть сначала он объяснит, что делал на царских носилках, а потом уже ругается!

Тихо зашла мама. Глаза у нее были заплаканные, кончик носа покраснел.

– Папа ждет тебя у реки. Пожалуйста, не ври ему и постарайся не перечить.

Она присела перед дочерью, взяла ее за руки, заглянула в глаза.

– Тебе предстоит трудный разговор, но, пожалуйста, помни, что все, что он говорит или делает, он делает ради нашей безопасности. Пожалуйста, зернышко!

Лита послушно кивнула. Она готова была согласиться на что угодно, лишь бы не плакала мама и не сердился папа. Чтобы все стало как прежде, чтобы она снова могла ждать его прихода и радоваться ему.

В лесу ей, как обычно, стало легче. Голова пылала, но ноги были легки и мысли прояснились. Она шла босиком по еле видной тропке, сжимала в кулаке шишку, подобранную тут же. Солке семенил за ней. Она посмотрела на него и прошептала:

– Помоги мне, о Тимирер! Ведь он любит меня, и я его люблю, пусть он не сердится, что я танцевала голая там, и пусть объяснит, кто он.

Отец стоял спиной к тропе, смотрел на реку. На нем был незнакомый плащ, темно-красный, с золотой каймой по подолу. Лите так хотелось броситься к нему, обнять и долго-долго плакать. Но она не посмела. Подошла и встала рядом, чуть позади. Отец не взглянул на нее, молчал. Река несла свои медленные тяжелые воды, летали над ними ярко-синие стрекозы.

– Ты осквернила мой подарок, флейту из ралуты, – медленно сказал отец и повернул к ней лицо.

«Флейта! Где моя флейта?» – ужаснулась Лита и поняла, что флейту из ралуты она оставила у Алоики… Значит, ей придется еще раз сходить в город, нарушить обещание, данное маме. Она посмотрела на отца. Сейчас у него на голове был тот же золотой обруч, что и вчера. От этого лицо его казалось чужим.

– Ты царь? – выпалила она.

– Да.

– Всего-всего? Всех земель?

Отец улыбнулся и тут же погасил улыбку.

– Я – Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, царь Альтиды. А ты – моя дочь. И ты танцевала вместе с мариками, на виду у всего города! Как ты вообще туда попала?

Лита сделала глубокий вдох и повторила свою историю: как к ней пришел Тимирер в облике рыжего щенка с белыми отметинами, как ей было грустно расставаться с Уной, как Солке привел ее в город, как она встретила там добрую женщину и подружилась с ней, как та предложила ей станцевать, потому что праздник и так принято…

– Так не принято! – прервал ее царь. Увидев, что дочь отпрянула от него, сказал спокойнее: – Так не принято, Лита. Мариками становятся те, кто… у кого нет дома, нет семьи, кому некуда идти или кто опозорил себя недостойным поведением. Это порочные женщины и…

– Она сказала, марики делают мужчин счастливыми, – опустила голову Лита.

Она все еще не могла понять, почему отец так сердится. Что плохого, если Алоика поет и танцует перед мужчинами, разговаривает с ними, читает им стихи? И если это плохо, то почему отец не запретит это? Раз он царь.

Эрисорус шагнул к дочери, приподнял за подбородок ее лицо:

– Запомни, Лита, ты – царевна, хозяйка этих лесов! И здесь тебе нечего бояться, нет для тебя преград и нет безвыходных ситуаций. Но в городе… В городе ты никто, песчинка, каждый может растоптать…

– Горожане – добрые люди, им незачем меня обижать.

– Да… но люди разные. В тебе заключена слишком страшная тайна, – голос отца вмиг перестал быть пафосным, стал усталым, даже скорбным. – Если Первому совету станет все известно, не ходить тебе по земле. Ни тебе, ни маме, ни Кассионе.

– Почему?

Эрисорус вздохнул, опустил руку.

– Давай присядем, – сказал он, снял свой богатый плащ, расстелил на земле. Притянул к себе Литу, обнял одной рукой и спросил: – Ты же помнишь, что была Война четырех городов? Мама рассказывала тебе о ней?

– Ммммм… это когда непобедимый Гиор сразился с чудовищем и развеял его прах по Суульским холмам?

Отец улыбнулся:

– Вижу, мама чаще читала тебе сказки, чем исторические книги. Но да, Гиор – герой той войны, и вся Альтида почитает его как великого воина. Но я хотел напомнить не об этом. Война четырех городов… только представь: много-много лет беспощадных битв, крови, слез, матери хоронили детей, пылали города…

– Города? Я думала, на Альтиде один город.

– Остался один, но раньше было четыре. Прекрасные, богатые города. Синола, Кибра, Вэрса, Сейра. После войны уцелел только город-победитель, Синола, его теперь называют Золотым, а от других остались одни развалины, и ни один не смог восстановиться.

– За что люди воевали? Зачем? Иноземцы хотели захватить нас?

Отец грустно улыбнулся.

– В том-то и дело, девочка моя, в том-то и дело. Священна война, когда народ защищает свою землю, свою родину, но когда брат идет на брата, потому что хочет отобрать у него трон, хочет власти, – это позорная война, но именно она и обрушилась на нас. Четыре брата, четыре крупных города, четыре претендента на трон. У каждого своя армия, у каждого своя правда. Страна захлебывалась кровью, и боги отвернулись от нас, устав от распрей. Чудище, которое в сказке победил Гиор, было войной, Лита. Он был великим полководцем, но главная его заслуга в том, что он смог положить конец этой бессмысленной бойне. Одолев своих врагов, он не стал их убивать, чтобы сыновьям не пришлось мстить, а отправил в изгнание, заставив поклясться в храме Всех богов, что ни один из их потомков не ступит на землю Альтиды. Такие клятвы не нарушают, ты знаешь. И он учредил закон о единственном ребенке в царской семье. Тогда казалось, что нет решения мудрее.

Отец положил руку ей на плечо.

– Первый совет создали тогда же. Гиор был мудр, но и он понимал, что в одиночку ему не справиться. Страну надо было поднимать из руин и…

– А если рождалась двойня? – перебила Лита.

– Пару раз такое случалось, да… – Отец помолчал. – Выбирали того, кто сильнее.

– А второго?

– Это не наше дело, Лита. Это решал Первый совет.

– Но ты знаешь, что с ними делали?

Отец молчал.

– Их отдавали на воспитание, да? В какую-нибудь рыбацкую деревню, чтобы никто не догадался… как в «Легенде о Саролейн»!

Отец молчал.

– Или, скорее, не беднякам, а в храм, жрицам, да? Ведь служить богам – что может быть почетнее…

Отец молчал.

– Хотя еще надежнее отвезти их в чужие земли, да? Как велел Гиор своим братьям.

Отец молчал так, что Лита наконец поняла.

– Их убивали.

Их просто убивали, вот и все.

– Бракованные щенки, – прошептала она.

– Что?

– Их просто убивали, как Вальтанас убивает бракованных щенков… Но как можно было угадать, кто из двоих станет лучшим правителем? Кто будет умнее, справедливее, отважнее?

– На все воля богов.

– А если случалось несчастье и единственный ребенок погибал? Ведь такое тоже могло произойти. От болезни, укуса змеи, упал с лошади, утонул – умер! – Литу трясло, как в лихорадке, и царь видел это, но не спешил успокаивать и утешать. Ему важно было объяснить ей сейчас, как опасны ее прогулки в город.

– Тогда царской чете разрешалось родить второго ребенка.

– А если это произошло слишком поздно, царица состарилась и у них больше нет детей?

– Не знаю, дочка, такого в нашей истории не было.

– Но можно поменять и царицу, конечно, – почему-то ей вспомнился Грул и Рами. – На более молодую…

Она подумала о маме. У нее всегда грустные глаза, даже когда она играет с Кассионой.

– Вот что с вами произошло, да? С тобой и мамой. Вы слишком любите друг друга, чтобы стать чужими и никогда больше не прикасаться, не целоваться, не… Я помешала вашему счастью. Меня не должно было случиться.

– Лита! Ты – самое большое наше счастье, поверь. И я, и мама…

– Я незаконна! Меня не должно быть!

Лита сама не заметила, что кричит. У ее родителей уже есть сын. Взрослый, красивый. Наверное, добрый и умный, он будущий царь. Зачем им она, зачем Кассиона?

– Почему меня не убили?

– Не говори ерунды! Жизнь ребенка священна!

– Но ведь раньше…

– Это были темные времена, Лита. Никто бы никогда в жизни не убил тебя, я бы не позволил, да и Первый совет суров, но справедлив, хотя нынешний косул…

– А что сказал Первый совет, когда я родилась?

Отец вздохнул:

– Тебя должны были отдать в храм Айрус, сделать жрицей. Маму тоже должны были увезти в храм. Далеко отсюда.

– Почему же мы здесь?

– Потому что… – Отец запнулся. – Потому что я слишком вас люблю. Я не мог смотреть, как твоя мама страдает, и мне было больно думать о том, что ты будешь расти в чужом доме, как сирота, пусть даже это дом бога. Вальтанас – мой старый друг, я доверяю ему, и это место защищено ралинами, даже Первый совет не знает, где оно находится. И я могу навещать вас время от времени, могу видеть вас, быть с вами. Это риск, но…

«Но без него не было бы Кассионы», – подумала Лита, но не посмела сказать этого вслух. Она плохо представляла, как все происходит между людьми, а собаки – это все-таки собаки.

– Зато нам разрешают жениться по любви, – ласково сказал отец. – Не все царства могут даровать такую милость своему царю. На Альтиде же царь волен выбрать себе жену из любого сословия, лишь бы по взаимной любви и девушка была здорова. Жрицы говорят, что только в любви может родиться здоровый и сильный ребенок.

– И ты выбрал маму, да? Где ты ее встретил?

– Да вот тут, у Вальтанаса, – тихо и ласково засмеялся отец. – Но она не всегда жила здесь.

– Откуда же она?

– Из очень далеких земель… Но пусть лучше она сама тебе расскажет, это ее история.

Они помолчали, глядя на дремотное течение реки. Потом отец сказал:

– Я преступил закон, Лита. У меня есть второй и третий ребенок, я солгал Первому совету, я тайно встречаюсь со своей женой, которую все считают погибшей, как и тебя… И если хоть одна душа опознает в тебе мою дочь…

– Хорошо, папа, я поняла. Я не буду больше ходить в город.

В голосе ее было столько печали, что сердце Эрисоруса дрогнуло. Он понял вдруг, что его дочь заперта в этом лесу, как в темнице, что что-то есть у нее в городе, что-то влечет ее туда – может быть, люди, может быть, воздух, а главное – природное любопытство. И разве она виновата, что рождена второй царской дочерью?

– Что тянет тебя туда? – выпалил он, не успев остановить себя. – По чему ты скучаешь больше всего?

В голове Литы пронесся рой картин: дом Алоики, в красно-золотых тонах, с вечным запахом лероки и правглы; царский дворец на холме, величественный и недоступный, там живет ее отец, там живет ее веселый темноглазый брат Фиорт, которого она видела лишь мельком; лавка Ятла-табачника и запах дальних стран, упакованный в длинные коричневые сигары и деревянные коробки; тихие улицы и шествие жриц на закате; шумный базар и толстая Митас, торгующая травами… Но все эти картины захлестнуло синее и соленое, огромное, вечное. И ветер, что летит над его просторами.

– Море, – выдохнула Лита.

– Море? – удивился отец и облегченно засмеялся. Он-то уж испугался, что его повзрослевшая дочь влюбилась в какого-нибудь городского мальчишку. Это было бы ему не по силам. А уж с морем он как-нибудь справится.

– Пойдем, я покажу тебе кое-то.

Они поднялись, долго шли лесной тропой, а потом – краем холмов и наконец оказались на обрывах. Отсюда простирался морской простор – синяя глубина, распахнутое небо. Внизу был виден маяк, а далеко слева – краешек города. Отец обнял Литу, и они долго смотрели в лицо горизонту.

Теперь Лита часто брала Солке и приходила сюда, на обрывы. Море всегда было одинаковым, но в нем постоянно что-то происходило, и поэтому Лите никогда не надоедало смотреть на него. Этим море и лес были похожи, как братья. Один раз она увидела, как из воды показалась голова огромного животного. Лита распахнула глаза и сказала:

– Смотри, смотри, Солке, вот тот, в чью честь ты назван, – отец Айрус, морской властелин.

Соленый ветер дул ей в лицо, и Лита улыбалась.

Маячник Ярсун

С маячником Ярсуном Литу познакомил Солке.

Она не могла нарушить слово, данное отцу, и теперь вместо города ходила только на тот берег моря, который он ей показал. Лес подступал совсем близко к обрывам, недалеко виднелась каменная коса, уходившая в воду, на ней стоял маяк. Раньше Лита непременно дошла бы до него, забралась бы внутрь, познакомилась с маячником, но теперь она боялась людей и их вопросов. Она еще не успела переварить все, что узнала о себе, еще не придумала, как убедительно врать, если ее спросят, кто она и откуда. Когда не знаешь всей правды, врать легче, любая выдумка может стать правдой.

Пока она думала обо всем этом, глядя на море, слушая ветер, Солке убежал в сторону маяка и теперь захлебывался лаем.

– Солке, ко мне! – крикнула Лита, но пес не вернулся, залаял еще отчаяннее.

Лита пошла на зов. Она увидела, что Солке стоит над человеком. Человек лежал на боку, подложив под щеку ладонь, будто спал. Лита замерла. Он умер? Или ему плохо? Может, он утонул и его выбросило море? Солке ткнул человека носом и посмотрел на Литу. Гавкнул. Она подошла поближе. Покойников она боялась. Ей еще не доводилось видеть мертвых людей, только собак. Что она должна сделать? Позвать на помощь? Но кого? Этот пустынный берег, это обещание отцу…

Солке снова ткнулся носом человеку в лицо, и тот вдруг что-то пробормотал, отталкивая собачью морду.

– Хвала богам! – воскликнула Лита и бросилась на помощь.

Человек был не молод и не стар, наверное, чуть моложе ее отца, его лицо заросло щетиной, а волосы были грязные и слипшиеся. А еще от него воняло. По́том и чем-то знакомым…

– Да он пьяный! – поняла Лита, вспомнив запах крепкого вина, которое Диланта наливала Вальтанасу, когда приходилось убирать бракованных щенков.

Она отступила на шаг. Ее ли это дело – ворочать пьяных мужчин, уснувших на берегу? Но Солке залаял, а море, будто подсказывая, плеснуло волну, намочив пьянчуге босые ступни.

– Ясно. Если я ему не помогу, он утонет. И куда мне его тащить?

Лита огляделась. Рядом не было никаких строений, только маяк. И дверь, казавшаяся крошечной родинкой на его огромном теле, была открыта.

– Ладно, давай попробуем напроситься в гости к маячнику.

Пьяный опять что-то забормотал, но Лита не стала вслушиваться. Она видела однажды пьяным Вальтанаса – он был молчалив и очень суров. Она видела пьяных мужчин в доме Алоики в тот злополучный день – они были веселые, шумные, пытались схватить ее. Этот человек был пьян по-другому. Он был как-то отчаянно, тяжело пьян.

Лита попробовала его поднять, но это ей не удалось. Тогда она посадила его и, держа за плечи, сказала:

– Послушайте, вы слишком тяжелый, я не подниму вас. Но вам надо уйти с берега. Вы лежите слишком близко к прибою. Слышите? Ну же, вставайте!

Она опять попробовала его поднять, Солке толкал человека в спину, и тот пробормотал:

– Хорошая п-п-псина…

– О да! Только не падайте!

Им удалось поднять его, но пьянчуга тут же навалился всем телом на Литу. Она бы упала, наверное, но Солке подставил ей бок.

– Спасибо, Солке. Ну, давайте, идем… как же от вас воняет!

– П-простите…

Казалось, человек трезвеет с каждым шагом. Вот он нахмурил темные брови, вот сглотнул, скосил глаза на Литу, выпрямился, стараясь больше не опираться на нее, но тут же споткнулся и чуть не упал.

– Пожалуйста! Если вы снова упадете, я вас уже не подниму!

Человек выпрямился, отодвинул рукой Литу, сказал:

– Я сам.

И, шатаясь, побрел к маяку. Лита и Солке потащились следом. Неизвестно ведь, надолго ли его хватит. Он ввалился в дверь маяка, там что-то грохнуло, послышались ругательства.

– Смотритель маяка его прибьет. Это ведь не наше дело, да, Солке? Мы вообще не должны показываться людям, ни ты, ни я…

Но Солке уже мчался к маяку, и Лита побежала следом.

Оказалось, что на маяке никого нет. Что пьяный упал прямо около лестницы и расшиб лоб. Лита сама готова была ругаться и плакать, так ей надоел этот человек. Но она нашла тряпку, смочила ее в бочке с дождевой водой, что стояла у входа, и приложила к ссадине.

– Попить дай, – попросил человек, и она нашла в комнатке рядом с входной дверью кружку, налила в нее воды из той же бочки, напоила.

Человек приходил в себя. Взгляд его сделался более осмысленным. Он даже смог сказать ей «спасибо».

– Чего это вы так напились? – буркнула она в ответ.

Он пожал плечами. Погладил Солке.

– Поспать надо, – пробормотал он. – Но ведь маяк… усну сейчас, не проснусь вовремя.

– Вы маячник? – ужаснулась Лита.

Из книг она знала, для чего нужны маяки, как важна их работа, а тут… а этот… а если корабли разобьются по его милости?!

– Слушай, – пьяный маячник с трудом подбирал слова. – Мне хотя бы немного надо поспать. Разбуди меня, а? Вот как солнце зацепится за шпиль храма Айрус, так ты меня и разбуди. Пожалуйста.

Лита вышла на берег. Отсюда и правда хорошо был виден белоснежный храм. Он стоял на холме около озера, и его шпиль протыкал синее небо.

– Очень тебя прошу… – бормотал ей вслед маячник. – Я так – никогда, но сегодня… просто сегодня… эх!

«Он все равно уснет, – подумала Лита. – Надо остаться».

– Хорошо, – сказала она. – Спите. Я разбужу вас.

Пока он спал, Лита облазила весь маяк. Он был высоченный, и у нее заныли колени, пока она поднималась к лампе. Порыв ветра распахнул дверку, ведущую на круговой балкон, Лита выбралась на него и закричала, не в силах сдержать восторг:

– Ааааааааааааааааааа!

– Ну хватит, хватит, китов распугаешь.

– О, вы очнулись!

Маячник выглядел помятым и уставшим, но больше не падал, и речь его стала осмысленной. Лита спустилась с балкона в круглую комнату с узкими окнами. Маячник залпом выпил кружку воды, потер лицо ладонями и сказал:

– Я должен извиниться. И поблагодарить.

– Да ладно, – хмыкнула Лита. Она не знала, что следует говорить в таких случаях, но не удержалась и спросила: – Зачем вы пьете?

Маячник вздохнул.

– Не надо бы… просто день такой сегодня. Памятный. Прости. Ты беги давай домой, а то скоро стемнеет, а до города неблизко. Ты из города?

– Д-да.

– Пес у тебя славный…

– Да. Не пейте больше. Пожалуйста. От вас зависят корабли.

– Я постараюсь, – улыбнулся маячник и сказал: – Меня зовут Ярсун. А тебя?

– Лита.

И она увидела, что маячник вздрогнул.

Лита стала бывать на маяке Четырех китов. Ярсун нравился ей. Он всегда разговаривал с ней как со взрослой, мог часами объяснять устройство маяка или аруты, рассказывать о китах или морском властелине Солке, о дальних странах и людях, говорящих на других языках, верящих в других богов. Он не спрашивал, кто она и откуда, и почему у ее собаки, похожей на ралина, глаза аметистового цвета и белые пятна. Он был спокоен и терпелив, и этим напоминал отца. Лита приносила ему лепешки и козий сыр, он угощал ее рыбой и креветками. Она спросила у отца, можно ли ей навещать маячника Ярсуна, разговаривать с ним, и отец, подумав немного, разрешил.

– Но больше ни с кем, Лита. Только с ним, хорошо?

– Обещаю, папа.

Она никогда не встречала на маяке людей, но как-то раз, к исходу лета, они сидели в маленькой маячной кухоньке, и в дверь постучали. Лита дернулась, но Ярсун сказал ей:

– Тихо. Просто спокойно сиди, ты у меня в гостях. Тебе нечего бояться.

Если бы он знал! Но маячник Ярсун не знал о ней ничего и открыл дверь маяка. На пороге стоял человек в плаще Первого совета.

Бессонница советника Таира

Советник Таир впервые увидел эту девочку в середине дариона, первого летнего месяца. Она шла по улице и с таким жадным любопытством разглядывала самые обычные дома, что он поневоле улыбнулся. Одета девочка была скромно, если не сказать бедно, и он подумал, что, наверное, она впервые в городе, скорее всего, прибыла сюда по какой-то надобности из отдаленной рыбацкой деревни, где и домов-то нормальных нет, вот и глазеет, открыв рот. А потом девочка встретилась с ним взглядом, смущенно улыбнулась, и что-то в этой улыбке – но особенно в том, как она вскинула голову, – показалось ему щемяще-знакомым и немножко странным. Будто это не она, а он должен был смутиться и отвести глаза. Он долго смотрел ей вслед, любуясь, как царственно она держит свою изящную голову на длинной шее.

Боги ведают, какими дорогами нам идти, каких людей встречать на пути, и потому советник Таир почти не удивился, когда увидел девочку вновь. На этот раз она разговаривала с Ятлом-табачником около его лавки, смеялась, и советник Таир подумал вдруг: «Сколько ей лет? Она младше нашего царевича лет на пять, должно быть…» Странная это была мысль. При чем тут царевич Фиорт?

В следующий раз он увидел ее на городском рынке, она ничего не покупала, но долго перебирала стеклянные бусы, гладила бока глиняных кувшинов, нюхала пучки свежей зелени и особенно долго разглядывала большие ракушки, что продавались тут почти даром – их брали пуговичники и ювелиры. «Что она, ракушек не видела?» – недоумевал советник Таир, ведь, если он правильно предположил, девочка выросла в рыбацкой деревушке.

На исходе дариона они столкнулись почти нос к носу около дворцового холма. И опять советнику показалось, что, несмотря на простую одежду, в этом ребенке слишком много величия и изящества. Но тут же он мотнул головой: «Не сошел ли я с ума? Просто девчонка. Иногда в рыбацких деревнях рождаются такие вот… царевны. Взять хотя бы царицу Артемис, да хранит время ее имя…»

Но тем не менее он посвятил девочке целый день, следовал за ней повсюду, отложив свои дела. В храм Геты (возложила на алтарь цветы, какие-то странные, он таких не знает), в лавку Ятла-табачника (и пробыла там на удивление долго), в порт (где завороженно смотрела на лодки и аруты, будто тоже видела их впервые). Потом зашла к Алоике, и ему пришлось оставить слежку. Не торчать же у дома марики!

В этом году советник Таир впервые сопровождал царя Эрисоруса и его наследника на празднике Рала. Он волновался. Может быть, оттого, что за пятнадцать лет службы в Первом совете ему наконец выпала честь сопровождать царя, а может быть, оттого, что, несмотря на власть советника, Таир всегда помнил, что он сын садовника, пусть и царского. Или оттого, что именно он, советник Таир, увидел и доложил Первому совету, как и велел ему долг, что царица Артемис ждет второго ребенка? Об этом советник Таир тоже никогда не забывал.

По традиции в этот день царь Альтиды и его наследник, одетые в золотые одежды, посещают все храмы, все артели, все крупные лавки в городе, приветствуют свой народ на улицах, площадях, в порту. Они приходят даже посмотреть на первый танец новеньких марик. Из-за этого советник Таир тоже немного робел. Криво усмехаясь своему отражению в серебряном зеркале, он вспоминал, как в детстве они бегали на этот праздник, – но что они, простые мальчишки из предместий, могли увидеть за спинами богачей, моряков, воинов? Теперь он будет любоваться мариками из первого ряда.

Потом он часто думал: а обратил бы он внимание на эту девочку, вспомнил бы ее, если бы не увидел в глазах царя такой… ужас? Да, пожалуй, это слово подходит тут больше всего. Он длился всего секунду, короткий миг, и тут же царь опустил глаза, но советник Таир уже проследил за взглядом Эрисоруса Великого и понял, что тот смотрел на юную марику с флейтой в руках, слишком худенькую и веснушчатую, чтобы иметь успех у мужчин, несмотря на хороший музыкальный слух и трогательную улыбку. Ту самую девочку, что не давала ему покоя вот уже месяц! Что так ужаснуло царя? Слишком юный возраст? Но она не одна такая. Закон не запрещает становиться мариками, если на то твоя и божья воля. Нет, тут что-то другое. Этот поворот головы… эта линия губ… Девочку увела в свой дом Алоика. Надо будет поговорить с этой известной марикой.

Дела и заботы закрутили советника, и он почти забыл о девочке, пока однажды не встретил ее снова. Она стояла на обрыве над морем и пела. У нее был несильный, но приятный голос, а могучий бог Тимирер улегся у ее ног, как котенок, заслушавшись. Советник Таир смотрел, смотрел и вдруг понял – очень отчетливо понял, – что так ужаснуло царя Эрисоруса: лицо девочки повторяло его черты. Мягче, нежнее, но девочка была непоправимо похожа и на царя Эрисоруса, и на его погибшую жену Артемис. Царь не мог не узнать ее.

Масляная лампа горела неровно, бросая пляшущие тени на старые летописи. Архивариус Лутвис очень ответственный человек. Найти бумаги нетрудно. Двенадцать, четырнадцать лет назад? Сколько девочке на вид? Советник Таир не очень разбирался в детях: своих у него не было.

Вот оно! «…Горький день! Скорбите, люди Альтиды! Скорбите, пусть ваша печаль высушит горе нашего царя! Грозный Океан забрал себе прекрасную Артемис, обещанную храму Рала! О, молитесь, люди! Прости, прекрасная Артемис, ушедшая на Верхние луга! Прости, нерожденная душа, стань светлым леем, остуди печаль своего отца! Великий день! Милостивая Айрус вынесла на руках своих царя нашего Эрисоруса Великого, да сохранит время его имя! Возрадуйтесь, люди Альтиды…»

Это запись Лутвиса. Ниже приписка – рукой, кажется, советника Эливалоса: «Маячник Ярсун (маяк Четырех китов) в третий день месяца саари прибыл в столицу и сообщил Первому совету, что вчера на его берег выбросило штормом двух человек – светлейшего ралу и его вечного, Бата. Царица Артемис утонула».

И ни слова: успел ли родиться ребенок? Маячник Ярсун нашел Эрисоруса и Бата. А что, если ребенок все-таки родился и его тоже вынесло на берег, просто в другом месте? Но царь бы знал об этом! А если нет?

Советник Таир не мог усидеть на месте. Тяжелые шаги его гулко отдавались в древних стенах архива. А если не ребенка? Если вынесло на берег царицу? В какую-нибудь рыбацкую деревню? Возможно, бабка-повитуха смогла спасти ребенка… Ведь очевидно же, что эта девочка, так гордо держащая свою прелестную головку, – дочь Эрисоруса! Только слепой не увидит этого!

Осталось узнать две вещи: знает ли Эрисорус, что его второй ребенок жив? И знает ли сама девочка, какую тайну и опасность она в себе несет?

Ему необходимо поговорить с этим маячником. Советник Таир нашел на карте маяк Четырех китов и произнес короткую молитву богам, чтобы Ярсун еще работал там.

Разговор на маяке

Советник бросил взгляд на Литу.

– Какая славная девочка… Твоя дочь?

– Нет, – ответил Ярсун. – Боги не дали мне этой радости, господин советник. Это моя племянница.

– Племянница?

– Да, дочь моего брата.

Лита удивилась, что советник спрашивал Ярсуна, а смотрел на нее. Она постаралась сделать равнодушное лицо, хоть ответ и потряс ее. Она быстро овладела собой, но советник заговорил сурово, даже жестко:

– Поклянись мне, маячник Ярсун, смотритель маяка Четырех китов, что истинно дочь твоего брата передо мной.

– Я клянусь, господин советник, всеми богами, что это дочь моего брата, – спокойно, даже как-то устало сказал Ярсун.

– Кровного брата? – с нажимом уточнил советник.

– Кровного.

Ярсун ответил почти без паузы. Почти, но все-таки крохотная, совсем маленькая пауза была. И Лита, ошарашенная гораздо больше советника Таира, не могла ее не заметить.

– Надеюсь, ты знаешь, что ложная клятва мне карается смертью?

– О да! – усмехнулся Ярсун. – Я знаю это. Позволь и мне спросить, мой господин. Что привело тебя сюда и что встревожило тебя?

– Нет. Ничего, – ответил советник, но лицо опять выдало его чувства. – Прощай, Ярсун.

Он молча кивнул Лите.

– Да осветит Рал твою дорогу, – попрощался Ярсун.

– До свидания! – звонко бросила ему в спину Лита.

Советник Таир оглянулся и еще раз посмотрел на нее. Слишком долго, чтобы просто умилиться непосредственности ребенка. Так и не сказав, зачем приходил, он покинул маяк.

Не успел затихнуть стук его сандалий, Лита бросилась к Ярсуну, схватила его за руку и зашептала:

– Ярсун! Ты же соврал! Зачем? А если они узнают? Ярсун! Что теперь будет? Они тебя казнят, они…

– Тише, тише… никто не узнает.

– Ты не знаешь Первый совет! Мне рассказывали про него! Там есть косул Ашица…

– Никто не убьет меня, Лита.

– Первый совет все может, он…

– Никто не убьет меня, потому что я сказал правду. Я и в самом деле твой дядя. Кровный.

Лита отпустила его руку и попятилась. Ярсун смотрел на нее спокойно и говорил спокойно, будто не открывал сейчас тайну, которую на всей Альтиде знала, быть может, пара человек.

– Я брат твоего отца. А ты думаешь, почему он разрешает тебе приходить сюда? У нас с ним разные матери, но мы дети одного отца. Царя Тиароса. Он был очень… – Ярсун запнулся и окинул взглядом Литу с головы до ног, будто прикидывая, как бы это объяснить такой маленькой девочке. Поморщился. – У него много детей. Незаконнорожденных. Мы с твоим отцом так думаем. Но нашли пока только троих, кроме нас.

– Троих? Где вы их нашли? Кто они?

Пусть Ярсун думает, что она маленькая, но она все поняла. Значит, ее деда не сильно-то волновали законы? Значит, он как-то смог избежать наказания Первого совета, хотя детей у него было не трое, а пятеро! А может быть, и больше! И никто не знал об этом.

– А где сейчас мой дед? Твой отец? Где он?

И правда, почему ей никогда не приходил в голову этот вопрос?

– Он умер, когда Эрисорусу было двадцать три года. Отец не говорил тебе?

Лита помотала головой. Мысли ее развертывались, путались, неслись и прыгали, и она не могла ухватить ни одной. Ярсун подошел к Лите, взял за руку.

– Не тревожься. Мы с твоим отцом познакомились давно и случайно. Твой дед умел хранить свои секреты. О сестрах тоже узнали случайно.

– Кто они?

– Две – сёстры-близняшки. Раньше они жили в городе и были мариками… когда твой отец узнал, что они его сестры, он отправил их в храм Всех богов за Арыцкий перевал.

Лита усмехнулась: марик в жрицы? Ярсун понял:

– Он не смог придумать другого варианта. Мы боялись, что Первый совет пронюхает, и тогда… никто не знает, что было бы тогда.

– И они согласились? Ваши сестры?

– Ну… твой отец умеет убеждать. И все закончилось хорошо, одна из них даже стала главной жрицей. А третья…

– Третья сестра?

– Да. Ты ее знаешь. Это Ойра.

Лита даже не сразу поняла, что услышала. Ойра – сестра ее отца?

– Но… разве она не дочь Диланты и Вальтанаса?

– Нет, но они вырастили ее. Не знаю, как она к ним попала, но Диланта вырастила ее, как родное дитя, и так к ней всегда и относилась. Она не очень-то похожа на отца, как, впрочем, и я. В этом нам с ней повезло.

– Ты хорошо знаком с Дилантой и Вальтанасом?

– Да. Жил у них мальчишкой.

– Тоже скрывался?

Ярсун усмехнулся:

– Не слишком ли много вопросов за один день, царевна?

Лита вздрогнула.

– Не называй меня так.

Лита вытащила свою ладонь из Ярсуновой и отошла к окну. Море лежало тихое, как уснувший ребенок.

– Почему у нас все так? Почему человек не может иметь столько детей, сколько захочет?

– Просто человек может. Царь – нет.

– Почему он должен подчиняться Первому совету? Он же царь! Ему принадлежит все!

– Вот именно! – кивнул Ярсун. – Ему принадлежит все, и как скоро человек, даже самый хороший, потеряет голову от этой мысли? От вседозволенности? Как скоро власть, если она безгранична, завладеет его умом и сердцем, заставит творить бесчинства и беззакония и…

– Мой отец не такой! – крикнула Лита во весь голос, который уже дрожал от закипающих слез.

– Да, Эрисорус не такой, – тут же смягчился Ярсун и опять заговорил спокойно. – Но он человек, Лита.

«Но он человек», – повторяла Лита по дороге домой. Солке убежал далеко вперед, он устал сидеть неподвижно. Лита не торопилась. Так о многом надо подумать! Она шла и не замечала, что за ней следят.

Харза пробирался по лесу без тропы и думал о Лите. Сегодня ему опять не удалось выследить ее. То есть сначала он шел за ней, неслышно и незаметно, да не больно-то она и смотрела, была погружена в свои мысли, иногда что-то говорила вслух, будто невидимому кому, появилась у нее недавно такая привычка. На таком расстоянии Харза, конечно, не мог расслышать, что она там бормотала. Да и не все ли равно? Главное – не упустить. Но каждый раз (а Харза следил за ней уже не одну неделю) Лита будто растворялась среди деревьев, стоило ему хоть на секундочку отвлечься. Нос почесал – все, ее уже нет. Это Харзу и злило, и настораживало. Сегодня он опять ее упустил, сначала рыскал по лесу, думал, что отыщет, потом, расстроенный, побрел к дому.

Вдруг его острый слух уловил далекий топот копыт. Кто мог ехать сюда на лошадях? Харза метнулся на дерево – с него хорошо просматривалась дорога до самого города. Какие-то люди верхом… белые туники, алые короткие плащи, мечи… Может, проедут мимо, а может, и нет. А у них бракованный пес живет. Надо предупредить Вальтанаса.

Он кинулся к дому самой короткой тропой и обогнал всадников.

– Вальтанас! Всадники в лесу! С мечами.

Вальтанас посмотрел на него удивленно, Тесса выронила чашку. Наклонилась, чтобы подобрать, но к ней подскочила Диланта.

– Скорее, Тесса, бери малышку и беги! Ойра, собери осколки! Вальтанас, выйди к ним навстречу, задержи, сколько сможешь! Где Лита?

– Я не знаю…

– О боги! Харза, беги и разыщи ее, пусть спрячется, пусть не приходит домой, пока не позову!

Диланта раздавала приказы, а Вальтанас выбежал на дорогу. Тесса с Кассионой выскочили через другую дверь в лес. Ойра быстро обняла Харзу и прошептала:

– Главное – молчи!

Всадники приближались к их двору. Им навстречу из леса шла Лита. На голове у нее был венок из цветов и веток, она беззаботно крутила во рту травинку.

Допрос № 4 (продолжение).

Дворец Первого совета, середина месяца паринаса

Лита. С начала… Я не знаю, что считать началом, советник Таир. Я никогда не видела своих родителей, и вы дали мне понять, что Вальтанас и Диланта мне не дедушка с бабушкой. Где же мне искать начало? Сколько я себя помню, я живу в лесном доме, в месяце дарионе начала ходить на базар в город, потому что Диланте уже тяжело, а Вальтанас занят.

Советник Таир. А больше у вас никого нет? В лесном доме?

Лита. Нет. И вы уже спрашивали.

Советник Таир. Это единственная причина твоих визитов в город?

Лита. А какая же еще? Ну, может, бабушка с дедушкой хотели, чтобы я с кем-нибудь познакомилась? Я же ни с кем не общалась. Почему вы мне не верите? Зачем здесь держите? Разве я нарушила какой-то закон?

Советник Таир (тяжело вздохнув). Нет, Лита. Но у меня есть основания полагать, что ты – дочь царя Эрисоруса, которую все считают погибшей.

Часть вторая

Город на холме

Стоя у стены в ожидании расстрела, он и сам не сможет четко объяснить себе, как была выкована та цепь незаметных, но неотвратимых случайностей, что привела его сюда.

Габриэль Гарсиа Маркес. Сто лет одиночества

Важнее всего не то, что мы умрем, а то, как мы умрем и вспомнит ли кто-то о нас после нашей смерти.

Сильвана де Мари. Последний орк

Вторая царская дочь

Золотые огни вспыхивали тут и там, по всему лугу носились атлеты с факелами и юные воспитанницы жриц богини Айрус с венками из веток мирафы, луговой травы и цветов. Мелькали пестрые туники: алые, белые, голубые, зеленые. Лилось рекой молодое вино с виноградников Суулы, повсюду горели костры. Огненные ралины бегали по кругу, изображая колесо года. Множество голосов и звуков сливались в один мощный ровный гул, и из него постепенно, вкрадчиво прорезался один – высокий, пронзительный, тревожный…

Дочь альтийского царя открыла глаза и протянула руку, чтобы погладить спящего у ее ложа пса. Во дворце было около десятка прекрасных ралинов, послушных, вышколенных, но только этому, неправильному, с белым пятном и аметистовыми глазами, позволялось спать в покоях царевны. Управитель дворца Вариас пытался с этим бороться, изгоняя Солке на псарню, на ступени дворца, приказывая стражникам не пропускать во дворец эту полукровку, но все было бесполезно – Солке умудрялся просачиваться и спать неизменно устраивался в ногах Литари. Вариас попробовал было пожаловаться царю, но тот лишь рукой махнул: оставьте вы их в покое; если им так легче привыкнуть к жизни во дворце, то быть посему.

Лита вздохнула, помотала головой. Надоедливый звук не проходил. Вчерашний праздник, яркий и многозвучный, повторился в ее сне. И который день она просыпалась от этого странного, непонятного, пронзительного до зубной боли звука. Он оставлял смутную тревогу, предчувствие близких перемен. Рука потянулась за серебряным колокольчиком с ручкой в форме дельфина. Трель не успела смолкнуть, как в комнату вбежала белокожая девушка и села перед ложем царевны на колени.

Лита вздохнула, глядя на нее. Рабыня… у нее есть своя собственная рабыня. Девушка невиданной красоты, кроткая, веселая и умная. Почему она должна служить ей? «Прекрасный подарок отца для вновь обретенной дочери» – так называли Флон все во дворце и в городе. Флон, у которой были золотые волосы до колен и необыкновенные синие глаза, нежные руки, глубокий чистый голос и множество сказок в голове. Она была добра к Лите. Она была ей предана.

Великий Гиор отменил рабство после окончания Войны четырех городов, теперь нельзя было купить или продать человека, но ты мог попасть на «вечную службу» за долги, или бесчестный поступок, или чтобы избежать смерти от голода, или ища защиты. Таких несчастных было немало. Никто не называл их рабами, но, по сути, они ими и были: бесправные, вынужденные до конца своих дней служить хозяину, который может подарить тебя – как знак уважения одариваемому – или отдать – в наказание за нерадивую службу. Если злой рок заставил тебя поступить в вечные, составлялся договор, скрепленный печатью Первого совета, а на левую скулу вечному ставилось клеймо – буква «В».

Флон появилась у нее три месяца назад – сразу, как Литу вырвали из лесного дома и поселили здесь, в роскошном дворце на холме. Допросы. Вкрадчивый голос советника Таира, въедливый – косула Ашицы. Литу до сих пор передергивало от воспоминаний о сумеречной комнате, в которой ее держали несколько дней, задавая и задавая бесконечные вопросы об одном и том же.

Она попалась. Она перестала ходить в город, как и просил отец, но было поздно. Ее узнали, выследили, схватили. Она не знала, что стало с мамой, где малышка Кассиона. Помня разговор с отцом, она делала вид, что у нее никогда не было ни мамы, ни сестры, ни даже Ойры с Харзой. Однажды ей почудился голос Вальтанаса. Наверное, его тоже допрашивали. Она молила всех богов, чтобы отпустили. Отец не появился ни разу. Может, он даже не знал, что она здесь. Может, советники не решались преподнести ему новость, пока не убедятся, что Лита – действительно чудом спасшаяся царская дочь.

Флон начала втирать ей в ступни масло лероки. Она что-то приговаривала про стройные и сильные ножки, такие красивые, что все цари падут к ним и будут счастливы, если она наступит ими на их спины. Лита ее не слушала.

Ей сказали: «Твое полное имя Литари Артемис Флон Аскера, светлая ралу. И во дворце родные будут обращаться к тебе Литари, а все остальные – ралу». Лита кивнула. Одно из своих имен нужно было подарить вечной, и она выбрала Флон, потому что имя Литари она не отдала бы никому на свете, а Артемис было настоящим именем ее мамы, им не хотелось делиться с чужой девушкой, даже такой милой и ласковой.

Из окон ее спальни виден весь город и кусочек моря. Три окна в ее комнате теперь. Огромных-преогромных окна. А там, в лесном домике, у нее даже не было отдельной кровати. «Теперь ты дочь царя. По-настоящему, а не в играх».

– Как ты попала в вечные, Флон? – спросила Лита.

Руки Флон на секунду замерли, но тут же продолжили массаж.

– Ну… мы в Горном пределе жили, это далеко отсюда, ралу, очень далеко, весь лес надо пройти от края и до края. Родители мои умерли, их урфы убили, я самая старшая была, а младше меня еще восемь детей, да старенькая бабушка, да тетя моя, она больная, голова у нее помутилась, когда ее ребеночка забрали. Я старалась, как могла, и братики мне помогали, но у нас там трудная земля, камни, и холодно, не то что здесь, у Рала за пазухой, мы старались, но все равно малышка Эки умерла от голода, а потом и бабушка с тетей. Тогда я собрала всех своих, и мы сюда пришли, долго шли, брата по дороге снежный волк загрыз, а еще один утонул, когда через реку перебирались, но остальные дошли. Только кто нас тут ждал? Никто. Вот и пришлось пойти в вечные.

– Всем?

– Ну а куда нам еще? Здесь хотя бы кормят и тепло.

Лита вынула ступни из горячих ладоней Флон, поднялась. Горный предел… Она даже не знает, где это, ни разу не слышала. Надо посмотреть карту Альтиды у отца в кабинете. И кто такие урфы? Но спросить не успела: зазвенел колокольчик на стене, напоминая, как много у нее дел каждый день. Это были не те дела, к которым она привыкла в лесном доме Вальтанаса. Здесь не надо было пасти коз, собирать шишки ралуты, кормить кур, выгуливать собак. Здесь надо было учиться.

Учителей у Литари было трое.

Карисас учила ее этикету, молитвам и риторике. Она была высокая и худая, строгая и не умела улыбаться. Лита ее боялась.

Вилсар учила ее танцевать, плавать и бегать. Стройная и подвижная, как белка, она умела пошутить, но слабины в занятиях не давала, и Лита, бывало, плакала от боли и усталости. Наступила зима, уже прошел праздник Айрус, море остывало, но Вилсар была неумолима: каждый день они спускались в одну из крохотных безлюдных бухточек и плавали, пока губы не синели. Однажды Лита робко спросила, где они будут плавать, когда зима станет глубокой и совсем холодной, но Вилсар ответила ей недоуменно: «В море, конечно, где же еще?» Потом, правда, смилостивилась и объяснила: «Если плавать каждый день, то переход от лета к зиме не так заметен». Но море остывало, и с каждым днем Лите было все труднее радоваться занятиям с Вилсар.

Больше всего ей нравилась Пенелас. Она была старше других ее наставниц, спокойнее и рассудительнее, а рассказывала так интересно, что дух захватывало. Ей можно было задавать любые вопросы, и ее уроки напоминали больше разговор с другом, чем утомительные занятия. С ней Лита изучала языки (суэкский и лавнийский), географию и историю Альтиды. От Пенелас Лита узнала, что ее первое имя – Литари – значит «рассветная дорога», а новое – Флон – «спасенная», и его добавили, когда нашли ее, Литу, и вернули во дворец, к семье.

– Разве имена можно добавлять? – удивилась Лита.

– О да, так делают очень часто! Первое имя дается родителями при рождении, и, судя по твоему, родилась ты в дороге на рассвете. Вторым всегда идет имя матери у девочки и имя отца у мальчика. Ну а потом добавляется все, что ты заслужишь при жизни.

– А Аскера?

– Это имя твоего рода, ралу. Царского рода, что правит Альтидой уже пять веков.

Лите было ужасно интересно изучать традиции своего народа, своей земли. В доме Вальтанаса они жили, будто на острове, окруженном со всех сторон лесным морем, оторванные от всего, что важно для людей здесь, в Золотом городе.

– Иногда случается, что человеку дают имя за какой-то поступок, который изменил ход истории или жизни целого города. Тогда это имя становится первым, ибо нет ничего почетнее, чем получить имя от народа за свои деяния. Вот как у светлейшего ралу, твоего отца.

– Эрисорус не его имя? – изумилась Лита.

– Конечно, его! – улыбнулась Пенелас. – Это и есть его самое настоящее имя. Когда ребенок появляется на свет, родители не могут знать, каким он будет и что его ждет. Имя, данное при рождении, – это скорее пожелание или отражение момента, но гораздо важнее то, которое ты заслужил, которое дали тебе люди. Вот твой отец получил свое главное имя за победу над стихией, и означает оно «победитель бури». Это имя важнее того, которым нарекли его родители, потому что отражает его сущность и напоминает о том подвиге, что он совершил, поэтому и стоит первым.

– Расскажи мне об этом.

Пенелас помолчала, будто собираясь с мыслями, и начала:

– Это случилось на пятый год правления Эрисоруса, он был еще молод и недавно женился на прекрасной Артемис. Вы, надеюсь, помните, ралу, что его отец и ваш дед умер от болезни и Эрисорус вступил на трон в довольно юном возрасте, едва отрастив первую бороду.

И вот в пятый год его правления на Альтиду обрушился небывалый холод. Целый месяц дули пронзительные ветра, ревели шторма, и ни один корабль, что был в это время в море, не вернулся к родным берегам. Мороз сковал Золотой город, наш город вечного лета. Вымерзли все деревья, что дают плоды, не из чего было сделать вино и отжать масло, ветер повалил многие деревья и сбрасывал черепицу с домов, будто детские кубики. Скот погибал, не успев вернуться домой с зимних пастбищ. В стране начался голод. Но молодой царь показал себя хорошим стратегом в мирное время и очень здравомыслящим человеком. – Пенелас быстро глянула на Литу, будто раздумывая, стоит ли рассказывать дальше. Вздохнула и продолжила: – Жрецы велели вести в храмы остатки скотины, чтобы принести в жертву богам и умилостивить их, но светлейший ралу вступил с ними в спор и сказал, что боги получили сполна – все моряки, все корабли и грузы, что они везли из Суэка, Лавнии, Лумиса, теперь принадлежат Айрус. Все животные, все пастухи, что замерзли в бурю, теперь принадлежат Гете. Все поваленные деревья, сломанные крыши, погибшие птицы теперь принадлежат Тимиреру.

«Мы сложим большой костер из упавших и замерзших деревьев и воздадим хвалу Ралу, чтобы он поскорее согрел Гету» – так сказал царь, и было по слову его. Семь дней и ночей свозили на берег моря погибшие деревья, рубили и пилили, складывали из них костер. Я никогда в жизни не видела, чтобы люди работали так слаженно, так дружно. И никогда еще в истории Альтиды не пылал на берегу такой огромный костер.

Светлейший же ралу тем временем сумел договориться с соседними государствами, чтобы дали в долг Альтиде мяса и зерна, пообещав свою вечную дружбу. И многие согласились. Так юный царь победил бурю и получил свое главное имя – Эрисорус, что и означает «победитель бури».

Пенелас улыбнулась Лите:

– Время нашего занятия вышло, ралу, тебя ждет Вилсар. Подумай об этой истории и об именах, что мы получаем.

Подумать об этом Лита забыла, а сейчас вот вспомнила, глядя на Флон. Лита дождалась, когда Флон наденет ей тунику, милевировый обруч с четырьмя разноцветными драгоценными камнями – знак царского рода – и завяжет сандалии.

– Как тебя звали до того, как ты стала вечной? – спросила она.

Длинные ресницы Флон дрогнули.

– Нам нельзя говорить об этом, ралу.

– Но ты помнишь? Нельзя ведь забыть свое имя.

– Конечно, я помню, – грустно улыбнулась Флон.

Надо расспросить ее о жизни там, в ее горной деревушке. И постараться найти ее братьев и сестер, забрать их всех во дворец.

Но сначала – утренняя трапеза с отцом и старшим братом.

Брат

Странно было видеть отца каждый день, и не в скромном одеянии травника, а в богатом хитоне, с золотым обручем на голове. Но еще непривычнее было знать, что у тебя есть старший брат.

Когда Первый совет закончил ее допрашивать и окончательно решил, что она дочь царя Эрисоруса, ее привели во дворец. Отца в это время не было в городе, и ей навстречу вышел царевич. Советник Таир прочитал указ, согласно которому никому не известная дева Лита, выросшая в лесном ралинском хозяйстве, является дочерью царя Эрисоруса и царицы Артемис (да хранят боги ее светлое имя!), а потому ей надлежит жить во дворце со своею семьей, учиться наукам, необходимым юной деве царского рода, блюсти закон и чистоту, а по исполнении семнадцати лет посвятить себя служению тому богу и в том храме, который она сама для себя выберет.

Фиорт смотрел на Литу во все глаза. Он даже не сразу взял в руки указ, который протягивал ему советник Таир, и только когда тот кашлянул, спохватился, прижал ладонь к груди и принял свиток.

– Оставляю вас с сестрой, ралу, – сказал советник Таир и тоже прижал руку к груди. А потом чуть наклонил голову – сначала в сторону царевича, потом в сторону Литы – и вышел.

Они стояли напротив друг друга, юный царевич Фиорт смотрел на Литу взглядом, который она не могла понять.

– Значит, вот ты какая… – сказал он наконец.

– Какая?

Он помолчал, обошел вокруг нее, разглядывая. Потом сказал задумчиво:

– Знаешь, я всегда во всем винил Первый совет. Хоть отец и говорил, что на все воля богов, что это Айрус забрала маму, но я-то понимал еще тогда, еще мальчишкой понимал, что если бы Первый совет не отправил ее из дворца рожать тебя на корабле, то она была бы сейчас со мной, была бы жива.

Лита прикусила губу. Молчать. Ни слова. Никто, ни один человек. Даже Фиорт. От этого и только от этого – от ее молчания – зависит, выживут ли в этой схватке мама и малышка Кассиона.

– Но как это странно, что Айрус забрала ее, а тебя оставила, правда?

– Да. На все воля богов.

– На все воля богов… – эхом откликнулся Фиорт.

«Он возненавидит меня теперь. Будет думать, что это из-за меня мама погибла. «Зачем она вообще родилась?» – вот что он думает сейчас, конечно». Вдруг Фиорт взял ее за руки и сказал:

– Ты на нее похожа. Ну… такой я ее помню. Хочешь, я расскажу тебе о ней? Ведь ты ее даже не видела.

И они сели у окна и, глядя на закатное солнце над городом, долго разговаривали. О маме, которую Лита знала гораздо лучше, чем Фиорт. Его детская память сохранила лишь краткие вспышки, яркие, как солнце, и такие же обманчивые.

Лита любовалась братом, очень похожим на отца. Она вспомнила вдруг, как они столкнулись в доме Алоики, когда Лита впервые пришла в город. Еще тогда этот красивый темноглазый человек показался ей смутно знакомым, да и он сам удивленно смотрел ей вслед. Они почувствовали друг друга. Узнали.

И вот теперь они живут под одной крышей, вместе завтракают. Правда, отец с братом сидят на одной стороне длинного стола, а она – на другой. Так полагается.

Потом Фиорт идет на занятия к своим учителям, а Лита – к своим. Ее учили нехитрым премудростям: придворный этикет, закон, география, риторика, танцы, игра на флейте. Все ее учителя были женщинами, а у Фиорта – мужчинами. У брата уроков было гораздо больше. Лита успевала закончить свои и пробраться в его учебную комнату, чтобы послушать о стратегии боя, об истории Альтиды, о науке врачевания и дипломатии. Учителя не прогоняли ее, а Фиорт был рад компании.

Он оказался прекрасным братом – братом, о котором можно было только мечтать, внимательным и дружелюбным. Конечно, у него было много своих – взрослых – дел, но он любил поболтать с ней. Часто они стояли на балконе, смотрели на город, и Фиорт рассказывал ей какие-нибудь истории о путешественниках и дальних странах. Он мечтал переплыть море на большом корабле.

– Если мне, конечно, позволят, – сказал он однажды.

– Кто же может тебе запретить? – удивилась тогда Лита. – Ты же царевич!

– Вот поэтому и могут. Я должен быть здесь, я должен править, – он скривил губы, будто не слышал слова отвратительнее.

– Ты не хочешь быть царем?

– Надеюсь, отец будет жить долго, очень долго, а я как можно дольше останусь свободным. Флон! – окликнул он.

Флон проходила мимо и, услышав царевича, вспыхнула.

– Иди к нам! – позвал он ее. – Смотри, как красив город в сумерках.

Лите очень нравилось, что Фиорт держит себя вот так просто со всеми слугами, а особенно с Флон, но видела, что отец и остальные не очень-то этим довольны. Будто слуги не люди! Но были правила. Правила, которые ей вдалбливала наставница Карисас каждое утро и которые «позволят ей с честью нести гордое имя рода Аскера». Лита вздохнула. Она хотела снять неудобные сандалии и побегать босиком. Но теперь это строго запрещено. Бегать, отвлекать отца разговорами, болтать во время трапез, прилюдно обнимать его или брата, гулять по городу одной – тоже. Поэтому она до сих пор не смогла сходить к Алоике поискать свою флейту. «А ведь скоро у нее родится ребенок», – подумала Лита, рассеянно глядя, как Фиорт что-то рассказывает Флон, играя ее пальцами, а та, бедная, не знает, куда себя деть от смущения. Лита заметила, что Флон старается всегда встать так, чтобы Фиорту не была видна ее скула с буквой «В». Она улыбнулась и подставила лицо теплому ветру.

Один раз в пять дней отец водил Литу на прогулку по городу. В этот час, перед закатом, они были совсем одни, даже Фиорта не брали, и могли поговорить обо всем на свете, в первую очередь о маме. Когда за Литой пришли стражи Первого совета, мама с Кассионой успели убежать и спрятаться в лесу. Там они просидели до глубокой ночи, боясь вернуться. Наконец Харза с Ойрой отыскали их и привели домой. Вальтанас же сразу, как уехали стражники, побежал в город – предупредить Эрисоруса.

– Непросто было принять решение, что делать в первую очередь, – рассказывал отец. – Но я понимал, что не могу вот так заявиться в Первый совет и потребовать отпустить тебя, я бы навлек беду и на Вальтанаса с Дилантой, и на всех нас. Тогда я оседлал коня и поехал в лесной дом – спасать маму и Кассиону.

– И что ты сделал?

– Увез их в храм Всех богов. Он очень далеко отсюда, в горах. Его главная жрица…

– Твоя сестра? Ярсун рассказывал мне.

Отец недовольно сдвинул брови, но врать не стал:

– Да, она моя сестра. Мама будет там в безопасности. Нельзя, чтобы ее увидели, каждый взрослый человек в городе может ее узнать.

– Хорошо, что ты их спрятал, – сказала Лита и вздохнула.

Она любила город, и ей нравилось жить в роскошном дворце, есть вкусную еду с серебряной посуды, нравилось учиться и видеть отца каждый день, нравилось разговаривать с Фиортом, но она так соскучилась по маме и сестренке! Отец правильно понял этот вздох, обнял ее за плечи.

– Ничего, – сказал он. – Скоро все успокоится, и мы навестим их. Давай зайдем в храм Геты, помолимся твоей покровительнице и поблагодарим, что помогла маме спрятаться тогда в своих объятьях.

Эрисорус и Лита прошли сквозь левую колоннаду, переступили высокий порог. В храме было тихо и сумеречно, горел огонь в открытом очаге. Огромная, в два человеческих роста, статуя Геты возвышалась в центре. Молоденькая жрица раскладывала у ее подножья цветы. Увидела царя и его дочь, поклонилась и отошла за колонны. Эрисорус положил руку на босую ступню Геты, сказал очень тихо, почти шепотом:

– Благодарю тебя, о вечно юная богиня земли, спасибо, что защитила и укрыла мою возлюбленную Артемис и нашу дочь Кассиону. Дай им спокойствия и радости в их новом доме в твоих горах, помоги моей дочери Литари освоиться в ее новом доме здесь, в городе.

Он положил к ногам богини мешочек, монеты в нем тихонько звякнули. Лита не умела молиться вот так – открыто и при свидетелях, она неловко кашлянула, погладила другую ступню богини и прошептала:

– Спасибо.

Эрисорус легонько сжал ее плечо и сказал:

– Не хотелось говорить это в храме Геты, но пора сказать. Ты будешь жрицей в храме Рала, Лита.

Лита вскинула на отца глаза.

– Но… мои покровители Тимирер и Гета!

– Да. Но покровитель царского рода – всемилостивый Рал, и мы не можем отдать тебя в храм другого бога.

– Но, папа, они же… они рассердятся на меня!

– Это все предрассудки, – мрачно сказал Эрисорус и притянул Литу к себе. – Сердятся боги или нет – разве дано нам знать? Первый совет решил, что ты будешь жрицей Рала, мы обязаны повиноваться, ибо Первый совет – это закон, а закон превыше всего, Лита.

– Даже выше богов?

Отец не ответил, молча поцеловал дочь в макушку. Но Лита не собиралась так быстро сдаваться.

– Но ведь они сами… – вспомнила она. – Когда привели меня во дворец, советник Таир зачитал указ, и там было сказано, что по исполнении семнадцати лет я должна посвятить себя служению тому богу и в том храме, который сама для себя выберу. Так там было написано!

Эрисорус вздохнул.

– Да. Но выбрать ты должна храм Рала.

– Но почему?

– Потому что все ждут от тебя именно этого.

– Но мои покровители…

– Лита! – повысил голос Эрисорус. – Мы больше не в лесу. Ты – царевна. И ты обязана делать то, что до́лжно царевне.

Он направился к выходу. Лита поплелась следом, но все-таки прошептала:

– Это предательство.

Отец услышал, дернул плечом, будто отогнал надоедливую осу.

На город уже опустились сумерки. Горели окна домов, горели костры в специальных железных корзинах, расставленных у каждого дома, горел маяк.

– Папа! – Лита схватила отца за руку. И как она могла забыть? – Ярсун ведь твой брат, и Первый совет знает об этом!

Она рассказала ему о той встрече с советником Таиром на маяке Четырех китов. Отец нахмурился.

– Да… да, но мне нужно было спасать твою маму, Лита. И я не мог знать о той вашей встрече.

– Но теперь… теперь уже поздно, да? Что они с ним сделали?

– Я знаю только, что у маяка Четырех китов новый маячник и что в тюрьме Первого совета нет человека по имени Ярсун. Надеюсь, ему хватило здравого смысла сбежать, как только он узнал о том, что тебя схватили.

– Он подаст нам весточку, если с ним все в порядке?

– Я не знаю. Может быть. Мы были с ним дружны… насколько это возможно в нашем положении.

– Но ведь ему есть куда пойти?

– Братство поможет ему, не переживай.

– Братство?

Отец помолчал. Он будто случайно обронил это слово, по рассеянности, а теперь жалел. Но Лита не отставала:

– Какое братство?

Отец ответил нехотя, будто через силу:

– Ну, помнишь тех людей, что иногда приходили к Вальтанасу по ночам?

– Да!

– Ну, вот это и есть братство.

– Но что они делают? Откуда приходят?

– Трудно сказать… из разных земель. Они помогают тем, кто попал в беду.

– Любому человеку?

– Да, пожалуй, что так.

Лита помолчала. Отец чего-то недоговаривал. Да и в самом деле, как можно помочь любому попавшему в беду? Почему не помогли тогда Флон и ее семье? Где они были, когда она, ее младшие братья и сестры ушли в вечные, лишь бы не умереть от голода? Но отец уже начал рассказывать о царе Корде, построившем этот город, и она не стала перебивать. Спросит как-нибудь потом.

Последнее желание Ярсуна

Ойра знала, что однажды это случится. Всю жизнь жила в страхе, что они узнают и придут за ней, а потом… что потом? Что с ней сделают? Может, и правы были братья, когда хотели отправить ее в другую страну или хотя бы в храм Всех богов за Арыцкий перевал. Но сначала она не могла представить себе жизни без своих приемных родителей – так была к ним привязана, так не хотела покидать лесной дом, а потом, когда родился Харза, все ждала: вдруг вернется его отец? А ее с малышом нет. Ждала, ждала, ждала… Харза, ее желтоглазый ловкий мальчик, подрастал и уже не задавал вопросов, а она все ждала, все верила, что дождаться можно. В этом ожидании она и позабыла, что надо бояться, надо быть осторожной, что она – фитиль от бочки с порохом, что искры будет достаточно. Искрой стала Лита. Милая, славная Лита! Ласковая и любящая, такая родная.

Когда пришли за Литой, Ойра спряталась в комнате с алтарем, упала на колени и молилась всем четверым богам, чтобы все обошлось, чтобы все это – только ошибка, чтобы никто не узнал правды. Но боги равнодушно взирали на нее деревянными глазами. И уже тогда Ойра поняла, что будет дальше. Поэтому с той минуты, как Литу увели, она каждую секунду была готова, что придут и за ней. Конечно, Лита не знает, что Ойра на самом деле ее тетя, сестра ее отца, но как скоро советники догадаются, что не так уж прост ралинит Вальтанас и его жена Диланта? И что будет делать Эрисорус?

Тесса была сама не своя, чуть ли не на стену лезла, и Ойра, и Диланта утешали ее, как могли. А ночью на взмыленном коне примчался Эрисорус. Ойра никогда не видела брата таким испуганным. Он велел Тессе собираться, взять только самое необходимое, и еще до рассвета они умчались по лесной тропе.

Ойра даже не успела спросить, что ей-то теперь делать, а сам он в спешке и страхе, похоже, и не вспомнил о сестре. Вальтанас положил ей на плечо сухую горячую руку.

– Он скоро вернется, дочка, и что-нибудь придумает.

Но первыми вернулись советники. Она хоть и ждала их каждый миг, а все равно оказалась не готова. Только и успела, что вытолкать Харзу в потайную дверь.

Комната, куда ее привели вежливые стражники, была маленькой, но чистой и светлой. У стены стоял топчан, застеленный синим шерстяным одеялом. У двери – высокий столик, а на нем – тазик и кувшин. Ойра заглянула в него – пусто. В углу стопкой лежали книги без обложек. Ойра посидела на кровати, потом взяла верхнюю книгу из стопки, полистала. Это была «Песнь о Гиоре» Катония Флаца. Ойра открыла первую страницу, начала читать.

Случилось это так давно,

Что даже самые высокие деревья не помнят,

Даже воды и ветры путают имена,

И только камни, старые мудрые камни

Могут рассказать тебе о Гиоре,

О великом Гиоре, о светлоликом Гиоре

И жене его Дане.

О жизни их, о борьбе и смерти.

Прикоснись душою к старым камням,

Прислушайся, что поют они в тишине времен,

Они расскажут тебе историю

Великой борьбы добра со злом.

Спроси у камней:

– Кто был самым отважным,

Самым умным и честным среди братьев своих?

И камни ответят:

– Великий Гиор и жена его Дана.

Так много лет назад, что даже камни помнят с трудом,

Полюбил богатырь ясноликий Аскер

Красавицу Ларилослин

И выкрал ее у жестокого отца,

Хотевшего только богатства

И нашедшего дочери уродливого и глупого

Короля соседней страны.

И увез Ларилослин ясноликий Аскер

В далекую землю,

Где озера тихие, луга зеленые, леса высокие,

Где звезды так низко спускаются к земле,

Что могут разговаривать с травами.

Та земля звалась Альтидою.

И стали править той прекрасной землею они,

Ясноликий Аскер и прекрасная Ларилослин.

И родилась у них дочь,

А у нее сын, и так далее, и так далее…

И род Аскера прорастал в глубь веков,

И ширилась его страна,

И строились города,

И корабли покоряли моря.

И был то золотой век Альтиды,

Да, видно, боги позавидовали ее процветанию:

Родились в царской семье четыре сына, четыре царевича —

Румисор, Пафидес, Катлон и Гиор.

Росли братья во дворце,

Окруженные златом и почетом земным,

А вокруг дворца того деревья росли,

Что кронами в небо упирались,

Гнули братья из их веток луки, точили стрелы.

Учил их отец стрелять метко,

Бегать быстро, видеть далеко.

Учила их мать ходить неслышно,

Раны врачевать, видеть сквозь туман.

И выросли братья статны, красивы, крепки,

Плечом каждый из них мог сдвинуть скалу,

Рукой остановить реку,

Поймать за хвост ветер и намотать себе на палец.

Построил каждому сыну отец по городу,

И жили они припеваючи…

Ойра аккуратно закрыла книгу. Погладила первый лист, потрепанный и мягкий.

«Я тоже книга без обложки, – подумала она. – Ни роду ни племени, ни отца ни матери. Были братья – да бросили…» Она усилием воли остановила горькие мысли, упрекнула себя: «Что я знаю о них? Может, им сейчас еще труднее, еще хуже, чем мне». Мысли метнулись к Харзе, Диланте с Вальтанасом и Лите с Тессой и Кассионой. Где сейчас Лита? Спас ее Эрисорус, вытащил? А Харза? Успел ли он спрятаться?

Почему-то вспомнился Ралус, темноглазый воин-бродяга, что приходил в их дом слишком редко, чтобы стать ее другом, но умевший смотреть так, что сердце ее вспыхивало давно забытым огнем. Чтобы отвлечься от тяжких мыслей, Ойра снова открыла книгу. Пролистала описание юности братьев-царевичей, их спор о городах, начало кровавой войны и великой любви. Глаза выхватывали знакомые куски:

Взял ясноликий Гиор свой лук и свой меч

И пошел, побежал по всей земле,

Обгоняя ветер.

А братья его, Румисор, Пафидес и Катлон,

Не могли за ним угнаться.

А потому достался Гиору Золотой город,

Самый богатый да славный,

Румисору –  Серебряный, что стоит на северном берегу моря,

Пристанище мореплавателей.

Пафидесу –  Железный, славный своими воинами,

А Катлону –  Каменный, что мил был ученым различным.

И сошлись братья в смертном бою,

И повели с собой тысячи тысяч своих людей,

И земля запылала, и застонали боги,

И вздыбилось море, и померкло солнце,

И ветры задули такие, что вырывали деревья с корнями…

И поднялся Гиор и начал новый бой,

Новый бой с новой силою.

И все время рядом была его Дана,

Что пришла к нему сквозь холод и мрак

Босиком по пылающей земле,

Молве и страху вопреки,

Напоила ключевою водой,

Обогрела ласковым словом,

Омыла раны…

Она тоже мечтала когда-то быть похожей на Дану. Встретить своего Гиора, сражаться с ним за правду, погибнуть в бою. Но весь ее бой – это выжить и вырастить сына без отца, справиться с повседневными заботами, удержаться в лесном доме, не попасться Первому совету.

Она не справилась.

Что будет теперь с ее мальчиком? Ойра в отчаянии начала листать страницы, будто могла найти там ответ.

Так Гиор повелел, и было так.

Вот однажды на охоту он вышел,

Испросив у Геты благословения.

Но обижена была на него богиня,

Что разрушил он ее любимый Каменный город,

И послала к нему змею ядовитую,

И ужалила та его прямо в сердце.

И замертво упал Гиор в высокую траву,

И зарыдал в деревьях ветер,

И смолкли птицы.

И в тот же миг выпало веретено

Из рук Даны прекрасной,

И остановилось сердце ее,

Ибо не могло биться без мужа любимого.

И тут же души их соединились воедино

И умчались на Верхние луга,

Куда дорога живущим закрыта.

Остался лишь малый их сын,

Одинокий и несмышленый.

И боги, собравшись вместе, повелели людям

Созвать Первый совет, который будет наставлять и повелевать,

Помогать во всем наследнику Гиора, правителю Золотого города,

И будут носить они одежды черные с золотом,

И будут они воплощением мудрости, справедливости и бескорыстия…

«Интересно, – подумала Ойра, – неужели до Войны четырех городов ни разу не рождались в царской семье вторые, третьи, четвертые дети? Неужели до этой проклятой войны не было борьбы за трон, зависти, интриг, жестокости, неправильных решений? Почему именно Война четырех городов породила Первый совет и этот нелепый закон об одном ребенке в царской семье? Будто что-то упущено в этой истории, вырвана страница…»

Заскрежетал засов. Ойра метнулась в угол, вернула книгу в стопку. Мало ли, вдруг их нельзя брать. Лучше быть послушной и кроткой, может, быстрее отпустят.

Трижды ее допрашивал терпеливый советник Таир и трижды – угрюмый советник Браносур, от которого пахло кислым молоком и табаком. Спрашивали только о Лите, но ее история была подготовлена, продумана до мелочей, вызубрена всеми ими на тот случай, если кто-нибудь забредет в их лесной дом случайно, узнает Тессу, если их схватят. Правда, в истории была Тесса, потерявшая память, и сейчас Ойре приходилось выдумывать на ходу, хорошо, что Вальтанас успел шепнуть ей перед арестом: «Все то же, но без Тессы». Вальтанаса допрашивали, конечно, тоже, и Ойра молилась, чтобы их рассказы совпали.

– Я выросла в рыбацкой деревне на мысе Мулф. Мне лет восемнадцать было, когда к нам на берег ребенка выкинуло, девочку-младенца, она еле жива была, мои родители ее выходили и у себя оставили. А куда ее было девать? – повторяла она снова и снова одно и то же. – Потом они умерли. Домик наш ближе всего к воде стоял, вот его штормом и смыло. И родителей вместе с ним. Мы с Литой в город пошли, заблудились в лесу, нас нашел Вальтанас и оставил у себя.

– Сколько лет было Лите? – спрашивал советник Таир.

– Вот так взял и оставил у себя? Добренький такой? – спрашивал советник Браносур, и от этого вопроса щипало в глазах.

Добрый, очень добрый. Отпустят ли его? Разрешат жить в лесу, как прежде? Будут ли допрашивать Диланту, которая совсем не умеет врать? Никто ничего не говорил Ойре, все ее вопросы о родных падали, как ралутовые шишки в ветреный день, и никто их не замечал.

Прошло пять дней, и в комнату вошел человек в расшитой золотом черной тунике. У него было узкое бледное лицо с тонкими губами, седые волосы, стянутые в низкий хвост, и страшные, полные усталого презрения глаза.

– Я – косул Первого совета Ашица, – сказал человек, и голос его был таким, будто от Ойры дурно пахло.

Ойра почтительно склонила голову. Пусть она выросла в лесу, но прекрасно понимала, что злить косула Первого совета не стоит.

– Я расследую ваше дело, и у меня есть доказательство, что ваше рождение является незаконным, а значит, незаконным является и ваше проживание на альтийской земле.

Он говорил что-то еще, но Ойра не слышала его слов. Она пыталась понять, что он уже сказал, и никак не могла. Она знала, что незаконнорожденная, что никто не должен знать о ее происхождении, она и сама не знала, кто ее мать… Но что значит «незаконное проживание на альтийской земле»? Альтида лежит на перекрестке многих морских путей, кто только не живет в Золотом городе! Лавнийцы, лумисцы, торийцы, суэкцы… они приплывают и оседают здесь, как песок на морском дне. Почему же ей, рожденной на Альтиде, нельзя?

Косул Ашица, кажется, понял, что Ойра его не слышит, потому что возвел глаза к потолку и спросил:

– Вы понимаете, о чем я говорю?

– Нет.

Но смысл слов уже начал проступать сквозь гул в ушах, она пошатнулась, присела на краешек топчана.

И в тот же миг выпало веретено

Из рук Даны прекрасной,

И остановилось сердце ее…

– Тебя отдадут в вечные на архипелаг Ветров, – повторил Ашица, сразу сменив вежливый тон на пренебрежительный, и именно эта смена заставила ее поверить, что все происходит на самом деле, приговор объявлен и теперь она не заслуживает даже вежливого обращения. Ашица сделал знак кому-то, стоявшему за открытой дверью.

В комнату вошел лысый худой человек со свертком под мышкой.

Ойра встала и попятилась.

– Что это?

– Вечным полагается ставить клеймо, – своим пустым, уставшим голосом сказал Ашица.

– Что я вам сделала? Я ничего не знаю, я…

– Ты – внебрачная дочь царя Тиароса, а значит, представляешь угрозу государственной безопасности, – сказал Ашица.

– Какую угрозу? Я просто жила в лесу, делала сыр, у меня… – Она проглотила опасные слова «есть сын», прикусила язык, пока не почувствовала солоноватый вкус крови, лишь бы эти слова не вырвались. – Вы меня с кем-то спутали!

– Хотел бы я, чтобы это было так, – вздохнул Ашица. – Но твой брат, маячник Ярсун, был вынужден рассказать нам все, что знал о своих сводных брате и сестре. Милая моя, знала бы ты, сколько в связи с этим у Первого совета возникает забот! Наш покойный царь Тиарос, да хранит время его имя, не отличался чистоплотностью, ищи теперь его отпрысков по всему свету…

Ашица щелкнул пальцами, и лысый человек развернул сверток. В нем оказалась деревянная шкатулка, которую он бережно открыл, пристроив на высоком столике. Ойра увидела штемпель с иглами, деревянный молоточек, баночку с темной жидкостью, похожей на чернила.

– Что это?

Стена холодила спину. Ойра не сводила глаз с Ашицы. Он пытал Ярсуна. Она знала брата, он никогда бы не выдал ее, только не Ярсун. Они могли вырвать у него признание только вместе с душой.

– Это мастер клейма, он здесь, чтобы исполнить приговор Первого совета.

– Не надо, – сдавленно прошептала Ойра.

Лысый человек с открытой шкатулкой в руках двинулся к ней. Ойра не глядя дотянулась до стопки книг, взяла Катония Флаца и запустила им в мастера клейма. Шкатулка упала на пол, инструменты рассыпались, баночка с чернилами разбилась, оставив смолянистое пятно цвета ночного моря.

– Стража! – негромко позвал Ашица.

Пока двое скручивали ей руки, засовывали кляп в рот и держали голову, еще один принес новую склянку с чернилами, а лысый человек прикладывал к ее коже штемпель с иглами, стучал по нему молоточком, втирал чернила, Ашица наставительно говорил:

– Ты бы лучше вознесла молитву своим богам-покровителям. Ведь всех остальных приговорили к казни, осталось только их разыскать. Это Ярсун вымолил для тебя иное. Последним его желанием было, чтобы мы оставили тебя в живых. Что ж… последнее желание умирающего – закон, так велят боги.

Он махнул рукой, и стражи отпустили ее. Ойра выдернула кляп изо рта, горло саднило. Голова наливалась гулкой болью, горело клеймо. Лысый человек убирал инструменты в шкатулку. Ашица смотрел на нее без сострадания.

– Вечером тебя доставят в порт. На тебя уже есть покупатель, достойный человек и небедный.

Развернувшись так, что осколки разбитой склянки заскрипели под подошвами сандалий, Ашица пошел к выходу. Стражники и лысый человек потянулись за ним.

– Вы убили его! – крикнула Ойра, не в силах молчать.

Ашица понял, кого она имеет в виду, сразу.

– Нет, он сам умер. Сердце не выдержало. Говорят, он много пил.

Дверь за ними закрылась. Ойра дотронулась до горящей скулы, до свежего клейма. Ей почудился младенческий запах сына, и она без сил опустилась на пол, не замечая, что пачкает тунику разлитыми чернилами.

В доме Алоики

Алоика выросла в храме Айрус и была ей обещана с того самого дня, когда ее, трех дней от роду, нашли на ступенях храма. Нашла старшая жрица и, по обычаю омыв найденыша родниковой водой, отдала ее на воспитание младшим жрицам, чтобы росла малышка в трудах и молитвах, прославляя великую Айрус, что спасла ее от верной смерти. И Алоика стала жить в храме. Учить песнопения, исполнять ритуальные танцы в синих одеждах, благословлять по весне родники и ручьи, уговаривать штормовое море сменить гнев на милость.

Но однажды, собирая цветы для храма у ручья, Алоика повстречала бога лугов Лураса, который оборотился молодым мужчиной неземной красоты. Именно оттого, что он был так невероятно красив, Алоика и поняла, что перед ней Лурас, самый пленительный из всех сыновей Геты. Он ласково заговорил с Алоикой, а когда увидел, что она сильно оробела, ведь до этой самой минуты ей не приходилось разговаривать ни с одним мужчиной на свете, он приподнял ее лицо за подбородок, заглянул в глаза и сказал, что ей не нужно его бояться, ведь он сын богини Геты, он не причинит ей зла.

Они долго бродили по лугу в тот день, и Лурас показывал ей самые пряные травы, а ночью в своей маленькой келье Алоика не смогла уснуть. Голова у нее кружилась и мысли улетали далеко, в прошедший день. Наутро, не успев отряхнуть хрупкий сон с ресниц, она уже бежала в луга. Но Лурас не пришел. Она прождала его до заката, бесцельно бродила вдоль ручья и обратно, всматривалась в полосу леса, что начинался за лугом, и молилась: о вечнозеленая Гета, яви мне сына твоего Лураса, дай насытить глаза мои ликом его, вкусить его мудрых речей, насладиться его воздухом… Только на третий день Гета услышала ее молитвы, и появился Лурас. Алоике сильно доставалось от старшей жрицы за эти прогулки, но что она могла поделать, если сам бог звал ее, говорил, как она ему мила и как ему хочется снова и снова видеть ее, держать за руку, прикасаться к ее нежным щекам, слушать ее чистый голос, целовать ее сочные губы. У Алоики сердце билось где-то в горле от его слов, и казалось, что в мире их только двое.

Но то ли всесильная Айрус воспылала ревностью, то ли старшая жрица поняла, что слишком уж часто и подолгу их воспитанница пропадает в лугах, а приходит вся растрепанная и как будто слегка не в себе – до того рассеянная и невнимательная, да только она выследила Алоику и ее синеокого бога. Она прервала их долгий и горячий поцелуй и обрушила такие проклятия на их головы, что бог Лурас, сын Геты, подхватив одежды, бросился наутек и больше никогда не появлялся на этом лугу. Безутешную Алоику выгнали из храма. Идти ей было некуда, и она стала танцевать и петь на площадях, чтобы заработать на пропитание. Алоика была чудо как хороша, и скоро один богатый человек купил ей крохотный домик на берегу, где она теперь и живет, служа новому богу – незримому и неназываемому богу всех марик и тех, кто готов платить за их общество. Много мужчин побывало здесь, и больше она не робеет.

Лита слушала рассказ Алоики затаив дыхание. Ни одна из женщин, которых она знала, не была похожа на Алоику.

– Пришел однажды и мой бог Лурас. Он оказался купцом из далекой Твулсы, он давно и успешно торговал с Альтидой, а потому знал всех наших богов.

Конечно, как всякая марика, Алоика могла выставить его за дверь, несмотря на дорогие подарки, но в ее израненном сердце засели три занозы: любовь, обида и любопытство. С тех самых пор засели, когда она, шестнадцатилетняя, гуляла с ним по лугу и верила, что ее избрал бог. И она его впустила.

– А он меня даже не узнал, не вспомнил.

Алоика взяла с блюда персик и вдруг расхохоталась:

– Видела бы ты свое лицо сейчас, малышка! – но тут же оборвала смех и сказала грустно: – Бойся красивых мужчин, девочка. И беги от них как можно дальше.

Как только отец уехал по каким-то делам в Суэк, Лита сбежала к Алоике. Она переоделась в простую тунику и сняла милевировый обруч с головы, надеясь, что без этого знака царской семьи никто на улице не узнает ее, и даже попросила Флон закрыть Солке, чтобы не бросился за ней и не выдал – слишком уж приметен был царевнин сиреневоглазый ралин. Лита соскучилась по подруге, и нужно было забрать свою флейту. Хоть теперь она могла попросить флейту даже из чистого золота, та, ралутовая, была дороже всего.

Алоика располнела и отяжелела. Она обрадовалась Лите, рассматривала ее, говорила, как та хороша и как идет ей эта милая туника, хоть и простенькая, но сразу видно, что из дорогой ткани, и кто бы мог подумать – она, малышка Лита, – и вдруг царская дочь! Весь город только об этом и говорит, а еще о том, что ее мать понесла не от царя Эрисоруса, а от самого Тимирера, оттого боги и пощадили ее, даровали жизнь, что ты на это скажешь, милая? Лита только головой покачала. Алоика сразу же подала ее флейту, сказала, что нашла ее в тот же день и все ждала, когда же Лита придет ее забрать.

– Как поживает твой прекрасный брат? – спросила Алоика, наливая Лите разбавленное вино. – Он совсем меня позабыл. Впрочем… – она погладила свой тугой живот. – Мне сейчас это и ни к чему.

– Совсем уже скоро, да? – спросила Лита.

– Наверное.

Тяжело поднявшись, Алоика наполнила чашу правглой, подала Лите.

– Алоика… почему ты не найдешь себе служанку? – с тревогой спросила Лита.

– О, Первый совет запретил марикам иметь служанок, – усмехнулась Алоика. Она выглядела бледной и очень утомленной. – И не спрашивай почему, я понятия не имею, чем мы им так насолили.

– Этот Первый совет… почему он за всех все решает?

– Ну, считается, что это самые достойные люди Альтиды. Народ вроде бы сам выбрал их. Правда, вот дальние деревни спросить забыли. Я слышала, там живут потомки жителей разрушенных городов, но, может, и врут. Только знаешь, что я скажу тебе, царевна? Может, когда народ выбирал кого, он и был достоин решать судьбы других людей, но стоило ему оказаться у власти – да еще если никто не может этой власти лишить, – так рассудок сразу мутнеет. Кажется, что ты один и прав на всем белом свете.

Что-то похожее сказал Лите Ярсун, только говорил он тогда про царей. Получается, что Первый совет, который должен ограничивать всевластие царя, сам от него ничем не отличается?

– Многорукое чудовище…

– Точно подмечено, милая. Точно подмечено.

Алоика погрузилась в свои думы, а Лита – в свои. Вдруг она заметила, как ребенок в животе подруги шевельнулся, и улыбнулась. Что бы ни происходило в мире, а дети – это прекрасно.

Лита стала навещать Алоику при каждой возможности. Не то чтобы их было много, но все-таки получалось заходить раз в четыре-пять дней. Она приносила свежие фрукты и ароматические масла, потому что заметила, что дом известной на весь город марики сильно обеднел. Она не спрашивала почему, как и не спрашивала, куда подевались все те мужчины, которых Алоика делала счастливыми раньше.

Но однажды она застала в доме Алоики молодого мужчину, а с ним – мальчика, своего ровесника. Они сидели у низкого стола и о чем-то разговаривали, когда она вошла. Мальчик обернулся, и Лита невольно улыбнулась: у него были такие синие глаза, будто их ему подарила сама Айрус. Он улыбнулся в ответ.

– О, вот и моя любимица! – воскликнула Алоика и протянула ей обе руки. – Это Лита, самая добрая девушка на свете. Все оставили меня, только она со мною.

Лита улыбнулась, погладила подругу по округлому плечу и села рядом.

Мужчина смотрел на нее пристально, изучающе. Он был светлокожим, но с черной густой бородой, которая казалась какой-то ненастоящей. Лите стало неловко под его взглядом, и она опустила глаза, почувствовала, как краска заливает щеки.

– Меня зовут Индиэго, а это мой младший брат Салип, мы рады видеть такую красавицу за этим столом. Мы приехали из Лавнии.

Лита вспыхнула, глянула на Алоику, та улыбнулась успокаивающе. Лита подумала, что Алоика не сказала им, кто она на самом деле, но это, конечно, и к лучшему. Зачем чужестранцам знать, что царевна навещает марику? Завтра они, скорее всего, покинут Альтиду и никогда больше Литу не увидят. Она подняла глаза на Салипа, который, оказывается, тоже смотрел на нее, и ей стало грустно отчего-то.

Индиэго рассказывал смешные истории об их стране и жуткие – о плаваниях, Салип не сводил с Литы глаз. Она чувствовала себя польщенной и взволнованной. Иногда Индиэго и Салип переговаривались по-лавнийски, пересмеиваясь и глядя на нее. Лита, изучавшая языки с дотошной Пенелас, могла уловить только отдельные слова, но не смысл фразы. Алоика же не произнесла ни слова по-лавнийски, но каждый раз таинственно улыбалась со значением.

– Ты знаешь лавнийский? – не выдержав, шепнула ей Лита.

– Иногда не обязательно знать, чтобы понимать, о чем идет речь, – усмехнулась Алоика.

Прогулки под луной

С наступлением сумерек Лита засобиралась домой. Она попрощалась с Алоикой и ее гостями, но Индиэго сказал:

– Проводи, Салип. Не годится столь прекрасной деве бродить по вечернему городу в одиночестве.

Салип вскочил и бросился к двери. Индиэго и Алоика переглянулись, улыбаясь. Лита покраснела. Она бы прекрасно дошла сама! Но Салип был так красив, что она не смогла возразить. Да и что плохого в том, если он проводит ее… например, до лавки Ятла-табачника, она совсем рядом с дворцом. Они будут идти по улицам города, такого красивого в сумерках, может быть, даже возьмутся за руки, и Салип скажет ей… что-нибудь – не важно что. Хорошо бы просто слушать его голос, у него такой красивый выговор – раскатистое «р», мягкое «л»…

И были сумерки, и горячие руки, и луна плыла, плыла в небе осколком небесной чаши, из которой Рал пьет ночную прохладу.

– Ты придешь к Алоике завтра?

Его шепот обжигал, дурманил голову. «О Тимирер, что я делаю, я же будущая жрица, боги покарают меня, а папа вообще убьет!»

– Нет, я не могу, Салип, если кто-то узнает…

– А вечером? Приходи вечером на берег, знаешь, где обрывы за виноградниками? Я буду тебя ждать…

«Я буду тебя ждать… я буду тебя ждать… я буду тебя ждать…»

Флон помогла ей раздеться, умыться, она ворковала над ней, но Лита ничего не видела, не слышала, не понимала, она будто снова была пьяна, но вино это было легким, оно поднимало до небес, его хотелось пить еще и еще.

«Я буду ждать… я буду ждать…»

Они встретились на обрывах. Ветер трепал ее тунику, она дрожала, как в лихорадке, и Салип тоже. Маяк Четырех китов горел в темноте, но Лита будто не видела его, не помнила, что у нее с ним связано. Были только глаза Салипа – дар Айрус, была его ладонь и огонь, что сжигал ее сердце. Они бродили по берегу полночи обнявшись, и, возвратившись домой, Лита не могла уснуть, думала и думала о Салипе. «Я хочу, чтобы он меня поцеловал, – сказала она себе и испугалась. – Мне нельзя выходить замуж, я обещана богам, я буду жрицей». Сердце наливалось тоской и злостью. «Я сбегу. Пусть он увезет меня в свою далекую страну, где никто меня не знает и не найдет!»

Она верила, что это возможно.

Как раньше Лита скучала по городу, так теперь она скучала по лесу. Отец строго-настрого запретил ей возвращаться в их лесной дом и даже гулять отпускал ее не дальше суульских виноградников. Но Лита научилась незаметно покидать дворец. Флон всегда готова была ее прикрыть, а старая нянюшка Фиорта Хлоя хоть и ворчала, но почему-то каждый раз, глядя на Литу, не могла сдержать слез. Лита нашла в лесу, недалеко от обрывов, тайную полянку и показала ее Салипу. Отец все не возвращался из Суэка. Фиорт отлынивал от уроков, зато много болтал с Флон, слуги ворчали, что пора бы наследнику престола повзрослеть, а Лита, позабыв обо всем, сбегала на свидания с чужестранцем, который прикасался к ней все смелее и говорил, что готов на все, лишь бы им быть вместе. Но однажды он не пришел, и Лита, промаявшись на их тайной поляне целый час, отправилась к Алоике, чтобы узнать, что могло случиться.

Она услышала стон, еще не открыв дверь, и сразу поняла, что Гета привела ее к роженице, что нужна ее помощь. Лита поспешно вошла в дом, увидела, что Алоика лежит на полу, в луже отошедших вод, с перекошенным от боли и страха лицом. Лита торопливо вымыла руки и подхватила Алоику. Вытерла ей лоб, потрогала живот, прошептала ласково:

– Ничего, ничего, я помогу тебе, не бойся.

– Из меня льется вода! – закричала Алоика. – Что это за вода? Зачем она льется из меня?

– Это Айрус прокладывает путь твоему ребенку, так надо.

На самом деле Лите самой было страшно, она никогда не видела, как рожают женщины. Собаки, козы – да, но вот люди… А вдруг у них все иначе? Но Алоика закричала, и Лита стала делать то же, что и с собаками и козами: держать, гладить, уговаривать – помогать.

– Давай, Алоика, ну же…

– Я не могу! Ааа-ааа…

Лита не знала, почему Алоике так больно. Ни козы, ни собаки не кричат во время родов, и она стала придумывать на ходу, отвлекать подругу разговорами:

– Это Тимирер режет крылья ребенка, ведь он не будет больше летать над Верхними лугами, он будет ходить по дорогам Геты, тут, внизу, рядом с тобой.

– Режет ему, а больно мне, – проговорила Алоика и попросила воды. Лита дала ей напиться, пока затихла схватка.

– Ему тоже больно, – сказала она. – Еще больнее, чем тебе, и уж страшнее точно: он ведь не знает, что происходит. Ты слышишь только отголосок его боли и его страха.

Новый приступ выгнул Алоику, она закричала:

– Не могу больше! Уйди, оставь меня, а лучше убей, я не могу, мне больно! Я лучше умру!

Лита зажмурилась и дала подруге пощечину. Алоика вскрикнула и тут же зарычала: начались потуги. Лита обхватила ее со спины, погладила по голове, вытерла лоб.

– Давай, давай, моя хорошая, еще чуть-чуть, пожалуйста, перетерпи, малышу еще тяжелее, еще страшнее, ну же, вот так, давай руку, чувствуешь, это его голова, чувствуешь, какая она шелковая, давай рычи, Алоика, толкай его, ну же!

Лита держала голову малыша. Она никогда не принимала ребенка, но знала, что это не конец, еще должны выйти плечи и попка, а потом послед… Алоика рычала, кусала ее и себя и ругалась такими словами, что Лита не понимала, а только угадывала их значение. Она опустила подругу на ковер, а сама перехватила ребенка. Он был скользкий, крохотный, но упругий, розовый. Живой. Она чувствовала стук его сердца в своих ладонях, она видела, что это мальчик, что он здоровый и сильный – и не похож на мать.

Когда все закончилось, Лита положила малыша на грудь Алоике и постаралась вытереть кровь, но ее было так много, что ковер, пожалуй, придется выбросить.

– Наплевать, – вяло сказала Алоика.

Она смотрела на Литу не отрываясь и вдруг протянула ей руку. Лита подошла, села рядом. Малыш посапывал, наевшись, и ей нравилось слушать это сопение, вдыхать его сладко-молочный запах.

– Ты спасла мне жизнь сегодня, – сказала Алоика. – Без тебя я бы наверняка умерла.

– Тебе просто надо было позвать повитуху, – сказала Лита. Она очень устала.

– Нет. Я марика, кто из повитух пойдет ко мне? Никто. Нам нельзя иметь детей, милая. И ты знаешь об этом. Но ты не бросила меня, хотя ты еще девочка, ребенок, и ты – царевна. Ты могла испугаться, убежать, могла вызвать Первый совет, да мало ли! Но ты осталась со мной. И ты спасла нас.

Лита молчала. Она не понимала, как бы она могла уйти в такой момент, даже просто за помощью, – она, которая просыпалась по ночам, если у кого-то из коз начинался окот. Ну и что из того, что теперь она царевна? Все равно она та же Лита, что выросла в лесном доме.

– Тебе тоже надо поспать, – сказала Лита. – Хочешь, я посижу здесь, пока ты отдыхаешь?

– Нет. Нет, ты иди, милая, вдруг тебя хватятся во дворце, вдруг найдут здесь… не оберешься беды. Да еще если меня с младенцем увидят. Спасибо тебе!

– Я постараюсь найти тебе помощницу, – сказала Лита, подумав о травнице Митас. Надо хотя бы ей сказать, что Алоика родила, попросить приглядывать за ней.

Она отправилась к Митас сразу же и рассказала все как есть. Та не стала вздыхать и охать, сказала только:

– Да, несладко им теперь придется. Что ж… я, конечно, присмотрю за ними. Хоть меня и кличут сумасшедшей, но я не обижаюсь: иногда от этого и польза есть, вот могу ходить к родившей марике, и никто мне слова не скажет. – Она погладила Литу по голове: – Не волнуйся, ралу, я знаю, каково это – быть марикой, родившей ребенка.

– Ты была марикой? – выпалила Лита.

– Была когда-то, – усмехнулась Митас. – Пока была молодой и красивой. И ко мне ходил царевич, и я родила однажды… двух милых крошек.

Лита отвела глаза. Митас, городская сумасшедшая, была любовницей ее деда! Это ее дочери-близнецы, которых разыскал ее отец и Ярсун, это их спрятали в далеком горном храме! Мысль ее метнулась к началу разговора. Митас назвала ее «ралу»!

– Ты узнала меня, – сказала она.

– Тебя трудно не узнать, девочка. Я поняла, кто ты, в тот день, когда ты вместе с Алоикой впервые переступила этот порог. И молилась всем богам, чтобы ты не попалась на глаза Первому совету, ведь только слепец не увидит в тебе отцовских черт.

Лита слабо улыбнулась:

– Странно. Сам он считает, что я похожа на маму.

Митас улыбнулась в ответ:

– Значит, так все в тебе перемешалось, что и не разберешь. Ступай домой, ралу, не надо тебе ходить одной по городу. Ступай, я пригляжу за Алоикой.

Лита поблагодарила ее и пошла на берег моря. День был не по-зимнему теплый и солнечный, море играло бликами. Там, где обрывы мягко спускались к самой воде, была ее любимая бухточка. Здесь редко кто бывал, и она спокойно оставила одежду на берегу, зашла в воду. Вода была холодной, но Лите хотелось отдохнуть в объятиях Айрус, смыть запах родовой крови. «Где же Салип, почему он не пришел?» – вспомнила она и поплыла, работая руками быстро и точно, как учила Вилсар.

Кто-то окликнул ее с берега, и Лита испуганно оглянулась. На берегу стоял Индиэго, улыбался, глядя на нее. Лита выругалась шепотом, не зная, как теперь вернуться на берег, и вместе с тем страстно желая узнать, куда пропал Салип. Пока она металась в воде, Индиэго разделся и тоже бросился в воду.

– О буйнокудрый Тимирер, спаси меня, подними на море шторм, пусть я лучше утону, чем этот чужестранец увидит меня вот так, без одежды, – взмолилась она шепотом.

Индиэго приближался к ней, она видела его плечи в завитках темных волос, его мокрую голову и наглые веселые глаза.

– Потеряла сегодня Салипа? Прости, я заставил его немного поработать, а то совсем он распоясался.

Лита не ответила. Переведя дух, она нырнула в глубину и поплыла к берегу – быстрее, быстрее! Она так плохо плавает, совсем неумело, несмотря на все старания Вилсар. Она выскочила на берег и завернулась в плащ.

Индиэго подплыл совсем близко, но из воды не выходил, сказал насмешливо:

– Куда ты, маленькая нимфа? Я ведь тебя не съем. Для марики ты слишком робкая.

Лита выпрямила спину, вздернула подбородок. Пусть она дружит с марикой, пусть он познакомился с ней в доме марики, но она – Литари Артемис Флон Аскера, дочь царя Альтиды, Эрисоруса Светлоокого.

– Ого, – присвистнул Индиэго. – Вот это взгляд! Выходит, я ошибся?

Лита промолчала. Подхватила тунику и пошла прочь.

– Ты создана для любви или для царского трона, – сказал ей в спину Индиэго.

«Ни для того, ни для другого», – грустно улыбнулась Лита.

Она слышала, что Индиэго вышел из воды, и ускорила шаг, волнуясь, что он может ее догнать. Он что-то крикнул, Лита вскинула голову – к ней приближалась колесница. В ней стоял косул Первого совета Ашица и двое стражников. Ашица посмотрел на ее небрежно запахнутый плащ, на поспешно одевающегося Индиэго там, у кромки воды, и сказал:

– Литари Артемис Флон Аскера, высочайшим указом Первого совета вы арестованы.

Ожидание

Литу закрыли в узкой и длинной камере. Было уже темно, стражник принес железную плошку с еле тлеющим огнем. От мокрых волос и влажной одежды Литу пробирал озноб. «Ничего, скоро во дворце хватятся, меня найдут и освободят», – уговаривала она себя и ходила из угла в угол, чтобы согреться. Но никто не приходил. «Отец в отъезде, – вспомнила она. – Фиорт… он, наверное, даже не заметит. Но Флон… Флон скажет ему!»

Она подумала, что все эти месяцы, что прожила во дворце, хотела узнать настоящее имя Флон, как назвали ее родители при рождении и что ее имя означает, но так и не узнала. Кроткая ласковая Флон была всегда рядом, а Лита так и не узнала ее настоящего имени! «Надо все-таки узнать, надо называть ее настоящим именем, что б там ни велели законы… Вот вырвусь отсюда и обязательно снова спрошу. И уговорю отца забрать во дворец всех ее братьев и сестер, а то мало ли у кого они служат вечными».

Наступила ночь. Лита уснула, свернувшись калачиком на постели и укрывшись теплым одеялом, которое принес ей все тот же молчаливый стражник. Угли в плошке еле-еле тлели.

Утром пришли косул Ашица и советник Таир. У Ашицы было узкое лицо, длинный нос и тонкие губы. Густые светлые волосы он зачесывал назад, как рыбаки. Лита поднялась с кровати под его брезгливым взглядом, разгладила тунику. Она выспалась, но голова была тяжелой и мутной. Советник Таир приветливо кивнул ей, как старой знакомой. Он показался ей добрее и красивее, чем Ашица, и она спросила, глядя на него:

– Когда вы меня отпустите?

– Вы обвиняетесь в недостойном поведении и нарушении приказа Первого совета, ралу, – проскрипел Ашица.

Лита не совсем поняла услышанное. Что такое «недостойное поведение»? Она уже знала, что недостойным было танцевать в прозрачной тунике на площади, но теперь-то в чем она провинилась? В том, что помогла ребенку появиться на свет?

– Я не понимаю…

– Вас видели с лавнийцем по имени Индиэго, вы бываете в доме марики Алоики.

– Да, но я просто…

– Вы больше не можете служить богам, а потому…

– Я ничего не сделала! – закричала Лита. – Я просто плавала в море, а он пришел и тоже полез в воду, разве я виновата? Я сразу же выбралась на берег, мы даже не разговаривали!

– Однако, – Ашица поднял кверху ладонь, призывая ее к молчанию, – Алоика утверждает, что вы постоянно встречались с чужестранцами в ее доме и вели себя как свойственно марике, а не царевне и уж тем более не жрице!

– Алоика? – щеки Литы стали горячими и будто тяжелыми.

Алоика… успела ли она отдохнуть от родов, прежде чем предала ее? Лита попятилась. Советник Таир сказал мягко:

– Пока Первый совет не разберется, что именно произошло, вам придется остаться здесь, ралу. Таков приказ Первого совета.

– Где мой отец? – проговорила Лита через силу. В голове барабанами стучало «Алоика, Алоика, Алоика».

– Надеемся, он скоро вернется в город.

– Тогда пусть придет Фиорт! Пусть он заберет меня отсюда!

– Никто не может забрать вас отсюда, пока мы не разрешим, – проскрипел Ашица и вышел за дверь.

Советник Таир еще секунду постоял, посмотрел на Литу задумчивым и будто бы жалеющим взглядом и молча вышел следом.

Потянулись бесконечные часы. Лита то ходила кругами по комнатке, то разглядывала узор на деревянной двери, то лежала на кровати, уставившись в потолок. Запах благовоний выветрился, теперь ее кожа снова пахла просто кожей и еще немного морем. Она поплакала, вспоминая свою жизнь в лесном доме и маму, Кассиону и всех остальных, с тоской подумала, что Солке с ума сходит, ищет ее по всему дворцу, а она совсем забросила его в эти дни – кроме Салипа, ни о ком не могла думать.

Вдруг дверь открылась, и вошел стражник.

– К вам пришли, ралу. Пойдемте.

Обрадованная и встревоженная одновременно, Лита поднялась с кровати, вытерла слезы и пошла за стражником. Он привел ее в крохотную каморку с решеткой. По другую сторону железных прутьев кто-то стоял.

На секунду ей показалось, что это отец, но нет – это был Фиорт. Лита не смогла удержать разочарованного вздоха.

– Отец бьется за тебя изо всех сил. Он приехал вчера… – сказал в ответ Фиорт. Он всегда ее понимал.

– Когда он придет? – перебила Лита и сама поразилась, сколько тоски прозвучало в ее голосе.

– Я не знаю. Он пропадает в Совете.

Лита прижалась лбом к холодным прутьям. Может, он и не придет вовсе. Может, он больше не хочет ее видеть. Никогда. Она не Фиорт, первенец, красавец и наследник. Она не малышка Кассиона, нежная и трогательная. Она только и делает, что разрушает и попадается, портит всем жизнь. Она подвела его. Снова.

Почему-то тут же ей вспомнился крохотный темноглазый мальчик, которому она помогла прийти в этот мир. Лита подняла глаза на брата. Проговорила как можно тише:

– Не знаю, сказали ли тебе, – думаю, что нет. Но ты должен знать, потому что отцы… отцы должны знать о своих детях, и не важно, сколько их, кто их матери и какие они по счету…

– О чем ты говоришь? – Фиорт улыбнулся, как улыбаются нелепой болтовне малышей.

– Марика Алоика, которую ты так часто посещал и в доме которой впервые меня встретил, родила сына. Я помогала ей в родах. Чудесный малыш, здоровый и крепкий. Очень похож на тебя.

Лита видела, что брат продолжает улыбаться, но глаза его медленно заполняются ужасом.

– Что ты такое говоришь, Лита? – зашептал он. – С чего ты взяла, откуда? Как ты вообще могла там быть и…

– Я дружила с Алоикой. Ты знаешь об этом. И если напряжешься, то вспомнишь, что видел меня там еще до того, как я…

– Марикам запрещено иметь детей!

– Я принимала у нее роды! Я вся была в крови! Если хочешь знать, это совсем не просто! Не так просто, как у собак или коз…

– Ты бредишь.

Фиорт заходил по комнате, а потом остановился, протянул руки сквозь прутья решетки и взял в ладони голову Литы.

– Поклянись. Поклянись памятью нашей матери, что ты не лжешь.

– Я не лгу! Клянусь.

Фиорт отпустил ее. Как и она минуту назад, уткнулся лбом в решетку.

– Поэтому она перестала меня принимать. И долго не показывалась на людях. Что же делать теперь?

– Ей надо покинуть Альтиду. Увези их как можно дальше от Первого совета, если хочешь, чтобы твой сын остался жив, потому что ему не повезло, как и мне: он похож на отца как две капли воды, и ты не сможешь скрыть это.

– Да.

Фиорт вдруг рассмеялся:

– А я ведь даже никогда не любил Алоику. Просто…

– Просто… – эхом отозвалась Лита. Ей было бы легче пережить все случившееся, знай она, что сидит тут ради брата и его великой любви к марике и их сыну. Но даже такого утешения у нее не будет.

– Фиорт, – голос опять был тоскливым. – Ты знаешь, что с Солке? С Флон?

Лицо брата дрогнуло и смягчилось.

– О Флон не беспокойся. Она плачет по тебе все дни, мир не видел такой преданной вечной, сестра, и я тебе завидую. Никто не обидит ее, я об этом позабочусь. А Солке… тут мне нечем тебя утешить. Он убежал сразу после твоего ареста. Отец распорядился его найти, но пока тщетно: в городе его никто не видел.

«Может быть, он вернулся домой, к Вальтанасу?» – подумала Лита и выдохнула. Это было бы самое лучшее. Вряд ли сама она вернется во дворец. Скорее всего, ее ждет отдаленный храм и участь жрицы: в тишине, вдали от суеты молиться богам, просить прощения за свое доверчивое сердце. Ралину-полукровке не место в храме, и, как бы она ни скучала, Солке лучше оставаться в лесном доме, среди своих. Только Вальтанасу придется теперь хорошо следить, чтобы не появилось щенков с белой отметиной и глазами снежного волка.

Фиорт ушел, пообещав утешить Флон и передать отцу, что Лита очень ждет его.

Лита села на кровать. Посмотрела на свои руки. Они умели так много! Стричь собак, прясть шерсть, ткать, принимать роды, плести косы длинноволосым красавицам… Она вспомнила шелк волос Салипа, вспыхнула. Здесь ли он еще, или корабль Индиэго унес его далеко-далеко? Вернется ли он? Где будет она, смогут ли они увидеться? Если ее ждет изгнание, сможет ли он забрать ее с собой, в свои земли? Только бы он вернулся, только бы не забыл ее, как ложный бог Лурас – Алоику.

«Нет, нет, Салип любит меня! Не может человек так смотреть, так говорить и не любить. Он найдет меня, заберет, увезет на большом корабле!» И Лита упала на жесткую постель, вопреки всему чувствуя, что совсем скоро ждет ее что-то удивительное, огромное и прекрасное, и мечтательно улыбалась каменному потолку.

Суд

– Правда ли, что вы познакомились с царевной Альтиды в доме марики Алоики?

– Правда.

– И ваши отношения носили недвусмысленный характер?

– Да.

Лита заметила легкую, как вздох, заминку перед ответом, но какое это имело значение? Зал ахнул. Фиорт бросил на нее быстрый взгляд, отец смотрел на свои сомкнутые ладони.

– Вы признавались в любви царевне Альтиды Литари Артемис Флон Аскера?

– Да.

– Она ответила вам взаимностью?

– Да.

Салип чуть опустил голову. Он не мог видеть Литу, но знал, где она стоит, и, наверное, чувствовал ее взгляд. Толпа на площади гудела, как пчелы на летнем лугу. Лита почувствовала вдруг, что воздух по-зимнему стылый, несмотря на яркое солнце.

– Будто девочка пятнадцати лет не может влюбиться в такого красавчика! – крикнул кто-то в толпе, голос показался Лите знакомым.

А, это Митас. Толпа ответила гулом. Щеки Литы пылали. Она вспомнила их разговор с Салипом, его жаркое: «Я буду любить тебя вечно, я украду тебя, увезу отсюда, ты будешь только моя…»

– Когда вы делали это признание, знали ли вы, кто перед вами?

– Нет. Я думал, это марика.

Вот и все. Все. «А ведь мы даже не поцеловались ни разу», – скользнула усталая мысль. Ашица зачитывал приговор, Лита не могла разобрать слов. Она смотрела на отца, на его побледневшие щеки и на то, как он закрыл глаза, будто от боли. Глядя на него сейчас, Лита вспомнила, как однажды он пришел к ним в лесной дом и позвал ее собирать травы. Было утро, но роса уже высохла, и отец сказал, что это лучшее время для ясоты и мальпига. Они бродили по лесу весь день, и весь день отец учил ее различать травы и рассказывал, от каких недугов они лечат. Это было одно из самых счастливых воспоминаний в ее жизни.

«Зачем ему это? Все эти травы? Дружба с Вальтанасом? Если он царь?» Вдруг она поняла, что толпа оторопело молчит. Она попыталась вслушаться в слова приговора, понять, что ее ждет, но голова гудела, мысли скакали и тыкались друг в друга, как слепые новорожденные щенки.

– …неповиновение… опасное поведение, приравненное к государственной измене… казнь… отрубить голову.

Ее перевели в другую камеру – тесную клетку с решеткой вместо двери. Стражники все время находились теперь здесь, по ту сторону, смотрели на нее осоловевшими глазами. Когда ей нужно было сходить в туалет или помыться, сначала надо было сказать им, чтобы они отвернулись. Лита хотела сейчас только одного: чтобы отец пришел и забрал ее отсюда. Или хотя бы поговорил, пообещал спасти. Но дни шли один за другим, а он все не приходил. Зато однажды пришла Алоика.

Она прикрыла яркие волосы синим платком и тунику надела скромную, темную. Смешно, но Лита поймала себя на чувстве благодарности ей за это. Алоика пылко бросилась к решетке, легкий платок слетел с головы.

– Прости меня, прости, я даже подумать не могла, о светлоликий Рал, если бы я только могла представить, чем все обернется!

Лита не знала, что ответить. Она считала Алоику подругой. Она часто ела с ней из одной чашки, она делилась с ней своими мечтами о жизни с Салипом, она помогла родиться на свет ее сыну! А та предала ее.

– За что? Почему ты так со мной? Что я тебе сделала?

Алоика прижалась щекой к решетке, и Лита видела, что щека пылала.

– Когда они пришли ко мне и начали выспрашивать, я подумала: ну что сделают царской дочери? Ну пожурят. Отправят, может, в какой-нибудь далекий храм. А мне… мне не на что растить моего мальчика, Лита. Я больше не могу заниматься своим ремеслом… при нем не могу, понимаешь? А больше я ничего не умею. Не в лавочницы же мне идти! Сыночек мой смотрит на меня, всю душу выворачивает. Он не заслужил такого.

«А я? Я заслужила?» – хотела спросить Лита и не смогла. Слова застряли в горле, не могли сдвинуться с места. Знает ли Алоика о приговоре? Знает ли, что ей, Литари Артемис Флон Аскера, второй царской дочери, почти пятнадцати лет от роду, отрубят голову? Ибо так повелел Первый совет. И никто, даже ее отец, царь, Травник, ничего не может с этим поделать. Ни-че-го.

А сын Алоики, черноглазый, похожий на своего отца – царевича Фиорта, будет жить и никогда не узнает, кто принесен в жертву его благополучию.

– Надеюсь, тебе много заплатили, – выдавила из себя Лита и отошла в глубь клетки, отвернулась, чтобы не видеть.

Как Алоика что-то жалко лепечет, как поднимает с пола свой платок, как уходит, дважды обернувшись. Как заученно улыбается молодому стражнику и как ломается эта улыбка о его суровый взгляд. Всем стражникам жаль маленькую царевну. Всем слугам. Лавочникам, морякам, мастерам и подмастерьям. Жрицам. Марикам. Городским сумасшедшим. Даже бессловесным ралинам ее жаль.

Но никто не может ей помочь.

Первый совет так решил.

Так тому и быть.

Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, царь Альтиды, сидел за столом в узкой комнате косула Первого совета, освещенной только двумя масляными лампами, и тарабанил по столешнице пальцами. Он нервничал и злился на себя за это. Бесшумно открылась тяжелая дверь, по ногам ударил сквозняк. Эрисорус подумал, что больше всего ему сейчас хочется очутиться в доме Вальтанаса, натянуть толстые шерстяные носки, связанные Ойрой из ралиновой шерсти, и пододвинуться к очагу. И чтоб на коленях сидела Кассиона, рассказывала свои милые глупости.

– Светлейший ралу, – поклонился царю косул Первого совета Ашица. – Вы хотели поговорить. Еще раз.

Нет, он не хотел. Ни в первый, ни во все последующие разы. Совсем не хотел он говорить с этим неприятным, скользким, как кусок мокрого мыла, человеком. Но он должен. Как бы ни противно ему было и как бы он ни устал. Он вспомнил глаза жены, когда при расставании в храме, вокруг которого носятся, как свора собак, все ветра мира, она спрашивала его снова, снова: «Ты же не дашь ее в обиду, Илтар? Ты не оставишь ее?» Она спрашивала так отчаянно, будто не верила, что он на это способен. Но тогда, четыре месяца назад, он справился. Лита жила во дворце, так быстро привыкнув к новой жизни, будто всегда была здесь. И с Фиортом они подружились на удивление легко. Эрисорус прикрыл глаза. Хлоя доложила, что Фиорт внезапно уплыл в неизвестном направлении и обещал вернуться на исходе зимы. «Он пропустит казнь, – подумал Эрисорус. – Да что случилось с этим мальчишкой? Куда ему так срочно понадобилось?»

Ашица негромко кашлянул.

– Вы приговорили к казни мою дочь, царевну Литари Артемис Флон Аскера, – сказал Эрисорус, и каждое следующее имя дочери поднимало в нем новую волну гнева, похожую на тошноту.

– Не я, – поправил Ашица осторожно и почти ласково. – А Первый совет.

– Вы. Арестовывали именно вы, и суд вели вы.

– По приказу Первого совета.

– Чего вы хотите?

Он все-таки не сдержался, почти сорвался на крик. Тут же стиснул зубы. Ашицу злить нельзя. Не сейчас. В тусклом свете масляных ламп Эрисорус вглядывался в узкое, змеиное лицо косула и пытался понять, что им движет. Зачем ему жизнь пятнадцатилетней девочки? Что он хочет от нее, от него, от всех них? «Чтобы Литы не было», – ответил Эрисорус сам себе. Второй ребенок в царской семье – головная боль для Первого совета, даже если это всего лишь маленькая влюбленная девочка. Или, может быть, именно поэтому.

– Вы помните, как началась Война четырех городов, ралу? – спросил Ашица и подошел к полке над еле теплящимся очагом. Он взял с нее бутыль вина и два высоких бокала из лавнийского дымчатого стекла. А ведь косулам Первого совета предписано жить скромно, почти аскетично. Но таких прекрасных винных бокалов нет и у него, альтийского царя. Густое, цвета крови вино лилось из бутыли медленно, будто нехотя.

– Историю той войны знает каждый ребенок, косул. К чему этот вопрос?

Ашица сделал вид, что не услышал. Бережно поставил бутыль, пригубил вина, на миг закрыв глаза, будто желая острее ощутить вкус. Эрисорус почувствовал, что в горле пересохло.

– Четыре брата, сыновья одного отца и одной матери, четыре царевича, и каждому было предназначено стать правителем одного из прекрасных городов, и каждый был доволен своей участью. Кроме нее – их сестры.

Эрисорус вскинул на косула глаза. Сестры?

– Удивлены? Да, она вычеркнута из книг и официальных документов. Время не сохранило даже ее имени. Но – хвала богам! – ни к чему помнить имя той, что стала причиной кровопролитной войны. Попробуйте вино, ралу, оно прекрасно.

Эрисорус сделал короткий глоток. Вино было под стать бокалам – редкое, древнее, дорогое.

– Это была живая, умная, талантливая девочка. В игре и учебе она не отставала от братьев. Но ей города не досталось, ей суждено было выйти замуж за короля одного из мелких союзных государств.

– А девочка замуж не хотела? – От вина Эрисорусу только сильнее захотелось пить.

– Очевидно, нет.

– А хотела она…

– Власти, конечно. И Золотой город в придачу. С малых лет они с братьями во всем были соперниками, и, надо сказать, дерзкая царевна им не уступала.

– Она их получила?

– Нет, как вы знаете из истории. Великий Гиор, да хранит время его имя, победил и ее, и братьев, разрушив другие города и став единым правителем Альтиды.

– Что стало с девочкой?

– Ну, она была очень сильной. И талантливой. И, возможно, даже наделенной особой могущественной силой, хотя не могу сказать, какой именно. Она сбежала в Суэк, нашла там убежище в храме их бога Семипряха и скоро стала его жрицей.

– Суэк – суровое место.

– Сейчас да. И во многом благодаря их странной вере в единого бога, что держит в руках семь нитей нашего мира и управляет судьбами людей. Вы ведь торгуете с Суэком, должны знать.

Эрисорус сделал еще глоток, пожал плечами. Сказал:

– И с тех пор вас пугают любые царевны.

– Ну почему же любые? – улыбнулся змеиной улыбкой Ашица. – Когда у вашего деда, да хранит время его имя, родилась слепая дочь, все ее жалели и никто не боялся.

– И упекли в Рал-Тионский храм, подальше от дворца и родителей.

– И разрешили царской чете родить еще одного ребенка – вашего отца. А та слепая царевна была счастлива по-своему и прожила долгую достойную жизнь. Говорят, она была кроткой и милой. Но такие дерзкие девочки, как ваша дочь… – проговорил Ашица, вглядываясь поверх бокала в лицо царя.

И Эрисорус поспешно спрятал слово «старшая», запретив себе даже думать о Кассионе. Во дворце всерьез считали, что косул Первого совета Ашица умеет читать чужие мысли. И, помня об этом, Эрисорус поскорее спросил:

– Что вы намерены сделать с ней? – Его бокал жалобно звякнул о каменную столешницу. – Весь этот суд, вся эта…

– Суд приговорил ее к казни. Ей отрубят голову.

Эрисорус не шелохнулся. Холодный пот тек у него по спине. Хорошо, что Ашица не мог этого видеть. Он вспомнил Литу. Не во дворце, среди золота и в непривычных нарядах. Он вспомнил ее маленькую, лет пяти, в доме Вальтанаса. Как-то они гуляли по лесу втроем – он, Тесса и Лита, и он учил дочь отличать одни травы от других, и она так потешно коверкала их названия. Он вспомнил, что ее волосы – каштановые, с медной, как ралутовая кора, искрой, – собранные в узел на затылке, всегда казались ему слишком тяжелыми для ее тонкой шеи…

– Неужели это так необходимо? Она просто ребенок, который вырос в лесу среди взрослых и собак, она своих ровесников и не видела даже. Конечно, попав в город, она…

– Есть только один способ, – прервал его лихорадочные слова Ашица. – Способ, не противоречащий нашим законам. Это очень древний обычай, но формально он не отменен до сих пор.

Эрисорус стиснул бокал и уставился в глаза Ашице.

– У ралу ведь есть вечная?

Флон

Однажды утром Лите почудился совсем рядом голос отца. Он будто бы был там, за каменной стеной, в которой было проделано узкое окно под потолком. Она постаралась вслушаться, но отец говорил слишком тихо, и Лита не смогла разобрать слов.

Медленные зимние дни текли сквозь нее. Она то спала, то лежала, глядя в потолок, снова и снова прокручивая в голове суд, приговор, то лихорадочно начинала ходить по камере. Что это такое – умереть? Будет ли ей больно? Будет ли страшно там, на самой казни? Так же страшно, как сейчас, или еще страшнее? И тогда она падала на колени перед стеной с узким окном и начинала молиться всем богам, которых любила и почитала. Но среди молитвы вспоминала, как играла с их фигурками в детстве и как Диланта грозилась, что боги рассердятся, и молитва застывала на губах.

Отец пришел к ней вечером перед казнью.

– Папа!

Он похудел и стал будто выше ростом. Она заметила седину в его волосах. «Вот до чего я его довела!»

Царь Альтиды – это не Фиорт, стражники открыли ему решетку, разрешили обнять дочь, но не вышли, даже когда он их об этом попросил. Они будто не услышали его, все так же молча смотрели перед собой. Отец вздохнул. Лите было все равно. Она обняла отца за шею, уткнулась в грудь, хотела заплакать, но почему-то не смогла. От него пахло так знакомо! Травами, маслом лероки, ралинами… Зачем все это случилось с ними? Она хочет вернуть все назад, жить в лесном доме, с мамой, и ждать его редких визитов.

– Лита, – проговорил он, расцепляя ее руки и усаживая на узкий топчан. Сам сел рядом. – Завтра казнь.

Она помотала головой. Разве он пришел затем, чтобы сказать ей еще раз, что завтра она умрет?

– Но ты не бойся. Очень прошу тебя, я не могу никак тебя сейчас утешить, – он покосился на стражников у двери, – но ты постарайся быть храброй, ладно?

– Спаси меня, папа! – вырвалось у Литы, хотя она столько раз обещала себе быть гордой и не просить невозможного.

– Я сделал все, что мог. Я теперь в таком неоплатном долгу перед Ашицей, что мне страшно. Но завтра тебе все равно придется выйти к плахе. Первый совет сильнее меня.

– Я твоя дочь! – вскочила Лита, вырвала свою ладонь из его руки. – Меня завтра убьют! И ты ничего не сделаешь? Что ты за человек?

– Я человек долга, – устало ответил он.

– Значит, ты не мой отец! Тебя подменили! Мой отец – Травник! Он бы спас меня!

Эрисорус подскочил к ней, зажал ее рот рукой, проговорил в ухо:

– Молчи. Молчи, Лита, ради всех богов, молчи.

Он тут же отпустил ее и сказал уже строго:

– Ты знала правила – ты их нарушила. Когда нарушаешь правила, всегда следует наказание. Такова жизнь, Литари, и пора бы тебе это усвоить.

Вдруг прижал к себе, крепко, нежно, как раньше. Поцеловал в макушку.

– Я очень люблю тебя.

И сразу развернулся, ушел.

Потрясенная, Лита осталась стоять посреди камеры. Он просто ушел. Он обвинил ее во всем и ушел. Сбежал. Он не спас ее. Больше ей надеяться не на кого.

Лита стояла на высоком помосте у плахи. Перед ней раскинулась площадь, та самая, на которой проходил суд. Советник Таир шепнул ей, что ее брат Фиорт спешно уехал по каким-то важным делам, но просил его передать сестре свое прощальное слово.

– «Я сделаю все, как ты просила» – вот его слова, ралу, – сказал Таир и вздохнул. – Передавая их вам, я вынужден спросить, о чем идет речь.

– Понятия не имею, – ответила Лита и закусила губу: Фиорта не будет на казни, он повез Алоику и их сына в другие земли. Вот что это значит, дурацкий советник!

Лита оглядела площадь, притихшую толпу. Кто-то всхлипывал, кто-то молился. От площади уходила улица, она вела к морю и тоже была заполнена людьми. Лита вглядывалась в далекую синеву. Она не хотела смотреть на людей. Да, они жалели ее, они плакали и молились, но их так много, а стражников на помосте всего четверо. И палач. Люди могли бы ее спасти, вырвать из когтей Первого совета, но они только плакали и молились. Они будут смотреть, как ее убьют. Зачем они вообще пришли смотреть на это? Подул ветер, всколыхнул белоснежную тунику. Лита подставила ему разгоряченное лицо. Легкоступный бог Тимирер пришел ее утешить. Даже боги бессильны, только и могут, что утешать, чего же ждать от людей?

Вышел Ашица, зачитал приговор. Почему-то отца не было видно. Разве он не должен присутствовать на казни, этот мнимый царь? Заиграли флейты и харбы. Лита стояла, не опуская головы, смотрела на море. Лучше на него. Тогда не так страшно. На помост кто-то взошел, но она не повернула головы. Что-то читал Ашица – какая уже разница что? Пусть все скорее закончится. Краем глаза Лита увидела, что палач занес топор. Разве ее не надо поставить на колени, а голову положить на плаху? Лита резко повернулась и увидела, что в белом хитоне, с распущенными волосами перед плахой на коленях стоит Флон. И в этот миг палач опустил топор.

И покатилась солнечная голова

По свежевыструганным доскам помоста,

И золото волос обматывало ее,

Становясь алым от крови.

Голова катилась и катилась

Прямо к ее ногам.

Синие глаза были широко распахнуты.

Объявление нового приговора.

Дворец Первого совета, конец месяца ороса

Таир. Ты понимаешь, что сейчас произошло, Литари?

Лита. (Молчит.)

Таир. Литари? Ответь мне. Я больше не могу называть тебя титулом, потому что по решению Первого совета всех титулов ты лишена. Кроме всего прочего, это твой последний разговор на альтийском: ты также лишена права говорить на родном языке. Ты слышишь меня?

Лита. (Молчит.)

Эрисорус. Советник Таир, позвольте мне поговорить с дочерью.

Таир. Да, светлейший.

Эрисорус. Лита… доченька… Твоя вечная приняла наказание за тебя. Есть такой древний закон. Она смыла своей кровью твою вину, и теперь ты свободна. Ты меня понимаешь?

Лита (через силу). Почему?

Эрисорус. Что «почему»?

Лита. Почему Флон? Она ни в чем не виновата.

Эрисорус. Она твоя вечная. По старому закону вечные могут принять наказание за своего хозяина.

Лита. Добровольно?

Эрисорус. (Молчит.)

Таир. Она же вечная, Литари.

Молчание.

Таир (нетерпеливо). Литари, самое главное тебе сейчас – понять, что ты жива, очищена от греха, но ты не можешь находиться на альтийской земле, говорить на альтийском языке, молиться альтийским богам.

Лита. Я – что?

Таир. Ты отправляешься в изгнание. Завтра на рассвете ты сядешь в лодку, по реке доплывешь до мыса Мулф, где тебя будет ждать корабль. Твоя нога не должна больше ступать на землю Альтиды, и ты ни с кем не можешь больше здесь разговаривать, поэтому поплывешь одна. Но светлоликий ралу уверил нас, что ты умеешь управлять лодкой.

Лита. А потом?

Таир. Корабль отвезет тебя в Лавнию. Там ты будешь жить при дворе короля Тунрэто. Тебе запрещено покидать это место под страхом смерти. И помни, пожалуйста, что второй вечной у тебя нет.

Часть третья

Лесной предел

Настолько им сделалось не до нас, —

Ибо мы спутали их орбиты, —

Что мы сидели вдвоем подчас,

Не поднимая смятенных глаз,

Делая вид, что никем не забыты.

Роберт Фрост. В забвении

Есть такие дороги – назад не ведут.

На чужом берегу я прилив стерегу.

Ольга Лишина и Наталья О’Шей. Лента в волосах

Родной дом

Ее разбудили в темноте, одели, а потом подняли на носилки. Никто не сказал ни слова, пока процессия не дошла до берега реки и Литу не усадили в лодку, проследив, чтобы нога бывшей царевны не коснулась альтийской земли. Первый совет в полном составе выстроился на берегу. Советник Ашица зачитал приговор. Лита заметила, как отец стиснул сомкнутые руки. Фиорта среди провожающих не было. Отцу разрешили сказать ей последнее напутственное слово, но он не стал говорить на публику, он подошел, заслонив ее ото всех своей широкой спиной, крепко обнял, что-то незаметно сунул в руку и прошептал:

– Это знак возвращения. Может быть, когда-нибудь Первый совет сгинет во тьме и ты сможешь вернуться. Надеюсь, я доживу до этого дня. Иди туда, где тебя знают, но не ждут.

Потом он поцеловал ее в лоб и оттолкнул лодку. Лита покачнулась, но удержалась на ногах. Течение понесло ее к морю, туда, где ждет корабль. Он уже поднял паруса и отвезет ее в далекую Лавнию. Там не будет ни одного знакомого лица, там говорят на чужом языке, который она так и не успела толком выучить. Там она может случайно встретить и Индиэго, и Салипа, которых не хочет видеть больше никогда в жизни. Она села на деревянную скамеечку, уткнулась лицом в ладони и наконец-то заплакала.

Лодку быстро несло течением, и Лита, успокоившись, смотрела в одну точку – на нос своего крохотного суденышка. Пройдет еще час или два, и лодку вынесет в море. Она, Литари Артемис Флон Аскера, вторая дочь Эрисоруса Великого, покинет свою землю, она отправится в плавание, она изгнана. Раньше, когда Пенелас рассказывала ей о далеких странах, ей так хотелось везде побывать! Узнать традиции других народов, попробовать их еду, примерить наряды, услышать их молитвы и песнопения, но сейчас…

«Я хочу к маме», – тоскливо подумала Лита. Она положила голову на колени, будто больше не было сил держать ее, отяжелевшую от мыслей. Мимо проплывал берег. С минуту Лита смотрела на него, а потом выпрямилась. Ее четыре ралуты, могила Рами! Ее лес! Она схватила шест и начала толкать лодку к берегу, но тот не доставал до дна, лодка крутилась на месте. Тогда Лита бросила бесполезную палку и прыгнула в воду.

Вода обдала зимним холодом, насквозь прожгла, и Лита, сцепив зубы, замолотила руками, шепча: «Помоги мне, Айрус, спаси меня, дай доплыть».

Ее предала подруга, бросил возлюбленный, оставил брат, за нее не вступился отец, но родная река помогла доплыть, и, ухватившись за ветку череты, Лита выбралась на берег.

Лита осторожно переступила порог дома. Она сама не понимала, чего боится. Увидеть погром? Убитых близких? Но дом был притихший, чистый, все вещи стояли на своих местах. Где же Вальтанас? Где Диланта, Ойра и Харза? Лита переходила из комнаты в комнату. Поправила одеяло, свесившееся до пола, поставила ровнее стул к столу.

Если никого нет, то кто заботится о собаках, кормит кур и коз? Лита побежала в псарню. Она была пуста и чисто убрана. Ни Грула, ни Сванти, ни Буши – никого… Кто их забрал? Воры или Первый совет? Или – отец?

Что-то стукнуло в курятнике, Лита вздрогнула. Здесь мог быть кто угодно. Надо спрятаться или бежать, но Лита пошла на звук. Аккуратно приоткрыла дверь…

Диланта стояла посреди курятника, держа в фартуке около десятка яиц. Увидев Литу, она всплеснула руками, и яйца посыпались в солому. Обе кинулись их собирать. Уцелело только четыре. Диланта подняла глаза на Литу, провела шершавой ладонью по ее щеке, проговорила:

– А в городе судачат, что приговорили к казни тебя.

Лита сглотнула.

И покатилась голова…

– Приговорили. Служанка. – Она запнулась. Язык не поворачивался называть теперь Флон так. – Вечная. Она… говорят, есть такой закон.

Это было очень трудно рассказывать. Невыносимо. Лита уткнулась лицом в колени Диланты и разрыдалась. Диланта гладила ее по голове, по спине, потом подняла на ноги, оставив неразбившиеся яйца лежать в соломе, и повела в дом. Она ничего не поняла из невнятного бормотания приемной внучки. Какая девушка, какая голова?

Постепенно Лита успокоилась, затихла. Выпила воды, съела лепешку.

– Угостить-то тебя теперь и нечем.

– А Ойра где? Вальтанас? Харза?

– Ойру забрали стражи Первого совета, прямо вот следом за тобой, и что с ней, где она – ничего не знаем. Травник сказал… – Диланта закусила губу, и Лита подумала: а знала ли Диланта, кем на самом деле является Травник? – Сказал, ищет он ее, но пока не может найти.

Лита помотала головой. Она видела, какой властью обладает ее отец и как вместе с тем он беспомощен. Но неужели же настолько, чтобы не найти в застенках сестру?

– Я всегда думала, что Ойра ваша дочь, – прошептала она.

– Да и мы так думали, – вздохнула Диланта, вытерла сухие глаза. – Махонькой девочкой она к нам попала, испуганная, худая, все пряталась по углам, всего боялась…

Они помолчали.

– А Харза?

– Убежал он. Недаром такое имя носит. Как тебя забрали, мы сильно бояться стали. Потом Травник приехал, Тессу с малышкой забрал, куда увез – не знаю.

– За Арыцкий перевал. Там храм Всех богов в горах, мама жрицей станет.

– Вот как. – Диланта сжала губы, горькая складка залегла у рта, но тут же будто спохватилась, погладила снова Литу по голове и продолжила рассказывать: – А потом уж, дня через два, приехали снова. Как увидели мы, кто пожаловал, Ойра заднюю дверь открыла и велела Харзе в лес бежать и там затаиться.

– Почему же она сама не убежала?

– Не успела, замешкалась, от него беду отводила. Всяк свое дитя сперва спасает, хоть рысь, хоть лось, хоть человек.

Она замолчала. Лита вспомнила, как смотрел на нее отец, когда она стояла на суде. Как сжал побелевшие губы. Почему он не выхватил меч, не попытался ее спасти? Он ничего не сделал.

«Я человек долга».

«Значит, ты не мой отец!»

Даже сейчас ей было больно от этого их разговора. Он ее, конечно, спас. Она не поверила, а он спас. Принес в жертву Флон. Лита вспомнила, что он что-то сунул ей в руку на берегу, а она не глядя положила эту вещицу в карман туники. Сейчас достала. Это был браслет на ногу – тонкая цепочка с милевировой подвеской в виде солнца. Внутри солнца горела молочно-белая бусина, она переливалась ярко-голубым и приглушенно-зеленым. Отец сказал, что это знак возвращения, что он поможет ей вернуться. Значит, он хочет, чтобы она вернулась.

Лита надела браслет на левую ногу. Она чувствовала себя так, будто плыла под водой, глубоко-глубоко. Все звуки и запахи были приглушены, все краски поблекли, лица размылись. Диланта постелила ей на их с мамой и Кассионой кровати, укрыла лоскутным одеялом, Лита уснула мгновенно.

И покатилась солнечная голова

По свежевыструганным доскам помоста,

И золото волос обматывало ее,

Становясь алым от крови…

Прямо к моим ногам.

Я взяла ее, подняла, я убрала волосы с лица

и увидела, что это —

моя голова.

– Тише, тише, милая, что кричишь ты так? Нет тут никого, только я… что за Флон ты зовешь, кто такая, почему мучает тебя?

Лита перевела дух. И, сама того не желая, рассказала все еще раз, но уже без слез, а сухо и просто, как о погоде. Диланта долго молчала.

– Значит, смерть она за тебя приняла. И от казни тем спасла. Обычай такой древний есть, знаешь? Если кто вместо приговоренного согласится смерть принять, то вроде как освобождает от наказания.

Лита кивнула. Советник Таир сказал ей это. Только не верит она. Не верит, что Флон сама. Ей просто приказали. Ты – вечная, служи своей хозяйке, иди за нее на плаху. Поэтому сейчас на ноге у Литы знак возвращения, в голове – смута, а сама она не во дворце, а здесь, в лесном доме, опять ослушалась, не сделала, как было велено, выпрыгнула из лодки, не поплыла в Лавнию, подвела отца.

– Диланта, почему псарня пуста?

– Забрали собак у нас, перевели в другое хозяйство. Принесли какой-то указ от Первого совета. Сказали, что не можем мы больше растить священных ралинов, мол, недостойны. Ничего я не поняла из их слов, деточка. Сванти так выла, а Грул, тот вообще… кинулся на этих… убили его, стрелой прямо в глаз. Меткие.

Но у Литы не было сил горевать о собаках.

– Где Вальтанас и Харза?

– В лесу. Охотятся они. Иначе что же нам есть? Из Харзы отличный охотник получился: и зверя выследить может, и стреляет без промаха. Не зря он носит свое имя. Ну а Вальтанас силки ставит да на подхвате у внука.

Диланта помолчала, кусая губу, будто не решалась сказать, но Лита поторопила ее:

– Все говори мне. Неужели ты думаешь, что я теперь чего-то боюсь?

Диланта усмехнулась:

– Ой, милая, да самого страшного ты еще и не видала! Все живы у тебя, и много кто о тебе печалится.

– Я смерти своей в глаза заглянула, – нахмурилась Лита.

– Так и что? Думаешь, одна ты такая? Да не об этом я… слушай. Как узнала я в городе, что случилось с тобой, я домой побежала. Так бежала, что ребра у меня все ломило, чуть сердце не выпрыгнуло. А дома знаешь кто ждал меня?

– Кто?

– Псина твоя.

– Солке?!

– Да. Приполз, грязный, как бес, лег у крыльца и плачет, плачет.

Лита вскочила:

– Где он?

– Да куда ты? На охоте он, с Харзой. Хорошо еще, пришел после того, как ралинов у нас забрали, а то б увидели его, бракованного, вмиг бы стрелу в глаз получил, быстрее Грула бы с ним разделались. Ждет он тебя очень. Каждый день у крыльца сидит, в лес смотрит.

У Литы намокли глаза. Выжил ее малыш! Сам дорогу домой нашел, и ждет теперь, и верит, что она вернется.

– Когда же они придут?

– Скоро уже, скоро.

Вечером они вчетвером сидели за столом, который теперь, без Тессы, Ойры и Кассионы, казался еще больше. Два старика и два подростка. Вальтанас сильно изменился: прибавилось седины и морщин. Или это она отвыкла от него за то время, что жила во дворце? Но вот кто точно изменился, так это Харза. Он вытянулся, но стал сутулиться и все время щурил глаза, будто стараясь сдержать то ли слезы, то ли рвущуюся наружу злость. На ужин была похлебка из свежепойманной куропатки и каких-то кореньев. Солке забрался под стол, положил голову на ступни Литы. Он чуть не снес ее, когда ворвался в дом, облизал с ног до головы и не отходил потом ни на шаг. Это развеселило и Вальтанаса, и Диланту, но только не Харзу. Он отводил глаза, стоило ей взглянуть на него, и Лита никак не могла поймать его взгляд.

Почему он не смотрит на нее?

Почему не сказал ни слова?

После ужина стемнело, и Диланта зажгла лампы. От их света по всей комнате пролегли густые длинные тени. Харза вышел из дома, оставив грязную посуду на столе, и Лита, быстро глянув на Диланту, пошла за ним.

«Мы с ним, как два лесных зверя, крадемся по следу обид и недомолвок, будто забыли слова и что можно просто поговорить, будто ждем, затаившись, кто первым нападет».

Первым напал Харза. Он спустился с крыльца и зло прошептал:

– Все из-за тебя!

Солке коротко и тревожно гавкнул. Лита положила руку ему на загривок.

– Из-за меня?

– Обязательно надо было таскаться в этот чертов город?

– Откуда я знала…

– Надо было знать! Надо было догадаться, что если нас тут спрятали, то не просто так!

– Да? – вскипела Лита, чувствуя, как усталость, злость, страх, отчаянье, ужас пережитого затопляют ее и выплескиваются криком. – А ты вот прямо сразу понимал, что нас здесь именно прячут? Что мы не просто так тут живем?

– Можно было догадаться!

– Значит, я такая глупая, я не догадалась!

– Потому что ты всегда думаешь только о себе! Все вы! И твой отец, и мать…

– Не трогай моих родителей!

– О, ну да, конечно, ты же у нас особа царских кровей!

– Да при чем тут…

– …А мама моя… – Харза всхлипнул. – Свою жену он отправил за перевал, спас, прикрыл, а мою маму!..

Голос Харзы взвизгнул, пресекся, он заплакал.

– Что с Ойрой? – спросила Лита, хоть и знала ответ. Она подошла к Харзе ближе, Солке лизнул его руку.

– Ее забрал Первый совет! Связали ее и увели. А ты что думала, пожалеют? Они пытали кого-то, какого-то маячника, он выдал ее, и ее теперь тоже будут пытать, а потом убьют!

– Прекрати! – задохнулась от ужаса Лита. – Что ты такое говоришь! Никто ее не убьет!

Харза ее не слушал.

– Как тебя не убили, да? Почему он не спас ее, не отправил вместе с твоей мамой, ведь она же его сестра! Они так и сказали, когда пришли ее арестовывать!

Лита притянула к себе Харзу. Впервые в жизни они стояли обнявшись, и оба плакали. Потом Харза чуть отстранился, вытер слезы и спросил:

– Ты знала?

– Про Ойру? Да. Ярсун сказал мне.

– Почему ты мне не сказала? – взревел Харза.

– Я не успела. Я… не знаю, все случилось так быстро, а потом меня забрали, и оказалось все так запутанно.

– Ты должна была мне сказать!

– Я не имела права.

– Ты такая же, как они.

Он хлестнул веткой по траве и пошел прочь.

– Харза!

– Не подходи ко мне! Вы все нас предали!

Лита не стала ничего отвечать, развернулась и пошла в дом. Солке стоял, смотрел то на нее, то на Харзу, будто не мог решить, кто больше нуждается в его утешении, но Лита позвала:

– Солке, домой.

И он пошел за ней.

Лита не могла уснуть, смотрела в потолок, ждала, когда вернется Харза. Ее пестрое одеяло стало ей мало, зато места на кровати без мамы и Кассионы было вдоволь. Как жить с такой болью? Куда ее спрятать, чтобы она не вылезала каждый раз слезами или криком? Лита потрогала браслет на ноге. Отец дал ей знак возвращения. Он хотел, чтобы она вернулась, чтобы они снова были семьей. Но разве это возможно? И куда ей идти теперь? Здесь ее найдут. Они нашли маячника Ярсуна, пытали его, они схватили и прячут от всех Ойру. Как только они узнают, что она не села на корабль на мысе Мулф, они примчатся сюда, и тогда…

Лита провела рукой по одеялу. «К маме. Я пойду к маме. Притворюсь нищенкой. Кто узнает меня в далеком храме за Арыцким перевалом? Я снова увижу маму и Кассиону, мы будем жить там вместе, и никакой отец нам не нужен. Отец…» Она распахнула глаза. «Иди туда, где тебя знают, но не ждут», – он велел ей идти к маме! Тогда она не поняла, но что еще могут значить эти слова? Есть только два места на всей Альтиде, где ее кто-то знает, – этот дом и храм, в котором живет мама. Но про этот дом знают, а про храм, про маму – нет. Первый совет считает ее погибшей пятнадцать лет назад. И она не может ждать ее, вести до храма Всех богов идут очень-очень долго. «Значит, он все же боялся отправлять меня в Лавнию, не хотел, чтобы я покидала Альтиду. Он ослушался Первого совета. Снова».

Тихо скрипнула дверь, прокрался в свою комнату Харза. Лита закрыла глаза и уснула, почти успокоенная.

Сборы в дорогу

Наутро Лита сказала Вальтанасу и Диланте, что уходит. Они долго ее отговаривали, убеждали, что Травник все решит, «он всегда все решает, он придумает», «дождись его, в конце концов, пусть он сам отвезет тебя к маме, туда же идти много-много недель, ты не справишься, сгинешь в лесу», «да ты хоть знаешь, какие звери там водятся, один снежный волк чего стоит, хоть Солке пожалей», «мы не можем потерять еще и тебя»… Под их причитания она выбрала заплечный мешок, положила туда свернутое одеяло, бурдюк с водой, запасную одежду. Спросила Диланту:

– Дашь мне какой-нибудь еды в дорогу?

И снова вызвала бурю негодования и протестов. Она не отвечала на них, она все решила. Диланта резко встала и ушла на кухню, загремела горшками. Она принесла ей два тряпичных свертка, они были еще теплые.

Лита поблагодарила, убрала в мешок. Вальтанас вышел из дома, сердито хлопнул дверью. Лита грустно улыбнулась Диланте и пошла в свою комнату. Там она села за стол и, как смогла, нарисовала по памяти карту Альтиды. Она часто разглядывала ее в кабинете у отца и в учебной комнате Фиорта, хорошо запомнила. Ей предстоит долгий путь через леса и горы, надо идти через деревни, чтобы было где попросить еды. На картах они были обозначены как Лесной предел.

Потом Лита открыла шкатулку, которую отец подарил маме давным-давно. Подержала в руках сережки с ярко-красными камешками и колье – с темно-синими. Рал и Айрус – мамины покровители. Потом увидела любимый мамин браслет – тонкое милевировое кольцо с четырьмя камнями: красным, изумрудным, темно-синим и прозрачным. Знак четырех богов. Надела на руку. Он был велик для запястья, и Лита заскользила им вверх по руке. Выше локтя он встал как надо: обхватил крепко, но не давил. На дне шкатулки она нашла горсть монет и сунула их вместе с рубиновыми серьгами в кошель. Мама простит ее, а без денег такую дорогу не одолеть. Потом она открыла сундук и выбрала теплый плащ самого насыщенного древесного оттенка. Накинула на плечи, спрятав браслет.

Зашла в кладовку, где Диланта хранила травы, собранные отцом. Пучки мальпига и ахилии висели рядами вдоль стены, сушились. На полке лежали мешочки с уже измельченной травой. Лита по запаху определила, где какие, взяла по одному мешочку каждой. Мало ли что ждет ее в пути, и хотелось верить, что травы родных холмов помогут в случае чего.

Пора.

Она вышла из кладовки, плотно закрыла дверь. Сказала Диланте и вернувшемуся Вальтанасу:

– Пойду попрощаюсь с четырьмя ралутами, – и вышла поскорее из дома. Невозможно было смотреть им в глаза. Что за рок у нее такой – все ломать и со всеми прощаться?

Она погладила стволы любимых ралут, прижалась сначала к одной, потом к другой, третьей. Когда подошла к четвертой, услышала шорох за спиной, резко обернулась. Перед ней стоял Харза.

Стоял и смотрел, спокойный, повзрослевший. Давно ли он распугивал коз, чтобы она бегала за ними по всему холму?

– Зачем ты уходишь?

Харза был первым, кто спросил ее об этом. Ни Диланта, ни Вальтанас не подумали задать такой простой вопрос. Солнце медленно плыло к краю леса. Теперь Лита видела в нем только солнце. Огненный шар, огромный и далекий. И уже не могла разглядеть сверкающие колесницы Рала. Она подумала о том, как много приобрела, живя во дворце, и как много потеряла. Надо было ответить Харзе.

– Потому что… потому что здесь от меня одни только беды. Знаешь, Харза, я бы не хотела умереть при рождении, но я бы хотела умереть в день своей казни. Чтобы это я умерла, а не Флон. Потому что все хорошее, что было со мной, кончилось там, около плахи, и ничего хорошего уже не будет!

Она выпалила это на одном дыхании.

– Глупо так думать, – буркнул Харза.

– Я пойду за Арыцкий перевал, найду маму с Кассионой, – продолжала она.

– Я пойду с тобой. Раз я не могу спасти свою…

– Нет, Харза, – сказала Лита как могла ласково и взяла его за руку. – Если ты уйдешь, кто позаботится о Диланте и Вальтанасе?

– Ты скучаешь по ней? – выпалил Харза. – По своей маме?

– Я… мне так плохо без нее! – Лита сцепила зубы, чтобы не расплакаться. Все, что она держала внутри себя, под замком, все эти дни, все, что надо было сказать отцу, вдруг прорвалось сейчас: – Очень плохо! Если бы она была здесь, со мной, ничего бы этого не случилось, и она никогда бы не сказала таких слов, которые он…

– Что он сказал?

– Ничего, – моментально выпрямилась Лита. – Я не хочу об этом говорить.

– Этот взгляд называется «я – царевна Альтиды», – проворчал Харза.

– Я никто. И если ты хочешь пойти со мной… захвати теплый плащ!

Диланта смотрела им вслед. Двое детей, что выросли в ее доме, которых она вынянчила, о которых заботилась, считая внуками, хотя ни один из них не был ей родным по крови. Они уходили, хотя еще не пришло время. Но они уходили, потому что нельзя по-другому. Диланта смотрела на них и шептала молитву:

– Да скроет лес ваши следы, да хранят вас все боги в пути. Пусть земля утешит и накормит, небо спрячет и напоит.

Вальтанас вышел на крылечко. Спины Литы и Харзы еще мелькали между деревьев.

– Она истинная дочь своей матери, – проворчал Вальтанас, – так же упряма в своих решениях!

– Она истинная дочь своего отца, – вздохнула Диланта, – она ищет правильное.

– Плохо то решение, которое можно изменить.

– Но все-таки лучше, чем никакого.

– Иногда самое правильное решение – это сидеть и ждать, – сказал Вальтанас и начал обуваться.

– Куда ты?

– Перевезу их на тот берег. Они сами не знают, куда идут, хоть и смотрят в карту. Если не переплыть реку, все тропинки приведут обратно в город.

Диланта спрятала улыбку и погладила мужа по спине.

Две башни на берегу

Лита и Харза остановились на привал уже в сумерках. Раньше они никогда не были в лесу по ту сторону реки (да и вряд ли бы оказались, не перевези их Вальтанас), но он был так похож на их, знакомый с детства, что им обоим было хорошо и спокойно. Лита насобирала хвороста, развела костер, Харза поставил силки. Солке погонял белок, но поймать ни одну не смог и выпросил у Литы кусочек вяленого мяса. Поужинали лепешками и сыром, которые дала в дорогу Диланта.

– Ты хоть знаешь, куда идти, Ли?

– На северо-восток.

– Ясно.

Она опять подумала, зачем взяла с собой Харзу? Почему позволила ему пойти? И поняла, что ей просто было страшно совсем одной и что без него она бы не выдержала этого пути. А еще потому, что, когда они поругались при первой встрече после казни, она будто наконец-то проснулась, поверила, что жива.

Утром в силки попался кролик, и Лита отвернулась, чтобы не смотреть, как Харза вспарывает ему брюхо. Он усмехнулся:

– Привыкай.

Харза сварил похлебку, предложив поберечь сыр, угостил Солке требухой, а шкурку повесил сушиться.

– Сошьешь себе шапку. Когда пойдем через Арыцкий перевал, она тебе пригодится. А может, на целый плащ наловим.

Лита через силу кивнула.

Они шли весь день, останавливаясь только поесть и перекусить. Кроличью шкурку Харза нес на палке, и Лита каждый раз вздрагивала, когда бросала на нее взгляд. На второй день вышли из леса и увидели, что горы стали ближе.

– Ух ты! – воскликнул Харза и тут же сказал нарочито небрежно: – Интересно будет посмотреть на них вблизи.

– Нам надо постараться обойти их понизу, у подножья. Нет смысла лезть наверх: там холодно и, наверное, опасно.

– Нам везде опасно сейчас, – хмыкнул Харза, но больше спорить не стал.

Холмы будто встали на цыпочки, подросли, потянулись в небо и застыли горами. Лита запыхалась с непривычки, лямки дорожного мешка давили на плечи. Харза шел как ни в чем не бывало, крутил головой, и Лита заметила восторженный блеск у него в глазах. Усмехнулась. Харза, конечно, никогда в жизни не признается, но, похоже, он всегда мечтал увидеть горы вблизи.

Солке тревожно ворчал, косясь на горы. Вдруг Лита увидела на одном из уступов силуэт крупной собаки. Она стояла против солнца, и цвет шерсти было не разглядеть, но она была выше Солке и шире в груди. Мощные лапы упирались в каменную площадку. Зверь смотрел куда-то вдаль, не замечая путников внизу. Но Солке не смог удержаться и зарычал. Зверь опустил голову, развернулся и скрылся. Лита успела заметить, как блеснула на солнце его белоснежная шерсть.

– Снежный волк! Ты видел, Харза? Там был снежный волк! – Она потрепала Солке. – Если Вальтанас прав, то ты встретил своего сородича, Солке.

Солке в ответ коротко гавкнул.

На следующий день они переправились через горную речку, узкую, но бурную, и снова оказались в лесу. Это был уже другой лес, глуше и темнее, чем их родной. Деревья стояли в сером тумане мха, высокие папоротники поднимались до пояса. Наверное, здесь и живет Гета. Зимний северный ветер шагал по кронам, и Лита радовалась, что Тимирер направляет их. Ему она верила.

– Тропа вроде бы стала шире, – сказал Харза на пятый день пути.

– Да, вижу, – отозвалась Лита. – Может, какая-нибудь деревня близко.

– Так странно, правда?

– Что?

– Ну… мы жили всю жизнь и не знали, что рядом с нами есть какие-то деревни.

– Пять дней пути – это для тебя «рядом»? – удивилась Лита.

– Ну ладно, не рядом. Но что они в принципе есть. Будто только город, и все.

– Папа… – Лита запнулась, но все-таки продолжила, выговорила: – Папа рассказывал, что раньше на Альтиде было четыре прекрасных города, но во время войны их разрушили. И жители, те, что не погибли, разбежались кто куда, а потом основали поселения.

На следующий день они вышли к большой реке. Лита достала свою карту. Да, чтобы попасть в Лесной предел, где много деревень и можно помыться, отдохнуть и узнать поточнее дорогу в горы, им нужно перебраться на ту сторону.

– Что будем делать? – спросил Харза.

– Может быть, где-то есть мост? – ответила она неуверенно.

– Давай поищем. Ты иди влево, а я – вправо. Только далеко не уходи. И давай все время перекрикиваться, чтобы не потеряться.

– Хорошо.

Они разошлись каждый в свою сторону, то и дело окликая друг друга. Берег реки был пологим, заросший низким кустарником, приходилось продираться сквозь него, и Лита быстро устала.

– Лита! Сюда! – услышала она и с облегчением повернула назад.

Она нашла Харзу на каменной площадке, уходившей в реку. По обеим сторонам площадки высились высокие сторожевые башни. В воде кое-где торчали полуразрушенные столбы.

– Что это?

– Похоже, здесь когда-то был мост, – сказал Харза. – И, наверное, даже переправа – видишь, каменная дорога уходит прямо в воду.

– Но почему его разрушили? Зачем?

– Да, странно. Разрушенный мост, сторожевые башни… Такое ощущение, что раньше это место хорошо охраняли, но вот почему разрушили… Может, не стоит туда соваться?

– Но нам надо на ту сторону! Смотри, тут полно бревен, давай свяжем плот!

Харза покачал головой и пошел внутрь одной из башен. Ее дверь была приоткрыта, но заросла травой. Харза примял ее, прежде чем войти. Лита постояла немного и двинулась следом. Внутри было сыро, пусто, но не темно: сквозь щелястый потолок пробивался дневной свет.

– Поднимемся? – тихо спросил Харза и показал на ступеньки.

– Если они под нами не рухнут.

Они осторожно начали подниматься. Старые ступени устало скрипели под их ногами. Наверху была открытая площадка, огороженная высоким бортиком. В центре ее чернело забытое костровище.

– Что же здесь было? – спросил Харза шепотом, будто боясь спугнуть местных духов.

– Сигнальный огонь, – поняла Лита.

Она вспомнила, как Пенелас на уроках истории рассказывала, что во время войны Гиор приказал построить сигнальные башни по всей стране. На них всегда находились дозорные и, если замечали вражескую армию, разжигали огонь. Его видели в другой сигнальной башне и передавали сигнал дальше – до самого города.

Лита обернулась к реке. Она была не просто широкой – могучей – и несла свои воды ровно, властно, и каждый, смотревший на нее, понимал: Айрус не даст пройти через эту границу никому, кто ей не по душе. Может быть, именно в этой реке утонул брат Флон… На том берегу Лита разглядела еще одну башню – тоже, кажется, забытую, покинутую.

– Почему же разрушили? – опять спросила она, но Харза только пожал плечами:

– Война кончилась, и некого больше бояться.

Лита кивнула: да, так и есть.

– Построим плот? – спросила она.

Харза кивнул и начал спускаться. Внизу он подошел ко второй башне – ее дверь висела на одной петле, и, взявшись вместе, они смогли ее оторвать. Лите показалось, что переплывать широкую реку на двери опасно, но Харза сказал:

– Мы не умеем вязать плоты, и веревки у нас нет. А дверь добротная, крепкая. Надо только найти что-то вроде весел, – и он подобрал с земли обломок доски.

Харза оказался прав: из двери вышел отличный плот, и, поборовшись с течением, они все-таки сошли на другой берег. Там стояла еще одна покинутая сторожевая башня, а за ней – деревня.

Заплаканные деревни

Когда-то это была, наверное, большая и богатая деревня, но сейчас на всех домах и улицах лежала печать запустения и нищеты. Будто жители изо всех сил боролись с постоянным стихийным бедствием, а потом устали и бороться перестали. Пусть идет как идет. Когда-то высокий забор обвалился, ров перед ним осыпался и зарос травой. Многие дома стояли пустыми. А еще деревня была какая-то слишком притихшая. Все ставни на окнах закрыты, все двери заперты. Не ходят по дворам куры, не бегают по улицам дети. Но чувствовалось, что за чужаками следят, смотрят в крохотные темные окна.

– Люди здесь не слишком-то дружелюбны, да? – сказал Харза.

– Они будто чего-то боятся…

Вдруг из одного дома вышла высокая женщина в тунике из грубой серой ткани и в теплом плаще с аккуратными заплатками. На вид она была чуть старше Ойры. Она преградила им путь и сказала:

– Я старейшина деревни Вигла. Кто вы и что вам нужно?

– Старейшина? Вы? – не сдержалась Лита, так удивительно ей было, что деревней управляет женщина. В городе все иначе: в городе ей, девочке, даже не разрешалось садиться рядом с отцом и братом во время трапез.

– Я, – усмехнулась старейшина.

Она приподняла брови, ожидая ответа на свой вопрос.

– А… о, мы просто идем мимо, – пробормотала Лита. – Нам нужно в горы. К Арыцкому перевалу.

– Как вы преодолели реку?

– На плоту. Мы выломали дверь из сторожевой башни на том берегу. Она осталась там, можете посмотреть.

Вигла помолчала, разглядывая их, и особенно внимательно – притихшего Солке. Потом сказала:

– Пойдемте в дом, в это время года на улице небезопасно.

Лита и Харза переглянулись и пошли следом за Виглой к большому обшарпанному дому. На пороге они оба помедлили, но Вигла сказала нетерпеливо:

– Ну же, входите.

Это был самый бедный дом, который Лите приходилось видеть. Только стол со скамейками, и то не покрытый скатертью, топчан, сундук да печь – вот и все убранство.

– Голодные? – спросила Вигла и, не дожидаясь ответа, усадила их за стол, налила в глиняные миски жидкую похлебку и дала по лепешке. Солке, устроившийся на пороге, получил выловленную из горшка кость.

– Итак, вы идете в горы, – проговорила старейшина. – Путь нелегкий. В Лесном пределе много деревень, и везде вас покормят, хоть и не всегда досыта. В это время мы сами голодаем.

– Но почему? – удивилась Лита. – Разве лес не кормит вас?

– Лес кормит, хвала Гете, но его дары не бесконечны.

– Почему же вы не заведете кур и коз, чтобы всегда было молоко, сыр и яйца?

Старейшина улыбнулась:

– Ты, я вижу, умная девочка, но не думай, что мы тут дураки. Конечно, все это у нас есть, просто сейчас… сейчас лучше спрятать даже то малое, что есть.

– Почему?

– Потому что скоро придут урфы.

– Урфы?

– Вы о таких и не слышали, да? Из Золотого города идете?

Лита и Харза кивнули.

– Они приходят из-за гор – страшное племя, ни на кого не похожие, дикие, жестокие, убивают всех, кто по доброй воле не отдает им то, что они хотят.

– А чего они хотят?

– Еду. Не знаю, где они живут, но говорят, будто и дома у них нет, будто выползают они прямиком из царства тьмы и туда же тащат наших коз и кур, а то и детей.

– Детей?!

Старейшина кивнула.

– Они сжигают наши дома, если мы пытаемся спрятаться, поэтому уж лучше отдать что есть. Урфы делают набеги дважды в год: весной, когда у них кончается еда, они приходят, чтобы забрать наших кур, коз, собак, а иногда и младенцев, и осенью – чтобы забрать все то, что мы вырастили за лето в своих садах.

– Почему вы не сопротивляетесь?

От брошенного равнодушно «а иногда и младенцев» ее замутило. Она вспомнила Алоику и ее малыша, которому помогла появиться на свет. Значит, если бы они жили здесь, и его могли бы забрать урфы, если в деревне не останется коз и собак?

– Почему вы отдаете им все? Надо бороться!

– Бороться… Мы боролись. Мы строили оградительные стены, разбирая свои дома, потому что больше строить было не из чего, но урфы хитры и умеют воевать. Это все, что они умеют. А все, что умеем мы, – это выращивать орехи и яблоки да детей рожать. Когда самые сильные и храбрые мужчины нашего селенья погибли, мы стали убегать и прятаться в лесах. Гета защищала нас, но нам нечем было платить ей за защиту, а у урфов звериный нюх, от долгой охоты они становятся еще злее.

– Вы должны были послать гонца к царю Эрисорусу, – проговорила Лита. Ей было трудно дышать из-за молотов, что били внутри ее головы. Она вспомнила, где слышала это слово – «урфы». Это из-за них Флон попала в вечные.

– Мы посылали. Во дворце нам ответили, что подобными делами занимается Первый совет, а Первый совет…

– Что?

Вигла вздохнула, будто собираясь с духом, прежде чем ответить:

– А Первый совет сказал, что наша деревня уже год не платит налогов, а значит, не имеет права на помощь.

– Но вам же нечем платить!

– Разве Первому совету есть дело до таких мелочей?

Лита встала из-за стола, отошла к двери, будто так слова Виглы станут менее беспощадными.

– Будьте осторожны: совсем скоро урфы выползут из своих нор, лучше не попадаться им на пути.

Лита кивнула, погладила Солке, ища у него утешения, и посмотрела на Харзу. Тот доедал похлебку, брови его были нахмурены. Он делал вид, что его это не касается. Но Лита хорошо его знала. Она поблагодарила Виглу за обед, спросила, чем они могут отплатить, и услышала:

– Помолитесь богам, чтобы урфы этой весной дошли до нашей деревни сытыми. Мы еле пережили зиму после их осеннего набега, нам почти нечего им дать.

Лита серьезно кивнула.

В следующую деревню они пришли через полдня. Она была больше первой и не такой испуганной. Во дворах ходили куры, дремали на солнце собаки, но детей видно не было. Солнце припекало совсем по-весеннему, и Лита подумала, что в это время их ралутовый лес особенно прекрасен. Здесь старейшиной тоже была женщина. Она оказалась не такой приветливой, как Вигла, сунула Лите в руки две лепешки, попросила помолиться за них перед богами, когда доберется до храма, и не предложила остаться, хотя день клонился к вечеру, солнце уже цеплялось краем за макушки деревьев. Почему-то ни Лита, ни Харза не посмели попроситься на ночлег и послушно ушли из деревни.

– Давай не будем заходить далеко в лес, – сказал Харза, – переночуем где-нибудь тут.

Лита кивнула. Ей было страшно. Урфы… Почему ни отец, ни Фиорт, ни учителя никогда о них не рассказывали? Ведь эти деревни не так уж и далеко: им с Харзой понадобилось всего шесть дней, чтобы дойти до первой.

– Тихо! – сказал вдруг Харза, хоть она и так молчала.

– Что?

– Слышишь?

У Харзы был очень острый – куний – слух, а Лита, как ни вслушивалась, не могла понять, что его насторожило. Харза вернулся к деревне, спрятался за забором, заглянул в щель между кольями. Оглянулся и махнул: иди сюда. Лита подошла, тоже прильнула к щели. И почти сразу отпрянула. Положила руку Солке на голову, чтобы тот не вздумал лаять.

В деревню входили двуногие звери с каменными лицами. Они остановились посреди вечереющей улицы, один из них что-то рявкнул неразборчиво, деревня ответила молчанием. Что было дальше, Лита узнать не смогла – Харза рванул ее за руку, потащил в лес.

– Стой, погоди, куда мы…

– Подальше отсюда!

Они бежали, пока не кончилось дыхание, без тропинок, сквозь заросли, боясь, что так шумят, и не в силах остановиться, и наконец скатились в овраг, поросший диким виноретом. Отдышались, не глядя друг на друга.

– Это были урфы? – спросила наконец Лита.

– Если да, то я понимаю, почему их так боятся и готовы все отдать, – прохрипел Харза. – Это же демоны, Лита!

Лита молчала. Она не знала, что сказать. Звери на двух ногах, каменные лица, а голос… ее передернуло.

– Я хочу уйти как можно дальше, – сказала она.

– Нет, надо остаться здесь. Мы не найдем тропинку в темноте, а кто знает, на что они способны.

– Съесть одиноких путников, например, – пробормотала Лита.

– Вот именно.

Он снял плащ, расстелил его на крохотном пятачке, где не рос винорет, и они сели, прижавшись спинами. Есть не хотелось, спать было страшно.

Деревня Таура

По деревне, куда они пришли еще через день, бегали малыши, свободные, шумные, чумазые. Они останавливали свои игры, увидев Литу с Харзой, провожали их взглядами, перешептывались и шли следом.

– У нас свита, – усмехнулся Харза. – Вспомни прошлые времена, о царевна!

Лита не ответила.

– Интересно, какие здесь взрослые? Будут ли так почтительны?

«Заткнись, Харза», – хотела сказать Лита, но не стала.

Харза всегда болтал без удержу, когда нервничал.

«Почему не нервничаю я? – подумала Лита. – Я уже не царевна, да и вряд ли в этой деревне кто-то знает о том, что царевна была».

Вдруг из дома, мимо которого они проходили, донесся стон, полный такой боли, что Харза схватил Литу за руку. Малыши, маршировавшие следом, остановились, сбились в кучу. Из дома выскочил испуганный мужчина, потный и красный, крикнул в толпу детей:

– Сива! Беги к бабушке, твоя мама рожает! Пусть срочно придет, что-то худо ей!

Лита остановилась. Не ее это дело – роженица в чужой деревне. Однажды она уже помогла женщине родить… Но против воли тело ее качнулось к дому.

– Я могу помочь, – сказала она и услышала, как выругался шепотом Харза.

Мужчина загородил ей дорогу:

– Кто ты такая?

Лита не знала ответа на этот вопрос, не могла сообразить, что сказать. Зато Харза мог и тут же затараторил:

– Мы с сестрой в лесу заблудились, четыре дня скитаемся, нам бы поесть…

– Не до вас мне! Идите к старейшине! – Он даже не глянул на Харзу, напряженно всматривался в конец улицы, где скрылся его сын Сива, но то и дело оглядывался на дом, где заходилась в крике и стоне его жена.

– Пойдем, Лита, – дернул ее Харза.

– Я могу помочь.

Но Харза крепко взял ее за руку.

– Ну же, Ли. Своих забот полно.

Она дала ему себя увести, хотя стон перешел в вой.

– Ну и где нам искать их старейшину? – проворчал Харза.

– Что? – Лита будто еще слышала стон роженицы. – А, старейшина… Давай спросим.

Она тут же поймала за руку проходившую мимо девушку.

– Где живет старейшина?

– Вон ее дом. А вы кто такие?

– Просто странники, – улыбнулась ей Лита.

Они поспешили к указанному дому, девушка хмыкнула им вслед.

– Мы как «те, кто приходит по ночам», – сказал Харза. – Странники.

– Не знала, что еще сказать.

– Мне нравится. Хотел бы я быть среди них, как…

– Как твой отец?

Вопрос сам сорвался с губ, Лита не успела его удержать. Харза нахмурился, сделал вид, что отряхивает штаны.

– Я не знаю, кто мой отец, – сказал он. – Был маленьким, придумывал, что он один из них, – Севруджи, например, или еще кто… Но я больше не ребенок, чтобы верить в мамины сказки.

– Почему же это не может быть правдой? – осторожно спросила Лита.

Харза не успел ответить, их окликнули со ступенек дома, перед которым они стояли:

– Добрый путь! Кто вы и зачем пожаловали?

На крыльце они увидели высокую пожилую женщину в бедном, но опрятном платье. Она вытирала полотенцем руки и смотрела строго. Лите сразу вспомнилась ее наставница Пенелас.

– Мы просто мимо идем, увидели вашу деревню, дай, думаем, заглянем, вдруг тут живут добрые люди, накормят голодных, – затараторил Харза.

Женщина усмехнулась:

– И куда же голодные держат путь?

Харза опять не дал Лите рта раскрыть:

– Мы за Арыцкий перевал идем. Сестру мою в тамошний храм отправили служить богам.

Лита вспыхнула. Мало того что он выдал, куда они идут, так еще и все теперь будут пялиться на нее, будущую жрицу! И правда, женщина с любопытством посмотрела на Литу, спросила:

– Что ж вы без провожатых?

– Так был провожатый! Здоровый такой детина! Медведь его задрал.

– Медведь? В это время года?

– Вот и мы не поняли, откуда он взялся! Еле ноги унесли! А провожатый наш… вот. Сестра до сих пор в себя прийти не может, видите, все молчит.

Лита мысленно обозвала Харзу всеми известными ей ругательствами.

– А что за пес с вами? – спросила женщина.

– Так это… в храм велели отвести. Он послушный, не бойтесь.

– Как все ралины, – кивнула женщина. – Только порченый ваш подарок богу Ралу.

Лита положила руку на шею Солке.

– Уж какой есть, – развел руками Харза.

– Что ж… – женщина медленно перевела взгляд с Харзы на Литу. – Покормим, чем можем, заходите. Меня зовут старейшина Таура, потому что наша деревня так называется – Таура. Старейшины всегда берут себе имя той деревни, которой управляют. Так детям проще запоминать…

«Детям», – толкнулось внутри Литы.

– Простите, – сказала она неловко. – Мне надо в туалет.

– О, заговорила! – выдохнул Харза.

Старейшина посмотрела на нее исподлобья:

– За домом.

– Спасибо.

Лита поспешно обошла дом, замерла на углу, а потом перелезла через забор и побежала что было сил к дому, где продолжала мучиться в родах женщина. Солке мчался рядом, думая, что это веселая игра.

Притихший сын роженицы сидел на ступеньках, испуганными глазами уставился на Литу.

– Пришла бабушка?

Он помотал головой. Потом всхлипнул:

– Я ее не нашел. Папа пошел сам искать.

– Ясно.

Лита огляделась. Узкая дверь вела в дом. Если она сейчас войдет, но не справится, если женщина или ребенок умрут, ее, наверное, забьют камнями потом или на вилы насадят.

– Мама умрет? – поднял на нее испуганные глаза Сива.

– Я не знаю, – пробормотала Лита. – Но мы постараемся, чтобы все хорошо было. Слушай… а ты можешь воды мне принести? Я попробую помочь, ладно?

Женщина была молодая, высокая, она металась по комнате, как зверь. На Литу взглянула мутными глазами, прохрипела:

– Не могу больше.

Большой живот она обхватила руками, будто хотела разорвать на части.

– Ничего, ничего, конечно, можешь, – сказала Лита и положила руку женщине на поясницу. – Как тебя зовут?

– Ивка.

– Ивка – красивое имя. Давай-ка, Ивка, мы с тобой вот так присядем, на корточки, да? Помочь надо малышу твоему, садись, давай…

Схватка надвигалась стремительно, и Ивка, едва успев присесть, зарычала, завыла, стала выгибаться дугой, но Лита не дала ей упасть, держала и гладила спину. Что-то стукнуло у двери – это Сива принес ведро воды и снова убежал во двор. Лита сдернула со стола полотенце, намочила его и вытерла Ивке лицо. Она тихонько ощупала ее живот и поняла, что все в порядке, просто ребеночек крупный и идет слишком быстро, поэтому так больно.

– Ивка, – сказала Лита, – надо петь. Ты песни знаешь?

Малыш и правда был крупный, лобастый. Уставшая Ивка забылась сном, придерживая одной рукой новорожденного сына, уснувшего на ее животе. Лита сидела рядом. Она уже завернула в чистую тряпицу послед, перевязала пуповину. Теперь ей хотелось уйти, но она знала, что нельзя оставлять их вот так, совсем одних, Сива не в счет, надо дождаться взрослых. Она не заметила, как задремала сама, уронив голову на стол, а проснулась, когда шумно ворвались хозяин дома, его мать и старейшина. Таура крепко держала за руку Харзу, за их спинами маячил Солке.

– Ну вот, – сказал Харза. – Я же говорил: Лита там, где кто-то рожает! Дар у нее.

– Синра! – слабо позвала проснувшаяся от шума Ивка и протянула мужу руку, показала малыша.

Старейшина не отрываясь смотрела на Литу.

День преодоления

Ивка и ее муж Синра дали Лите и Харзе немного мяса, овощей и лепешек. Синра долго благодарил и говорил, что век ее не забудет. Лите было неловко и хотелось поскорее уйти. Но тут подошла старейшина Таура и сказала:

– Ты будешь хорошей жрицей, девочка.

– Спасибо, старейшина Таура.

– У меня к тебе просьба. Ты помогла роженице, помоги и малышу. Завтра будем выбирать ему покровителя, хочу, чтобы ты присутствовала.

– Завтра? Так рано? Но ведь покровителей выбирают, когда ребенку исполнится год и сорок девять дней!

– До этого времени он может не дожить, – поджала губы Таура. – А на Верхних лугах без провожатых плохо.

– Он здоровый и сильный, почему это он может не дожить? – сказала Лита, но потом вспомнила первую деревню и поспешно кивнула.

– Переночуете у меня.

Лита снова кивнула.

Таура поселила их в крохотной комнатке. Там не было кроватей, только два тюфяка, набитых соломой. Солке сразу запрыгнул на один из них, повозился, устраиваясь, и посмотрел на Литу.

– Да, ты прав, – сказала она, сдерживая зевоту. – День был трудный.

То ли от усталости, то ли от вкусного запаха сена, Лита спала так сладко и безмятежно всю ночь, как давно уже не спала, и проснулась рано, когда холодное зимнее солнце еще даже не поднялось из-за леса, а только высветлило край неба. Харза сопел на своем тюфяке, отвернувшись к стенке. Лита погладила Солке, который забил хвостом, стоило ей открыть глаза, оделась и, закутавшись в свой шерстяной плащ, тихо вышла. Тауры видно не было. Наверное, в доме есть еще одна комната, где спит хозяйка. А может, она уже давно встала и занимается своими делами. Солке запросился на улицу, и Лита открыла дверь.

Деревня просыпалась. Гремела ведрами, мекала и лаяла, кудахтала. Совсем рядом, за соседним домом, раздавался непонятный равномерный звук. Лита пошла на него, повинуясь странному любопытству. Она обогнула дом с высоким крылечком и увидела плотника. Он был раздет по пояс, несмотря на прохладу зимнего утра, широкая спина блестела от пота. Плотник строгал доску, рубанок двигался плавно, уверенно, и звук выходил четкий, ритмичный. Вокруг лежали горы стружки и ряды свежевыструганных досок. Несколько стружек запутались в светлых волосах плотника, сливаясь с его кудрями. Солнце вынырнуло из-за верхушек деревьев и сразу залило все вокруг золотым светом. Лита не могла оторвать взгляд, будто это был танец атлетов в праздник Айрус, а не каждодневная плотницкая работа. Плотник отложил рубанок, взял доску, повернул ее к свету. Лита едва успела юркнуть за дом. Она поглядывала из-за угла на четкий профиль молодого плотника, его высокие скулы, прямой нос, темные брови и сама себя ругала: зачем спряталась? Что такого – подойти и посмотреть на работу мастера? Но сердце билось невпопад, будто сорвалось в пропасть. Лита выровняла дыхание, погладила подбежавшего Солке и побыстрее ушла прочь, пока плотник ее не заметил.

На завтрак Таура поставила перед ними чашку – козье молоко с накрошенным в него хлебом – и спросила Литу:

– Ты была когда-нибудь на дне преодоления, Лита?

– Да, у моей… у моей маленькой соседки. Она выбрала ракушку и золотую монетку. Мои родители очень радовались – Рал и Айрус сильные покровители.

Таура пристально вглядывалась в ее лицо, потом сказала:

– Значит, дети в городе сами выбирают себе покровителей?

– Ну да, – удивившись, что может быть иначе, сказала Лита. – Из храма каждого бога приносят его предмет, кладут перед ребенком, и он выбирает… У вас не так?

– Ну, у нас тут нет храмов, – улыбнулась Таура. – Лес наш храм. Поэтому и день преодоления у нас другой. Выглянуло солнце – Рал. Пошел дождь – Айрус. Ветер – Тимирер.

– А Гета?

– Она хранит всех нас, мы ее дети. И если ни один из богов не подаст знака, то Гета станет хранить его.

– Значит, у малыша Риу будет только один покровитель?

– Он родился в опасное время. Если доживет до осени, мы все будем счастливы. Если его заберут урфы, ему хватит и одного покровителя, если же проживет год – выберем второго. Не стоит тревожить богов по пустякам.

К полудню вся деревня собралась на круглой поляне в лесу. Ивка и Синра развели огонь, принесли курицу. Лита держала младенца. Таура взывала к богам.

– О Рал светлоликий, могучая Айрус! О вечная Гета и Тимирер легкокрылый! Скорее свой взор обратите на славного мальчика Риу, что Ивка и Синра родили. Какой он здоровый, красивый и умный, как весело щебечет во славу богам всепрекрасным! И кто же из вас возьмет его под свое покровительство? Поможет в печали и радость подарит, обучит ремеслам, наградит достойным потомством? Он будет, о боги, вовеки вам верен…

По верхушкам деревьев пробежал ветер, всколыхнул прошлогоднюю листву, бросил ее к ногам Литы. Вся деревня разом выдохнула, зашумела, засмеялась Ивка. Таура опустила руки и объявила:

– Благодарим тебя, Тимирер великодушный, что взял под защиту свою мальчика Риу!

Синра свернул голову курице и бросил ее в огонь. Лита улыбнулась: у них с малышом Риу один покровитель. Она посмотрела на жителей деревни Тауры и увидела в толпе того молодого плотника, которого застала утром за работой. Он смотрел на нее странно – удивленно и радостно, будто встретил давно потерянного друга, будто боги преподнесли ему прекрасный подарок. Лита смутилась и отвела глаза.

Вечером на поляне развели большие костры, деревенские музыканты заиграли на харбах, вернув на миг Литу в день ее казни, но она усилием воли стряхнула с себя это воспоминание, потому что к ней подошла какая-то женщина и долго благодарила за Ивку и малыша Риу. Оказалось, это мать Синры, та самая бабушка, которую не смог отыскать Сива.

– Сын мой с ума бы сошел, если бы с ними что случилось! Никогда не встречала мужчину, который бы так свою жену любил и детей обожал. Это он в отца своего такой чувствительный.

Другие женщины, что стояли вокруг, закивали: да, да, все мы помним твоего мужа, да хранит время его имя, такой был нежный и ласковый, такой добрый. Лита постеснялась спросить, что с ним случилось, да и не успела бы: другие люди отвлекли ее внимание, они подходили, хлопали ее по плечу или гладили по голове, благодарили за помощь, спрашивали, где она научилась быть повитухой, много ли детей уже приняла, удивлялись, что Риу – всего второй.

– У тебя дар, милая, – сказала одна старушка, и Лита смутилась.

Разве это дар? Она просто помогла чуть-чуть. Если бы Риу не был таким крупным, ее помощь не понадобилась бы, Гета сама бы направила роженицу. Лита нашла глазами Ивку. Та была еще слаба после родов, устало сидела на бревне, кормила Риу. Ей было тяжело, и Синра не отходил от нее ни на шаг.

Молодые девушки закружились хороводом, вовлекли и Литу. Она не знала таких танцев, но быстро сообразила и влилась в несложный рисунок. Одна из девушек подхватила Харзу, он попробовал отбиваться, но у него не вышло, девушки со смехом стали выхватывать парней из толпы, а кто-то и сам вставал в хоровод, и внезапно Лита поняла, что ее рука опирается на руку плотника с золотыми кудрями. Он улыбнулся ей, коротко и ласково. Девушки радостно завопили, когда он вступил в круг, и Лита узнала, что его зовут Лангур.

Бог Тимирер раскачивал кроны огромных деревьев над ними.

Синра

Лита проснулась на рассвете. Минуту она лежала с закрытыми глазами, вдыхая запах сена, вспоминая вчерашний прекрасный день: малыша Риу и поступь бога ветров в вышине, твердую руку Лангура и его мягкую улыбку, все хорошие слова, что ей сказали жители деревни. Но сегодня в воздухе будто повис тонкий пронзительный звук. Горло сжало предчувствие беды. Она перевернулась на живот, морщась от непривычного колкого сена. Солке тут же поднял голову. Рядом посапывал Харза. Было холодно и неуютно. Она вспомнила Лангура, его разгоряченное работой тело и как светились в лучах зимнего солнца кудри, а в них – завиток стружки. Солке шумно отряхнулся, и Лита шикнула на него. Ей не хотелось будить Харзу, хотелось побыть одной. Пройтись по деревне, подумать, помолчать. Она устала от вечного присутствия названого братца, от его насмешек и пустой болтовни.

Лита вышла на улицу, передернула плечами от холода. Ее покровитель Тимирер взметнул дорожную пыль, будто предупреждая о чем-то, и тогда она услышала. Топот. Топот множества ног, будто по улице Тауры шли солдаты. Где-то закричала женщина, заплакал ребенок, замекали козы. За окнами домов чувствовалось какое-то движение, но никто не выходил на улицу, никто не открывал двери.

А потом Лита увидела их. И сразу узнала, хотя теперь, в утреннем свете, они не были похожи на оживших демонов – просто люди, одетые в звериные шкуры, и лица были вовсе не каменными, как ей тогда показалось, а спрятаны под масками, вырезанными из ралутовой коры. Литу передернуло. Рубить священные деревья, чтобы скрыть лицо от тех, кого будешь грабить? Почему Рал не покарал на месте первого же урфа, который сотворил такое? Или это и есть кара – не знать ни покоя, ни мира, ни дома? Грабить и убивать, захлебываясь своей же жестокостью?

Она стояла посреди улицы, одна, только Солке жался к ноге, а к ней приближалась армия непонятных страшных существ. «Они едят младенцев, – напомнила она себе. – Беги!» Но бежать было еще страшнее, чем стоять и смотреть. Любой топор из тех, что висел у каждого урфа на поясе, мог прилететь ей в спину. Солке глухо зарычал, Лита положила руку ему на загривок. Молчи, малыш, молчи. Бежать нельзя, но и рычать тоже.

Где-то совсем рядом скрипнула дверь. Лита увидела краем глаза, как выскочил на крыльцо Лангур, натягивая на бегу теплую куртку, а из своего дома выходит Таура. Тот, что возглавлял урфов, подошел совсем близко. Лита разглядела трещины на коре его маски, а сквозь прорези – темные глаза. В волосы, заплетенные в косички и стянутые в хвост, была вставлена короткая ветка ралуты с приделанной к ней мелкой косточкой какого-то животного. Он сказал что-то, но Лита не поняла. Солке опять зарычал. Лангур встал рядом с ней, зачем-то взял за руку. Все происходило так медленно, будто боги принимали сегодняшний день по капле, как горькое лекарство. Подошла Таура, сказала вождю урфов:

– Мы приготовили вам мясо, хлеб, овощи. Не трогай людей.

Под маской не видно лица. Не понять, доволен или зол твой собеседник. Главный урф сказал что-то на своем языке, и стоявший рядом с ним перевел, коверкая слова:

– Мы взять животных всех. И всех детей.

– Нет, – покачала головой Таура. – Мы приготовили мясо, хлеб, овощи. Мы отдадим вам еще коз. У нас есть что дать вам. Не трогайте людей.

– Мы взять всех животных, всех детей. Мы хотеть есть. Много.

Лита не чувствовала своего тела. Голова у нее пылала, будто она снова была в доме Ивки, пела с ней песни, которые помогут ее малышу родиться на свет. Они не могут забрать сына Ивки. Его нельзя им отдать.

– Это против уговора, – сказала Таура. – У нас есть что вам дать.

– Мало. Надо много. Там, – он махнул куда-то в сторону леса, – совсем ничего не дали. Нет еды, нет детей. Вы – дадите всё.

Лита чувствовала какое-то движение во дворах. Она была уверена, что их разговор подслушивали десятки чутких материнских ушей, и сейчас десятки рук хватают своих спящих детей и прячут в подполах или уносят в лес. Залаяли собаки, стали рваться с привязей. Вождь урфов сказал что-то, и вдруг весь отряд рассыпался по дворам, начал выволакивать из хлевов коз и собак. Сворачивать шеи курам, бить кошек. Лита хотела бы закрыть глаза, закричать, убежать, но не могла даже шевельнуться, только чувствовала, как Лангур все сильнее сжимает ее руку, только слышала, как скрипит зубами Таура.

Вдруг истошно заголосила женщина. «Ивка», – узнала Лита. Лангур дернулся, но Таура вцепилась в него.

– Нет, Лангур. Ей уже не поможешь. Надо было быстрее убегать в лес.

– Она еле ходит после тяжелых родов, – сказала Лита.

– Я знаю. Но ничего уже не поделать. Молитесь, чтобы детей забрали как можно меньше.

Один из урфов вышел вразвалочку из дома Ивки и Синры. В одной руке он держал за лапы петуха со сломанной шеей, в другой – за ногу – малыша Риу. Риу захлебывался плачем. У Литы потемнело в глазах. Лангур опять дернулся, но Таура снова удержала его.

– Что проку от твоей смерти? – прошипела она. – Ты и его не спасешь, и нас всех погубишь.

Лангур замешкался всего на секунду, но в этот самый миг Синра выскочил из дома и ударил урфа топором в спину. Тот повалился, а Лангур с Литой бросились к ним. Солке опередил их, подставил бок, чтобы малыш Риу мягко скатился по нему, не ударился о землю, а Лангур выхватил из-за пояса у убитого урфа топор и приготовился к битве. Лита перехватила малыша, потрепала Солке.

– Лангур – нет! – закричала Таура, но было поздно.

Вождь урфов увидел убитого, издал страшный вой, и все – все до единого – урфы бросили грабеж, сбежались к нему, достали топоры и двинулись на Лангура, Синру и Литу.

«Все равно мне отрубят голову, – подумала Лита. – Хорошо хоть, в бою, а не на плахе. Боги умеют посмеяться». Она качала малыша, пытаясь унять его плач, она видела, как из домов выходят жители деревни, как Таура что-то сказала подбежавшей к ней девушке и та бросилась прочь. Истошно орали кошки, блеяли козы, захлебывались лаем собаки.

Вдруг Синра закричал так, что Лита чуть не выронила его сына, и бросился с топором прямо в гущу урфов. Лангур крикнул ей:

– Беги!

И рванул за ним.

Что было дальше, Лита не видела. Она забежала в ближайший дом, к Ивке, но ее там не было, не было и Сивы. Окно – распахнуто настежь. Значит, Ивка решила спасти хотя бы старшего. Хорошо. Куда же теперь? Что делать? Она выглянула в окно, но увидела только, что из всех домов стекаются к месту боя жители деревни – и мужчины, и женщины, – вооруженные кто чем.

«Я тоже могла бы драться, но застряла тут с младенцем… – подумала она. Малыш Риу наконец успокоился, затих, только жалобно всхлипывал. – Надо найти его мать. Я не могу тут стоять и ждать, кто победит».

Лита выбежала в лес. Еле заметная тропинка вилась между деревьев, спускалась в овраг. Там, внизу, у ручья, Лита нашла небольшую земляную пещеру. В ней сидели пять испуганных женщин, одна была на сносях, Лита видела, что рожать ей через день-другой, еще три прижимали к себе младенцев. Ивка тоже была здесь. Она каталась по полу и выла. Лита бросилась к ней.

– Тихо, тихо, вас услышат, тихо, я принесла его тебе, вот, Ивка, тихо.

Сива помог матери сесть, посмотрел строгими сухими глазами на Литу.

– Твой отец бросился с топором на урфа и убил его, – сказала она.

Все женщины охнули как одна, а Ивка разрыдалась. Она взяла малыша Риу на руки, приложила к груди, а слезы лились и лились.

– Папа умер, да? – спросил Сива.

– Я не знаю, – честно ответила Лита.

– Конечно, умер, – ответила одна из женщин. – И нам теперь придется искать другую деревню, где нас примут. После такого урфы сожгут Тауру дотла!

– Не надо было ему этого делать, – заплакала другая.

– Тебе легко говорить, Мирфа, не твоего ребенка забрали!

– Ну так надо было быстрее бежать, и его бы не забрали! А теперь мы все останемся без мужей, без дома, без родителей!

Ивка ничего не отвечала. Она смотрела на своего малыша и беззвучно плакала.

– Замолчите! – не выдержала Лита. – Нельзя отдавать детей каким-то урфам! И Синра поступил как настоящий герой и любящий отец. И все мужчины бросились ему на подмогу. Поэтому сидите, молчите, молитесь богам, а я схожу и узнаю, что там.

Она выбралась из оврага и пошла в сторону деревни. Ярость бушевала в ней так, что мешала дышать. Трусливые курицы! Надо было отдать малыша Риу на съеденье урфам? Надо было смотреть, как твоего сына кладут в одну кучу с мертвыми петухами и кошками, чтобы потом сварить в одном котле? Синра – герой! И Лангур тоже. Надо драться, надо бороться за жизнь, а не подчиняться смерти, покорно поднимаясь на Верхние луга!

Лита остановилась, держась за дерево. От быстрого бега у нее закололо в боку. «Я тоже покорно шла на казнь, – напомнила она себе. – Иногда у тебя просто нет выбора, кроме как принять смерть, принять свою участь. Урфы приходят и, если повезет, заберут лишь немногое. Но если в соседней деревне им нечем было поживиться, потому что ее жители сами умирают с голоду, а может, умеют прятать все ценное, то готовься отдать богу смерти новорожденных, чтобы выжили хотя бы те, кто постарше». Она помотала головой. Нет, нельзя так думать! Синра так не думал. Он бросился на урфа не рассуждая, бросился просто потому, что нельзя было не броситься, потому, что одна мысль о том, что его сына больше не будет, была ему нестерпима, и он готов был умереть за него, хотя не мог знать, что Лита и Лангур придут на помощь и спасут Риу.

В деревне кипела битва. Лита выглянула из-за угла дома Ивки и увидела, что дерутся все жители, даже Таура, даже Харза! Солке драл ногу какого-то урфа, и тот истошно вопил. Лита пометалась в поисках оружия, но смогла найти только ржавый серп и с ним подбежала к толпе. Она не знала, как ворваться в этот бой, как стать его частью и начать убивать. Ей не хватало духу ринуться в самую гущу, и она просто стояла рядом, отмечая, что убитых урфов уже много, а жители деревни сражаются так, будто это последний день их жизни.

А потом она увидела Синру. Он лежал на боку, из которого лилась темная кровь и окрашивала дорожную пыль. По его ладоням топтался урф, не замечая этого, а ноги были вывернуты так, что Лите стало понятно: по ним тоже прошлись не раз. Она бросила серп, толкнула урфа, чтобы он упал, и кто-то из деревенских тут же вонзил в него свой топор, а потом взяла Синру за переломанные кисти рук и оттащила в сторону. Он был уже мертв. Лита закрыла ему глаза и попросила богов переправить его поскорее на Верхние луга, пусть он смотрит сверху на своих детей и радуется, что они живы благодаря его смелости и любви.

Потом она увидела молодую женщину, та лежала, зажав бок руками, и стонала. Лита подбежала к ней, помогла подняться и отвела в дом Ивки. Там она осмотрела ее, вспомнила, как отец говорил, что надо прикладывать к таким ранам ахилию, и побежала в дом Тауры – там осталась сумка с травами. На обратном пути она увидела, как парнишке, чуть постарше ее самой, едва не отрубили руку, но Лангур отвлек на себя внимание урфа, топор прошел по касательной, хлынула кровь, и Лита выдернула парнишку из драки, велела идти в дом Ивки и ждать ее там. «Ладно, – подумала она, – кто-то должен делать и это».

Она развела огонь в печи, заварила ахилию. Промыла рану у женщины, перевязала пеленкой. Потом занялась парнишкой, который сидел у стены бледный и изможденный.

– Как тебя зовут? – спросила Лита.

– Тонта.

– Хорошо, Тонта. Сейчас я перевяжу тебе руку. И промою. У этих урфов такие грязные топоры…

Тонта слабо улыбнулся и потерял сознание.

Лита вытащила из боя еще двоих. Солнце было уже в зените. «Сколько урфов пришло сюда? Два десятка? Три?» – она не могла вспомнить. Но она видела, что сейчас их гораздо, гораздо меньше, и скоро стало понятно, что деревенские победили. Когда последний урф был убит, мужчины закричали, подняв вверх топоры. Они орали и орали, без слов, это был какой-то звериный дикий вопль. Женщины плакали. Без сил они опускались на землю, склонялись над своими погибшими, кто-то пнул мертвого урфа, кто-то обнял убитого мужа или сына. Лита искала в толпе Харзу, Солке и Лангура. Они были живы. Хвала всем богам, они живы! Таура что-то говорила Харзе, он кивал, лицо его, выпачканное кровью, было непривычно серьезное. Лангур трепал между ушей Солке, оглядывал поле боя. Его потемневшие, слипшиеся от пота волосы висели сосульками, а лицо было такое уставшее, будто он вынес из огня целый мир на своих плечах. Почувствовав на себе ее взгляд, Лангур поднял голову, посмотрел на Литу и попробовал улыбнуться. Получилось не очень.

Мертвых урфов перенесли на край деревни, сложили в вырытую яму и закопали. Лите рассказал это Харза. Сама она не выходила из дома Ивки, промывала и перевязывала раны, ей помогала Бьяфа – ловкая и острая на язык сестра Синры.

– Я видела, как ты вытащила Синру из этого месива, хотя он уже был мертв, – сказала она, переступив порог дома. – Я пришла тебе помогать.

Они вместе кипятили воду, рвали на полосы пеленки Риу, варили отвары. Раненых было много. Двое мужчин умерли, не дождавшись, когда до них дойдут руки. Таура тоже пришла в Ивкин дом. Огляделась, погладила по голове одного мальчика с раной в животе, сказала:

– Я пришлю всех, кого найду. Что еще тебе нужно?

– Я не знаю, – растерялась Лита. Она не была врачевателем, ей просто хотелось помочь, раз уж она не смогла заставить себя броситься в бой. – Надо кому-то сходить за женщинами, которые прячутся с младенцами в овраге.

Таура кивнула.

Военный совет

– Они вернутся, – сказал Лангур, тяжело поднимаясь со скамейки в доме Тауры.

Здесь собралось человек десять: Лита, Харза, Лангур, Бьяфа, ее муж, еще несколько незнакомых Лите мужчин и женщин. Их пригласила на обед Таура, но жирную похлебку из кур, собранных урфами, съели быстро, а расходиться не торопились. Произошедшее требовало слов, Таура поэтому и собрала их здесь.

– Конечно, вернутся, – сказала Бьяфа. – Они каждый год возвращаются!

– Я думаю, они придут искать тех, кто был убит сегодня, – сказал Лангур.

Таура покачала головой:

– Мы не знаем, как живут урфы. Есть ли у них старейшина или, может быть, царь? Они приходят всегда небольшими отрядами, и из-за масок мы даже не можем сказать, одни и те же это… – Она запнулась, но все же выговорила: – люди – или нет.

– Думаешь, мы сегодня взяли и убили всех урфов? – усмехнулся муж Бьяфы.

– Нет, я так не думаю. Они всегда берут больше, чем могут унести, у них где-то рядом есть еще отряд. И может, не один. Они забирают добычу с собой, далеко. Это видно по тому, как они укладывают ее. Урфов очень много, и идут они из-за гор, что стоят перед колыбелью Рала.

Все закивали.

– Значит, нужно готовиться, – сказал Лангур. – Теперь, когда мы понимаем, что убить их можно, мы должны хорошо подготовиться.

– Подготовиться? – повернулась к нему Таура. – Иди посчитай, сколько женщин стали сегодня вдовами, сколько оплакивают сыновей, сколько потеряли матерей!

– А если бы мы не вступили в бой, они забрали бы всех младенцев!

– И это все равно было бы меньше, чем мы потеряли.

Лита замотала головой. Когда она жила в доме Вальтанаса, щенки были самой большой ценностью. Потому что они – будущие ралины, они – обещание богу, продолжение жизни, они будут жить тогда, когда их родители уже умрут, от них появятся новые щенки. И это будет длиться без конца, пока живы люди и боги. Как можно отдавать младенцев на съедение? Каждый ребенок бесценен!

Она сама не заметила, как начала говорить это вслух, распаляясь все больше. Она видела, что Харза смотрит на нее удивленно, Бьяфа кивает, соглашаясь, Таура хмурится, а Лангур смотрит и будто сдерживает улыбку. Это смутило ее, она сбилась и замолчала. Ей долго никто не отвечал, наконец Таура сказала:

– Наши прадеды воевали. Наши деды воевали. Теперь мы живем в мире…

– В мире?!

– …за который платим непомерно большую цену. Может, ты и права, девочка, но нам не победить урфов. Мы слишком мало знаем о войне.

– Значит, придется узнать, – сказал Лангур. – Синра был моим другом. Он погиб, защищая своего сына. Многие умерли сегодня, это так, но если мы уступим, отдадим детей следующему отряду урфов, то ради чего тогда лилась сегодня кровь?

– А если мы каждый год будем отдавать урфам наших детей, скоро в Лесном пределе останутся одни старики, – задумчиво проговорил кто-то.

Лангур посмотрел на Тауру.

– Вели Варусу точить старые мечи, Таура. Мы долго были терпеливыми. Мы надеялись то на милость богов, то на помощь Первого совета. Но никто не услышал нас. Мы должны сами защитить себя.

Таура ответила не сразу, и Лита чувствовала ее страх перед грядущими битвами, как чувствовала острый запах кореньев в похлебке.

– Что ж… может, боги этого и ждут от нас.

Все зашевелились, заговорили, начали вставать и расходиться. Решение принято, теперь нужно подготовиться.

– Таура, – сказала Лита, – женщины, которые убежали с детьми в лес… их очень легко найти. Я быстро нашла. Нужно придумать им настоящее убежище и никогда не ходить к нему одной и той же тропой.

Таура кивнула.

Вечером того же дня вся деревня собралась на погребение.

– Вы не сжигаете мертвых? – удивилась Лита.

– Мы пришли из земли, нас родила Гета, и к ней мы уходим после смерти, – объяснила Таура. – Наши тела растворятся в ней, снова станут землей и травой. Так мы благодарим ее за жизнь.

Лита кивнула. Они хоронили в лесу ралинов и думали примерно так же. Она снова вспомнила могилу Рами у четырех ралут и положила руку Солке на голову. В битве ему разорвали ухо, зато все жители деревни зауважали его, подходили, гладили, благодарили, приносили угощение.

Тела погибших начали опускать в могилу, запели женщины. Лита подумала, что песни, которые поют, когда жизнь человека только начинается и когда заканчивается, похожи. Впрочем, что же в этом странного? Погибшие в этом мире начинают жизнь в другом: они ушли на Верхние луга и смотрят теперь на нас сверху, на все наши дела. Она вспомнила, как Синра кинулся на урфа, забравшего его сына, и сморгнула слезу. Ее отец не схватил топор, не всадил его в спины советников, он просто заменил ее жизнь на жизнь Флон. Потому что есть такой старый закон, потому что так можно, потому что Флон родилась и выросла в деревне, которую грабят и грабят урфы, ей нечего было есть, и, чтобы не быть съеденной, она ушла в вечные. В Золотом городе нет урфов. Никто не съест твоих братьев и сестер. Почему урфы ни разу не дошли до города? Ведь здесь не так уж и далеко…

Кто-то заиграл на флейте. Не очень умело, да и флейта была слабая. Лита грустно улыбнулась: если бы ей вернули флейту, она могла бы не только помогать в родах, врачевать раны, но и играть на похоронах. Она не так уж мало умеет!

К ней подошел Харза, спросил:

– Когда мы двинемся дальше?

Этот вопрос застал ее врасплох. Она успела забыть, что они куда-то шли, что у них есть цель.

– Мы не можем бросить их сейчас. Вдруг и правда придут урфы?

– Вот и хорошо! – только и ответил Харза.

И Лита поняла, что он сам хотел остаться. Это ее удивило, но тут подошел Лангур, и она забыла о Харзе.

– Надо обойти все дворы, посчитать, у кого сколько топоров, ножей, у кого остались со старых времен мечи… – сказал Лангур. – Оружие урфов тоже придется взять.

– Можно еще биться серпами, – сказала Лита. – И заточить колья.

Он удивленно взглянул на нее, улыбнулся.

– Хорошая идея.

– Лангур, а про какие войны говорила Таура? С кем воевали ваши деды и отцы?

Он усмехнулся:

– А я-то уж подумал, ты все знаешь про войну. Она имела в виду Войну четырех городов. Конечно, наши отцы на ней уже не воевали, но они были детьми тех, кто еще ее застал. И эта память живет в них всю жизнь.

– Что за Война четырех городов? – всунулся Харза, но Лита перебила, увидев удивленный взгляд Лангура:

– Та, где сражались четыре города, опять ты забыл уроки истории, братик.

– Да, – кивнул Лангур. – Один из городов был совсем неподалеку. Там еще сохранились развалины, хоть все и сильно заросло травой и деревьями. Хотите посмотреть?

– Очень! – ответила Лита, не успев подумать, зачем ей это надо.

Погибший город

Город был разрушен давно и весь порос молодым лесом. Еще угадывались стены домов, обвалившиеся колодцы, дороги. Еще величественно возвышался над зарослями храм с колоннадой и широкой лестницей.

– Чей это храм? – спросила Лита почему-то шепотом.

– Никто не помнит. Этот город погиб самым последним в Войне четырех, но память людей погибла еще быстрее, чем она закончилась. Просто Храм. Мне кажется, здесь можно поговорить с любым богом.

– Значит, это храм Всех богов? – усмехнулся Харза и посмотрел на Литу, будто напоминая, куда они на самом деле шли.

– Выходит, что так.

Лита не удержалась, поднялась по лестнице. Харза и Лангур остались внизу, разглядывали заржавевший меч, воткнутый в землю почти по самую рукоятку, пытались его достать.

Двери храма сгнили, осыпались трухой. Лита постояла на пороге, оглянулась, заметила, что Лангур присматривает за ней, и, успокоенная этим, вошла. Сумеречный свет большого зала; колонны, уходящие ввысь, как огромные деревья; танцующая в солнечных полосах пыль; где-то вспорхнула птица – наверное, их множество гнездится под этой частично обрушившейся крышей теперь… Именно по высоте крыши и белым гладким колоннам Лита поняла, что когда-то храм принадлежал Тимиреру, ведь у Айрус все внутри было бы покрыто затейливой резьбой, у Рала – золотом и всюду стояли бы каменные чаши для огня, а у Геты не было бы такой высокой крыши. Лита усмехнулась сама себе: Пенелас была бы ею довольна, ее уроки она усвоила.

Лита подошла к алтарю, разглядела оставленный около него бронзовый черпак для вина, палочку, чтобы мешать огонь, нож. На алтаре с удивлением увидела хлебные крошки и горсть лесных орехов. Все остальное исчезло, сгинуло, пропало. Безжалостное время, глупые люди, что позволили разрушить такую красоту…

Она вспомнила битву с урфами, вспомнила, как стояла и не могла броситься в драку, будто битва была чем-то цельным, тем, что началось без нее и без нее закончится, тем, что ей не принадлежало. Она боялась быть убитой, но хотела драться, хотела победить урфов. Вдруг ей показалось, что за колоннами мелькнула какая-то тень. Стало не по себе. Лита негромко сказала:

– Кто здесь?

Но никто не отозвался – ни шагов, ни шороха. Тогда Лита встала перед алтарем на колени, сложила руки, прошептала:

– Бог мой Тимирер, отец всем ветрам, облакам и птицам! Я, Литари Артемис Флон Аскера, стою на коленях в храме твоем и прошу тебя, моего покровителя: дай мне сил и мужества одолеть урфов. Это не мои деревни, не моя война, но я не могу уйти и забыть о них, обо всех этих людях, о малыше Риу, о Лангуре. – Она споткнулась о его имя, будто о камень на ровной дороге, но тут же продолжила: – Я должна придумать, как им помочь. Помоги мне, Тимирер!

Бог Тимирер молчал. Он не отправил ей знамение с птицей или дуновением ветра, но Лита услышала шаги Лангура и поднялась с колен. Вот он – единственный знак, который могут послать ей боги. Она хочет, чтобы Лангур жил. Жил в мире, без страха. Чтобы его детей, когда они родятся, не съели на обед чудовища в ралутовых масках.

Потом они еще побродили между развалин города, искали оружие, брошенное со времен Войны четырех городов, нашли три хороших, хоть и заржавевших меча и один сломанный арбалет. Лита начала читать наизусть «Сказание о Гиоре и его братьях», которое наставница Карисас заставляла ее учить на уроках риторики:

Были они не разлей вода,

Но каждого зависть и жажда вела:

Жажда быть первым и самым великим,

Быть единственным светлоликим.

Мрак заслонил глаза одному:

«Я самый старший, и потому

Буду я властвовать над каждым из вас,

Вы же должны покориться, смириться,

Клятву верности мне принести

И от трона отца отойти».

«Нет, – отвечал ему брат второй, —

Хоть ты и старше, но город Каменный – мой.

Он средь лесов и озер стоит,

Он по закону мне принадлежит.

Бегут сквозь него серебряные ручьи —

То Айрус прекрасной дар.

Вокруг него ралуты стоят —

То Геты великий дар.

Рал согревает своим теплом,

Наш урожай богат.

Мы храм Тимиреру построили там,

Чтобы тучи он разгонял…»

Она замолчала, а Харза хмыкнул:

– Не знал, что ты у нас заправский бард.

– Наверное, это и был Каменный город… – не стала отвечать на его шутку Лита. – Он был очень красивым, здесь жили ученые и поэты. Жалко, что вот так…

Она не договорила. Лангур молча кивнул в ответ.

Урфы пришли через четыре дня. Деревня только-только зализала свои раны: нашли новое убежище для матерей с маленькими детьми в лесу, наточили топоры, серпы и мечи, оставшиеся в деревне от старой войны. Лита приняла роды еще у одной женщины, той, что пряталась тогда в пещере, и все опять прошло хорошо. Мать попросила Литу дать новорожденной девочке имя, и Лита, подумав немного, выдавила из себя: «Флон».

– О, на старом наречии это означает «спасенная»! – обрадовалась мать. – Это хорошее имя, счастливое. Спасибо, Лита!

Лита не ответила. Закусила губу и стала поспешно отмывать руки. Маленькая Флон причмокивала у материнской груди.

Тут и прибежал Харза. Он охотился в лесу и видел отряд урфов, идущий к деревне. Лита велела ему сообщить Лангуру и Тауре, а сама помогла женщине с новорожденной уйти в лесное убежище. Потом она вернулась в деревню. Внутри нее бился какой-то горячий комок: «Флон, Флон, Флон. Спасенная, спасенная».

Они напали первыми – в этом было их преимущество: урфы растерялись и сопротивлялись плохо. Лита сражалась длинным ножом, который подарил ей вчера брат Ивки, Сулган. Он был сейчас рядом, будто страховал. Лита дралась плохо, больше уворачивалась от ударов, чем била сама. В горячке битвы она сорвала с лица одного урфа маску, он взвыл и сам кинулся на ее нож. Ошарашенная Лита смотрела, как он умирает, – страшный урф оказался обычным человеком, на вид он был не старше Лангура. У него были красивые глаза цвета высохших водорослей и высокий лоб. Зачем он пришел сюда – убивать и грабить? Есть ли у него семья? «Может, у него не было выбора, как не было его у меня?» – подумала Лита, но тут закричал Лангур, рядом с ее ногой опустился тяжелый урфов топор, и она снова бросилась в драку, смутно понимая, что нет, у нее был выбор: доплыть на лодке Первого совета до мыса Мулф, жить при дворе короля Лавнии, не уходить в леса, не драться за эту деревню – или уйти так далеко, где никому нет до нее дела, не вмешиваться в дела Лесного предела или дать им самим сражаться с урфами, победить или погибнуть. Она думала, какой выбор был у них всех, кто бился сейчас вместе с ней и против нее. Она видела краем глаза Бьяфу и Харзу, она слышала дикий крик Лангура, она увернулась от удара одного урфа и всадила нож в бок другому. И получалось, что именно у жителей Лесного предела, только у них, выбора не было. «А я пришла и вручила его им, заставила выбирать: умирать или сражаться. И поэтому я должна быть с ними, какую бы судьбу ни уготовили им боги».

Вдруг Сулган упал и больше не шевелился. Вот только что он был жив, хмурил белесые брови, даря ей нож, шмыгал носом, шутил с Лангуром. Одна секунда, один взмах топора – и нет его, нет всей его жизни. Бессонных ночей его матери, гордости его отца, когда он впервые смог расколоть топором бревно или подстрелить лесного зверя, нет перепалок с младшей сестрой, нет ласковых взглядов тайком на ту, что станет потом его женой, нет и никогда уже не будет их будущих детей… Лита присела, закрыла ему глаза, ощущая вокруг себя странную пустоту.

Смерть – мгновенна, молниеносна и окончательна. Много-много дней ребенок растет в чреве матери, идет трудной дорогой с Верхних лугов на землю, долго-долго учится ходить, говорить, овладевает мастерством. Сколько мечтаний, решений, слов, сколько планов! – и все это обрывает один короткий-короткий миг. И ничего уже не изменить, не поправить.

– Лита! – заорал совсем рядом с ней Лангур, Лита выпрямилась и едва успела увернуться от урфова топора.

Битва окончилась быстро, урфы впервые бежали. Жители Тауры не стали их преследовать: они подбирали раненых и копали могилы. Литу тошнило от усталости и запаха крови. Она не понимала, как выжила. Руки ее по локоть были в чем-то темном и липком. Перед глазами снова всплыло лицо того урфа, с которого она сорвала маску. Почему он решил убить себя? Неужели маска – важнее жизни? Еще она потеряла браслет, который ей подарил отец на прощание, – знак возвращения. Стало очень жалко и обидно.

Подошел Лангур.

– Ты ранена?

– Нет. Не знаю. У меня все болит, я никогда в жизни столько не махала руками.

Он улыбнулся.

– Ты хорошо дерешься, Лита. Ты верткая и быстрая. Но ты слишком слаба, чтобы быть в самой гуще битвы.

– Ваши женщины тоже дерутся.

– Им не привыкать к тяжелой работе.

– Я тоже привыкну.

Он посмотрел на нее и улыбнулся, совсем чуть-чуть, будто не смел больше.

– Тебе не надо к этому привыкать.

– Почему это?

– Ты совсем молодая, и ты женщина, и…

– Ваши женщины дерутся, как волчицы!

– Наши женщины знают, за что дерутся! Если они не будут драться, у них заберут детей! – закричал Лангур.

От обиды у Литы намокли глаза. Она тоже закричала:

– Я принимаю ваших младенцев! Думаешь, я могу спокойно думать о том, что придут урфы и съедят их? Я буду драться! Я…

– Я не могу нормально сражаться, пока ты там!

Они смотрели друг на друга, ошарашенные вырвавшимися словами. Лите хотелось шагнуть к Лангуру, прикоснуться к его плечу, к завиткам его волос цвета свежей стружки, но она не посмела. Лангур перевел дыхание, сказал тихо:

– Пока ты в сердце битвы, я только и думаю, что тебя надо защитить, вытащить, спасти, не дать погибнуть. Меня разрывает на части, я… – Он тряхнул головой. – Я смастерю тебе лук. Хочешь драться с урфами – дерись на расстоянии.

Он развернулся и ушел так быстро, что Лита не успела ничего сказать в ответ.

На следующий день Лангур принес ей ралутовый лук. Она никогда не видела такой красоты. Такой красоты в оружии. И только ее рука коснулась лука, она вспомнила день, когда отец подарил ей флейту. Тот же цвет и рисунок древесины, то же солнечное тепло, накопленное веками. Лук так же отозвался в ее руке, запел. «Где сейчас моя флейта? – подумала Лита. – Кому из слуг досталась? А может, валяется, ненужная и забытая, среди хлама в одной из кладовых дворца?» Тоска обожгла ей глаза, Лита сморгнула.

– Все в порядке? – осторожно спросил Лангур.

Лита кивнула. Теперь ее судьба – лук, Лесной предел, урфы. Порыв ветра надул парусом ее тунику, Лангур чуть качнул головой, будто удивляясь чему-то, но ничего не сказал.

– Я не умею стрелять, – пробормотала Лита, глядя в глаза Лангуру.

– Я тебя научу. Это точно не сложнее, чем врачевать или принимать младенцев. Пойдем со мной.

Они пришли на поляну, и Лангур велел встать в десяти шагах от одного из деревьев. Он подошел очень близко, так, будто у них было одно тело на двоих, и его рука служила продолжением ее руки, а его грудь вросла в ее спину. Одной рукой он держал вместе с ней лук, а второй тянул тетиву, и Лита оказалась в кольце его рук, сильных и крепких.

– Так… делаешь вдох, выдох и, когда выдыхаешь…

Он говорил спокойно, но она почти не понимала слов. Только чувствовала запах его пота и запах ралутовой хвои. Ей хотелось заплакать, закричать, убежать – и хотелось стоять тут вечно, в его руках. «Я обещала себе. Никогда больше. Сосредоточься на стрельбе». Лангур отпустил тетиву. Стрела ударила ровно в ствол молодой ралуты. Он опустил руки и пошел за стрелой. Для него это была просто учеба. Нельзя думать иначе. Никакого «иначе» и нет. Он воин. И она – тоже.

– Давай, теперь ты.

Лита натянула тетиву. Промазала. В последнюю секунду дрогнула рука.

– Не могу стрелять в ралуту, – сказала она. – Может, будем тренироваться в деревне?

«На виду у всех», – закончила про себя.

– Ага, а если ребенок какой сунется? Нет, пойдем, я знаю хорошее место. Тебе там понравится.

Он взял ее за руку и потянул куда-то сквозь лес. Сердце ее заныло настоящей болью.

Тималу

Тропинка уходила вверх, в гору. Деревья оставались внизу, и Лита могла погладить их макушки. Она старалась не отставать от Лангура, но и не подходить совсем уж близко. Вдруг они выбрались на край плато, желтого от зимней увядшей травы. Где-то вдалеке паслись дуги – похожие на лошадей, но более гибкие, стремительные, с длинными шеями, короткими густыми гривами и небольшими рожками. Лита раньше видела их только на картинках в книгах. Солнце заливало луг, будто здесь только что отдыхал Рал.

– Что это за место? – прошептала Лита.

– Мы зовем его тима́лу. Здесь живет Тимирер, бог ветров, и его дети. И здесь ты сможешь учиться стрелять.

Он подал ей лук и колчан.

– Тимирер не рассердится на меня за это?

Лангур улыбнулся.

– Нет. Мне кажется, он влюблен в тебя, Тимирилис.

– Тимирилис? Что это значит?

Лангур смутился, но тут же усмехнулся, сказал:

– Стреляй.

Она выстрелила не глядя. Стрела затерялась в высокой траве.

– Скажи.

Но Лангур только улыбнулся, дразня ее, и пошел искать стрелу, а когда нашел, крикнул:

– Хороший выстрел, сильный! Надо поставить тут мишень.

Поднялся ветер. Лита запрокинула лицо, прикрыла глаза, улыбнулась. Она любила ветер. Лангур подошел неслышно и встал рядом. Тихо сказал:

– Вот это и значит.

– Что? Я не понимаю. – Лита не открывала глаз. Как хорошо было стоять вот так, в солнечной траве, чувствовать ветер, чувствовать Лангура. Чувствовать, что сердце снова радостно и тревожно бьется.

– И не надо, – прошептал Лангур и улыбнулся. – Тебя Рал поцеловал – прям в нос.

Лита потерла нос, будто хотела стереть веснушки – поцелуй Рала. Лангур рассмеялся. Тут Лита вспомнила, что давно собиралась спросить и забывала в суете.

– Лангур, помнишь, мы в погибший город ходили? Там на алтаре горсть орехов лежит и хлебные крошки…

Лангур вздохнул, сказал будто нехотя:

– Наши женщины до сих пор приходят туда, оставляют еду, монетки, вещички, которые больше не нужны их детям. Храм восстановить нам не под силу, но это не значит, что мы не можем чтить богов.

Лита серьезно кивнула. Они молча смотрели на тималу, пока Лангур не тряхнул головой и не спросил:

– А где твои родители?

Лита вздрогнула. С чего вдруг он спросил? Зачем? И что ему ответить? Врать? Сказать правду? Ни то, ни другое невозможно.

– Прости, я не могу сказать, – выдавила она.

– Ладно, – почему-то усмехнулся он. – Давай еще потренируемся.

Они стали приходить на тималу каждое утро. Лите нравилось просыпаться рано, идти по тихой деревне, выглядывать Лангура среди деревьев на подъеме, мчаться наперегонки в гору и раскидывать руки, делая первый шаг на плато. Ветер сразу обнимал ее, звенел тетивой лука, и все в Лите начинало петь в ответ. Лангур смеялся, глядя на нее.

Он смастерил деревянную мишень, их тренировки длились иногда все утро, Лангур не отпускал Литу, пока та не попадет хотя бы в край мишени. У Литы болели руки и уставала спина, но каждый вечер она засыпала с радостной улыбкой, пряча ее от Харзы.

Однажды она спросила:

– Скажи, а почему вы не уходите отсюда?

– Куда?

– Ну… в город.

– И что там? Идти в вечные? Немногие выбирают этот путь. Я бы вот никогда не выбрал. Пусть меня лучше урфы съедят.

Глаза у Литы внезапно намокли. И покатилась голова… Она выдавила:

– Не у всех есть выбор.

– Нет. Выбор – это единственное, что есть у человека.

– А если ему пришлось? Пришлось уйти отсюда в город, стать вечной, чтобы просто с голоду не умереть, чтобы спасти всех своих!

Она сама не поняла, что кричит и плачет. Лангур растерялся. Шагнул к ней, но Лита развернулась и убежала, сжав лук в кулаке так, что стало больно.

Она долго бродила по лесу, потом опять поднялась на тималу, но Лангура там уже не было. Лита выдохнула с облегчением. Она не знала, что ему сказать, как на него посмотреть. Вокруг уже звенела весна, она началась в этом году в один миг, будто проснулась и сразу принялась за дело: всюду поднимались травы, пели птицы, гудели шмели и пчелы, копошились сотни мелких существ. Лита не знала, как они называются и есть ли среди них ядовитые. Зато увидела много знакомых трав, про которые ей рассказывал отец. Вот эта – с мелкими фиолетовыми цветочками – успокаивает и утешает, помогает при женских болезнях. А эта – коричнево-желтая – от головных болей. А эта – с округлыми упругими листочками – бодрит и дает силы. Лита собирала их в букеты, повторяла их названия, будто новую молитву: ясота, мальпиг, салгаон. Она нашла ахилию, которая помогает при болях в животе и воспалениях, и филирру, которой лечат простуду и отравления. Лита не стала больше плакать, вспомнив все, чему ее научил отец. Пусть он отправил ее в изгнание, но он дал ей знак возвращения, он хочет, чтобы она вернулась.

Стрела сорвалась сама, без усилий – и попала прямо в цель.

– Да!

Лита улыбнулась: наверное, это случайно получилось.

– Давай еще.

Лита снова натянула тетиву и снова не успела даже сосредоточиться, а стрела уже вырвалась на свободу – и опять попала в цель.

– Ну вот, – улыбнулся Лангур, глядя ей в глаза. – Ты научилась.

«И теперь не нужны тренировки, – молча продолжила Лита. – Теперь только война». И тогда она поспешно заговорила о том, что давно продумывала в одиночестве, не решаясь поделиться даже с Харзой:

– Теперь надо научить стрелять всех женщин. И поговорить со старейшиной.

И, увидев недоуменный взгляд Лангура, заволновалась, заторопилась:

– Послушай. Урфы давно приходят на вашу землю, они знают ваши слабые места, а скоро узнают, как вы сражаетесь, и исход битвы решит только количество человек.

– И умение драться.

– Обманем их. Вспомни последний бой: они теснили женщин к центру, зная, что женщины слабее, их топоры легче, руки короче, их проще затоптать. Но если мы выведем женщин из боя, дадим им луки, научим стрелять и спрячем в лесу так, чтобы, когда вы начнете биться, они обошли урфов и начали обстреливать их сзади…

– Стрелять в спину врагу?

– Они едят ваших детей!

Лангур молчал. Он обдумывал, пытался представить.

– Ты же сам говорил, что женщины не должны быть в сердце битвы, – осторожно сказала Лита.

– Я имел в виду тебя.

– И чем я лучше других? У каждого мужчины, чья жена или дочь бьется с урфами, будут те же мысли… – Она запнулась. – Прости, я не имела в виду, что ты… что мы, но просто я…

Он взял ее руку. Сжал пальцы. Она не смела поднять на него глаза. Что за чушь она сморозила? Что он теперь про нее подумает? Что она напрашивается к нему в жены? Через силу она проговорила:

– Надо использовать нашу силу правильно. Женщины смогут обойти урфов незаметно, пока вы деретесь с ними на топорах и мечах, и выстрелить им в спину.

– Если они начнут бояться позора умереть со стрелой в спине, то, может, не сунутся к нам больше…

– Тогда лучше срывать с них маски – этого они боятся больше смерти. Я не знаю почему.

Лангур задумчиво кивнул. Он все еще перебирал ее пальцы, но было видно, что думает только о плане, предложенном Литой.

«Ну же, соглашайся! – молча уговаривала его Лита. – Ты знаешь, что я права!»

– Нам надо объединиться, – он наконец отпустил ее руку. – Надо собрать всех старейшин, рассказать им про луки, про маски. Урфы идут от одной деревни к другой, кто-то сопротивляется, но кто-то отдает все, что есть, лишь бы остаться в живых.

– Надо драться всем!

– Да, это я и хочу сказать. Я пойду по Лесному пределу, поговорю со всеми старейшинами. Пойдешь со мной?

На мгновение у нее будто бы остановилось сердце, и она увидела это: идти с ним по лесу, от одной деревни к другой, сидеть по вечерам у костра, ночевать под звездами, говорить обо всем… «Это опять плохо кончится», – остановила она себя, а Лангуру ответила:

– Да, и Харзу возьмем. Он умеет… разговаривать с людьми.

Лангур насмешливо вскинул брови.

– И охотник хороший, – добавила Лита.

– Как скажешь, – и его голос прозвучал очень уж равнодушно.

Лита вздохнула.

Харза сидел на крыльце дома Тауры, затачивал ножом деревянное копье.

– Куда это вы с Лангуром все время ходите? – хмуро спросил он.

– Он учил меня стрелять из лука.

– Из лука? Не знал, что у них есть луки.

– Он сделал его для меня. Он сказал, что надо всех женщин научить стрелять и поставить в отдалении, чтобы они обстреливали урфов издалека…

Лита сама не поняла, зачем так сказала, почему свою идею переложила на Лангура. Может, чтобы избежать насмешливого взгляда Харзы?

– Ну, раз Лангур сказал!

– Я с ним согласна. Урфы умеют драться только на мечах, лучников у них нет, а мы сможем сохранить женщинам жизни, если они будут драться на расстоянии.

– Мужчинам, значит, жизнь сохранять не надо, – возмутился Харза.

Лита улыбнулась и положила руку ему на плечо:

– У вас хуже получается растить детей и справляться с хозяйством.

– Вот попросишь меня в следующий раз нож тебе наточить… – проворчал он, но больше не спорил.

Непростой браслет

Лангур поговорил со старейшиной, и та велела дать им в дорогу гороховых лепешек и десяток вареных яиц. Остальное пропитание добудут сами, да и переходы между деревнями не так уж долги, а добрые люди везде найдутся, накормят. Еще Таура что-то написала на тряпице, отдала Лангуру.

– Показывай это каждой старейшине, пусть знают, что я поддерживаю вашу затею. И у каждого, кто согласится воевать против урфов, бери такую же. Если мы хотим победить, нам нужен не только Лесной предел, мой мальчик, а все сразу. Чем ближе к предгорьям, тем упрямее народ. Тебе будет нелегко уговорить Горный предел, но пусть они видят, что за тобой стоим все мы, весь лес. Ты точно решил взять с собой чужаков?

Она кивнула на Литу и Харзу, будто их здесь не было.

– Это идея Литы, она лучше сможет ее объяснить, а Харза…

– Если что-то пойдет не так, – перебила его Таура, – пусть Харза мчится сюда во весь дух. У него быстрые ноги и чуткость куницы.

Лангур кивнул и выдохнул с облегчением. До сих пор он не мог понять, зачем Лита позвала с собой этого верткого балагура. Он называл ее сестрой, но Лангур ни разу не слышал, чтобы Лита называла его братом. А уж двух менее похожих людей трудно было представить. Но они пришли сюда вместе, часто шептались о чем-то, у них были свои секреты и какая-то общая прошлая жизнь.

Лангур сжал зубы, кивнул старейшине и, не глядя на этих двоих, ушел. Ему показалось, что Лита что-то сказала вслед, но он не расслышал, что именно, и не стал оборачиваться. Что ему до чужой девчонки? Она пришла ниоткуда и однажды так же уйдет. Может, все, что ей было нужно, – это кто-то, кто поможет добраться до гор, поэтому и берет с собой желтоглазого Харзу, а он, Лангур… ну, просто под руку подвернулся. От этой мысли у него перехватило дыхание.

«Она не такая», – сказал он себе и заставил вспомнить, как впервые увидел ее – всю залитую солнечным светом, с младенцем на руках. Она показалась ему в тот миг богиней жизни, самой прекрасной девушкой в мире. «Хватит! – велел себе Лангур. – Мне надо жениться. Вот возьму себе девушку из наших, пусть родит мне пятерых детей». Тут же представил, что так и будет, что его женой станет, например, Висна или Баки, а Лита будет принимать у нее роды, поможет появиться на свет их первенцу. Представил и понял, что не сможет жениться, пока эта зеленоглазая девочка здесь, рядом, и смотрит на него.

«А если она снова одна из тех, что исчезают бесследно?» – в смятении подумал он и тут же помотал головой: нет, нет, Лита совсем на них не похожа. Те приходят по осени и стараются побыстрее освоиться, общаются все больше с молодыми парнями, сильными, крепкими, так и липнут, ему ли не знать. Лита же, наоборот, лишний раз глаз на него не поднимет, отводит взгляд, будто бережет какую-то свою тайну. И Харза… никогда Лангур не слышал, чтобы те, кто исчезает бесследно, приходили с парнями и с собаками.

Лангур собрал самое необходимое для дальней дороги. Чертов Харза! Зачем он едет с ними? «Харза не виноват, – упрекнул себя Лангур. – Не он напросился, это Лита его позвала, будто условие поставила, а он просто согласился, потому что… да, потому что она его царица». У Лангура резко заболела голова. Он схватил рубанок и вышел во двор, встал к верстаку.

Харза не любит Литу. Не как он, Лангур, любит ее, это видно, но он слушается ее, иногда будто через силу. Будто не может не подчиниться, будто ей дана какая-то власть. Глубокой осенью к ним в деревню приходили сборщики податей, забрали те последние крохи, что остались от набегов урфов. И один из них сказал, что нашлась царевна, которую все считали погибшей в младенчестве, что теперь у царя двое детей и добра от этого не жди.

«Ну, так царская дочь, поди, и живет во дворце, в Золотом городе, а не шляется по лесам в компании желтоглазого мальчишки», – Лангур погладил свежевыструганную доску. Что за чушь лезет в голову?

Он бросил рубанок, уперся руками в верстак. Зачем он думает о ней? Почему не найдет покоя?

Скрипнула стружка под чьим-то шагом, он резко обернулся. Таура.

– Я принесла тебе еще кое-что, Лангур, – сказала она. – Добрый совет.

Он кивнул, готовый слушать. Что может быть важнее доброго совета перед дорогой?

– Эта девочка, Лита… Она очень непростая. Ты и сам, наверное, заметил. Этот ее рыжий пес с белой отметиной и глазами снежного волка, ее умение чувствовать рожениц…

– А еще она хорошо дерется с урфами и ей повинуется ветер, – усмехнулся Лангур.

– Да уж. Нам они сказали, что пришли из рыбацкой деревни, но, может, ты заметил ее браслет – тот, что она носит выше локтя?

– Браслет?

– Да. На запястье у нее обычные браслеты, самодельные или купленные на базаре, они не дорогие и не очень ценные. Но вот тот, что на предплечье, – другое дело. Я видела такой лишь однажды, когда была ребенком. Девушку из нашей деревни приехал сватать царь Тиарос, отец царя Эрисоруса, что ныне правит Альтидой.

– Мать царя – из нашей деревни?

– Нет, та девушка не дожила до свадьбы, какая-то болезнь погубила ее (да хранит время ее имя!). Но, приехав свататься, царь подарил ей такой же браслет. Наша Лита – царского рода, Лангур. Будь осторожен.

Он вскинул на старейшину глаза, и она сжала его локоть, повторила:

– Будь осторожен. Мне тревожно от ее присутствия.

Провожать их вышла вся деревня. Ивка с Риу на руках сунула Лите какой-то сверток. Глаза ее покраснели от слез. Хмурый Сива держался рядом с мамой, готовый помочь. Тонта, только-только залечивший свою руку после первой драки с урфами, подошел к Лангуру, сказал жалобно:

– Можно мне с вами?

– Нет, – покачал головой Лангур.

Тонта чуть не заплакал.

Они двинулись в путь. Вся деревня смотрела им вслед.

«На кого я их оставляю? – думал Лангур. – А если снова урфы?»

Он обернулся. Таура кивнула ему, приложила руку к сердцу. Он приложил свою в ответ. «Храните их боги, – Лангур посмотрел в спину Лите. – И ее. Храните и ее тоже».

Брика

Воздух по утрам уже не был так обжигающе холоден, и птицы пели все смелее, все звонче. Лежа под теплым ралиновым плащом на постели из лапника, Лита вспомнила, как однажды Флон рассказывала ей о родной деревне в горах. Будто бы зимой там дует такой пронизывающий ветер, что капли дождя превращаются в лед, только мягкий, и укрывают всю землю пушистым белым одеялом. И будто бы сам он холодный, но земле и всем растениям под ним тепло. Называется этот замерший дождь «снег». Он лежит на земле до самой весны, а на горных вершинах не тает даже летом.

Лита с трудом представляла такое. Неужели Рал может позволить Айрус замерзнуть настолько, что та станет льдом? И почему это происходит только в горах, а у них, в лесу и в городе, – никогда? Вдруг Лита вспомнила Луру, одного из «тех, кто приходит по ночам», смешного и доброго старичка, который давал нелепые объяснения всему происходящему. Может, он и сейчас бы смог объяснить, почему Тимирер замораживает Айрус, а Рал ему не мешает?

– Не спишь? – тихонько окликнул ее Лангур.

Лита высунулась из-под шерстяного плаща. Оказывается, Лангур уже встал, собрал хвороста, разжег костерок и принес в кожаном мешке воды. Лита повернула голову: Харза спал, смешно приоткрыв рот. Лангур подал ей кружку с теплой водой.

– Согрейся.

Лита хотела сказать, что не замерзла, но не стала. Выпила воду, погладила Солке, чтобы скрыть смущение. Забота Лангура была непривычной, странной, необъяснимой. Дома о ней заботились мама, Диланта и Ойра, но чаще всего – она сама. Они делали это из любви. Во дворце о ней заботились слуги и Флон. Это была их служба, их долг. Почему это делает Лангур? «Он просто добрый, – сказала себе Лита. – Он добр ко всем людям, я тут ни при чем».

Здесь, в этих лесах, им почти не встречались люди. Один раз они разделили тропу с охотником из Тауры, что возвращался домой, в другой раз видели двух менял, что шли из Висы в Виглу. Лангур сказал, что в лесу множество троп и можно ходить от деревни к деревне, никого не встречая.

В лесном ручье плавали две оранжевые рыбки. Лита завороженно наблюдала за их быстрыми движениями, пока они не юркнули за камень. Лита умылась ледяной водой, сбросив сонливость, расплела косы и снова заплела, потуже.

Она вернулась к огню и увидела, что Харза уже проснулся – сидит, сонно таращится перед собой. Лангур посмотрел на Литу, улыбнулся и вдруг достал из своего мешка деревянный гребень.

– Возьми. Подумал, тебе пригодится, и захватил.

Гребень был сделан совсем недавно, он еще пах свежим деревом, хранил прикосновения мастера. Лита спрятала улыбку, Лангур смутился. Харза зевнул и рывком поднялся, ежась от холода.

– Сегодня, если ничего страшного не случится, мы придем в Вису, – сказал Лангур. – Это большая деревня, раза в два больше Тауры, и очень богатая. Их старейшина – довольно суровая женщина и запросто может нас прогнать. Но она дружит с нашей Таурой, будем надеяться, что ее записка поможет, – Лангур похлопал себя по карману, где хранил тряпицу с именем Тауры. – Если Виса примет наше предложение, если будет биться с урфами вместе с нами, то весь Лесной предел наверняка тоже.

– Да будет так, – пробормотала Лита. Она не представляла, как вести переговоры со старейшинами, и надеялась только на Лангура.

Но еще до полудня Харза вдруг сбился с шага, замер, навострил уши. Его куний слух уловил какое-то движение в лесных зарослях, он прошептал:

– Сойдите с тропы, – и, не дожидаясь Литы с Лангуром, юркнул в чащу.

Они замерли за кустами низкорослого аука и совсем скоро увидели небольшой отряд урфов. Каждый урф тащил по мешку – наверное, с едой, – а один вел на привязи молодую девушку на сносях. Она шла спотыкаясь и даже не плакала. Лита не успела подумать, что делает, как выпрямилась во весь рост, вскинула лук и с первого же выстрела убила этого урфа. Стрела вошла ему точно в висок.

Лангур выругался и, вытащив меч, ринулся на тропу, за ним Солке. Харза сначала толкнул Литу в плечо, а потом помчался следом. Лита зарядила еще одну стрелу.

Бой вышел коротким. Десяток урфов даже не успели скинуть мешки и достать оружие, как оказались перебиты. Беременная девушка так и стояла столбом посреди тропы. Как только все было кончено, Лита развязала ей руки и отвела подальше.

– Эй! Как тебя зовут? Почему они забрали тебя? Ты слышишь меня?

– Она, наверное, в шоке. Гнилые ублюдки, зачем она им! – Харза вытирал свой нож о траву, пока он не заблестел. Потом сорвал с одного из урфов маску и плюнул ему в лицо. – Ненавижу их! Но, Лита, если ты еще раз так сделаешь… А если бы их было в два раза больше? Ты вообще соображаешь?

– Нет, – отмахнулась Лита. Девушка по-прежнему молчала, только раскачивалась из стороны в сторону и мычала.

– Она что, немая? – спросил Лангур. Он был хмур и, кажется, зол не меньше Харзы. – Ударь ее по щеке, Лита.

– Что?!

– Видишь, она не в себе. Ее нужно привести в чувство, узнать, из какой она деревни. Я не могу ударить женщину, придется тебе.

Лита зажмурилась и дала девушке пощечину. Та вскрикнула и разрыдалась.

Целый час Харза и Лангур копали могилу, чтобы убрать тела урфов, и посыпали тропинку землей, пряча лужи крови, а Лита успокаивала девушку. Ее звали Брика, она жила в деревне Прате, на которую вчера напали урфы. Они были злы как никогда, даже не стали разговаривать, забрали всю скотину, но больше им нечем было поживиться: в Прате уже два года как никто не рожает. Брика пряталась в сарае, но ее нашли. Обрадовались, всё показывали на ее живот и жестами объясняли ей, что разрежут его и съедят ребенка, как только проголодаются. У Литы похолодел затылок, ей тоже захотелось плюнуть в какого-нибудь урфа. Но Харза с Лангуром уже всех закопали.

– Тебя стерегут боги, – сказал Лите Лангур. Он выглядел уставшим и будто постаревшим. – Нас всех могли тут перебить.

– Прости. Я не удержалась, когда увидела ее. Я знаю, что подвергла нас всех опасности, но это было выше моих сил – смотреть, как ее ведут на убой.

Лангур поднял на нее глаза, и Лита рассказала то, что услышала от Брики. Ей показалось, что Лангур еле сдерживает тошноту. Он проговорил:

– Они совсем озверели.

– Поэтому нам нужно как можно скорее собрать войско, – проговорила Лита и оглянулась на спящую Брику. Та хмурила светлые брови, веки ее подрагивали, и Лита прикрыла на минуту глаза. Она поняла очень ясно, будто увидела: сегодня ночью ей будет не до сна, потому что придется принимать еще одни роды.

Вечером они долго сидели втроем у костра. Брика забылась тревожным сном, согревшись под плащом Литы. Харза принес воды из ручья, Лита поставила ее на огонь.

– Потушить бы костер, мало ли сколько таких отрядов бродит тут, – проворчал Харза.

Лита вздохнула:

– Мне нужна будет теплая вода. И надо найти какую-нибудь тряпицу, чтобы завернуть младенца… Брика родит сегодня ночью.

– Откуда ты знаешь? – удивился Лангур.

Лита пожала плечами.

– У меня есть запасная рубашка. Чистая.

– Спасибо.

Лангур бросил в огонь палочку, которую строгал, и сказал:

– Все-таки никак не могу понять. Снял сегодня маски с этих… ведь они просто люди. Не оборотни, не злые духи, не демоны. Такие же, как мы, если приодеть да умыть. Там один был среди них… совсем еще мальчишка, не старше вас.

Харза фыркнул, обиделся на «мальчишку». А Лита вспомнила свой первый бой, когда ей удалось сорвать маску с урфа, и как она удивилась его красивым, очень человеческим глазам.

– Почему они стали такими?

Брика застонала, и все посмотрели на нее, а потом на Литу. Но Лита покачала головой: еще не началось, пусть поспит. А сама все крутила в голове вопрос Лангура: «Почему они стали такими?» Кто заставил их, кто вынудил, кто околдовал, натянул эти маски, отправил грабить и убивать, сделал беспощадными? Неужели ни у одного ни разу не дрогнуло сердце, не выронила нож рука?

– Может, мы для них не люди, – пробормотал Харза. – Может, у них какие-то другие боги, которые заставляют их делать все это.

– Ну знаешь! – вспыхнула Лита. – Даже если бы мне сказали все четверо идти и убивать детей, разве бы я пошла? А ты? Ты пошел бы?

Харза пожал плечами, отворачиваясь от дыма. Лангур снова взял палку и нож.

– Мы ничего не знаем о них, – сказал он.

– Даже того, что знаем, – достаточно, чтобы не пускать их на нашу землю, – упрямо ответила Лита. – Вы так говорите, будто хотите оправдать их жестокость. А мне все равно, что для них значат эти маски, почему им нельзя их снимать, мне все равно, что заставило их прийти сюда, я просто не хочу, чтобы они это делали!

Треснуло полено в костре, разломившись от жара, вскинулись в небо искры. Брика заворочалась, снова застонала, и Лита пошла к ней.

Богатство Висы

В большую деревню Вису они вошли впятером. Брика была очень слаба после родов, но Лита больше беспокоилась за ребенка: он родился такой маленький и так слабо пищал, будто даже на плач у него не было сил. Лита боялась, что не сможет выходить его сама, и торопилась попасть в Вису, но Брика шла еле-еле, часто останавливалась и почти без остановки плакала. Иногда Лангур подхватывал ее и тащил на закорках. Лита всю дорогу несла на руках ребенка и очень устала.

Виса встретила их пустыми улицами, молчаливыми дворами, нахмуренными окнами. Урф ты или человек – все равно чужак, и еще неизвестно, чего от тебя ждать.

– Я поищу старейшину, ждите здесь, – сказал Лангур, опуская Брику на землю, когда они прошли почти всю центральную улицу, не встретив ни одного человека.

Но у Литы не было сил ждать, и она крикнула:

– Мы пришли с миром из Тауры! Нам нужна помощь!

Лангур покачал головой. Но в одном доме все же открылась дверь, и на крыльцо вышла женщина: средних лет, полная и красивая. Она увидела их и воскликнула:

– Лангур! Что случилось?

Лангур поклонился и сказал:

– Спокойных дней твоей деревне, старейшина Виса. Я с разными новостями. Но сначала скажи: вы ждете урфов или они уже прошли через вас?

– Нет, пока еще нет. Все ли живы в Тауре?

– Долго рассказывать, но Таура жива, – ответил Лангур, а Лита подумала, что понять его фразу можно по-разному: погибли многие, но сама деревня еще жива или же – много чего произошло, но старейшина Таура жива, не волнуйся.

Виса жестом показала, что они могут войти в ее дом. Сама она пошла впереди с Лангуром, и Лита слышала обрывки их разговора:

– Кто это с тобой, мой мальчик?

– Те двое, что покрепче, – случайные путники… забрели в Тауру, помогли нам во многих делах… У нас с ними разговор к тебе, Виса. А девушка, что еле идет, встретилась нам по пути… родила вчера ночью… очень слаба…

Дом Висы мало чем отличался от домов в Тауре, но накормили их сытнее. Брику с малышом уложили спать, и Лангур тут же достал из узелка тряпицу с именем Тауры. Он рассказал о битве с урфами и гибели Синры спокойно, будто книгу читал. Но Лита внимательно следила за Висой и видела, как подернулись дымкой слез ее глаза и как она усилием воли удержала их.

– Ивка – моя племянница, – сказала Виса, когда Лангур замолчал. – Я знаю, как они с Синрой любили друг друга. Ты поэтому пришел сразу к нам?

– Я пришел в Вису, потому что вы самая большая и богатая деревня в Лесном пределе. Но урфы злы и голодны. Брика рассказала, что они забрали у них все.

И он рассказал историю Брики. На лице Висы не дрогнул ни единый мускул, но Литу было уже не так просто обмануть.

– Скоро урфы будут у вас. Видимо, Горный предел ничего не смог им дать в этот год, если они так голодны.

– Либо они просто поняли, что можно брать и брать без меры, все равно никто не даст отпор, – усмехнулся Харза. Виса посмотрела на него и вдруг тоже усмехнулась.

– Что ж, – сказала она. – Нам есть что терять, Лангур. И ты просишь многого. Но если вы уже разозлили урфов, то мы не отделаемся запасами ячменя и солонины.

– У нас не было выбора.

– Ну конечно! – скривилась Виса. – Вы с Синрой поставили под удар весь Лесной предел, и никто больше не будет тебе рад, плотник из Тауры. Лучше нигде не рассказывай свою историю, придумай что-нибудь другое. Ивка – моя племянница, дочь моего любимого брата. И эта девочка, Брика… Когда пойдете дальше по деревням, лучше первым делом рассказывайте о ней. Если они будут забирать у нас теперь и нерожденных младенцев, мы просто вымрем. Твой гость прав, Лангур: пора показать им, что и у нас есть зубы. Пора дать отпор.

Вечером Виса собрала во дворе дома глав всех семейств. В основном это были женщины, что удивило Литу, и она не удержалась, спросила Вису, пока все обменивались приветствиями, обнимали и о чем-то ласково расспрашивали Лангура. Его тут знали и любили не меньше, чем в родной Тауре. Виса тоже смотрела на него и ответила не сразу, будто сама только задумалась об этом.

– Пока мужчины были заняты Войной четырех городов, женщины, поколение за поколением, учились выживать, – сказала она наконец. – Когда Гиор (да хранит время его великое имя) дал нам мир, все увидели, что мужчины могут жить только войной, они беспомощны, когда нет надобности в мечах. Им неподвластны многие дела, на которых держится обычная жизнь, и они слишком уж быстро приходят в отчаянье. Впрочем, – она усмехнулась какой-то своей тайной мысли и кивнула на Лангура, – бывают и исключения, конечно.

Потом посмотрела на Литу, погладила Солке.

– Лангур сказал, это ты приняла роды у девочки, которую вы отбили у урфов?

– Да, я.

– Я тоже повитуха. Ты все хорошо сделала, хотя было, наверное, непросто?

– Ребенок вышел легко, маленький совсем. Но сама Брика потеряла много крови и…

– Лес не очень подходящее место, да хранит нас Гета.

– Да.

– Ладно, все собрались. Говорить буду я, вы с Лангуром пока помолчите.

Лита в удивлении глянула на нее. Неужели Виса решила, что она, Лита, не совсем еще взрослая, пришлая, чужая всем здесь, хочет говорить перед этими людьми, которых даже не знает? Просить их о помощи, убеждать в том, что необходимо бороться, уговаривать наточить мечи и топоры, выйти на бой, перестать прятаться? Да она и рта не сможет раскрыть!

– Да пребудут с вами Гета и Айрус, Рал и Тимирер, – так начала свою речь Виса, и Лита удивилась непривычному порядку в перечислении богов, а потом подумала, что ведь верно: для них, жителей Лесного предела, Гета и Айрус важнее Рала и Тимирера. – Эй, Валака, помнишь, мы с тобой говорили на днях, что самое трудное в нашей жизни – это ожидание. Сидеть и ждать, как придут эти проклятые урфы да что заберут, – вот что самое невыносимое. Ну так вот – больше мы ждать не будем. Все вы пообнимали нашего Лангура да поулыбались ему, все вы его знаете, но принес он плохие вести сегодня: урфы полностью вычистили деревушку Прату. Мне жаль, Дролса, надеюсь, твои все живы, но вы знаете Прату: они бедны, а следующие – мы. И к нам они придут злыми и голодными. А знаете, почему еще? Потому что в Тауре им нечем было поживиться. Таура достала ножи и топоры, Таура наточила мечи, Таура дала им отпор. Была битва. Да, погибло много достойных жизни людей, зато урфы погибли почти все. Их старейшина отправила Лангура и этих двоих, чтобы сказать нам: Виса, точите топоры. И я свой наточу. А вы?

Она говорила будто со своими подругами за домашним ужином. И Лита с удивлением видела, что все кивают в ответ, соглашаются, верят.

– Мы с вами хорошо устроили свою жизнь, научились прятаться. Теперь пришла пора научиться драться. Созывайте мужчин, и да поможет нам Гета!

Лита посмотрела на Лангура и увидела, что он выдыхает с облегчением.

Дальше все закрутилось, как в огромной колеснице, когда ее тронули с места, и Виса сказала им на второй день:

– Идите дальше. Надо предупредить остальные деревни, а не везде люди так быстро согласятся с вашим планом.

– Вы же согласились, – хмуро проговорил Харза.

– У меня богатая деревня, мой мальчик, а главное ее богатство – это жители, которые во всем мне доверяют, каждому моему слову. И Ивка – моя племянница. И вы пришли сюда с Брикой. Но дальше… дальше у вас не будет ни Брики, ни родственников Ивки или Синры, ни моего красноречия. – Она хмыкнула. – Вам придется убедить их самим.

– Но ты ведь дашь свое слово? – спросил Лангур, и Виса протянула ему тряпицу со своим именем.

– Да будет на то воля богов. Отправляйтесь сегодня же. Урфы придут к нам со дня на день, а вам надо опередить их, поднять остальные деревни. Если в каждой дадут отпор, они уползут в свою нору ни с чем.

Они вышли из Висы еще засветло, но последние слова старейшины не выходили у Литы из головы. Наконец она заговорила:

– Если урфы всегда идут по одной и той же дороге, можно же предугадать их приход и хорошо подготовиться?

– Как? Они всегда приходят в разное время.

– Договориться с Горным пределом – пусть они отправят гонца в Лесной предел, и те уже будут готовы встретить урфов боем.

– Горцы не станут нам помогать, – покачал головой Лангур. – «Почему мы должны страдать и голодать, а вы нет? – скажут они. – Гонца могут убить, а нас и так все меньше».

– А ты уже говорил с ними об этом? – спросила Лита.

– Горцы вспыльчивы и упрямы, – уклонился от ответа Лангур.

– Мы должны попробовать! – сказала Лита и заметила улыбку Лангура. – Что смешного?

– Ты впервые сказала «мы», а не «вы», Тимирилис.

Лита покраснела и отвернулась. Но мысль о том, что можно подготовиться к бою, не отпускала ее, несмотря на колотящееся сердце. Она вспомнила один из уроков истории и те сигнальные башни на берегу большой реки, которые они видели с Харзой, сказала задумчиво:

– Они могут не захотеть отправлять гонца, но ведь можно соорудить систему сигнальных огней.

– Что это?

– Такая была во времена Войны четырех городов, а потом ее забросили за ненадобностью. – Лита сглотнула – «за ненадобностью Золотому городу». – На всех возвышенностях от Горного до Озерного и Лесного пределов надо сложить огромные костры. Когда урфы придут в первую деревню, ее жители зажгут свой костер, он должен быть таким большим, чтобы его увидели в следующей деревне. И тогда они будут готовы к приходу урфов и зажгут свой костер, чтобы предупредить остальных.

– И так по цепочке. Да, я понимаю, – кивнул Лангур. – Не все деревни стоят на возвышенностях, значит, на костровых площадках нужны дозорные, которые будут следить за ними. Но что мы дадим им взамен?

– Мы можем отдавать им часть урожая за то, что они приняли на себя первый удар и предупредили нас.

– А если урфы победят и заберут все?

– Мы должны попробовать, – жестко сказал Харза. Лита подумала, что никогда не видела его таким.

Урфы догнали их через три деревни, в четвертой, Лита даже не запомнила ее названия, но жители уже были наслышаны о Лангуре, который собирает армию, чтобы прогнать урфов навсегда, и о девушке, которая стреляет из лука так, что наповал убивает сразу десятерых, и о ее верном псе с аметистовыми глазами, и о ее друге со слухом куницы. Когда урфы вступили в деревню, ее жители даже не стали с ними разговаривать – сразу навалились на них и одолели, почти не потеряв никого из своих. Победу праздновали шумно, пьяно, и Лита всю ночь не спала, боялась, что новый отряд урфов придет и перебьет всех, как только хмель сморит их. Женщины разводили своих мужчин по домам, жалуясь Лите, будто она была жрицей, будто могла помочь. Лангур, как ни странно, был трезв и сказал, что если так пойдет дело, то они потихоньку перебьют всех урфов еще до Озерного предела.

Одна деревня сменялась другой, и да, Виса была права: не везде их принимали радушно и уж точно мало кто спешил брать в руки оружие. Зато почти в каждой деревне, которую они проходили, Лита принимала роды. Иногда ей начинало казаться, что жители Лесного края сговорились и специально ждут ее. Но Лангур улыбнулся и объяснил:

– Просто свадьбы у нас играют после праздника Рала, в месяц дарион, вот дети и поспевают к весне.

Лита смутилась и покраснела. Она не знала ничего про свадебные традиции Альтиды, да и откуда бы ей знать? Но могла бы сообразить, ведь и сама она родилась в последний день зимы, а Харза – двумя неделями позже.

Кто-то рожал легко, как козы и собаки, с кем-то приходилось помучиться. Одна женщина чуть не умерла, из нее лилась и лилась кровь, и Лита никак не могла ее остановить. Она плакала от отчаянья и жалости, на груди у матери надрывался младенец, но тут местная знахарка принесла незнакомую Лите траву, которую назвала заживляткой, напоила отваром роженицу, и та потихоньку поправилась. Лита тут же пополнила свою травяную аптечку.

Скоро она поняла, что слава о ней как об искусной повитухе бежит впереди них, и, как ни странно, это помогало им уговорить жителей Лесного предела присоединиться к тем, кто выйдет на битву с урфами. Теперь уже Лита наравне с Лангуром разговаривала со старейшинами, и они слушали ее внимательно и даже почтительно. Тряпиц с именами в узелке Лангура становилось все больше. Они приближались к Озерному пределу.

Вести из Тауры

Сумерки разливались по лесу – светлые, нежные. Под ралутами скапливалось столько синевы, что, казалось, в нее можно закутаться, как в теплый плащ. Лангур и Харза поймали двух куропаток и сейчас жарили их на костре. В одной из деревень к ним прибился Тордьен, сказал, что пойдет бить урфов и уговорит каждого, кто будет против этой войны, встать с ним плечом к плечу. Тордьен был уже немолод, но громадного роста, даже выше Лангура и шире его в плечах, и очень силен. Лита не спрашивала, что у него случилось, но видела: несмотря на добродушное лицо, в глазах его застыла неизбывная боль. Сейчас он принес из леса два сухих дерева, положил у костра, чтобы было удобно сидеть. Лита благодарно улыбнулась.

– Уже весна, – сказал Харза, потянув носом воздух.

– В это время урфы особенно злые и голодные, – кивнул Лангур. – Надо быть начеку.

– Чем скорее придем в Озерный предел, тем лучше, – буркнул Тордьен. – Урфы-то, они не очень Озерный предел любят, краешком его обходят.

– Почему? – встрепенулась Лита.

– Кто ж их поймет. Наверное, сытые уже отсюда идут, груженые, домой торопятся.

– Ну, в этот раз все наоборот, – усмехнулся Харза, прищурив глаза.

Все замолчали, глядя в костер. Только Солке поднял вдруг голову, навострил уши.

– Что там, Солке? Белка?

– Тш-ш-ш, – зашипел тут же Харза и положил руку на рукоять меча.

Лангур подтянул к себе свой, Тордьен хрустнул пальцами. Лита представила, что урфы неслышно окружили их стоянку и готовятся напасть, скаля под маской гнилые зубы. «Какие мы ротозеи, – горестно подумала она, – надо было выставить караул». Солке зарычал, вскочил на ноги, залаял. Лангур и Тордьен поднялись, Харза и Лита за ними. Лита зарядила лук, прицелилась в темноту.

– Не стреляйте! – раздалось из этой темноты, и в круг костра вышел молодой парнишка, а за ним еще один.

– Эй! – крикнул Лангур, не опуская меча. – Я тебя знаю.

– Я Тонта, Лангур! Я тоже из Тауры. А это Ялу, он ищет свою сестру Брику.

– Что вы здесь делаете?

– Я шел за вами, потому что… – Он запнулся, смутился, но вскинул голову и сделал шаг вперед, показал на Литу. – Она вылечила меня. Мама говорит, что спасла. Я хотел отблагодарить.

– И для этого потащился следом, чтобы пугать нас по ночам? – проворчал Харза.

– Я не хотел пугать! Просто у нас… это… еда закончилась. Вчера. А так мы с вами от самой Висы идем.

Лангур наконец убрал меч. Лита не обрадовалась мальчишкам, но они были такими уставшими и, кажется, впрямь голодными.

– Идите уж, – сказала она. – Поешьте.

– И как в лесу можно голодать? – продолжал ворчать Харза. – Зверья ведь навалом, слава Гете.

Тонта смутился, потер переносицу.

– Что ж, ты в Висе сестру свою не встретил разве? – спросила Лита Ялу.

– Встретил. Повидал. Жива-здорова, ну и ладно. Говорит, ты ее от урфов спасла. Ее и ребенка тоже.

– Всех мы спасли, – вздохнула Лита, вспомнив тот жуткий день.

– Она несчастная какая-то, Брика наша. Только поженились, как муж ее в город ушел, на заработки вроде, только вот до сих пор не вернулся. А тут еще и урфы…

– Как ее сын? – спросила Лита.

– Маленький больно. Но женщины там хорошо о ней заботятся, она и уходить не хочет, дома-то у нас смеются над ней. Ну, что муж ушел и не возвращается.

– Пусть в Висе остается, там безопаснее, – сказал Лангур. – Ну а ты чего домой не воротился?

– Так это… – Ялу смутился. – Страшно одному воротаться. Ну как снова урфы? А Тонта… Тонта говорит: пойдем со мной Тимирилис искать, – кивнул он на Литу, – будем ей верными воинами.

Мужчины засмеялись, Тонта и Ялу захорохорились:

– А чего! Мы можем драться! Да если надо, мы…

Лита задумчиво смотрела в костер. Что за прозвище ей здесь придумали? Даже вроде как и не прозвище, а звание. Что-то связанное с ветром, с Тимирером… Надо будет все-таки попытать Лангура, пусть расскажет, что это слово означает.

Дорога до Озерного предела петляла по лесу так, будто пряха-неумеха специально запутала нитку. Несколько раз им попадались упавшие поперек дороги молодые ралуты, и Тордьен усмехался:

– Кариб тешится, проверяет нас.

Но и Тордьен, с его силой, не мог оттащить ралуту с дороги. Даже когда они брались все вместе: огромный Тордьен, сильный Лангур, жилистый Харза, тощие Тонта и Ялу и сама Лита, – поваленная ралута не двигалась. Приходилось перелезать поверху. Оказавшись впервые между веток, вдохнув их смолистый свежий запах, Лита чуть не заплакала – так остро он напомнил ей о доме, о том времени, которое навсегда потеряно, разбито, исковеркано. Когда перелезали через вторую ралуту, она сорвала веточку, заткнула ее за пояс туники. Харза заметил, нахмурился, но ничего не сказал.

На третий день они вышли к первому озеру. Было оно небольшое и почти круглое. Мужчины радостно бросились купаться, хотя день был нежаркий, по-весеннему свежий. Потом наловили рыбы, вознесли молитвы Айрус и наелись досыта жирного рыбного супа.

Бесхитростный Ялу сказал Тонте:

– Хорошо, что я с тобой пошел. В жизни так много не ел.

Мужчины засмеялись, а у Литы на глаза вдруг навернулись слезы, она притворилась, что это дым от костра попал, и поскорее отошла подальше, за деревья, тоже наскоро искупалась и долго сидела потом, кутаясь в свой плащ, пахнущий шерстью собак и коз, ралутами, домом.

– Благодатный тут край! – сказал Тордьен на следующий день.

Они шли по берегу вытянутого, как кинжал, озера, которое соединялось протокой с другим – поменьше.

– Моя жена была из озерчан. Люди тут добрые, отзывчивые, вроде как мягкие. Это им Айрус помогает, смягчает нрав. Да и урфы сюда редко захаживают – если уж только совсем не смогут по другим деревням ничего собрать.

Лита и Лангур переглянулись. Значит, в этом году Озерному пределу придется нелегко.

– Почему? – спросила Лита.

– Кто их знает? Может, рыбу не любят, а больше озерным и дать-то нечего.

И Тордьен ускорил шаг. Никто не осмелился спросить про жену, которая «была».

Лангур ухватил Литу за локоть.

– Тимирилис, мы должны хорошо подготовить Озерный предел. Убедить их драться, а не прятаться и откупаться.

Лита кивнула. Лангур не сразу отпустил ее локоть.

Озерный предел

Они смотрели на нее. Все, сколько было. Весь Озерный предел, девять деревень. Старейшины – девять женщин разных возрастов – одевались здесь в синее, но больше ничем не отличались от остальных жителей. Лита не ожидала, что они соберутся все тут, у священного озера, что захотят говорить с ними все вместе и что попросят говорить именно ее, а не Лангура. Что Солке вызовет у них почтительный трепет, что они будут кланяться ему, что сразу распознают в нем бога ветров. И теперь они стояли напротив нее и ждали. Ждали, что она докажет свое право звать их за собой, развязывать войну, нарушив привычный порядок вещей. Солке у ее ног коротко тявкнул. «О бог ветров, простора и неба, покровитель мой и защитник, легкоступный Тимирер! Помоги мне убедить их… ну, или хотя бы остаться в живых!» Лита помнила: молитва должна быть искренней, и, пожалуй, эта была самой искренней в ее жизни.

– Люди Озерного предела! – выкрикнула она, удивляясь и радуясь, что голос звучит не пискляво и не хрипло, а как надо – сильно, но без напора. – Из года в год вы платите дань жестоким урфам. Они идут через ваши земли, опустошая их, лишая вас еды и самоуважения, отбирая улов и детей. Они убивают и грабят, а мы – мы просто прячемся в подмышках у Геты и молимся, чтобы нас не нашли.

Она увидела, что Лангур усмехнулся. Подмышки Геты его так развеселили? Или что она опять сказала «мы», а не «вы»?

– Я обычная девушка. Я шла в храм Всех богов, чтобы стать жрицей, но не смогла пройти мимо, когда увидела, как урфы забирают у матери младенца, которому я накануне помогла прийти в этот мир. Боги остановили меня.

Тихий шепот, как легкий ветер, пробежал по толпе. Многие женщины закивали. «Они слышали обо мне, – поняла Лита. – Интересно, как много? И что из того, что они слышали, – правда?»

– Мы отстояли деревню Тауру, хотя совсем не были готовы к битве. Потом мы выиграли еще много битв. Весь Лесной предел воевал вместе с нами! – она протянула толпе руку с зажатыми в кулаке тряпицами, на которых были написаны имена всех старейшин Лесного предела. – Урфы не демоны! Не злые боги! Они люди, просто очень жестокие. Они хотят есть и пить, они устают и боятся лишиться деревянных масок, закрывающих лица. А значит, их можно победить!

Она перевела дух. Люди больше не перешептывались и не отводили глаза. Они слушали.

– Урфы ушли из Лесного предела с маленькой добычей, потеряв в битвах своих людей. Они придут сюда голодные и обозленные. Но мы знаем, как с ними сражаться, и знаем, как победить. Лесной предел отправил нас к вам, чтобы договориться дать отпор урфам – вместе!

Она протянула руки в порыве красноречия, Солке снова тявкнул, а неожиданный порыв ветра взметнул ее волосы. Толпа ахнула и чуть отодвинулась. Люди перешептывались, придерживая шапки. Новый порыв ветра пронесся над людьми и поднял на озере волны. И вдруг три старейшины, не сговариваясь, но почти одновременно преклонили колена, а за ними – остальные женщины в синем. А потом – все жители Озерного предела.

Лангур и Харза улыбнулись ей поверх голов – Озерный предел был с ними.

– Не сильно радуйтесь, – сказал Лангур вечером. – Озерчане мягкие и впечатлительные, в Горном пределе так легко не получится.

Но Лита не могла не радоваться, что так просто убедила Озерный предел присоединиться к ним. Спасибо Тимиреру! Они победят урфов. Они будут свободны. И тогда она наконец сможет отправиться дальше – к маме.

– Что мы будем делать теперь? – спросила она.

– Я думаю, надо собрать общее войско в одном месте, например на равнине между Горным и Озерным пределами, и дать урфам настоящий бой. За лето мы подготовимся, научим всех стрелять из луков и драться на мечах. Надо прямо сейчас отправить Харзу обратно в Тауру. Он сможет пробраться незаметно и быстро и приведет сюда воинов из Лесного предела. Мы немного опережаем урфов, но скоро они будут здесь.

– Но если все, кто может сражаться, будут здесь, кто защитит лесные деревни?

– Урфы не повернут обратно. Пройдя весь Лесной предел, они придут сюда, к озерам, а потом вернутся в свои земли. Они всегда так поступают.

– Если они настолько предсказуемы, почему вы до сих пор не победили? – фыркнул Харза.

Лангур пожал плечами и улыбнулся Лите:

– Нам не хватало того, кто поведет в бой.

Лита не сразу поняла, что он имеет в виду, но эти двое смотрели на нее слишком уж выразительно.

– Что? – спросила она.

– А теперь ты у нас есть, – сказал Лангур. – Та, что пришла из леса с Тимирером в облике пса с сиреневыми глазами. Та, что помогает начаться новой жизни. Та, что разговаривает с ветром.

И он вдруг встал перед ней на одно колено, прижав ладонь ко лбу:

– Я клянусь тебе в верности, Тимирилис, и пойду за тобой в любой бой.

– Но я…

Разве она может вести за собой Лангура и всех этих мужчин? Что она знает о войне, об урфах, о жизни? Он даже не говорит ей, что означает это слово, которым он вздумал называть ее. Она, конечно, понимает, что оно как-то связано с богом ветров, но… В растерянности Лита посмотрела на Харзу.

– От меня не дождешься, – весело прошептал он, но подошел, взял ее руку и положил ладонь на голову Лангура.

– Я не знаю, что мне делать, Лангур, – пробормотала Лита, стараясь остановить пальцы, которым хотелось перебирать эти солнечные кудри.

– Прими мою клятву, Тимирилис. Прими мою верность.

– Я принимаю.

Они ждали урфов, наточив мечи, топоры и смастерив каждой женщине лук. Ждали, что они придут голодные, злые, беспощадные. Ждали у главной деревни Озерного предела, самой богатой и большой. Она называлась Свила и стояла в стороне от дороги, за огромным озером, окна ее отражались в спокойной ласковой воде. Лита и ее крохотная армия приплыли в Свилу на лодках и сразу же начали готовиться к битве. Но прошел день, два, неделя, Лита приняла двоих младенцев, девочку и мальчика, косогоры окрасились желтым – это распустились мелкие цветы, что росли на проталинах и помогали заживлять раны, отец говорил, что это любимый цветок всех богов, у него было какое-то правильное название, но Лита позабыла его, а здесь все называли их веснянками, – и Лита собрала их в больших количествах, ожидая много раненых.

И вот однажды ночью они проснулись от зарева и запаха дыма, который принес ветер с того берега озера, а потом оттуда приплыла женщина. На щеке ее алел кровоподтек, она, задыхаясь, рассказала, что урфы пришли и сожгли дотла две деревни на том берегу. Что они забрали все, что было, и ушли дальше, в горы. Она чудом выжила: притворилась мертвой, всю ночь пролежала под телом своей убитой матери, а на рассвете бросилась в воду. Ее заметили, но догонять не стали.

Лангур был темнее тучи. У Литы ком застрял в горле и мешал говорить. Харза с Тордьеном уплыли в сожженные деревни. Свила зажгла поминальные костры.

– Почему они не пришли сюда? – спросил Тонта. – Ведь мы их ждали.

Лангур только головой мотнул. Не все ли теперь равно? Но Лите этот вопрос не давал покоя. Она еще раз поговорила со спасшейся девушкой, снова и снова просила ее вспомнить: точно ли урфы ее заметили? Догоняли? А когда бросили погоню?

– Так сразу, как я в воду плюхнулась, так и бросили. Стояли на берегу, топорами своими трясли и кричали.

Девушка заплакала, но Лита только и смогла, что погладить ее по плечу. Ей нечем было ее утешить. Потом она пошла к старейшине Свиле. Выяснила, что урфы разграбили эту богатую деревню лишь однажды, несколько лет назад.

– А как они пришли? Переплыли озеро?

Свила задумалась.

– Я тогда еще не была старейшиной… нет, не по воде. Они вокруг озера обошли, вон с того краю. Там дорога была, а потом озеро разлилось, хвала Айрус, заступнице нашей, и дорогу размыло, тот край заболотился – видишь, деревья в воде стоят.

– А с другой стороны?

– Там протока. Раньше мост был, да снесло как-то в снежный год, а мы не восстановили. На лодках проще перебраться.

– И после этого они к вам не приходили?

– Хвала всем богам!

Лита пошла к Лангуру. Он раздобыл у здешнего плотника рубанок и строгал доску… кажется, уже пятую. Стружка яростно летела из-под лезвия.

– Они боятся воды, – сказала Лита ему в спину.

Лангур вздрогнул, руки его застыли. Рубанок стукнул о доску, и Лангур вытер лицо. «То ли пот, то ли слезы», – подумала Лита.

– Что?

– Урфы боятся воды. Они не пришли в Свилу, потому что не могут переплыть озеро. Они не идут на Золотой город, хотя там есть чем поживиться, потому что между пределами и городом – огромная река, а мост разрушен. Они боятся воды, Лангур!

Ее голос звенел от важности открытия.

Он повернулся к ней. Лита подумала, что не такой уж он и взрослый, вряд ли старше ее брата Фиорта.

– Мы должны это использовать, – пробормотала она, потому что он молчал. – Я пока не знаю как, но…

Лангур вдруг шагнул к ней, обнял, прижал к себе, зарылся лицом в ее волосы и стоял так, не говоря ни слова. А потом так же молча отпустил и ушел очень уж быстрым шагом.

Зовущая ветер

В лесу бушевала весна. В начале месяца саари Лита и все, кто присоединился к ней, еще стояли в Озерном пределе. Было решено двигаться всем вместе к Горному, но ждали устойчивой погоды. Лита разглядывала свою рукописную карту и видела, что Арыцкий перевал совсем близко, а за ним – храм Всех богов и мама с Кассионой. Если бы Лита могла, она бы ушла в эти горы, но она не могла. Каждый день приходили и приходили люди из разных деревень, разных пределов, часто с женами и детьми, они склоняли перед ней голову, просили принять их в ее войско и позволить сражаться с ней плечом к плечу с проклятыми урфами. Лита с каждым днем все больше входила в роль главнокомандующего этой странной армией, которая не умела толком драться, а оружие каждый мастерил себе сам, потому что оружейников не хватало. Сами себе добывали еду в лесу и озерах, ставили шалаши и собирались вечерами у костров, чтобы рассказывать страшные сказки и петь песни.

Людей становилось все больше, но и Лита, и Харза, и Лангур понимали, что их войско по-прежнему мало, а главное – совершенно не обучено. Однажды присоединилась к ним и Виса, а с нею человек пятьдесят мужчин и вдвое меньше женщин, зато эти женщины пришли сюда не вслед за мужьями и сыновьями, а чтобы драться наравне с ними – у каждой за спиной был лук и колчан со стрелами.

– Тимирилис, – сказала Виса, – Лангур рассказал нам, что ты готова брать к себе и женщин, если они будут держаться от схватки на расстоянии полета стрелы, – и она попыталась преклонить колена.

– Виса! – поспешно остановила ее Лита и порывисто обняла, но тут же смутилась, отступила на шаг и спросила: – На кого же ты оставила свою деревню?

– На своего сына. Он еще мальчишка, а уже рвется в бой, ну так пусть сперва попробует управиться с деревней, – усмехнулась она, и Лита рассмеялась.

Вызрели целительные дожди Айрус, а Гета расцвела лугами и лесными полянами. Лите хотелось научиться летать, чтобы не наступать на цветы, – так густо они усыпали поляны в лесу. Воздух пьянил, будоражил, и не верилось, что где-то совсем рядом, за равниной и горами, есть зло, и оно снова придет, снова заполонит собой деревни и опустошит их, не успеют пролиться осенние слезы Айрус.

Вечером, сидя у костра рядом с Лангуром, который строгал стрелы, она снова спросила:

– Что за слово вы повторяете все время, когда обращаетесь ко мне?

– Тимирилис – так мы зовем тебя.

– И ты первый начал, еще там, на тималу. Что же это значит? Скажи наконец, пока я не решила, что вы зовете меня старой каргой.

Лангур рассмеялся, а потом сказал:

– Это староальтийское лесное наречие. Твое имя означает «зовущая ветер».

– И почему же ты меня так назвал, а остальные подхватили?

– А ты не заметила, что ветер всегда на твоей стороне? Твои стрелы бьют без промаха, будто сам Тимирер несет их, а перед каждой битвой ты обнимаешься с деревьям, – улыбнулся Лангур. – Они думают, что ты возлюбленная бога Тимирера, а деревья дают тебе силу.

– Я и с Солке обнимаюсь, – проворчала Лита. – Как будет на лесном наречии «обнимающая собак»?

Они посмеялись, но Лангур все-таки объяснил:

– Здесь верят, что деревья – дети Геты и Тимирера, ведь они растут из земли и достают до неба. Твои стрелы всегда летят в цель, ты помогаешь роженицам, облегчаешь их боль. Для всех нас это проявление божественной силы.

– Разве ваши женщины не умеют принимать роды? – покачала головой Лита. – Как-то же вы справлялись до меня.

– Да, но ведь ты еще и слышишь, чувствуешь, когда нужна помощь, и у тебя не умерла ни одна роженица, ни один младенец.

– Мне просто повезло, Лангур. Не так уж много родов я приняла, чтобы говорить, что это какой-то дар.

– Ну, мы верим в другое. Верим, что это бог ветров, неба и простора дает тебе силу, Тимирилис. И у тебя пес – воплощение Тимирера, ведь не просто так он пришел к тебе. Поэтому позволь нам называть тебя так.

– Мне нравится мое имя…

Лангур взял ее за руку:

– Это большая честь – получить имя от народа. Не отказывайся от нее. Тем более если хочешь повести людей за собой сражаться с урфами.

Лита кивнула. Кажется, она поняла, о чем он. И сразу вспомнила имя отца, полученное им от народа в суровое время, в дни голода и беды. Она хотела спросить, что ей делать теперь со своим именем, но под руку ей ткнулся Солке, гавкнул, и тут же раздался крик:

– Чужаки!

Чужаки

Их было двое – юноша и девочка. Юноша все время пытался прикрыть собой девочку, будто был ее стражем. «Или очень сильно любит ее и знает, как защитить». Девочка – худенькая, рыженькая, с россыпью веснушек по всему лицу, рукам и даже острым плечам (вот уж кого Рал расцеловал при рождении!), торчавшим в прорехе странного платья, словно сделанного из мешка, – смотрела на Литу такими испуганными глазами, будто перед ней предстал сам Дот. Чужаки выглядели очень уставшими и обессиленными. И не понимали ни слова по-альтийски. Лита велела дать им умыться и поесть. Было ясно, что никакие это не урфы и не шпионы Первого совета, что они попали в беду. На плече у юноши была разорвана рубаха и пузырился ожог. Лита потрогала покрасневшую кожу вокруг него, юноша сцепил зубы. Он был ненамного старше Литы, но казался опытным воином: выправка, выдержка, готовность прикрыть свою веснушчатую подружку… Надо успокоить их, объяснить, что здесь им не причинят вреда.

– Я – Тимирилис, – показала она на себя, впервые назвавшись именем, которое дали ей здесь, будто спряталась.

Девочка через силу улыбнулась, показала на себя:

– Рия, – а потом на юношу: – Глен.

– Откуда вы? – спросила Лита.

Они ее, конечно, не поняли, и Лита попыталась объяснить: потопала, изображая ходьбу, показала в сторону леса. Кажется, девочка поняла. Она помотала головой и изобразила, будто гребет на веслах. Ага, значит, они приплыли на лодке. Лита вспомнила карту соседних земель в кабинете отца и предположила:

– Суэк? Вы приплыли из Суэка?

Рия и Глен переглянулись, а потом закивали.

Лита улыбнулась, велела дать им каши с овощами, обернулась к Лангуру и Харзе, стоявшим за ее спиной.

– Ну, вроде бы они не опасны. Пусть успокоятся и поедят, а потом попробуем выяснить, что с ними случилось.

– Что такое Суэк? – спросил Лангур.

– Земля к северу от нас. Альтида торгует с ними, поставляет туда вино, масло лероки и митфы, специи, взамен берет то ли руду, то ли какой-то металл… еще что-то, не помню.

– Откуда ты все это знаешь?

Лита промолчала, заметив, что Харза выразительно поднял брови.

Она и сама часто думала, что надо бы сказать Лангуру, но потом спохватывалась: а зачем? Какая разница, кто ее родители? Сама-то она здесь, с пределами, борется против урфов. Это все, что надо о ней знать.

Лита собрала листья веснянки, размяла в лепешку и приложила к ожогу Глена. Потом показала Рии эти цветы, как их мять, и объяснила, что менять надо четыре раза в день. Рия послушно кивала. Хорошая девочка, улыбчивая и понятливая.

Лита пошла к своему шалашу, распорядившись, чтобы чужакам дали все необходимое. Пусть отдохнут и идут своей дорогой. Харза поплелся за ней.

– Ты уверена, что им можно доверять? – проворчал он.

– Они не похожи на урфов.

– А если это Первый совет подослал тебя найти?

– Зачем? Думаешь, я им теперь нужна?

– Ты шутишь? – Харза схватил ее, его пальцы легли на мамин браслет. – Ты ослепла, о светлая ралу?

Она выдернула руку:

– Не называй меня так!

– А как тебя называть? Ты можешь сбежать на край земли, Лита, но ты не перестанешь быть второй дочерью царя! Как ты не понимаешь? И думаешь, Первый совет так просто о тебе забудет?

– Да.

– Значит, ты дура.

– О чем спор? – к ним подошел Лангур.

– Вот скажи, Лангур… – начал Харза.

– Перестань! – перебила его Лита, но он, конечно, не послушал.

– Было у царя два ребенка…

– Так бывает?

– Иногда случается. Первый – прекрасный царевич, красив, здоров, умен, достойный трона во всех отношениях. А вторая…

– Харза!

– Та еще заноза в заднице, скажем честно. Вечно нарушает закон и понятия не имеет о приличиях.

Лита почувствовала, как жаром вспыхнуло ее лицо, будто она снова в прозрачной тунике танцует на многолюдной площади. Она дернулась было к Харзе, но Лангур ухватил ее за руку, остановил:

– Подожди, пусть скажет.

– Нечего тут говорить!

– Есть, – отвесил шуточный поклон Лангуру Харза. – Так вот, приговорили царевну к казни, казнили, как водится, не ее саму, а всего лишь ее вечную, а царевну… что? Отпустили с миром? Иди куда хочешь?

– Я искупила вину! – закричала Лита, не в силах больше молчать. – Заткнись, Харза, ты ничего не знаешь!

– Я знаю, что даже если твой отец помог тебе избежать казни, то Первый совет ищет тебя по всей Альтиде и будет искать, пока не найдет. А если ты думаешь, что это не так, то ума у тебя не больше, чем у курицы!

Лита зарычала, вырвала руку из ладони Лангура и бросилась на Харзу. Он не успел увернуться, и на его щеке заалели четыре глубокие царапины. В голове у Литы стучали молоты и горело пламя, она готова была растерзать Харзу, разорвать на куски, но Лангур оттащил ее, обнял, крепко держа ее руки, будто спеленал, и, как она ни рвалась и ни кричала, все было бесполезно. Вокруг них начал собираться народ.

– Дикая кошка, – пробормотал Харза, трогая царапины.

– Ненавижу тебя, Харза! – кричала Лита.

– Тише, тише, тише, – шептал Лангур.

Он велел собравшимся расходиться, а сам понес брыкающуюся Литу в лес.

С каждым его шагом она успокаивалась и смирялась, гнев уходил, превращался в обиду и слезы. Он выдал ее. Харза выдал ее, рассказал всем, кто она такая! Лангур опустил ее на землю рядом с могучей ралутой, сел рядом. Лита чувствовала спиной силу древнего дерева, а плечом – тепло Лангура.

– Я знал, ралу, – сказал он.

Лита вскинула на него глаза. Знал? Харза проболтался ему еще раньше, за ее спиной? Лангур смутился.

– То есть я догадывался, – он показал взглядом на ее предплечье. Браслет скрывал рукав теплой туники, но Лита поняла, о чем он. – Старейшина Таура видела такой однажды, она поняла, что ты из царского рода, а я слышал про юную царевну, приговоренную к казни. Нетрудно было догадаться.

– Давно ты знаешь?

– Ну… примерно с тех пор, как сделал тебе лук.

– И молчал?

Лангур помедлил с ответом.

– Это непросто, ралу.

– Обязательно называть меня так? – вспыхнула она. И тут же добавила: – Что непросто? Знать и молчать?

– Принять, что ты – царевна, а я – простой плотник.

Лита неловко улыбнулась:

– Ну, ты сын старейшины.

Он удивленно вскинул брови:

– Как ты догадалась? Таура сказала тебе?

Лита помотала головой:

– Разве это секрет? Она смотрит на тебя так, как только матери смотрят на сыновей.

Лангур улыбнулся:

– Вообще-то она моя тетка, мамина сестра. Моих родители убили урфы, а она меня вырастила.

– У нее нет своих детей?

– Больше нет.

– Урфы?

– Да.

Они помолчали. Потом Лангур взял ее руку и сказал горячо:

– Послушай, Тимирилис, теперь все слышали, а кто не слышал, тому расскажут. И знаешь, пусть. Люди легче встанут под наши знамена, если в бой их поведет царская дочь.

– У нас и знамен-то нет, – устало пробормотала Лита.

– Ну, нет. Но ведь мы идем на эту войну не просто так. Ты сама говорила: нельзя всю жизнь прятаться и бояться, надо прогнать их раз и навсегда.

– Да, – вздохнула Лита. – Да.

Потом она хмыкнула:

– Скажи этому бешеному, – кивнула в ту сторону, где остался стоять Харза, – что я немного учила суэкский, но специально не показала этого чужакам. Послушаю, что они говорят между собой. Пусть не думает, что я такая уж доверчивая.

И, вскинув голову, Лита встала и пошла к своему шалашу.

Кьяра

Лангур был прав: весть о том, что на битву с урфами их ведет вторая царская дочь, скоро разнеслась по всем пределам. Стали прибывать новые люди, сразу приходили к ней, присягали на верность, называли «светлая ралу» и «Тимирилис». У Литы слегка кружилась голова от всего происходящего, и она чувствовала непомерную усталость. Но она помнила слова Ярсуна и Алоики о том, что власть развращает, и старалась во всем советоваться с Лангуром, Харзой, Тордьеном, Висой и Гленом.

Глен оказался незаменимым помощником, и Лита с Лангуром часто обсуждали, что его им послали сами боги. Он стал учить рукопашному бою всех мужчин, показал, как лучше затачивать копья и стрелы, объяснил, что вокруг лагеря всегда должны стоять дозорные, разбил всю армию на сотни и во главе каждой поставил командиров, одобрил идею лучников, которые зайдут к врагу с тыла. Отобрал лучников, мечников и тех, кто более искусен в рукопашном бою и кто мог бы стать разведчиком. Каждую группу тренировал отдельно, каждому показывал какие-то хитрые приемы.

– Где ты всему этому научился? – как могла, спросила Лита.

Рия, которая уже выучила много альтийских слов, перевела его ответ:

– Он учился военному ремеслу много лет, ралу.

– Много лет? – удивилась Лита: Глен был немногим старше ее самой.

– В Суэке некоторые учатся этому с рождения, – вздохнула Рия.

Рия ходила за Гленом как тень. Он, конечно, старался учить альтийский, но языки давались ему тяжело, Рия же все схватывала на лету. Часто она напевала, и Лита слышала, что у нее прекрасный слух и красивый голос. Лита открылась им, что немного знает суэкский, и теперь учила Рию альтийскому, как могла, чтобы Глен не тратил время на это, а обучал их мужчин военному делу. Да и Рия будет чувствовать себя нужной.

Именно Глен подал идею приручить дугов.

Дуги жили на равнине между Лесным пределом и горами. Они были выносливы и непугливы, они могли бы, наверное, везти телеги с провизией и ранеными…

– Любая конница сильнее пехоты, – сказал Глен, и Лита кивнула. Она помнила это из уроков военного дела, на которых сидела иногда вместе с братом. Да, дуги бы пригодились. Но как их приручить?

– Разреши мне, ралу, – попросил Тонта. – Я люблю животных, они меня слушаются.

Лита переглянулась с Гленом и кивнула. Даже если ничего из этой затеи не получится, так хоть Тонта, рвущийся в бой, будет занят делом. Тонта был счастлив. Тут же напустил на себя важный вид, взял на подмогу Ялу и еще двух мальчишек и ушел на равнину. Их не видели целый месяц, а потом они вернулись и привели с собой двенадцать дугов. Тонта сказал смущенно:

– Больше пока не получилось, ралу, но…

– Этих пока достаточно, спасибо, Тонта!

– Вот этого я подготовил для тебя. Он самый умный и красивый, его зовут Тималас – Ночной Ветер. Тебе нравится?

И он подвел к Лите высокого дуга с шелковистой светлой шерстью. Солке насмешливо фыркнул. Лита погладила дуга с благодарностью. Дикое животное будет служить ей. Справится ли она с ним?

– Спасибо, Тонта.

Она рассеянно гладила дуга по морде, а сама думала о Лангуре: месяц назад они с Тордьеном ушли в Горный предел – договариваться о сигнальных огнях. С тех пор о них не было известий. Лита тосковала и нервничала. А тут еще эта незнакомка, появившаяся из ниоткуда.

Она пришла на исходе месяца микаты, одна, вышла из леса. Караульный услышал ее издалека – она кричала, звала кого-то – и, как и научил их Глен, бросил ей в голову камешек. Небольшой, но, попав в нужную точку, он лишал человека сознания. В который раз Лита поразилась знаниям Глена и поблагодарила богов, что он попал к ним. Караульный позвал Глена, и оказалось, что это их с Рией знакомая, чуть ли не сестра. Лита с трудом разбирала быструю суэкскую речь, но то, как Рия плакала, обнимая девушку, было красноречивее слов. Похоже, они считали ее погибшей. Очень бережно Глен перенес ее в свой шалаш. Рия побежала за водой и кашей, сидела около нее, пока та не пришла в себя. А Лита пряталась за ралутой поблизости и кусала губы. Если эта их сестра пришла за ними и уведет сейчас обоих обратно в Суэк… Без Глена будет тяжело. Он научил их так многому! Он все умел! И Рия прижилась у них. Пела песни, играла с детьми, быстро учась альтийскому. Лите не хотелось их терять. Войско росло, каждый день к ним приходили все новые и новые люди, часто целыми семьями, и она боялась не справиться со всем. Теперь все называли ее «ралу» и «светлейшая», только Лангур по-прежнему – «Тимирилис». И ей это нравилось. Будто у нее появилось тайное имя, только для него.

Лангур все не возвращался.

Харза тоже нервничал.

– Поговори с ней, – сказал он, кивая на шалаш Рии и Глена. – Может, она и не затем пришла, чтобы забрать их у нас.

– Они не пленники, Харза.

Харза точил нож, хмурился.

– Трудно будет без Глена, – сказал наконец. – Он настоящий полководец. Ты нужна, чтобы вдохновить всех на битву, но по-настоящему сражаться умеет только Глен.

– Да знаю я.

– Поговори с ней. Ты – светлейшая ралу. Я уверен, она тебя боится.

Боится… Как бы не так! Эта девушка с глазами цвета морской воды и полными такой тоски, что хотелось взять ее на руки и долго шептать на ухо ласковые слова, похоже, никого на свете не боялась. Она не склонила головы, хотя и Рия, и Глен почтительно приветствовали Литу, когда та подошла к ним, и смотрела с вызовом. Лита усмехнулась. Похоже, у них много общего с этой…

– Это Кьяра, – сказала Рия и продолжила, мешая альтийские и суэкские слова: – Она искала нас, потому что думала, что мы погибли… в одной битве. Она как сестра мне и очень волновалась за нас. Она хочет, чтобы мы пошли с ней, но нам нет места в том мире, ралу, мы с Гленом хотим остаться на твоей земле. Позволь.

Лита ничем не выдала, какое облегчение испытала, только улыбнулась, легонько погладила Кьяру по плечу, чтобы хоть как-то утешить, и сказала:

– Мир твоей душе. Пусть наши пути не пересекутся больше.

И пошла прочь, тая улыбку. Лишь бы удержаться и не запрыгать от радости. Глен остается! Они победят урфов!

Солке, почувствовав настроение хозяйки, начал прыгать вокруг нее, а Лита, понимая, что самое лучшее сейчас – это ветер, вскочила на своего дуга и помчалась по широкой тропе в сторону равнины. Оттуда должен прийти Лангур – и пусть это случится сегодня.

Ночной Ветер мчался так, что ветки хлестали Литу по плечам, а Солке отстал и обиженно гавкнул им вслед. Но Лита не остановила дуга, пусть несется еще быстрее, она хотела слиться с ним, почувствовать себя дугом, почувствовать себя ветром. Они вырвались из леса на равнину, и Лита увидела, что по ней идут два человека. Она сразу узнала их, засмеялась и стукнула дуга пятками в бока – вперед! Тордьен, увидев ее, помахал своей ручищей. Лангур ускорил шаг.

Вечером они собрались у костра рядом с шалашом Лангура. Кьяра уже ушла, у Рии были заплаканные глаза, но Глен выглядел спокойным и собранным, как всегда. Лита была благодарна богам, что эти двое остались. Они нужны им. Лангур рассказывал, как они разговаривали со старейшинами Горного предела, Тордьен молчал, только кивал, подтверждая его слова.

– Горный предел совсем вымер, детей почти не осталось, женщин очень мало. Не знаю, как они еще живы. Даже Гета отступилась от них, там властвует Дот, а он, вы сами знаете, самый суровый из ее детей. О том, чтобы вместе с нами выйти на бой с урфами, они и слушать не стали, хотя мужчины там здоровее нашего Тордьена, – усмехнулся Лангур, Тордьен фыркнул. – Но они согласились дать нам знать, когда урфы будут проходить через их деревни, Тимирилис. Они разожгут костер, поставят караульных.

– Да! – обрадовался Харза и на радостях обнял Рию, что сидела рядом.

Рия вскрикнула, Глен вскочил, все остальные засмеялись.

– Прости, прости, – засмеялся и Харза. – Ничего такого не имел в виду.

Рия что-то быстро-быстро говорила Глену. Он смутился, насупился, сел. Тордьен толкнул его в плечо.

– С тобой шутки плохи, да?

– Почему же вы так долго? – спросила Лита Лангура.

– Ну… мы с Тордьеном решили, что раз уж мы в Горном пределе, то можно и к урфам заглянуть.

– Что?!

– Не бойся, ралу, – хмыкнул Тордьен. – Не так уж далеко мы и зашли на их земли.

– Но увидели достаточно, – сказал Лангур и поднял на нее глаза.

– Расскажи.

Лангур потер подбородок, подбросил в огонь пару поленьев.

– Ну… – протянул он. – Они и правда живут в норах, забиваются в них, как звери, а сверху выкладывают камнями разные знаки.

– Что же им еще делать, – буркнул Тордьен, – если у них там ни травинки, ни кустика не растет.

– Где же они берут ралутовую кору для масок? – удивилась Лита.

– Вход в их земли завален упавшими ралутами. С них они срезают пластины, из которых режут эту срамоту, – Тордьен вытер ладонью рот. – Не знаю, какой человек мог эти деревья срубить – и человек ли.

– А еще, – Лангур глянул на Литу, – ты была права насчет масок.

Тордьен закивал, начал рассказывать:

– Мы там увидели одно… один обряд, вроде как посвящения, что ли.

– Какого посвящения?

– Не знаю точно, ралу, не подойдешь ведь, не расспросишь. Наверное, в воины.

– В убийцы, – мрачно вставил Лангур. – И в людоеды.

– Ну, ну, – успокаивающе похлопал его по спине Тордьен. – Зрелище и правда жуткое, даже вспоминать не хочется, не то что рассказывать.

– Расскажи, – приказала Лита. Эти маски и самоубийство молодого урфа не давали ей покоя.

– Ну, сначала долго пляшут у костра прямо голыми. Космы у них длинные, обычно спутанные, а тут прямо вычесаны все, как дева перед свадьбой. Потом дерутся. Не один на один, а всей гурьбой. И так дерутся, пока двое не победят. Вот эти двое ладони ножом надрезают и кровь друг у друга пьют. А потом берут маски и изнутри еще кровью промазывают, на себя надевают и уже не снимают их. Может, только на ночь, но этого мы уже не видели.

– Наверное, это и правда посвящение, – сказал Глен. – Наверное, у них считается позорным, если враг увидит их лица.

– Мы для них не враги, а дойные коровы, – хмыкнул Харза.

– Были, – проронил Лангур. – Урфы поняли, что мы собираем армию. Они делают то же. И судя по всему, они не будут ждать осени, как обычно. Теперь большой битвы не избежать, Тимирилис, даже если мы этого захотим.

– Вот еще! – вскинулся Харза. – С чего бы нам захотеть?

«С того, что это боль и смерть», – подумала Лита, но поняла ее, кажется, только Рия: Лита увидела в ее глазах то, что чувствовала сама.

Постепенно все разошлись, у костра остались только Лита и Лангур. Харза, уходя, закатил глаза, но Лита решила, что не будет обращать на него внимание. Все равно она была не в силах уйти, пока Лангур сидит вот так, глядя в огонь, думая о чем-то своем.

– Ты помнишь своих родителей? – спросила она вдруг, сама не зная почему.

– Смутно. Помню руки отца, он был хорошим плотником, но все равно часто резался, пальцы были в ранках, порезах. Мамин голос помню, ее смех. И помню, как их убивали.

– Ты видел?

– Да. Урф зашел к нам в дом, показал на меня, а отец попытался его уговорить, предлагал большой резной сундук, самую лучшую свою работу. Но зачем урфу сундук? Он просто толкнул отца, тот упал и больше не встал, наверное, ударился головой о порог. И тогда мама крикнула, чтобы я лез в окно. Я полез, оглянулся и увидел, как урф ее зарубил. Он тряс головой, а с топора капала ее кровь.

Лита взяла его за руку. Так страшно…

– Я вылез из окна – и прямо в руки другому урфу, но тут подоспела Таура, она резанула его ножом, а меня унесла в лес.

Лита сама не заметила, как прижалась к плечу Лангура щекой. Как жить в мире, где в любой момент могут отнять самое дорогое? Она подумала, что уже почти четыре месяца, как она идет к маме. К маме, которая осталась жива, а не сгинула, как Ойра, в тюрьме благодаря тому, что отец успел, бросился на помощь, спас ее и Кассиону. «Это был правильный выбор, – подумала она сейчас, вспомнив его слова о том, что действовать нужно было очень быстро и он выбрал их. – Я все равно спаслась, а если бы узнали про маму и Кассиону… неизвестно, чем бы кончилось».

– А если мы умрем? – спросила она почти шепотом, но Лангур услышал. Погладил ее по голове, как ребенка.

– Что ж… Все, что наше, – наше. И жизнь, и смерть.

Армия светлейшей ралу двинулась в путь, к горам. Лангур не смог уговорить Горный предел сражаться против урфов, но Лита надеялась, что если горцы увидят, какую армию собрали другие пределы, то согласятся. К тому же Тордьен считал, что урфов надо выманить на равнину, которая простиралась между Горным пределом и лесом: на открытом месте урфы будут слабее, а пределы смогут укрыть лучниц и всадников под защитой леса. Хорошо бы, конечно, выманить урфов к воде, но Озерный предел они хорошо знали, да и большого поля для сражения там не было.

Лита учила женщин стрелять из лука, а сама училась ездить на дуге. Ночной Ветер не всегда слушался ее, был своенравен и обидчив, несколько раз сбегал, но Тонта всегда находил и возвращал его. Ночной Ветер тыкался мордой Лите в плечо, будто извиняясь, подставлял голову, чтобы она почесала ему между рогов, но при первой возможности убегал опять.

Однажды она скакала на Ночном Ветре по пустоши, что начиналась сразу за лесом, и ее догнал Лангур на своем дуге. Они помчались рядом, вроде бы и не наперегонки, но все же будто соревнуясь, и пустошь разворачивалась перед ними разнотравьем, множеством запахов и красок… Лита подумала, что ужасно соскучилась по медленному сбору трав, когда никуда не надо торопиться и каждую травинку можно выбирать так, будто она одна сумеет помочь, когда это потребуется. «Надо обязательно прийти сюда и пособирать травы». Справа вдоль пустоши тянулся лес, слева вставали горы. Там Горный предел, и там – земля урфов. Неожиданно Лангур обогнал ее, закричал что-то, Лита хлопнула Ночного Ветра по шее, но тут же натянула вожжи. Пустошь обрывалась резко, вдруг, и дальше, казалось, было только небо. Небо, по которому плыли далекие аруты, – перед ними во всю ширь разливалось море. Лита будто снова увидела его впервые – всю ширь, и мощь, и глубину. Ей так же, как и в первый раз, захотелось упасть на колени, смеяться и плакать, и благодарить Айрус за явленное чудо. Лангур прохрипел рядом:

– Что это, Тимирилис?

– Вода, – засмеялась Лита, и четкий план будущей битвы с урфами вспыхнул в ее голове в этот миг. – Много-много воды.

– Айрус милостива к нам. – Видимо, он в этот миг подумал о том же.

«Думает ли он вообще о чем-нибудь еще, кроме войны с урфами?» – рассердилась вдруг Лита и тронула дуга. Надо осмотреть берег. Если повезет – там будут острые скалы.

Старуха и книга

Звонко капала вода, срываясь с кончиков пальцев. Лита смотрела, как кровь смешивается с водой, как та и другая изменяются, становятся иными.

«Так и я, – подумалось ей вдруг. – Была лесная девочка, стала царевной, потом изгнанницей, все во мне смешалось и спуталось, и вот я здесь, в наспех построенном поселении, готовлюсь к войне и делаю то единственное, что умею, ибо рожают и накануне войн. С кем еще смешает меня судьба?»

Она улыбнулась, вспомнив, какой крепкий, здоровый малыш пришел в этот мир, слава богам, как была напугана его мать, как счастлив отец, когда все благополучно завершилось благодаря ее умелым и чутким рукам. Это были первые роды в их военном поселении на краю леса. Мать ни за что не хотела оставаться в своей деревне, когда муж собрался на войну, пошла с ним. Чудесный, летний малыш…

Они уже два месяца стояли здесь, около равнины. Построили шалаши, которые не боялись ветров и были похожи на дома, приручили еще два десятка дугов, научили стрелять из луков женщин, что пришли сюда за мужьями, и мальчишек, что сбежали из дома, лишь бы воевать с урфами. Лите нравилась жизнь в их лагере, а думать про битву не хотелось. Пусть бы так было всегда.

Но каждый день, несмотря на то что караульные дежурили, сменяя друг друга, она выходила к пустоши и вглядывалась через нее в горную цепь. Горный предел обещал зажечь огни, когда урфы отправятся в поход. Она ждала их и боялась.

– Ты справилась, – раздалось вдруг из темного угла.

Лита вздрогнула. Стряхнула капли с рук. Плоский солнечный луч резал шалаш пополам, освещая розовую воду в чаше, но все углы укутала темнота. Кто прячется там? Что за человек говорит таким хриплым, будто заржавленный меч, но властным голосом? В первую минуту она испугалась, что это Первый совет нашел ее, но тут же поняла, что голос – женский, старушечий, а уж старух точно не было в Первом совете.

«Они могли подослать кого угодно», – подумала Лита, делая шаг к выходу. На роды не берут лук и стрелы, ей нечем будет защититься. Но тут старуха заговорила снова, и Лита остановилась.

– Не часто встретишь в такой глуши человека, подобного тебе. И уж вряд ли такой человек стал бы помогать обычной роженице.

– Какой «такой»? – выпалила Лита, не успев сдержаться. Этот вопрос, самый мучительный в последний год, только и ждал, чтобы сорваться с губ в надежде, что кто-то знает ответ.

Старуха сделала шаг к ней, солнце выхватило из темноты высокую фигуру в черном плаще, сколотом у горла золотой пряжкой в форме веретена. Лицо старухи было изрыто морщинами, на левой щеке расплылся страшный шрам – такие бывают от ожогов. Он перетекал на лоб и шею, левый глаз был стянут рубцами и незряч.

– Древняя кровь альтийских королей и пришлой чужестранки, детство среди собак и деревьев, в трудах и нищете. Возвышение и предательство, жертва и чувство вины, которое тебе никогда не избыть, побег и… вот ты здесь, царевна. Принимаешь роды у голодранцев. Разве ты заслуживаешь такой судьбы?

Лита молчала. Она всю жизнь принимала роды, она любила это дело. Но в том, что сказала старуха с обожженным лицом, была правда: разве она заслужила такую судьбу? В чем ее вина? В том, что дружила с марикой, доверяла ей? В том, что не послушалась отца, продолжала ходить в город? В том, что влюбилась без памяти в синеглазого мальчика, а он оказался слаб и труслив? В том, что позволила Флон умереть за себя, замешкалась на минуту и испытала облегчение, радость, когда поняла, что ей – дальше жить? «В том, что родилась», – она знала ответ. Второй царский ребенок… Но разве был у нее выбор? Никто не властен, когда и у кого родиться, когда и где умереть, на все воля равнодушных богов.

– Даже отец не смог вступиться за тебя, царевна, – продолжала старуха. – Он всю жизнь притворяется сильным и значимым, а сам, посмотри-ка, так легко отдал тебя на растерзание Первому совету, смирился с их решением.

– У него не было выбора, – прошептала Лита.

– Был. Он должен был взять свой меч и рубить их, пока все они не лягут у твоих ног бездыханные. Вот как должен поступать отец, когда грозят смертью его дочери.

– Кто вы такая? Откуда меня знаете? Что здесь делаете? Как вас зовут?

Старуха посмотрела на чашу с розовой водой. Лита думала, что она не ответит, но та сказала медленно:

– Свое имя я давно позабыла. Судьба тоже не пощадила меня. Я хотела всего лишь владеть тем, что мне дано по праву рождения, но меня попытались заключить в клетку. Тогда я сбежала, я спасла целый народ от войны и рабства, но они решили, что я злодейка, что я сошла с ума, что их свобода не стоит даже крохотной жертвы. О Семипрях! Будто свобода дается просто так, потому что мы родились и живем, будто ничего не должны за нее всесильным богам!

«Почему же нет? – хотела крикнуть Лита. – Я родилась и жила в лесном доме, и я была свободна! Просто потому, что я есть!» Хотела, но не крикнула. Что-то было в голосе старухи, какая-то упрямая сила, вера в то, что только она и знает, как надо, как правильно. И может, она единственная, кто скажет Лите, куда ей идти.

– И вот они прогнали меня, бедные, заблудшие дети. Разрушили мои чары, сломали вековой обряд. Теперь они открыты всем врагам, теперь они падут под натиском имперских орд. Пусть.

– Вы бросили свой народ?

– Они выбрали другую пряху, – горько сказала старуха. – А я-то ей помогала! Думала, она придет мне на смену, сильная, несчастная, та, которой нечего терять! Думала, будет помогать мне держать границы Суэка!

Лита закусила губу: Глен и Рия, они ведь оттуда, из Суэка. И та, что приходила за ними… Кьяра. Старуха закашлялась, а потом вдруг зачерпнула ладонью розовую воду и умыла ею лицо. Литу передернуло.

Старуха сосредоточилась на своем указательном пальце, стала ковырять его, будто вынимала занозу. Глянула на Литу.

– А хочешь, вытащу занозу из твоего сердца? Она у тебя длинная, как спица, и ледяная, как во́ды озера Тун…

Лита не знала такого озера, хоть название и показалось ей знакомым, но от одной мысли, что эта старуха будет к ней прикасаться, ее снова передернуло.

– Ты хорошо делаешь свое дело, царевна, – усмехнулась старуха. – Но ты тратишь свои силы на мелочи, которые тебя недостойны. Тебе предначертано великое, а ты размениваешься на ерунду.

«Разве живые и здоровые дети – ерунда?» – подумала Лита и снова не посмела сказать это вслух.

– Но я дам тебе книгу, царевна. Свою книгу. В ней – твоя судьба и ответы на твои вопросы.

Она вытащила из-под плаща и протянула Лите книгу в темно-синей, как ночное небо, обложке. Края ее были обожжены. В комнате запахло дымом погребального костра.

– Что мне с ней делать? – спросила Лита, пряча руки за спиной.

– Сама разберешься, не такая уж ты и наивная, – хмыкнула старуха. – Мне она больше не нужна. Мой путь лежит теперь в такие земли, где лучше не иметь за душой ни одного вопроса.

– Ты умираешь?

– Если бы я могла…

Старуха вдруг рассмеялась – будто ворона закаркала, потом закашлялась, зачерпнула воды, выпила, сказала невесело:

– Я не умру, пока не увижу, как Суэк падет и их пряха, эта наглая девчонка, приползет ко мне, чтобы умолять спасти их всех!

– И что ты ответишь ей, когда это случится? – спросила Лита.

Старуха поперхнулась и так посмотрела на Литу, будто та пнула ее в живот. Но ответить не успела – за стенами поднялся шум.

– Ралу! Сигнальные огни! Урфы идут!

Лита бросилась к двери и обернулась уже за порогом: старуха снова спряталась в темноту, ее будто и не было, но книга лежала на скамейке у чаши с водой. Ее темно-синюю обложку освещало солнце. Лита выскочила из шалаша. По деревне плыл звон харба, бежали люди. Надо успеть спрятать новорожденного с матерью и принять бой.

Битва на пустоши

Лите казалось: они вырастают прямо из земли. Ей казалось: их несметные полчища, им нет конца, и даже небо потемнело, увидев, сколько их. Она поймала на себе взгляд Лангура. Он будто спрашивал: если мы умрем сейчас, будешь ли ты помнить меня там, на Верхних лугах, Тимирилис? И она ответила: да. Память моя о тебе сильнее смерти. Ночной Ветер под ней плясал, то ли от страха, то ли от нетерпения. Скалил зубы Солке. Ну, этому лишь бы в бой. За ее спиной Глен и Харза выстраивали войска, Виса увела своих лучниц в лес. Они обойдут урфов, ударят с левого фланга. Лита будет с ними. Тонта с всадниками-мальчишками на дугах отойдет чуть дальше, насколько сможет зайти в тыл, и ударит оттуда. Если, конечно, урфов можно обойти. У них самые быстрые дуги, но вдруг урфам нет конца? Они все спланировали заранее, но сейчас ей было очень страшно. Она не будет говорить никаких речей перед боем. Она будет просто воевать вместе со всеми. Но все же кое-что напомнить надо.

– Маски и вода! – крикнула Лита.

Гул голосов. Они помнили. Срывать маски, оттеснять к морю.

– Ну, да поможет нам Гета, – сказала Лита, посмотрела на Лангура, на Харзу, Тордьена и Глена. Ее слова прозвучали так обыденно, будто она отправлялась собирать целебные травы. Все четверо ей кивнули. Лита дала пятками дугу в бока, направляя его в лес вслед за отрядом лучниц. Солке сердито гавкнул и потрусил за ней, то и дело оглядываясь на основное войско.

Лучницы прятались за ралутами у самого края пустоши и смотрели, как сходятся две армии. Урфы, вооруженные топорами и длинными кольями с зазубренными наконечниками, орали страшными голосами, топали и выли. Армия пределов шла молча. Лита кусала губы.

– Бедные наши мальчики, – вздохнул кто-то за ее спиной.

– Им не хватает злости, – сказала Виса. – И жестокости.

– Значит, пусть вспомнят своих съеденных детей, – ответила Лита резче, чем хотела.

Женщины зашептались, завздыхали, стали снимать луки.

– Не стреляем, пока я не велю, – сказала Лита.

Армии сходились. Глен объяснил ей, что лучницы должны дождаться, когда урфы продвинутся в глубь пустоши. «Наша сила – в неожиданности. Они будут думать, что все наше войско тут, перед ними, и будут драться, как будто мы все здесь. И только когда ты поймешь, что они начинают нас теснить, тогда вступай в бой». Так сказал ей Глен, только вот не объяснил, как ей понять, что урфы побеждают, что вступать пора? На пустоши все смешалось: вопли, кровь, мечи и топоры. Она плохо понимала, кто где. Солке рычал и рвался с привязи, но Лита держала его крепко. Это не драка на деревенской улице, здесь его перерубят пополам или затопчут в один миг.

– Почему мы не стреляем?

– Рано, – ответила Лита, хотя не была в этом уверена.

– Их же перебьют!

– Рано! – рявкнула она, но спустилась с дуга на землю, привязала к дереву Солке, скинула с плеча лук.

Она не знала, какого сигнала ей ждать, но неожиданно поняла, что урфы продвинулись слишком глубоко, что войско пределов отступает к лесу, туда, где разбит их лагерь, где прячутся те, кто драться не может, и уж этого-то точно нельзя допустить.

– Готовьтесь! – крикнула она лучницам и вышла из-под тени ралут, натягивая тетиву.

Лучницы вступили в бой.

Рука нашарила последнюю стрелу в колчане. И в тот же момент Солке сдернул веревку с шеи и ринулся в гущу битвы.

– Стой! – завопила Лита так, что голос сорвался в хрип, она закашлялась и увидела, что Солке прыгнул на спину урфа, который уже занес топор над безоружным, лежащим на земле Харзой. Харза откатился в сторону как раз в ту секунду, когда урф с перегрызенным Солке горлом упал. Рыжая шерсть стала черной от крови урфа, а сам Солке уже рвал следующего.

– Солке! – бешено кричала Лита. – Ко мне!

Но он ее, конечно, не услышал. Никто не услышал, бой шел своим чередом, и Харза, схватив чей-то меч, бился со следующим врагом, и Солке, обежав по краю, вклинился в битву в том месте, где, как он считал, без него не справятся.

– У нас кончаются стрелы, – крикнул Лите кто-то из лучниц.

И она крикнула в ответ:

– Так идите и соберите те, что не долетели до цели!

Четыре девушки побежали на поле боя, туда, где гибли мальчики, которые могли бы стать их мужьями. «Как хорошо, что у урфов нет лучников, они не достанут девочек», – подумала Лита.

Но урфов было много, слишком много, и, хоть армии светлейшей ралу удалось оттеснить их к морю, до обрывов было еще далеко, а силы кончались. Им не победить. Где же Тонта, почему он медлит? Лита увидела, как пал Тордьен – на него набросилось не меньше десятка урфов. Он дрался, как разгневанный бог гор Дот, срывая маски и молотя кулаками, но его повалили и растоптали.

Лита выхватила меч, которым не умела сражаться, вскочила на дуга и направила его вперед. Она что-то кричала, сама не понимая что. Это был вопль горя, вопль отчаянья. Может, она уже потеряла всех, кого любила: и Тордьена, и Харзу, и Солке, и Лангура. Почему она не видит Лангура? Где он? Игра в войну обернулась невыносимой болью, такой, которую не пережить. Она мчалась вперед, прекрасно понимая, что первый же урф убьет ее дуга и самой ей не продержаться в бою долго, но, может, это хотя бы будет не так больно.

Вдруг она услышала какие-то крики за спиной и увидела боковым зрением, как из леса вырвались наконец всадники Тонты, вклинились в битву, снося урфам головы.

И в это же время со стороны гор лавиной обрушились и осадили урфов с тыла воины в странных одеждах. Они были высоки ростом, широки в плечах, но плохо одеты, а вооружены и того хуже – топоры да копья, – но дрались так, будто это их последний день.

– Горный предел! – закричали рядом, и Лита узнала голос Лангура.

Жив! Он жив! Лита направила Ночного Ветра прямо к нему. И только потом до нее дошел смысл слов – Горный предел! Они пришли! На глазах у нее выступили слезы, и она снова закричала. Но то был уже боевой клич предводителя воинов, тех, кто победит, потому что по-другому – быть не может.

И вся ее армия откликнулась, закричала в ответ. Маски урфов летели на землю, урфы выли и отступали к морю, теснимые всадниками, лучниками, воинами всех пределов, объединившимися, чтобы спасти свою землю.

К ночи все было кончено. Те из урфов, кто не погиб от стрелы и меча, были сброшены со скал в море, и Айрус приняла сей дар, унося тела в глубину. Лита зажгла факел и обходила поле боя. Она искала Харзу и Солке, но не находила. Она видела, как Виса вытаскивает из-под мертвого урфа какого-то парня, как Тонта плачет над убитым Ялу, как Глен закрывает глаза Тордьену.

Наконец она нашла Солке. Он лежал на самом краю поля, черный от крови, вцепившись зубами в стонущего урфа с разодранным животом. Лита выпустила стрелу урфу в горло – такие раны залечить невозможно. Она села перед Солке на колени и погладила его по голове.

– Ты бог, – сказала она. – Ты не можешь умереть. – И заплакала. – Солке, не оставляй меня!

Она уткнулась ему в шею. Вокруг ходили люди, искали среди павших дорогих себе людей. «Они потеряли отцов и сынов, а я оплакиваю собаку», – подумала Лита и поднялась с колен. Она попробовала взять Солке на руки, но ей не хватило сил. Кто-то за ее спиной подхватил его, поднял.

– Пойдем, Тимирилис. Время победы и время скорби.

Лита всхлипнула, прижалась к плечу Лангура, спросила:

– Ты не ранен?

– Не знаю. У меня болит все тело.

– Тордьен погиб.

– Да.

– И Ялу.

Лангур не ответил.

– Может, это было все… зря? – она подняла на него глаза.

Лангур покачал головой.

– Тебе надо отдохнуть, Тимирилис. Это был тяжелый бой…

– Знать бы, что он последний…

– А потом – принять у своего костра горцев и поблагодарить.

– Да, – кивнула Лита. – Если бы не они…

Так они дошли до лагеря, куда уже стекались воины, помогая раненым добраться до костра Рии и ее помощниц.

– Принесите мне воды, – попросила Лита, закатывая рукава.

– Тимирилис, ты очень устала, тебе надо отдохнуть!

– Нет, Лангур, очень много раненых. Надо выкопать могилы убитым и помочь тем, кому мы еще в силах помочь.

– Ты с ног валишься!

– Мне будет легче, если я займусь чем-то сейчас. И я все равно не смогу уснуть. Ты можешь… Можешь отнести Солке в мой шалаш?

– Да.

Всю ночь Лита помогала раненым. Делала отвары, промывала раны, накладывала шины, утешала, зашивала, закрывала глаза навеки тем, кто не успел дождаться помощи. Она ловила на себе тревожные взгляды Рии и других женщин, но делала вид, что не замечает их. Она так сосредоточилась на деле, что боль утраты чуть притупилась, отошла на второй план. Наконец усталость взяла свое, и Лита побрела в шалаш. Она легла рядом с мертвым Солке и уснула тяжелым сном без сновидений.

Ее разбудили около полудня. Харза растормошил ее, сказал:

– Время похорон, Лита. Пойдем.

Она вцепилась Харзе в руку: он жив, жив, жив. Потом села, потерла глаза. Увидела, что Солке нет рядом. Посмотрела на Харзу.

– Всех погибших отнесли к общей могиле. Так надо, Лита. Мы похороним его с остальными воинами, как героя. – Он сглотнул. – Он спас мне жизнь, но даже если бы нет… Не думай, что я отношусь к нему как к чужому.

Лита вспомнила, как Солке не мог выбрать, за кем ему идти, когда она вернулась в дом Вальтанаса после своей казни, и кивнула. Потом они с Харзой вышли из шалаша.

Часть четвертая

Храм Всех богов

Ведь человек – это не свойства характера, а сделанный им выбор.

Дж. К. Роулинг. Гарри Поттер и Тайная комната

– Города, мистер Вандемар, очень похожи на людей, – торжественно объявил мистер Круп. – Мало кто знает, что таится глубоко внутри.

Нил Гейман. Никогде

Разговор в комнате Ашицы.

Дворец Первого совета, конец месяца ороса

Косул Ашица. Ты уверен, что это та самая лодка?

Капитан Гарвис. Да, мой господин. На ней была эмблема царского дома.

Косул Ашица. И она была пуста?

Капитан Гарвис. Кроме мешка с печатью Первого совета, ничегошеньки, мой господин.

Косул Ашица. Совсем ничего?

Капитан Гарвис. Даже вёсла не закрепили, болтались брошенными, будто гребца Тимирер унес. Матросы мои… они сильно напуганы.

Косул Ашица (после паузы). Ясно. Ладно, можешь идти. И вот тебе мой совет: не хочешь прослыть городским сумасшедшим, как травница Митас, не болтай никому про эту лодку.

Капитан Гарвис. Как скажете, мой господин. Я-то сам не из болтливых, да только как бы матросы не разнесли, они же сами знаете какие… да и очень чудно́ это было. Ну, когда река вынесла пустую лодку.

Косул Ашица. Ты капитан или сопливый юнга на своем корабле? Сделай так, чтоб не болтали! Ступай.

Капитан Гарвис (от двери). Так и что теперь-то? Никого в Лавнию везти не надо? Унес царевну вольный ветер…

Косул Ашица (в ярости). Пошел прочь!

В далекой Лавнии

Над главным городом Лавнии от жары кипел воздух. Раскаленные улицы были пустынны. Впрочем, как и всегда в этот душный час. Вода в заливе казалась маслянистой и густой. В одном из самых богатых домов столицы двое мужчин распивали за неспешной беседой разбавленное льдом дорогое лавнийское вино. Им прислуживала высокая золотоволосая рабыня, явно нездешняя.

– Продай ее мне, – сказал вдруг гость, бросив обсуждать торговые дела. Он весь день не сводил с рабыни глаз, и это не укрылось от внимательного хозяина.

Хозяин поцокал языком:

– Зачем она тебе? Уже немолодая, строптивая… У меня много рабынь, одна лучше другой, выбирай любую.

Руки рабыни дрогнули, ставя на стол чашу с вином.

– Почему не эту?

– Больно хорошо домом управляет, всё на ней. Я ее ни для чего больше и не использую, чтоб не уставала и голова не мутнела.

Гость усмехнулся:

– Ах, Салифим, разве мы первый день друг друга знаем? Говори как есть.

– Пойди вон, – сказал хозяин рабыне. Огладил густую черную бороду, украшенную разноцветными бусинами, и сказал неохотно, понизив голос: – Обещал я альтийскому царю, что трогать ее не буду, понимаешь? Примчался от него человек. Я сначала даже на порог не пустил его, зачем мне разговоры вести с плешивым старым вечным, да только он перстень подал мне, приметный перстень, и только у Эрисоруса я такой видел. Перстень вручил и просьбу от хозяина своего передал. Это я потом уже смекнул, что, видно, никого надежнее, чем этот вечный, у царя Альтиды нет и, видно, сильно не хочет он, чтобы про просьбу его ко мне кто-то из этих, – Салифим показал наверх, – узнал. Что ему за печаль об этой вечной заботиться – не мое дело, но мне с Эрисорусом нельзя ссориться: я лес у них покупаю. Бери что хочешь, ты – гость, твое право. Но только не ее.

Гость помолчал, отхлебнул вина, покрутил в руках крупный финик. Лысую голову освещало жаркое лавнийское солнце.

– Не хочу другую, – вздохнул он. – Отдай ее мне, а альтийскому царю, если спросит, скажешь: был гость с Семи свободных островов, захотел взять себе эту женщину. Ты гостеприимный хозяин, ты не смог отказать. Он знает обычаи Лавнии и не обидится.

Хозяин озадаченно смотрел на гостя. Неужели у этого богатого купца из далеких земель тоже дела с Эрисорусом? Никогда не слышал… Он помолчал, расплел косичку в бороде, хмуря широкие брови.

– Ладно, царь Эрисорус милостив, да и какое ему дело до никчемной рабыни? Но что мне сказать косулу Ашице, если вдруг он захочет узнать, как она поживает?

– С чего ему этого хотеть?

– С того, что это он продал мне ее за две бочки вина из моих подвалов.

– Хороший обмен, твое вино славится на весь белый свет, Салифим, и не напрасно. А что велел тебе Ашица?

– Не велел… – хозяин многозначительно поднял палец вверх. – А попросил.

Гость учтиво склонил голову, пряча усмешку.

– Попросил, чтобы я глаз с нее не спускал, чтобы не переступала порог дома, а делать с ней могу все, что вздумается.

Гость подумал.

– Скажи, что она попыталась сбежать и, как всякую беглянку, ты запорол ее до смерти, а потом скормил собакам.

– Фу, – поморщился хозяин, махнув холеной рукой с кольцами.

– Ашице понравится. Ну, или что умерла. Я слышал, в городе бушует лумнийская лихорадка, легко ли с ней справиться чужестранке?

– И то правда, – повеселел хозяин и вздохнул. – Уж больно въедлив этот Ашица, больно умен.

– Думается мне, он будет только рад ее смерти, Салифим. К тому же недолго ему осталось быть косулом: через год переизбрание.

– И потому он лютует еще сильнее, – вздохнул хозяин. – Ладно. Но смотри, если что… покарают тебя боги.

– Да будет так, – невесело усмехнулся гость.

– Ойра! – крикнул хозяин, рабыня тут же вошла, замерла у двери.

Она не смотрела ни на гостя, ни на хозяина. Тяжелая коса была уложена на затылке, открытое по обычаю этих мест платье оголяло плечи и струилось до щиколоток. На высокой скуле синело клеймо вечной.

– Хороша… – выдохнул хозяин. – Если бы не Эрисорус…

– Я устал, – перебил его гость. – Спасибо тебе за гостеприимство, но мой корабль уходит на рассвете, надо успеть выспаться.

Он положил рядом со своей чашей туго набитый кошель, улыбнулся.

– Не печалься о ней, мало ли красавиц на свете.

Он пошел к двери и кивком велел рабыне следовать за ним. Та глянула на хозяина.

– Он теперь твой господин, – грустно ответил тот.

Как только двери дома закрылись за ними, Ойра прошептала в спину нового хозяина:

– Харза?

– Жив, здоров. Все хорошо. Молчи, пока не выйдем в открытое море, у Первого совета повсюду слухачи.

Ойра прижала руку ко рту, беззвучные слезы катились по щекам. Она быстро вытерла их обеими ладонями, заговорила снова:

– Ралус, я…

– Молчи, все потом.

На корабле их ждала команда, готовая отдать швартовы по первому же слову капитана. А на пристани один неприметный человек пристально смотрел в спину Ойре и Ралусу.

Приди и властвуй

Лите снились костры. Во сне она точно знала, что это за костры, а проснувшись, не могла вспомнить: то ли похоронные, то ли праздничные. Скоро ведь Рундвинтил – осенний праздник Геты. Тонкий звук еще звенел в воздухе, когда она открыла глаза. Сразу поняла, вспомнила, что никто не завозится у нее в ногах, – некому. Ее сиреневоглазый ралин ушел на Верхние луга. «Он провожает погибших воинов», – шептались вчера люди, вытирая слезы. Глупая маленькая Лита! Поверила, что к ней пришел Тимирер, что будет ее защищать и беречь! А сам погиб. Лита уткнулась лбом в колени. Так захотелось прижаться к кому-нибудь. Просто обнять и сидеть не двигаясь.

– Светлейшая ралу, – кашлянули за стеной шалаша.

– Войди.

Лангуру, чтобы зайти в ее шалаш, приходилось сильно наклоняться, и почему-то это очень ее тронуло.

– Доброго утра тебе, Тимирилис. Караульные поймали человека в лесу неподалеку. Он шел со стороны Лесного предела, говорит, что у него к тебе поручение. Важное. Тимирилис, он странный какой-то, явно из Золотого города, и Глен говорит, что у него военная выправка.

Лангур был встревожен, между бровей пролегла хмурая складка. Лита кивнула. Кто это мог быть? Посланник отца? Первый совет разыскал ее? А вдруг это Ярсун? Но нет, меньше всего маячник похож на военного…

Человек, искавший ее, сидел у костра, рядом с ним стоял Харза, Глен, а за спиной – еще два парня. Лита не знала их имен, но отметины вчерашнего боя алели на их лицах.

Человек подскочил, увидев ее, будто знал в лицо, поклонился, на двух руках протянул ей сверток и сказал:

– Меня зовут Чату, я пришел к вам из города, светлейшая ралу.

Лита развернула шелковый сиреневый платок и увидела свою детскую флейту, которую однажды, целую жизнь назад, ей подарил отец.

– Кто послал тебя?

– Побрей мне голову, ралу, и узнаешь. Сам я ничего не могу тебе сказать, я не знаю, зачем меня к тебе отправили. Боялись, вдруг кто поймает меня да под пытками заставит выдать секрет.

– Под пытками? Первый совет? Они ищут меня?

– Я не знаю, ралу, не знаю. Просто надо сбрить мне волосы.

У него был совсем коротенький ежик густых черных волос. Лита посмотрела на Лангура, тот кивнул и вытащил нож. Пока Лангур брил голову Чату, Лита думала: «Конечно, они узнали, что я не доплыла до мыса Мулф, и теперь ищут меня. И однажды найдут». Она вспомнила слова советника Таира: «И помни, что второй вечной у тебя нет» – и передернула плечами. Когда волосы Чату были сбриты, на макушке гонца открылась татуировка: «Приди и властвуй!» Она отступила на шаг.

– Кто сделал ее тебе?

– Сделал-то мастер в порту, из чужих земель, приплыл на корабле, где все матросы с ног до головы изрисованы, как стены в храме Айрус. Как они это терпят, больно оно, ралу…

– Я не понимаю.

– Мастер чужой сделал, а велел ему царевич Фиорт, ралу.

Голос у гонца был сиплый, будто он пил много кислушки или кричал на сильном ветру.

– Фиорт?

Гонец погладил свою макушку.

– Он очень плох, ралу. Тоскует, не хочет ничего делать. Светлейший кричит на него, говорит: девчонка справилась бы лучше. Это он про вас, ралу.

– И что Фиорт ответил на это?

– Ну… – Гонец замялся. – Они долго тогда кричали друг на друга, прямо всему дворцу не по себе было. Нивку мне говорит: если бы Эрисорус так говорил со своим отцом, тот бы снес ему голову мечом…

И покатилась голова…

– Простите, ралу! Я не хотел вам напоминать! – гонец был не просто балаболкой, заметил, как передернулось ее лицо. Лангур заметил тоже, нахмурился.

– О чем же они спорили?

– Ну… я не специально, ралу, все слышали, кто в страже стоял у их дверей. Царевич все кричал, что светлейший, мол, сам выгнал ту, что справилась бы, и что это он виноват в смерти Флон.

Окровавленное золото по свежевыструганным доскам.

Лита отвернулась от гонца и Лангура. Нет тут отцовой вины. Вся вина – на ней. Не потому, что Флон положили под топор, а потому, что в тот самый миг, когда ее голова покатилась по помосту, Лита испытала облегчение, что жива. Она помнит этот миг. Крохотный такой, он быстро сменился ужасом, виной и горем, но он был, был, и она его не забудет.

– Вот после этой-то ссоры царевич и отвел меня в порт, нашел там этого чужеземца и приказал ему нарисовать мне эту несмываемую картинку. А что там, я и не знаю, ралу. Он велел мне платок носить, пока волосы не отрастут, и бежать вас искать по дальним деревням. Я много дней скитался.

– Хорошо, – проговорила она. – Почему же он отправил мне это послание?

– Я не знаю, ралу.

– Стражник царевича – и чего-то не знает?

Чату замялся.

– Я простой вечный, ралу, я могу только слушать, что говорят.

– И что же говорят?

– Разное, как и во все времена. Говорят, что царевич наш ясноликий Фиорт не хочет быть царевичем, то есть не хочет становиться царем. Что переживает остро он потерю своей любимой…

– Марики? – Неприятный холодок пробежал у нее по спине. Неужели все знают про Алоику и ее сына?

– Марики? О нет, ралу, какая же это возлюбленная…

– Кого же потерял царевич?

– Я не знаю точно, ралу, но…

– Люди говорят, – усмехнулась Лита.

– Люди говорят, что любил он больше жизни твою вечную. Ту, что…

И покатилась голова,

И золото волос наматывалось на нее, скрывая лицо…

– Но вы же понимаете, ралу, – почти жалобно продолжал вечный. – Сам царевич-то никому про это не говорил, а люди любят придумывать всякие жалостливые истории…

– Жалостливые истории? – Лита не узнала свой голос.

– Говорят еще, – заторопился вечный, – что потому царевич Фиорт и не хочет становиться царем: мол, не хочу быть игрушкой в руках Первого совета, так он светлоликому Эрисорусу кричал, когда они ругались. Мол, не хватит у него сил им сопротивляться, а соглашаться с их решениями после казни Флон он не может. И верить им не может.

Лита уткнулась взглядом в пряжку на плаще Лангура. Первый совет. Это всё они. Их всевластие. Их решения, их сила. Фиорт чувствует, что слаб, понимает, что не сможет противостоять им, если уж даже отец не смог, но его любящее сердце просит отмщения. Она вспомнила, как вечерами они часто стояли на балконе дворца, смотрели на город – она, Фиорт и Флон. И брат играл пальцами ее вечной, не сводил с нее глаз. Она наконец поняла, какое послание отправил ей брат: «Приди и отомсти, свергни Первый совет, уничтожь их самих и их законы, не дай всем забыть Флон, пусть на Альтиде больше не будет вечных. Я не могу быть царем этой страны, приди и стань им за меня».

Лита положила руку на обритую голову Чату, велела:

– Отдыхай.

Лангур подошел к ней вплотную, сказал тихо, почти на ухо, – от его горячего шепота у нее чуть-чуть поплыла голова:

– Думаешь, стоит его отпускать? А если он расскажет всем, где ты? Вдруг это уловка?

Лита покачала головой:

– Слишком сложно. Если бы была уловка, его бы просто отправили с письмом и дали бы охранную грамоту Первого совета. Нет, это послание от моего брата.

– И что оно значит?

Лита посмотрела в зеленые глаза Лангура:

– Он не хочет быть царем. Он просит меня прийти ему на смену.

И она поскорее пошла прочь. Она дала себе слово, что больше ничьи красивые глаза и ничей горячий шепот ее не обманут.

Она брела, не зная, куда идет, сжимая в руке флейту, почти не слыша свои мысли, не понимая свои чувства. «Приди и властвуй. Приди и властвуй. Но зачем? Разве я хочу? Разве об этом мечтала? Нет. А о чем? Чего я хотела бы, если бы могла выбирать?» Она сильнее сжала свою детскую флейту. Целую жизнь назад отец вырезал ее для нее. Она вышла на поляну, ветер бросился к ней, обнял за плечи, погладил щеки. Лита поднесла флейту к губам.

Первая нота вышла фальшивой, пронзительной, как крик птицы суви на рассвете. Но дальше мелодия полилась свободно и плавно, будто Лита тренировалась каждый день. Чего бы она хотела, если бы могла выбирать? Жить, как и прежде, в лесном доме с мамой? Не знать города, не уметь плавать, не услышать всех историй Пенелас, не представлять даже, что есть все эти деревни, все эти люди, не принимать младенцев, не стрелять из лука. И Лангур, в ее жизни не было бы Лангура. Но была бы жива Флон. Никто бы не забрал ралинов у Диланты и Вальтанаса, и маме с Кассионой не пришлось бы бежать из дома в горный храм, и Ярсун работал бы до сих пор на маяке, и Ойра не пропала бы бесследно. Ей надо бросить все, ей надо идти за Арыцкий перевал, к маме.

Она почувствовала его присутствие, только когда опустила флейту. Лангур стоял у дерева, будто не решаясь ступить на поляну, пока она играет.

– Ты будто разговариваешь с самим Тимирером, Тимирилис. И он тебе отвечает.

Лита слабо улыбнулась. Она чувствовала себя так, будто целый час проплакала. И вдруг начала рассказывать. О лесном доме, о ралинах, о том, как впервые отправилась в город искать Уну и как попалась. Она запнулась, когда добралась до танца марик на площади, но все же рассказала и это. И про Салипа, свою влюбленность, и про его трусость. Лангур слушал не перебивая. Рассказывать ему было все равно что играть на флейте ветру. И когда она закончила – закончила именно там, откуда началась ее новая жизнь, то есть на той минуте, когда они с Харзой отправились в путь, – она поняла и еще кое-что, потому что, рассказывая, вспомнила разрушенный мост на берегу реки, и кусочки мозаики сложились в ее голове.

– Они знали… Первый совет или цари – они знали про урфов, знали, что они боятся воды, и специально разрушили мост, чтобы те не переправились, не взяли Золотой город, а все деревни бросили на произвол судьбы. Они бросили вас.

Сорвавшиеся слова

Искать утешения Лита пошла к Рии. Сама не могла себе объяснить почему, но эта девочка умела успокаивать, даже если не говоришь с ней о своем горе, о своей беде. Ее лучистые глаза и мягкая улыбка будто для того и созданы были богами, чтобы нести утешение. А еще у Литы из головы не шла та красивая девушка, что приходила за ними и с которой Рия с Гленом не захотели уйти. Сейчас, когда она осталась без Солке и когда Лангур смотрел такими тревожными глазами, она разыскала Рию и попросила:

– Расскажи мне про Суэк.

Рия собирала целебные травы, и Лита присоединилась к ней, чувствуя радость оттого, что делает любимое, но брошенное среди других забот дело. Веснушчатые руки Рии дрогнули у стебля мальпига, который она собиралась сорвать.

– Ты родилась там? – Лита не была уверена, что правильно задала вопрос по-суэкски, но Рия кивнула.

Помолчав, ответила на альтийском – она всегда старалась говорить на нем, то ли стремясь выучить как можно скорее, то ли из уважения к Лите:

– Я родилась у людей, которые не могли быть вместе. Не должны были. Я росла в Садах. Такое место. Там девочки и мальчики, нет родителей, нет дома.

– Их бросили?

– Бросили?

– Ммм… Покинули, оставили, выбросили, – Лита сдалась, показала жестами.

– Нет-нет! – замотала головой Рия. Подумала и провела ребром ладони по шее: – Родителей.

– Убили?

– Да. Убили. Король и жрица Семипряха.

Лита не знала, кто такой Семипрях, хотя вроде бы что-то слышала о нем совсем недавно, но никак не могла вспомнить где. Наверное, это один из суэкских богов.

– Почему их убили?

Рия вздохнула:

– Красивые. Как Кьяра. Сила короля.

– Кьяра тоже из этих девочек?

– Да-а-а! – разулыбалась Рия. – Все сломала, обряд, короля, не послушалась, убежала…

Она рассказывала, лицо ее вспыхивало то гневом, то радостью, то болью. Лита мало что поняла, но, видимо, эта красавица Кьяра нарушила множество законов своей страны, испортила важный обряд, избежала наказания, но совершила какую-то глупость, из-за которой пострадали или даже погибли люди… Лита невесело усмехнулась: «А мы бы подружились». И положила руку на плечо Рии:

– Спасибо.

Рия смутилась, потом как-то странно присела, смутилась еще больше, будто сделала что-то неправильное, потом рассмеялась:

– Никак не привыкну, – и заглянула Лите в глаза. – Спасибо тебе, светлая ралу, что разрешила нам остаться.

– Зови меня Лита.

Рия вдруг так напомнила ей Уну, хоть совсем не была похожа на нее лицом, что захотелось ее обнять. Но вместо этого Лита сорвала ясоту и протянула Рии. Пора было идти на военный совет, где снова и снова они будут говорить о войне. Лита закрывала глаза, теребила браслеты и вытягивала из глубин своего сердца воспоминания о доме, о маме и Кассионе, о Диланте с Вальтанасом, о четырех ралутах, о собаках. Вспомнила слова старухи про свое будто бы нищее детство. Нет, тогда, в доме Вальтанаса и Диланты, она была по-настоящему богата. У нее был лес, были холмы, была семья, был отец. А сейчас – ничего, кроме горечи и обиды. «Он не виноват. Он просто царь. Царь, который не может ослушаться Первого совета», – сказала себе Лита.

Она побрела к шалашу Лангура. «Приди и властвуй. Отец слаб, он не может противостоять Первому совету. Фиорт не хочет быть царем, он полон горя. Но разве я хочу? И разве я не слаба? Да, теперь у меня есть войско, целое войско, которое смогло победить урфов, но разве дело в этом? Разве я хочу жить в Золотом городе, во дворце? Нет, я хочу, чтобы было как раньше: лес, мама, ралины. Это невозможно. И в Лесном пределе я тоже не смогу остаться теперь, когда все знают, кто я на самом деле. Однажды весть доберется до Первого совета, и они придут за мной».

Лангур, Харза, Глен, Виса, командиры сотен и два горца уже собрались, ждали только Литу.

– Мы выиграли эту битву, – сказала Лита, садясь на бревно у костра и повернувшись к горцам. – Моих слов не хватит, чтобы выразить, как вовремя вы пришли к нам на помощь. Будьте как дома в нашем лагере, и да благословят боги ваши дни. – Она приложила руку к сердцу и поклонилась каждому горцу. Они ответили ей тем же.

– Но мы не можем знать, как скоро эти твари залижут раны и придут к нам опять, – покачала головой Виса.

– Они учатся у нас же: некоторые маски невозможно было сдернуть, будто они приклеены к лицу заклятьем, – сказал один из командиров.

– А в некоторые вставлены шипы, – Харза показал ладонь: она вся была в мелких незаживающих царапинах. – В следующий раз они пропитают их ядом. Я бы так и сделал.

– В следующий раз мы не сможем выйти с ними на бой, мы потеряли слишком много людей, наши мальчики не успеют подрасти, чтобы заменить павших отцов, – покачал головой Лангур. – И кто знает, как скоро урфы соберут новое войско…

– Нет, – перебила его Лита. – Это мы соберем войско и пойдем в Золотой город. И потребуем у царя объяснить, почему он не защищает свой народ.

Харза и кто-то еще заорали, будто вдруг сбылась их мечта, но Глен и Лангур смотрели на нее так, что она ужаснулась: «Что я говорю? Зачем?» Но было поздно. Весть о том, что царевна Альтиды собирает армию, чтобы идти войной на царя и Первый совет, понеслась по деревне, как взбесившаяся лошадь.

Лита умывалась, переодевалась, стирала одежду, строгала новые стрелы, а сама только и думала о словах, что вырвались и которых не вернуть. «Но разве я не права? Урфы приходят и грабят наши деревни, убивают наш народ… Мой народ! Да и без урфов… Они тут умирают с голоду, последняя нищая марика Золотого города живет богаче, чем старейшины деревень здесь! А Первый совет еще требует от них уплаты налогов! Разве это справедливо? Разве должны женщины и дети прятаться в лесу, как звери, бросая свои дома, стариков? И я тоже женщина, и я еще ребенок. Я тоже должна бежать и прятаться, но разве я могу? Я Тимирилис Литари Артемис Флон Аскера, царевна Альтиды. Если я побегу и спрячусь, кто победит урфов и спасет тех, кто не в силах сам постоять за себя?»

Лита бросила нож, которым строгала стрелы, и вспомнила книгу, которую оставила ей старуха перед битвой с урфами. Старуху она больше не видела, но темно-синяя книга так и лежала на скамейке, у чаши с водой. Лита погладила обложку и открыла ее. «Стратегия битвы», – было написано на первой странице, и дальше – схемы, незнакомые слова, таблицы. Все о том, как начать войну и победить.

Ее армию лихорадило. Все спешно начали собирать пожитки, отправлять жен и детей по домам, пару раз Лита наблюдала истерики под названием «Я иду с тобой», которые устраивали жены и невесты. Но особым приказом светлой ралу из женщин с армией оставались только лучницы.

– Нас ждет длинный переход и тяжелая переправа через огромную реку. Нельзя брать их с собой, – сказала Лита Висе, и та кивнула, соглашаясь. Скоро все женщины с детьми разошлись по своим деревням.

Лите нравилась Виса. Нравились ее спокойствие и мудрость и что она всегда говорит ей правду. Однажды Виса спросила ее:

– Зачем тебе на самом деле идти в Золотой город? Из-за того вечного, что принес тебе флейту?

– Из-за слов, что были написаны на его затылке. – И, сама не понимая зачем, она рассказала Висе историю своего брата. Как он потерял в детстве мать, как рос один в огромном дворце, как не хотел быть царем и как полюбил вечную. Которую она, Литари Артемис Флон Аскера, убила. И теперь ее брат отказывается править этой страной. Он, мужчина и наследник престола, скорее сядет на корабль и сбежит в дальние страны, чем станет царем Альтиды. Какое право он имеет быть таким слабым? Сваливать на нее свое бремя? Не оставлять ей выбора? Виса слушала не перебивая. А потом сказала:

– Знаешь, в чем наша беда? Мы разрешили женщинам быть сильными, разрешили им воевать, управлять деревнями, спорить, но мы до сих пор не можем позволить мужчинам плакать.

Она встала с бревна, на котором они сидели, положила руку Лите на голову, будто заставляя подумать о ее словах, и пошла прочь, ничего больше не сказав.

Лита смотрела ей вслед, все еще ощущая тяжесть руки.

Песнь об Анилу

«Хорошо, что здесь растут не ралуты, а другие деревья» – вот о чем думала Лита, стоя на берегу реки и глядя в ее быстрые темные воды. Она не смогла бы приказать рубить священные деревья. Река встретила ее армию дождем и ветром. Люди были измучены долгим переходом от пустоши, где дрались с урфами, через лес и полупустые деревни. Лита замечала, что кто-то остался со своими семьями, и не могла винить их в этом. Во всем этом походе было что-то неправильное, что бы там ни говорил Харза, как бы ни верили в нее Лангур и Тонта.

«Зачем я делаю это? Для чего? В войне с урфами был смысл: мы дрались, мы убивали, чтобы защититься, чтобы прогнать их с наших земель, чтобы наши дети росли без страха, но сейчас… Для чего я веду этих людей на смерть? Разве мало мне потерь? Какое мне дело до Первого совета? Фиорт сказал «Приди и властвуй!», безумная старуха дала книжку и наплела с три короба, а я развесила уши, собрала людей, я играю музыку нелепых надежд, славы и правого дела. Но ведь это вранье. Я тащу телегу этой войны… почему? Почему я не могу остановиться, свернуть, бросить все это?»

Лита поднялась с земли тяжело, будто всех убитых ей взвалили на плечи. Она не хочет воевать. Она хочет принимать младенцев и собирать травы. Но если Лангур прав, то весной урфы придут и убьют всех, кто еще остался в живых. Надо что-то делать, надо что-то делать.

«Мы должны, – упрямо твердила она. – Мы должны свергнуть Первый совет. Он – самое большое зло, которому никто не может противостоять. Он придумывает законы, которым невозможно следовать. Он убивает любовь и веру в лучшее. Я свергну всех этих советников: Ашицу, Таира – и пусть отец правит Альтидой. Он мудрый и добрый, без них он сможет все устроить справедливо и честно!» Она все чаще открывала темно-синюю книгу, будто ища у нее подтверждения правильности своего решения. Скоро она будет разбираться в тактике и стратегии не хуже Фиорта, которому вдалбливают эту науку лучшие учителя Золотого города.

К ней подошел Харза. Молча встал рядом, глядя на тот берег. Вспоминал ли он, как они переплывали реку на двери от входа в башню, или думал о своей маме, к которой они были все ближе? Если, конечно, Ойра еще жива и в Золотом городе… Лита не решилась спросить, о чем он молчит.

– Если мы построим переправу, то откроем дорогу урфам к Золотому городу, – проговорила Лита.

– И поделом ему, – жестко оборвал ее Харза. – Тебе жаль их? Мне нет. Я хочу, чтобы урфы ворвались в Золотой город.

Лита промолчала. Харза никогда не был в городе, не видел его храмов, мостов и садов, у него нет там друзей. Лита вспомнила Митас, которую считали сумасшедшей, хотя она просто не боялась говорить людям правду, и доброго Ятла-табачника, и няню Фиорта Хлою, и всех своих наставниц… Харзой движет ненависть и желание узнать, что стало с Ойрой, но разве все эти люди виноваты? Разве они заслужили?

«А разве Ойра заслужила? Ярсун? Флон? Сам Харза и я? Синра, Ивка, Тордьен, Ялу, Брика, Варус…» – в ее голове зазвучали имена погибших, осиротевших, овдовевших, потерявших самое дорогое, в памяти она прокручивала день своей казни и безмолвную покорную толпу, заполнившую огромную площадь от края до края, а голос уже отдавал приказы: валить деревья и строить плоты.

– Если мы свергнем Первый совет, – сказал Харза, – то сразу же отремонтируем сигнальные башни, выставим тут патрули и будем караулить урфов. Это будет справедливо.

Да, это будет справедливо. Но сначала нужно победить. Лита вспомнила дворцовых стражников, личную армию отца – она как-то присутствовала на общем смотре – и передернула плечами. «Нет, я зря боюсь, – сказала она себе. – У них красивая форма, и быстрые колесницы, и дисциплина тоже, да, но разве они умеют сражаться? Альтида сто лет ни с кем не воевала, это солдаты парадов и смотров, они не умеют драться, как мы».

На строительство переправы ушло почти пять дней. Сначала связали большие плоты. Потом несколько человек переправились на тот берег и натянули несколько веревок над рекой. Течение было быстрое, а река глубокой. Надо держаться за веревки, пока люди и дуги будут переплывать на плотах. Лита не была уверена в этой затее, но, к ее удивлению, все получилось, и к вечеру пятого дня армия светлой ралу оказалась на другом берегу. Теперь им предстояло пройти лесами до Золотого города и свергнуть Первый совет.

Воодушевленное победой над урфами, сбросившее бремя вечного изматывающего страха, ее войско собиралось вечерами у костров, чтобы петь старинные песни и рассказывать легенды этой земли. Все они были незнакомы Лите: ни в книгах Вальтанаса, ни на уроках во дворце ей такие не встречались. Мама тоже никогда их не рассказывала, хотя Лита уже почти убедила себя, что она родом из Лесного или Озерного предела.

Так вечером, после переправы, Лита впервые услышала песнь об Анилу.

Ее пела Вериса, одна из лучниц Висы, маленькая, неприметная, но голос у нее был чарующий, а память цепкая. Все, кто сидел у ее костра, замолкали, стоило Верисе откашляться и начать петь. От остальных костров подтягивались люди, вставали кругом, слушали затаив дыхание, хотя, как и все песни пределов, эта не отличалась особым изяществом формы, да и слова были незамысловаты.

Растет трава, но не расскажет,

Течет река, но промолчит,

Бегут облака, но они забыли

О той, что думала всех победить.

Была она и умна, и весела,

И собою была хороша —

Вторая царская дочь Анилу.

Лита вздрогнула. Горло перехватило, будто кто-то сжал пальцы на ее шее.

Училась она вместе с братьями

Всем премудростям, что нужны царям,

Но как только стала взрослее, отец ей сказал:

«Ты не мужчина, и тебе не след ратному делу учиться,

Разбираться в торговле, мир изучать,

Думать о подвигах,

Городом управлять.

Подыскал я тебе жениха на чужбине,

В злобной чужой стороне,

Там все постыло, но отныне

Жить там всю жизнь тебе».

Лита беспомощно оглянулась, словно ища поддержки, но Харзы у костра не было, а Лангур, казалось, не слушал – строгал стрелы.

Но не заплакала Анилу,

Гордо ответив отцу:

«Не дал ты города мне

И править не дал,

Хоть умнее я многих твоих детей,

Все, что нашлось у тебя для меня, —

Это клетка на дальнем чужом берегу.

Есть город Гиору,

И Пафидесу, что меч не удержит,

Город построил ты.

И город для Румисора ленивого есть,

Даже обжора Катлон получит свой город в наследство.

Но мне ты не дал ни клочка родной моей милой земли.

Так запомни: я убегу и сама отвоюю то,

Что по доброй воле ты мне дать не захотел».

Лите показалось, что кто-то смотрит на нее из темноты леса. Она подняла глаза: какая-то старуха, кутаясь в черный плащ, пряталась за дерево и не спускала с нее глаз. Искрой блеснула застежка на плаще. Лита поднялась, вглядываясь в темноту, но поняла, что ей просто померещилось. Она заставила себя сесть и дослушать историю до конца. Сердце билось где-то в висках, и часть песни она упустила.

«Город Серебряный будет моим», —

Решила тогда Анилу и армию собрала,

И войною пошла на брата своего Румисора,

Известного всем умением веселиться

И жизнь прославлять.

Даже камни плясали, когда он играл

На флейте, вырезанной из ветки.

Домá улыбались и дороги смеялись,

Когда он пел свои песни.

Но пришла Анилу и сказала ему:

«Ты, Румисор, сердцем веселый,

Отдашь ли мне свой город?»

И ответил, смеясь, Румисор:

«О, глупая сестренка моя,

Разве не слышала волю отца?

Нет тебе города, нет тебе власти.

Если хочешь – живи, дам тебе я и кров, и еду,

Только город свой Серебряный отдать не могу».

Рассердилась Анилу и ушла ни с чем.

«Каменный город будет моим», —

Решила тогда Анилу

И к брату своему Пафидесу,

Прослывшему среди людей как мечтатель

И сладкоречивый поэт,

Отправилась она.

Ни лук натянуть, ни мечом взмахнуть

Не умел мечтательный Пафидес.

Но и у Анилу не было ни меча, ни арбалета,

Зато была сила другая, нам незнакомая,

Ею владела она от рождения,

От матери к ней перешла она по наследству.

Этою силой она затуманила голову бедному Пафидесу,

И решил тот, что обидели сильно его,

Поставив лишь Каменным управлять,

Третьим из всех городов.

Гордыня его захлестнула, будто волна,

И собрал он народ, и речь повел,

Будто нужен им город Златой вместо того,

Что отцом ему дан по праву рождения.

И поверили люди его сладким речам,

И собрали оружие все, что было,

И отправились на город Златой,

Чтобы пленить Гиора великого.

Но меж тем Румисор, сердцем веселый,

Воспылав вдруг завистью лютой

К брату своему Пафидесу,

Город его взял в осаду, не зная,

Что Катлон, отравленный речами злыми Анилу,

Уж город его захватил

И с землею сровнял все веселые камни.

Так брат на брата войною пошел,

Поверив нашептываниям завистливой сестры,

И погибли все города, выстоял лишь Золотой.

Вериса замолчала, видимо готовясь к следующей части повествования, но Лита, не выдержав, перебила:

– Какие горькие сказки у тебя, Вериса.

– Не бери в голову, Тимирилис, – откликнулся Лангур. А она-то думала, что он и не слушает! – Это просто старые выдумки.

– Это не выдумки! – вспыхнула всегда кроткая Вериса. – Мне рассказала бабушка, а она сами знаете, кто была.

– И кто же? – загалдели со всех сторон, засмеялись, Вериса смутилась, вспыхнула и убежала, а кто-то из женщин сказал:

– Говорят, ее бабка была из этих…

– Из каких «этих»?

– Из тех, что исчезают бесследно.

– Да, точно! Слышал такое про Верису. Вроде как бабка ее пришла, окрутила самого красивого парня в деревне, да так окрутила, что он до свадьбы не дотерпел, а про обряд Семи ночей и вовсе позабыл…

– Так им и не нужна свадьба: они ее как огня боятся.

– О том и речь. В общем, не исчезла она, видать, влюбилась сама, а может, понесла…

– Да, так и было, мне отец рассказывал, он из той же деревни был. Она сманила его потом. Сказала, что выйду за тебя, так уж и быть, но только если уйдем из Лесного предела навсегда. Вроде как нельзя ей тут жить, боги запретили, раз она осталась, не исчезла.

– Ну, так и что? При чем тут ее бабка? Анилу давным-давно жила!

– Так-то оно так, да говорят, что те, кто исчезает бесследно, служат ей, потому что сама она, Анилу-то, не умерла вовсе, а стала вроде как духом, что стережет развалины разрушенных городов, будто такое от богов ей наказание за гордыню.

Раздались и вздохи, и смешки. Лита оглядывала людей, не решаясь спросить прямо тут, при всех, кто такие эти исчезающие бесследно, но вместе с тем изнывая от любопытства. Зря она перебила и не дослушала, чем кончилась история самой Анилу, что с ней стало после падения трех городов. Она цокнула языком, привлекая внимание Лангура, и взглядом попросила его отойти от костра.

Лангур воткнул нож в бревно, на котором сидел, встал, потянулся и вышел из теплого освещенного круга. Лита незаметно шмыгнула за ним.

– Что еще за исчезающие? – спросила она, когда они отошли от костра под темные деревья.

– Брось, Тимирилис, это выдумки, каких полно по деревням ходит.

– Но все в них верят, а значит, и я должна знать. Вы никогда про них раньше не говорили!

– Повода не было.

– Ну так что?

Она не понимала, почему Лангур скрытничает, обычно он с радостью делился с ней байками Лесного предела.

– Да ну… Ну, говорят, будто приходят то в одну, то в другую деревню девушки, откуда непонятно, одеты всегда в черное. Ищут любую работу, а сами приглядываются к мужчинам, ну и…

– Что?

– Ох, ралу, ну что «что»!

Лангур покраснел так, что было видно в темноте.

– Соблазняют, что ли? – поняла Лита.

– Ну да. А как только дело сделано – исчезают.

Лита опешила.

– А зачем?

– Да вот никто и не знает. И никто никогда их больше не видит.

Лита пристально вгляделась в его лицо.

– У тебя тоже была такая, да? – догадалась она.

– Нет! – чуть не закричал Лангур. Вздохнул. – Ну, то есть… Почти была, да. Только ничего не вышло. Я замуж ее позвал, а она…

Лита подняла бровь. Лангур сказал как-то тяжело, будто даже вспоминать об этом устал:

– А она с другим целовалась. Увидел случайно на празднике Рала. С другом моим, женатым. А наутро исчезла. Как не было.

Лита погладила его по плечу. Похоже, он тоже знает, что такое разбитое сердце.

Однажды вечером к Лите подсел Глен и спросил:

– Что ты собираешься делать, когда придешь в Золотой город, ралу?

По-альтийски Глен говорил все еще не очень хорошо, поэтому Лита ответила ему на суэкском:

– Мы атакуем дворец Первого совета и потребуем у них… ну, чтобы они отказались от…

– От чего?

– От всего! От своей власти.

– Но ты же рассказывала, что их избрал народ?

– Да, но… Их избрали люди Золотого города. А пределы ведь тоже народ. Первый совет требует у них уплаты налогов, но не защищает от урфов. Пусть отправит армию, которая уничтожит их окончательно, пусть даст время пределам вырастить новый урожай, и тогда они заплатят налоги. Но не Первому совету, а тому, кто их защитит.

Глен молча смотрел в огонь, и Лита, чувствуя его несогласие, заговорила очень горячо:

– Ты просто не видел Золотой город! Ты не представляешь, в какой роскоши они все живут! Знаешь, почему он Золотой? Потому что даже пряжки сандалий дворцовых стражников украшены там золотом! А люди пределов живут как… – Лита не договорила, голос ее прервался. Но она тут же взяла себя в руки. – Разве это справедливо?

– Наверное, нет. Но то, что хочешь сделать ты, многие тоже сочтут несправедливым. Те, кто выбирал этот Первый совет, и те, кто доволен своей жизнью.

Лита не нашлась что ответить. Она смотрела в огонь, злилась и думала, что же будет, когда они доберутся до города. Сумеет ли она посмотреть в глаза Ашице? Что скажет ей отец? Встанет ли на ее сторону Фиорт? А Митас и Ятл? И если бы Алоика не родила царевичу сына, разве бы она не жила до сих пор в Золотом городе и не была бы довольна своей жизнью? Да и сама Лита…

Последняя битва

Их ждали.

Глен отправил вперед пару человек, и скоро те вернулись с искаженными страхом лицами:

– Там поле, а за ним полчища. Все в золоте, на лошадях, их там тысяча тысяч!

Лита ударила пятками в бока Ночному Ветру, обогнала свою армию, которую будто только сейчас увидела, и поразилась, какой неказистой, маленькой и жалкой она была. Но они шли вперед, ее мужественные воины, и лица были такие одухотворенные, они знали, за что сражались и что до́ма их ждут с победой.

Лита выехала из леса на поле и замерла.

Казалось, армия Золотого города тянулась до самого горизонта. Она заняла все Суульские холмы. Стяги Первого совета, царского легиона, конницы обвисли в безветрии. Лита даже не знала, что у Первого совета есть своя армия. Зачем она им? «Чтобы отражать атаки непокорных девчонок», – горько усмехнулась она.

Отец и брат смотрели на нее через поле. Два самых близких человека – после мамы, Кассионы и Харзы. Брат чуть опустил голову, будто в лицо ему дул сильный ветер, но отец… Отец, казалось, смотрел ей прямо в глаза, хоть она и не могла разглядеть с такого расстояния. Ее дуг переступал с ноги на ногу, притаптывая сочную озимую русву, и Лита вдруг отчетливо увидела, как через час это зеленое свежее поле будет взрыто копытами лошадей и дугов, залито кровью, укрыто телами. Она увидела это так явно, будто все уже закончилось. «А у Брила жена позавчера родила двойню, мальчишка прибежал из их деревни, сообщил радостную весть. Интересно, кто принимал у нее роды?» – подумала Лита с тоской и вспомнила круглое, улыбчивое лицо Бриловой жены. В эту минуту она знала, знала наверняка, что ни Брил, и никто из тех, что стоят сейчас за ее спиной и ждут приказа, не вернется домой. Они все полягут здесь, в этом поле, станут прахом, смешаются с землей, прорастут травой. А потом солдаты Первого совета сожгут деревни вместе с их женами и детьми. И новорожденных близнецов Брила тоже. Славные малыши, девочка и мальчик, будут гореть заживо, ибо Первый совет не щадит никого.

А сама она… Она будет в гуще битвы, в ее сердце, но выживет. Почему-то выживет, одна из всех. За ее жизнь богам заплачено золотой головой, и жить она будет долго, очень долго, и всю свою бесконечную жизнь она будет помнить их всех. Тех, кто стал золой. Тех, кто стал травой. Воинов, их жен, детей. И нерожденных тоже.

– Харза, – позвала Лита.

– Я здесь, ралу.

– Разворачивай войска. Мы уходим. Битвы не будет.

– Что? – зашипел Харза. – С ума сошла?!

– Пусть сначала уйдут задние ряды и те, что прячутся с левого фланга. Потом лучницы. Пусть уходят тихо, переправятся через реку, рассредоточатся в лесах, затеряются. Пусть возвращаются в свои деревни, к своим семьям. Пока не поздно. Делай, Харза.

– Я не понимаю…

– Воины! – крикнула Лита, но не очень громко. Пусть услышат Глен, Лангур, командиры сотен, но не те, кто ждут их смерти через поле. – Мы уходим прямо сейчас! Мы показали, что мы есть, но сейчас вы развернетесь и уйдете в лес, за реку!

За ее спиной нарастал ропот.

– Молчать! – заорал Харза.

Лита посмотрела на него. Харза спросил:

– Ты уверена?

– Больше, чем когда-либо.

– Да почему?

«Потому что я знаю, как тяжело дается жизнь. Любая женщина знает. Какую боль надо вытерпеть, какую муку. И как легко, как быстро эту жизнь прервать. Одного мига достаточно».

– Долго объяснять, – сказала она. – Нет времени. Уводи людей, Харза. Прошу тебя. Прошу, как никогда в жизни не просила. И никогда больше не попрошу. Уведи их.

Харза развернул дуга и поскакал вдоль их жалкой армии, отдавая приказ командирам сотен, и те слушались его. Армия светлой ралу начала отступать, не выпустив ни одной стрелы.

Сама Лита не тронулась с места. Она смотрела через поле на отца, на брата, на свору ралинов, половину из которых она наверняка держала на руках щенками, и кусала губу. К ней подъехал Глен.

– Светлая ралу?

Она медленно повернула к нему голову.

– Прости, Глен. У нас не будет возможности показать, чему ты нас обучил.

– И хвала всем богам, – очень серьезно ответил Глен.

Лита слабо улыбнулась. Она чувствовала движение воздуха за своей спиной – ее войско отступало в лес, они уйдут все, послушные ее приказу.

– Уходи, Глен.

– Я останусь с тобой, ралу.

– Ты уйдешь, и немедленно. Вы с Харзой постараетесь как можно быстрее расформировать армию, вернуть людей к обычной жизни, распустите всех по домам, спрячете оружие и разделите провизию. Обещай, что никого не обидите.

– Лита, – это подъехали Харза и Лангур.

Она повторила свои слова.

– Я ничего не понимаю, – сказал Харза.

Лита сжала его руку:

– Просто сделай, как я прошу.

– Ты сдалась, да? Увидела их и струсила? – Харза не мог скрыть презрения. – Ты собирала армию, вдохновляла их, мы победили урфов, а теперь ты просто уйдешь?

– Мы проиграем, Харза. Никто не выживет.

– Мы готовы к этому!

– Да? А их жены? Их дети? Нас перебьют, как бракованных щенков, орды урфов сожгут деревни, оставшиеся без мужчин, а Первый совет придет на пепелище и всех детей и женщин продаст на вечную службу! Ты подумал об этом, Харза?

– Да. Я – подумал. И я готов все равно. А вот почему ты не подумала об этом раньше?

Лита посмотрела через поле. Оно все еще было зеленым. Но она верила своим видениям: они никогда не лгали.

– Тебе нечего терять, Харза. И ты не знаешь, что значит смерть. Не знаешь, когда за тебя погибает близкий человек, а ты остаешься. Остаешься один.

– Я не знаю? – Харза ударил дуга в бока и помчался в лес.

«Ойра», – мелькнуло перед глазами лицо его матери, но Лита прогнала его. Тысячи не могут погибнуть из-за одной. К тому же это все равно ничего не даст.

Лангур положил свою большую ладонь на ее сомкнутые на поводьях руки.

– Я останусь с тобой, Тимирилис. Мне-то уж точно нечего терять. Кроме тебя.

Лита посмотрела ему в глаза. Они были зелено-прозрачны, как вода их любимого ручья на тималу.

– Помоги Харзе с Гленом. Прошу тебя.

Лангур закусил губу, но поклонился и развернул своего дуга. Лита качнулась, выехала на поле. Брат и отец не сводили с нее глаз. Она стояла одна напротив их огромной армии, которая смяла бы урфов без особого труда, девочка-воин верхом на прирученном диком дуге. Она видела косула Ашицу и других советников, они все были здесь, в золоченых латах, на мощных колесницах, запряженных настоящими боевыми конями, с арбалетами в руках. И каждый из них мог и хотел убить ее. Убить ее – их долг. Время било в гулкий барабан. Солнце не могло пробиться сквозь мглистую пелену осеннего неба. Лита решила, что не сойдет с дуга, не тронется с места до самой смерти.

Чего он хочет от нее, тот, кто называет себя ее отцом, кто правит этим царством, кого странники зовут Травником? Тот, кто не смог спасти ее, хоть и отдал за нее жизнь другого человека? Отец что-то сказал Фиорту и направил своего коня к Лите. Он остановился в двух шагах, и его конь зафыркал, чувствуя чуждый запах дуга.

– Где твоя армия?

– Это была не армия.

Теперь она должна выгородить их во что бы то ни стало.

– Да? А кто же?

– Люди пришли посмотреть на своего царя. И на тех, кто правит им и всеми нами.

Лицо отца потемнело. Лита понимала, что он с трудом сдерживает гнев, но продолжила говорить:

– Они умирают от голода, они вынуждены уходить в вечные, чтобы спасти своих детей от лютой смерти, пока Золотой город купается в роскоши!

Отец не отвел глаза, он смотрел на нее устало и будто бы презрительно.

– Ты даже этого не смогла, – сказал он. – Думала, придешь с этим сбродом, свергнешь меня, Первый совет, Фиорта… А оказалась слабее и трусливее птенца, выпавшего из гнезда.

Он развернул коня, и Лита крикнула ему в спину:

– Я пришла показать тебе твой народ! На Альтиде есть не только Золотой город! Эти люди тоже альтийцы! Как и Флон!

– Убирайся! – крикнул отец, не оборачиваясь. – И забудь сюда даже самую узкую тропу!

Он что-то приказал своей армии и, не посмотрев на дочь, умчался в сторону города. Советники потянулись за ним. Но один из них вдруг вскинул арбалет, Таир нечаянно задел его, ударил в плечо, но поздно – болт был выпущен. Он не долетел до Литы, упал в трех шагах. Командиры уводили войска, ни отец, ни Фиорт не видели выстрела. Лита спешилась, подобрала болт. Она покачала его на ладонях – короткий, с тяжелым, отлитым совсем недавно наконечником. Спрятала в поясную сумку. Она не знала, куда ей теперь идти и что делать.

«Я слаба и труслива, – думала она словами отца. – Я хочу домой». Она смотрела вслед царской армии, и вдруг один всадник развернул коня и поехал к ней. Сначала она испугалась, но тут же поняла, что это Фиорт. Сердце ее сжалось в крохотный камешек, замерло. Фиорт ей улыбнулся. Совсем чуть-чуть и как-то жалко. Она вспомнила все, что рассказал его вечный с татуировкой на макушке, опустила голову. А когда снова подняла, Фиорт протянул ей легкий сверток и сказал одно только слово:

– Прощай.

Она хотела крикнуть: «Прости!» Она хотела объяснить: «Я думала, что смогу, я думала, что мне по плечу война, изгнание Первого совета, месть за Флон, царствование. Я думала, что смогу освободить тебя, отпустить, позволить жить свою жизнь. Кто же знал, что это так страшно, так больно, кто знал, что их жизни станут мне дороже твоей». Но она ничего не сказала. Да он бы и не услышал – у царевича был резвый конь, Фиорт уже обогнал отца и скрылся за спинами отступающей армии.

Она вскочила на дуга и поскакала в лес, но не за своей армией, которая растворилась среди деревьев гораздо быстрее отцовской, а в другую сторону.

Царский венец

Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, восемнадцатый царь Альтиды из рода Аскера, потомок великого Гиора, снял с головы милевировый венец, поднес к глазам, будто пытаясь в драгоценных камнях, украшавших его, увидеть свое отражение, найти ответ. Впрочем… все ответы он знает и так. Эрисорус положил венец на подушку из черного бархата, поправил. Попытался вспомнить, как впервые надел этот венец двадцать шесть лет назад.

Царь Тиарос умер внезапно, у всех на глазах. Только начался совет, отец еще пробегал глазами какие-то бумаги, принесенные на подпись Ашицей, который как раз докладывал о мерах, принятых Первым советом по сбору налогов в дальних деревнях, как вдруг лицо его исказила странная гримаса, рука дернулась и упала вдоль тела. Он посмотрел на него, своего сына, что-то прохрипел и упал головой на стол, опрокинув чернильницу. Он умер сразу, его лекарь сказал, что Рал вынул искру жизни из его сердца, и оно остановилось. Ему не было больно. Больно было Эрисорусу, которого тогда еще все звали Илтар. Больно от потери, от разлуки, от маминых слез напоказ, а еще – очень страшно оттого, что теперь надо взвалить на себя всю эту ношу, все это царство. Не просто присутствовать на советах, не на уроках решать экономические задачки, не сражаться в ненастоящих битвах с приятелями… Нет, теперь он – царь. Ему вести за собой и принимать решения.

Насколько Первый совет позволит.

Когда отгорели поминальные костры, прошла коронация и мама снова занялась своими цветами в саду, к нему на прием вдруг попросился один из поставщиков ралинов. Это был крепкий широкоплечий старик, он говорил спокойным голосом, почтительно, но без раболепства, и этим сразу понравился юному царю. И именно голос он вспомнил.

– Ты… ты… – Илтар запамятовал имя, но в голове всплыл образ дома в лесу, и девочка с мальчиком, живущие там, и слова отца: «Что бы ни случилось с тобой, этому человеку и его дому ты можешь доверять даже больше, чем себе самому».

– Вальтанас, – подсказал старик.

– Да. Вальтанас, – растрогался Илтар.

В детстве отец часто возил его в лесной дом, где было много собак, где можно было бегать по лесу, дразнить белок, лазить по деревьям, есть простую еду, и даже руками. Где были Ойра и Ярсун, такие похожие друг на друга и на него самого. Он делился с ними всеми своими нехитрыми тайнами и получал от них такую поддержку, какой никогда не могли ему дать ни отец, ни мать. Часто они прятались за ткацким станком Диланты, чтобы пошептаться, и даже придумали Тайный Орден Ткачей, играли, будто спасают мир от гнева богов и жестоких людей.

Почему они перестали с отцом там бывать? Он не знал. Он всегда робел перед отцом и никогда не решался беспокоить его по пустякам. А потом эти поездки забылись. И Ойра с Ярсуном забылись. И Вальтанас, и его дом.

– Я пришел, потому что того требует обычай, ралу, – сказал Вальтанас. – Я должен испросить у тебя разрешения и дальше выращивать солнечных собак, ралинов, для твоего дворца и храмов города.

– Да, да, конечно!

– Спасибо, ралу, – поклонился Вальтанас, и Илтару стало неловко. – И еще мне нужно обсудить с вами судьбу одного человека. Этот юноша вырос в моем доме, он добрый и умный, но, боюсь, жизнь в лесном доме не для него, а в городе ему может быть опасно… – Вальтанас кашлянул и вопросительно посмотрел на Илтара, но тот не понимал, о чем идет речь. – Мне трудно удержать молодого парня взаперти, ему нужно дело. С девочками проще…

– Значит, Ойра и Ярсун еще с вами?

Вальтанас улыбнулся:

– Рад, что ты их помнишь, ралу.

– Я подыщу Ярсуну работу. Об этом не беспокойся.

Вальтанас поклонился, и Илтар машинально поклонился в ответ.

И все было хорошо. Он учился царствовать под бдительным взглядом Первого совета, время от времени тайком наведывался в лесной дом, а почему тайком, и сам не понимал, он устроил Ярсуна работать на маяке Четырех китов и вообразил, что влюблен в Ойру.

Это был горький день. Даже сейчас, спустя много лет, он чувствовал во рту ту же горечь. Он попросил у Вальтанаса и Диланты руки их дочери, и Вальтанас, кусая губы, сказал ему, кем на самом деле были Ярсун и Ойра и почему росли в лесном доме, вдали от чужих глаз. Его братом и сестрой.

Его отец, всегда такой строгий и сдержанный царь Тиарос, нарушил закон, у него были незаконнорожденные дети, и сколько – никто не знает, да разве же ты сам не видишь, ралу, как вы похожи.

Теперь он видел.

Теперь он понял все ссоры между родителями, мамино презрение к мужу и то, как она быстро утешилась после его смерти. Илтар убежал из дома Вальтанаса, пораженный в самое сердце. Всю жизнь отец учил его чтить закон – и он ни разу не ослушался, делал, что велели. А теперь… теперь…

Юный царь Альтиды два дня бродил по лесу, кружил, как обезумевший снежный волк. Чтобы чем-то занять руки и отдохнуть от терзавших его мыслей, он собирал травы – его мать была из Лесного предела, она знала каждую травинку и его учила в детстве, пока отец не сказал, что не мужское это дело, но Илтар и сам интуитивно чувствовал их, понимал. А на третий день он встретил в лесу девушку в странном платье, замерзшую, уставшую, у нее болела рука, она говорила на незнакомом языке и все повторяла какое-то слово, значения которого он не знал.

Он отвел ее к Вальтанасу. И она стала его судьбой. Женщина, которая все изменила. Открыла ему другой мир, сделала Травником, подарила троих самых прекрасных детей и любила, любила его, несмотря ни на что.

И дом Вальтанаса стал другим вместе с Артемис, будто распахнул двери всем странникам мира, этим удивительным людям, приходящим из ниоткуда, но Эрисорусу всегда казалось – из легенд и сказок. Они все время кого-то спасали и говорили о войне, идущей где-то там, в их неведомых землях. Эрисорус был еще юн и пылок, он верил Артемис, верил странникам, верил, что война – это худшее, что может случиться. А сегодня он стоял напротив своей любимой дочери и своего народа за ее спиной и готов был махнуть рукой, отдать команду стрелять, если бы хоть один из них двинулся в сторону Золотого города.

«Мир несправедлив, – говорил отец, – но мы должны принимать его таким, каков он есть». Эрисорус дернул головой. Мир действительно несправедлив, но разве он должен быть таким?

В середине месяца гетваса море вынесло на берег несколько тел в звериных шкурах и намертво приклеенных к лицу деревянных масках. Народ быстро собрался поглазеть на диковинку Айрус, и, когда Эрисорус прибыл на берег по зову Первого совета, его колеснице пришлось протискиваться сквозь толпу.

Жители Золотого города не знали об урфах ничего, людская память не сохранила даже отголосков, но царь Альтиды и косул Первого совета Ашица переглянулись. И тот и другой по долгу службы учили историю очень хорошо. Правдивую историю, если такая вообще возможна. Зевак разогнали, утонувших урфов сожгли. Но как они оказались в море? Ведь вода – их заклятый враг.

– Они были в боевых масках, – сказал Ашица. – И многие из них ранены.

Эрисорус кивнул. Всю следующую неделю на берег то тут, то там море выбрасывало тела, тревожа людей. А потом Ашица доложил об армии, что перешла Арулу – большую реку, которая отделяла земли Золотого города от пределов, – и приближается со стороны Суульских холмов. И это не урфы.

Эрисорус погладил прозрачный камень Тимирера в царском венце и вспомнил, как его любимая дочь, его Лита, сидела верхом на странном диком звере, одна посреди поля, напротив огромного войска. Она держала спину ровно, а ее зверь спокойно нюхал траву, равнодушный ко всему происходящему. И все, что он, отец, смог, – это обвинить ее в слабости! Ту, что сильнее его, ту, что, судя по всему, победила урфов.

Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, восемнадцатый царь Альтиды из рода Аскера, отодвинул от себя подушечку с лежащим на ней царским венцом. Он уходит. И сына уводит с собой. Он больше не царь, теперь он просто странник. Воля, кибитка, скитания. Можно спрятаться в Суэке или еще дальше, в тех землях, куда дорогу знает только Артемис, откуда приходит к ним Севруджи… Снова быть с ней, засыпать и просыпаться рядом, смотреть, как взрослеет Кассиона. Позволить Фиорту выбирать судьбу, залечивать свои раны. И только Лита… Простит ли она его? Позволит ли найти себя и быть рядом? Согласится снова стать его дочерью? Эрисорус вдруг подумал, что все сложилось бы иначе, если бы они сразу рассказали Лите, кто она на самом деле, и запретили приближаться к Золотому городу не просто так, а объяснив, почему это опасно. Всего-то и надо было – сказать правду.

Он закрыл глаза, представив, какой хаос начнется в стране. Первый совет, с его интригами и любовью переписывать законы под себя, амбициозные наследники древних родов, правители соседних стран – все набросятся на Альтиду, его Альтиду, лакомый кусок этого прекрасного, прекрасного мира. Будут ли его искать, чтобы вернуть? Он мучительно стиснул зубы и вцепился в столешницу.

В дверь постучали.

Эрисорус выпрямился.

– Светлейший ралу, к вам просится какой-то человек. Третий день не уходит. Говорит, что это касается вашей дочери. Мы обыскали его, ралу, он пришел безоружным.

– Пусть войдет.

Храм в разрушенном городе

Лита решила идти на север, чтобы добраться до Арыцкого перевала, обойдя Лесной предел. Она боялась встретить кого-то из своей армии, но больше всего она боялась встретить Лангура. Невозможно было рассказать ему, что произошло там, на поле. Невозможно было объяснить свой выбор.

Перед рекой она остановилась, слезла с дуга. Гадко оставлять его здесь, но как переправиться вместе с ним, она не знала: на берегу не было ни одного плота, да это и понятно, ведь люди пределов ушли на тот берег. Хорошо хоть, веревочную переправу не сняли.

Лита погладила по голове Ночного Ветра, прошептала:

– Прости, что заставила тебя участвовать в этом. Прости, что оставляю здесь. Не знаю, водятся ли тут дуги, но вдруг ты сможешь найти семью?

Она еще раз погладила его, поправила заплечный мешок, лук и колчан и ступила на натянутую веревку. Ночной Ветер что-то фыркнул ей вслед. Лита не обернулась. Нижняя веревка провисла и ушла в воду под ее весом. Лита старалась не смотреть вниз, на быстрое течение, сосредоточилась на руках. Вроде бы и не страшно упасть в воду, пусть река несет ее подальше отсюда, но было жалко книгу, которая, конечно, намокнет и испортится. Лита была уже на середине реки, когда Ночной Ветер зашел в воду и поплыл следом. И когда она спустилась с веревки на другом берегу, дуг обдал ее холодными брызгами, отряхиваясь. Она неожиданно рассмеялась и тут же смолкла.

Лита пошла вверх по реке, а потом повернула на восток, к горам. Ночной Ветер фыркнул и убежал по тропе, наверное почуяв близость родных мест. Она снова осталась одна. Днем пряталась на деревьях и в брошенных рысьих логовах. Мерзла и скучала по Солке. В сумерках подходила к деревням, пряталась за деревьями, наблюдала за вроде бы мирной жизнью.

Это было даже странно – как быстро все они вернулись к своим обычным делам, стали прежними. Или это только так кажется? Ведь она не могла слышать, о чем говорят мужчины, собираясь вечерами группами посреди улицы, о чем плачут на своих кухнях женщины…

Она гадала, где сейчас Харза и Глен с Рией. И почему-то ей казалось, что они остались с Лангуром. Еле видная тропинка начала взбираться вверх, и Лита, вспомнив родные холмы, решила подняться хотя бы ненадолго.

Она не сразу узнала это место, не сразу вспомнила, что уже была здесь, только с другого края, но когда ровный сильный ветер, качнув увядшие травы, подул ей в лицо, она поняла, что ноги принесли ее на тималу – здесь Лангур учил ее стрелять из лука. Когда-то давно. Она сжала свой лук, висевший на плече, всхлипнула, бросилась бежать, а потом кубарем скатилась вниз. И оказалась в заброшенном городе.

Уже темнело, и она отыскала храм Тимирера, устроилась у алтаря. Крыша рухнула под натиском времени и дождей, в провале сияли две крупные звезды. Лита положила рядом лук и колчан, флейту. Порылась в заплечном мешке, нашарила горсть лесных орехов, что собрала еще вчера. Половину положила на алтарь, другую расколола и съела. Нащупала в мешке сверток – тот самый, что дал ей Фиорт, уходя с поля несостоявшейся битвы, – и удивилась, что за все эти дни ни разу о нем не вспомнила. Развернула.

Это был прекраснейший лумнийский платок – тончайший шелк ярко-голубого цвета с нежно-зелеными и белыми цветами, а еще – письмо. Но и не вскрывая его, Лита поняла, что это подарок Алоики. В первую секунду она хотела зашвырнуть платок куда подальше, но потом подумала, что это больше похоже на мольбу о прощении и что в итоге именно встреча с Алоикой привела ее сюда, в этот тайный храм, разбила ее жизнь, сделала ее и светлейшей ралу, и Тимирилис. Нет, этот дар нельзя ни забыть, ни выбросить, она будет носить его на плечах и помнить.

Лита достала из мешка книгу, оставленную ей таинственной старухой. Зачем-то погладила. «Стратегия битвы»? Ха, теперь ей не нужны никакие битвы, никакая война. С урфами справятся и без нее, а она… Куда ей идти? Не может же она прятаться у мамы всю жизнь! Переплыть море, податься в Суэк или Лумис, уплыть еще дальше, где совсем незнакомые страны… Но ее земля здесь, она любит Альтиду, она не хочет ее покидать. На секунду ей представилась жизнь, которая могла бы быть, не поверь она старухе, не внемли мольбе брата, не пойди на Золотой город: она бы осталась в Лесном пределе, вышла бы замуж за Лангура, родила бы ему сына и дочь, а может, еще и еще. Он бы плотничал, она бы врачевала. Они были бы счастливы.

«Первый совет нашел бы меня. Ашица не успокоится, пока меня не убьет». Она достала арбалетный болт, покачала его в руке. Тяжелый. Если бы стрелок не промахнулся… Она отложила болт и раскрыла книгу.

Страницы были абсолютно чисты. Лита подумала, что от усталости глаза ее не видят слов и схем, которые успела выучить чуть ли не наизусть, а может, она уснула и это просто сон. «Что ж, тем лучше. Я ничего не хочу больше слышать о войне».

Она проснулась от раската голоса огромного, как самая большая в мире гора:

– Ага! Вот и ты!

Лита ни разу в жизни не встречала Дота, но узнала его тут же. Она вскочила, поклонилась и встала на одно колено. Дот – очень сердитый бог, надо сразу оказать ему почтение. «Что он любит? – метались мысли у нее в голове. – Камни и оружие, да, он любит оружие». Она схватила лук и протянула его Доту. И только подумала: «Это Лангур сделал мне. Лучше бы я отдала ему мамин браслет с камнями богов». Но было поздно: то, что предложено богу, назад не вернешь. «Видно, моя судьба – делать неправильный выбор». Она склонила голову еще ниже и не увидела, как в храм вбежала девочка, только услышала ее легкий шаг, а потом заговорил Дот.

Возлюбленная Тимирера

Си закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть. Уже который день она сидит в этом храме и читает, читает, читает. Добрые жрицы приносят ей скудную еду и воду, робко улыбаются и неслышно исчезают в переходах храма. Как они смогли уберечь его от разрушений? Сохранить библиотеку? Горстка женщин, передающих свое служение по наследству. Си уже выяснила у самой молодой, что каждая из них в определенное время уходит в деревни, разбросанные по лесу, притворяется обычной девушкой, скитающейся по стране в поисках лучшей жизни, очаровывает самого здорового парня в деревне, соблазняет, а потом исчезает. Возвращается в свой храм. И если через девять месяцев рождается девочка, то она станет жрицей, ну а если мальчик – его подбросят на порог отцу. Си передернула плечами. Ну и страна, ну и обычаи.

– Просто мы должны хранить в тайне этот храм.

– Почему?

– Потому что только здесь остались документы и книги довоенной поры. Все остальные уничтожены.

– Так разве это не большая ценность? Разве не будут вас носить на руках за то, что вы поделились знанием?

Молодая жрица пожала плечами. Она была пухленькая, хорошенькая, гладила то и дело свой округлый живот. Си казалось, что она по-настоящему любила отца своего ребенка, взгляд ее заволакивало, когда она рассказывала о нем. Как же она расстанется с малышом, если родится мальчик?

– Боги прогневаются, если мы откроем нашу тайну. Все эти бумаги – большой секрет.

– Мне же вы открыли, – улыбнулась Си.

– Ну, знаешь! Сам Дот, сын Геты, принес тебя на руках! Разве мы могли отказать ему?

Си улыбнулась, вспомнив, как она оказалась здесь.

Когда там, в далеком Атунском лесу, Джангли раскрыл над ней свою клыкастую пасть, Тшула бросилась ему наперерез и закричала:

– Не тронь ее, она пряха!

– Пряха?! – проревел Джангли. – Она украла книгу! Пряха не может красть книги! Зачем ей вообще книга, если она пряха?

– Да не пряха я! – крикнула Си.

– Тогда где моя книга?!

Тшула отступила в сторону. Си перевела дух.

– Джангли, послушай, да, я виновата, я не вернула книгу, я и не собиралась ее возвращать.

– Что-о-о-о?!

Джангли со всего маху сел на землю, устроив маленькое землетрясение. Похоже, услышанное не умещалось у него в голове.

– Я прибыла в Рилу с одной-единственной целью – найти книгу истин и завладеть ею. Для этого я обманом проникла в мастерскую Гуты, подружилась с Тайрин, отыскала вторую библиотеку, читала твои нудные книжки про грибы и камни…

– Я съем тебя, – грустно сказал Джангли.

– Ну съешь, – пожала плечами Си и увидела, что Тшула улыбнулась. – Будто это вернет тебе книгу.

– Не вернет, но ты будешь наказана.

– Мне вообще-то будет все равно. – Даже сейчас, вспоминая, Си удивлялась, как ей удалось сказать это так равнодушно. – Мертвые не чувствуют и не боятся.

Тогда Джангли беспомощно посмотрел на Тшулу.

– Что мне с ней делать?

– Простить, – улыбнулась та. – Или пусть она даст тебе что-нибудь взамен.

– И что же? Что такого она может мне дать? – проворчал Джангли.

– Обещание.

– Обещание? – они спросили это с Джангли хором, переглянулись и тут же отвернулись друг от друга.

Си стало по-настоящему страшно, она чувствовала, что ее затягивают в какие-то сети, из которых выбраться будет еще труднее. Впрочем, пусть. Главное сейчас – не быть проглоченной Джангли. Тшула повернулась к ней.

– Ты пообещаешь, – сказала она, – отправиться туда, где сможешь отыскать и остановить старую пряху.

Си хотела было сказать, что и так собиралась искать старую пряху… И при чем тут вообще Джангли?

– Ну а мне от этого какая радость? – проворчал Джангли.

– У той пряхи есть своя книга истин. Си отыщет ее, заберет и вернет тебе взамен украденной.

«Вот уж спасибо, помогла», – подумала тогда Си, но вслух быстро сказала:

– Идет.

Еще одна книга истин! Если о ней узнает Алехин, он в любом случае отправит ее искать, так почему бы не убить двух зайцев сразу?

– Ладно уж, – вздохнул Джангли. – Но смотри, теперь я глаз с тебя не спущу!

– А можешь тогда перенести меня к озеру Тун?

Джангли захохотал. С ближайших деревьев посыпались шишки, одна ударила Тшулу по плечу, но та лишь улыбнулась.

– Ты очень дерзкая, – сказал Джангли, отсмеявшись. – Совсем как Тайрин. А я люблю Тайрин. Ладно уж, забирайся. Я донесу тебя до озера Тун, хоть и не стоит так часто нырять в него, девочка, скоро у тебя на руках места пустого не останется. А по дороге мы заглянем на перевал Чок. Уверен, Тайрин захочет тебя обнять, а заодно узнать, куда ты пропала тогда…

Си вздохнула, посмотрела на Тшулу. Та светло улыбнулась:

– Возвращайся, как закончишь со всеми делами. Моя прялка ждет тебя.

И они отправились с Джангли в путь. Сидеть у него на плече было не очень-то удобно, но он рассказывал ей разные истории и даже виду не подавал, что собирался ее съесть. После перевала Чок, где они и правда тепло обнялись с Тайрин (чем, кажется, расстроили Джангли), ставшей прежней – рыжей и стремительной, он в два дня перенес ее к озеру Тун и, хотя Си уверяла, что дальше справится сама, лишь пальцем погрозил и нырнул вместе с ней.

А вынырнули они уже здесь – в древних лесах, рядом с разрушенным городом. Долго бродили по развалинам, заросшим молодыми деревьями и травой, не понимая, что им тут искать и почему озеро Тун выбросило их сюда, пока не забрели в заброшенный храм. Было раннее утро, и у алтаря они увидели женщину в черном. Она вскочила на ноги, испуганно вскрикнула, выронив какие-то булочки, которые то ли собрала с алтаря, то ли, наоборот, хотела положить. Женщина была беременной. Из-за колонн вышли еще пять женщин в поношенных темных одеждах.

Си часто думала теперь, что без Джангли ее бы просто убили. Наверняка они так и делают с непрошеными гостями. Но они приняли Джангли за божество и преклонили колена. Он тут же смутился, исчез в лесу и больше не показывался. Зато Си, как только сказала, что ищет старую пряху из Суэка, получила доступ к главному сокровищу этого разрушенного города – библиотеке старинных книг и документов.

Библиотека и комнаты, где жили жрицы, находились под землей, в подвальном этаже храма. Город был разрушен во времена Войны четырех городов, то есть почти два века назад, но храм выстоял, потому что жрицы непонятно какого бога поклялись тогда, на развалинах, остаться здесь и заботиться о нем, как смогут. Это была удивительная история противостояния горстки фанатичных жриц и природы, которая наступала на город, дробя корнями деревьев стены, колодцы, разрушая старую жизнь, чтобы дать место новой – молодой лес вставал на месте большого и когда-то богатого города.

– Как же вы живете, что едите? – Си с трудом могла поверить, что можно выжить в таких условиях.

– Что боги дадут, – пожала плечами Пятая (настоящих имен у них не было, а порядковый номер означал, что она родилась пятой по счету в своем роду, который велся, как поняла Си, от начала Войны четырех городов), та самая молоденькая беременная, которую они спугнули у алтаря. Оказывается, из ближайшей деревни приходили в этот храм до сих пор, оставляли мелкие монетки и хлеб, а иногда и мясо. – В последнее время больше приносить стали, – радовалась Пятая. – Это потому что война.

– Война?

– Ну да, где-то идет. Не знаю с кем. Но мужчин в деревне почти не осталось, а молитвы у женщин одни и те же: пусть только вернется домой живым…

Она хихикнула.

Си подумала, что это подлость какая-то – забирать с алтаря то, что предназначено богам, да еще и хихикать над молитвами тех, кто тебя кормит, но промолчала. Библиотека храма была бесценна, а ей во что бы то ни стало надо разобраться с этой сбрендившей пряхой. И если озеро Тун вынесло ее на Альтиду, значит, начало истории надо искать здесь. Хорошо хоть, что в Школе их учат, как начать говорить на любом языке, и переводчик никому из учеников ШДиМ не нужен, а то толку бы от всех ее усилий…

Си снова уткнулась в свитки. Разбирать альтийский язык полуторавековой давности было непросто.

…тогда Дариласмин увидел ход облаков и предрек: «Будет горе великое и большая война, и тот, кто выйдет живым из всех сражений, станет самым несчастным на земле, ибо много возомнит о себе такого, чего боги ему не предначертали»…

Вдруг в коридоре раздался шум, и в комнату вбежала Пятая. Свеча от ее шага погасла, Си сердито скрежетнула стулом.

– Тш-ш-ш-ш! – прошипела Пятая. – Человек в храме.

Си вздохнула. Теперь надо ждать, пока тот, кто пришел помолиться богам, уйдет. Жрицы тщательно охраняли свои тайны. Си вышла в коридор: сидеть в библиотеке в темноте и молчании было неуютно. Пятая неслышно кралась за ней. Си вдруг захотелось выйти и посмотреть, кто же там пришел, как выглядит, послушать, чего просит. Пятая говорила, что они часто так развлекаются: слушают чужие молитвы. И хотя раньше Си коробило от мысли, что кто-то подслушивает самое сокровенное, сейчас ей тоже захотелось взглянуть на ту, что пришла. «С чего я взяла, что это она? Ах, ну да, все мужчины на неведомой войне…»

Она на ощупь прошла темным коридором, вспомнив тайную библиотеку Рилы, Тайрин, их блуждания среди пыльных книг… И будто в ответ на ее мысли раздался радостный громовой вопль:

– Ага! Вот и ты!

Голос Джангли ни с каким другим не спутаешь, и Си, замерев на мгновение, бросилась наверх. Путь ей преградила одна из жриц, шикнула:

– Туда нельзя!

– Пустите, там… – Из головы у нее вылетело, как же они называли тут Джангли, так что она не стала договаривать, просто оттолкнула жрицу с дороги. Кто бы там ни был, Джангли может до смерти напугать кого угодно.

Кого угодно, да. Си помнила, какой ужас охватил ее саму, когда огромная лапа сунула ее в карман пальто. А ведь она уже два года проучилась в ШДиМ! Но эта… эта девочка, едва ли старше самой Си, если и была испугана, то ничем себя не выдала. Она стояла на одном колене, опустив голову и держа на вытянутых руках лук с колчаном. Она что-то лепетала. Си огляделась.

– Я здесь, – буркнул Джангли, и Си задрала голову. Лицо Джангли виднелось в прорехе крыши. Локтем он опирался на одну из балок. Видимо, хотел вытащить девочку из храма, поднять к глазам и рассмотреть, но передумал.

– Возьми мой боевой лук, о Дот, великий хранитель гор и скал, он прошел много битв, и это все, что у меня есть ценного. Кроме жизни, – услышала ее бормотание Си.

Джангли вдруг шмыгнул носом, смахнул слезу. Си приподняла бровь.

– Серьезно?

– Ну а что? Так трогательно, – сказал он.

Си закатила глаза:

– Ты испугал ее до смерти!

Она подошла к девочке, которая уже опустила лук и поднялась с колен. Смотрела на Си изумленно.

– Не бойся, пожалуйста, он ничего тебе не сделает. Он не ест людей, и вообще…

– Конечно, нет. Дот ест камни и рождает их вновь.

Джангли фыркнул. Птицы вспорхнули со стропил, покружились и снова уселись.

– Приятно, когда тебя принимают за божество… но лук твой мне ни к чему. Зато у тебя есть то, что мне и впрямь очень нужно.

Си удивилась тому, как бесстрашно девочка посмотрела на Джангли.

– Ты хочешь мамин браслет?

– Браслет? Нет, конечно, зачем мне эти побрякушки! Книгу! Я хочу твою книгу!

Девочка, кажется, не очень поняла, о чем говорит Джангли. Потом вроде бы вспомнила, полезла в какой-то мешок, что валялся у алтаря. Си смотрела на нее во все глаза: неужели у обычной девчонки на этой дикой земле есть книга истин? Но откуда? И почему она с таким облегчением выдохнула? Неужели ей совсем не жалко отдать ее Джангли? Может, это совсем не книга истин? Но Си узнала ее сразу, стоило девочке достать книгу из мешка.

Девочка с видимым облегчением протянула ее Джангли. Ни один мускул на дрогнул на ее лице, когда огромная ручища поползла к ней.

– Можно мне? – Си поспешно взяла книгу из ее рук и развернулась к Джангли. – Возвращаю тебе долг, о верный страж библиотеки!

Тот ухмыльнулся, почему-то напомнив ей Кирилла, взял книгу и клацнул зубами так, что черные жрицы бросились наутек – бесшумно, но стремительно. Девочка осталась на месте.

– Как тебя зовут? – спросила Си. Вот это выдержка! Не девочка, а воин из легенд!

– Тимирилис Литари Артемис Флон Аскера, – ответила та устало, огляделась. – А ты кто? И эти в черном? Из какого вы предела, из какой деревни?

Джангли нежно гладил книгу, перелистывая страницы, улыбался. Наконец спросил:

– А что было написано в ней, когда ты только взяла ее в руки?

– «Стратегия битвы».

– О! «Стратегия битвы»! Я смотрю, у тебя и оружие есть.

Он засмеялся, опять вспугнув птиц. Си покачала головой, спросила:

– А откуда у тебя эта книга, Тимирилис… Флон… прости, твое имя слишком длинное. Но очень красивое!

– Ты можешь называть меня Литари. Книгу мне подарили.

– Кто?

– Старуха какая-то. Я ее не знаю.

– Ясно. Тебе, кажется, надо поесть и отдохнуть. Пойдем.

Девочка с именем длиннее дня подумала немного и кивнула. Си повела ее к себе в келью. Надо выяснить, что это за старуха, но так, чтобы храбрая девочка ничего не заподозрила.

Жрицы шептались, глядя на Тимирилис Литари Артемис Флон Аскера (вот, она запомнила!), встревоженные, как птицы, и стали будто еще чернее от этих перешептываний. Девочка, не пожелавшая владеть книгой истин, не знавшая ей цену, не боявшаяся Джангли-Дота, тревожила и жриц, и Си. И та не собиралась отпускать ее так просто. Несмотря на знаки Пятой и гневные взгляды Третьей, она повела девочку в свою келью, дала ей умыться и переодеться (добрая Пятая одолжила Си целых два черных платья, но та надевала их, только когда стирала и сушила свое), накормила грибной похлебкой, которую по ее просьбе принесла Девятая. А потом пришла главная жрица, которую все здесь звали Первой, хоть это и нарушало логику их имен (если, конечно, Си правильно поняла объяснения Пятой), и попросила Си пойти с ней. Си улыбнулась Тимирилис-как-ее-там-дальше и пошла за Первой, предчувствуя неприятный разговор.

Который оказался еще неприятнее, чем она могла предположить.

– Прости, о возлюбленная Дота, – сказала Первая, едва они вышли в темный коридор из кельи Си. – Но девочку, проникшую в нашу тайну, нам придется отправить на Верхние луга. Она узнала о нас и не может больше ходить по владениям Геты.

Си быстро перевела на обычный язык все эти иносказания и ответила:

– Нет. Вы не можете убить ее, ибо она и есть возлюбленная, только не Дота, а Тимирера, а я лишь слуга ее и ждала ее здесь, как велел мне Дот, сын Геты.

«И как я сама не запуталась? – подумала Си. – Ну, хоть не зря портила глаза в библиотеке».

Жрица помолчала, обдумывая. Потом спросила:

– Почему ты решила, что она возлюбленная Тимирера?

– А разве не слышала ты ее имени? Тимирилис – вот как зовут ее, разве не значит это… – «Что она с ним связана», – хотела сказать Си, потому что понятия не имела, что это имя значит, просто уловила созвучие, но Первая закончила за нее:

– «Зовущая ветер»… Так, стало быть, это она…

Первая круто развернулась и скрылась в темноте бесчисленных подвалов. Си смотрела ей вслед и не могла понять, спасла она бесстрашную девочку с книгой истин или приблизила ее смерть.

Жрицы тайного храма

Лита переоделась в черное платье жриц и села на узкий топчан. Девочка по имени Си не возвращалась, Дот тоже больше не тревожил их. Лита испытала огромное облегчение, когда отдала ему книгу, но главное – ей было радостно, что и лук Лангура, и мамин браслет остались с ней. «Передохну тут немного и двинусь к Арыцкому перевалу, пока не наступила зима», – подумала она.

Дверь приоткрылась без стука. Зашла молодая девушка в черном, конечно же, платье – других здесь не было. У нее был большой круглый живот, и Лита ясно видела, что рожать ей недели через две, что будет мальчик, хорошенький, но маленький и болезненный.

– Тебе надо получше питаться и почаще бывать на воздухе, – выпалила она, не успев подумать, что лучше бы ей не давать советы в незнакомом месте.

Девушка глупо хихикнула и сказала:

– Тебя Первая зовет. Пойдем, я провожу.

Лита поднялась нехотя: она согрелась, ее тянуло в сон. Но она вспомнила Глена и подумала, что бы он сказал, если бы она уснула в незнакомом месте среди непонятно как настроенных людей. Они вышли в коридор, темный и холодный. Беременная девушка приложила палец к губам, призывая к тишине. То ли в коридорах нельзя было разговаривать, то ли ее ведут к Первой тайком. У Литы нехорошо засосало под ложечкой. В какой-то момент на перекрестке двух коридоров девушка замешкалась, Лита оказалась впереди, и тут же ее втолкнули в узкую длинную комнату. Дверь за ней закрылась.

Комнату освещали четыре факела, воткнутые в стены низко, на уровне плеч, и от этого тени казались устрашающе громоздкими, но ей ли бояться теней? К ней приблизилась женщина. Невысокая, худая, она ничем не отличалась от жриц этого тайного храма, но что-то такое было у нее в лице, что Лита поняла: это и есть Первая.

– Я жрица всех богов, имя мне – Первая, а как зовут тебя?

Лита подумала. Что ей ответить? Назови она свое настоящее имя, что будет с ней? Служат ли эти жрицы Первому совету, или никто в целом свете не знает о них? Даже Лесной предел! Или знает? Она вспомнила, как спросила о храме у Лангура и как он неохотно ответил: мол, женщины приходят сюда, молятся… Тогда она подумала, что ему было стыдно, что они не могут восстановить храм. Потом она узнала об исчезающих бесследно, что соблазняют мужчин. Так, может, на самом деле все знают, где они прячутся, но почему-то делают вид, что нет? Может, все это с самого начала было просто подстроено, чтобы взвалить на нее еще большую вину и уничтожить уже навсегда на том поле, на глазах у всех? Может, и пределы в сговоре с Первым советом, поэтому так легко и пошли за ней (не мужчиной, не воином, даже не взрослой!), а она нарушила их план, прогнала свое войско, опять сбежала и вот теперь должна ответить неизвестно кому на такой простой вопрос: как тебя зовут?

«Нет, – остановила себя Лита. – Я не могу не верить Лангуру. Если не ему, то мне просто некому больше верить». И сказала:

– Меня зовут Лита.

– Возлюбленная Дота сказала, что тебя зовут Тимирилис – Зовущая Ветер.

«О Тимирер!»

– Да, иногда меня зовут и так.

– Это ты развязала войну, на которую ушли все мужчины из окрестных деревень?

– И они вернулись с победой.

«Я умею драться. Если бы они хотели меня убить, то, наверное, связали бы», – подумала Лита и решила, что пришло время наступления:

– Кто вы такие? Почему скрываетесь от людей лесов и озер? Какому богу служите?

Ей было странно после стольких скитаний, когда, казалось, жизнь ушла из нее вместе с Лангуром и остальными людьми, которых она могла назвать друзьями, когда мысль о еде была противна, но есть все равно хотелось, когда не знаешь, куда идти и что говорить, – именно сейчас, под землей, в свете факелов, почувствовать, что не готова расстаться со своей странной жизнью вот так, просто потому, что этого захотела женщина в черном, ворующая корки хлеба с алтаря заброшенного храма, которые положили туда добрые верующие окрестных деревень.

– Отвечайте же! – голос ее прозвучал в меру звонко и властно. Как-никак она командовала армией.

– Так ты и правда царевна? Люди в деревне не врут? – жрица подошла поближе. – Новая царевна, пришедшая в темные времена на смену той, первой.

– Какой первой?

– О, ты не знаешь? – нарочито удивилась жрица и подошла еще ближе. – Здесь у нас огромная библиотека: все, что удалось спасти в пожарах Войны четырех городов. Мы вынесли из огня, спасли, сберегли, хоть это было и непросто. Зато здесь, на этих свитках, хранится истинная история Альтиды, а не та, что выдумал для вас Первый совет.

– Первый совет? – Лита сделала усилие, чтобы не отступить, но жрица подошла слишком близко, это было неприятно, она дышала ей прямо в лицо, и Лита сделала крохотный шажок назад. Жрица усмехнулась. Выдернула факел из крепления в стене, сказала:

– Иди за мной.

Они шли темными сухими коридорами, и Лита удивлялась, как жрица ориентируется здесь, не удержалась, спросила ее напрямик.

– Я родилась и выросла тут, – ответила та. – И моя мать, и мать моей матери. Эти коридоры – мой дом, – ответила жрица, и Лита невольно содрогнулась.

Ее домом были лес и холмы, полные света и ветра, а потом – прекрасный дворец, а потом – душистый шалаш в добром лесу. А тут – темные коридоры и разрушенный город над ними.

Наконец они вышли наверх – в храм. День, наверное, клонился к вечеру, рыжие отсветы солнца ложились на стену сквозь дыру в крыше. Первая подошла именно к этой стене, провела факелом вдоль фрески, которая на удивление хорошо сохранилась. Факел был не нужен, дневного света хватало, чтобы рассмотреть сюжет: пятеро богато одетых людей стояли в кругу, положив руки друг другу на плечи, но один из них этот круг разрывал, будто сделал шаг в сторону, опустил руки. Лицо его было печально, а за спиной вырастала огромная тень. Лита пригляделась и поняла, что этот пятый человек – женщина.

– Видишь? – сказала Первая. – Это сестра тех правителей, что развязали Войну четырех городов. Видишь, она против, она не хочет стоять в их кругу, она уходит, и бог защищает ее, стоит у нее за спиной.

– Что это за бог?

– Это очень древний бог, бог судьбы, рока, предназначения. Имени его никто не помнит, так он стар, но в его руках семь нитей нашего мира, он прядет время, он прядет небо и землю, судьбу – твою и мою, он сильнее всех других богов, потому что нити их жизней тоже в его руках.

– И Анилу… она служит ему?

– О, ты знаешь имя той, что разорвала круг! – воскликнула Первая, впиваясь в лицо Лите острым взглядом. – Откуда же? Возлюбленная Дота сказала тебе? Она тоже все читает и читает ее историю.

– Я… нет, я услышала песню о ней в Лесном пределе. Правда, она была о другом. О войне, которую Анилу развязала, поссорив между собой братьев.

Первая вспыхнула, и Лите показалось, что она готова ударить ее факелом по голове.

– Глупые людишки! – зашипела она. – Ничего не знают, ничего не помнят… Но ты! Ты должна знать об Анилу правду!

– Зачем? – устало спросила Лита. Она начинала догадываться, что правды на свете просто нет.

– Потому что ты – ее новое воплощение.

Лита смеялась так долго и так громко, что птицы улетели с насиженных мест на стропилах, а Дот заглянул в дыру в крыше, покачал головой и снова скрылся. Лита не могла остановиться, хотя уже понимала, что плачет, а не смеется, что Первая сначала шипела, потом молчала, потом отхлестала ее по щекам, а когда и это не помогло, потащила ее куда-то вниз, вниз, вниз, окунула в бочку с холоднющей водой и затолкнула в темную келью. Лита упала на узкий топчан и наконец затихла. От мокрых волос стало холодно. Она укрылась одеялом с головой и скоро заснула.

Потянулись какие-то странные дни. Лита плавала в молоке полусна и не могла заставить себя встать с постели. Ей приносили скудную еду, Си часто сидела на краю ее топчана, Лите казалось, что она все время листает книгу, ту самую, что оставила ей старуха, а она отдала ее Доту. Си что-то говорила ей, но Лита не могла разобрать слов. Наконец она догадалась, что просто заболела, что у нее сильный жар.

– Филирра, – прошептала она. – Немного филирры. И листья серебрянки…

Си кивнула, вскочила, убежала. Потом заходил кто-то еще. Поил ее отваром – горько-сладким, но Лита не узнала вкус филирры или серебрянки. Приходила и Первая. Смотрела странно, будто не верила, что можно взять и заболеть в этих стылых коридорах. Или она всерьез думала, что Лита – новое воплощение этой их Анилу? Потом Лита вспоминала старуху в темном плаще с золотой пряжкой-веретеном и стонала, стиснув зубы.

Однажды сквозь мглу в голове она услышала плач младенца и поняла, что Пятая родила, а она и не почувствовала – совсем. Спросила Си, когда та пришла: кого?

– Мальчика, – грустно сказала Си.

Но Лита подумала, что, может быть, мальчику будет лучше расти в деревне, на воле, чем девочке тут – в этих мрачных подземельях. По ночам ей чудились рыдания Пятой.

– Я хочу поговорить с Дотом, – прохрипела Лита однажды.

Си, сидевшая у ее кровати, встрепенулась.

– Он не сможет сюда прийти, он очень большой.

– Помоги мне встать и добраться до верхнего зала, – Лита села. Голова плыла, и тело не слушалось.

– Ох… Ты не сможешь и двух шагов сделать, ты же еле сидишь!

– Мне надо с ним поговорить. Помоги.

Си закутала ее в одеяло и потихоньку повела наверх. Она говорила что-то на ходу про то, что за месяц уже успела изучить все эти темные коридоры, а Лита ужаснулась: месяц! Неужели прошел целый месяц? Значит, уже зима… К маме будет трудно идти зимой.

– Еще немного, вот так, давай, – уговаривала Си.

Наконец они выбрались на поверхность, подошли к алтарю. В храме было очень холодно, но в прорехи крыши уже виднелось лицо Дота – бог гор ждал их.

– Мне надо с ним поговорить, – повторила Лита. Голос был колючим, чужим.

– Джангли! – крикнула Си. – Лита хочет с тобой…

Она не успела договорить, а рука Дота уже потянулась к ним, подхватила и понесла вверх. Лита не чувствовала ни страха, ни трепета, она еле удерживала себя здесь, в сознании.

Дот поднес их близко к глазам, поразглядывал Литу, поцокал языком, сказал тихо:

– Устала девочка…

– Она болеет.

– Ну да, ну да.

Лита нетерпеливо махнула рукой. Нет времени болтать, вдруг Рал испепелит ее изнутри совсем скоро и она не успеет узнать главное?

– Тебе нужна была книга, которую я хранила у себя, – проговорила она. – Зачем?

– Хмг… Хранила у себя? Разве это была не твоя книга?

– Нет. Не знаю. Мне дала ее одна старая женщина. Она была… не очень доброй, но очень несчастной и зачем-то оставила ее мне.

– Что за женщина? – живо спросила Си.

Лита пожала плечами.

– Ты не знаешь ее? А она похожа на…

Си порылась в своей сумке, которую везде таскала с собой и снимала только на ночь, и достала сложенный вчетверо лист бумаги. Лита развернула его и увидела портрет той старухи. Не то чтобы она очень хорошо помнила черты ее лица, но что-то было в ней такое, что не узнать невозможно. Она кивнула, возвращая листок. Си и Дот переглянулись.

– Вы тоже знаете ее, – поняла Лита. – Кто она?

Си и Дот опять переглянулись. Это раздражало Литу.

– Мы думаем, что это та самая Анилу, которую так чтут в этом храме.

– Анилу жила почти двести лет назад.

– Да… и тем не менее.

– Ладно, пусть, – голова у Литы раскалывалась, сосредоточиться было трудно. – Но зачем она приходила ко мне? Чего хотела?

– Она приходила к тебе? – Си подпрыгнула на ладони Дота, и он чуть сжал пальцы, чтобы та не упала.

– Да. Она… она хотела, чтобы я пошла войной на Золотой город.

– И ты пошла?

Лита поняла, что они же не знают ее истории, даже Дот не знает, хоть и бог, но у нее не было ни сил, ни желания рассказывать. Кажется, она узнала, что хотела, но легче не стало.

– Ей надо отдохнуть, – сказал Дот. – Уведи ее, а я соберу целебные травы.

– Жрицы дают ей какой-то отвар…

– Много они понимают, – фыркнул Дот и, опустив их на пол, скрылся.

Потихонечку Лита начала выкарабкиваться. Она перестала пить отвар, который приносила ей мрачная молчаливая жрица, но всегда пила тот, что делала по указанию Дота Си.

– Вообще-то его зовут Джангли, он из далеких земель, – сказала однажды Си. Лихорадка у Литы спа́ла, она уже могла сидеть, но все еще была очень слаба.

– Расскажи мне о них, – попросила она.

И Си стала рассказывать, что далеко за морем много-много разных стран, где другие боги, другие языки, другая еда, но люди… люди везде и всюду одинаковы. Их прервала Третья – совсем не старая, она еле ходила и говорила, что ждет смерти, как самого дорогого жениха. Она принесла им лепешек.

– Женщины деревень стали баловать Тимирера, все больше еды кладут на алтарь. Наверное, их мужчины вернулись с войны живыми, – прокряхтела она.

Зима

Черные жрицы жили неслышно.

Безмолвно молились, и Лита никак не могла понять, какому именно богу.

Молчаливо трудились, каждая на своем месте, безропотно и даже как-то равнодушно.

Их дети – три бледные девочки разного возраста – были тихи и послушны. Старух не было совсем, и Лита боялась спросить, как так получилось. Черные жрицы окружили себя молчанием, спрятались за ним, как урфы – за ралутовыми масками.

Молча, сцепив зубы, уходили они в деревни, чтобы продолжить свой затворнический род, возвращались тоже молча, только глаза или светились жаром, или, наоборот, были непроницаемы, как самые темные углы их подземных коридоров. За те два месяца, что Лита прожила здесь, она увидела четыре таких ухода и четыре возвращения. Все четыре вернулись пустыми, Лита видела это очень ясно, но другие – нет, и надеялись еще целый месяц. Лита вспомнила свой разговор с Лангуром после песни Верисы об Анилу, сжалось сердце: его возлюбленная тоже здесь, среди них, смогла ли она забеременеть от друга Лангура или так и вернулась в свой храм ни с чем?

Сжала губы – ее путь теперь тоже молчалив.

Зима выдалась злая. В заброшенном городе завывал ветер, в подземном городе стоял лютый холод. Черные одежды с непривычно длинными рукавами, скрывающими запястья, были неудобными и кусачими, но Лита быстро замерзала в своей легкой тунике, даже плащ не помогал. Она привыкла к новой одежде, только рукава мешали, и она все время их закатывала, чем выводила из себя Третью. Си же, наоборот, рукава одергивала, следила, чтобы они закрывали ладони чуть ли не до середины. То ли мерзла, то ли не хотела раздражать жриц.

Лита знала, что, по обычаю пределов, если ребенка забрали урфы, то вся одежда, которую он успел поносить, матери относят в храм заброшенного города, чтобы несчастная судьба не перекинулась вместе с одеждой на других детей. Черные жрицы собирали эти вещички, особенно радуясь пеленкам, распарывали их, красили в черный цвет отваром корней череты, шили из них себе платья, но вышивка детских оберегов проступала сквозь краску, и Лита, дотрагиваясь до них, каждый раз глотала невидимые слезы.

Лита думала о маме и Кассионе и надеялась, что храм, в который отправил их отец, не так суров. «Главная жрица в нем – сестра отца, она не обидит маму. А если она похожа на свою мать, на Митас, то не обидит вообще никого».

Жрицы разжигали огонь в каменных чашах и спали по пять человек в крохотных комнатках, чтобы не замерзнуть. Лита спала одна. Она опять простыла, начала кашлять, из носа текло. Тогда ей принесли еще одну чашу для огня. А однажды вечером со своим соломенным тюфяком пришла Си. Она приложила палец к губам и шепотом спросила:

– Можно к тебе? Я околею там одна.

Лита кивнула, подвинулась.

– Они считают нас с тобой… не знаю кем. В общем, им кажется, что мы не мерзнем.

Лита закашляла, кивнула.

– Куда ты шла? – спросила Си. – Ну, когда оказалась здесь.

– К маме. За Арыцкий перевал.

– Почему не уходишь?

– В горах сейчас очень тяжело. Ведь зима. Зимой Тимирер злится так сильно там, что Айрус застывает, превращается в такие шарики… Они… я не знаю, как объяснить, я сама не видела никогда, мне Флон рассказывала.

– Флон?

– Да. Это моя вечная. Она умерла, – проговорила Лита побыстрее. – Но она была из Горного предела, она сама видела этот замерший дождь.

– А, снег!

– Снег? Ты знаешь, что это такое? Это правда? Ты видела

его?

– Да, – засмеялась Си, – видела.

– Расскажи мне!

– Ну… он белый и холодный… Ох, нет, Лита, я не могу.

– Почему?

– Чтобы рассказать о чем-то таком, нужно его коснуться, провести рукой, или щеку подставить, или хоть ногой ступить. Самой почувствовать, понимаешь?

Лита кивнула:

– Но ты же трогала, ты чувствовала?

– Да, но это трудно пересказать, трудно передать такое знание другому… В мире много такого, что узнать можно только через свой опыт, никакие книги, никакие рассказы других людей тут не помогут.

Лита задумалась. Когда она читала хорошую книгу или слушала интересную историю, она видела все происходящее там, будто сама участвовала во всех событиях. Но от кого это зависит – от рассказчика или от нее самой? Она не знала.

Чтобы чем-то занять себя, Лита перебирала лекарственные травы, которые жрицы насобирали летом, но свалили в общую кучу, нимало не заботясь о том, что многие растения не очень дружат между собой. Лита тосковала.

Каждое утро, еще в темноте, она уходила на край тималу и играла на флейте. Она не разрешала себе сделать ни шагу в сторону Тауры, хотя больше всего на свете ей хотелось именно этого: узнать, как они там, все ли целы, не приходили ли урфы, Первый совет, не проклинают ли ее за то, что она не пустила их на смерть? Увидеть Лангура. Просто постоять рядом. Она играла и играла, пальцы немели от холода, голова начинала кружиться, Лита видела краем глаза, как светлеет полоска неба у горизонта, видела табун дугов на другом краю тималу, и ей казалось, что она узнаёт среди них Ночного Ветра.

Дни шли за днями, но Лита так и не смогла перейти тималу. Она боялась того, что увидит в Тауре. Вдруг он женился? Вдруг он счастлив там, без нее? Все они… А о ней забыли, будто ее и не было. Тоска наваливалась на нее и терзала, как снежный волк. Иногда она удивлялась, почему на теле не видно следов от ее зубов и царапин.

Жрицы наблюдали за ней молчаливо, но внимательно и будто чего-то ждали. Больше Первая не заводила разговоров об Анилу, но каждый вечер просила и Си, и Литу приходить на общую молитву, а там все песни были посвящены Анилу – как она была ребенком, как росла, насколько была умнее и справедливее братьев и как обижал ее своим невниманием отец. По сути, эта была та же история, что пела у костра Вериса, только будто рассказанная с другой стороны. Лита не знала, кому верить.

Она бродила по темным глухим коридорам, и ей слышался смех Анилу. Не той обиженной царевны, бросившей вызов отцу, братьям и закону, и не старухи, что подарила ей книгу и заронила зерно вседозволенности в душу, а маленькой девочки, которой она была до всего. Лита представляла, как она бегает по дворцу в Золотом городе, играет в салки с братьями, дразнит слуг, ласкает ралинов, среди которых у нее наверняка есть любимец. Как ей приходится сидеть на уроках одной, а братьев учат всех вместе, им весело, и она им завидует. Завидует их веселью и их дружбе. Кого из братьев она любила больше всего? Блистательного Гиора, мечтательного Пафидеса, веселого Румисора или добряка Катлона? Какие проделки они устраивали? Тогда – до Войны четырех городов, до победы Гиора, до Первого совета – царской семье можно было иметь сколько угодно детей. Наверное, царица любила свою единственную дочь. Почему ее любви не хватило, чтобы заставить Анилу остановиться? Почему она сделала то, что сделала? Что она хотела доказать и кому? Неужели зависть сильнее любви?

Лита пыталась представить, как выглядела Анилу: ее рост, цвет волос и глаз, но не могла – обожженное лицо старухи вставало перед ней. Тогда она гнала от себя эти думы. Зачем ей знать об Анилу, жившей давным-давно, сгинувшей во мгле времен? Что ей до нее? Она, Тимирилис Литари Артемис Флон Аскера, – потомок Гиора, она не связана с Анилу, она не хочет быть с ней связанной.

Си тоже всегда внимательно слушала истории о древней царевне и даже что-то записывала. Однажды Лита спросила ее, как она здесь оказалась и для чего. Си ответила не сразу, но вроде бы честно:

– Мне нужно узнать как можно больше об этой Анилу.

– Зачем?

– Мне кажется, от нее зависят многие жизни.

– Она жила давным-давно! Что от нее может зависеть?

– Как знать… – задумчиво ответила Си и вдруг спросила: – У вас есть бог Семипрях?

– Нет. У нас четыре бога: Рал и Айрус, Тимирер и Гета.

– И больше никого? А бог смерти? Такой, знаешь… карающий бог-злодей, которого все боятся?

Лита опешила. Подумав, она ответила:

– Не бывает бога, которого ты только боишься. Зачем он такой? Наши боги могут разгневаться и разрушить целый мир, но они же и дают ему жизнь. Разве не в этом смысл бога?

Си засмеялась.

– Да, пожалуй, ты права.

Тут Лита вспомнила разговор с Первой у фрески и рассказала Си о боге, который прядет нити времени и судьбы. Си слушала очень внимательно, а потом записала что-то на листах очень белой бумаги. И вдруг Лита поняла: черные жрицы верят только в одного бога – в этого бога судьбы, поэтому они так легко воруют еду с алтаря Тимирера, поэтому стерегут веками библиотеку в подвалах, ведь именно на этих рассыпающихся свитках и в пожелтевших книгах написано об Анилу, которая, видимо, верила в Семипряха всем сердцем, не зря на фреске он стоит за ее спиной. «Потому что ты – ее новое воплощение», – вспомнила она слова Первой.

– Мне нужно уйти отсюда, – сказала Лита.

– Когда?

Лита помолчала. В последний раз, когда она играла на тималу, ей показалось, что кто-то слушает ее. Не только ветер. Она замерла на мгновение, и нота затянулась, получилась щемящей, длящейся будто целую жизнь. А потом оборвалась. И Лита увидела мелькнувшее за деревьями черное платье. У жриц был какой-то план, они к чему-то готовились. Они хотят сделать ее одной из них, посвятить этому их страшному богу или превратить в Анилу… Не важно. Она не будет в этом участвовать.

– Как можно быстрее, – сказала она.

– Я попрошу Джангли, – кивнула Си. – Он отнесет тебя, куда скажешь.

Не то чтобы Лита не доверяла Си. Хотя и с чего бы ей верить незнакомой девчонке, которая зовет Дота странным именем Джангли и разговаривает с ним безо всякого почтения? Поэтому она сказала, что ей надо попасть в Озерный предел. Если Дот и правда перенесет ее туда в два шага, как обещала Си, то она сумеет спрятаться где-нибудь на берегу озера, а потом уйдет через Арыцкий перевал. Весна в этом году была ранняя, и Лита надеялась, что боги будут милостивы к ней. В первый день месяца есая, положив в заплечный мешок лишь флейту, пучок разных трав, арбалетный болт, флягу с водой и пару черствых лепешек, Лита уходила из тайного храма. На прощание Си неожиданно обняла ее и сказала:

– Знаешь, мне бы очень хотелось встретиться с тобой еще раз. Где-нибудь, когда-нибудь… Не забывай меня, ладно?

Лита серьезно кивнула и опять вспомнила Уну. Где она, что с ней, увидятся ли они еще? Джангли-Дот подхватил ее и поднял высоко-высоко. Был темный час перед рассветом, все жрицы спали.

– Ну? – прошептал Джангли-Дот. – Значит, к озерам?

– Да. Только… – Лита покусала губу. – Можешь сначала отнести меня в одно место тут, рядом? Я быстро.

Она должна сыграть на тималу в последний раз. И пусть это будет особенная песня.

И она была именно такой. Лита сама это почувствовала, а Джангли-Дот, сидевший на краю поляны, так и вовсе завсхлипывал. Лита удивленно опустила флейту.

– Как… как печально! – сказал он, вытирая рукавом поношенного пальто нос. И вдруг вынул из кармана книгу, протянул ей. – Забирай! Я же сразу знал, что она твоя, а мне чужого уж точно не надо!

– Мне она тоже не нужна, – пожала Лита плечами. – Я больше не буду сражаться. Никогда.

– Ты всю жизнь будешь сражаться, глупенькая, – шмыгнул носом Джангли-Дот. – Такая уж ты. Но теперь книга эта будет не про войну. Она будет про тебя.

Лита взяла протянутую книгу, просто потому, что нельзя отказать богу. Ладно. Пусть будет так. Ей и правда предстоит сражение, и опять за жизнь – на Арыцком перевале, наверное, дуют такие ветра и стоит такой лютый мороз, что никакой плащ из шерсти ралинов не поможет. Заплечный мешок ее почти пуст, пусть лежит хоть книга. Она убрала ее и флейту, поправила лук и колчан на плече, сказала:

– Озерный предел.

Джангли-Дот понюхал воздух, будто по запаху выбирал направление, и, усадив Литу на плечо, зашагал прочь с тималу. Лита разрешила себе оглянуться, но предрассветные сумерки не позволили увидеть ничего, кроме синего-синего света.

За Арыцкий перевал

Кто-то шел за ней. Шел осторожно, тайком. Лита чувствовала его присутствие уже не первый день. Джангли-Дот вынес ее точно к большому озеру и оставил. Лита напилась воды, побродила по сгоревшей и так и не отстроенной деревне и двинулась к горам. Шла она медленно, ночевать останавливалась рано. По вечерам, чтобы не тосковать, она оформляла гербарий. Она хотела сделать это еще в храме, но не нашла, куда можно было его сложить. А теперь у нее была книга. Лита брала нужную травку или цветок, вкладывала между страниц, прихватывала за стебель и листья ниткой, что стащила у черных жриц на всякий случай, и, окунув кончик тонкой ветки в сок растертых листьев потропинника, подписывала:

Мальпиг. Цветет в месяц ларил. Успокоительное, помогает от головных болей и нервной горячки.

Ахилия. Цветет в конце месяца дариона – начале месяца ларила. Останавливает кровь, помогает при воспалениях, резях в животе.

Филирра. Цветет в месяц ларил и до самого месяца паринаса. Снимает головные боли, помогает при лихорадке, при укусе змеи, при отравлении.

Радовалась, что у черных жриц оказалось так много трав и что она прихватила по одной. Это успокаивало ее, приводило в порядок мысли.

И на третий день поняла, что кто-то идет за ней. Иногда ее волной окатывал страх, но тут же отступал. «Я потеряла так много, – говорила она себе, – что уже все равно. Даже если меня прирежут в этих диких предгорьях – пусть. Может, это даже к лучшему».

Но тайное сопровождение изматывало, и однажды, дойдя до развилки, она шагнула в сторону, спряталась за деревом и, аккуратно сняв лук с плеча, положила его на мох. Потом достала арбалетный болт и обошла дерево так, чтобы тот, кто ее преследовал, оказался впереди. Он замер у развилки, оглянулся, выбрал левую дорогу. Лита с минуту разглядывала его: темный плащ с натянутым на голову капюшоном, меч у пояса – а потом прыгнула ему на спину, обхватила ногами талию, одной рукой сжала голову, а другой – приставила к горлу арбалетный болт.

– Кто ты такой и зачем идешь за мной?

Раздался вздох, слишком знакомый, чтобы его не узнать. Она опустила болт.

– Тимирилис…

Лита стекла по его спине на землю, уставилась на разношенные кожаные башмаки. Лангур присел рядом, заглянул ей в лицо. Лита не могла поднять на него глаз, ей казалось, что она расплачется, закричит, что у нее остановится сердце. А он просто смотрел и молчал. Наконец она выдавила:

– Как ты меня нашел?

– Встретил Ночного Ветра на тималу. А потом услышал твою флейту. Потом тебя унес Дот, и мне пришлось попотеть, чтобы отыскать его следы и догнать тебя.

– Зачем… зачем ты идешь за мной?

– Потому что я не могу с тобой расстаться, Тимирилис.

Лита помотала головой.

– Ты не понимаешь. Ничего не выйдет. Я все ломаю и порчу!

– А я починю. Все-таки я плотник. И вообще, все говорят, что у меня золотые руки.

– Лангур.

– Не надо, Тимирилис. Прошу тебя. Я пытался. Правда. Я пытался жить без тебя. Я помог всем вернуться в свои деревни. И мы укрепили каждую, поставили карульных. Я разговаривал с твоим отцом.

– Что?

Лангур вздохнул, помолчал, потом сказал так, будто меньше всего на свете ему бы хотелось об этом говорить, но вместе с тем он понимал, что сказать надо:

– Когда ты распустила армию и умчалась от нас, будто сам Тимирер нес тебя на своих крыльях, я отправился в город.

– Что? Ты с ума сошел? А если бы тебя узнали? Тебя бы убили!

– Никто не успел меня даже разглядеть, Тимирилис, не переживай, – усмехнулся Лангур.

Лита вспыхнула, отвела взгляд. Лангур взял ее за руку.

– Я не виню тебя, что ты обманула всех нас. Таура и другие старейшины долго злились, а уж как бушевал Харза! Но я понимаю: он твой отец.

Лита помотала головой: нет, Лангур все не так понял. Точнее, так, но не все.

– Я не обманывала, – прошептала она. – Я привела вас на бой, но…

Лита замолчала. Не расскажешь ведь про поле, залитое кровью погибших людей, ралинов. Она всегда чувствовала начало чьей-то жизни, угадывала беременность других женщин иногда даже раньше них самих. А тогда увидела смерть. Смерть, которой она одна была причиной. И чем тогда она лучше урфов и Первого совета? Лита не испугалась боя – она его не захотела. «Кто я такая, чтобы решать, быть Первому совету или нет? Кто дал мне право распоряжаться жизнями этих людей, их смертью? Почему я решила, что могу?» – вот что думала она тогда.

Но как объяснить это Лангуру? Она тряхнула головой.

– Как же ты решился пойти в город? Зачем?

– Мне нужно было поговорить с твоим отцом.

Лита не удержалась, ударила его кулаком в плечо:

– Что бы ты стал делать, если бы тебя арестовал Первый совет?

– Я бы бился с ними. Мне все равно – что они, что урфы.

Лита представила, как Лангур рубится на мечах с косулом Ашицей, и стало смешно. Она фыркнула. Лангур тоже улыбнулся.

– И? – спросила она.

– Я сумел встретиться и поговорить с царем Эрисорусом. Твой брат мне помог.

Лита быстро подняла голову, посмотрела на верхушки ралут.

– Он очень добрый, твой брат. И царь Эрисорус выслушал меня внимательно. Твой отец умный человек, Тимирилис, он видит своими глазами. Он сам возглавит поход против урфов.

– Он так сказал?

– Да.

Лита закрыла лицо руками. Ей хотелось и плакать, и смеяться, а больше всего – закричать на весь лес. Но вместо этого она спросила, открывая лицо:

– Почему ты не остался? Ну, чтобы сражаться против них.

– Я почти остался. Дождался, когда твой отец придет с армией в Лесной предел, и проводил его до Горного предела, рассказал про маски и про воду, познакомил с Гленом, – Лангур говорил ласково, будто успокаивал ребенка. – Я даже решил жениться, чтобы поскорее тебя забыть.

Она вскинула на него глаза, прищурилась. Лангур рассмеялся:

– Вот-вот! Сколько ни выбирал невесту, не смог найти ту, что смотрела бы на меня вот так.

И Лангур поцеловал ее в губы – легко и нежно.

– Я буду идти за тобой, куда бы ты ни отправилась, Тимирилис, хоть на обратную сторону мира, хоть на Верхние луга, хоть в логово морского властелина. Ты не сможешь меня прогнать.

Арыцкий перевал – ветер, холод и узкие тропы. Арыцкий перевал – горячие руки и молчание, которое нужнее слов. Лита трогала снег, нюхала его, лизала. Вот он какой – замерший дождь: колкий, острый, ни на что не похожий. Да, Си права: такое не объяснишь словами, если не потрогаешь, не почувствуешь. Это как с дружбой, как с любовью. Вот он – ее человек, чужой, но ставший самым главным и нужным в этом мире. Как это объяснить? Вечерами, спрятавшись от ветра в какой-нибудь пещере, а то и просто между валунов, они сидели в обнимку и разговаривали.

– Глен и Рия остались в Тауре. Все им рады, сама понимаешь.

– А Харза?

– Харза куда-то исчез. Я думаю, он пошел на войну с урфами, я видел, как он разговаривал с твоим отцом.

Лите стало тревожно. Да, Харза мог пойти воевать, Лита видела, что он чувствует себя в бою как рыба в воде. Но о чем они говорили с отцом? «Ойра», – толкнулось ее сердце. Конечно, он спрашивал о ней. Лита многое бы отдала сейчас за то, чтобы услышать их разговор.

– А мы? – спросила она. – Что будет с нами?

– Ты же идешь к маме…

– Да, но потом?

Лангур молчал, и Лита заговорила сбивчиво и торопливо:

– Есть много других стран: красивых, свободных, безопасных. Туда можно уплыть на корабле или…

– Я не хочу, Тимирилис. Я здесь родился, здесь моя земля. И потом, что мне делать там, в чужих землях?

– То же, что и здесь. Плотники нужны везде, – прошептала Лита, уже ругая себя, что завела этот разговор.

– Но мне не нужны чужие земли. И потом… если мы все уйдем, кто останется здесь? Кто будет чтить наших богов, собирать наши орехи, обнимать наши деревья? – хмыкнул он. – Я не хочу, чтобы урфы завладели всем, что я люблю.

– Мне страшно здесь.

– Мы победим их. И урфов, и Первый совет. Может быть, не сразу, но мы все равно победим. А пока я спрячу тебя.

– В мамином храме? Это значит, что я тебя больше не увижу: мужчинам туда вход запрещен.

– Нет. Все будет не так.

– А как?

Лангур помолчал.

– Однажды про нас с тобой сложат песню, Тимирилис, и Вериса будет рассказывать ее у костра своим внукам. Там будет про девочку, которая не боялась нарушать правила, если так подсказывало ей сердце, которая спасла многих людей и многим помогла родиться…

– И у которой был возлюбленный герой, самый сильный и прекрасный человек…

– И когда закончились их труды, потому что все враги были побеждены, они поселились в маленьком доме, который сами построили, среди лесов на берегу моря.

– И жили долго и счастливо?

– И жили долго и счастливо.

Они помолчали. Лангур поцеловал ее в макушку.

– Я хочу, чтобы так и было, Лангур.

– Так и будет, Тимирилис, так и будет.

Мама

Крохотная долина лежала между гор с заснеженными вершинами, будто в ладонях Геты, и храм Всех богов был вырублен в скале так, что, глядя на него, не сразу понимаешь, что видишь что-то созданное человеком, а не богами. Молчаливые горы сверкали снежными вершинам, но на поляне перед храмом уже цвели веснянки. Лита попробовала посчитать, сколько она не видела маму и Кассиону, получалось, что год и еще половину, ведь в прошлый раз она собирала веснянки в Лесном пределе. Наверное, Касс уже совсем большая, болтает без умолку…

Лангур остался ждать ее в ущелье – в долину этого храма мужчинам входить не разрешали. Так рассказывала ей Пенелас на уроках. Но Лангур попросил ее не волноваться за него и быть с мамой и сестрой, сколько понадобится. Он найдет теплую сухую пещеру, а родников и еды в лесу полно.

Лита пересекла поляну. К храму в скале вели бесконечные каменные ступени. Она положила лук и колчан на первой из них и начала подниматься. Она не знала, как встречают здесь незнакомцев, но пусть видят, что она пришла с миром. Никто ее не остановил, не окликнул, никто даже глаз не поднял на нее, хотя пара женщин убирала в храме, а во дворе кормила кур еще одна. Лита не стала их ни о чем спрашивать, зашла в храм. Он был разделен на четыре части – четыре квадрата, каждый был посвящен одному из богов. В центре – алтарь, на котором, как и у Вальтанаса в доме, стояли фигуры всех четырех. Лита усмехнулась: черные жрицы тоже называли свой храм храмом Всех богов, но служили по-настоящему только одному – неведомому и опасному Семипряху. Лита погладила фигурки Айрус, Геты, Рала и Тимирера, положила в центр алтаря камешек, подобранный на Арыцком перевале, – поблагодарила, что смогла добраться сюда.

У подножия лестницы и чуть в стороне стоял дом жриц, и Лита пошла туда. Солнце было в зените, слепило глаза. Сразу видно, что Рал живет тут, неподалеку. Дверь дома была не заперта, Лита зашла. В большие окна лился свет, отражался в витражах и круглых стеклянных подсвечниках, подвешенных на цепочках к потолку. Этот дом ничем не напоминал тоскливые коридоры храма черных жриц, он был ему противоположен, и Лита выдохнула с облегчением. Сама не замечая, она боялась, что мама с Кассионой живут в холоде и темноте. Но, похоже, боги (и царь Альтиды) любили этот храм, и он ни в чем не нуждался.

Дорогу ей преградила высокая женщина в белых одеждах, и Лита чуть не вскрикнула: «Ойра!» – но тут же поняла, что женщина старше, более грузная и суровая, чем Ойра.

– Кто ты, дитя? – спросила она, и голос ее был так похож на голос Митас, что Лита не сомневалась, кто перед ней, поэтому и ответила без страха:

– Я ищу Тессу, – и поспешила объяснить, увидев, как изменилось лицо ее тети: – Я ее дочь, мне нужна защита.

– В храме Всех богов любой ищущий найдет защиту, – с плохо скрываемым облегчением сказала женщина. – Так повелели боги. Пойдем.

Они прошли залитый солнцем коридор, и Лите все время казалось, что она движется в потоке света, будто Рал несет ее на своих ладонях. Остановились перед узкой резной дверью.

– Она ведь не ждет тебя?

– Нет.

– Позволь тогда мне войти первой.

Лита пожала плечами. Ей хотелось броситься маме на шею, но, пожалуй, для этого она слишком взрослая. И ведь придется все рассказать. Череду своих неповиновений, ошибок, поражений. «Но ведь и побед. Мы одолели урфов. И если отец и правда повел свою армию против них, то, значит, все не зря».

– Ну давай, иди же, – подтолкнули ее к двери.

Оказывается, можно броситься на шею, даже если ты уже совсем взрослый, очень взрослый. Можно обнимать, плакать, гладить по голове, что-то лепетать несвязное, а потом долго сидеть, держась за руки, и не сводить друг с друга глаз. Мама совсем не изменилась, только седая прядка пролегла ото лба к затылку, только синели под глазами легкие тени.

– Как ты здесь оказалась? Что случилось? Отец жив? Фиорт?

– Все живы, – поторопилась Лита ее успокоить и добавила тихо: – Ну, то есть… были живы, когда я их видела последний раз. Это было в гетвасе, два с лишним месяца назад.

Тесса поднесла к губам руки Литы, поцеловала ее пальцы, сказала:

– Ты стала такая взрослая!

– А где Кассиона? – спросила Лита быстро.

– Играет во дворе. Она целыми днями бегает там.

Лита выглянула в окно, выходящее во внутренний дворик, увидела играющую с котенком Кассиону.

– Ей хорошо здесь?

– Да. Но она скучает по дому, по лесу… и по тебе. Она скучает по той жизни, все спрашивает, когда мы вернемся домой.

Лита удивленно взглянула на маму.

– Ты не сказала ей, что вы тут навсегда? Почему?

Тесса помолчала, прежде чем ответить.

– Потому что я сама в это не верю. Твой папа обязательно что-нибудь придумает, он вытащит нас отсюда.

Лита отвела взгляд. Она не станет рассказывать маме о его беспомощности, не станет лишать ее надежды. Но мама, кажется, поняла.

– Я верю в него, Лита. Я должна верить, потому что…

– Почему?

– Потому что кто же еще поверит в него, если не я? И потом… я люблю его.

Она сказала это так просто, как само собой разумеющееся, но Лита сразу вспомнила глаза цвета лесного мха, кудри, похожие на свежую стружку, и крепкие руки. «Я просто люблю его». Может, это и есть самое главное.

– За что нам это выпало? – не сдержалась Лита. – Почему?

Тесса тоже смотрела на Кассиону, но сейчас повернулась к Лите.

– Расскажи, что с тобой случилось. Я ничего не знаю. Почему ты здесь, что произошло?

Лита вздохнула и рассказала. Рассказ уместился примерно в сто слов. Мама обняла ее, прошептала: «Бедная моя девочка…»

– И теперь я не знаю, что мне делать, куда идти. Я не хочу покидать Альтиду, я люблю… люблю эту землю, и этих людей, с которыми мы сражались против урфов, и вас с Кассионой, мне надо помочь устроиться Глену и Рии, и мы еще не спасли Ойру, а я обещала Харзе… Но Первый совет не даст мне спокойно жить, я нарушила столько их законов, что теперь меня точно убьют, даже судить не будут, зарежут тайком…

Мама не стала с ней спорить, не стала говорить, что это не так, она знала, что такое Первый совет, знала Ашицу.

– Тебя нужно спрятать, – вот что сказала она. – Спрятать так хорошо, что даже Первый совет не отыщет.

– Здесь?

Но мама покачала головой. Нет, про этот храм знают слишком многие. Она долго молчала, накручивая на палец светлый локон и поглядывая в окно, а когда заговорила, голос был тем самым, которым она рассказывала им сказки перед сном.

– Альтида, – сказала мама, – осталась без пряхи. Не знаю, куда подевалась старая, я так и не разобралась в этом, не смогла найти ни одного документа, ни одной записи в архивах, вообще ничего, хотя точно знаю, что она была – женщина, что держала мир в равновесии, управляла силами этой земли…

– Богами?

– Можно и так сказать. Ну, не управляла, а… скажем так: направляла. Превращала первородный хаос в прочную нить. А потом она покинула эту землю, исчезла – как, почему? Никто не знает. Что-то случилось тут, отчего мир стал хрупким, уязвимым. А когда это происходит, появляется новая пряха. Ею могла стать Диланта, Ойра или я, ею могла стать любая из женщин, но ни у одной не получилось, не хватило любви.

– Любви? Разве в тебе мало любви? Мам, да я не знаю никого, кто бы…

– Любви к этой земле, зернышко. К ее горам, рекам, лесам, к ее людям. К их языку и истории. Я чувствовала себя чужой здесь, так и не смогла прижиться. Ойра всегда таила обиду за свое рождение и раннее детство, за свое отторжение, а Диланта не смогла вынырнуть из повседневных своих забот, чтобы задуматься об этом. И только ты…

– Это был не мой выбор, мама, – покачала головой Лита. – Если бы я могла выбирать, я бы хотела навсегда поселиться в маленьком домике среди ралут на берегу моря. И чтобы никто за меня не умирал.

– Прекрасная мечта, – улыбнулась Тесса. – Но этому миру нужна пряха, мое зернышко. Иначе он погибнет.

И Тесса взяла дочь за руку, нежно погладила ее ладонь. Лита давно уже чувствовала глубокую усталость, такую сильную и всепроникающую, что мамины слова будто пробивались к ней сквозь толщу воды, теряя в пути остроту и значимость. Пряха? Кто такая пряха? Другой мир? Что это значит? Суэк или Лавния, где ей было назначено жить? Она машинально погладила в ответ мамину руку и будто споткнулась – на запястье белел шрам, тонкий, похожий на ветку дерева. И хотя она помнила его с самого раннего возраста, сейчас, пройдя все те дороги, что ей выпали, она вдруг спросила себя: почему раньше не обращала внимания на это простое совпадение?

– У Уны был такой же.

– Уны? Кто это?

– Помнишь, однажды странник – его звали Ралус, ты еще сказала, что у вас много общего, – привел к нам девочку ночью? С такими длинными черными волосами.

– А, да, да, конечно, помню.

– С нее все и началось, – пробормотала Лита, вспомнив свое одиночество, проросшее в сердце после ухода Уны.

– Такие шрамы оставляет озеро Тун, – сказала Тесса.

– Как озеро может оставить шрамы?

– Ну… это необычное озеро. Его бывает непросто найти, но и невозможно потерять, если точно знаешь, что ищешь.

– Ты говоришь загадками, – вздохнула Лита. – Где оно, твое озеро? В нашем лесу? В Озерном пределе?

Тесса высвободила руку, отошла к окну. Сказала, не глядя на нее, но Лита поняла, что она улыбнулась:

– В Озерном пределе… О, если бы! Мы успешно торгуем с Лавнией и Лумисом. Наши мореплаватели неплохо изучили мир на юге, северо-востоке и западе от Альтиды. Мы даже нашли способ вести торговлю с Суэком, хоть он и окружен поясом ядовитой воды. Но вот север… Почему мореплаватели ни разу даже не подумали проплыть Круговой пролив, обогнуть Суэк и узнать, что там за земля, которой нет?..

– Ты из тех краев? Отец бывал там?

– Нет, зернышко, даже твой папа там не был. Я попала на Альтиду случайно.

– Расскажи мне. Пожалуйста! Это как-то связано с «теми, кто приходит по ночам»?

– Приходит по ночам?.. – удивилась Тесса, но тут же сообразила: – А, да. И с ними тоже.

– Кто они?

– Просто люди, которым нужна помощь.

– Но откуда они знают про наш дом?

– Потому что… – Тесса вдохнула побольше воздуха, будто решаясь. – Потому что в нем была я.

Она надолго замолчала, но Лита не торопила, понимая, что мама подбирает слова, чтобы получше объяснить.

– Мир, в котором я родилась, зернышко, он, понимаешь… он совсем другой. В нем уже давно нет ни царей, ни богов, и он очень, очень далеко. До него не доплыть даже на самом быстром корабле. И кажется, будто в нем все иначе: есть электричество, но нет ду́хов, например.

Лита не стала спрашивать, что такое электричество. Было что-то завораживающее в маминых словах, в самом ее голосе. Она чувствовала и ее нежность, и боль, и тоску по оставленному миру. И благодарность.

– Тот мир очень болен. Стар, измучен, изможден. Он ходит по кругу своих ошибок, вновь и вновь, будто какой-то морок водит его за руку.

Тесса опять замолчала, смотрела в окно. По двору ходили важные куры, Кассиона кормила их. Тесса не думала, что когда-нибудь придется рассказывать об этом дочери. О мире, что остался по ту сторону озера Тун, о трудной, но любимой работе, которую она невольно променяла на семью, об оставленных друзьях и мечтах. Но, пожалуй, пришло время рассказать и об этом, поделиться.

– Только сначала тебе надо научиться прясть, зернышко.

– Ма-а-а-ам… я умею и прясть, и ткать.

– Это другое. То есть надо научиться это делать немного иначе, проникнуть в глубь ремесла, и тогда ты сможешь прясть не только шерсть.

– И где этому могут научить?

– Есть одно место, – улыбнулась Тесса.

– Значит… я должна буду покинуть Альтиду?

– Да. Но потом обязательно вернуться.

Лита закрыла лицо ладонями.

«…И когда закончились их труды, потому что все враги были побеждены, они поселились в маленьком доме, который сами построили, среди лесов на берегу моря».

– И иначе никак? – выдавила Лита.

– Ну почему же никак? Мой мир долго обходился без всяких прях, но…

– Да, я поняла.

– И это будет лучшее место, чтобы спрятаться от Первого совета, самое безопасное, там-то они тебя точно не найдут.

«И жили они долго и счастливо… долго и счастливо…»

– Я должна идти туда одна? Можно мне… взять с собой человека?

– Какого человека?

Лита замялась. Не то чтобы она хотела скрыть от мамы Лангура, но как рассказать о нем, тоже не знала.

– Лита?

– Ну, одного человека. Он помог мне добраться до храма и ждет в ущелье. Мужчинам ведь сюда нельзя.

– Почему? – удивилась Тесса.

– Не знаю, – растерялась Лита. – Мне так учителя говорили. Ну там, во дворце.

Тесса, улыбаясь, покачала головой:

– Мы помогаем всем, независимо от пола, возраста, национальности и вероисповедания. Зови своего человека, зернышко.

Лита сделала шаг к двери, но та вдруг распахнулась, и в комнату ввалился кто-то. Он был всклочен, бледен и выглядел бесконечно уставшим. Лита не сразу узнала в нем Севруджи. Из-за его спины выглядывала Си в черном платье жриц храма разрушенного города. Было видно, что она недавно плакала.

– Сережа! – ахнула Тесса. – Что случилось?

Сережа-Севруджи оперся о косяк, отдышался и прохрипел:

– Мия. Мия Гаррэт из Хотталара застряла в междумирье.

– Что?

– И Тхока… – Он вдруг шмыгнул носом совсем по-мальчишески, но тут же собрался, сказал почти спокойно: – Что-то очень плохое случилось в Краю, Настя. Нам нужна твоя помощь.

Тесса побледнела и сжала плечо дочери, и в этот миг Лита поняла, что они с мамой стали одного роста. А потом мама сказала:

– Я не могу, Сережа. Это больше не моя игра.

– Это вообще больше не игра, – ответил Севруджи.

– А что, это когда-то было игрой? – спросила Си из-за его спины.

И они в ответ промолчали.

– Мия застряла в междумирье, – снова сказал Севруджи. Голос был очень проникновенным. – Пятнадцатилетняя девочка, Настя. Вот как твоя дочь.

«Мне уже шестнадцать», – подумала Лита, но промолчала, а Севруджи продолжал, и каждое его слово будто вырывало ее из этой земли, из этой жизни, обрезало нити, связывающие с Альтидой и всем, что было дорого здесь.

– Добрая, умная, очень талантливая. Однажды мы ее уже бросили. Арс бросил. За это холмы избрали его своим хранителем.

– Ты мне угрожаешь? – сказала мама таким голосом, что Лита легко представила ее на троне рядом с отцом.

– Я прошу о помощи! Взываю к твоему доброму сердцу!

– Эта девочка тоже пряха? – перебила его Лита, и тогда он впервые посмотрел на нее.

Слово неприятно напоминало Лите сурового бога, в которого верили черные жрицы. Но она, Тимирилис Литари Артемис Флон Аскера, не хотела больше держать в руках нити ничьих жизней. Не хотела решать, идти ли человеку на войну или спрятаться от врага, умирать или жить. Теперь и навсегда она хочет отвечать только за себя. Лицо старухи в плаще с золотой пряжкой в форме веретена всплыло перед глазами. А потом, как сквозь толщу воды, она услышала слова Севруджи:

– Она погибнет там. Ей всего пятнадцать. Она сильная, но ничего не знает.

И, будто преодолевая огромный сильный ветер, Лита сказала:

– Я пойду.

Первое: мамины пальцы чуть не вывихнули ей плечо.

Второе: «Что я такое несу? Я даже не знаю, куда идти, кого спасать, и с чего я взяла, что моя помощь им вообще нужна? Я не хочу никуда идти, я хочу к Лангуру!»

Севруджи смотрел озадаченно, но Си – Лита почувствовала – выдохнула с облегчением. Может, все дело в ней. Может, это в ее лице Лита прочитала отчаянье из-за какой-то там Мии, застрявшей неизвестно где. Может, ледяные ночи, проведенные под одним одеялом, чтобы не замерзнуть насмерть в храме среди непонятных черных жриц, значат больше, чем многие и многие слова. Она видела, как Си что-то шепчет на ухо Севруджи, как светлеет его лицо.

– У тебя правда есть книга истин? Ты пряха? Настя, а ты собиралась мне вообще сказать?

– Я тебе ничего не должна, – отрезала мама. – У тебя свой мир, а у меня – свой.

– И ты неплохо тут устроилась.

Лите показалось, что мама его ударила, хотя она даже пальцем не пошевелила. Севруджи, наверное, тоже так показалось, потому что он вздрогнул, потер щеку, и она заалела, как от пощечины.

– Ты никуда с ним не пойдешь, – сказала мама и отошла к окну.

– Мам.

– Нет.

Лита подошла к ней, взяла за руку.

– Ты сама сказала, что я пряха.

– Да, и ты нужна здесь! Ты нужна Альтиде, своей земле! И своему человеку.

– Еще ты сказала, что я должна научиться прясть по-другому.

– Но не в междумирье же сразу бросаться, Лита!

– Я пока не очень понимаю, о чем вы тут говорите, но ведь если мы не поможем, та девочка погибнет, да? Я только не знаю, смогу ли помочь именно я, но если ты мне расскажешь, как это сделать…

– Ах, Лита! – мама прижала ее к себе. – Если бы это можно было рассказать, если бы этому можно было научить! Но ты, конечно, сможешь, ты гораздо сильнее и мужественнее меня. – Она поцеловала ее в висок. – Я так соскучилась по тебе, и вот – ты снова бежишь куда-то! И туда нельзя будет взять этого твоего человека, там ты будешь одна.

– Мы поможем, – пискнула от двери Си, но мама отмахнулась.

– Я вернусь, – пообещала Лита. – Ну правда. Я должна. Меня ждет Лангур, и нам надо быть вместе. Мама, ты можешь сходить в ущелье, найти его и все объяснить?

Мама посмотрела на Севруджи и сказала сквозь слезы:

– Ненавижу тебя, Алехин.

– Поаккуратнее со словами, Настя.

Он сказал это так серьезно, что Лите стало не по себе. А потом она поцеловала маму и шагнула за порог.

Разговор во внутреннем дворике.

Дворец Первого совета, месяц росанбис

Косул Ашица. Ну?

Некто. Я сделал это, косул Ашица.

Косул Ашица. И?

Некто. Я не посмел обернуться, я не знаю, попал ли.

Косул Ашица. Ты хочешь сказать, что сам не знаешь, сделал или нет работу, которую тебе поручили?

Некто. Да, косул Ашица. То есть… ну, работу-то я сделал, только не знаю, получилось ли.

Косул Ашица (после паузы). И что же прикажешь мне делать? Наградить тебя за труды или наказать за нерадивость?

Некто. На все воля богов. Вы велели выстрелить так, чтобы никто не заметил. Я выстрелил. Армия-то уже развернулась, шум был, мне поле всё заслонили. А если бы я бегать начал да выяснять, попал или нет, вы бы сами мне сказали, что я замысел ваш раскрыл.

Косул Ашица. Замысел? Мой? Милосердные боги, о чем ты? Твой арбалет, твои руки – стало быть, и воля была твоя.

Некто. Ну, воля-то ваша. Не гневайтесь! Я потом уже на поле сходил, все обыскал. А болт от арбалета так и не нашел. Поди, попал я, унесли его вместе с ней.

Косул Ашица. Все может быть, все может быть. Ладно, ступай. Скажешь кому – потом не жалуйся.

Некто. Да я ж понимаю. Государственное дело. А все равно: жалко девчонку. И люди говорят, что она бога Тимирера дочь…

Косул Ашица. Людям лишь бы болтать. Ступай.

Эпилог

Белоголовый орлан, свивший гнедо на месте обвалившейся крыши, повадился таскать кур. Наверное, у него вылупились птенцы. Вроде бы это к удаче. Ну-ну.

Вчера нагрянул Вараксин. Такой нахлобучки Алехин не получал со времен университета. Нет, пожалуй, такой не получал и там. Он стоял перед Вараксиным, хлопая глазами, как дошкольник, и ничего не мог сказать в ответ. Точнее, он пытался сказать, но все доводы даже ему самому казались малоубедительными, стоило их произнести, глядя в лицо наставнику.

– Где была твоя голова, Сережа?! – громыхал Вараксин. – Ведь теперь по всем секторам войны и эпидемии, разруха и…

– Да нет никаких войн. Вандербуты воюют тыщу лет, а Суэк уже успокаивается…

– Успокаивается?! Да ты хоть знаешь, какое эхо понесется теперь от Суэка?

– Но, в любом случае, при чем тут мы? Мы вообще к Суэку не имеем никакого отношения!

– Да что ты! Может, не твой ненаглядный Кирилл уговорил жительницу Суэка оседлать мифическое животное и отправиться выручать Арсеньева?

«И это знает», – панически мелькнуло в голове у Алехина, но вслух он сказал:

– И что в этом плохого?

– А то, что после путешествия одной милой барышне пришло в голову утащить из-под носа короля Суэка целый остров!

– Так ему и надо, – буркнул Алехин.

Вараксин с размаху сел на табурет. Сказал устало:

– А твоя прелестная Саша тем временем вытащила из тюрьмы девушку, от которой искрит так, что по всем соседним мирам фонит. Оно нам еще аукнется, Сережа, еще аукнется. Как дела у Тхоки? – спросил вдруг Вараксин, и Алехину почему-то стало не по себе. А вдруг он ошибся насчет бабушки? Вдруг он всегда ошибался и вовсе она не пряха, а просто лойманка, умеющая прясть? Ведь не получилось у нее научить ни Яну, ни Сашу… Он думал, что дело в них, но что, если в самой Тхоке? Вараксину он все же не стал рассказывать о своих вдруг возникших сомнениях, ответил:

– Нормально.

– Эта твоя новенькая… как уж ее…

– Мия Гаррэт.

– Начала она прясть?

– Да только что же отправили, наверное, еще осваивается.

– Вот побыстрее бы, – сказал Вараксин и снова встал, заходил по комнате большими уверенными шагами. – Ты пойми, все, что мы делаем, – это же…

Алехин слушал наставника, а сам думал, что Вараксин лукавит, делает вид, что Школа дорог и мостов – это какая-то частная лавочка, которая просто выполняет заказы потерявшихся и потерявших, соединяет людей в разных мирах. Будто вдруг забыл, для чего на самом деле создана Школа и собраны в ней все эти дети. Жалкая попытка вернуть свой мир, соткать заново…

«Что же мне делать? – думал Алехин, глядя, как раскрывает и закрывает рот Вараксин, что-то увлеченно доказывая самому себе. – Надо поговорить с Яниной». Алехин посмотрел в окно. Небо было ясное, спокойное. Алехин с тоской подумал, что такому небу больше всего подойдет слово «уравновешенное».

– Так, что с Арсеньевым? – сменил тему Вараксин.

Алехин покачал головой.

– Он не вернется, Илья Олегович.

– Что значит «не вернется»? Ты в своем уме?

– Еще да. Но, боюсь, ненадолго, – усмехнулся Алехин. – Холмы его не отпустят.

– Что это значит? Будь добр, объясни.

– Холмы обладают собственной волей, сами выбирают себе хранителя. В этот раз выбрали Арсеньева.

– И не отпустят?

– Нет.

Вараксин отвернулся к окну. Алехин смотрел в спину Вараксина, Вараксин смотрел на уравновешенное небо.

– Как же мы без Арсеньева?

Алехин пожал плечами. Думать об Арсеньеве было тяжело. Его сердце еще не переболело после ухода Насти. А тут снова…

– В общем, так, дорогой мой, – сказал Вараксин, вдруг совсем успокоившись. – Надо организовать некое место… Не знаю, придумай где, чтобы эти твои новые пряхи не шлялись по мирам, а, наоборот, могли там пожить спокойно и, главное, познакомиться друг с другом, подружиться. Они должны присматривать друг за другом, чтобы не повторить судьбу Суэкской пряхи.

Алехин машинально кивнул.

– И вот еще что, – Вараксин сказал это как-то так, что сразу стало понятно: именно за этим он и пришел. – С одного из островов – осевых, между прочим! – пропала книга истин, которая хранилась там много веков, удерживала и острова, и все сопределье. И где теперь ее искать, я не знаю. А книги, Сережа, надо все собрать здесь. Все семь. Они не должны болтаться неизвестно где и у кого. Сколько у вас сейчас?

– Да у нас только та, что Саша Сидорова принесла из Рилы… Еще одна, точно знаю, у Мии: сам ей вернул.

Вараксин покачал головой, Алехин насупился.

– Это ее книга. Она пряха. Какое право мы имеем не отдавать?

Вараксин на провокационный вопрос не ответил, но повторил:

– Надо найти их все. Хотя бы просто знать: эта книга истин у нас, эта – у Мии, эта – у Кьяры.

– У Кьяры вряд ли… Если бы в Суэке была книга, она бы удержала их пряху от сумасшествия.

– Ничего бы ее не удержало, Сережа, – устало сказал Вараксин. – Но книги надо отыскать.

Алехин кивнул.

– Мир починить можно только целиком, – сказал наконец самое главное Вараксин и вышел. Дверь за собой закрыл по привычке аккуратно и значительно, будто ставя точку в разговоре.

Вспомнив сейчас вчерашний разговор, Алехин вздохнул. Достал книгу Си. Он знал, что еще одна книга истин теперь у Тайрин. Почему он не сказал об этом Вараксину? Черт его знает. Алехин покрутил головой, попрыгал, помахал руками: пора работать.

Белоголовый орлан закричал пронзительно и страшно, поднялся с гнезда, рванул ввысь. Алехину показалось, что земля под ним дрогнула, покачнулась, он ухватился руками за стол, и тут же за окном обрушился ливень. Он хлестал в окна с какой-то неистовой силой, на лету превращаясь в настоящий снег. Алехин в панике смотрел на этот снег, а в голове билось: «Снег, Край, Тхока».

Книга истин, полная карт всех существующих и несуществующих миров, вдруг распахнулась сама собой, и Алехин увидел, как невидимая рука выводит поверх страниц черные буквы: «Надо спасти Мию».

Он не успел понять, что бы это значило, как дверь открылась, на пороге застыла Янина, на ней лица не было.

– Думаешь, только что? Или время скрутилось в узел? – спросил он.

– Я не знаю, – умоляюще проговорила Янина. – Сережа, я не знаю, но, похоже, весь Край… Там что-то случилось. Не только в Мии дело. Нам не справиться втроем.

* * *

Уна шла по тропинке к поляне с четырьмя камнями-троллями. Она уже навестила могилу старика, косу, где собирала когда-то дырявые камешки (и нашла сейчас еще семь), теперь вот шла к камням. Тропинка почти заросла, и ноги нехотя ступали по бледной северной земле. Была ранняя весна, дул пронзительный ветер, и даже трава еще не проснулась. Вдруг Уна замерла – прямо у тропинки вырос невиданный цветок: ярко-белый с зелеными пятнышками на каждом из пяти лепестков. Уна присела перед ним, залюбовавшись. Откуда он здесь? Каким ветром занесло его семена? Как не страшно ему расти тут, среди холода, на краю мира? Черные гантары снялись с места и, сделав круг над поляной, улетели в сторону моря. Уна проводила их взглядом.

Она встала, глянула на хижину. Ралус сколотил и поставил новую дверь, прочистил печь. Недалеко от хижины сидела золотоволосая женщина, распутывала сети. Иногда она что-то говорила Ралусу, он весело ей отвечал. Слов слышно не было.

Женщину Ралус привез сначала к Кните, и Уна не сразу узнала ее. Только когда та ее обняла, вспомнила ее запах и запах лесного дома, Литу, огромные деревья, Харзу…

– Ойра! – выдохнула она ее имя и погладила Ойру по лицу, по страшной синей отметине на скуле.

Ралус меж тем говорил, что они на Патангу ненадолго, что день-два – и они переберутся на Веретено. Услышав это, Уна сказала, что поедет с ними. И Книта, и Ралус были против. Эльмар хмурил брови, Ида чуть не плакала. Но Уна обняла всех по очереди, сказала, что вернется к зиме, а пока ей и правда надо проведать свой остров.

Уна дошла до четырех черных камней, перебирая в кармане семь дырявых камешков: белый, синий, ярко-коричневый с рыжей искрой, светло-серый, темно-зеленый, почти черный и сиреневый. Первый раз ей попалось так много разноцветных. Она подумала о Лите, а потом о Харзе, который не захотел пойти с Ойрой, остался на своей земле, на своей войне. Ойра много плакала об этом. Уна не знала, как ее утешить. Она обняла черный камень-валун, представив себя Литой, обнимающей дерево, прикрыла глаза.

Вдруг ноги ее почувствовали какой-то гул, земля дрогнула и покачнулась, поднялись с прибрежных скал и взмыли в небо гантары, Ралус что-то кричал внизу. У Уны все поплыло перед глазами, заполыхал шрам на запястье. Она ухватила валун покрепче, но все же не удержалась, съехала вниз, на землю, еще не просохшую от зимних дождей.

* * *

Тайрин склонилась над прялкой. Колесо заело и никак не хотело двигаться с места. Она дернула нитку, зарычала от злости и досады. Вот этот Тинбо! Кто просил его уходить? Без него ничего не работает! Тайрин вздохнула. Ее брат влюблен, что ж тут поделаешь? Она вспомнила худенькую черноволосую девочку с такими светлыми глазами, будто они – вода горного ручья. Когда он успел влюбиться? Они же и двух слов друг другу не сказали! Сама она живет с Санди бок о бок уже много-много-много дней, он смотрит на нее так, будто она – самое большое волшебство на свете, он всегда рядом и готов помочь, у него красивые глаза и ласковый голос, но она до сих пор не знает, любит ли? Она и про Нэша не знала, и про Лайпса. Ничего она не знает про себя, ничего не понимает.

Прялка вдруг накренилась и заскользила по полу. Тайрин подхватила ее, попыталась поставить, но тут же упала сама. Бубенчик выскользнул из кармана и покатился, жалобно звякая.

* * *

Ньюке-Чоль разбила чашку. Кьяра вздохнула, посмотрела укоризненно (все-таки это была пятая чашка за два дня, есть отчего расстроиться). Ньюке-Чоль закрыла ладонями лицо и расплакалась. Первый раз. Может, ей нравилась эта чашка?

Кьяра присела рядом, обняла. Что-то происходит с ее малышкой, вот уже который день она сама не своя. Сначала перестала петь и смеяться, и все время будто прислушивалась к чему-то, ей одной известному. Как ни пыталась разговорить, рассмешить ее Кьяра, все было бесполезно. Ньюке-Чоль только прятала лицо, а если Кьяра сильно уж напирала, начинала раскачиваться из стороны в сторону, глядя в одну точку. Все женщины острова с ног сбились, пытаясь понять, что происходит. Сегодня рано утром Кьяра сходила на могилу Данаты и бабушки, поговорила с ними, а потом позвала туатлина. Она забралась ему на голову, долго лежала там, раскинув руки, обнимая его, и говорила, говорила. А потом вдруг туатлин вздрогнул. Вздрогнул, будто его кто-то очень сильно испугал. И закричал. Кьяра никогда не слышала, чтобы туатлин кричал. Она прижала ладони к его голове, пытаясь успокоить, но он метнулся в сторону и ушел на глубину.

А потом эта чашка. И слезы Ньюке-Чоль. Кьяра обнимала ее и думала, что вот сейчас, прямо сейчас происходит что-то плохое, что-то страшное и непоправимое – но где, с кем и что? Она не могла понять.

– Мия, – сказала Ньюке-Чоль.

– Что?!

– Мия.

Ньюке-Чоль не умела говорить. Ее язык напоминал птичий щебет, ни одного внятного слова, и, хотя Кьяра мечтала о том, что однажды он превратится во что-то осмысленное, сейчас ей стало страшно.

– Что-то случилось с Мией?

Ньюке-Чоль кивнула, прижалась к Кьяре и вдруг запела:

Спи, звоночек мой усталый,

Лори-лори-лей.

Спи, прижмись покрепче к маме,

Лори-лори-лей.

Прилетела птичка ньюке,

Лори-лори-лей.

Будет доченьку баюкать,

Лори-лори-лей.

У Кьяры похолодел затылок, она беспомощно оглянулась. Ее взгляд уткнулся в книгу сказок, которую она нашла на крохотном острове, когда они плыли с Мией и Киром спасать Тайрин. Она вспомнила, как Кир приходил к ней, уговаривал куда-то там пойти, с кем-то поговорить, а она была так занята, просто вот по уши, надо было начинать жить заново, строить свой мир тут, на острове, ей было не до разговоров, и Кир ушел ни с чем, а теперь вот она поняла, что зря, зря, зря отмахнулась тогда, надо было пойти. Кьяра аккуратно высвободилась из объятий Ньюке-Чоль и подошла к столу, на котором лежала книга. Она открыла ее на сказке про морского исполина, повелителя штормов, и написала угольком, который кто-то из детей забыл здесь: «Надо спасти Мию». Она не знала, зачем это сделала и как это может помочь Мии, но ей стало чуточку легче.

* * *

Ей чудилось: она сидит верхом на Солке, который стал огромным и мчится по Верхним лугам, по звездным дорогам, он больше не притворяется псом, он настоящий бог ветров, сильный и добрый, он огромен, он несет ее вперед на своей могучей спине.

И в этот самый миг Лита поняла, что нет никакого страшного бога Семипряха, который держит в руках нити жизней всех живущих, что тень за спиной Анилу на фреске в храме разрушенного города – это ее собственная тень, ее темнота, которой она дала имя и которой оправдала все то зло, что совершила. И что в каждом человеке живет и ждет своего часа такой вот темный бог, как ты его ни назови. Ждет, когда ты приоткроешь для него дверь, выпустишь наружу. И что сама она, Лита, была в шаге от того, чтобы сделать это, она уже протянула руку, она почти толкнула дверь, только та оказалась слишком тяжела для нее, не по силам, но если бы она смогла открыть ее, то и вправду стала бы Анилу. Той, что служат черные жрицы. Они шьют себе платья из детской одежды, которая никогда не станет мала тому, для кого предназначалась.

Content

Тамара Михеева
Лита. Семь прях. Книга пятая

Семь прях Лита

Начало

Часть первая Дом в лесу

У четырех ралут

Щенок с аметистовыми глазами

Лес и холмы

Те, кто приходит по ночам

Девочка из очень далекой страны

Город

Флейта из ралутовой ветки

Отец

Бракованные щенки

Маячник Ярсун

Бессонница советника Таира

Разговор на маяке

Часть вторая Город на холме

Вторая царская дочь

Брат

Последнее желание Ярсуна

В доме Алоики

Прогулки под луной

Ожидание

Суд

Флон

Часть третья Лесной предел

Родной дом

Сборы в дорогу

Две башни на берегу

Заплаканные деревни

Деревня Таура

День преодоления

Синра

Военный совет

Погибший город

Тималу

Непростой браслет

Брика

Богатство Висы

Вести из Тауры

Озерный предел

Зовущая ветер

Чужаки

Кьяра

Старуха и книга

Битва на пустоши

Часть четвертая Храм Всех богов

В далекой Лавнии

Приди и властвуй

Сорвавшиеся слова

Песнь об Анилу

Последняя битва

Царский венец

Храм в разрушенном городе

Возлюбленная Тимирера

Жрицы тайного храма

Зима

За Арыцкий перевал

Мама

Эпилог